Александр Велин

Сердце Демидина

© Иллюстрации. Александра Фесюн, 2022

© Текст. Александр Велин, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Часть первая. Ольга

Лель так и не смог преодолеть свое нежелание написать сказку. Он ещё много чего начинал и не завершал, но однажды всё-таки написал книгу о своей музе, настолько романтичную и глупую, что Наина Генриховна посмеялась бы над ней, если бы её прочитала.

Но был там один фрагмент, который мог бы показаться ей интересным. Лель постарался представить себе, какой была душа его музы до того, как она появилась на свет.

«Душа готовится к путешествию. Она счастлива, она знает, что всё окончится хорошо. “Я вернусь”, – говорит она. “Не забывай нас”, – говорят собирающие её в дорогу. “Не забуду”, – отвечает душа.

Их любовь согревает её, как плащ. “Я готова”, – говорит она. – “Я справлюсь”. – И делает шаг вниз, сквозь первый облачный слой.

…Туда, где свет пронизывает тёплое первозданное молоко, в котором она очутилась, океан, белую незапятнанную жизнь, вечную возможность рождения.

Её будущее цветение внизу только предчувствуется. Здесь так хорошо, так уютно. Душа празднует, соглашаясь на возможность телесного зрения, и впервые забывает о своих крыльях. Но ведь они всегда будут с ней, невидимые.

Теперь душа – младенец, уже девочка, уже человек, и ей хочется спать. Будущее рождение – тоже сон. Её веки закрыты, но сквозь них брезжит розовое. Она опять в океане, телесном. Прекрасный, как восход солнца, человеческий зародыш, дремлющий в утробе матери…»

Глава 1

Бахиана

Владимиру Понятых (1962 года рождения, русский, не привлекался, не имел, холост, аспирант) нравилось жить отдельно от родителей.

Детство у него было сложным. Мать почти ежедневно срывалась на крик и слёзы, а отец начинал горячиться, метаться по комнатам и собирать вещи, чтобы уйти. Он так и не ушёл никуда, и родители продолжали стариться вместе. Сил у них поубавилось, самолюбие поутихло, и оказалось, что они вполне подходят друг другу. Но на Вовкиной душе остался болезненный отпечаток, нечто вроде ожога.

С детства он приучился бояться женского крика. Если бы его попросили представить смерть в человеческом обличье, он, наверное, вообразил бы худую истерическую женщину с заплаканным лицом.

Из-за домашних скандалов он научился погружаться в себя, стал больше читать и полюбил серьёзную литературу, хотя таких писателей, как Достоевский и Чехов, читал неохотно. Особенно Чехова, герои которого – хорошие, между прочим, люди – терзали друг друга со свирепой обречённостью, словно гладиаторы.

У Вовы Понятых была небольшая тайна. Иногда по радио передавали арию, названия которой он никак не мог расслышать – то радио не вовремя выключали, то оно звучало издалека и слова ведущего невозможно было разобрать. Каждый раз эта ария потрясала его – чистый женский голос лился, казалось, из каких-то высших миров, наполняя душу надеждой и красотой.

В этой музыке была его родина, мир, в котором люди – или, может быть, ангелы – жили настоящей жизнью. Там не было места бессмысленным семейным драмам. Он представлял себе кроткий и любящий лик и удивительные, полные понимания и мудрости глаза. Эта мелодия постепенно стала для него талисманом – не то чтобы он всегда помнил о ней, скорее, она сама напоминала ему о себе и слышалась то из раскрытого окна дома, то из проезжающей мимо машины.

Когда он оканчивал школу, он мечтал о том, чтобы уехать учиться в Москву – прежде всего для того, чтобы жить подальше от родителей. И вдруг в его школе, как трое из ларца, появились трое коротко подстриженных мужчин в серых костюмах и под большим секретом сообщили ему и ещё двоим его одноклассникам, что они, если пожелают, могут попробовать сдать вступительные экзамены в Высшую Краснознамённую школу КГБ.

Оказывается, их уже негласно проверили на пригодность с точки зрения психологических качеств и родственных связей.

Работа в КГБ представлялась Вовке в самых романтических красках. Отец был за него горд и советовал поступать на отделение связи, так как считал, что будущее за техникой. Мать не хотела расставаться с сыном, она страдала и плакала, но в конце концов тоже согласилась. Вова сдавал экзамены с трудом, но всё-таки поступил – единственный из своей школы.

Учиться оказалось трудно. С теорией у него дела шли хорошо, но приходилось вызубривать технические параметры всяких приборов и радиостанций, чего Вовка терпеть не мог – его память не желала хранить сухую информацию – такую, например, как номера телефонов, адреса или даты. В конце концов он провалил экзамен и затем, после неудачной попытки пересдачи, его отчислили.

Тогда он поступил в университет, и снова началась учёба, уже не такая трудная, студенческие приключения и внештатная работа на КГБ.

Несмотря на некоторую разницу в возрасте и деньгах, Вовка охотно снисходил до того, чтобы пошляться и выпить с однокурсниками. Деньги он зарабатывал сам – его родители были пенсионерами, жили в Твери и помогать ему были не в состоянии, а зарабатывал он, выменивая у иностранцев за матрёшки джинсы и косметику.

В те времена за такой невинный бизнес можно было схлопотать большие неприятности, но Понятых всё сходило с рук, потому что он писал в КГБ отчёты о настроениях в студенческой среде.

Надо сказать, что вреда это никому не приносило, поскольку эти отчёты никто, кроме его начальника – старшего лейтенанта Конькова, не читал.

Однажды он ехал в переполненном автобусе на встречу с Коньковым. Автобус двигался медленно, и Вовка беспокоился, что опоздает. Здоровенная кондукторша возвышалась на своём сиденье и, оглядывая спрессованных пассажиров, командовала:

– Билетики не забываем показывать. Показываем билетики.

– Мужчина, ваш билетик! – обратилась она к невзрачному мужичонке, стоявшему рядом с Понятых.

Тот засунул руку в карман и вдруг залился краской.

– Ё-моё… – промямлил он.

– Би-ле-тик, – медленно повторила кондукторша, чувствуя жертву.

Мужичонка попробовал бочком протиснуться к выходу.

– Серёжа, не открывай дверь! – закричала кондукторша ужасным голосом.

Автобус подъехал к остановке и остановился, но водитель Серёжа двери не открывал.

– Был у меня билет, – обречённо бубнил мужичонка, хлопая себя по карманам. – Вот был же…

– Ищите, ищите, – ехидно сказала кондукторша. – Все пассажиры будут вас ждать. Или платите штраф.

– Что же это такое, товарищи! – возмутилась интеллигентного вида дама, прикрывая книгу, которую она только что читала. – Возможно ли, чтобы из-за одного человека задерживался весь автобус?

– Пусть найдёт свой билет, – ехидно сказала кондукторша.

Она почувствовала, что дама на её стороне, и подмигнула ей.

– Я за него заплачу, – решительно сказал усатый мужчина в кожаной куртке. – Мало ли, что за проблемы у человека. Может, он деньги дома забыл.

– Нет! – трубно вскричала кондукторша. – За других платить не разрешается.

– Каждый гражданин имеет право платить за другого, и никто не должен ему мешать. В конце концов, это антиконституционно, – вмешался очкастый мужчина.

– Серёжа! – закричала кондукторша. – Подтверди, что за других платить не разрешается.

Серёжа включил динамик и подышал в микрофон.

– За других платить не разрешается, – лениво сказал он.

Мнения пассажиров разделились. Меньшинство считало, что в демократической стране люди вправе давать свои деньги кому пожелают, а большинство – что нельзя поощрять паразитов, желающих проехаться за чужой счёт.

– В Англии любой человек может заплатить за кого захочет, – гнул своё интеллигент.

– В Англии без билета ездить позор, – отрезала кондукторша.

– Это в Японии, – вмешался бледный молодой человек с мушкетёрской бородкой.

– Сначала человек за билеты не платит, потом ворует, а потом… потом он может предать Родину, – сказала прозрачная, словно вырезанная из бумаги, старушка.

– Пусть или билет показывает, или штраф платит, – заявила кондукторша, – а то я милицию позову.

Водитель Серёжа заскучал и принялся насвистывать что-то, так и не выключив динамик, но через пару минут одна беременная пассажирка предупредила, что скоро может родить от этого чудовищного свиста. Серёжа перепугался и, чтобы разрядить обстановку, врубил радио. Шла какая-то политическая передача.

– Телятница совхоза «Рассвет» А. С. Рудакова прислала в редакцию письмо на имя президента США. «До каких пор, господин президент, – спрашивает товарищ Рудакова, – вы будете вынашивать планы по установлению американского господства в Ливии?»

Серёжа снова покрутил настройками, меняя волну, и вдруг послышались последние аккорды той самой мелодии, вечной спутницы Понятых. Вовка вздрогнул. У него защемило сердце, и ему показалось, что сквозь крышу автобуса проступило усыпанное звёздами небо. Но удивительные звуки уже смолкли.

– В нашей программе прозвучала… – сказала диктор.

Вовка напрягся, вслушиваясь.

– Нашёл! Я нашёл билет! – победоносно закричал мужичонка.

– Поехали, – громко объявил Серёжа.

– …Номер пять, – говорила диктор.

– …За подкладкой он был, а в подкладке дыра!

– …Композитора Вилла-Лобос, – сказала диктор.

– Сколько раз просил жену зашить, – объяснял мужичок.

– Какая только замуж пошла за такого, – пробурчала кондукторша.

«Композитор Вилла-Лобос», – повторял про себя Понятых, выбираясь из автобуса. Он уже опаздывал на встречу с Коньковым.

Старший лейтенант Коньков

Старший лейтенант Дмитрий Коньков ожидал Понятых в явочной квартире, одной из многих, находившихся тогда в распоряжении КГБ. В этой квартире проживал одинокий пенсионер. Пенсионер не имел права знать имена приходящих, и в его обязанности входило отвечать на случайные вопросы соседей, которые могли поинтересоваться, кто к нему ходит в гости. Он должен был ответить, что к нему приехали дальние родственники или бывшие коллеги, или сказать ещё что-нибудь, не внушающее подозрения. Перед приходом посетителей пенсионер заваривал чай, ставил чайник на стол в гостиной и удалялся в свою комнату, стены которой были увешаны изображениями бурного моря и парусных кораблей – в молодости он мечтал стать художником-маринистом.

Когда Понятых наконец явился, старший лейтенант Коньков ожидал его в гостиной. Коньков был невысоким стройным человеком с ясными глазами и очень светлыми пушистыми ресницами. Было в его облике какое-то кукольное изящество. Он о чём-то размышлял, барабаня фарфоровым пальцем по поверхности стола.

Внушений за опоздание он делать не стал, и Вовкин доклад выслушал, не критикуя.

– Товарищ старший лейтенант, – спросил его Понятых, – вы не знаете, кто такой Вилла-Лобос?

– Это бразильский композитор, – сказал Коньков. – А что?

– Мне нравится одна его ария, – сказал Вова. – Но я не знаю её названия.

– Бахиана Бразилейра номер пять, конечно, – сказал Коньков, улыбнувшись.

– Она! – обрадовался Понятых. – Как вы узнали?

Коньков тонко улыбнулся.

– Это самое известное его произведение, а у меня всё-таки музыкальное образование.

Действительно, Коньков окончил музыкальную школу и любил ходить на концерты классической музыки. Кроме того, он был начитан и неплохо разбирался в поэзии. В докладах начальству он ценил аккуратность, и потратил немало сил, чтобы приучить непоседливого Вову Понятых составлять отчёты в нужном формате. Вова старался, и Коньков получал от работы с ним такое удовольствие, какое хороший учитель получает, наблюдая за усилиями способного ученика. Вовка чувствовал это и ещё больше старался.

У старшего лейтенанта Конькова и Вовы Понятых отношения были доверительными, и когда Вова пересказал несколько ходящих среди студентов анекдотов о правительстве, Коньков позволил себе сдержанно посмеяться. Но когда Вовка перешёл к ходящим по университету сплетням, Коньков уже только изображал внимание: сжимал губы, прищуривался, наклонял голову, а сам думал о том, что после этого разговора ему ещё ехать через пол-Москвы на встречу со спиритистами.

Кроме студентов, которыми занимался Вова Понятых, в сферу обязанностей старшего лейтенанта Конькова входили спиритисты, барды, студенты, еврейский клуб «Шалом и здравствуйте!», клуб реставраторов «Княжичъ», кришнаиты и некоторые интеллигентские кружки – вроде кружка поклонников писателя Воянинова.

Спиритисты

Спиритисты, с которыми Конькову предстояло встретиться, были людьми спокойными и культурными. Обычно они собирались у Дарьи Анатольевны (1930, русская, не привлекалась, высшее, пенсионерка) – вдовы академика-пушкиноведа, жившей в доме сталинской постройки на Юго-Западной.

Стены квартиры Дарьи Анатольевны украшали фотографии покойного мужа и полочки, заставленные многочисленными керамическими ангелами, которых её муж когда-то коллекционировал.

Кофе Дарья Анатольевна умела готовить разными способами – по-гречески, по-турецки, с солью, с холодной водой для особого вкуса, так, как пьют французы, и так, как пьют англичане. Конькову по-всякому нравилось, но больше всего он любил, когда было много молока. О своих плебейских вкусах он не распространялся, чтобы не позориться среди местных аристократов. О приготовлении кофе здесь говорили с придыханием, с прищуриванием, чуть ли не с подмигиванием, как о священнодействии, понимание которого доступно только знатокам.

Димочка Коньков нравился Дарье Анатольевне. Она всегда испытывала слабость к хрупким мужчинам, и Коньков напоминал ей фарфорового ангела. Когда она глядела на него, то часто думала о том, что и он, возможно, не жилец на этом свете, и о том, что мужчины умирают раньше женщин, которым остаются одиночество, воспоминания и печаль. Поэтому, когда Коньков появлялся у Дарьи Анатольевны, рядом с ним волшебным образом всегда оказывалась вазочка с ореховым печеньем и шоколадными конфетками.

Спиритические сеансы были похожи один на другой – приглушался электрический свет, зажигались свечи и посреди стола на большой лист бумаги с буквами ставилось старинное блюдце. Гости рассаживались вокруг, прикасались к блюдцу и молчали. В полумраке старшему лейтенанту Конькову казалось, что в комнате становится холоднее, и в такие минуты у него по спине ползали мурашки.

Высокая Дарья Анатольевна возвышалась над сидящими, как минарет.

– Александр Сергеевич Пушкин. Александр Сергеевич Пушкин, – говорила она замогильным голосом. – Вы будете говорить? Да или нет. Да или нет.

В какой-то момент блюдце начинало метаться между пальцами людей, словно затравленный зверёк.

– Я чувствую монаду Александра Сергеевича, – объявляла Дарья Анатольевна.

Коньков не верил в спиритизм, но всё равно ему было неприятно и он ёжился, будто от холода.

Спиритисты задавали духам различные вопросы, например, у того же Пушкина старались поделикатнее выпытать историю его взаимоотношений с женой. Или интересовались авторством сочинений Шекспира, с которым общались на русском языке, что, в общем, всех устраивало, хотя говорили с завистью, что одна переводчица с Тверской для общения с Шекспиром принципиально использует только староанглийский язык.

Большинству из присутствующих было за пятьдесят. Конькову было здесь скучновато, и он мог бы посылать сюда кого-нибудь из своих подчинённых, но спиритисты когда-то стали его первой самостоятельной работой, и он не хотел их перепоручать никому другому. Кроме того, он привязался к Дарье Анатольевне.

К сожалению, духами поэтов и писателей дело не ограничивалось и к блюдцу время от времени призывались тени политических деятелей.

Дух Ленина, например, всё чаще донимали, вполне ли он доволен положением дел в Советском Союзе? Кто ему нравится больше – Ельцин или Горбачёв? Что теперь ему кажется лучшим: социализм или западная демократия? Дмитрий Коньков от таких вопросов, сам того не замечая, начинал болезненно морщиться.

Он думал о том, что в один прекрасный день всех этих симпатичных людей разгонят и что лучше бы они в политику не лезли. Чуткая Дарья Анатольевна в такие моменты сочувственно посматривала на хрупкого Конькова и предлагала всем перейти к кофе, чтобы слишком длительное общение с духами не повредило ауре присутствующих.

У Конькова было много хлопот со спиритистами, не говоря уж об остальных. Кришнаиты получали деньги и литературу из-за рубежа и считались подверженными западному влиянию, а следовательно, враждебными.

Реставраторы икон из клуба «Княжичъ» были настроены патриотически, терпеть не могли Запад, но мечтали о восстановлении царской власти, что нервировало КГБ, поскольку всё-таки подразумевало государственный переворот.

А клуб «Шалом и здравствуйте!» был базой Всемирного еврейского конгресса по переманиванию евреев в Израиль. Не то чтобы КГБ или Советский Союз так любили евреев, что не могли с ними расстаться, но, когда те стремились покинуть страну сами, да ещё в возрастающих количествах, было как-то обидно. Кроме того, часто уезжали хорошие специалисты, которых не хотелось терять.

«Шалом и здравствуйте!»

В последнее время Коньков не любил ходить в «Шалом и здравствуйте!», хотя и должен был там появляться под видом изучающего иврит и еврейскую культуру.

Полгода назад там преподавала еврейскую историю Лена, девушка с волнистыми каштановыми волосами и голубыми глазами. Лена рассказывала о хасидских цадиках, и её прекрасные глаза то смеялись, то становились печальными и бездонными.

Дмитрий Коньков слушал её голос и думал о том, что она похожа на тургеневскую девушку середины девятнадцатого века, да ещё на Василису Прекрасную с обложки книги «Русские народные сказки». Эту книгу маленькому Диме бабушка подарила в первый день школы. Рядом с Василисой Прекрасной был нарисован Иван – крестьянский сын, держащий в руке меч и наступающий аккуратным красным сапожком на чешуйчатую шею Змея Горыныча, который глядел на Василису знойными, с поволокой очами.

Иногда старшему лейтенанту Конькову казалось, что Лена смотрит на него чаще, чем на других, тогда у него захватывало дух и он чувствовал, что краснеет, и начинал ругать себя за непрофессионализм.

Как-то в классе появился румяный молодой человек, облачённый в чёрный костюм и круглую шляпу, похожую на модель планеты Сатурн. Молодой человек оказался Сашей Перельштейном (1962, еврей, холост, высшее, аспирант), представителем общины известного раввина Зяблика-Школьника, давно переехавшего в Нью-Йорк.

Саша обладал длинными, как у телёнка, ресницами и неистощимыми запасами энтузиазма. Лена смотрела на Сашу с уважением, и Коньков томился от ревности. Присутствующие – уставшие после рабочего дня люди, собравшиеся на урок со всех концов Москвы, восприняли Сашино появление прохладно. Саша раздал им книжечки «Краткое введение в иудаизм» и принялся рассказывать истории из жизни своего учителя Зяблика-Школьника.

– Как-то раз, – говорил Саша, хлопая своими замечательными ресницами, – ребе был тяжело болен. Родственники думали, что он умирает. Но вот пришёл к нему простой еврей за советом. Тогда ребе поднялся со своего одра и шесть часов проговорил с ним о его семейных делах.

– Он настолько знаменит, что слава о нём идёт по всему миру! – рассказывал Саша.

Он захлёбывался от восторга, не замечая, что его энтузиазм не передаётся другим. Но старший лейтенант Коньков расстроился. Ему казалось, что Лена ловит каждое Сашино слово.

– Я тоже слышал историю про Зяблика-Школьника, – неожиданно для себя сказал Коньков. – Однажды он был снова смертельно болен. Вдруг он услышал шум во дворе. Он выглянул в окно и увидел, что внизу во дворе четыре простых еврея тащат в подъезд пианино. «Куда вы несёте пианино?» – крикнул он. «На восьмой этаж», – отвечали ему. Тогда ребе на цыпочках спустился во двор, помог этим людям перетащить пианино, вернулся к себе и снова лёг в кровать.

Кто-то захихикал. Саша запнулся, пытаясь найти слова для ответа. Лена зажимала рот ладошкой, морщилась от смеха, и Коньков почувствовал себя счастливым. Но через несколько недель Лена уехала в Израиль, и Конькову стало тяжело приходить в «Шалом и здравствуйте!».

Антоша Феодоров и кришнаиты

Спокойнее всего он чувствовал себя в ашраме кришнаитов, расположенном неподалёку от метро «Кропоткинская». Кришнаиты были люди кроткие и благожелательные, и казалось, что, исходящие от них мир и покой разливаются в воздухе вместе с индийскими ароматами.

Ашрам располагался на квартирке Стёпы Верховцева (1955, русский, холост, высшее, музыковед). Стёпа в собственности не нуждался, так как пребывал в самадхи: и днём и ночью он сидел в позе лотоса в гостиной и отрешённо улыбался. Его с благоговением показывали новичкам.

Впавшего в самадхи Степу опекал ставший фактическим главой ашрама Антоша Феодоров (1952, русский, не имел, холост, среднее, слесарь), как и Вова Понятых, бывший агентом Конькова. Антоша Феодоров недавно вернулся из Нью-Йорка и до сих пор рассказывал, как получил посвящение «у лотосоподобных ног» самого основателя кришнаизма. Длинное имя этого основателя старший лейтенант Коньков запомнить не смог, но на всякий случай хранил в записной книжке.

Тоненькая, одетая в жёлтое сари девушка Маша (1964, эстонка, не замужем, высшее, музыковед) подавала гостям крошечные чашечки со сладким рисом. Гости приезжали из разных концов Москвы, иногда и из других городов. Они знакомились, разговаривали, тихо пели под аккомпанемент колокольчиков и барабанчиков. Коньков наблюдал, ел рис, блаженствовал и старался не думать о работе. У кришнаитов было хорошо, некоторые другие группы, за которыми следил КГБ, были гораздо неприятнее.

Глава 2

Культовый писатель Воянинов

Не все, за кем наблюдал КГБ были такими симпатичными, как, например, спиритисты из кружка Дарьи Анатольевны или кропоткинские кришнаиты. Однажды Конькова отправили поглядеть на культового писателя Воянинова – его знаменитый семинар собирался в подвальном помещении Музея Маяковского. Большая комната с низким потолком и голыми стенами была заставлена стульями, на которых разместилось человек сто постоянных поклонников Воянинова и ещё человек двадцать приглашённых, включая Конькова и сидевшего поодаль от него Андрея Андреевича Жука – бывшего начальника Конькова. Андрей Андреевич был одет в мешковатый потёртый плащ и напоминал скорее водопроводчика, чем майора КГБ.

За небольшим столом, стоящим перед аудиторией, тесно сидела вояниновская свита – его ближайшие ученики. Сбоку от стола на отдельно стоящем стульчике примостился сам Воянинов.

Он сидел, полуотвернувшись от окружающих, как будто происходящее не имело к нему отношения. Воянинов был пожилым человеком, но в его внешности оставалось что-то мальчишеское и обезьянье. Его глаза могли бы показаться оживлёнными, если бы не его манера их утомлённо прикрывать. Его лицо было обтянуто тонкой, как бумага, кожей. На фоне серо-голубой щетины, которой обросли его челюсти, выделялись подвижные и влажные губы.

Ближе всех к нему сидел его ученик, хмурый бородатый мужчина с бритым, напоминающим колено черепом, за ним – бледная девушка в чёрном платье с крашенными густым кровавым мазком губами, за ней похожий на усталого садиста человек в жёлтых очках, и дальше всех – длинноволосый полуюноша с женственной фигурой и вдохновенно-пророческим взглядом.

Трагическая девушка всегда одевалась в чёрное по случаю неминуемого конца мира. Она была актрисой, то есть снималась в коротких любительских фильмах, в которых изображала крайне бледную, но симпатичную будущую гибель человечества или кровавую, но соблазнительную грядущую Революцию.

Несмотря на влияние Воянинова, она оставалась хорошей девушкой: сентиментальной, начитанной – и до сих пор спала в обнимку с большим плюшевым зайцем. Когда-то Воянинов поразил её тем, что смотрел на неё с минуту нагло и не мигая. От этого взгляда ей было тошно, страшно и стыдно.

– На тебе печать Диониса, – сообщил ей Воянинов. – Рычи, беснуйся и стань бесстыдной богиней.

Несмотря на преклонение перед ним, она так и не научилась по-настоящему рычать и бесноваться, и прошло немало времени, прежде чем она смогла перебороть в себе стыд.

Длинноволосый молодой человек, который и познакомил её с Вояниновым, был изгнан из института за отвращение к любому систематическому образованию. Он позиционировал себя одновременно как философа, фашиста, старообрядца, сатаниста и коммуниста. Проклятием его жизни являлся его чрезмерно округлый и женственный зад, надолго предопределивший подчёркнуто бунтарское направление философии своего хозяина.

Старшему лейтенанту Конькову на воянинском семинаре было зябко, как будто рядом находился гроб. В подвале пахло сырым цементом. «Хоть бы они какое-нибудь растение здесь поставили», – думал он.

Он начал рассматривать присутствующих и заметил сначала знаменитого режиссёра, потом известного артиста, потом знакомого профессора консерватории, пришедшего с молодой женой.

Семинар начал мужчина с бритым черепом.

– Воянинов – величайший из ныне живущих писателей, – сказал он, с неодобрением поглядывая на присутствующих. – Говорить о нём – то же, что говорить о Достоевском или о Шекспире. Вообразите, что перед вами сидит Достоевский или, допустим Гомер. Вот так же просто рядом с нами сидит грандиозный Воянинов. Сейчас он прочтёт нам несколько своих рассказов.

Прежде чем начать чтение, Воянинов с минуту смотрел вверх и беззвучно шевелил губами. Казалось, он беседует с ему одному видимой ползущей по потолку мухой.

Его творческий метод состоял в том, чтобы соединять что-нибудь живое и красивое: цветок, ребёнка, девушку – с чем-нибудь отвратительным или мёртвым и писать об этом как об обычном деле.

Стоит, допустим, кухонный стол. На столе стакан чая, тарелка с варёными яйцами и газета. За столом сидит человек, пьёт чай, ест яйцо и читает газету. Чего, казалось бы, проще, но у Воянинова вскоре оказывается, что у человека отсутствует половина головы и его мозг кишит, например, маленькими носорогами. Яйцо оказывается глазным яблоком соседа по лестничной клетке, а газетная статья, которую читает человек, описывает детский утренник, на котором дети душат Деда Мороза. Благодаря такому методу у Воянинова сами собой сочинились многочисленные произведения, в которых желающие отыскивали невероятные художественные глубины.

Первый рассказ, прочитанный Вояниновым, был о трупе учителя музыки, играющем на скрипке.

Героями второго были молодожёны, откусившие друг у друга носы.

Затем Воянинов представил начало нового романа, нечто совершенно гениальное о поедании окровавленных бинтов хирургом-кардиологом.

Зрители смиренно внимали живому классику. Кто-то кашлянул, кто-то еле слышно вздохнул, но один негодник, забывшись, зашелестел конфетной бумажкой. Трагическая девушка одарила негодяя, жрущего сладости посреди агонизирующей Вселенной, таким взглядом, что бедняга чуть не подавился.

Когда Воянинов покончил с литературой, публике разрешили задать ему вопросы.

– Над чем вы сейчас работаете? – почтительно спросили его из зала.

– В последнее время меня интригует психология ужаса, – зашлёпал мокрыми губами Воянинов. – Страх и стыд заставляют людей тесниться на небольшом островке, который обыватели считают реальностью. Но мы, посвящённые, – аргонавты, странствующие по океанам Ужаса. Страх только раздувает паруса наших кораблей. Мы радуемся и своей и чужой боли, и трупы приветливо улыбаются нам.

Он приподнялся со своего стульчика и обвёл глазами аудиторию.

– Им нечего с нами делить, – объяснил он, понизив голос до интимного шёпота, – ведь мы готовы питать их своей плотью добровольно.

В его доверительном тоне было нечто тошнотворное.

– Райское яблоко было слишком примитивно в своей целостности, поэтому его полагается часто… надкусывать, – сообщил он, причмокивая. – Первую Вавилонскую башню строили из кирпичей. Но её необходимо было воздвигать из трупов самих строителей. Настоящая магия требует крови, – продолжал он. – В стране мёртвых новая Вавилонская башня давно построена. Это чёрный маяк, свет которого ослепляет посильнее солнца.

Он ухмыльнулся и почесал лоб. Его губы отлипали одна от другой медленно, будто сквозь них что-то протискивалось наружу.

– Ужасу нужно будет сгуститься для того, чтобы он стал императивом. Посвящённым он предстаёт бездной, на дне которой пространство сжато настолько, что трескаются рёбра. Профану ужас явится в личине демона, высасывающего из человека обывательщину так, как чревоугодник высасывает устрицу…

Вояниновская клешня ползала вниз и вверх по его физиономии. Жёлтые ногти скребли голубую щетину на подбородке, и царапающий звук доносился до дальних концов подвала. Люди слушали его, как загипнотизированные удавом мышата, но Коньков чувствовал к нему отвращение.

– Станьте бессмертными, или умрите, – вещал Воянинов. – Россия – страна хохочущих богов, логово распутного хаоса и спящего в золотом гробу уранового яйца. Она воняет лошадиным потом и бьёт жирную планету копытом. Она жаждет своего наездника, страшась и вожделея, она творит его из собственных ночных кошмаров. Его, как гомункула, уже взращивают в подземных лабораториях.

Глаза Воянинова закатились, как у впавшего в транс колдуна.

– Он вознесётся посреди сухой горячей степи над бетонным кораблём, плывущим посреди Евразии. Он будет похож на грозовую тучу, на дирижабль. Он будет всегда голоден, и ему понадобятся ваши кровь, страх и ваш блуд, чтобы насытиться. Уже совсем скоро он будет учить вас молиться и ненавидеть.

Старший лейтенант Коньков встречается с Вовой Понятых

В один из майских дней 1989 года старший лейтенант Коньков назначил встречу с Вовой Понятых в сквере имени Гарибальди. Небольшой, засаженный старыми липами сквер находился в трамвайном тупичке, неподалёку от авиационного техникума.

Коньков пришёл пораньше, чтобы спокойно посидеть и полюбоваться молодой зеленью.

На скамейке напротив два потёртого вида человека обсуждали что-то вполголоса и поглядывали на Конькова. «Будут деньги просить», – решил Коньков. Действительно, один из них, небритый, лохматый, с лихими весёлыми глазами, направился в его сторону. Второй – щуплый интеллигент в стареньком пиджачке – вскочил и побежал следом со словами: «Ну что ты, неудобно!»

– Мужик, будешь свидетелем! – сказал первый Конькову. – Этот ханурик говорит, что америкосы первые в космос слетали. А ты что скажешь?

– Я такого не говорил, – вякнул интеллигент, но первый сделал вид, что его не слышит.

– Наши, – лениво ответил Коньков.

– А на Луну?

– Луноход наши первые запустили.

– Конечно, наши! – притворно обрадовался мужик. – Я сразу понял, что ты человек умный… а у тебя рубля нет случайно?

– Ну на тебе рубль, – сказал Коньков, доставая из бумажника аккуратно сложенную бумажку.

– Спасибо, друг! – мужик, похоже, на щедрость не рассчитывал и даже задохнулся от благодарности. – Если тебе что будет нужно, мы тут всегда в этом парке… Пошли, ханурик, не будем приставать к человеку, – и он стал подталкивать приятеля к выходу из парка.

Вид у него был самодовольный и хитрющий.

«Это он такой довольный, что меня обработал, – Коньков, улыбаясь, поглядел ему вслед. – Ну дипломат. Ну Бисмарк».

В дальнем конце аллеи показался Вова Понятых. Он сначала прошёл мимо, как учили, спустя пару минут вернулся и, увидев разрешающий взгляд старшего лейтенанта, присел рядом. Понятых был одет в серый пиджак и джинсы. На его поясе поблёскивала цепочка от карманных часов. Выглядевшая вполне обычной комбинация – пиджак, синие джинсы и карманные часы с цепочкой были одной из разновидностей гражданской одежды, по которой могли узнавать друг друга агенты КГБ.

– Ты неплохо работал, – серьёзно начал Коньков, – и принято решение использовать тебя для более ответственных задач.

– Спасибо! – с чувством ответил Вова.

– Поедем завтра на слёт студенческой песни, – сказал Коньков. – Там будет некий Демидин Константин Сергеевич. Познакомишься с ним и с его группой. С твоей внешностью это не должно быть трудно.

– А зачем ему моя внешность? – удивился Вовка.

– Мужик повёрнут на славянских генах, – ответил Коньков. – На языческих богах, граде Китеже и тому подобном.

Коньков вздохнул. Он стеснялся своего хрупкого телосложения. Вова был на полголовы выше и выглядел как Иванушка из сказки. Хотя в его внешности было что-то несерьёзное.

– Завтра в 9:00 у Ярославского вокзала, – сказал Коньков. – Возьми палатку и спальник, одень что попроще и без всяких иностранных надписей. Едем в одном вагоне, но друг друга не знаем. Демидин поедет в той же электричке. Попробуй войти к нему в доверие. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – ответил Понятых.

– Оружие с собой не брать, – пошутил Коньков.

Вова хмыкнул. Никакого оружия у него, конечно, не было, а вот у Конькова наверняка имелся служебный пистолет.

– В девушек не влюбляться, – снова пошутил Коньков.

Вова, как ни странно, покраснел. Не то чтобы он влюблялся направо и налево. Но сотрудники КГБ, составлявшие его психологический портрет, полагали, что склонность к романтике является его слабостью.

Демидин

На следующий день Вова Понятых и старший лейтенант Коньков вместе с весёлой толпой молодёжи, нагруженной палатками, гитарами, чайниками и спальными мешками, вышли из вагона электрички на станции Лосино. Перрон был усеян окурками. С обеих сторон железнодорожную насыпь обступали сосны. Те, кто знали куда идти, спускались по склону и уходили по тропинке, а остальные просто шли с толпой.

Старший лейтенант Коньков обогнал Вову, задел его плечом и указал глазами на мужчину с большим рюкзаком, шагавшего рядом с группой парней. Вова посмотрел на мужчину и хотел было дать понять Конькову, что, мол, увидел, но тот уже исчез посреди множества идущих людей. Вова решил, что дальше ему нужно действовать самостоятельно, и попыток увидеть Конькова больше не предпринимал. Он постепенно догнал мужчину и, не придумав ничего лучше, спросил:

– Извините, до лагеря ещё далеко?

Тот обернулся. Вова принялся мысленно составлять его словесный портрет, как учили: возраст около сорока лет, рост около ста семидесяти пяти сантиметров, телосложение плотное, лицо в фас треугольное, глаза большие, серые, лоб высокий с залысинами, нос прямой, губы тонкие, короткая борода, усы.

– Для кого и верста полверсты, – загадочно ответил мужчина.

Идущие рядом посмеялись, словно удачной шутке. Вовка стал раздумывать, что ответить, но мужчина вместе со своими спутниками свернули с тропинки и пошли в сторону.

– Это древляне, – усмехнулся парень, идущий рядом с Понятых. – У них свой лагерь.

– А кто этот мужик? – спросил Вовка.

– Константин Демидин. Он у них главный колдун, фюрер и аятолла в одном лице. Поют под семиструнную гитару. Они и песни сочиняют. Кому-то нравится, но, по-моему, так себе. Не люблю подделки под народные песни.

– Подделки? – переспросил Понятых.

– Самодельные былины, – хмыкнул парень. – Ой ты гой еси, славный Китеж-град. По Святой Руси поскакал комбат.

Лес расступился, открыв спокойную поверхность небольшого озера и усыпанный камешками, песком и хвоей берег. Люди шутили, разговаривали, ставили палатки, отовсюду были слышны звуки гитары и смех. Несколько человек суетились рядом с только что сколоченной сценой.

– Вовка! – закричал кто-то.

Вова обернулся и увидел своего троюродного брата и сверстника Алёшу Понятых. Алёша собирался переезжать в Америку вместе со своей невестой.

– Ты один или с компанией? Пойдём к нам! – сказал Алёша.

– Один, – обрадованно ответил Вова.

Алёша ему всегда нравился. Сейчас он был какой-то взъерошенный и выглядел счастливым, как щенок на прогулке. Они пробрались вместе к уже поставленной палатке. Там хозяйничала Аня, Алёшина невеста, и незнакомые парень и девушка сооружали рядом место для костра.

– Знакомься, – сказала ему Аня, – Настя и Филипп, оба с мехмата. Оба ужасно умные.

Филипп скромно замычал, а Настя с улыбкой на него посмотрела. Они были очень высокими, и Вовка подумал было, что это брат и сестра, но, увидев то, как Филипп учил Настю разжигать костёр, понял – не брат он ей.

Разговор, прерванный появлением Вовки, возобновился с новой силой. Обсуждали какую-то книгу. Аня с Филиппом нападали на Настю, Алёша молча слушал и улыбался. На Аню он смотрел с восторгом, словно перед ним был венец творения.

Потом умная Настя пошла к озеру набрать воду для чайника, и умный Филипп, конечно, увязался за ней. Вовка ухмыльнулся им вслед. Берега у озера скользкие, и Настя может поскользнуться. Тут-то и пригодится Филипп, чтобы поддержать её за талию.

– Когда уезжаете? – спросил Вова Алёшу.

– Месяцев через пять-шесть будем в Нью-Йорке, – ответил Алёша.

– Ух, ты, – заволновался Вова. – А как твой английский?

– Почти никак, – пожал плечами Алёша. – Вот у Ани способности к языкам.

Аня подняла брови.

– Просто, если надо, я могу заставить себя работать, – сказала она.

– Сила воли – это тоже способность, – сказал Алёша, восхищённо глядя на Аню.

– Готовишься к переезду? – спросил Вова Алёшу.

– Ну не то чтобы очень готовлюсь, – признался Алёша. – Изучаю программирование.

– Давай, давай, готовься, учи английский, – подбодрил его Вовка.

Скоро послышались первые песни и народ начал собираться около сцены. Известные на всю страну барды и совсем неизвестные поднимались на неё, садились на походный стульчик и, перед тем как начать петь, вдыхали воздух, пропитанный лесом и дымом, и перебирали струны. Солнце медленно опускалось за озеро. Люди раскачивались, подпевая. Знакомые и незнакомые улыбались друг другу, и всех понемногу охватывало чувство товарищества и любви друг к другу и к миру.

Звёзды появлялись на небе одна за другой, сразу оказываясь совсем близко, и Родина была вокруг них, соединяя каждого человека с каждым и всех со Вселенной. Через десятки лет многие побывавшие в этом месте будут с ностальгией вспоминать охватившие их тогда чувства.

Когда стемнело, люди постепенно разбрелись поближе к палаткам, чтобы готовить еду. Пение продолжалось. Сидели около своих костров, подходили и подсаживались к чужим, чтобы слушать песни и разговаривать. В темноте костры казались маленькими мирами, вокруг которых сидели люди. Миры были окутаны темнотой и запахами леса. Озарённые пламенем лица были прекрасны, ничем не хуже звёзд.

Помня о работе, Вовка бродил от огня к огню, вглядываясь в лица сидящих. Иногда ему нравилась какая-нибудь песня, и он останавливался, чтобы её дослушать. Вокруг одного костра сидело человек восемь. Парень в накинутой на плечи куртке пел:

– Самая хорошая, самая красивая,

Ты за что мне, милая, дружбу предложила

Предложила дружбу, пожалела взглядом.

Я, чудак, расстроился – радоваться надо.

Радоваться солнцу, радоваться жизни.

И тому, что завтра я тебя увижу,

Я тебя увижу будто бы случайно,

Только ты, пожалуйста, не бывай печальна…

Девушка напротив вытерла глаза и положила голову на плечо сидящей рядом подруге.

Кто-то дотронулся до Понятых сзади, и он вздрогнул, оборачиваясь. Перед ним стоял один из тех, кто был с Демидиным, – худощавый, с остреньким личиком и круглыми глазами, похожий на Буратино.

– Константин Сергеевич велел тебя позвать. Пошли к нам?

Вовка догадался, что Константин Сергеевич – это Демидин. Парень произносил его имя понизив голос и с большим уважением.

– Пошли, – ответил Понятых, настраиваясь на работу.

Древляне

Они пошли вдоль озера. Справа виднелась чёрная, чуть блестевшая во мраке поверхность воды, а слева между деревьями мерцали огни, слышались голоса и музыка. Большая компания, которую им пришлось обогнуть, сидела в темноте и что-то обсуждала вполголоса. Кто-то плескался в воде и рычал от холода. Послышался мелодичный, словно русалочий, девичий смех. Вовкин спутник приостановился и на мгновение замер, напрягшись в струну, как борзая, почуявшая зайца. «Бабник», – усмехнулся про себя Понятых.

Минуты через три подошли к костру древлян. Там тихо пели под гитару и ещё, кажется, под гусли. Запахло едой. Зашуршали кусты, песня смолкла, и кто-то спросил из темноты:

– Петька? Ну наконец-то! Константин Сергеевич уже думал за вами посылать.

Вовка подходил к освещённому пространству озираясь. Человек семь разглядывали его – все парни. Многие его возраста, хотя в полутьме не очень разглядишь. Один, высокий, широкоплечий и немного сутулый, был одет как десантник.

В висящем над огнём котелке что-то аппетитно булькало. Демидин сидел рядом, задумчиво вороша пылающие поленья обугленной палкой. На его плечи была наброшена брезентовая куртка. По высокому лбу блуждали неяркие красные блики. Он поднял голову и сказал Вовке:

– Присаживайся, – и подвинулся, освобождая место рядом с собой.

Вова Понятых поздоровался и сел. Петька пристроился напротив.

– Обыскался меня? – усмехнулся Демидин.

– А откуда… – начал было Вовка, лихорадочно соображая.

«Откуда он знает, что я его искал? – ошеломлённо подумал он. – И что вообще он знает?»

Петька засмеялся, глядя на Вовку.

– Константин Сергеевич всё чувствует.

– Волхвы не чувствуют, а зрят, – строго сказал Демидин и, обернувшись к Вове, спросил: – Как тебя зовут?

– Владимир.

Вовка забеспокоился, думая о том, что именно знает этот Демидин. Вдруг он знает, что Вовка подослан, чтобы наблюдать за ним?

Вовке было известно, что, например, в тюрьме у разоблачённого доносчика почти нет шансов выжить. Здесь его могли побить или даже убить и закопать в лесу. Он подумал об Алёше, который сейчас, наверное, ужинает с друзьями. И никто из них даже не знает, куда он пошёл.

– Похлёбка у нас уже готова, – сказал Демидин чуть насмешливо, словно намекая, что суп варить из Понятых не собираются.

На Вовку перестали обращать внимание. Демидин достал из рюкзака связку сушёных грибов и принялся подбрасывать их в котелок. Скоро стали разливать похлёбку и разламывать чёрный хлеб, передавая всё по кругу. Ложки и миски были алюминиевые, солдатские. Миска обжигала Понятых руки, но еда была вкусной и сытной. Говорили о каких-то былинах и старых легендах.

Насытившись, Вовка понемногу разомлел. Наваристый грибной суп туманил ум и навевал мысли о детстве.

– Лель, – позвал Демидин.

– Да, Константин Сергеевич? – отозвался красивый парень с перехваченными ленточкой кудрявыми волосами.

– Спой-ка нам о древлянах, – попросил Демидин.

Лель порылся в рюкзаке и достал похожий на гусли инструмент.

– Ольгины слёзы, – сказал он.

Сидящие у костра замолчали. Демидин смотрел вверх, вглядываясь в блестящие сквозь чёрные ветви звёзды. В вершинах деревьев шелестел ветер. В костре, брызнув искрами, треснула ветка.

Лель встряхнул головой и начал перебирать струны.

– Погибла дружина Малова, отвела от Родины беду великую, – говорил он нараспев, —

Ко двору ко широкому Игореву

Приходили седые калики,

Говорили Игорю Рюриковичу:

«Не ходи в землю Коростеньскую,

Не бери дани с Мала Древлянского.

Ты да он – два сыночка-лучика

У Ярилы – бога могучего».

Игорь на такие речи нахмуривался,

На такие слова подбоченивался.

«Я не знаю Ярилы – бога могучего,

Я теперь роду христианскаго,

Полюбил премудрость заморскыя.

А поеду-ка я в город Коростень,

Соберу с Мала дани за десять лет!»

Лель ударил по гуслям, и Понятых вздрогнул от глубокого звука, ударившего в темноту за пределами колеблющегося вокруг костра светового круга.

– Не послушался Игорь каликов,

Не послушался старых дедушок,

Он осёдлывал коня богатырского,

Он одёвывал кольчужку лёгкую.

И не брал с собой меча заветного,

А брал только чухонский ножичек

Да ещё брал звонки гусельки.

Вовку захватила героическая история. Люди почти не шевелились, замерло всё, кроме пламени костра.

Едет Игорь лугами зелёными,

В небе светит красное солнышко,

Вдруг буланый конь спотыкается.

«Что ты, верный конь, спотыкаешься?

Али не по нраву тебе родимая сторонушка?

Али тяжела тебе ноша княжия?»

Отвечает князю богатырский конь:

«Мне легка ноша княжия,

Мне люба родимая сторонушка,

Но не люба мне водица в Уж-реке.

В Уж-реке водица, ох, солёная.

Ох, солёная да, ох, горькая,

Твоей, княже, кровью политая,

Да княгинюшкиными слезами посоленная».

Демидин подкинул в огонь новых веток и бросил в пламя несколько горстей из своего рюкзака. Ароматный дымок обволакивал людей и кружил голову. Колдовство продолжалось, история, как река, стремилась к развязке. Вова грезил, и ему казалось, что он видит происходящее своими глазами.

Вот Мал, кряжистый, мощный, берёт стопудовую палицу и идёт на Игоря. Игорь, хоть и уверенный в своей правоте, не решается проливать братскую кровь. Герои чувствуют, что примирение невозможно, но не начинают бой, и каждый предлагает противнику ударить первым. Наконец начинается битва. Гремят громы, воют волки, падают вековые дубы. Израненный Игорь, чувствуя приближающуюся смерть, берёт гусли и изливает скорбь, обращаясь к далёкой Ольге. Мал тоже ранен. Обессиленный, он лежит неподалёку от умирающего друга-врага.

Ольга видит почерневшее солнце и кровавую воду в реке. Превратившись в лебедь, она устремляется к месту битвы и, найдя погибшего мужа, оплакивает его. В разлившихся водах реки Уж тонут и тело Игоря, и потерявший сознание Мал. Город Коростень, где сокрыты таинственные Велесовы книги, ныне покрывает глубокое озеро.

Ольга

Понятых уже не знал, спит он или бодрствует. В его полузакрытых глазах дрожали слезинки, сквозь которые пламя костра казалось живыми драгоценными камнями. Сердце его ширилось, а душа носилась над лесом. Он всё искал чего-то, не понимая, чего именно, пока не понял, что разыскивает Ольгу.

Сливаясь одновременно со многими лёгкими ночными облаками, он летал над Россией, спускался, заглядывал в окна домов, вновь поднимался и вдруг увидел родную Тверь, маленький домик родителей. Он влетел в него весь, изо всех своих облаков сразу. Он увидел спящих отца и мать, было тихо, и только на стене осторожно тикали часы. Как-то сразу он вдвинулся в свою комнату и поразился тому, что на стене висит изображение Ольги.

Ольга сидела на берегу озера, словно Алёнушка на картине Васнецова. Она подняла голову и посмотрела Вове в глаза. В этот момент он понимал всё и любил всех – каждого и каждую из миллионов братьев и сестёр, разбросанных по огромной ночной стране.

– Ольга! Ольга! – закричал Понятых, распахивая руки, как крылья, и чувствуя, что падает в её глаза. Всё вспыхнуло, и больше ничего нельзя было помнить.

Он проснулся от утренней прохлады и оглушительного пения множества невидимых птиц. Сквозь тёмно-зелёные ветви синело пронзительно-высокое небо. Ровные, как свечи, сосны окружали его. Понятых поразился, что стволы у них нежно-розового цвета и покрыты тонкой прозрачной шелухой – совсем как молодая картошка. Он повернул голову и увидел, что костёр догорел, а древляне ушли. Кто-то укрыл его солдатским одеялом и положил под голову ватник.

Рядом лежал круглый камень, накрывающий чуть присыпанный землёй листок бумаги. Вовка разгладил бумагу и увидел номер телефона. Он свернул одеяло, набросил на плечи ватник и побрёл искать Алёшу и Аню. Отчего-то ему было грустно. Золотые солнечные пятна затанцевали по тёмно-зелёному, как малахит, мху, и он подумал: «Вот и Ярило… – он засомневался, – взошло? Или взошёл?»

Пока Вова плутал по лесу, Алёша неумело собирал палатку. Аня сначала наблюдала, как он возится, но быстро потеряла терпение и принялась помогать. Настя с Филиппом отправились к озеру. Где-то куковала кукушка. Небо затянуло облаками. Стало прохладно.

Вова всё не появлялся. Со вчерашнего вечера Алёша недоумевал, куда он мог подеваться, и начал беспокоиться. Аня посмотрела на Алёшино нахмуренное лицо и сказала:

– Никуда он не денется, может, встретил знакомых или ещё что-нибудь. Лучше скажи, понравилось тебе здесь?

– Да, классно, народ такой интересный, – ответил Алёша.

– И песни понравились? – с недоверием спросила Аня.

– Ничего, хорошие песни, – сказал Алёша.

– Да бред же собачий! – не выдержала она, и оба захохотали.

– Самая хорошая, самая красивая, ты за что мне, милая, дружбу предложила! – кривлялась Аня.

Алёша делал вид, что вытирает слёзы, и порывался уткнуться ей в плечо. На самом деле песня ему понравилась, но он знал, что Аня не выносит сентиментальностей.

Отсмеявшись, они стали оглядываться, чтобы ничего не забыть. Вовин рюкзак всё ещё лежал в стороне. Вдруг послышался хруст веток.

– Вот и он! – обрадовался Алёша.

Аня, увидев бредущего Вовку, подбоченилась и строго спросила:

– Где это вы пропадаете? Коллектив вас заждался!

Вовка в ответ только вяло улыбнулся.

– Всё в порядке? – спросила Аня поласковее.

– Нормально, – промямлил Вова, – встретил кое-кого и не выспался.

Он чувствовал, что они ждут от него объяснений, но что он мог им рассказать? О древлянах? Об Ольге?

– Просто устал, – неубедительно сообщил он им.

– Ладно, пошли, – сказал Алёша и, переглянувшись с Аней, пожал плечами, – надо успеть на электричку.

Глава 3

Андрей Андреевич Жук и Антоша Феодоров

Дня через три у старшего лейтенанта Конькова с Вовой Понятых в скверике имени Гарибальди была назначена следующая встреча.

Несерьёзно пахло цветами. Окрепшее весеннее солнышко согревало, а ласковый ветерок овевал секретных сотрудников. Сумасшедшие лучи щекотали глаза и заставляли их щуриться.

Вовка отчитывался о проделанной работе. Он позвонил по номеру телефона, оставленному древлянами. Дрожащий старушечий голос ответил, что «неты никого, кода-кода, не знаю кода, уихали оне».

– Уверен, Демидин знал о том, что я его разыскиваю, – возбуждённо рассказывал Вовка. – Мне кажется, он и мысли умеет читать. Экстрасенс!

– Позвони им через неделю, – сказал Коньков.

– Только через неделю? – разочарованно протянул Вовка.

Коньков улыбнулся.

– Торопишься? – сказал он. – Да, через неделю. Мне нужно кое-что проверить.

Разговор заставил старшего лейтенанта Конькова задуматься. Вова был под сильным впечатлением от встречи с Демидиным.

Что-то здесь было не так. «Чекист должен иметь холодную голову и горячее сердце», – вспомнил Коньков. Его горячее сердце ощущало ревность, а вот холодная голова подсказывала, что кто-то разбалтывает секретную информацию этому Демидину. Демидину, которого сам Коньков – с разрешения начальства – конечно, мог бы прихлопнуть вместе с его древлянами.

Коньков договорился о встрече с майором Андреем Андреевичем Жуком, с которым всегда советовался в трудных случаях. Под его началом он когда-то начинал службу. Лет сорока, среднего роста, плотный, коротко подстриженный, с небольшими, но яркими глазами, Жук благоволил к Конькову так же, как сам Коньков благоволил к Вове Понятых.

В последний раз Коньков ходил к нему за советом месяца три назад, когда нужно было решать, выпускать ли Антошу Феодорова, нынешнего лидера кропоткинских кришнаитов, в поездку к родственникам в Нью-Йорк. Антоша был ещё не вполне проверенным агентом, и, если бы он вдруг решил остаться в Америке, у Конькова были бы неприятности. Жук тогда долго крутил в руках Антошину фотографию и расспрашивал о нём. В конце концов он рекомендовал Антошу выпустить и даже сказал, что в случае чего возьмёт на себя часть ответственности.

Всё прошло как нельзя лучше. В Нью-Йорке Антоша был принят кришнаитским гуру, имя которого звучало как затейливое проклятие – Шри Шримад Бхакти Веданта Нараяна Махарадж. Этот Махарадж даже подарил Антоше свою фотографию с собственноручной подписью «Моему драгоценному ученику».

Благодаря ей Антошин авторитет взлетел у кропоткинских кришнаитов до небес. Находившегося в перманентном самадхи Стёпу переставили поближе к коридору, а обрамлённую живыми цветами фотографию Махараджа повесили в гостиной. Кришнаиты были уверены, что фотография обладает целебными свойствами.

По мнению Конькова, которое он, понятное дело, держал при себе, от лицезрения сладостной рожи Махараджа мог развиться сахарный диабет. Кроме того, Конькова немного раздражало то, что Антоша сильно возгордился. Теперь он позволял себе капризничать, жаловался, что устал, и просил Конькова отправить его на море, где он бы мог отдохнуть и собраться с мыслями.

Но всё это были мелочи.

Главным же было то, что после возвращения из Нью-Йорка Антоша стал признанным руководителем кропоткинских кришнаитов.

Теперь КГБ принялся устранять препятствия на их пути – вроде соседей, раздражённых растущим количеством посетителей, местного ЖЭКа и милиции. Кропоткинский ашрам начал вбирать в свою орбиту другие группы кришнаитов, пока не опекаемые КГБ и не осенённые божественной милостью Махараджа. Всё это было успехом Конькова, которым он был обязан майору Андрею Андреевичу Жуку.

Как правильно руководить страной

Кабинет Жука был невелик – стол с «ленинской» настольной лампой с зелёным абажуром, откидной календарь, сейф, шкаф. На столе лежала закрытая при посетителях единственная папка. На стене висел портрет Дзержинского и черно-белая фотография афганских гор.

Когда Коньков входил, Андрей Андреевич стоял к нему спиной, глядя в окно и раскачиваясь на каблуках. Фигура Жука казалась полной, а в нужной одежде – почти толстой, но Коньков знал, насколько обманчива эта полнота, так как видел майора в спортивном зале. Жук увлекался единоборствами, и его, казалось бы, вызывающая усмешку благообразная тушка во время боя оказывалась массой мышц без единой капли жира.

– Присаживайся, – сказал Жук.

– Спасибо, Андрей Андреевич, – ответил Коньков, косясь на афганское фото.

Все знали, что Жук провёл несколько месяцев в Афганистане, но вспоминал он об этом неохотно.

– О чём хотел поговорить?

– Мой Понятых разрабатывал древлян Демидина. Он думает, что Демидин заранее знал, что Понятых будет направлен к древлянам.

– В самом деле? И как Понятых это объясняет?

– Думает, что Демидин – способный экстрасенс.

Жук прошёлся по комнате.

– А ты как думаешь? – спросил он.

Старший лейтенант Коньков замялся. Казалось бы, ответ очевиден – каким-то образом Демидину удаётся быть в курсе секретной информации и нужно бить тревогу, но Жук выглядел спокойным и снисходительным. Вдруг Конькова осенило:

– Демидин наш человек?

– Конечно. Ты мог бы и раньше догадаться.

– Но зачем, Андрей Андреевич? – удивился Коньков. – Ведь без Демидина древляне нежизнеспособны. Зачем создавать неформальные группировки, когда их и так всё больше и больше?

– Действительно, зачем создавать свои? – повторил вопрос Жук. – В стране и так плодятся тысячи всех этих кришнаитов, каратистов, масонов – и это ещё цветочки. Можно было бы разом понаделать из них гербариев, но руководство… – Андрей Андреевич развёл руками. – Руководство этого не желает, чтобы не подрывать веру людей в демократические преобразования в стране. А наши доморощенные либералы? А националисты? А криминальные группировки? На всех у нас скоро людей не хватит.

– Так что же делать, Андрей Андреевич? – спросил Коньков.

– Смотреть правде в глаза, – строго сказал Жук. – А правда в том, что эту лавину нам не остановить. А если лавину нельзя остановить, её нужно… направить. Подожди-ка меня.

Жук запер свою папку в сейф и вышел из кабинета.

Коньков посидел, разглядывая портрет Дзержинского, афганские горы и сейф. Потом встал, подошёл к окну, прищурился и вгляделся в далёкую уличную суету. Вот торопится в потоке прохожих женщина с коляской. Вон мужчина прислонился к столбу, и мимо него ковыляет старушка. Конькову приходилось напрягать зрение, чтобы их разглядеть, и стоило ему расслабить глаза, как человеческие фигуры исчезали в общем потоке.

Никто из этих людей не мог знать, что через площадь на них глядит хрупкий молодой человек в штатской одежде.

«Это – центр Москвы, – думал Коньков. – Москва – сердце самой мощной страны в мире. Мы, чекисты, – нервы этой мощи, её фокус, мы – сама эта мощь, осознающая и строящая себя. Если даже у нас не хватает людей, чтобы это всё контролировать, значит, наша страна больна. Но не может быть, чтобы мы не нашли выход…»

Прищуриваясь, Коньков принялся раскачиваться на каблуках, невольно копируя начальство.

«Андрей Андреевич прав: лавиной надо управлять, а чтобы ею управлять… надо ею стать. Мы обязаны стать этими кришнаитами, националистами и борцами за демократию».

Открылась дверь, и Коньков обернулся. Жук входил в кабинет с какой-то бумагой в руке – чуть сгорбленный и уставший.

– Садись.

Жук и сам сел напротив Конькова и положил бумагу перед собой.

– Все, что здесь написано, тебе знать не полагается. А вот то, что тебе знать полагается, – он сделал лёгкое ударение на последнем слове.

– Демидин Константин Сергеевич, доктор физико-математических наук, кандидат психологических наук, старший научный сотрудник, занимается исследованиями в области психологической оптики. Курирует группу «Древляне». Для руководства группой разработал мифологию… патриотической направленности.

– Что такое психологическая оптика, Андрей Андреевич? – спросил Коньков.

– Демидин полагает, что группа правильно настроенных людей способна генерировать психическую энергию, которую можно использовать.

– Это… мистика? – удивился Коньков.

Жук пожал плечами.

– Какая разница. Важен результат, а Демидин получил интересные результаты, и ему разрешено использовать древлян для научной работы.

Жук закрыл папку.

– Занимаясь ими, ты вступаешь в косвенный контакт с Демидиным и, если понадобится, в его косвенное подчинение, – сказал он. – В прямой контакт не вступай: если будет нужно, он сам на тебя выйдет. Пусть твой Понятых ему не подыгрывает. Впрочем, ты сказал, что он под впечатлением от встречи с Демидиным… – Жук задумчиво потёр лоб. – Тогда ничего ему не говори. Пусть ведёт себя естественно.

– Андрей Андреевич, вы сказали: чтобы управлять лавиной, нужно её организовывать. Это и к криминальным группировкам относится?

– Сам подумай. Ещё вопросы есть?

Давая понять, что разговор окончен, майор Жук смотрел на Конькова строгим, официальным взглядом, но Коньков знал, что он ему симпатизирует.

Коньков вышел из здания, заслоняясь от солнца прозрачной ладошкой. Вскоре он смешался с толпой, продолжая думать о Демидине. Ну и крут же мужик – создал собственную мифологию и вырастил на ней группу.

Жук не зря говорил Конькову о лавине. Демидин сейчас на её гребне, среди тех, кто пытается направить её силу в нужное нам русло и навязать ей свою – нашу – волю.

Старший лейтенант Коньков расправил плечи. Огромный город струился вокруг него машинами, горбился коробками домов, шелестел толпами прохожих. Люди текли по венам улиц, как кровяные тельца, слипаясь и снова разбегаясь, прижимая к себе свои крошечные заботы, мысли и вещи. Коньков подумал о том, что где-то в мире расстилаются другие страны и другие города дышат, медленно вздымая огромные чёрные бока. Но этот город – его город, и эта страна – его страна. Жук, Демидин, Коньков и другие наши дают ей смысл, цель и память.

Глава 4

Вова Понятых встречается с древлянами

Через неделю Понятых позвонил древлянам. Ответил Петька.

– Константин Сергеевич велел передать, чтоб ты зашёл ко мне.

– Когда? – с готовностью спросил Понятых.

– В субботу, в шесть. Мартьяновская, 24б, 12. От «Тушинской» первый вагон из центра и дальше на 631-м автобусе, – ответил Петька.

– А с кем я раньше разговаривал? – поинтересовался Понятых.

– Бабка одна приходит убираться, когда никого нет, отвечает на звонки.

Петька работал реставратором в Историческом музее, где восстанавливал антикварные часы, гусарские костюмы, пепельницы и другие старинные вещи. Но его главной страстью было оружие. В своей квартире он устроил мастерскую и ремонтировал сабли, палаши, старинные штыки, пряжки и другую военную рухлядь.

Иногда он уезжал «на раскопки» – к местам боёв времён Отечественной и Гражданской войн, где выискивал заржавленные пистолеты и автоматы, которые потом с упоением чистил, чинил и полировал. Обычно он продавал их знакомым коллекционерам, хотя с самыми редкими экземплярами расстаться не мог и прятал их в своей квартире.

Ещё одной Петькиной страстью были его собственные воображаемые аристократические предки. Он был помешан на военной истории, дворянах и дуэлях и даже стрелялся на старинных пистолетах с таким же полубезумным реставратором, как и он сам, посмевшим усомниться в Петькиной родословной.

Враги встретились в лесу, распили бутылку водки и пошли к барьеру. Петька благородно пальнул в воздух в тот момент, когда его пьяный противник с идиотской старательностью целился ему в лоб.

Пуля застряла в Петькином черепе, но он каким-то чудом выжил. На его маленькой голове около правого глаза остался шрам, и остались сильные головные боли. Не раз и не два во время страшных ночных приступов Петька звонил Демидину, и тот добирался к нему через пол-Москвы, отпаивал его дефицитными лекарствами и грибными отварами, и тогда боль понемногу отступала.

Вова Понятых подошёл к Петькиному подъезду за полчаса до назначенного времени. Петька жил в довольно новом районе, застроенном похожими друг на друга серыми многоэтажками. На скамейке перед входом сидело двое нетрезвых парней. Любопытный Вовка, проходя мимо, прислушался к обрывкам разговора.

– Сидим, пиво пьём, короче…

– Блатной один… сигаретку, грит, дай…

– Ну.

– Короче, грю, вали отсюда…

Вова вошёл в подъезд, покосился на живописные надписи на стенах «Жека мудак», «Лизка даёт», «ВДВ», бросил взгляд на обгоревшие почтовые ящики и, поморщившись, зашёл в пропитанный аммиачным запахом лифт – не тащиться же пешком на седьмой этаж.

Дверь в Петькину квартиру была окована железом. Вместо звонка к косяку было приделано бронзовое кольцо в виде змеи. Вовка постучал кольцом, наблюдая, как змея колотится о металл чешуйчатой башкой. Дверь открыл Петька. Вид у него был озябший, и под глазами темнели круги.

– О! – сказал Петька и шмыгнул. – Заходи.

– Вообще-то, я рано… – сказал Вова.

– Ничего, проходи, – рассеянно сказал Петька.

Он потирал руки одну о другую, и ёжился, хотя в квартире было тепло.

Понятых прошёл в комнату. У стены стоял кожаный диван, над которым висел гобелен «Утро в сосновом бору» с играющими медвежатами. Поверх медвежат Петька повесил две скрещённые сабли.

Пол был покрыт старым ковром, на котором лежали стопка журналов «Химия и жизнь» и роскошная «Энциклопедия холодного оружия». В углу комнаты стоял маленький токарный станок.

Окно прикрывали тюлевые занавески, и рядом стоял стол с выточенной из снарядной гильзы настольной лампой, шесть стульев и небольшой книжный шкаф. Вова всмотрелся в корешки и разглядел несколько исторических романов, «Три мушкетёра» и трёхтомник Афанасьева «Народные русские сказки».

– Коньячок? Винцо? – спросил Петька.

– Нет, спасибо, – ответил Вова, и, усмехнувшись про себя, подумал: «Я на службе не пью».

Однако странным образом он чувствовал себя здесь не совсем «на службе» и испытывал от этого угрызения совести. Демидин и древляне затронули в нём нечто глубокое, связанное теперь с его полётом и поисками во сне, нечто связанное с Ольгой. Надежда на новое чудо теплилась в Вовкиной душе, и предстоящая встреча с Демидиным волновала его.

Он уселся на диван и спросил:

– Ты уезжал куда-то?

Петька поставил напротив стул и тоже сел.

– В леса, где стоял Коростень.

– Коростень?

– Столица древлянского княжества, – сказал Петька. – Константин Сергеевич рассказывал, что древляне жили в лесах, в гармонии с природой.

Петька сидел, покачивая ногой, закинутой за другую ногу, и держал сцепленные руки на колене.

– С природой? – переспросил Вова.

– Особенно с деревьями. У каждого взрослого древлянина было своё дерево. Не убив дерево, убить древлянина было невозможно.

– Сказки, – сказал Понятых.

– Сказки? – возмутился Петька. – Ты не задумывался, почему было уничтожено древлянское государство?

В дверь постучали. Петька заторопился открывать, и Вова пошёл за ним. Вошли двое – их Вова уже в лесу видел у костра: высокий парень в десантной куртке, а другим был Лель, кудрявый и голубоглазый.

– А где Константин Сергеевич? – разочарованно спросил Петька.

– Разбирается кое с кем, – сказал парень в десантной куртке, – сказал дверь не запирать.

– Знаю я, с кем он разбирается, – хмуро сказал Петька, – я их когда-нибудь пристрелю.

«Наверное, это те двое у подъезда», – подумал Вова.

– Они агрессивные, – сказал он. – Константину Сергеевичу может понадобиться помощь.

Лель улыбнулся и протянул Вове руку.

– Он и с десятком таких справится. Моё древлянское имя Лель.

– Я – Василий, – представился парень в десантной куртке.

Ладонь Леля была мягкой, а рукопожатие Василия даже крепкому Вове Понятых показалось железным.

Василий

За кажущейся бессмысленностью жизненных обстоятельств Константин Сергеевич Демидин умел разглядеть тонкую насмешливость, с которой судьба иногда открывает новые возможности. Он направлялся к дому Петьки (1964, русский, не привлекался, не имел, разведён, среднее, реставратор), всё ещё не представляя себе, как именно он собирается интегрировать Владимира Понятых в свою группу, но будучи уверенным, что Понятых ему понадобится.

Идущие рядом Василий и Лель, видя, что Константин Сергеевич о чём-то размышляет, хранили молчание. Непохожие друг на друга, почти несовместимые по своим интересам, Василий и Лель были тем не менее удачно подобранной парой.

Когда Василию было десять лет, его отец ушёл к другой женщине. Мать надрывалась на двух работах, чтобы обеспечивать детей. Василий так и не смог простить отца и взял фамилию матери. Демидин подобрал его в одной из секций дзюдо, где он спасался от послеармейской тоски, тренируясь с такой самоотдачей, будто хотел довести до изнеможения не только своё тело, но и душу. Демидин вытащил его из одной неприятной истории, стал его учителем и дал ему чувство причастности к большой цели.

Лель

Лель был единственным ребёнком в преуспевающей московской семье. Его отец преподавал в Таможенной академии, а мать была врачом. Дед Леля по материнской линии был известным писателем. Родители считали Леля необыкновенно одарённым и сильно его избаловали. Он поступил в университет, но учился вполсилы. Увлечённость маргинальными идеями привела его в кружок модного в литературных подвалах Воянинова, поклонники которого считали его и гениальным писателем, и философом, и оккультистом.

Воянинов приблизил к себе Леля и то развращал его лестью, называя его своим лучшим учеником, то заставлял Леля ревновать, демонстративно его игнорируя и приближая к себе других. Лель был и в самом деле талантлив, Воянинов это видел и манипулировал Лелем, одновременно завидуя ему. На семинаре Воянинова Лель впервые встретил Демидина. Константин Сергеевич посмеивался над Вояниновым, считая его жуликом, и появлялся на его семинарах лишь для того, чтобы изучать энергетику экзальтированной толпы.

Встреча с Константином Сергеевичем поразила Леля, и он быстро признал его авторитет. В Демидине был какой-то стержень, и знаменитый вояниновский шарм ничуть на него не действовал. Из-за потери ученика Воянинов затаил на Константина Сергеевича злобу, но в глаза ему улыбался, чувствуя за ним непонятную силу. Своим последователям он объяснил, что сам отправил Леля к Демидину набираться мистического опыта, хотя в кругу ближайших поклонников обзывал Демидина энергетическим вампиром и предсказывал, что тот плохо кончит. Демидин об этом, конечно, знал по своим кагэбэшным каналам.

Теперь Лель казался совсем своим среди древлян, но Константин Сергеевич думал, что его новое увлечение прочным не будет – слишком уж он избалован, чтобы долго сосуществовать с другими на равных правах. Лель может уйти из группы, думал Константин Сергеевич, но пока он этого не осознаёт, старается вести себя скромно и приносит пользу.

Дифракторы

В том, что ему понадобится Вова Понятых, Демидин не сомневался. Парень проявил редкую чувствительность. Тогда в лесу он впал в особое состояние, которое Демидин давно научился распознавать.

В какой-то момент Понятых повалился на траву и, казалось, заснул, блаженно улыбаясь. Но, глядя на его дрожащие веки, Демидин понимал, что он не просто спит – он ощущает обрывки другой реальности, за которой Демидин охотился долгие годы. Такую чувствительность необходимо использовать.

Кроме того, Понятых уже работал на КГБ и его можно будет посвящать в такие тонкости, о которых Демидин не имел права сообщать остальным древлянам.

О том, как именно встраивать его в группу, Демидин пока не думал, рассчитывая на то, что интуиция сама подскажет ему, что делать. Ему требовалась небольшая подсказка, и он вглядывался в окружающее, пока не ощутил знакомый бодрящий холодок под сердцем.

У входа в подъезд на скамейке сидели двое нетрезвых парней с мутной аурой бодуна и агрессивности. Четыре глаза уставились на него с вызовом. Эта парочка просилась в руки мастера. Демидин замедлил шаг и велел Василию и Лелю подниматься к Петьке. Те послушно исчезли в тёмном провале подъезда.

Константин Сергеевич медленно, как дрессировщик к тиграм, приблизился к скамейке. Один из парней начал демонстративно массировать кулаки.

Дружески улыбаясь, Демидин наклонился, разводя ладони в стороны в наполовину приветственном, наполовину ироническом жесте. При этом он приблизился к сидящим на расстояние вытянутой руки. Парни начали приподниматься. Один из них успел промычать «чо».

Демидин столкнул их головы быстрым охватывающим движением. Раздался тупой стук, и оба отключились. Их головы повисли, опираясь одна на другую. Демидин вытащил из кармана плаща приборчик, похожий на грубо, но прочно сделанный радиотелефон. Он нажал на кнопку, и приборчик зажужжал. Константин Сергеевич наклонил его к лицам потерявших сознание людей. Издалека казалось, что журналист берет интервью у двоих друзей. Те рассказывают о чём-то трогательном и в порыве чувств прижались друг к другу.

Демидин начал подкручивать круглую штуковину на своём приборчике. В какой-то момент жужжание сменилось ритмическими шорохами. Демидин похлопал оглушённых людей по щекам, и те медленно пришли в себя. Первое, что они увидели, было лицо человека, глядящего на них с отцовской нежностью.

– Очнулись, дурашки? – спросил человек. – Вы рады меня видеть.

Они счастливо засмеялись. Конечно, они были рады его видеть.

– Ни о чём не думайте, – сказал человек.

Их мысли исчезли, и в сознании осталась белая, как тундра, пустота.

– За мной, – поманил их человек, отходя к дому. Они заторопились за ним, опасаясь потерять его из виду.

Константин Сергеевич уходил к подъезду. Двое семенили следом, не отрывая от него глаз. Они ни разу не споткнулись. Демидин отметил про себя, что часть их сознания продолжала функционировать вполне независимо от гипноза. Психика человека настолько сложна, размышлял он, поднимаясь по лестнице (он старался не упускать возможности поупражняться), что полностью, до глубины подавить его свободу, видимо, невозможно.

Полёт в темноте

Демидин толкнул дверь в Петькину квартиру и, не снимая плаща, прошёл в комнату. Пара уличных хулиганов шли за ним, как утята за своей мамой. Разговоры в комнате прекратились. Петька, Василий, Лель и Вова Понятых удивлённо хлопали глазами.

Демидин обернулся к загипнотизированной паре:

– Ложитесь на пол. Лицом вниз, ногами к дивану, головами к окну.

Те бухнулись на ковёр.

– Как вы это сделали, Константин Сергеевич? – восхитился Василий.

– Обычный гипноз, – небрежно сказал Демидин.

Петька подошёл к лежащим.

– У, быдло, – сказал он.

– Это они к тебе цеплялись? – спросил Василий.

– Да, – злобно сказал Петька.

Вид у него был такой, как будто он их хотел пнуть.

Демидин посмотрел на Вову.

– Ну здравствуй, Владимир.

– Здравствуйте… Константин Сергеевич, – пробормотал Вова, смущаясь.

– То, что здесь произойдёт, останется между нами, договорились? – спросил Демидин.

Что было делать Вовке? Его раздирало между верностью старшему лейтенанту Конькову и КГБ и нарождающейся преданностью Константину Сергеевичу. Сказать «нет» не мог. Сказать «да» – значило обмануть Демидина, поскольку обо всем увиденном он будет обязан доложить Конькову. Демидин наблюдал за его душевными муками с сочувственной улыбкой.

– Договорились, – промямлил Вовка.

У него было муторно на душе от своего двуличия. Кроме того, у него опять появилось чувство, что Демидин знает больше, чем кажется.

– Вот и славно, – сказал Демидин, – садитесь, мальчики, в позицию номер четыре. Вокруг этих, – он указал на двоих, лежащих параллельно друг другу. – Они будут дифракторами. Вова, ты в центре. Будешь фокусом психооптической системы.

Он поставил стул между головами неподвижно лежащих на полу парней. К их ногам Василий и Петька придвинули ещё три стула. Демидин усадил Вовку на свой стул лицом к окну. Василий, Лель и Петька уселись позади. Демидин встал между лежащими дифракторами прямо за Вовкой и положил ему руки на голову.

Получилось нечто отдалённо напоминающее лодку – Вовка был её носом, Демидин стоял на капитанском мостике, а Василий, Петька и Лель были кормой.

Эта форма была недавним изобретением Демидина: «корма» являлась генератором энергии, «днище», где находились дифракторы, было стволом психооптической системы, а в фокусе находился медиум, от которого требовались чувствительность и чистота восприятия. Сам Демидин выбирал направление излучения и управлял медиумом.

Эксперименты показали, что пучок психического излучения способен пробить фанерную доску на расстоянии до тридцати метров, но Демидина такого рода результаты интересовали скорее как способ убедить начальство в том, что его исследования необходимо продолжать. В идеале «корма» должна была состоять из нескольких рядов людей, расставленных в форме параболической антенны, тогда, согласно расчётам, можно было бы прожечь лист тонкой брони.

К сожалению, консерваторы, которых было много в руководстве КГБ, не давали расширять масштабы экспериментов. Ещё одной проблемой была изнашиваемость дифракторов. Демидину приходилось экономить на мелочах и терять время.

– Начинаем! – скомандовал Демидин. – Левый кормовой!

Петька старательно загудел, вытягивая тонкую шею.

– Правый кормовой! – сказал Демидин.

Василий, сидевший позади справа, тоже начал гудеть низким голосом.

– Думаем о Родине! – приказал Демидин. – Думаем о её бескрайних просторах.

Он наклонился к уху Вовы Понятых и сказал ему тихо:

– Ты ни о чём не думай, просто жди.

– Центральный кормовой! – снова крикнул Демидин. – Думаем о её прозрачных и чистых реках.

В общий хор включился Лель.

Вовка почувствовал, что лежавшие у него на затылке ладони Демидина начали нагреваться. Прошло ещё несколько минут. У него закружилась голова и появилось ощущение нереальности происходящего.

– Стоп! – закричал вдруг Демидин. – Патриоты хреновы! Сожжём дифракторы к чертям собачьим.

Он наклонился к одному из лежащих и приподнял его за плечо. Тот улыбался, пуская розовые слюни. Демидин в ярости обернулся к кормовым.

– Я приказал думать о Родине! Кто думал о бабах?

Он грозно посмотрел на Петьку.

– Извините, – промямлил изничтоженный Петька. – Я старался, но вы как сказали думать о реках, я представил…

– Русалку, – улыбнулся Лель.

– Ему что о реках, что об озёрах, – хмыкнул Василий.

Петька сидел красный как рак. Демидин чертыхнулся и почесал затылок, раздумывая. Древляне замерли в ожидании.

– Ладно, – сказал Демидин, – попробуем что-нибудь простое, детское… Помните пионерскую речёвку? Приготовиться… Кормовые!

Раздалось гудение кормовых.

– Раз, два! – начал Демидин.

– Три, четыре! – рявкнули Петька, Василий и Лель.

– Три, четыре! – закричал Демидин.

– Раз, два! – отозвался хор.

– Кто идёт?

– Мы идём!!

– Кто поёт?

– Мы поем!!

– Кто шагает дружно в ряд?

– Наш космический отряд!

– Сильные! Смелые!

– Ловкие! Умелые!

Вове казалось, что он сходит с ума. Лежащие на полу дифракторы вздрагивали, будто через них пропускали ток. Руки Демидина напряглись на Вовкиной голове.

– Полный вперёд! – командовал Демидин. – Давайте, мальчики! Поднажмите, соколики!

Кормовые издали нечленораздельный рёв. Дифрактор справа затрясся и глухо выкрикнул в ковёр:

– Ахтунг!

– Бля! – хрипло ответил ему выхлоп дифрактора слева.

– Ахтунг!

– Бля!

– Ахтунг!

– Бля!

Внешняя стена Петькиной квартиры постепенно исчезла. На улице было темно, только тускло светила пара фонарей, да в доме напротив кое-где желтели окна. В одном показался силуэт женщины, окно открылось, и раздался крик:

– Людка! Зараза такая, сколько раз тебе повторять. Ужинать иди!

– Щас, – лениво ответила невидимая Людка, – пять минут.

С улицы тянуло дымком. Вовка ощутил, как лодка приподнялась над полом и начала выдвигаться в весеннюю ночь. Голоса дифракторов приобрели благородный металлический тембр.

– Ахтунг.

– Бля.

– Ахтунг.

– Бля.

– Ахтунг…

С высоты седьмого этажа Вова Понятых увидел тёмные комья деревьев и чёрные коробки гаражей. Вдалеке кто-то чиркнул спичкой и закурил. Было прохладно. Лодка медленно опускалась вниз. Оказавшись метрах в трёх от земли, она неуверенно поползла вперёд, словно протискиваясь сквозь уплотнившееся пространство. Вова казался себе живой статуей, вроде тех, которые прикрепляли на носах старинных кораблей. Он только хлопал глазами, поражаясь происходящему. Чесалась спина, но он сидел смирно, не смея шевелиться, – ладони Демидина впивались в его темя как огненные пауки.

Константин Сергеевич Демидин торжествовал. Его глаза горели огнём древних завоевателей, а волосы искрились от статического электричества. У его ног ритмично басили дифракторы. Сзади солидно гудели кормовые. Тусклые пятна бесцветного пламени плясали по барельефным ликам Петьки, Леля и Василия.

Изредка дифракторы сбивались с такта, и тогда воздушную лодку встряхивало. Она проползла над скамейкой у подъезда, над тёмным пустым двором, над гаражами и мусорными баками у соседнего дома. От проплывших под ними баков тянуло протухшей капустой.

Через несколько минут Вовка ощутил, что Демидин начал осторожно поворачивать лодку назад. У него заныла шея. Дифракторы подёргивались от перенапряжения, и к их молодецкому гудению начали примешиваться жалобные скрипы. Прошло ещё несколько минут, и лодка почти упёрлась в стену Петькиного дома. Она остановилась и висела, покачиваясь, над знакомым подъездом. «Как алкаш в очереди», – вдруг подумал Вовка и хихикнул. Тут же он получил отрезвляющий подзатыльник от Демидина.

Предстояло ещё преодолеть несколько метров подъёма к Петькиной квартире и расслабляться было нельзя.

Чтобы подняться, Демидину пришлось использовать людей на полную мощность. Он оглянулся и озабоченно осмотрел людей. Петькино маленькое личико сморщилось от усталости. Глаза Леля закатились, его рот раскрылся, и он стал похож на утомлённого сатира. Лоб Василия был покрыт крупным потом, но он выглядел лучше остальных.

Сантиметр за сантиметром лодка карабкалась вверх. Дифракторы почти выдохлись, и, казалось, только стальная воля Демидина, как трос, поднимает всех. Наконец они вползли в распахнутую стену Петькиной квартиры. Демидин выпрыгнул из теряющей очертания лодки и начал похлопывать по щекам Петьку, Леля и Василия, выводя их из транса. Позади них из пустоты медленно восстанавливалась стена.

Вовка поднялся со стула, поражаясь, насколько онемело его тело. Один из дифракторов дёрнул ногой и всхлипнул. Демидин озабоченно постучал по нему носком туфли – так шофёр грузовика проверяет давление в колесе. Он хмыкнул и, похлопав себя по карману, вытащил зажигалку и пачку сигарет. Его руки дрожали. Он выглядел до предела измотанным, но довольным.

На «корме» понемногу приходили в себя. Петька протирал слезящиеся глаза. Василий ошарашенно смотрел в пространство. Его лицо застыло, будто он хотел что-то сказать, но остолбенел, не начав фразы. Лель моргал, кончиками пальцев ощупывая лицо. Его локоны слиплись от пота и выглядели инфантильно, как бараньи кудряшки.

Путешествие окончилось.

– Давайте всё приберём, – сказал Демидин.

Древляне начали расставлять стулья по местам. Демидин наклонился к лежащим на полу дифракторам.

– Повернитесь, – приказал он.

Дифракторы с кряхтением повернулись лицами вверх. Их измученные физиономии выражали желание быть полезными. На щеках отпечатался рисунок ковра.

– Как тебя зовут? – спросил Демидин у правого дифрактора, небритого парня с выпирающим кадыком.

Тот захлопал глазами и с трудом произнёс:

– Костик.

– А тебя? – спросил Демидин левого.

– Санёк, – ответил тот.

– Увлечения у вас есть? – спросил Демидин.

– Ну… – начал было Костик и развёл руками в неопределённом жесте, охватившем потолок Петькиной квартиры и её стены.

– Ясно, – хмыкнул Демидин.

– Футбол, – развил мысль Костика Санёк.

– Футбол – британская игра, – недовольно сказал Демидин. – Любите народные виды спорта. Городки, лапту, кулачный бой. Любите наше государство. Наш народ, его культуру, историю и верования. Русских писателей: Пушкина, например. Вот у тебя, Санёк, имя, как у Пушкина. Знаешь хоть, как Пушкина звали?

– Тоже Санёк?! – поразился Санёк.

– Александр Сергеевич, – сдерживая улыбку, сказал Демидин.

– Пролетарии, – сердито пробормотал Петька.

Санёк недоумённо взглянул на Петьку и сморщился. Он попытался что-то вспомнить, но не смог.

– Они к тебе цеплялись? – спросил Петьку Демидин.

– Они, – подтвердил Петька. – Караулят возле подъезда. Двое на одного…

– Больше не будут, – сказал Демидин.

Он посмотрел на дифракторов.

– Запомните всех, кто сейчас находится в комнате. Будете им подчиняться. Ясно?

Дифракторы закивали головами. Демидин обернулся к Понятых.

– Прикажи им что-нибудь.

Вовка захлопал глазами.

– Ну, не знаю… – замялся он. – Скажите «мяу».

– Мяу, – с рабским усердием повторили дифракторы.

– Детский сад! – усмехнулся Демидин.

Он снова повернулся к дифракторам.

– На счёт три вы идёте во двор, садитесь на скамейку и спите. Утром забудете всё, что здесь произошло. Раз. Два. Три.

Дифракторы побрели к выходу.

– Проводи их, – сказал Демидин Петьке. – Проследи, чтобы не расшиблись на лестнице.

Петька проводил дифракторов до выхода из подъезда. Они уже подходили к двери, когда он вдруг приказал:

– Стоять!

Дифракторы остановились.

– Класс! – восхитился Петька. – На колени!

Дифракторы бухнулись на колени.

Петька подумал, что бы такое им ещё приказать, но ничего не приходило в голову.

– Встать, – сказал он, и тут его осенило. – Будете меня называть «ваше благородие». Ясно?

– Ясно, ваше благородие, – сказали дифракторы.

– Прелестно! – сказал Петька. – Пошли вон.

Глава 5

Вова Понятых встречается с Ирой

Вова Понятых решил не ждать автобуса и отправился к метро пешком. Он был переполнен впечатлениями и не замечал ничего вокруг. Закапал было дождь, но уже через несколько минут ветер разогнал тучи и на небе засверкали звёзды.

Он шёл, думая о Демидине и древлянах. То, что с ним случилось, было слишком огромным и неожиданным. В нём, как и во многих людях, может быть, и во всех, всегда жила смутная вера в чудеса, и вот с ним произошло настоящее чудо.

Он шёл мимо большого гастронома по Новой Запорожской улице. Когда он миновал освещённую стеклянную витрину, позади послышалось чьё-то дыхание. Вовка вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Умильно наклоняя голову и неуверенно помахивая хвостом, на него глядел большой лохматый пёс. Его глаза говорили, что, мол, не знаю я, кто ты такой и что здесь делаешь, но неплохо было бы чего-нибудь и пожрать. Вываленный наружу язык подкреплял эту мысль.

Вовка наклонился и вытянул руку. Пёс приблизился и вежливо лизнул его ладонь. К его ошейнику была прикреплена металлическая бляха. В витринном свете просматривались выгравированные паутинкой буквы: «Джек, Новая Запорожская, дом 128, квартира 206». Собака явно потерялась, и Вовка пошёл разыскивать сто двадцать восьмой дом.

Дом он нашёл минут через пять. Дверь в двести шестую квартиру была обита тёмной кожей с кнопочками. Джек замахал хвостом и залаял. Изнутри раздался женский голос.

– Наконец-то! Заходите, открыто.

Вова открыл незапертую дверь и увидел увешанный одеждой коридор. Джек бросился к стоящей на полу миске с водой и принялся шумно лакать.

– Да войди же! – прозвучал тот же голос.

Удивляясь, Вовка прошёл в комнату и обомлел. На диване, покрытом чем-то напоминающим шкуру леопарда, возлежала одетая в нечто пенистое пожилая женщина. Тыльную сторону руки она положила на густо намазанный кремом лоб. Вовка застыл, смущаясь. Идиотизм ситуации дополнялся тем, что мадам его не видела – на её веках лежали кружочки огурца.

– Где ты его нашла? – простонала женщина. – Снова на мусорке? Вы меня до могилы доведёте!

Замерший Вовка смотрел, как её рука неотвратимо двигается к кружочкам, снимает их, её глаза распахиваются и расширяются от ужаса. Мадам издала убойной силы визг, в котором можно было различить «маньяк» и «убивают». «Убивают» Вовка услышал уже на бегу. Что угодно, лишь бы не слышать истеричного женского вопля. Он пронёсся мимо двери в комнату, мимо замершей собаки, с удивлённой морды которой капала вода, дальше по забрызганному полу на лестницу и – как можно быстрее вниз – вылетел из дома. Сбегая по лестнице через три ступеньки, он чуть было не сбил с ног поднимавшуюся навстречу девушку с заплаканным лицом.

Он выскочил на улицу, и за ним с грохотом захлопнулась дверь подъезда. Он постоял с полминуты, понемногу приходя в себя.

– Вот блин! – сказал он в темноту с чувством.

Потом поднял голову к усеянному звёздами небу, перевёл дух и пошёл к метро.

Погромы в Узбекистане

Необычайно душный июнь наваливался на Москву.

Из Узбекистана донеслись слухи о погромах турок-месхетинцев. Говорили, что всё началось с пьяной драки, после которой узбеки ринулись громить месхетинцев. Будто бы милиция ни во что не вмешивалась, а по улицам шла озверелая толпа, которая врывалась в дома и убивала всех – мужчин, женщин, детей, даже собак. Людей заворачивали в ковры, обливали бензином и сжигали, детей надевали на колья и несли по улицам.

Старший лейтенант Коньков слушал и не верил, не верил до тех пор, пока сам не услышал рассказ родственницы, которая позвонила его родителям из Ферганы. Она работала в детском саду и была в помещении вместе с детьми, когда во двор ворвалась пьяная от убийств толпа. Детей удалось спрятать в стоявшие у стены шкафчики для одежды, воспитательницы легли на пол. Их спасло чудо – на входных дверях снаружи висел замок, показавшийся закрытым. Замок на самом деле был открыт, но обкурившиеся коноплёй погромщики решили, что детский садик пуст. Они разбили несколько стёкол и ушли в поисках новой крови, оставив в живых смертельно перепуганных воспитательниц и так ничего и не понявших детей.

Люди ждали жёсткой реакции Кремля, но не дождались. Горбачёв решил военную силу не применять. Многие в КГБ были возмущены – бездействие только провоцировало новые конфликты, а местная партийная и криминальная шушера быстро привыкала к безнаказанности.

Антоша Феодоров перевербован по ошибке

У старшего лейтенанта Конькова тем временем случилась неприятность на работе.

Антоша Феодоров, с таким трудом выпестованный руководитель кропоткинских кришнаитов, перестал появляться в ашраме и не выходил на связь. Только Коньков принялся выяснять, в чём дело, как его вызвали к начальству, которое уже знало о происходящем больше, чем сам Коньков, о чём ему не без ехидства сообщило. Оказалось, что Антон увлёкся православием, крестился и решил порвать с кришнаизмом.

Пикантность ситуации заключалась в том, что органы узнали о случившемся от священника, крестившего и исповедовавшего Антона, – отца Леонида, работавшего в соседнем отделе. Причём сам отец Леонид в то время был атеистом – он попал в церковь по заданию КГБ.

Всё произошло случайно. Одетый в оранжевый балахон Антоша блуждал неподалёку от «Кропоткинской», бряцал колокольчиками и приставал к прохожим с проповедями. Драгоценный ученик Прабхупады излучал тусклое вегетарианское сияние и томился от желания поделиться радостями своей веры. На беду, он буквально столкнулся с отцом Леонидом и прицепился к нему с проповедью.

Он поведал отцу Леониду, что Христос является одним из перерождений Кришны. Бывший отчего-то не в духе отец Леонид посоветовал Антоше не совать свой нос в духовные материи.

На что Антон кротко улыбнулся и сообщил, что Кришна являлся человечеству под разными именами – в том числе в образах Христа, Будды и, наконец, недавно в образе благословенного в четырёх мирах Шри Шримады Бхакти Веданты Нараяны Махараджа Прабхупады.

В эти минуты Шри Шримада Махарадж ещё имел возможность спасти своего ученика. Он мог бы явиться в образе золотой голубки, которая приземлилась бы на зацелованное июньским солнышком Антошино темечко и поразила бы отца Леонида своим видом. Он мог бы превратиться в свирепого слона и растоптать отца Леонида за его оскорбительное неверие в Кришну. Он мог бы пролиться цветочным дождём, предстать в виде симпатичной пастушки-гопи или на худой конец материализоваться в образе милиционера, который разогнал бы спорщиков.

Но Махарадж, очевидно, был занят в своих четырёх мирах, и спор продолжился на улице, затем в метро, а потом дома у вошедшего в раж отца Леонида, который завёлся не на шутку. Антоша отбивался, но его вскормленная на тыквенных бульончиках увлечённость была сметена напором отца Леонида. Прозревший Антоша пожелал креститься. И только исповедуя его, отец Леонид осознал, что он натворил. Можно сказать, произошла производственная травма, и Антоша был ранен дружественным духовным огнём из соседнего отдела КГБ.

А старшему лейтенанту Конькову теперь предстояло расхлёбывать заварившуюся кашу.

Он сидел у отца Леонида в квартире, пил с ним чай и думал, как выкрутиться. Антоша должен был зайти с минуты на минуту. Отец Леонид виновато глядел на Конькова.

– Согрешил я, Димитрий Никодимович, – вздохнул он.

– Да уж, – с досадой подтвердил Коньков.

– Но откуда же я мог знать? – воскликнул отец Леонид. – Вижу, русский человек вырядился чёрт знает во что! Мне давно было интересно, отчего люди верят? Мы вот с вами атеисты – смотрим на вещи трезво, а те, кто верят в Бога, – они-то почему верят? По глупости? Многие вроде бы не дураки…

Коньков не ответил.

– Он мне говорит: «Сердце моё – зеркало, в котором нет ничего, кроме Кришны, – продолжал отец Леонид. – Всё, мол, существующее – вечность. Я его спрашиваю: «Ты крест на мне видишь?» Он говорит: «Вижу». Я говорю: «Значит и крест этот – тоже часть вечности, и я тоже?» Он говорит: «Да». «Тогда, – говорю, – я тебе от имени вечности заявляю, что кришнаитство твоё – чушь». Затащил его к себе, обрабатывал, пока он не сказал, что хочет креститься. А потом, уже на исповеди, он меня спрашивает: «Не грех ли, если я сотрудничаю с нашими секретными органами, с КГБ например».

Коньков вздохнул.

– Так и сказал: «Например»! – воскликнул отец Леонид. – А я думаю вот это да, я же своего товарища перевербовал!

На кухне засвистел чайник.

– Лёня, принести вам чайник? – послышался женский голос из другой комнаты.

– Ничего, мама, я сам! – закричал отец Леонид и побежал за кипяточком.

– Что же ему теперь сказать? – продолжил он, вернувшись. – Спрашиваю: «Ты в какую веру перешёл – нашу или иностранную?» Он говорит: «Нашу». «Ну и секретные органы, – говорю, – тоже наши! Понял?» Он сказал, что понял, но я думаю, что не до конца.

Коньков скорбно крутил в руках чашку.

– Слушайте, – промямлил он, – на нем держится наша работа в одной из кришнаитских групп. Мы потратили много сил, чтобы расчистить для него место. Что хотите делайте – человек должен вернуться в строй.

– Бог даст, выкрутимся, – сказал отец Леонид.

В дверь позвонили.

– Открыто! – крикнул отец Леонид, разглаживая бороду и приосаниваясь.

Старший лейтенант Коньков пересел на стоящий в углу комнаты стул.

Вошёл Антоша.

– Здравствуйте, батюшка, – сказал он елейным голоском.

Вместо привычного оранжевого одеяния на Антоше были короткие брючки и косоворотка. Заходя, он смиренно глядел в пол и заметил Конькова не сразу. А когда заметил, окаменел было, но овладел собой и, с вызовом не замечая взгляда старшего лейтенанта, пошёл к батюшке, наклоняясь, чтобы поцеловать ему руку. Старший лейтенант Коньков укоризненно посмотрел на отца Леонида.

Отец Леонид виновато крякнул и вдруг выдернул руку из-под вытянутых Антошиных губ. Антоша изумлённо уставился на батюшку.

– Садись, – буркнул отец Леонид.

Антоша сел, косясь на Конькова.

– Расскажи-ка нам с товарищем старшим лейтенантом, – начал отец Леонид, покашливая, – как ты дошёл до такой жизни? Покинул боевой пост!

– Да как же я к кришнаитам пойду, батюшка, – сказал Антоша, – вы же мне рассказывали, что это сатанинское место.

– А если бы я тебе сказал Родину предать, – сердито сказал отец Леонид, – ты бы и тогда меня послушал?

– Вы же сами сказали, что Кришна их – бесовщина, – возмутился Антоша.

– Да, говорил, – согласился отец Леонид. – Но, с другой стороны, сам посуди, что они тебя там – убивать заставляли, что ли? – спросил он. – Ведь нет? Или воровать? Тоже нет. Значит, многия заповеди там соблюдаются. Многия и многия заповеди.

Антоша молчал и хмурился.

– А скольким людям они помогли! – продолжил отец Леонид. – Постятся, мирные, как овечки, не сквернословят, не пьют, не безобразничают. Бедным еду раздают.

– Они – богохульники, – сказал Антоша и с достоинством перекрестился.

Но в его глазах была неуверенность.

– Может, они и богохульники… – вздохнул отец Леонид, – а без нас-то с тобой, знаешь, куда они попадут?

– В геенну огненную, – сурово сказал Антоша.

Отец Леонид покачал головой.

– Нельзя тебе их бросать. Ты побыл бы у них.

– Что же мне, батюшка, в православие их обращать?

– Не сразу, не сразу, – поспешно сказал отец Леонид, бросив боязливый взгляд на Конькова. – Тебе товарищ старший лейтенант скажет, что делать. Твоя обязанность быть на своём посту. Понимаешь?

Антоша вздохнул и кивнул головой.

– Не сердитесь на него, товарищ старший лейтенант, – попросил отец Леонид Конькова, – дайте ему задание, и он справится.

Коньков критически посмотрел на Антошу.

– Справишься? – спросил Антошу отец Леонид. – Что молчишь?

– Справлюсь, – потупившись, сказал Антоша. – Можно вопрос товарищу старшему лейтенанту?

– Задавай, – сказал отец Леонид.

– На исповедь мне ходить можно? – спросил Антоша.

Коньков переглянулся с отцом Леонидом.

– Раз в месяц, – разрешил он.

– Благодарствую, – сказал Антоша.

Коньков мысленно выругался: «Вот и работай с такими! Детский сад, а не сотрудники».

– Что ж, Антон, – сказал он, – ещё одно нарушение – и пощады тебе не будет.

Он подумал и добавил:

– И батюшка тебя накажет. По духовной линии, так сказать.

Ситуацию, таким образом, удалось выправить, хотя Конькова теперь не покидало неприятное чувство, что Антоша оказался далеко не таким надёжным сотрудником, как ему казалось.

Глава 6

Психологическая оптика

У Константина Сергеевича Демидина тем временем дела шли великолепно. Недавний полёт из Петькиной квартиры стал его очередным достижением.

Когда энергия колебаний в психооптической системе достигала критических значений, нормальные физические законы переставали работать. Могла ослабнуть гравитация, и система переходила в состояние медленного полёта. Само физическое пространство порой истончалось, и тогда сквозь него проглядывали неизвестные формы то ли растительного, то ли животного происхождения. Иногда психооптическая система могла превратиться в настроенную на отдельного человека своеобразную гипнотическую пушку.

Однажды Демидин, управляя группой из шести человек и держа в руках фотографию одного диссидента (сам этот диссидент находился в изолированной палате института Сербского), сумел вызвать у того нервный припадок. При этом в какой-то момент Демидин почувствовал себя буквально вброшенным в сознание неизвестного ему человека.

Ему показалось, что он очутился в другой Вселенной. Он стоял на тёмной равнине, края которой терялись в тумане. На чёрном небе скорее ощущались, чем светили звёзды. Демидин был здесь посторонним, и чуждые энергии пронизывали его дрожащее тело.

Загремел или, скорее, захохотал гром, и сквозь серию вспышек он начал различать картины из жизни человека, во внутреннем мире которого он находился. Ему казалось, что ему бросают подачку и в то же время высмеивают. Демидин был напуган и оскорблён одновременно.

Потом всё исчезло, и он увидел вокруг себя ошарашенные лица ассистентов. Рядом лежали потерявшие сознание дифракторы. Пахло палёным, и рёбра Демидина ныли. Уже дома он обнаружил, что на его груди обгорели волосы.

Пока шёл эксперимент, диссидент, за которым внимательно наблюдали, лежал в горячке, и в бреду, который аккуратно записывался, он сообщил кое-что полезное о своих друзьях.

Результаты эксперимента, описанные Демидиным, вместе с этими записями были отправлены по инстанциям наверх и неожиданно заинтересовали управление внешней разведки.

Демидин был вызван на доклад в их аналитический отдел. Слушали его там очень внимательно. Вопросы задавали тихо и вежливо. У Демидина создалось впечатление, что о его опытах уже многое знают.

Он ушёл с чувством, что произвёл хорошее впечатление и не ошибся. Программа исследований была продлена на два года, и ему разрешили привлекать людей для экспериментов вне стен КГБ. Затем продолжился изнурительный путь учёного – опыты, неудачи, новые опыты, бессонные ночи и впустую потраченные дифракторы.

Личная жизнь Константина Сергеевича не сложилась – его жена выползла из его жизни к любовнику, утащив за собой мебель и оставив на его сердце раны и вмятины. Разводы в КГБ не поощрялись, но ему за талант простили всё. Демидин заполнял свою жизнь работой, и ощущение важности того, что он делал, давало ему силы.

Он оказался первооткрывателем психологической оптики – науки, которая сейчас была бы связана с его именем, если бы не осталась глубоко засекреченной. Демидин впервые сформулировал простой и гениальный тезис о том, что приборы для этой новой науки нужно строить не из проводов и шестерёнок, а из людей, аккуратно расставленных в узлах резонирующей системы.

Теоретическая подготовка этих людей большого значения не имела, но их общий настрой оказывался крайне важным. Постепенно выяснилось, что успех определяют единые чувства, а головы играют всего лишь вспомогательную роль.

Затем Демидину пришла мысль создать полурелигиозную группу, где он был бы лидером и где он мог бы распоряжаться совокупной душевной энергией членов группы по своему усмотрению.

Так появились древляне. Случаев, подобных ночному полёту над гаражами и мусорными баками, было достаточно, чтобы питать их восторженную веру в Константина Сергеевича. Хотя они и не сомневались в той мифологической каше, которую он специально создал для них из когда-то прочитанных книг, пожелай он – и они могли бы поверить во что угодно: в йогу, дзен-буддизм или в таинственные свойства языка суахили.

О том, как появились древляне

Забавно, что, хотя и не вполне серьёзно, тема суахили когда-то обсуждалась в КГБ. Когда Демидин только утверждал план своих исследований, на одном из совещаний возник вопрос, какую именно идеологию лучше использовать для настройки набранной для психооптических экспериментов группы. Среди возможных вариантов рассматривались: группа друзей милиции, казачий хор, тайное скифское братство и любительский театр. Демидин сказал, что тайное общество лучше всего отвечает научным целям, так как тайна сама по себе задаёт чувство единства и общий настрой. Он тогда пошутил, что даже «группа познания тайн языка суахили» подойдёт.

Но присутствующий на совещании генерал Олег Борисович Лаков потребовал, чтобы Демидин не заговаривался, и подчеркнул, что они на совещании не в бирюльки играют, а занимаются важным для страны делом.

Утром 15 июня 1989 года Константин Сергеевич Демидин сидел в кресле, раздумывая о новых опытах.

Дверь в его кабинет была закрыта, и он позволил себе водрузить на стол ноги – как раз между листами с отпечатанными на машинке результатами исследований и бронзовым бюстом Дзержинского.

Худое лицо Дзержинского было недовольно – чёрные офисные туфли Константина Сергеевича закрывали новые поразительные результаты, приведённые в таблице-соответствии номер шестнадцать. Таблица описывала зависимость силы психооптической системы от ориентации дифракторов в позиции номер четыре «катер».

Зазвонил телефон. Демидин поднял трубку и поморщился, услышав голос генерала Лакова:

– Зайди-ка.

Генерал Олег Борисович Лаков

Олег Борисович Лаков славился расплывчатостью формулировок, за что и получил кличку Облак. В Контору он был направлен из аппарата ЦК КПСС с целью укрепления связей КГБ с центральными партийными органами.

Демидин пересёк предбанник и – дежурная улыбка секретарю – вошёл. Облак разговаривал по телефону. Взглянув на Демидина, он указал ему бровями на свободное кресло. Брови у Облака были пушистыми, а лицо – округлым и гладким, словно на румяную поросячью попку нацепили пшеничные колоски, под которыми приклеили проницательные глазки.

Демидин сел. Положив трубку, Облак воззрился на него, попытавшись изобразить орлиный взгляд, что при его физиономии было непросто. Некоторое время он сдвигал брови и выпячивал нижнюю губу, впиваясь в Демидина пронизывающим взором. Но скоро устал, заморгал и расслабился. Колоски отплыли в исходное положение. Облак поднялся из кресла, сцепил ручки на животе и поплыл по комнате.

– Будет у нас через две-три недели второй секретарь горкома партии товарищ Леонард Борисович Звягинцев.

Слово «товарищ» Облак произносил, как «товарищч». В те времена лёгкое косноязычие считалось народным, и было модным в партийных кругах.

– Приказано ознакомить товарища Звягинцева с нашими разработками, – продолжал Облак. – Расскажешь о своей работе. У тебя будет тридцать минут. По верхам не плавай, но в детали чрезмерно не вдавайся. Увязывай с текущим моментом, но не теряй перспективы. Готовься, ускоряй своих людей, но чрезмерно не спеши. Чем нужно будет помочь – скажешь, но не зарывайся с просьбами – ты у нас не один. Ясно?

– Так точно! – сказал Демидин, про себя выругавшись.

Но Облак не пожелал успокоиться.

– Ты хоть понимаешь, какое это доверие? – строго спросил он.

– Так точно! – отчеканил Демидин, вытягиваясь.

Глазки у Облака засверкали, и пшеничные брови дёрнулись к переносице.

– Можете и-и-тить! – сказал он.

– Есть! – выкрикнул Демидин.

Он повернулся кругом и пошёл к двери строевым шагом, чувствуя себя клоуном. Но зато Облак, похоже, был удовлетворён, и пока что его можно было выкинуть из головы вместе с его дурацкими докладами и сосредоточиться на работе.

Глава 7

Алёнушка

Через неделю Вова Понятых снова приехал к Петьке на собрание древлян. Кроме Константина Сергеевича, Леля, Василия и Петьки, он увидел там красивую сероглазую девушку с каштановыми волосами до плеч.

– Ира, это Владимир Понятых, Вова, это Ира, – церемонно сказал Петька. – Ира учится в пединституте. Она играет в студенческом театре.

– Приятно познакомиться. Но мне кажется, мы встречались, – сказала Ира.

Она смотрела Вовке прямо в глаза и улыбалась. Он подумал, что Ира, наверное, в своём студенческом театре научилась так хорошо улыбаться. Ему тоже показалось, что он где-то её видел. Он напрягал память, глядя на её лицо, и вдруг вспомнил пса, которого он вернул хозяевам, и глупую историю с женщиной, которую он перепугал. Наверное, она до сих пор думает, что он сумасшедший или вор. А Ира… – это же та самая девушка, с которой он столкнулся тогда на лестнице.

Он покраснел, и Ира засмеялась.

– Мама больше не думает, что ты преступник, – сказала она, улыбаясь, и на её улыбку невозможно было наглядеться. – Мы с ней всё спокойно обсудили и во всём разобрались. Если бы она знала, что я тебя встречу, она бы попросила у тебя прощения. Большое спасибо за Джека! Мы так переволновались, боялись, что он совсем потерялся.

– Пожалуйста, – выдавил из себя Вова.

Ему очень хотелось как-нибудь сострить, но, как назло, ничего не приходило в голову.

Демидин начал занятие с молитвы древнему славянскому богу мудрости по имени Шут-Чернобог.

– Ой да, ты Шут-бог-Чернобог, – сказал он, разглядывая Петькину люстру. – Знамо мы та колядо та. Млеко теляткам, мудрятко волчаткам. Подай!

И все повторили хором:

– Подай!

«Вечно я должен выдумывать какой-нибудь бред, чтобы их настроить, – раздражённо подумал Константин Сергеевич, – вместо того чтобы работать с нормальными ассистентами».

– Поговорим о русских сказках, в которых зашифрованы тайные знания, – сказал он.

Он обратился к Лелю.

– Рассказывай, что успел подготовить.

– Сравним наши сказки с иностранными, – волнуясь, начал Лель. – В европейских сказках какой-нибудь Питер-дудочник заманивает детей в пещеры или канализационные трубы. Или Ганс-угольщик при помощи чёрта заменяет сердце на кусок угля. В западных сказках отсутствуют высшие цели, а герой вполне определяется своей профессией плюс степенью своей жадности. Хотя встречаются изредка благородные и самоотверженный натуры – например, рыцари.

С другой стороны, восточные сказки – апофеоз обжорства и лени. В «Тысяче и одной ночи» венцом желаний персонажей является соединение с какой-нибудь липкой от сладостей принцессой или обладание караваном верблюдов, нагруженных золотом.

– Западная сказка похожа на добротно сделанный сапог или на шкатулку со сложным механизмом, – сказал Лель. – Восточную я бы сравнил с переспелым персиком. И только русская сказка выдерживает сравнение с небом и росой. В ней есть воздух, музыка и тайна.

Демидин посмотрел на часы.

– А какие тайны ты видишь, например, в сказке «Алёнушка и братец Иванушка»? – спросил он.

Лель задумался. То, что ему пришло в голову, было в духе Воянинова.

– Что ж, – неуверенно начал он, – Алёнушка трижды запрещает Иванушке испить водицы, препятствуя его инициации в мага. Но Иванушка всё-таки превращается в козлёнка, трижды перекувырнувшись через голову. Вода в козлином копытце – источник тайных знаний. Трижды Алёнушка, не понимая стремления брата, пытается его остановить. Но в конце концов Иванушка надевает на себя звериное обличье и становится бешеным фавном, бросающим исступлённые хлопья пены на анемичные цветы женских страхов.

Демидин задумался. Ему было неважно, каким именно образом заставить группу выделить энергию. Комбинация, предложенная Лелем: смерть, магизм, звериные обличья – могла бы работать, но она имела оргиастический привкус, который был Демидину неприятен.

– Данная интерпретация недостаточно патриотична, – сказал Демидин. – Перечитайте сказку ещё раз.

Лель поджал губы, но спорить не решился.

Храня молчание, Петька, Василий, Лель, Вовка и Ира по очереди склонялись над книгой «Русские народные сказки» а потом садились на диван. Демидин прохаживался перед ними, скрестив руки, и глядел в потолок.

– Кто именно является ключевой фигурой? – спросил он. – Ведьма, Алёнушка, Иванушка, купец – кто? Если мы это поймём, мы найдём источник силы, зашифрованный в этой истории.

Вова Понятых покосился на остальных. Его взволновало то, что Демидин так серьёзно отнёсся именно к этой сказке. Именно её Вова очень любил в детстве. Когда ему было лет шесть, он даже плакал разок, представляя Алёнушку тоскующей на дне пруда. Для него главным лицом в сказке всегда была Алёнушка.

– Главным лицом является народ, – предположил Василий. – Иванушка, Алёнушка, её будущий муж-купец и даже ведьма – они все народ. Они ссорятся вместо того, чтобы освободиться от внешних угнетателей.

– А где здесь внешние угнетатели? – спросил Демидин.

Василий замялся. В большинстве историй, рассказанных Константином Сергеевичем, присутствовали иностранцы, чаще всего разведчики и диверсанты, которые точили зубы на Россию.

– Что думают остальные? – спросил Демидин.

– Алёнушка, – сказал Петька.

– Может быть, купец? – спросил Василий. – Он ведьму победил. Без него они все бы сгнили в рабстве.

– Алёнушка, – сказал Вова.

Демидин снова посмотрел на часы.

– Мы не можем тратить слишком много времени, – сказал он. – Поэтому я вам просто скажу: главным героем является Алёнушка. Теперь вопрос. Кто же такая Алёнушка?

– Я думаю, – сказал Вова, и его голос зазвенел от волнения, что он может сморозить глупость, – Алёнушка – это Родина, Россия.

Но Демидин согласно кивнул.

– Правильно. Алёнушка – это Россия.

Ира посмотрела на Понятых с улыбкой, и он расправил плечи.

– Знаете, что удивительно, – задумался Лель, – в русских сказках часто присутствует тема похищения и заточения героини. Заточение не просто в башне, а именно в стране смерти… Смотрите, Кощей похитил Василису и запер её в своём царстве. Алёнушку утопили – снова погребение заживо.

Эксперимент с ведьмой

Пора было начинать. Константину Сергеевичу отчего-то стало зябко. У него вдруг защемило сердце, но он усилием воли заставил себя думать о деле.

Он посмотрел на то место на гобелене, в котором скрещивались Петькины сабли. Древляне ждали молча. Демидин взял стул, поставил его посреди комнаты и подвёл к нему Иру.

– Садись сюда. Будешь Алёнушкой. Представляй, что ты связана на дне пруда. Толща воды давит на твоё тело… Иванушку скоро зарежут, и ты не можешь ему помочь. Твой жених живёт с ведьмой, укравшей твой облик… Остальные оставайтесь на диване. Вова, садись сюда, между ними. Остальные настраиваются на страдания Алёнушки. Вы должны начать жить её муками. Выбросьте из головы всё, кроме сочувствия к Алёнушке. Потом мы превратим жалость в желание отомстить.

Он обернулся к Вове.

– Очисти сознание. Настраивайся только на меня.

Демидин снова посмотрел на Иру.

– Ты – Алёнушка. Всё зависит от того, насколько они, – он кивнул в сторону дивана, – проникнутся жалостью к тебе.

– Я понимаю, Константин Сергеевич, – сказала Ира.

Она слегка растрепала волосы, чуть подвинула платье, так что её плечо приоткрылось, и опустила голову.

«Какая она красивая», – подумал Понятых и перепугался, что все заметили, как он на неё пялится.

– Так хорошо, Константин Сергеевич? – спросила Ира.

– Хорошо, девочка, – ответил Константин Сергеевич. – Вот ещё, нам понадобится ведьма…

Он полистал «Русские народные сказки» и поставил книгу на столе так, чтобы всем стала видна жуткая сгорбленная старуха с живыми злобными глазами и скрюченными пальцами.

– Повторение – мать учения, – сказал Демидин, – Ира входит в образ Алёнушки. Василий, Лель и Пётр, начинайте с жалости к Алёнушке. Одновременно глядите на ведьму и копите в себе ненависть. Вова сосредотачивается только на мне и ни о чём специально не думает.

Он указал пальцем на ужасную старуху.

– Это из-за ведьмы Иванушка превратился в козлёнка! Это она точит ножи, чтобы его зарезать. Из-за неё Алёнушка мучается на дне пруда. А эта ведьма, торжествующая злобная баба, приняла Алёнушкин вид, чтобы обманом отнять у неё жениха. Представьте, что я – Алёнушкин жених, единственный, кто может спасти её и Иванушку. От вас ко мне будет приходить энергия. А я попробую её использовать.

– Как? – спросил Лель.

Демидин на мгновение задумался.

– Попробую убить ведьму. Начинаем! Ира, давай по тексту.

Ира закрыла лицо руками и сказала со стоном:

– Ах, братец мой Иванушка! Тяжёл камень на дно тянет, шёлкова трава ноги спутала, жёлты пески на груди легли.

– Внимание на Алёнушку! – приказал Демидин. – Алёнушка – ещё раз.

– Ах, братец мой Иванушка! Тяжёл камень на дно тянет, – повторила Ира.

– Сосредотачивайтесь, – сказал Демидин. – Петя, что ты чувствуешь?

– Сволочь эта ведьма, – злобно ответил Петька.

– Внимание на ведьму! – сказал Демидин.

Петька сжимал и разжимал кулаки.

– Змея подколодная… – начал заводиться Василий. – Алёнушку нашу под воду… Гадина, тварь.

– Бедная Алёнушка… Ненавижу колдунью, – тихо сказал Лель.

Древляне смотрели на Иру-Алёнушку с состраданием. Ей тоже было жалко свою загубленную ведьмой молодую жизнь. Но ещё сильнее её сердце болело за братца, превращённого ведьмой в козлёночка, и за обманутого жениха.

Думая о младшем брате, она всё больше смотрела на сморщенное Петькино лицо. Вдруг сестринская, чистая любовь к нему вспыхнула в ней и сделала для неё понятными глубины Петькиной души – его вечно уязвлённую гордость, его телячью зависимость от женской ласки, надежду найти защиту и понимание у Демидина, его беспомощное хвастовство и никому пока не заметную склонность к пьянству. Ещё ей было страшно за неведомого, но уже любимого ею жениха, и тяжесть болотных вод, в которые погрузили её тело, давила невыносимо.

Она закрыла глаза и начала раскачиваться от безысходности. Всей душой устремлённые к ней древляне, сами того не замечая, раскачивались вместе с ней. Посреди общего горя перед ней, как корабль из тумана, проступало волевое лицо Демидина и его наливающиеся металлической силой глаза.

Сквозь Вову Понятых к Демидину текли волны сострадания к Алёнушке и бешеной ненависти к ведьме. Странным образом два эти чувства не соединялись, а существовали параллельно друг другу, будто по дну согретой солнечным светом речки, как змеиное тело, ползла холодная ртуть.

Вова Понятых бросил взгляд на ведьмино злобное лицо. Её неестественно яркие глаза были окутаны живым паром. Они колебались, двигались, разглядывая присутствующих со жгучим интересом. Вова заморгал, захлёбываясь от подступающей к его горлу силы, струящейся сквозь него к Демидину. Время изменилось вокруг него, и минуты скользили сквозь его сознание, как рыбы, проплывая и возвращаясь, и он не знал, сколько их миновало, когда рядом раздался тонкий и истошный Петькин крик, почти визг:

– Смерть ведьме!

– Смерть! – бухнул низкий голос Василия.

И ледяной шёпот Демидина запечатал приговор:

– С-с-смерть…

Послышался короткий хлопок, с шелестом перелистнулась убитая страница, и запахло горелой бумагой.

– Закончили, – сказал Демидин обычным, будничным голосом.

Он подошёл к столу и принялся рассматривать книгу. На месте глаз ведьмы сквозь всю толщу книжного тома зияли две обугленные дырки – каждая размером со спичечную головку. Восхищённые древляне сгрудились вокруг.

– Класс, Константин Сергеевич. Правда, это класс? – говорил Петька.

– Так можно и человека грохнуть, – сказал Василий.

– Для этого нужно направить излучение в мозг, – предположил Лель.

– Ну, до такого нам ещё расти и расти, – заметил Демидин. – Если будем плотно тренироваться – минимум полгода.

– Давайте тренироваться два раза в неделю, Константин Сергеевич? А? Давайте? – суетился Петька, потирая руки.

Ира сидела на стуле заплаканная, обессиленная и всеми забытая. Она поправила платье и волосы. Её поташнивало. Возможно, она слишком поверила в свою роль. В душе она всё ещё чувствовала себя Алёнушкой. Даже этот суматошный Петька по-прежнему оставался ей родным братцем.

И вот он, как и все остальные, и как симпатичный Вова Понятых, и такой талантливый Лель, пляшут вокруг Демидина и нарисованной ведьмы с пробитой башкой и с упоением обсуждают открывающиеся им возможности… Возможности сводились к убийству на расстоянии… и к чему ещё? Демидин вдруг стал ей неприятен. Ира поднялась и, никем не замеченная, вышла из Петькиной квартиры, тихонько затворив за собой дверь.

Глава 8

Бюрократ Звягинцев

Гении и просто талантливые люди проходят по жизни неузнанными тысячами. Солнечными бабочками вспархивают они на никому, кроме них самих, не видимые цветы инобытия. Вот всё ближе очередная цель, и всё туже натягивается наброшенная на хрупкие крылышки земная нить.

– Мой идеал! – восклицает гений, задыхаясь от восторга и поднимаясь к очередному фантастическому цветку.

– У-упс, – звенит, натянувшись до предела, ниточка, и крылатый дурачок, кувыркаясь, валится на землю.

Удивлённые взгляды коллег и родственников провожают этих людей. Что за нелепые фантазии! Что за неприспособленность к жизни! Однако не всё так просто. Ядерная физика тоже открывалась далёкими от жизни. Основательно и по-хозяйски, как из коров молочко, государства выдоили из этих непрактичных людей секреты создания бомб и ракет.

Отдельного рассмотрения заслуживает природа антигениальности. Словно партнёры в странном смертельном танце, кружатся в поисках друг друга гении и антигении.

Пушкин и Дантес, Моцарт и Сальери, Константин Сергеевич Демидин и Леонард Борисович Звягинцев. До поры до времени их судьбы, казалось бы, ничем не связаны, но когда-нибудь происходит первый несмелый контакт. Первая усмешка Дантеса (или Пушкина?), зависть, змейкой проскользнувшая в душе Сальери, нетерпеливые надежды Демидина, ленивая жестокость сытого партийного бюрократа Звягинцева… Иногда гений выбирает себе антигения, проводя в своём будущем чёрную угольную черту, и Сократ женится на очаровательной, чуть упрямой девушке по имени Ксантиппа. Иногда антигений отыскивает своего гения – так, среди балов, разговоров и лёгкого общения в свете, Дантес отыскал своего Пушкина и начал ухаживать за его женой.

Дантес нашёл Пушкина, Сократ женился на Ксантиппе. А Демидин погубил свои мечты, наткнувшись на Звягинцева, и тем самым его увековечил.

Леонарду Борисовичу Звягинцеву в те времена было около сорока. Его жизнь сложилась удачно – женитьба не совсем по любви, но и не только ради карьеры и успешная служба в партийных органах.

В конце восьмидесятых Леонард Борисович искренне поддерживал перестройку. Портреты Горбачёва висели и в его рабочем кабинете, и дома, в гостиной. Немного позже, когда приблизился развал Советского Союза, портреты Горбачёва исчезли и вместо них появились фотографии демократов Ельцина и Собчака. Сначала исчез Собчак, потом Ельцин, и освободившееся место занял поясной портрет Владимира Владимировича Путина. К этому портрету Леонард Борисович питал особые чувства. «Мой последний, – думал он, вздыхая. – Этот меня точно переживёт».

Житейская мудрость и умение договариваться позволили Леонарду Борисовичу Звягинцеву преуспеть там, где многие сложили головы. Он даже чуть было не стал губернатором, но в последний момент его обошли конкуренты. Но членом Государственной Думы он всё-таки стал. Впрочем, кто только не стал членом Государственной Думы! Уличные охламоны Костик и Санёк, подвернувшиеся Демидину и побывшие его дифракторами, тоже впоследствии стали членами Государственной Думы.

Но самым значительным эпизодом в жизни Леонарда Борисовича, его прямым вкладом в историю человечества стала именно встреча с Демидиным. Однако, если бы его спросили о Демидине лет двадцать спустя, этот пожилой, холёный, насытившийся жизнью человек ответил бы:

– Это какой Демидин? Не родственник ли Валентина Эдуардовича? Или тот, который чуть было не сел при Борисе Николаевиче?

Нет, не тот, что чуть не сел при Борисе Николаевиче. И не художник Демидин, выставку которого вы посещали с супругой, и не массажист-виртуоз Демидин, творящий, как говорят, чудеса. А тот бородатый малахольный учёный из КГБ, так не к месту полезший к вам со своими дурацкими идеями в далёком 1989 году. Помните?

Покажите ему старую фотографию Константина Сергеевича, и Леонард Борисович, поднеся её поближе к выцветшим глазкам, покачав головой, скажет:

– Не припоминаю…

Он в самом деле не припоминает. Но его душа помнит – она помнит всё! Следите за его глазами, смотрите внимательно – видите, как замаслились они! Видите, как лицо Леонарда Борисовича озарилось довольством, видите, как облизал его губы высунувшийся было и сразу спрятавшийся розовый язычок?

Демидин перед крушением

Никогда ещё Константин Сергеевич не был так полон надежд, как в эти роковые недели. Он закончил наконец подробный отчёт, в котором были описаны основные постулаты психологической оптики и результаты последних опытов.

Казалось, судьба благоприятствует ему: удачные эксперименты, благоволение Облака, появление в группе Вовы Понятых – всё складывалось, одно помогало другому. Вера Демидина в свои силы окрепла как никогда. Возможности создания принципиально новых систем вооружения казались безграничными. Когда-нибудь психологическая оптика позволит уничтожать командование противника на расстоянии, даст неограниченные разведывательные возможности и таким образом перевернёт всю технологию ведения войны. Но нужно было торопиться. Положение в стране ухудшалось, и было неизвестно, как долго КГБ будет иметь возможность вести перспективные научные разработки.

Демидин решил ускорить введение Понятых в курс дела. Имея поддержку генерала Лакова, получить формальное согласие старшего лейтенанта Конькова было легко.

В один прекрасный день Коньков встретился с Вовой и официально сообщил ему следующее: Демидин работает в КГБ, Понятых переводится в прямое подчинение Демидина, рассматривается вопрос о зачислении самого Понятых в штат КГБ.

Когда Вовке об этом сообщили, он летал как на крыльях. Константин Сергеевич наш! Работать в штате! Ещё недавно он не решался даже мечтать об этом. Ему казалось, что он навсегда останется внештатным агентом. И вдруг всё изменилось. Он посетил Контору, прошёл собеседование и написал заявление о приёме на работу. Он увидел Демидина в форме, когда тот зашёл на собеседование. Он уже почти стал своим для таких, как Коньков и Демидин.

Константин Сергеевич даже пригласил его к себе домой. Понятых сидел у него, робея и озираясь по сторонам. Всё казалось ему значительным – и простая мебель, и бумаги на столе, и шкаф, заполненный книгами по волновой электродинамике.

– Что ты думаешь о наших экспериментах? – спросил его Демидин.

– Знаете, Константин Сергеевич, – начал отвечать Вова, – раньше я был уверен, что чудес не бывает. Думал, было бы слишком хорошо, если бы они были. Ну, есть стены, дома и то, что мы все состаримся и умрём… Что нужно жизнь воспринимать реалистично. А когда мы вылетели на улицу сквозь стены и когда в книге дырки проделали… Это, конечно, революция в науке…

– Да, это революция, – спокойно подтвердил Демидин.

– Но ведь дело не в науке! – воскликнул Понятых. – Если мы летали вопреки законам физики, значит, есть то, что выше физики!

Демидин снисходительно улыбнулся.

– Да, у нас пока нет подходящих датчиков, чтобы понять, что с нами происходило, – сказал он, – но это ничего не значит. Непонятных явлений много. Возьмём, например, последний эксперимент с ведьмой. Мы провели химический анализ отверстий, проделанных в книге. Всё выглядит так, как будто бумага мгновенно сгорела изнутри. Но она не могла так быстро гореть без подачи кислорода! Эх, если бы нам выделили достаточно ресурсов для исследований! Тогда мы бы понимали гораздо больше. Постараюсь убедить в этом начальство.

– Но причём здесь древляне, Константин Сергеевич? – спросил Вова. – Князь Игорь, сказка про сестрицу Алёнушку…

– Как раз это не имеет значения! – отмахнулся Демидин. – Для наших с тобой древлян подойдут любые эмоционально значимые темы, главное – общая фокусировка. Почему былины и сказки? Потому, что это патриотично. Легче было получить разрешение.

Вовке было приятно слышать это «наших с тобой», но в то же время ему было неловко перед древлянами, которые оказывались обманутыми.

Но ведь была ещё Ольга!

Он рассказал Демидину о своём сне. Демидин слушал внимательно.

– Константин Сергеевич, она живая! – сказал Вовка. – И удивительно, невероятно хорошая. Может быть, она – ангел!

Демидин усмехнулся.

– Эффекты, связанные с полётами, довольно типичны при медитациях на тему Родины, – сказал он. – Но должен признать, что твоя Ольга – это что-то для меня новое.

– Она ждала, что я начну с ней разговаривать, – волнуясь, говорил Вова.

– Романтик ты, Понятых, – как-то особенно грустно улыбнулся Демидин. – Когда-нибудь тебе придётся понять, что мы не имеем права на сентиментальность. Сам видишь, что происходит в стране… Всё трещит по швам. Если на нас нападут американцы, у нас даже не хватит воли ответить ударом на удар.

Понятых и сам, конечно, видел, что страну лихорадит. Проблемы множились, росли цены, и жить становилось всё труднее.

Увеличивалась преступность, появилось множество воров, бандитов и просто жуликов, которые устраивали свои сходки в дорогих ресторанах. Эстраду заполнили вылезшие из этих же ресторанов исполнители – бездарные, похожие на наглых резиновых бесенят. Стало меньше товаров в магазинах. Нарастало недовольство людей. Всё популярнее становился Ельцин, не боявшийся критиковать самого Горбачёва. Многие думали примерно так: спасибо, конечно, Горбачёву, ведь это благодаря ему появился Ельцин, но теперь пора бы Горбачёву уступить Ельцину дорогу.

Однажды, когда представился случай, Понятых даже поговорил об этом со старшим лейтенантом Коньковым. Коньков на разговор пошёл неохотно. Одно дело – вместе посмеиваться над политическими анекдотами, а другое – осуждать действия руководителей страны. В конце концов он сказал:

– Согласен, у нас сейчас не всё в порядке. Но, как бы то ни было, государство останется, а значит, ему будут нужны такие, как мы с тобой. Помяни мои слова: если будем делать, что приказано, то без работы не останемся.

Глава 9

Роковой доклад

Наступил день доклада Звягинцеву.

Константин Сергеевич проснулся засветло и поехал на работу раньше обычного. День обещал быть ясным, но утро было прохладным, почти холодным. На стоянке перед массивным зданием Конторы было много свободных мест. Редкие прохожие торопились мимо высоченных дверей с гербами.

Демидин миновал дежурного, поднялся по лестнице и пошёл по длинным коридорам, прижимая к себе пробитые насквозь «Русские народные сказки», словно талисман.

Через дальнее окно пробивалось утреннее солнце. Почти все кабинеты были ещё пусты, и только из немногих дверей торчали наружу ключи. Торчащий ключ означал, что хозяин кабинета находится внутри. В Конторе разрешалось запираться, но полагалось оставлять возможность проникнуть в кабинет снаружи. Знающим людям ключи могли сообщить также кое-что об их владельцах – чаще всего они были похожи друг на друга, и только начальство позволяло себе небольшие вольности – какие-нибудь несерьёзные колечки или брелоки, на которых сейчас блестели солнечные лучи.

Демидин чувствовал нервное возбуждение, странный бездумный оптимизм. Он напоминал себе, что всё может оказаться сложнее, чем кажется, но ничего не мог с собой поделать – в его душе уже звучали победные трубы. Нет на свете такого руководителя, думал он, кого не убедили бы ошеломляющие результаты его опытов. Налицо неоспоримый, понятный любому идиоту прорыв.

Константин Сергеевич не был наивным мечтателем и понимал, что результаты встречи с руководством бывают непредсказуемы. Но слишком давно в нём копилась усталость от необходимости бороться за продолжение исследований, от вечной унизительной зависимости от милости начальства.

Он зашёл к себе в кабинет и промаялся два часа, оставшиеся до встречи со Звягинцевым, то бродя из угла в угол, то перебирая бумаги с результатами опытов. Странно, размышлял он, от какой чепухи могут зависеть события, способные изменить ход истории. Глуповатый Лаков, партийный бюрократ Звягинцев – и судьба целой страны. Константин Сергеевич иронически улыбался, но смешно ему не было.

Генерал Олег Борисович Лаков прибыл в комнату заседаний за пятнадцать минут до назначенного времени. Он прохаживался вокруг длинного стола неторопливой львиной походкой, окидывая хозяйским взглядом его блестящую поверхность, металлический поднос, чистые стаканы, бутылки с минеральной водой и стоящие вокруг стулья.

Личное присутствие генерала Лакова не было необходимым для того, чтобы обеспечить порядок в таких обыденных вещах, как стол, стулья и минеральная вода, но Олег Борисович, подобно опытному полководцу, предпочитал осмотреть поле битвы заранее. Ощутить его, прочувствовать предстоящую встречу с начальством. Восстановить чистоту восприятия. Жизнь наполнена возможностями, которыми нельзя пренебрегать.

Он уселся на один из стульев и, вдыхая лёгкий запах сосны и лака, исходящий от новой мебели, начал освобождать сознание от ненужных мыслей. За игровым столом сегодня незначительный полугений-полушарлатан Демидин и влиятельнейший, полезнейший Леонард Борисович Звягинцев.

Матч проводит генерал Лаков. С точки зрения Демидина – тупой партийный работник, разыгрывающий из себя солдафона. А с точки зрения Звягинцева – старый знакомый, тонко разбирающийся в жизни, готовый быть полезным человек. Олег Борисович погладил ладонями прохладную поверхность стола, прикрыл глаза и начал делать дыхательную гимнастику.

Когда Демидин вошёл в комнату для заседаний, он увидел Лакова, который прикидывался погружённым в чтение какой-то бумажки, наугад, конечно, выуженной из лежащей перед ним папки.

Не поднимая носа и не отвечая на приветствие, Лаков буркнул, что Леонард Борисович Звягинцев «задерживаются» и махнул в сторону свободных стульев. Демидин уселся напротив, раздражаясь на Лакова за это лакейское «задерживаются», а также и на Звягинцева, который наверняка занимается партийными глупостями вместо того, чтобы прийти вовремя и слушать о результатах важной научной работы.

Наконец, после получасового томления, зазвонил внутренний телефон и Лакову сообщили о прибытии гостя. Прошло ещё минуты четыре, и в сопровождении дежурного капитана в комнату вступил облачённый в мерцающий, как драгоценная чешуя, костюм Леонард Борисович Звягинцев.

Леонард Борисович перенял благостную манеру общения с подчинёнными, свойственную Горбачёву и ставшую почти обязательной для любого партийного деятеля, заботящегося о своей карьере. Идя по коридору, он как раз размышлял о том, что при всех своих недостатках Горбачёв всё ещё главный человек в стране. Ведь это ему пока ещё подчиняются армия, Министерство внутренних дел, а также сверхмощная машина КГБ.

Но Горбачёв пренебрегает этими важнейшими инструментами управления, сосредотачиваясь на общении с народом и с депутатами. Особенно жаль было КГБ, но Леонард Борисович чувствовал, что на ближайшие несколько лет КГБ – тонущая организация и находиться к ней близко будет опасно. Скоро, скоро уйдёт она на дно, как «Титаник», и многих неосторожных может затянуть в бездну ужасный водоворот.

А ведь и Коммунистическая партия утонет без КГБ, страшно об этом подумать, а ведь утонет. Несмотря на то что Горбачёв и является пока что самым влиятельным человеком в стране, драгоценная влага, пьянящая сердца человеков, – власть понемногу покидает его и Кремль, ручейками растекаясь по кулуарам очередного Съезда народных депутатов, журчит мимо болтливых демократических лидеров и потоком, уже целой рекой народной надежды течёт к загородной дачке Бориса Николаевича Ельцина. К забулдыге Ельцину ещё придётся привыкать, думал Звягинцев, входя в комнату для заседаний.

Завидев входящего Звягинцева, Лаков и Демидин вскочили, а Лаков радостно вскрикнул:

– Здравствуйте, дорогой товарищ Звягинцев!

– Здравствуйте, товарищи, – отвечал Звягинцев, поздоровавшись с Лаковым за руку, и мелькнув в сторону Демидина благосклонной отеческой улыбкой.

– Это товарищ Демидин, наш талантливый учёный. Работает над проблемами психотехнической оптики, – сказал Лаков.

– Психологической оптики, товарищ генерал, – поправил его Демидин.

– Тебе никто слово не давал, – шутливо насупился Лаков.

– Отчего же, Олег Борисович, – тоже шутливо вмешался Звягинцев. – Демократия в том и состоит, чтобы каждый советский человек мог открыто поправлять другого советского человека.

– Святая правда, товарищ Звягинцев, – сказал Лаков.

– Обсуждение – опора демократии, – развил свою мысль Звягинцев. – Демократия позволяет видеть перспективу.

– Не пожалеем себя ради перспективы, – сказал Лаков, ласково заглядывая в чистые глаза Леонарда Борисовича.

«Ты-то не пожалеешь», – улыбаясь, подумал Звягинцев, и спросил:

– Всё так же рвётесь к работе, товарищ Лаков?

– Рвусь, товарищ Звягинцев! Только скажите, что делать. Жена говорит: «Побереги здоровье», а я не могу без работы. Таким, видно, и помру.

Лаков вздохнул.

Леонард Борисович тоже вздохнул.

«Что за чушь они несут», – подумал Демидин.

Лаков хотел вздохнуть ещё разок, но решил не переигрывать и предложил:

– Разрешите приступить к докладу.

– Пожалуйста, – разрешил Звягинцев.

– Приступайте к докладу, товарищ Демидин, – обернулся к Демидину Лаков, словно переводя с орлиного языка руководителей на воробьиный язык старших научных сотрудников.

Наконец Демидин начал описывать свои открытия. Звягинцев слушал не перебивая и всё ещё улыбаясь, хотя его улыбка стала чуть более отрешённой. А Демидин тем временем распалялся, рассказывая о своих достижениях: о проникновении в тайны чужого сознания и о полётах.

Поглядывая на Звягинцева, Демидин не мог оценить его реакцию. Понимает ли он, насколько поразительно то, о чём ему сейчас рассказывают? Что он думает об открывающихся возможностях?

Ничего нельзя было угадать по сиятельному лицу Леонарда Борисовича, улыбка которого была несравненно загадочнее той, что прославила средневековую итальянскую женщину, а ведь Леонард Борисович не просто загадочно улыбался, но ещё и излучал видение неких перспектив, стратегическое мышление, начальственную справедливость, а если понадобится, то и строгость.

Демидина он слушал вполуха, думая о том, что пора найти кого-то, кто бы познакомил его с Ельциным, и о том, что страна катится в тартарары. А они здесь, в КГБ, всё ещё живут как в космосе и разрабатывают никому не нужные штучки-дрючки. Вот уж на кого ставить нельзя, так это на таких лунатиков. Хотя Лаков кажется человеком серьёзным.

Демидин тем временем перешёл к последнему опыту. Он показал пробитую книжку, раскрыв её на картинке с ведьмой с дырками вместо глаз, и увлечённо описал открывающиеся возможности.

– Считаю, – докладывал Демидин, – что психологическая оптика позволит проводить физическое устранение вражеского командного состава по фотографиям или телевизионному изображению. Кроме того, открываются новые перспективы в разведывательной деятельности.

Он замолчал.

– А как насчёт народного хозяйства? – рассеянно спросил Звягинцев.

В горле у него немного пересохло. Он бросил взгляд на бутылку с минеральной водой, и к ней тотчас же устремился чуткий Олег Борисович Лаков.

– Простите, не понял вопрос, товарищ Звягинцев, – недоумённо сказал Демидин.

Звягинцев неожиданно оказался перед скучной необходимостью объяснять, что он имел в виду.

– Ну, помочь… народному хозяйству, – объяснил он, пытаясь вспомнить, о чём говорил Демидин, и от этого раздражаясь. – Предсказывать землетрясения. Увеличить надои скота.

«Что за чушь он мелет!» – поразился Демидин.

– Или плодоносность хлопчатника, – подсказал Лаков, поднеся Звягинцеву стакан с минеральной водичкой.

– Вот-вот, – согласился Звягинцев.

– Почему хлопчатника? – спросил Демидин, вскипая. – Почему не яйценоскость кур?

– Вы дерзите товарищу Звягинцеву! – всплеснул руками Лаков.

– Если Родина прикажет, – рассудительно сказал Звягинцев, прихлёбывая прохладную воду, – будем заниматься курами.

– Будем, – сказал Лаков, преданно смотря на Звягинцева.

Звягинцев аккуратно поставил стакан на стол.

Лаков вздохнул, приходя в себя от созерцания Звягинцева, и его взгляд медленно опустился на Демидина.

– Какие будут рекомендации относительно продолжения работ, Леонард Борисович? – спросил он, с едва заметной иронией изучая Константина Сергеевича.

Демидин похолодел. Он понял, что зашёл слишком далеко.

Звягинцев рассматривал Демидина с любопытством, будто редкое насекомое. Наконец он облизнул губы, поджал их, помолчал, наклоняя голову набок, и неторопливо произнёс приговор:

– Есть мнение, товарищи: опыты товарища Демидина пока приостановить. До прояснения их хозяйственного значения. Как вы думаете, Олег Борисович?

– Полностью согласен! – воскликнул Лаков.

Это был удар. Демидин потрепыхался ещё минуты три, что-то доказывал, даже упомянул стратегическую линию партии, но натыкался, как на стену, на снисходительную улыбочку Звягинцева.

– До прояснения, – вторил Лаков.

Встреча закончилась.

Демидин был сам не свой. Ему казалось, что разваливается главное дело его жизни. Он похудел, и у него стало дёргаться веко. В поисках выхода он пошёл советоваться со знакомым полковником из аналитического отдела. Тот порекомендовал не высовываться, по крайней мере несколько недель. Сказал, что, может быть, всё обойдётся. Намекнул, что Лаков, конечно, идиот (как раз в этом полковник ошибался!), но спорить с ним никто не будет – слишком большие у него связи.

Только сейчас Демидин понял, как счастлив он был ещё совсем недавно. Зачем он лез на рожон? Теперь, казалось ему, уже ничего не поправить.

На самом деле и Лакову, и Звягинцеву было безразлично, продолжатся ли эксперименты Демидина или нет, а сам он был для них слишком мелкой пешкой, и даже не пешкой, а так, кем-то подвернувшимся под ноги и надерзившим по глупости. Лаков про себя посмеивался над Демидиным и собирался помучить, чтобы он впредь вёл себя повежливее.

Если бы Демидин послушался мудрого полковника из аналитического отдела и не суетился бы ещё какое-то время, возможно, всё бы наладилось. Но вот уже много лет вся жизнь Константина Сергеевича сосредотачивалась в этих исследованиях, и теперь этот волевой и уверенный в себе человек сходил с ума от неизвестности и обиды, изводя себя размышлениями о том, как исправить положение.

Сменит ли чёртов Звягинцев гнев на милость? Может быть, стоит поговорить с Лаковым? В эти дни Демидин начал задумываться о решительном эксперименте, о чём-то окончательно доказывающем, какое колоссальное значение имеет психологическая оптика.

Но прежде он пошёл к Лакову. Тот придуривался и возобновить эксперименты не разрешил. Предложил прояснить ценность психологической оптики для животноводства. Нельзя ли, например, с помощью психологической оптики гипнотизировать коров так, чтобы они лучше доились.

Демидин перестал собирать древлян, отделываясь короткими звонками. Те недоумевали, но относили происходящее к таинственным и важным делам, которыми был занят их учитель.

А учитель в это время мучился в поисках выхода.

Чтобы доказать свою правоту, ему необходимы были люди, много людей, но теперь ему их никто не даст. А как было бы здорово – получить человек пятьдесят, выстроить их как параболическую антенну, примерно так, как выстраивают на сцене хор, и шарахнуть по чему-нибудь – хоть самолёт сбить, или проломить стену, или хотя бы разбить стекло в кабинете у американского президента. Пятьдесят человек – это сила. Если они будут настроены на одну волну, энергии должно хватить на что-то невероятное.

В разгар этих размышлений, где-то в начале сентября 1989 года, у Демидина зародилась роковая мысль использовать настоящий хор во время какого-нибудь концерта. Ведь большой хор, думал он, это несколько десятков людей, самой песней настроенных на одну тему, лучше всего какой-нибудь военной или патриотической песней. Если в фокус излучения поставить Володю Понятых, шансы на успех должны быть высокими.

Осталось найти подходящий хор и пробраться на выступление вместе с Понятых. Придётся обойтись без дифракторов и психооптические потоки будет нелегко контролировать. Но зато в распоряжении Демидина окажется целая река энергии. Ему останется направить её, импровизируя на ходу, и совершить нечто такое, что заставит не только Звягинцева и Лакова, но и их начальников, само правительство, самого Горбачёва обратить внимание на психологическую оптику и навсегда защитить Демидина и его работу от идиотов.

Обдумав эту идею, Демидин позвонил Понятых и предложил ему купить билеты на выступление какого-нибудь хора военно-патриотической тематики. Он старался говорить спокойно, но Вовка чувствовал, что Константин Сергеевич взвинчен.

Подумав, Вовка предложил Академический ансамбль песни и пляски Генерального штаба Советской Армии. Получив согласие, он выяснил, что ближайшее выступление будет 27 сентября, когда ансамбль вернётся из Северной Кореи.

Глава 10

Чертог сиял. Гремели хором

Певцы при звуке флейт и лир

А. С. Пушкин. Клеопатра

Ансамбль Генерального штаба

Трудно было назвать страну, где бы не побывал в те годы Академический ансамбль песни и пляски Генерального штаба, являющийся, так сказать, поющим и танцующим лицом Советской Армии. Летом 1989 года ансамбль посетил Италию, где участвовал в концерте в Риме и имел большой успех. Публике особенно полюбились песни «Калинка-малинка», «Смуглянка-молдаванка» и лихой матросский танец «Яблочко». Покинув Италию, ансамбль продолжил турне по Франции, затем на короткое время вернулся в Москву, по железной дороге отправился на Дальний Восток страны, а потом ещё дальше, в Северную Корею, где его выступление посетил корейский диктатор Ким Ир Сен.

Главная северокорейская газета сообщила: «Маршал-Отец, любимый вождь товарищ Ким Ир Сен посетил концерт ансамбля песни и пляски Генерального штаба Советской Армии. Во время исполнения песен “Калинка-малинка” Маршал-Отец улыбался, а во время исполнения песни “Смуглянка-молдаванка” любимый вождь улыбался и аплодировал. Артисты были охвачены благодарностью и не могли удержаться от слёз. Своим выступлением хор воспел своё преклонение перед любимым вождём и учителем товарищем Ким Ир Сеном и перед незыблемой волей корейского народа завершить революционное дело, начатое на горе Пэкту».

После концерта ансамблю устроили красочный пир. Часа через два хозяева, сославшись на местные традиции, отправили в гостиницу женщин-артисток. Вскоре после этого одна из стен зала отодвинулась и начало происходить нечто такое, при воспоминании о чём лица оставшихся в зале мужчин-артистов долгие годы спустя озарялись смущёнными улыбками.

Через несколько дней пропахший рыбопродуктами ансамбль вернулся в Москву. Предстоял новый театральный сезон. Первое выступление было назначено на шесть часов вечера 27 сентября.

Зал должен был быть заполнен – большая часть билетов была заранее распределена между курсантами военных училищ, учениками школ и пенсионерами.

Курсанты были людьми дисциплинированными и готовы были за тридцать секунд собраться и отправиться куда прикажут: в оперу, на петушиные бои, на войну – в общем, куда угодно.

Школьники пытались отвертеться, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства и неизлечимые болезни родственников, но учителя были неумолимы: политическое воспитание считалось необходимым, и где, как не на концерте знаменитого ансамбля, дети должны были стать настоящими патриотами? Кроме того, от лишнего прослушивания «Смуглянки-молдаванки» ещё никто не умирал.

Немногие оставшиеся билеты поступили в продажу в театральные кассы, в одной из которых Володя Понятых и купил два билета в партере – для себя и Константина Сергеевича.

Двадцать седьмого сентября в шесть часов в Большом концертном зале перед залитой лимонно-золотым светом сценой сидели рядом Демидин и Понятых.

Демидин, при всей своей собранности и привычке к самоконтролю, не мог не переживать. Он поставил на карту многое, возможно, всё, что у него ещё оставалось, а ведь дело было не только в нём самом. От его исследований мог зависеть ход истории – например, победа в гонке вооружений, которую Советский Союз вёл с Соединенными Штатами вот уже несколько десятилетий.

В партере сидели в основном люди солидные, но несколько мест было занято школьниками, которые ёрзали, косясь на свою учительницу, даму в платье из чёрного бархата, с каштановым шиньоном на голове и сверкающей брошью на груди.

Пенсионеры солидно покашливали и листали программы концерта, а школьники переговаривались, толкали друг друга и бросались комочками пережёванной бумаги. Иногда они забывались и начинали смеяться. Тогда их учительница медленно, словно танковое орудие, поворачивала на них взгляд, сила которого могла вызвать обморок у быка. Дети замирали и начинали говорить шёпотом, но вскоре забывались, и всё повторялось сначала.

Концерт начался с исполнения песен, посвящённых Великой Отечественной войне, среди них была, разумеется, и «Смуглянка-молдаванка». Потом перешли к народным песням. Эти песни – обычно жизнерадостные, но иногда лирические – должны были описывать счастливую жизнь советского народа. Апофеозом концерта был Гимн Советского Союза, исполнения которого дожидался Демидин, надеявшийся, что Гимн лучше всего подходит для его целей: могучая державная музыка сфокусирует хор и поможет мощным выбросам психической энергии.

Демидин предупредил Вову Понятых, что в нужный момент подаст знак и они пройдут в театральную яму. А пока они сидели на своих местах и готовились слушать «Калинку-малинку».

Певцы знаменитого хора были одеты в форму солдат и прапорщиков Советской Армии, и только солист, тенор, стоявший впереди всех, был наряжен в невиданный белоснежный китель с блестящими пуговицами, золотыми погонами и праздничной окантовкой. На его груди сверкали медали, придавая ему бравый вид. На вид ему было лет тридцать пять или сорок. У солиста имелось небольшое брюшко, свидетельствующее о жизнелюбии и цветущем здоровье.

Пока пели вступление, он широко улыбался, раскачивался и кивал в сторону хора, выражая таким образом восхищение исполнением коллег. Когда вступление хора заканчивалось, наступила очередь солиста.

Его голос как-то незаметно вырос из общего пения, окреп и вдруг стал таким сильным, что хор затих, словно поражаясь силе чувств, охвативших душу солиста, который пел о том, как горячо он любит душу-девицу. Теперь уже певцы хора раскачивались, сочувственно улыбались, глазами и руками указывали зрителям на солиста, давая понять, что уж очень он влюблён и страдает, но ведь дело-то молодое и всё непременно закончится хорошо. Зрители тоже понимали, что за солиста можно не волноваться, и были уверены, что на его горячее чувство душа-девица непременно ответит взаимностью.

После «Калинки-малинки» было исполнено ещё несколько песен и танцев, во время которых Демидин всё чаще заглядывал в программку.

Осталось несколько минут до исполнения Гимна. Константин Сергеевич тронул Вову Понятых за плечо и поднялся. Шёпотом извиняясь, они пробрались мимо школьников и учительницы и направились к оркестровой яме. Учительница возмущённо смотрела им вслед, не понимая, каким же негодяем нужно быть, чтобы уйти перед самым исполнением Государственного Гимна. Школьники наблюдали за Демидиным и Понятых с интересом. Что-то в этой паре внушало им любопытство.

Демидин держал наготове удостоверение сотрудника Комитета государственной безопасности и шёл впереди пригнувшись. Вова следовал за ним не отставая.

Часть музыкантов находилась на сцене с аккордеонами, но оставшееся большинство со скрипками, трубами, тарелками и другими инструментами расположилось в оркестровой яме.

Появление Демидина и Понятых вызвало оживление в оркестре. Старенький, похожий на пушистого гнома дирижёр обернулся и посмотрел на Демидина удивлёнными добрыми глазами. Демидин ободряюще улыбнулся и шёпотом произнёс: «Продолжайте, товарищи», одновременно показывая своё удостоверение, после чего дирижёр тихо и печально вскрикнул, а музыканты принялись делать вид, что не обращают на пришедших ни малейшего внимания.

Несколько стульев были свободны, и Демидин указал Понятых на один из них. Вова неловко сел лицом к зрителям, а бледный Демидин встал позади него. Справа сидел бородач с тромбоном, а слева – высокая женщина, на голубых коленях которой мёрзла крошечная скрипка.

Спели ещё какую-то песню, и наконец объявили Гимн. При исполнении Гимна было принято вставать. Вовка услышал, как поднимаются люди в партере, и одновременно почувствовал на затылке холодные руки Демидина, заставляющие его сидеть.

Константина Сергеевича знобило. Всё теперь зависело от его собранности. Он ощущал на себе чьи-то взгляды – музыканты посматривали на него и Понятых, но ему казалось, что-то ещё изучает его спину с таким неприятным вниманием, как будто шарит холодными щупальцами между его лопатками. Он заставил себя сосредоточиться. Слишком многое теперь зависело от этих коротких минут.

Провал Константина Сергеевича Демидина

Загремело знаменитое вступление Гимна. Впечатление было усилено тем, что Демидин и Понятых находились посреди оркестра. Вокруг них забурлили и заблистали торжественные звуки. Фанфарная волна усиливалась и крепла, и на её гребне взметнулся могучий хор.

Саюз не-руши-МЫЙ

Респу-блик свобо-ДНЫХ…

Вот уже несколько недель Демидин бредил этим моментом. Он стоял, ожидая прилива энергии, чувствуя, как слова Гимна наполняются живым дыханием десятков людей. Шла такая мощь, что его почти сбивало с ног, но его удивило, что патриотических чувств было немного, и исполнители продолжали думать о своём.

Сплоти-и-ЛА наве-КИ вели-и-кая РУСЬ

БАМ-БАМ-БАМ

Это сокрушительное «БАМ» исходило от тарелок и барабана справа. Демидин выругался про себя. Неужели они вообще не понимают, о чём поют? Он изо всех сил пытался уцепиться за темы державы, государства, Родины, которые путались в потоке совершенно посторонних мыслей.

Да здра-вству-ет СОЗ-данный во-лей наро-ДНОЙ

Еди-ный могу-чий СавеЕ-Е-Е-Тский САЮС

БАМ-БАМ-БАМ

Покупки, интриги, иностранные командировки… Какой-то Петренко не поехал в Италию, и правильно, что не поехал. Фамилия нового баритона – Щепкин, а рожа у этого Щепкина красная, как полковое знамя. В последнее время в хор набирают исключительно мордастых… У дирижёрской жены одних норковых шуб четыре штуки. Придётся краснеть на родительском собрании потому, что подлец Колька разбил окно. Бред! Бред! Как Понятых может это выдерживать?

ПА-А-рти-и-я ЛЕ-нина си-и-ла на-РОДНАЯ

Нас к тар-жеству-у каму-НИЗМа ведёт

БАМ-БАМ-БАМ

У Вовы Понятых сильно кружилась голова. «БАМ-БАМ-БАМ» были похожи на удары стенобитных орудий и выбивали из него чувство реальности, и он терял опору и качался, как язык в гудящем колоколе. Он пытался очистить сознание и проводить через себя энергию хора, но в этом оглушительном пространстве он был слишком мал и его слабые попытки не имели значения.

Демидин чувствовал себя деревом, которое ломает и гнёт штормовой вихрь. Направить эту безумную силу он не мог. Но время неумолимо шло, и ему было необходимо что-то сделать – срочно, немедленно, другого шанса у него может не появиться…

В пабе-де вели-ких идей ка-му-низ-МА

Мы ви-дим гряду-щее НА-шей стра-НЫ-Ы

БАМ-БАМ-БАМ

…Он не может контролировать эту лавину энергии. Может ли он хотя бы направить её? Чтобы её направить, мелькнула в его мозгу услышанная где-то мысль…

И кра-снаму зна-ме-ни НА-ше-ей ачиз-ны

…надо ею стать, забыть о себе, чтобы оторваться от земли и понестись вместе с бурей… А потом, в последний момент, навязать ей свою волю. Демидин заставил себя не помнить о реальности и, захлёбываясь в сверкающих вокруг него звуках, почувствовал, как поднимает и поворачивает его вихрь, отрывая от Понятых и от пола, увидел, как бешеными струями закружились музыканты, сцена, зрители, пятна лиц потекли вокруг него белыми лентами, громовые звуки уплотнились…

Мы бу-дем всегда безза-ВЕ-ТНА верны

БАМ-БАМ-БАМ

…мир заполнился невероятной тяжестью, его схватило что-то ужасное, не дающее ему дышать, и когда он думал, что больше не выдержит ни одного мгновения, всё для него кончилось.

Вова почувствовал, как отпустили его руки Демидина. Он оглянулся в поисках Константина Сергеевича и наткнулся лишь на ошарашенные взгляды музыкантов. Тем показалось, что Демидин приподнялся в воздухе, делаясь прозрачным, и, поколебавшись, как пламя свечи, исчез. Зрители услышали, как что-то хлопнуло так, как будто лопнул воздушный шарик. В оркестровую яму пробирался милиционер. В передние ряды потянуло запахом горелой резины.

В четвёртом ряду приподнялась со своего кресла и стала шумно принюхиваться заслуженная учительница. Всю свою жизнь она отдала детям и теперь не ждала от них ничего хорошего. Испепеляющим взором она обводила окрестные ряды, не сомневаясь, что и хлопок, и запах резиновой гари – проделка кого-то из её питомцев. Ей даже казалось, что она знает, кого именно – известного школьного хулигана. Мысленно она уже произносила гневные слова, которые скажет его родителям. Он опозорил всю школу. И когда! Во время исполнения Гимна, когда весь зал стоял, охваченный патриотическими чувствами!

Но её ученик был, конечно, не виноват – он даже не обратил внимания на тот хлопок, с которым исчез Константин Сергеевич, не заметив его, поскольку был занят тем, что вырезал ножичком на спинке кресла впереди себя одно короткое, но выразительное слово.

Демидин исчез, и Вове Понятых пришлось отвечать на множество вопросов. Особенно старался генерал Лаков – он страшно опасался неприятностей, но, когда выяснилось, что начальство виноватых не ищет, так как озабочено другими делами, он решил, что разумнее всего затянуть выяснения обстоятельств происшедшего, а потом обо всем забыть.

Недели через три Вову Понятых и вовсе оставили в покое, и события 27 сентября никак не сказались на его будущей карьере. Один только майор Жук интересовался подробностями, но и его, как и всех остальных, вскоре захватили политические новости.

Падение Бориса Николаевича Ельцина с моста

Дело в том, что спустя считаные часы после исчезновения Демидина упал с моста Борис Николаевич Ельцин – будущий первый президент демократической России, случившееся стало сенсацией и оживлённо обсуждалось в стране.

Ельцин утверждал, что его уронили в Москву-реку сотрудники КГБ, говорил, что едва не утонул, и намекал на причастность к этому самого Горбачёва, который таким образом будто бы пытался избавиться от конкурента.

Официальная пресса писала, что Борис Николаевич по пьяни сверзился с мостика, пересекающего крошечную речку Пахру неподалёку от его же собственной дачи. Плюхнулся он будто бы в мелкую прибрежную грязь, где уснул и откуда его потом выковыривала охрана, а когда он протрезвел, начал рассказывать небылицы о покушении на него КГБ, о том, как его сбросили будто бы в мешке с моста через Москву-реку.

Но народ официальной прессе уже не верил, а Ельцину, наоборот, всё ещё верил безоговорочно.

Событие наделало много шума, и эта история обросла слухами и подробностями, чаще всего неверными.

На самом деле падение Ельцина с моста, ознаменовавшее собой приближающийся распад СССР, как и всякое эпохальное событие, произошло одновременно в трёх мирах: небесном, земном и подземном – и в трёх временах: прошлом, настоящем и будущем. В прошлом – Ельцин уже упал, вздымая брызги и пену, разрезая мутные воды одновременно двух рек: маленькой речушки Пахры и красавицы Москвы-реки. В настоящем – он всё ещё летит, слегка растопырив руки и ноги и о чём-то задумавшись. В будущем – он ещё прилетит, упадёт, вздымая брызги и пену одновременно двух рек: маленькой Пахры и величественной красавицы Москвы-реки.

Прошло ли падение Бориса Николаевича Ельцина с моста не замеченным в небесном мире? Не знаем, думаем, что оно было замечено, но точно не можем этого знать. Слишком удивительно, слишком осмысленно всё, что происходит в этом единственно подлинном мире, и в наших ли силах это описать? Что мы знаем о тех потрясающих местах, где Истина и Любовь царствуют и их светлая власть не оспорена мелкими узурпаторами? Наше воображение с трудом достигает этих мест. Господи, прости и омой нас, перепачканных, излечи нас, исколотых и преданных друг другом, приведи и наши души в сияющее Царствие Твоё!

Проще описывать события земного мира… Всё здесь понятнее – добро и зло схватились в вечной борьбе, любовь и ненависть перепутались в сердцах людей, царьки и жулики борются между собой за несколько ничтожных лет власти, и жизнь здесь так скоротечна, и только наши души вечны… Ах, как вечны наши души!

Нижние миры злее и примитивнее нашего. Почти ничего творческого, светлого не рождается в них, населённых замученными рабами и больными чудовищами. Вообразить их легко – возьмите лицо, исказите его, пока оно не превратится в харю, возьмите животное и сделайте из него монстра.

Населите этими харями и монстрами огромную страну. Вот один из таких миров. Он из тех, где падение Ельцина с моста́ незамеченным не останется.

Нескончаемый, изрытый котлованами пустырь освещает бледное солнце – серый круг на тяжёлом небе. Кажется, это солнце – наше, то есть оно та же звезда, что светит и нам, но здесь лучи его с трудом пробиваются сквозь облака. Тепло и влага здесь исходят из самой почвы. Тепло – временами скупое, временами обжигающее, а влага – чёрная, тяжёлая и болотистая. Кто вырыл эти котлованы? Для чего землю рвали тупыми железобетонными блоками, зачем сваривали арматуру, торчащую из них, как переломанные рёбра? Почему, не достроив, бросали один котлован и начинали рыть другой?

Вот на заваленном строительным мусором пустыре соединились два отливающих ржавым металлом ручья, так похожие на две скрещенные сабли, висящие на гобелене в Петькиной квартире. Натыкаясь на кучи гравия, к их перекрестию бредёт ведьма. Она поднимает коричневое морщинистое лицо и вглядывается пустыми, как дырки, глазами в чёрную точку на небе, не летит ли кто?

Часть вторая. Ур

Глава 11

Смерти нет

Да наплевать ведьме на падение Бориса Николаевича Ельцина. И на высокую кремлёвскую политику. И на всё нынешнее московское царство. А ведь есть и у неё мечта! Жизнь её дрожащая по денёчкам, по минуткам, ноженьки слабые по обочинкам, по задворкам скитаться, объедками питаться, начальству на глаза не попадаться. Жива ещё, карга старая? Блестят ли твои глазки-подлянки? Жива пока, благодетели мои, жива. А глазоньки мои не блестят уже. И не вижу я ничегошеньки – ну только чуточки. А всё больше запахи да шорохи. Ну и дура – подохнешь скоро или помочь тебе? Ой, сама подохну, могучий начальник, сама подохну, сама…

Сплюнет начальство и проследует дальше, и посмотрит ему вслед своими дырками хитрая старуха. И тебя она переживёт, и не таких, как ты, пережила, ишь, умчал, тварюга, чтоб твой язык поганый ко лбу прирос, чтоб ты лопнул, ничтожество, тля, а глазки свои она не по глупости потеряла, а инвестировала, а есть и у неё мечта! Эх, была бы она помоложе… А когда была, и не такие лебезили перед ней, в глазки заглядывали и торопились под точёный её каблучок. А она тогда и смотреть на них не хотела… Где же вы теперь, глазоньки мои, где вы!

Сердце Демидина

Демидин очнулся от тупой боли, будто кто-то нудил, расталкивал его и требовал внимания. Ныли голова, шея, ладони, локти. Приходить в себя не хотелось, потому что его душа, чувствуя, что окружающий мир раздражителен и неуютен, пыталась продлить оставшиеся мгновения забытья.

Когда он всё-таки открыл глаза, то увидел далёкое неяркое солнце, льющее вниз медленный мученический свет. Его щёки обдувал воздух, несущий запахи тления. Он повернул голову и, морщась, разглядел дымящиеся провода и обломки какой-то аппаратуры, а дальше камни, чёрно-зелёные пятна плесени, редкую траву, кривые ракитовые кусты, куски бетона и обгорелые столбы.

Но ближайшие к нему камни были освещены совершенно чуждым этому месту светом, неожиданно живым и красивым.

С трудом приподняв голову, он обнаружил, что лежит на гнутой и ржавой, опутанной проводами плите совершенно голый и что источником пульсирующего сияния является его собственная, прозрачная, как хрусталь, грудь с белыми фарфоровыми рёбрами, между которыми сияет мягкими лучами его собственное, Константина Сергеевича Демидина, сердце.

Некоторое время он смотрел на него остолбенело, потрясённый тем, что вот, оказывается, всю жизнь носил он в себе такую красоту и не осознавал этого.

Наконец, припомнив, что находится он в чужом месте, он попытался приподняться и обнаружил, что тело его не слушается. Руками он ещё мог двигать, но всё, что ниже плеч, не ощущалось. Упал на позвоночник и парализован? Вместе с этим страхом он ощутил ещё больший: от сознания хрупкости и уязвимости чуда, которое жило в его груди.

Слева от него кто-то шмыгнул носом и захихикал. Демидин повернул голову и увидел одетую в тряпки старуху с мелким, сморщенным в умильную улыбочку лицом.

– Проснулися, сладенькие мои, холосенькие мои, сеючкой шевелят, севелят, головкой-то, утю-тю-тю, – сказала старуха, щурясь и вытягивая губы. – А луценьки нас не слусаюц-ца, а нозеньки нас не слусаюц-ца… Утю-тю-сеньки, сокловище ты мое. Класавцик ты мой. Сю-сю-сю.

Она медленно подкрадывалась к Демидину.

– Отойди… – прохрипел Демидин, поднимая невыносимо тяжёлую руку.

Старуха нахмурилась и ещё приблизилась.

– Сколько ноцей здали мы, сколько ноцей не спали мы, – неодобрительно сказала она. – Глазки выплакивали. Глазоньки-то мои… Глазоньки-то мои где? А?

Она пододвигалась, постепенно приходя в ярость.

– Глазки мои!

Она горестно взвыла и погрозила небу хрупким кулачком.

– Ничего, они ещё умоются. Кровавыми слезами умоются. А я? Что? Я теперь что? Карга старая? Змея подколодная? Вот вам и карга. Вот вам и карга! Ай да карга!

Она показала горизонту кукиш и затанцевала, хлопая себя по бёдрам.

– Сю-сю, поросёночек!

Старуха, кряхтя, нагнулась и дотронулась до прозрачной груди Демидина, которого затошнило от ужаса и отвращения. В отчаянии он попытался отодвинуться, но тело отказалось подчиниться и перед его глазами замелькали огненные мухи.

Старуха отдёрнула руку, как от ожога, и прыгнула назад. Придя в себя, она осторожно обошла Демидина.

– Ну, поросёночек, а теперь в сарайчик, – сказала она, хватая его за запястья сухими шершавыми пальцами.

– Куда ты меня тащишь? – закричал Демидин. – Пусти!

– Молчи! – прикрикнула старуха. – Твоё дело теперь поросячье.

– Пусти! – в ужасе воскликнул Демидин.

Сверху донёсся далёкий, будто бы птичий крик.

– Не ори, дурень! – взвыла старуха.

Но все стало тихо вокруг.

Чертыхаясь и ворча, она сорвала пригоршню бурых листьев с ближайшего куста, отодрала лоскут от своих лохмотьев, завернула в него листья, и принялась запихивать всё это Демидину в рот. Тот бешено вращал головой. Наконец она, рассвирепев, схватила Демидина за уши.

– Послушай, поросёночек, – прошипела она, наклоняясь к Демидину и дыша на него гнилью. – Погляди в мои глазки.

Демидин посмотрел и увидел, что вместо глаз у неё окровавленные раны.

– Твоя работа, поросёночек, – злобно прошипела старуха. – Будешь трепыхаться, я твои глазки сделаю как мои.

Демидин дал запихнуть в свой рот вонючий кляп. По его лицу потекла бессильная слеза. Старуха сразу пришла в хорошее настроение.

– Ласплакались мы, утю-тю-тю. Мужчиночки мои ласплакались, – закудахтала она.

Грязным коричневым пальцем она вытерла слезу со щеки Демидина и улыбнулась. Потом, встряхнувшись, снова схватила Демидина за руки и, горбясь, как муравей, поволокла его куда-то.

Прошло несколько часов, а бешеная старуха, хрипя от напряжения, всё тащила Демидина по кучам камней, мимо бетонных блоков и колючих кустов. Бедный Константин Сергеевич слабел от потери крови, сочившейся из бесчисленных ссадин. Надежда была только на то, что, когда пройдёт время, он снова сможет управлять своим телом и тогда справится с ведьмой.

Отчего-то он был уверен, что она жаждет завладеть его сердцем, и был готов перенести всё что угодно – любые муки, лишь бы не допустить этого. В этих паскудных местах его сердце казалось таким же надмирным, как само солнце, которое уже начинало закатываться за горизонт.

Теряя силы, Демидин всё чаще расслаблял шею, и тогда его голова ударялась о камни. Наконец, с последними закатными лучами, ведьма остановилась и рухнула на землю, и через несколько секунд измученный Демидин провалился в сон.

Он пришёл в себя перед рассветом. Старуха спала в нескольких шагах, вздрагивая и поскуливая во сне, как щенок. Небо на мгновение расчистилось, и он успел увидеть звёзды. В звёздах была надежда, сама Вселенная смотрела на парализованного учёного Константина Демидина и заглядывала в его прозрачную грудь. Его сердце неожиданно вспыхнуло, послав вверх сноп приветственных искр.

Когда взошло солнце, старуха заворочалась, жуя губами и потирая лицо, шею и плечи ладонями. Кряхтя, она поднялась и помочилась, не стесняясь Демидина, а потом забралась на кучу щебня и стала прислушиваться и оглядываться.

Издали послышался низкий звук, похожий на стрекотание мотора. Этот звук до смерти перепугал старуху, которая, взвизгивая от волнения, принялась рыскать по сторонам, собирая всё, что попадалось под руку, – ветки, охапки сырых от росы листьев, и наваливать всё это на Демидина.

– Заберёт, проклятый, отнимет и заберёт, – кудахтала она, трясясь от страха, и металась вокруг в поисках любого комка грязи, чтобы прикрыть Демидина.

Скоро он был завален мусором и лежал в темноте, слушая приближающийся автомобиль. «Кого она так боится? – лихорадочно думал он. – Того, кто мне поможет? А вдруг это ещё какая-нибудь другая сволочь, даже бо́льшая сволочь, чем она сама?»

Глава 12

Майор Скуратов

Автомобиль приближался. Ведьма уселась на заваленного дрянью Демидина и принялась напевать дрожащим от волнения голосом. Послышался звук открывшейся и захлопнувшейся двери автомобиля, хруст приближающихся по камешкам шагов, и наконец звучный мужской голос сказал:

– Здравствуйте, Наина Генриховна.

– Ах, товарищ майор, это вы! – воскликнула старуха, вскакивая с Демидина. – Здравствуйте, батюшка! А я вот тут шла, шла и так приустала, что села на бугорочек и, верите ли, задремала.

– Задремали, Наина Генриховна, – сочувственно сказал голос.

– Задремала, товарищ майор, – подтвердила Наина Генриховна. – Ноженьки мои не те уже.

– Не те, – с грустью согласился голос.

– Совсем не те, – всхлипнула старуха. – Молодая-то я резвая была. Носишься, бывало, столько всего переделаешь. Хвалили меня, награждали… Эх!

– Да, в молодости вы хоть куда были, Наина Генриховна, – сказал голос.

– Устаю я быстро, товарищ майор, – пожаловалась старуха. – Пройду немного, и уже присесть мне надо, хоть на пригорочке, хоть на кочке какой.

– Можно и я посижу с вами на пригорочке? – вкрадчиво спросил голос.

– Посидите, товарищ майор! Конечно, посидите, – испуганно ответила старуха.

– Благодарю вас, Наина Генриховна, от всего сердца, – сказал майор, и Демидин сквозь набросанный на него мусор почувствовал, как кто-то садится на его лицо.

Прошла минута. Майор посвистел что-то.

– Отдохнули, Наина Генриховна? – спросил он.

– Отдохнула, товарищ майор, – помедлив, сказала старуха. – Вашими заботами!

– Ну так идите отсюда, дорогая моя.

Воцарилось молчание. Демидин задыхался под тяжестью сидящего на нём и боялся пошевелиться. Старуха поднялась.

– Что же вы не идёте? – удивлённо спросил майор.

– Так… Постою маленько, – неуверенно сказала старуха.

– Нечего вам здесь стоять, – сказал майор внезапно заледеневшим голосом. – Я вам приказываю уйти отсюда.

Воцарилось недолгое молчание. Видимо, старуха боролась с собой.

– Там он, товарищ майор, – наконец сказала она. – Сюрприз хотела вам сделать.

– Мне ли вы хотели сделать сюрприз, Наина Генриховна, или моему начальству? – медленно спросил майор. – Впрочем, неважно, я его и сам довезу.

– Давайте мы вместе его покажем! – торопливо предложила Наина Генриховна. – Скажем, под вашим руководством, в соответствии с вашими указаниями. Вас-то и наградят, но, может, и мне чего-нибудь перепадёт. А?

Наступила пауза. Сидящий на Демидине обдумывал предложение Наины Генриховны.

– Мне с вами делить нечего, – наконец сказал он. – Знаете ли, удивительная история со мной произошла. Выехал я из гарнизона, по служебным делам, заметьте, и очень устал. Как вы говорите, притомился. И присел на этот самый пригорочек. Сижу я на нём и чувствую, – он поёрзал по лицу Демидина, – интуитивно, понимаете-ли, ощущаю – что-то важное здесь лежит.

Он снова поёрзал.

– Интуиция, дорогая Наина Генриховна, – это не волшебство, – наставительно сказал он, – а результат опыта и глубочайшей преданности работе.

– Я его оттуда вытаскивала! – крикнула старуха, свирепея. – Зрения лишилась! Вы надо мной смеялись, старой дурой называли. А я вот расскажу кому следует!

– Вот как ты заговорила! – зашипел майор. – Маленький успех – и уже зазналась, приказам не подчиняешься? Да я тебе пять лишних лет жизни подарил! Я тебе приказал убраться подальше? Приказал? А ты, дорогая моя, не подчинилась. Сегодня неподчинение, а завтра что, предательство? Измена? И вот, хоть и тяжело мне это, красавица ты моя малахольная, но я тебя сейчас пристрелю.

– Не имеете права! – в отчаянии взвизгнула Наина Генриховна.

– Имею, милая. За неподчинение приказу, – ответил майор. – И чтобы ты на меня не настучала.

– Не надо, товарищ майор… – умоляла Наина Генриховна.

– Последних своих годочков не дожила, – издевательски закончил майор.

Хлопнул выстрел, и раздался короткий вскрик ведьмы. Демидин почувствовал, что сидевший на нём поднялся и принялся неторопливо отбрасывать мусор. Через несколько секунд Демидин увидел склонившееся над ним румяное лицо красавца-майора, похожего чем-то на лицо солиста хора Генерального штаба. Неподалёку стоял армейский автомобиль.

– Здравствуйте, дорогой Константин Сергеевич! – любезно сказал майор, вынимая изо рта Демидина кляп.

– Здравствуйте… – затёкшим языком прошамкал Демидин.

– Майор Скуратов, называйте меня Альберт Викторович, – представился майор, сгребая с Демидина мусор.

– А где же… Наина Генриховна? – ляпнул Демидин.

Ещё не договорив, он увидел её тело.

Старуха лежала лицом вверх. Нежные, как тополиный пух, седые волосы колебались на маленькой голове от дуновений ветра. Выцветшее платье задралось, приоткрыв худые, обутые в рваные солдатские ботинки ноги. На её груди алело пятно.

Демидин отвёл глаза.

– Наина Генриховна нас покинула, – грустно сказал майор Скуратов, оглядывая Демидина с наглым хозяйским интересом. – Углубилась, так сказать… в иные миры. А мы пока что останемся здесь, Константин Сергеевич, – продолжил он, хватая Демидина за руки и таща его к машине.

– Камушек здесь, извините… Колючечки, – кряхтел Скуратов, не переставая улыбаться.

Но Демидин был уверен, что кусты, больно расцарапавшие ему лицо и шею, можно было бы и обойти. Скуратов внушал ему куда больший страх, чем Наина Генриховна.

Извиняясь за неудобство и ёрничая, Скуратов швырнул Демидина на заднее сиденье и оставил лежать в унизительно нелепой и неудобной позе. Демидин не осмелился возражать. Закряхтел мотор, и машина помчалась куда-то, подпрыгивая на кочках. Демидин видел только клочок неба в дребезжащем заднем стекле.

Через несколько минут они въехали в какое-то огороженное место. Константин Сергеевич заметил бетонный забор с колючей проволокой и вышку, на которой сидел охранник. Проехав ещё немного, машина остановилась, и к ней кто-то торопливо подбежал.

– Хрусталёв! – сказал Скуратов.

– Я! – молодцевато ответил голос.

– Не ори! – прикрикнул на него Скуратов. – Тащи мешок и носилки.

– Есть, – произнёс голос уже потише.

Скуратов, перегнулся к Демидину через сиденье.

– Не хочется вас беспокоить, однако… – проворковал он и ударил Демидина по голове пистолетом так, что тот потерял сознание.

Ефрейтор Суриков, будущий гном

Константин Сергеевич очнулся в пыльной, похожей на складскую комнате с небольшим, закрытым решёткой окошком. К стенам были привинчены широкие полки, на которых лежали ящики, папки с надписями «Дело №__», запыленные колбы, термометры, рваные портфели и другая дребедень. На полу валялась пара пустых бутылок. На одной из полок стояла мутная от пыли стеклянная банка с просунутым внутрь комом измятых денег. Рядом валялись полуразобранный пистолет, самоучитель английского языка и несколько пожелтевших журналов «Вопросы коммунизма».

Константин Сергеевич лежал на самой большой полке и был прикрыт грязной простынёй. Способность двигать руками восстановилась у него полностью, и появились какие-то ощущения в пояснице. Он попытался пошевелить пальцами ног и, приподняв голову, увидел, что ступни немного двигаются под прикрывающей их тканью. На его шее болталась верёвка с картонной биркой, на которой было написано: «Константин Сергеевич, милый, будешь шуметь – голову оторву, а сердечко твоё засолю. С уважением, майор Скуратов».

– Чёрт знает, что такое, – сказал Демидин.

Он приподнял простыню, чтобы увидеть сердце, и прислушался, не стоит ли кто за дверью, но в коридоре всё было тихо.

С улицы слышались армейские команды и слаженный топот ног. Слов было не разобрать, но Константину Сергеевичу стало ясно, что он оказался в воинской части. Военные – значит, свои! Он немного успокоился. Нужно только добраться до их командира, а уж он-то поможет связаться с начальством.

Рядом с ним лежало несколько старых тетрадей. Собираясь с мыслями, он взял одну из них. На обложке было выведено цветными карандашами: «Дембельский альбом. Ефрейтор Суриков, Кызыл-Орда». Фамилия «Суриков» была тщательно разрисована цветными карандашами и подчёркнута. Под фамилией был нарисован танк, из дула которого вылетал красный и пушистый, как лисий хвост, огонь. Демидин раскрыл тетрадь и увидел две вклеенные фотографии.

На верхней был запечатлён, очевидно, сам Суриков – парень с плоским, как крышка от кастрюли, лицом и чубом, торчащим из-под фуражки. Фуражка была задвинута так далеко на затылок, что казалось удивительным, что она не падает назад. Ремень у Сурикова был приспущен, и гимнастёрка торчала колоколом наружу. Он стоял в такой позе, что было ясно, что он парень хоть куда и командиров не боится.

На нижней фотографии передний план занимали ярко освещённые вспышкой фотоаппарата голые ступни Сурикова с татуировкой «мы ваш нюх топтали», а на заднем плане просматривалась его же довольная рожа и рука с победно поднятым вверх большим пальцем.

Демидин перевернул страницу и увидел стихотворение с коротким заглавием «Для баб». Текст был окружён рамкой из вьющихся роз, с шипов которых капали кровавые капли:

Снаряды рвутся здесь,

Пощады духам нет,

Твоя любовь ко мне,

Вот мой бронежилет,

Изменишь мне —

Вернусь как демон мести,

Прольётся кровь,

Убью тебя на месте!

Другим почерком пониже было приписано: «Эх, огурчики, помидорчики, прекратить в строю разговорчики».

В альбом был вложен листок с надписью: «Приеду-убью – тёлкам не писать! Малыш котёныч береги себя зайчоныч ты мне очень дорога – писать. Всё время о тебе думаю – писать! Жди, сука – писать! Они от этого тащатся! Ваздушно! Дисантные!! Вайска!!!!»

Глава 13

Планета зла не однородна,

Как многим кажется, свободно

Парящим над

Планетой зла, планетой зла…

Многожён Шавкатович

Демидин не успел дочитать, как за дверью послышались голоса. Он закрыл тетрадь и положил её на место.

– Говорю вам, он в прекрасном состоянии. Да, всё ещё парализован, но для вас это даже лучше, ведь вам будет легче его транспортировать, – произнёс снаружи голос Скуратова. – Всё, как договорились, вы уж не забудьте, что обещали.

– Альберт Викторович, что ты говоришь, – отвечал голос с сильным азиатским акцентом. – Когда я забывал?

– Всё-таки, Многожён Шавкатович, вы же понимаете, как мы рискуем. Платите, дорогой, и отправляйте его к себе, – сказал Скуратов, открывая дверь.

На нём была белая фуражка. На нарядном кителе сияли золочёные пуговицы. В руках с заметной брезгливостью Скуратов держал ком старых тряпок. За ним следом вошёл полный человек с широкой, как дыня, улыбающейся физиономией.

Скуратов бросил тряпки на полку.

– Ваша одежда, – сказал он Демидину.

– Полюбуйтесь на него, – сказал он Многожёну Шавкатовичу, с гордостью указывая на Демидина.

Многожён Шавкатович запыхтел, ощупывая Константина Сергеевича влажными глазками.

– Где я? – спросил Демидин, стараясь говорить строго. – Я в КГБ?

Многожён Шавкатович хрюкнул.

– Можно сказать, что да. А можно сказать, что нет, – кокетливо ответил Альберт Викторович.

– Для чего меня сюда привезли? – спросил Демидин.

– Так много вопросов, – улыбнулся Альберт Викторович, подмигивая Многожёну Шавкатовичу.

– Худой он. Не сдохнет? – озабоченно спросил Многожён Шавкатович.

– Да он здоров как бык! – воскликнул Скуратов.

Он подошёл к Демидину и потрепал его по щеке. Константин Сергеевич онемел от возмущения.

– Полюбуйтесь, – сказал Скуратов и отбросил накрывавшую Демидина ткань.

Комната осветилась.

– Что вы делаете? – вскрикнул Демидин, прикрывая руками сияющую грудь.

– Ой! Вай! – завистливо всхлипнул Многожён Шавкатович.

– Вы только поглядите, какая у него мощь! – возбуждённо сказал Скуратов, хватая Демидина за ухо и выкручивая его с такой силой, что Демидин опять закричал, но теперь уже от боли.

Раздался хлопок, и из его груди ударил вверх столб гневного пламени, оставивший на потолке обугленное пятно.

– Ай! – взвизгнул Многожён Шавкатович, опасливо оглядываясь на дверь. – Зачем шумишь?

– Да, лучше быть поосторожнее, – смущённо согласился Скуратов. – Но вы видите, какая это сила! Для себя берёг, но чего не сделаешь за парочку лярвочек.

– За парочку? – недоверчиво спросил Многожён Шавкатович.

Скуратов тонко улыбнулся.

– Не за парочку, конечно, – сказал он. – Всё, как мы договаривались.

– Опасный он… – пожевал губами Многожён Шавкатович. – Что мне с таким делать? Как отправлять?

– А что вы собирались с ним делать, когда его у меня выпрашивали? – немного раздражённо спросил Скуратов.

– Мне сказали спросить – я спросил, – сказал Многожён Шавкатович. – Курултай сказал – Многожён сделал.

– Пусть ваш курултай и разбирается, – сказал Скуратов.

Многожён Шавкатович сморщился и пожевал губами.

– Сколько, говоришь? – наконец спросил он.

– Как договаривались, – повторил Альберт Викторович, и облизнувшись, написал в воздухе пальцем пару ноликов.

Многожён Шавкатович считал нолики, шевеля губами.

– Дорого, – вздохнул он.

– Что за шутки! – возмутился Альберт Викторович. – Вы же меня сами уговаривали!

– Не обижайся, дорогой, я же не говорю «нет», – заторопился Многожён Шавкатович, округляя глаза. – Но, честно тебе скажу, – продолжил он, хлопая себя по гулкому животу, – «да» я пока тоже не говорю. Подумать надо. Понимаешь, он дохлый какой-то, я его куплю, а он умрёт.

– Ничего он не дохлый! – возмутился Скуратов.

– Не сердись, Альберт Викторович, немножко подумать надо. Сердце у него горит, шум, дым из него, огонь, мне даже плохо стало! Немного подумаю и сразу скажу «да». Я, если говорю «да», – взвинчивался он, – всё делаю, понимаешь? Многожёна все знают. Нью-Йорк знает! Тегеран знает! Ташкент знает! – почти кричал он, пятясь к выходу. – Скоро скажу!

– Уж поторопитесь, Многожён Шавкатович, – процедил Альберт Викторович, запирая за ним дверь.

Когда шаги Многожёна стихли в коридоре, он зло сплюнул на пол.

– Каков мерзавец!

– Послушайте, – с тоской начал Демидин, – что здесь происходит? Почему я на этом дурацком складе, а не в госпитале?

Скуратов немного приободрился и поправил фуражку.

– Дело ваше, дорогой Константин Сергеевич, поросячье, как вам, наверное, уже объяснила незабвенная Наина Генриховна. Но из гуманных побуждений я вам кое-что расскажу. Тем более что мы с вами как бы коллеги.

– Так вы тоже из КГБ? – заволновался Демидин. – Из какого отдела? Могу я связаться с генералом Лаковым?

– Тороплюсь, тороплюсь ответить на ваши вопросы, – усмехнулся Скуратов. – Не совсем из КГБ. С вашим генералом Лаковым вы связаться не можете.

– Что значит не совсем из КГБ? Понимаю… вы из «Аквариума», – понизив голос, сказал Демидин.

«Аквариумом» называлось Главное разведывательное управление Генерального штаба, которое было засекречено даже больше, чем КГБ.

– Мне нужно в госпиталь, – сказал он. – Вы же видите, мне необходима медицинская помощь, я почти парализован.

– Это у вас пройдёт, – отмахнулся Скуратов.

– Если вы из «Аквариума», требую немедленно сообщить обо мне моему начальству.

– «Требую»! – Скуратов возвёл глаза к потолку и покачал головой. – Вы не в санатории. О том, что я вас нашёл, здесь не знают. И не в наших с вами интересах, чтобы узнали, поверьте. Меня разжалуют, а выше сердце распилят на препараты. Хоть бы продать вас побыстрее… Только бы этот гад не проболтался… Обещал же, скотина! – добавил он, помрачнев.

Демидин лихорадочно пытался сообразить, кому его хочет продать Скуратов. Иностранной разведке? Возможно, о психологической оптике пронюхали американцы… Хотя этот Многожён, скорее всего, работает на Иран или Саудовскую Аравию. Что он там говорил про Тегеран?

– Сообщите обо мне моему начальству, и, я уверен, вас наградят, – сказал он, скорее стараясь выиграть время, чем надеясь соблазнить Скуратова.

Скуратов иронически поклонился, его щегольская фуражка упала и покатилась по грязному полу. Скуратов чертыхнулся, догнал её, тщательно стряхнул с неё пылинки и снова надел.

– Эх, Константин Сергеевич, – укоризненно сказал он, – врать вы не умеете, потому что не любите. Что может мне предложить ваш Лаков? У меня здесь власти больше, чем у него.

– Лаков – генерал КГБ… – начал было Демидин.

Скуратов перебил его:

– Скажите, вы видели раньше, что у человека грудь становится прозрачной, а сердце светится?

– Видимо, побочный результат моих опытов, – предположил Демидин. – Но причём здесь это?

– Ваши опыты нам хорошо известны, – усмехнулся Скуратов. – И про древлян мы знаем, и про ваш героический перелёт над мусорными баками. Ахтунг, ахтунг! Демидин в воздухе. И про ваши эксперименты с многострадальной Наиной Генриховной нам известно.

– Причём здесь Наина Генриховна? – спросил Демидин.

– То есть как это причём? – Удивился Скуратов. – Бедная женщина потеряла зрение, душевное равновесие и дошла до того, что нагрубила любимому командиру.

– Откуда вам известно о моих исследованиях? – спросил Демидин.

Ему было обидно, что Скуратов говорил о его опытах с пренебрежением.

– Наина Генриховна курировала вас, подчиняясь моим приказам! – насмешливо сказал Скуратов. – Она морочила вам голову так же, как вы морочили голову своим древлянам.

Скуратов картинно развёл руками.

– А что касается ваших гениальных открытий… Ну полетали вы над помойками. А вот такое вы видели?

Он раскинул руки в стороны и оскалился. Лицо его стало злым и холодным, как маска. Демидин увидел, как Скуратов приподнялся в воздухе и завис сантиметрах в десяти от пола. Несмотря на неприязнь к нему, Демидин был поражён.

– Как это у вас получается без дифракторов? – воскликнул он. – Это поразительно!

Скуратов опустился на пол. Похвала была ему так приятна, что он даже зарделся от удовольствия.

– А как насчёт вот этого? – сказал он.

Он повернулся к Демидину спиной, расстегнул брюки и спустил их. Оскорблённый и ошеломлённый Демидин все же не мог не заметить не только белые ягодицы Альберта Викторовича, но и то, как его позвоночник продолжается между нежными полушариями и закручивается в мохнатый позолоченный хвостик.

– Это что… наследственная болезнь? – осторожно спросил Демидин.

Альберт Викторович натянул штаны.

– Откровенно говоря, он не совсем настоящий, – сказал он смущённо. – Это знак отличия.

– У вас в «Аквариуме» так награждают? – удивился Демидин.

Но Альберт Викторович не успел ответить, потому что с улицы раздался начальственный, многократно усиленный мегафоном рёв:

– Ты где шляешься, Скуратов! Быстро ко мне!

Альберт Викторович заныл, торопливо застёгиваясь:

– Как же так? Неужели донёс? Неужто он всё-таки донёс?

Он на пару секунд замер, и, поймав его взгляд, Демидин вдруг понял, что Скуратов размышляет, не уничтожить ли ему его, как он уничтожил несчастную Наину Генриховну. Но Скуратов, поморщившись, махнул рукой, выскочил из комнаты и скачками понёсся по коридору.

Призывающее его начальственное лицо пребывало в состоянии контролируемого бешенства.

Полковник Литвинов

Множественные события в природе – падение капель дождя, кашель разных людей в театре, крики чаек – редко происходят одновременно. Идущая строем толпа покупателей на рынке будет выглядеть смешно или, напротив, пугающе. А вот в армии ходить в ногу – прекрасно. Идеальный солдат неотличим от другого идеального солдата.

Идеальные солдаты, собираясь вместе, невольно идут в ногу и образуют колонны так же естественно, как кристаллики атмосферного льда соединяются в снежинки. Идеальные солдаты одновременно чистят обувь, пишут письма любимым девушкам и даже чихают хором.

Неупорядоченные явления в армии нежелательны и опасны. Трещины, паутинкой покрывшие барачную стену, чахлое деревце, тоскующее рядом с плацем, словно приговорённый к расстрелу дезертир, плохо подстриженная голова – вся эта зараза из внешнего, неармейского мира: мира свободы, энтропии, солнечных бурь, неглаженых воротничков, птичьего помёта на памятниках – в армии такие явления преследуются с маниакальной серьёзностью.

И если идеальные солдаты, встречаясь, невольно начинают ходить в ногу, идеальный офицер, подчиняясь тем же армейским законам прекрасного, перед строем солдат одинок, свиреп и подобен Илье Муромцу перед враждебными полчищами. «Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твёрдо, не дрогнут. Сердце его твёрдо, как камень, и жёстко, как нижний жёрнов».

Офицер перед своими солдатами – титан, герой, тиран, человекобог. Он растерзает любого посмевшего не вычистить обувь. Он переломает такому мерзавцу кости, вырвет его горло, а потом будет долго топтать остывающее тело.

Полковник Григорий Илларионович Литвинов прохаживался перед строем солдат своего гарнизона с мегафоном в руке. Григорий Илларионович был невелик ростом, худощав и украшен жёсткими рыжими усами. Он был облачён в спортивный костюм и тапочки – вольность, позволительная исполняющему обязанности начальника гарнизона. На его загорелой шее болтался спортивный свисток.

Когда он отворачивался, взгляды солдат начинали блуждать по бетонному зданию главного корпуса, по серому асфальту плаца, по забору и тусклому небу, на котором висели неподвижные, словно наколотые на колючую проволоку облака.

Но как только полковник оборачивался лицом к строю, солдаты вперивались в него преданными глазами.

Литвинов похлопывал мегафоном по сухой ляжке и думал: «От такой преданности мухи дохнут. Дай им возможность – сожрут меня живьём. Без преувеличения». Действительно, преувеличения в этой мысли не было.

Григорий Илларионович поёжился и тут заметил бегущего к нему Скуратова.

Альберт Викторович Скуратов выглядел жалко. Блестящий красавец превратился в запыхавшегося, скулящего от безнадёжности человечка.

Глаза Литвинова заблестели весело и зло. Его усы поднялись вверх, он сверкнул золотым зубом и начал орать в мегафон, с наслаждением смакуя слова:

– Ты ковыляешь как корова по льду, Скуратов. Ты думаешь, полковник тебя будет ждать. Полковник подождёт, Скуратов, пока ты свою жирную задницу таскаешь по гарнизону!

– По вашему приказанию… – пролепетал Скуратов, подбегая.

Ноги у него подкашивались.

– Заткни пасть, – заорал Литвинов. – И объясни, почему ты такое животное!

Литвинов вопил так, что у тянувшегося в струнку Скуратова закладывало уши.

Солдаты приободрились. Начиналось редкое развлечение. Сейчас этого холёного, самоуверенного майора будут превращать в трясущееся от ужаса ничтожество.

Литвинов заводил себя, наливаясь весёлой злобой. Щёки его подрумянились и стали похожи на яблочки.

– Вы посмотрите на него, – шипел он, трясясь от сладкого бешенства. – Украсть… Результат… Усилий… Всего гарнизона. Как! Ты! Посмел!!

– Произошла ошибка, – пролепетал Скуратов, у которого всё плыло перед глазами.

– Ошибка? – повторил Литвинов и вдруг с тревогой подумал, что больше не получает прежнего удовольствия от подобных разносов.

Неужели вот так незаметно и к нему подкралась старость? Увы, полковники не вечны. И его когда-нибудь спишут, выбросят как ненужную рухлядь. Бешенство схлынуло, остались страх и головная боль. Он вяло махнул рукой в сторону стоящих солдат.

– Эй, рахат-лукум долбаный, ползи сюда.

Из-за последней шеренги, словно луна из-за туч, выкатился Многожён Шавкатович. Кротко опустив глазки, он засеменил к Литвинову.

– Обидно, Григорий Илларионович, очень обидно, товарищ полковник, – частил он, качая головой. – У некоторых совсем совесть нет. Ценный вещь продавать, коллектив продавать, офицерский честь продавать.

«Он меня предал, сволочь! Я погиб, пропал, повержен по вине этого ничтожества», – мысленно застонал Скуратов. Всё было кончено.

Рядом с ним появились автоматчики. Литвинов с хрустом сорвал с его плеч погоны.

А ведь мог бы Альберт Викторович послушать умудрённую опытом Наину Генриховну! Не пожадничал бы – получил бы сейчас повышение. А теперь его карьера кончилась. Да разве только карьера!

Наина Генриховна и ужасная планета

Земля была истерзана, будто безумные строители громоздили кучи песка и щебня, копали, ставили опоры, вырывали ямы под фундамент, душили овраги лужами бетона, вонзали в землю арматуру, а потом всё бросали и уходили гадить на новые места. Ветер обдувал крошащиеся панели, ржавые прутья, редкие кусты и уносился вдаль, задевая ещё один заброшенный котлован, и ещё, и ещё…

Что-то медленно передвигалось по изуродованному ландшафту. Что-то похожее на женщину, бредущую в сторону гарнизона, едва прикрытую рваным мешком красавицу с мраморным телом и лицом, на котором лихорадочно блестели презрительные и горестные глаза. Женщина думала о своей непрервавшейся жизни. Когда это ничтожество Скуратов выстрелил в неё, она была уверена, что всё кончено.

Она содрогнулась, вспоминая, как почувствовала, что её схватили за горло и безвольную, как тряпку, поволокли куда-то с такой скоростью и силой, что пространство вокруг неё рвалось и визжало от боли. Она уже никогда, никогда… Никогда не сумеет забыть зловонный узкий тоннель, мёртвую духоту, высасывающую её душу чужую, враждебную ненависть и жуткое видение мрачной тёмной планеты, над которой на невидимой нитке повисла её душа, бесцветная и бесполезная, как моль с оборванными крыльями…

Её поразило, что даже на этой планете была жизнь: несчастная, искалеченная, измученная, кричащая от мук, но жизнь. Что-то огромное вздымалось там, в темноте, дышало и стонало, во мраке пряталась ещё бо́льшая тьма, кромешные тени скользили над невидимой бездной, и еле различимые издали тучи озарялись беззвучными молниями. Невозможно было поверить в то, что её душа, самая её суть, живьём будет излита в это безумие, длящееся вне времени и неизмеримо более ужасное, чем смерть.

Её слух был раздавлен оглушительным рёвом, и уже началось бешеное вращение её существа, при котором из неё, как гвозди, с садистской жадностью выдёргивали всякие чувства и воспоминания, как вдруг, в момент наибольшей муки все смолкло, превратилось в темноту, паузу, а потом безжалостный голос, тихий и ледяной, ужаснувший её более всего, что с ней до сих пор происходило, произнёс так, что каждое слово резало её душу:

– Командиром. Гарнизона. Пошла вон.

Потом её снова жевала каменная слюнявая пасть, и её опять мучили, не сокрушая всё-таки до конца, и наконец извергли, выплюнули, истерзанную и изгаженную, на холодные камни и мусор.

Она лежала, мокрая от пота, с хрипом вдыхая холодный воздух, и не могла надышаться. Она кричала от страха, боли и унижения и не слышала своего крика. Её сжигало презрение, с которым ей была оставлена жизнь, и понимание своей незначительности по сравнению с гигантскими движениями там, во тьме. Злые слёзы текли по её щекам. Кто-то, неважно кто, ещё заплатит за её муки.

Шли дни, а она всё ещё лежала в прежней позе. Камень колол ей щёку, но она не шевелилась – простая, недушевная боль была ей даже приятна.

Очень медленно её сознание прояснялось, но прошли часы, пока она поняла, что что-то удивляет её.

Она обтёрла глаза тыльной стороной ладони и заморгала, увидев настоящий свет. Она могла видеть! И зрение её изменилось. Багровых и синих тонов стало больше, а зелёных меньше. Солнце было совсем тусклым. Неподалёку от него она увидела ещё один шар почти чёрного цвета – испускающую лучи невидимого прежде спектра звезду.

Она обтёрла лоб рукой и уставилась на свою покрытую гладкой кожей ладонь. Исчезли вены, морщины и набрякшие капиллярами вздутия. Шатаясь, она встала на четвереньки и посмотрела на себя. Её старушечье тело изменилось, и то, что она увидела, было красиво ослепительной, как молния, красотой. Она рубанула ладонью по лежавшему перед глазами булыжнику, и камень брызнул горячими осколками, ожёгшими её щеки и грудь. Она хохотала и плакала, плакала и хохотала, пока страх, что она сойдёт с ума, не заставил её прийти в себя.

Глава 14

Вот значение слов:

Мене – исчислил Бог царство твоё и положил конец ему;

Текел – ты взвешен на весах и найден очень лёгким;

Перес – разделено царство твоё и дано Мидянам и Персам (Дан. 5:26–28).

Балакерим, Балахмед, Богдан, Болеслав,

Бубахва, Будион, Бобохан, Батыргалей,

Байраммухамед, Батырш – мужские имена.

Олег Борисович Лаков занимается коммерцией

Пока Демидин пропадал в подземных мирах, события наверху не стояли на месте.

Союз Советских Социалистических Республик, государство, задуманное на века, идея, вдохновившая множество людей, очередная Вавилонская башня, атеистическое царство, кормушка чиновников и жуликов, дом талантливых мечтателей дряхлел и приготовлялся к распаду.

Воры высасывали кровь из угасающей страны, пухли, пьянели от добычи, грызлись друг с другом за сочные куски. Распродавалось всё, что можно было продать. Торговали должностями, станками, сигаретами, подводными лодками, киностудиями, компьютерами.

Среди тех, кто начал увлекаться коммерцией, был и генерал Олег Борисович Лаков. Чем больше он в ней преуспевал, тем меньше видел смысла в разыгрывании из себя дурачка на работе, и некоторые его сослуживцы стали подозревать, что генерал не так глуп, как им казалось.

Облак верил в своё умение жить, точнее, в сбалансированность своего интуитивного понимания жизни. В отличие от многих других он спокойно относился к деньгам и не терял голову ни от успехов, ни от неудач. Первая его сделка состояла в перепродаже десяти вагонов с сигаретами «Мальборо». Эти сигареты обменяли в Германии на тонну редких металлов, которые были украдены у оружейного завода на Урале по распоряжению директора этого завода.

Сделав два-три телефонных звонка, Лаков нашёл покупателя и заработал свои посреднические три процента.

Вагоны с сигаретами продолжали стоять в железнодорожном тупичке в Ростове. Их впоследствии ещё не раз перепродавали, даже после того, как ящики с «Мальборо» растащило местное население. Тем временем Облак нашёл покупателей десяти вагонов, груженных медной проволокой, а затем перепродал учебный самолёт. На подобных сделках он быстро богател и прикупил вторую квартирку.

Он настолько хорошо себя почувствовал, что ему захотелось быть щедрым и разделить свой успех с коллегами, людьми, не умеющими жить. Лаков похлопотал у начальства, и некоторые из его подчинённых получили премии, а отцу Леониду и ещё двоим приказали выиграть две тысячи рублей в лотерею. Выигрыш в лотерею был тогда одним из способов наградить тех, кто должен был скрывать своё сотрудничество с КГБ.

Ресторан

Отец Леонид всё ещё опасался, что неосторожное крещение кришнаита Антоши Феодорова испортило ему карьеру, и награда оказалась для него неожиданной. Чтобы отметить это событие, он решил побаловать себя обедом в уютной компании и, поскольку он продолжал чувствовать себя виноватым перед старшим лейтенантом Коньковым и Антошей, пригласил их в ресторан.

В поисках подходящего заведения он полистал газеты и наткнулся на такое объявление: «Вас волнует аромат горячего мяса, пропахшего дымом, и вы тоскуете о настоящем грузинском вине? Приходите в ресторан “Горская принцесса”, поражающий гостей гобеленами с видами замков Бургундии».

Гобелены решили дело, и в назначенное время отец Леонид сидел вместе с Антошей и Коньковым в «Горской принцессе». Он был в гражданском костюме и с удовольствием ощущал прикосновения набитого деньгами бумажника, гревшегося в его нагрудном кармане.

В зале многие курили и висевшие на стенах замки Бургундии затягивало дымком, как будто в них палили из пушек.

На небольшой сцене безумствовал вокально-инструментальный ансамбль. Уголовного вида дядька наяривал на ударных, а рядом с ним, словно препарированная кобра, раскачивалась длинная женщина в узком платье до пола, но с оголённой до самых рёбер ногой. Потный парниша подпрыгивал как мячик, мотал блестящей башкой и пел буквально следующее:

Ща будет круто бу-бу ля-ля

Адуда-дуда-дуда-дуда-дуда-ля

Невинный Антоша Феодоров поглядел на певца с ужасом, и либерально настроенный старший лейтенант Коньков сказал, чтобы его успокоить:

– Всё-таки есть что-то в этой современной музыке.

Хотя его самого, воспитанного на классике, брала оторопь. Антоша с сомнением покачал головой, и Коньков предложил банальный тост:

– За виновника торжества!

Они похлопали отца Леонида по спине, тяпнули по первой и похрустели маринованными грибочками.

– Тост! Тост! – закричали за соседним столом. Там отмечал защиту диссертации математик, рядом с которым сидела его жена, прекрасная, как теорема Геделя о неполноте.

Математик встал и поднял бокал.

– Слушайте меня внимательно, поскольку слушать других нужно больше, чем говорить.

– Докажи! – потребовали гости.

– У человека два уха и только один рот, – ответил математик.

Гости засмеялись, а один из них сказал:

– Это при условии, что, когда говоришь, себя не слушаешь. Иначе придётся использовать хотя бы одно ухо.

– Если знаешь, о чём говоришь, можно себя не слушать, – возразил математик.

– А если не знаешь, о чём говоришь, приходится слушать и себя, – игриво ответили гости.

– Выпьем за то, чтобы вам не приходилось себя слушать! – сказала умница-жена, вызвав бурю восторга.

Странная рыба

Зал был заполнен, за исключением центрального стола, за которым сидел небритый мужчина в большой кепке. Мужчина благодушно улыбался и оглядывался по сторонам так, как будто именно он разрешал остальным продолжать веселье. В какой-то степени так оно и было, поскольку он был владельцем ресторана «Горская принцесса».

Официанты неслись к нему с такими вкусностями, что окружающие невольно прекращали разговаривать и начинали присматриваться и принюхиваться. Отца Леонида поразило огромное блюдо, стоящее на столе этого человека. Блюдо было наполнено драгоценной чёрной икрой, в которой нежилась фантастическая серебряная рыба. Круглые глаза рыбы смотрели на мир холодно и отчуждённо, как будто она приплыла сюда из иной вселенной и всё здесь презирала. В её сверкающий бок страстно впивался полыхающий радужными искрами кинжал. В распахнутой пасти рыбы чернела бездна, которую повар постарался завесить веточками сельдерея.

Пока отец Леонид разглядывал рыбу, ансамбль куда-то провалился, на сцену выпорхнул конферансье и постучал о микрофон полированным коготком.

– Секундочку внимания! Умоляю! – застонал он, обводя окружающих блудливыми очами.

Когда установилась относительная тишина, конферансье воскликнул, задохнувшись от восторга:

– Менетек Елпаресович Казбеков желает нам всем приятного вечера!

Человек в кепке потупил глаза, смущаясь от того, что он такой уважаемый, и подвигал плечами и шеей, показывая, что в его присутствии можно держаться просто. Посетители недоумённо молчали, а упрямец-конферансье держал паузу то тех пор, пока не стало очевидно, что весть о Менетеке Елпаресовиче пока не достигла никого из присутствующих.

Конферансье посмотрел на всех с легчайшей укоризной и воскликнул:

– Редко бывает, чтобы природа была так щедра, чтобы соединить столько достоинств в одном человеке! Менетек Елпаресович не только человек с острым, как кинжал, умом, золотым сердцем, талантом предпринимателя, не только красивый мужчина!

Менетек заурчал, протестующе поднимая широкую ладонь, но конферансье был не в силах остановиться:

– Он чуткий, щедрый человек!

Присутствующие доброжелательно похлопали.

– Спасибо, дорогие друзья! Спасибо! – растрогался конферансье. – Послушаем любимую песню Менетека Елпаресовича.

И зааплодировал первый, бодаясь напомаженной причёской. Снова послышались вежливые аплодисменты, и на сцену явилось трио, состоящее из пожилого мужчины с бакенбардами, крайне истощённой женщины с огромными глазами и кудрявого молодого человека с бубном. Женщина, обволакивая Менетека бархатными взглядами, запела песню о разбитом сердце.

Отец Леонид тем временем хлопнул с друзьями по третьей, потом по четвёртой и, в очередной раз покосившись на инопланетную рыбу, заметил, что на её мерцающем боку алеет какая-то надпись.

Менетек Елпаресович, владелец ресторана, рынка в центре Москвы, а также театра оперы и балета, который ему подарили на день рождения, отреза́л от рыбы кинжалом аккуратные кусочки, не забывая, впрочем, и об остальных деликатесах, теснившихся на его столе.

Растущие пустоты между рёбрами рыбы пугали захмелевшего отца Леонида. Из этих пустот и из зияющей сквозь сельдерей тьмы в зубастой пасти на него тянуло космическим холодом, отчего он ёжился и невнимательно слушал беседу Антоши со старшим лейтенантом Коньковым.

Куда тащат ворота

Антоша тем временем рассказывал Конькову легенду о влюбившихся в бога Кришну пастушках.

– …Эти пастушки называются «гопи» и символизируют человеческие души. Пастушки влюбляются в Кришну, везде его разыскивают, но Кришна не выходит с ними на связь. Они ищут Кришну везде: в лесах, городах, на явочных квартирах – и не находят. Они ужасно по нему тоскуют.

– А что потом? – спросил отец Леонид, пытаясь включиться в разговор.

– Потом Кришна присылает к ним связника! – радостно воскликнул Антоша. – Они встречаются и танцуют вместе! Но больше всего Кришна танцует с главной гопи по имени Радха.

Коньков укоризненно покачал головой.

– Хороший руководитель не должен иметь любимчиков, – заметил он. – Кроме того, эта история нас ничему не учит.

– Ну как же… – удивился Антоша. – Она учит тому, что человеческие души разыскивают Бога и страдают, пока Его не найдут… Когда наконец принесут шашлыки?

– Покурим пока на свежем воздухе? – предложил Коньков, и они вышли наружу.

Наступила ночь. Ресторан находился на маленькой кривой улочке. У входа светили рыжие лампы, вокруг которых носилась обезумевшая от близости электрического света мошкара. Уличные фонари не горели, и дома растворялись в полумраке.

Коньков достал сигареты.

– И я хочу! – заявил Антоша.

– Ты же не куришь, – удивился Коньков.

– Это я-то? – обиделся Антоша, сразу возжелавший отринуть любые ограничения. – Да я дымлю как паровоз!

Они затянулись, и неопытный Антоша закашлялся.

Из-за угла послышался металлический скрежет, кряхтение и матюги, и в бледные круги фонарного света вступили напряжённые фигуры, тащившие что-то невыносимо тяжёлое.

Коньков, отец Леонид и Антоша удивлённо к ним присматривались.

Скрежет и человеческие хрипы приближались, и вскоре выяснилось, что между тёмный землёй и усеянным звёздами небом трое мужиков волокут куда-то гигантские ржавые ворота.

Ворота выглядели настолько бесполезными, что отец Леонид открыл рот от изумления.

– Вы о чём? – спросил он, осознавая, что неправильно формулирует вопрос.

– Вы это как? – сделал он ещё одну попытку.

Старший лейтенант Коньков пришёл к нему на помощь.

– Куда ворота тащите? – спросил он.

– Дыть… – ответил один из мужиков.

Они опустили свой груз на землю, чтобы перевести дух.

– Может быть, на спор? – предположил Антоша.

– Скажешь тоже, на спор! – возмутился мужик.

– Понесли, – просипел другой и оскалился, с усилием хватаясь за гнутые прутья.

Они со стоном подняли ворота.

– Командир, … – уходя прохрипел один Конькову, – в космос…

– Без вопросов, – сказал Коньков, засовывая руку в карман, но осёкся и спросил с подозрением: – А откуда ты знаешь, что я командир?

Однако трое уже утонули в ночи, волоча странные ворота с таким упорством, как будто выносили из боя раненого товарища.

– Зачем же вы их тащите? – крикнул им вслед отец Леонид, к которому вернулся дар речи.

Но ему никто не ответил. Ночь была полна изумительных тайн, и отец Леонид понял, что всё сущее является для него знаком.

Старший лейтенант Коньков затянулся, вдохнул и его сигарета описала в темноте светящийся полукруг.

– Вероятно, таковы их жизненные обстоятельства, – философски сказал он.

Ворота уносились прочь, но отец Леонид точно понял, что он близок к разгадке.

– И страну нашу вынесут! – в ужасе выдохнул он.

– Тише ты! – испугался Коньков, хватая его за локоть. – Пошли внутрь. Здесь слишком свежий воздух.

Обращение Леонида

В ресторане продолжалось беспечное веселье.

Их ожидал затуманившийся от ледяной водки графин, и легкокрылый официант летел к ним с шашлыками, прикрытыми, как фатой, белыми кружевами лука.

За соседним столиком подвыпившая дама спросила вечного городского юношу:

– Милый, отчего у меня иногда бывает такое чувство, как будто меня укусил лев?

– Это нервы, Верочка. Попробуй лучше фуа-гра, – сказал вечный юноша, равнодушно целуя ей руку.

– Я уже обожралась, – откровенно заметила дама.

Отцу Леониду показалось, что кто-то очень хитрый делает окружающее бессмысленным, и он водил испытующим взором по ресторану, выискивая врага. Постепенно ему стало ясно, что люди вокруг являются такими же жертвами обмана, как и он сам. На сцене снова завыл дурными голосами ансамбль, однако даже похабный резиновый парниша, как и остальные, был всего лишь жертвой.

И укушенная львом дама, и Коньков с Антошей, и другие гости, и конферансье, и оперный магнат Менетек Казбеков – все они барахтались в ловко расставленных кем-то сетях, все были людьми, неумело суетящимися в поисках счастья, но только напрасно проживающими свои коротенькие жизни. Всех их ждала смерть, но даже она не показалась отцу Леониду злой. Смерть была усталой и скромной, похожей на старушку уборщицу, спокойно ожидающую, когда закончится шум и гам, чтобы привести всё в порядок.

Вдруг среди множества лиц и взглядов тяжёлый нечеловеческий взгляд обморозил обнажившуюся душу отца Леонида.

На него пялились холодные рыбьи глаза, тонкие острые кости целились в его грудь, и он увидел, как по недоеденному боку, словно кровавая рана, тянется сделанная из паприки надпись.

Надпись гласила: «МЕНЕТЕКЕЛПАРЕС», а рядом на блюде валялся отрубленный хвост с оставшимися буквами «ОВИЧ». Всё вместе это означало, конечно, Менетек Елпаресович, то есть хозяин ресторана Менетек Елпаресович Казбеков, но отец Леонид с трепетом понял, что первая, неотрубленная часть надписи означает знаменитое «МЕНЕ ТЕКЕЛ ПАРЕС» – ужасные слова, выведенные рукой ангела во время последнего пира вавилонского царя Валтасара, вскоре после которого Вавилон был захвачен врагами, а сам Валтасар убит.

– Погибла страна! – горестно выдохнул отец Леонид, попытавшись схватить себя за голову, но бдительный старший лейтенант Коньков мгновенно перехватил его руку.

– Молчи! – зашипел он, озираясь, не услышал ли кто.

Но веселящиеся были слишком увлечены своими праздниками.

Что-то ёкнуло в мозгу у отца Леонида, он сделался страшен и начал приподниматься из-за стола, не обращая внимания на вцепившегося в него бледного Конькова.

– Изыди, пустота между костями! – пробасил отец Леонид, указуя на страшную рыбу.

Коньков всё шипел и тянул его за полу пиджака.

Алкоголь и желание отринуть мировое зло принудили отца Леонида к действиям. Он почувствовал себя омерзительно богатым и решил раздать состояние нищим, чтобы начать новую, правильную жизнь. Ближайшим нищим ему показался пробегающий мимо официант, которому он попытался отдать всю свою наличность, но Коньков с Антошей не позволили ему этого сделать и выпихнули его из ресторана на улицу.

Коньков остался его сторожить, а ставший неприлично смешливым Антоша побежал за угол, чтобы изловить такси.

Отец Леонид не запомнил, как его посадили в машину и как он доехал домой.

Мама

Придя домой, он долго пил чай на кухне, поглядывая на плотно занавешенное окно и тяжело вздыхая. Мама уже легла спать, он старался её не будить и осторожно, чтобы не звякать, размешивал сахар фамильной серебряной ложечкой. Ему всё-таки хотелось, чтобы мама сама проснулась, чтобы она вошла в кухню, щурясь от света, спросила бы у него, как прошёл день, и пошутила бы, сказав, что если он будет пить много чая на ночь, то у него в животе обязательно заведутся лягушки.

Но мама не вышла, и он отправился спать и ворочался в полудрёме, морщась и скребя бороду, и даже пробовал моргать зажмуренными глазами, чтобы прогнать видения, от которых ему было холодно. Ему грезился рыбий скелет, пытающийся увеличиться для того, чтобы заключить целую Вселенную между своими рёбрами. «Неужели и я умру?» – подумал он. Для чего-то он захотел увидеть свою правую руку, но во сне это оказалось неожиданно трудно сделать. Зато он увидел множество людей – лёгких, как осенние листья. Миллиарды листьев носились по ночному небу, кружились и покорно падали, покрывая землю слоями. «Зачем?» – хотел закричать отец Леонид, но голос его не послушался, и он только и смог, что возмущённо застонать. Тогда наконец проснулась его старенькая мама и подошла к нему, чтобы поправить его одеяло, и отец Леонид успокоился, видя, как мерзкий рыбий скелет постепенно тает среди звёзд.

Глава 15

…Планета зла не однородна,

Как многим кажется, свободно

Парящим над

Планетой зла, планетой зла.

Завистник ты или бездельник —

Ты разным духам собеседник

Планеты зла, планеты зла.

В уютном тихом ресторане

Здесь вам пластиночку поставят

Доброзло, злодобро, трень-брень.

Кабинет полковника Литвинова

Григорий Илларионович Литвинов ценил уют и обставил свой кабинет добытой с большим трудом мебелью, располагающей скорее к лени, чем к работе. Посреди комнаты, словно крепость, возвышался стол, за ним стояло кожаное кресло с пузырчатыми боками и высокими подлокотниками, позади кресла целую стену занимал диван с бархатными подушечками. Когда Григорий Илларионович запирал дверь, он иногда бросался на этот диван лицом вниз и вжимался в его угол, туда, где спинка сходилась с основанием, чтобы помечтать о покое и безопасности.

Григорий Илларионович сидел в своём кресле, стараясь сосредоточиться. На столе лежал приказ о назначении Наины Генриховны Преображенской-Шульц комендантом гарнизона. Он исполнял обязанности коменданта вот уже несколько лет и всё это время не то чтобы надеялся, но и не исключал возможности повышения. И вот эта недобитая старушенция становилась его начальницей.

Григорий Илларионович перелистывал папку с её личным делом, которое по какому-то недоразумению ещё не успели изъять и засекретить.

Биография Наины Генриховны

Наина Генриховна родилась в Днепропетровской области, в деревеньке с забавным названием Ленинские Слёзки. Её семья погибла во время голода, но она каким-то образом выжила. В девятнадцать лет она ушла в город, где окончила курсы акушеров. Стремилась быть ближе к источникам власти. Занималась гаданием, пыталась наводить порчу и тем впервые обратила на себя внимание.

Ей стали помогать. Она вступила в партию и завела полезные знакомства. Писала доносы, хотя и без удовольствия. Работала инструктором в Узбекистане. В той, прежней жизни Многожён Шавкатович был её креатурой и личным шпионом.

В семидесятые годы Наина Генриховна переехала в Москву, где трудилась в Министерстве культуры. Незадолго до смерти она стала депутатом Верховного Совета СССР. В это время она уже многое знала об Уре и спокойно готовилась к будущей работе.

Она умерла в 1975 году и после короткого пребывания на котлованах получила офицерскую должность, после чего продолжала курировать своих же старых знакомых из Министерства культуры.

Её положение было прочным, насколько оно вообще могло быть прочным в разбросанных по Уру человеческих островках. К несчастью для себя, она примкнула к персонажам, связавшим свою карьеру с сохранением Советского Союза. Главным их аргументом была мысль, что разрушение СССР сделает население религиозным, что считалось априори вредным.

Когда было официально разъяснено, что религиозность нужно не искоренять, а направлять, Преображенскую-Шульц разжаловали вместе с остальными. Её ждали деградация, пренебрежение и неизбежная смерть – либо на котловане от истощения, либо в лапах какого-нибудь демона.

Борясь с отчаянием, в оставшиеся ей несколько лет, в течение которых она быстро старела и теряла силы, она с упорством приговорённой к смерти курировала Демидина, ставшего её последней надеждой. Скуратов, бывший начальник Наины Генриховны, в её работу не вмешивался, считая, что в случае удачи успех припишут ему.

В результате одного из последних экспериментов Демидина Наина Генриховна почти ослепла, и никто не сомневался, что её дни сочтены. Скуратов всё ещё разрешал ей пользоваться техникой, но не забывал напоминать, что она остаётся в живых только до тех пор, пока ему не надоест.

И вдруг последовал неожиданный успех, когда ей удалось заполучить Демидина. Скрученный бурлящей энергией Гимна СССР, Демидин живьём низвергнулся в Ур и рухнул в кустарное устройство, сооружённое неугомонной Наиной Генриховной. Он сохранил своё земное тело со всеми его энергетическими и эмоциональными центрами. Его физическое сердце кристаллизовалось и отчего-то начало светиться.

Сама по себе сердечная мышца не представляет собой ничего особенного. Но именно на неё проецируется некая духовная составляющая человека. При правильном использовании сердце может оказаться способным на многое, и Григорий Илларионович имел на этот счёт некоторые догадки.

Он прилёг на диван и задремал, всё ещё размышляя.

Пристрелил, стало быть, этот идиот Скуратов Наину Генриховну, пристрелил, чтобы продать Демидина… И кому – трусу Многожёну Шавкатовичу, который шагу не сделает, не рассказав об этом начальству. И за какую смехотворную цену… Что бы они в Средней Азии делали с Демидиным? У них и аппаратуры практически никакой нет… Как бы его Многожён Шавкатович туда переправил? Вернее всего, он и не собирался никуда Демидина переправлять, а собирался за счёт дурня Скуратова выслужиться перед Григорием Илларионовичем. Ну чёрт с ним, со Скуратовым. Захотел прибить старую ведьму и прибил. Демидин всё равно никуда бы не делся, так как и Скуратов, и Наина Генриховна, и Многожён, и вообще все в гарнизоне – все они были у Григория Илларионовича под колпаком…

…Стреляет, стало быть, Скуратов в Преображенскую-Шульц. Дурень-то он, конечно, дурень, но стрелять всё-таки умеет. Летит себе пулька и попадает, к примеру, в Наины Генриховны черепушку, пробивает черепную кость и погружается в её мозг… Падает мёртвенькая Наина Генриховна на сырую землю, боевая наша старушка, а душа её, значит… готовится к дальнейшему погружению. И вдруг она оживает, да ещё, говорят, молодая, красивая и сильная. И назначают её комендантшей прямо на мудрую голову Григория Илларионовича.

Литвинов открыл глаза.

Да не в ней же самой дело! Ведьма она, конечно, заслуженная, но костями таких заслуженных только что котлованы не присыпают. Тут Григорий Илларионович поёжился, представив собственные свои косточки, обдуваемые ветром, застонал и заёрзал на своём диване.

Демидин – либо он сам, либо его так странно засветившееся сердце – вот, что интересовало тех, кто облёк Наину Генриховну новыми полномочиями. Жизнь ей сохранили только потому, что она связана с Демидиным. Но тогда и Скуратова убивать не стоит. Тот ведь тоже как-то связан с Демидиным. А когда Наина Генриховна примет дела, пусть сама решает, что со Скуратовым делать. Живи пока, Скуратов, потей, выслуживайся.

Таким образом, благодаря осторожности Григория Илларионовича Скуратов выжил, хотя и превратился в гарнизонную шестёрку и всеобщее посмешище. Гордого красавца Альберта Викторовича заставляли передвигаться по бараку на четвереньках. Ещё недавно уверенный в себе щёголь, восходящая звезда, заместитель Литвинова по воспитательной работе, подметал полы собственным наградным хвостом, ртом собирал окурки – словом, узнал, на что способно воображение униженных казарменной жизнью солдат. А Хрусталёв, сволочь, садился на него посреди барака, как на табурет, бил по загривку и заставлял кукарекать.

Но гордая душа Альберта Викторовича не сдалась. Он терпел и злился, злился и терпел, заставляя себя воспринимать все происходящее, как испытание. Те, кто сохранили жизнь Наине Генриховне, и его властны поднять из унижения, и сделают это, когда увидят, насколько он может быть полезным. Жизнь ему сохранили, а его воля только окрепнет в преодолении трудностей.

Те, кто издеваются над ним, ещё об этом пожалеют. И в первую очередь пожалеет подонок Хрусталёв. Как ни странно, Альберт Викторович злился больше на Хрусталёва, чем на Многожёна. Интересно, что подлец и предатель Многожён Шавкатович не участвовал в общих издевательствах, и Альберт Викторович полагал, что этот хитрец допускает, что он ещё может вернуться в силе.

Возвращение Наины Генриховны

Неделя закончилась появлением Наины Генриховны, вызвавшим фурор.

Она пришла в сумерки, во время вечерней поверки. Дурак-часовой потребовал у неё документы и был уничтожен вместе со своей вышкой. Наина Генриховна вошла, одним толчком вышибя металлические ворота. Сверкающая молодостью, красотой и силой, она шла по колеблющимся по плацу закатным бликам, мимо вытянувшихся в струнку солдат и глядела прямо перед собой.

Шарящие по ней глаза мужиков горели, как болотные огни. Трепещущий Литвинов подбежал было к ней с докладом, но она только бросила: «Позже», и Литвинов с облегчением испарился.

Ей приготовили просторные апартаменты, для чего проломили стену между кабинетами двух капитанов, которых Литвинов нарочно разжаловал, придравшись к какой-то ерунде. За одну ночь сложили камин. Григорий Илларионович лично наблюдал за тем, как расставляют мебель и украшают комнаты. Служебный сейф прикрыли занавеской. Окна задрапировали бархатными шторами. На стенах развесили картины. В углу поставили зеркальное трюмо, на которое Литвинов водрузил свою собственную фамильную бронзовую шкатулку. Предполагалось, что Наина Генриховна пожелает хранить в ней украшения. Хрустальную вазу заполнили конфетами, а на полках расставили фарфоровых кошек.

Григорий Илларионович Литвинов полагал, что бабы, бывшие в верхнем мире бездетными, млеют от кошечек и собачек. Женщин он не понимал и мыслил наивными штампами. Наина Генриховна никогда не желала иметь детей, а к живности была равнодушна. Но переубеждать Литвинова она не собиралась. Трюмо она закрыла, а шкатулку убрала в сейф.

Первую ночь она провела сидя, судорожно сжимая кулаки и мучаясь от приступов паники – последствия её необычного переживания. Видение тёмной планеты преследовало её, а Чёрное Солнце она ощущала теперь даже сквозь потолок.

«Небытия нет, – думала она. – Смерти нет. Есть вечная мука, которая будет меня ждать столько, сколько понадобится, – десять лет, сто, тысячу, миллиард лет, а потом она всё равно возьмёт меня и уже никогда не закончится. Да, я мучила других, но ведь не настолько. Где же справедливость… Что это за слюнтяйство – думать о справедливости! Не будь слабачкой, а то разорвут… Да ведь и так разорвут…»

Глава 16

Окрестности гарнизона

На следующее после возвращения Наины Генриховны утро Демидин проснулся раньше обычного. Вот уже несколько дней он не видел никого, кроме солдата, доставлявшего ему еду и переносившего его в уборную.

Ноги начинали его слушаться. Ему удалось спуститься с полки, и он сумел, опираясь на руки, медленно передвигаться по комнате.

На улице гремели и ругались. Демидин приблизился к окну. Под окном был плац – серое асфальтовое поле. На плацу стояло двое солдат: один – высокий и гордый, как царь обезьян, а второй низенький и чахлый, с вёдрами в руках. Высокий матерился, употребляя неизвестные Демидину слова:

– …Чё, лярву всосал?.. Сюда иди…

– Чё…

– Я тебе сказал, двадцать вёдер? Сказал?

– Да чё…

– Тебе жубец, поэл? Поэл?

Демидин был хорошо знаком с матом, когда-то даже написал статью о том, как нужно использовать ненормативную лексику во время допросов, но тут была россыпь неизвестных терминов. Было непонятно, что такое «лярва» и «жубец». Демидин, мог поклясться, что «лярва» – нечто связанное с подавленными запретами. Говоривший произносил это слово, словно демонстрируя свою дерзость и бесстрашие.

– Да я тебя как Скуратова! – коренастый замахнулся, и низенький, заслоняясь ведром, расплескал воду.

Демидин не знал подробностей того, что произошло со Скуратовым, но он слышал, как на него орал Григорий Илларионович. Громкость у полковничьего мегафона была такая, что стены тряслись. Понятно было, что Скуратова разжаловали и что в ближайшее время он не появится.

Дни после неудачного эксперимента на концерте Академического ансамбля песни и пляски Генерального штаба были похожи на затянувшийся бред. Безглазая ведьма, захолустный гарнизон, в котором он оказался, попытка Скуратова продать его Многожёну Шавкатовичу. Сам Скуратов с его необъяснимым умением взлетать над полом и более чем странным хвостом. Хорошо, забудем про хвост. Может быть, местный армейский обычай… Но почему его держат взаперти? Они даже матерятся не по-человечески…

В дверь постучали, и Демидин вздрогнул.

– Войдите, – сказал он волнуясь.

Вошёл невысокий и худощавый полковник. Он двигался молодой походкой, будто на пружинках. С загорелого морщинистого лица на Демидина колко смотрели светло-голубые глаза. Под тараканьими усами, как самородок в шахте, сверкал золотой зуб.

– Григорий Илларионович Литвинов, заместитель начальницы гарнизона, – сказал полковник, протягивая Демидину сухую ладонь.

Демидин пожал его руку, неловко опираясь о подоконник.

– Тут со мной произошла непонятная история… – начал было он.

Литвинов замотал головой.

– Прошу прощения, у нас мало времени, – сказал он. – Начальница гарнизона приказала начать вводить вас в курс дела. Вы ей потом сами всё расскажете.

– У вас начальница женщина? – удивился Демидин.

– Так точно, – сказал Литвинов, напряжённо улыбаясь. – Вообще-то, дам у нас немного – две лаборантки, кладовщица, кухарка да ещё одна по хозяйству. Теперь и начальница гарнизона.

– Когда можно будет её увидеть? – спросил Демидин.

– Скоро, – сказал Литвинов, – но сначала мы с вами должны покататься по окрестностям.

– Но как же я в таком состоянии… – сказал Демидин, глядя на свои ноги.

– Мы вам поможем, – сказал Литвинов. – Войдите! – крикнул он в сторону двери.

В комнату вскочило двое солдат с носилками, на которых лежали костыли.

– Товарища Демидина на вертолётную площадку, – приказал Литвинов, и солдаты рысцой понесли Константина Сергеевича на задний двор, где уже раскручивал лопасти приземистый вертолёт.

Авианосец «Сучий потрох»

Литвинов с Демидиным сидели в узкой пассажирской кабине. Из-за грохота и тряски в воздухе стояли клубы пыли, от которой хотелось чихать. Сквозь мутное окошко в двери виднелась кожаная спина пилота. Демидин выглядывал в окно. Костыли он положил рядом.

Литвинов с любезным видом орал в свой мегафон:

– …Две роты, шесть лабораторий. Есть свинарник и коровник. Но коровник пустой – не тот климат. Вон там, ближе к забору, – станции слежения и склад.

– Слежения за кем? – спросил Демидин.

Ему приходилось кричать, чтобы Литвинов его расслышал.

– Мы отвечаем за Московскую область, – ответил Литвинов.

Вертолёт развернулся, и Демидин увидел прямоугольную крышу главного корпуса, бараки, плац и котельную с трубой, из которой вываливались вялые клубы дыма. Рядом помещались хозяйственные постройки.

Поодаль виднелось небольшое потемневшее строение, похожее на церквушку.

– Что это? – спросил Демидин.

– Где? – не понял Литвинов.

– Там, похожее на церковь.

– Она и есть, – сказал Литвинов, отчего-то ухмыльнувшись. – По брёвнышку перетаскивали. Для опытов.

– Каких опытов? – удивился Демидин.

– Демонов отгонять, – сказал Литвинов и тут же поправился: – Это, конечно, шутка.

Демидин эту шутку не понял, но промолчал.

– А вон там у нас энергостанция, – сказал Литвинов.

Энергостанция оказалась бетонным домиком без окон. Неподалёку от неё блестела большая жирная лужа.

– Что это за лужа? – спросил Демидин.

Литвинов весь как-то замаслился и покраснел.

– Там у нас такое болотце, – смущённо сказал он и ничего больше объяснять не стал.

За забором гарнизона начался бесконечный пустырь – поваленные плиты, столбы и редкие кривые дороги, присыпанные строительным мусором.

– Почему не достраивают? – крикнул Демидин.

– Что? – не расслышал Литвинов.

– Где строители?

Литвинов пожал плечами.

– В другом месте.

– Почему не достроили?

– А зачем?

– Как зачем? – удивился Константин Сергеевич.

Литвинов ухмыльнулся в свой микрофон.

– Результат важен здесь! – он похлопал себя по лбу и тут же испугался. – Что ж это я на себе показываю?

Заброшенные стройки стали попадаться реже. Вдали показалось величественное бетонное сооружение. По мере того, как они приближались, оно быстро росло, пока не закрыло горизонт и половину неба.

– Что это? – Демидин не верил своим глазам.

Посреди пустырей высился гигантский бетонный авианосец, Левиафан среди авианосцев.

– Впечатляет? – гордо спросил Литвинов.

Демидин кивнул, не отрываясь от иллюминатора.

– Что это? – снова спросил он.

– Садись на палубу! – крикнул Литвинов пилоту.

По горделивому борту чудовищного корабля блеснула выложенная из гигантских букв надпись: «Сучий потрох».

Вертолёт повис над палубой, на которой были построены даже бетонные пушки и подобия радарных установок.

– Для чего всё это? – опять спросил Константин Сергеевич.

– Для психологического воздействия, – загремел Литвинов в свой мегафон.

– Какой размах! – поразился Демидин. – Потрясающе! И как воздействие? Удаётся?

– Ещё как! – гордо ухмыльнулся Литвинов.

Под правым бортом авианосца темнел котлован, в котором копошились люди.

– Садись на палубу! – заорал пилоту Литвинов.

Пилот посадил вертолёт и выключил мотор. Грохот стал ослабевать, и стало слышно, как досвистывает своё замедляющийся пропеллер. Постепенно стало так тихо, что они услышали, как шумит ветер. Литвинов положил мегафон на сиденье и вытащил пачку сигарет.

– Пройдёмся? – предложил он, закуривая.

Он открыл дверь. Снизу слышались постукивания кирок о камни.

– Мы выйдем, погуляем, – крикнул Литвинов пилоту.

Они вышли на палубу. Демидин ковылял за полковником, опираясь на костыли.

Пейзаж был не лишён мрачного величия. До самого горизонта тянулась коричневая равнина с редкими пятнами травы и кустов. Небо было завешано тучами, и там, где они заслоняли солнце, тучи казались пропитанными магмой.

Литвинов наклонился через борт, рассматривая копошащихся внизу людей.

– Эй! – весело закричал он. – Ложись!

Человечки попадали на землю.

– Встать! – заорал Литвинов. – Лечь! Встать!

– Заключённые? – спросил Демидин.

– Рабы, – ответил Литвинов и плюнул, наблюдая, как его плевок понёсся к земле. – М-да… Вот так живём, живём… – сказал он.

– Их что… нарочно заставляют страдать? – спросил Демидин.

– Ну да, – ответил Литвинов.

– Негуманно, – заметил Демидин.

– Бросьте! – засмеялся Литвинов. – Вся ваша психологическая оптика основана на высасывании энергии.

– Откуда все здесь знают о психологической оптике? – спросил Демидин.

– Вижу, этот недоумок Скуратов вам так ничего и не объяснил, – сказал Литвинов. – Между тем мы вам помогали уже три года. Знаете, во что нам обошёлся ваш полёт? Весь гарнизон сутки сидел без электричества.

Они прошлись по палубе, мимо куба размером с трёхэтажный дом, с крыши которого целились в небо бетонные ракеты.

В стене куба блестели высоченные двери с врезанными в них металлическими буквами.

– МБ, – прочитал Демидин надпись на двери.

Литвинов остановился.

– Раньше здесь их не было, – встревожился он. – Пойдёмте лучше назад.

Они заторопились к вертолёту.

Демон

Когда они уже поднимались по трапу, тяжеленные створки дверей с грохотом распахнулись. Что-то ухнуло в бетонных недрах авианосца, и из проёма наружу извергнулось дымящееся чудище, хряснувшееся о палубу и покатившееся по ней, воя и путаясь в багровых крыльях.

Оно поднялось метрах в пятидесяти от них и оказалось карикатурно похожим на врубелевского демона.

– Здрасьте, – тоненько сказал Литвинов.

Он окаменел было, но тут же начал бочком пробираться вглубь вертолёта.

Демон заковылял к ним, расправляя крылья. Казалось, что крылья зажили отдельной от него жизнью. Они стали бить воздух вяло и натруженно, как прикованные к вёслам рабы. В глазах демона полыхало безумие.

Едва они успели захлопнуть дверь, как в иллюминатор заглянула свирепая рожа.

– Умоляю, не шевелитесь! – прошептал Литвинов.

Гигантская голова пыталась заглянуть в иллюминатор. Бешеный глаз вращался в полуметре от охваченных ужасом людей, едва защищённых тонкой металлической скорлупкой. Прошло несколько секунд, в продолжении которых, было слышно, как вздыхает ветер и как хлопают чудовищные крылья. Демидина окутала жуть. На месте глаза появилась пасть, которая начала медленно раскрываться. Казалось, что демон молчал сотни лет.

– Х-х-х-х-х… – с усилием сказал он.

Демидина обдало зловонием.

– Вы не имеете права! – не выдержал Литвинов. – Я полковник.

– С-с-с-с…

Пасть оскалилась в улыбке, казалось радуясь тому, что ещё способна произносить звуки.

Демон легонько ударил по крыше, и вертолёт тряхнуло. Литвинов упал на пол и с жалобным визгом пополз под сиденье.

Демон не спеша отвернулся и пошёл к борту авианосца. В иллюминатор было видно как он расправил крылья, распахнул руки и с режущим уши «Х-х-х-ха-а» нырнул за борт. Снизу послышались горестные вопли.

– Взлетай скорее, дурак! – заорал Литвинов пилоту.

Вертолёт уносился назад, к гарнизону, и Демидин с полковником понемногу приходили в себя.

– Он хотел нас убить? – спросил Демидин.

– Он бы не посмел, – заявил Литвинов. – В конце концов, я полковник.

Пепел с сигареты падал на его штаны, но он не обращал на это внимания.

– Хотя бывали разные случаи, – добавил он и вытер пот со лба.

Глава 17

Господь есть Истина, поэтому за базар надо отвечать.

Санёк, депутат Государственной Думы

Олег Борисович шалит

Влияние демократов в стране увеличивалось, и это несмотря на то, что большинство их лидеров были агентами КГБ. Создавалась парадоксальная ситуация: для того чтобы добросовестно выполнять свою работу, агенты-демократы должны были писать либеральные статьи, организовывать митинги и произносить вольнолюбивые речи. Поскольку они были свои, КГБ с ними не боролся, и они приобретали всё большее влияние, постепенно запутываясь в том, кто же они – секретные агенты, притворяющиеся демократами, или демократы, которые раньше были секретными агентами.

КГБ становился похожим на гроссмейстера, играющего сам с собой в шахматы и никак не могущего решить, выигрывает он или проигрывает.

В Главном управлении произошло совещание, на котором страсти настолько накалились, что даже такой мудрец, как Олег Борисович Лаков, разволновавшись, сбросил свою обычную маску глупого партийного чиновника и заговорил с чёткостью римского патриция: «…Нам необходимы два процента населения: пассионарии, без которых остальные девяносто восемь – лишь инертная масса, гумус. Пусть эти пассионарии тащат страну к демократии, православию, национализму, язычеству – к чему угодно. Нам нужно лишь поддерживать баланс, чтобы сумма векторов всегда указывала в нужном нам направлении. Пора осознать, что наша задача не коммунизм, а крепкое государство…»

Хотя подобные мысли носились в воздухе, руководство было разгневано речью Олега Борисовича, и тот, кляня себя за честность, чуть было не поторопился с отставкой. Он начал подумывать о том, чтобы прикинуться обиженным властью и уволиться из органов с шумом и скандалом, но интуиция подсказывала ему, что в перспективе он проиграет.

«КГБ ещё вернётся, – размышлял он, – не через пять лет, так через десять. И тогда они вспомнят предателей. Даже не со зла вспомнят, чего уж там, дело житейское, а для бодрости».

В результате Лаков остался на службе, но на работу махнул рукой и спускал по инстанциям такие дикие приказы, что все только диву давались. Он думал, что большого вреда от его безобразий уже не будет. По-своему он, можно сказать, вёл себя честно, давая понять тем из своих подчинённых, кто ещё мог соображать, что всё катится к чёртовой бабушке.

Среди дурацких поручений, доставшихся старшему лейтенанту Конькову, было, например, такое. Несколько рабочих завода электрических агрегатов, у которых от увлечения политикой и всяческих слухов поехала крыша, написали коллективное письмо, и не куда-нибудь, а в Центральное разведывательное управление Соединённых Штатов Америки и, нимало не сомневаясь, отнесли его на почту. Самая интересная часть письма содержала следующее: «…Говорят, вы нас тайно завоевали и теперь управляете нами. Понимаем, что у вас, конечно, сейчас много хлопот – и своей страной управлять, да ещё нашей. Неловко вас беспокоить, но как быть с подлецом Аннушкиным, который ворует станки и превращает завод в свой личный кооператив? Этот самый Аннушкин ругает Америку и изгыдил у нас на заводе последнюю демократию…»

– Что такое «изгыдил»? Почему я должен заниматься такой чепухой? – ошалело спрашивал себя старший лейтенант Коньков, перечитывая письмо. Ему хотелось его разорвать, но, подчиняясь приказу генерала Лакова, пришлось ехать на завод и проводить там разъяснительную беседу. Написавших письмо в большинстве своём хмурых мужиков собрали вместе и заставили каяться. На Конькова, который расхаживал перед ними и строго объяснял, что Советский Союз никто не завоёвывал, они глядели с подозрением и, похоже, ему не верили.

Потом Конькову поручили завербовать кого-нибудь в клубе «Шалом и здравствуйте!» с тем, чтобы завести парочку новых агентов в Израиле. И это несмотря на то, что вербовка агентов для работы за границей вообще не относилась к компетенции его отдела.

Не желая отправляться в клуб самому, Коньков отправил туда Вову Понятых.

Понятых было приказано разыскать Сашу Перельштейна и передать ему запечатанный конверт с компрометирующими его фотографиями.

Искушение Александра

Когда Вова пришёл в клуб, он поразился царящему там беспорядку. Коридор был заставлен свёртками, вёдрами и банками с краской. Маляр в сделанной из газеты пилотке, насвистывая, красил дверь. Увидев Понятых, он ему подмигнул. Трое мужчин, стоявших в сторонке, приглушёнными голосами обсуждали что-то, наклоняясь друг к другу и зыркая глазами по сторонам.

– Где Перельштейна найти? – спросил их Вова.

Один из мужчин оглядел его сверху донизу и сказал, ещё больше понизив голос:

– Слушай, зачем тебе Перельштейн? У меня есть вагон с сахаром.

– Мне одного вагона мало, – пошутил Вова.

– Но у меня только один, – огорчённо сказал мужчина.

Вова усмехнулся, собираясь уходить.

Мужчина крикнул ему вдогонку:

– Послушай, это кубинский сахар!

Но Вова, махнув рукой, пошёл дальше по коридору.

Прямо на потрескавшемся кафельном полу были разложены куски ватмана, на которых рыжая веснушчатая девушка рисовала множество шестиугольных звёздочек.

– Где тут у вас Перельштейн преподаёт? – спросил её Вова.

– Шама, – девушка махнула в сторону аудитории в глубине коридора.

Он тихонько вошёл и уселся на задней парте, разглядывая Сашу Перельштейна, фотографию которого ему показали утром.

Саша успел немного поправиться, и его восторженный прежде взгляд начал приобретать солидное благообразие. Он теперь пользовался авторитетом в клубе, считался специалистом по семейным делам, и даже серьёзные люди с ним консультировались.

Саша зачитывал легендарную историю об известном раве Майере Борисоглебском – основателе династии раввинов, из которой происходил Зяблик-Школьник.

– …Бедный человек пришёл к нему и сказал: «Ребе, у меня умерла последняя курица, и я не знаю, как справлять Пасху». Ребе ответил: «Закопай курицу в огороде». Перед Пасхой курица ожила, пришла к бедному человеку, и его семья сделала себе праздничный ужин. Тогда бедный человек опять закопал её кости в огороде. На следующий вечер курица снова ожила и постучала клювом в дом бедного человека. Повторялось так все пасхальные дни. Когда пасхальные дни окончились, курица перестала оживать. И рав Майер Борисоглебский сказал на это: «Удивимся не тому, что курица оживала, а тому, что грехи нашего поколения столь велики, что она перестала оживать…»

Вове эта история показалась забавной. Курица-зомби, стучащая клювом в дверь, напомнила ему об уменьшенной статуе Командора.

Когда занятие окончилось, он подошёл к Саше.

– Вы ко мне? – важно спросил Саша, хотя было совершенно понятно, что Вова пришёл именно к нему.

– Вот, просили передать, – сказал Вова, положив на стол запечатанный конверт.

Саша повертел конверт в руках.

– Что это у нас? – спросил он.

Вова хмыкнул.

– Это у нас конверт. Откройте, когда никого рядом не будет, – посоветовал он.

Выполнив поручение, он вышел на улицу.

У входа в клуб собрался небольшой стихийный митинг.

– Бог в помощь, братья и сёстры! – обратился к толпе молодой человек с пушистой бородкой, делая поясной поклон. – Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

– Святого, – поправили молодого человека из толпы.

– Святаго, – снисходительно улыбнулся молодой человек.

– Ты говори, сынок, говори, – поддержала его старушка.

«Это же Костик!» – удивился Вова.

И точно, перед ним собственной персоной стоял один из пары дифракторов, которых Константин Сергеевич использовал для полёта из Петькиной квартиры. Оба уличных охламона – Санёк и Костик – были перепрограммированы Константином Сергеевичем на трезвенность, патриотизм и любовь к отечественной литературе.

Теперь Костик выглядел опрятнее.

– По благости своей Бог посылает нам испытание, – окая, сообщил он. – Грядёт в дымах и пламени мировая ядерная война.

– Типун тебе на язык! – сказала старушка. – Я думала, ты что-то умное скажешь.

– Неужто убоимся? – баском вопросил Костик. – Неужто уклонимся от промыслительного научения? Да не будет! Война потребует от нас всех усилий наших.

Костик махнул рукой в сторону клуба «Шалом и здравствуйте!».

– Вот они – инженеры, деляги, врачи. У станка не работают, – сказал он. – С позволения сказать, интеллигенты. Полыхнёт на них гнев народный!

Понятых остановился послушать. Быть узнанным он не опасался, поскольку благодаря внушению Константина Сергеевича Костик не должен был помнить ничего из того, что с ним произошло в Петькиной квартире. Понятых огляделся в поисках Санька, но его не увидел.

– Клуб свой открыли, – сердился Костик. – Шалом и до свидания! Нечего им здесь делать. Хотя я лично, как православный христианин, к этому проклятому племени ненависти не испытываю, несмотря даже на все их богохульные мерзости.

– И я не испытываю, – поддержал Костика кто-то из толпы. – Могу их только презирать.

– Правильно, – согласился Костик. – Хватит кормить инородцев! Хватит нести цивилизацию во всякие бандустаны. Благодарности от них мы всё равно не дождёмся.

– Сынок, а Ельцин часом, не еврей? – спросили Костика.

– Русский он, – сказал Костик.

– Говорят, бабка у него еврейка, – сказал мужчина в коричневом плаще и с серебряными часами на цепочке.

– Думайте, что говорите! – рассердилась старушка. – Вы на его глаза посмотрите – он такой… добрый, умный. А улыбка у него какая… Хороший он! – закончила она и промокнула глаза платочком.

– А Горбачёв еврей? – спросил вполголоса пожилой мужчина.

– Меченый он, – шёпотом сказала старушка.

– Вы его родинку через весь лоб видели? – спросил кто-то.

– Чёртом он меченый. Подослан для развала страны, – сказала старушка и стала выбираться из толпы.

Понятых подумал, что стоило бы разобраться, кто организаторы этого собрания и чем сейчас занимаются бывшие дифракторы, но его вдруг охватила вялость. Ему ещё нужно добираться домой и писать донесение о том, как он передавал Перельштейну конверт с фотографиями.

Пельмени со свининой и Варечка

Саша Перельштейн этим вечером оказался перед нравственной проблемой. После того как Понятых отдал ему конверт, Саша провёл последний урок, а потом отправился домой. Дома он вспомнил про конверт, открыл его и обнаружил несколько фотографий и записку, в которой ему предлагалось позвонить по указанному телефону.

На фотографиях был запечатлён он сам, уплетающий пельмени со свининой в компании своей первой и пока единственной любви Варечки Воробьёвой. Коварная Варечка поставила на стол распечатанную коробку пельменей, на которой была нарисована самодовольно улыбающаяся хрюшка. Саша и сам на этой фотографии самодовольно улыбался.

Он тогда лопал пельмени, рассказывая Варечке о своих успехах в клубе и о прочитанных им книгах, и вот теперь он разглядывал свою физиономию со стыдом и горечью. Весь мир мог увидеть несостоявшегося раввина Перельштейна, недостойного ученика знаменитого ребе Зяблика-Школьника, поедающего запретную свинину.

Саша никогда не мог понять, почему на мясных коробках изображают улыбающихся животных. Чему они улыбаются – тому, что их скоро сожрут?

А Варечка-то какова! Но тут же Саша одёрнул себя. Милая Варечка наверняка ничего не знала. Кто-то пробрался к ней в квартиру и незаметно сфотографировал Сашу из коридора. Она так уговаривала его покушать! Так извинялась, что у неё нет ничего кошерного, просила Сашу не обижать её и отведать что бог послал. Говорила: если Саша поест пельмени, он уважит её и она будет ещё лучше относиться к иудаизму.

Неужели Варечка? Нет, он не имеет права думать о ней плохо! Но ситуация сложилась постыдная.

Саша понимал, что если он будет опозорен в глазах своих учеников из клуба «Шалом и здравствуйте!», то это будет только справедливо. Но ведь он должен думать не только о себе. Проблема не в том, что ученики могут разочароваться лично в нём, а в том, что они могут разочароваться даже в раввине Зяблике-Школьнике и в самом иудаизме. Он должен попытаться всё уладить.

Он позвонил по указанному телефону.

– Здравствуйте! – приветливо воскликнул знакомый мужской голос. – Мы как раз о вас вспоминали. Меня зовут Дмитрий Никодимович Коньков. Хотелось бы с вами побеседовать. Вы уж зайдите к нам, пожалуйста.

Так Перельштейн оказался на собеседовании со старшим лейтенантом Коньковым. Он не сразу вспомнил блондина с тонкими чертами лица и почти белыми ресницами, который когда-то ехидничал над равом Зябликом-Школьником, а когда вспомнил, покраснел и обиженно заморгал.

Коньков постарался сгладить неприятное впечатление:

– Вы уж на меня не сердитесь! Я просто неудачно пошутил.

Вначале они поговорили о посторонних предметах: о том, много ли книг в библиотечке клуба «Шалом и здравствуйте!», какие бывают течения в хасидизме, сколько учеников приходит на Сашины уроки. Старший лейтенант Коньков держался располагающе, а Саша чувствовал себя неуверенно и потому вёл себя несколько вызывающе.

Через несколько минут Коньков спросил Сашу:

– Догадываетесь, зачем мы вас пригласили?

– Вы хотите, чтобы я информировал вас о планах рава Зяблика-Школьника или доносил на членов клуба, – мрачно сказал Саша.

Он уже решил, что сам всем покажет ужасные фотографии. Лучше, чем вести двойную жизнь.

– За кого вы нас принимаете! – сказал Коньков с обидой. – У нас достаточно сотрудников, работающих с нами совершенно добровольно. Но разрешите вас кое-что спросить. Могу ли я рассчитывать на то, что то, что я вам скажу, останется между нами?

– Если это не будет против моей совести, – сказал Саша, чувствуя неловкость от того, что он говорит с пафосом.

– Не будет, – скорбно вздохнул Коньков.

Саша покраснел.

– Извините, я не хотел вас обидеть, – сказал он.

– Я и не обижаюсь, – грустно сказал Коньков. – О нас ходят разные слухи. Но давайте я вам всё объясню. Дело в том, мы пришли к выводу, что стране было бы полезно, если бы в ней распространились два-три проверенных религиозных учения. Православие, конечно, мусульманство и, допустим, какое-нибудь из направлений иудаизма. Но мы обязаны выбрать то, что благотворно действует на людей. Учение Зяблика-Школьника произвело хорошее впечатление на моё руководство, вот мы и пригласили вас как эксперта.

Саша был сбит с толку.

Коньков за ним внимательно наблюдал.

– Нам хотелось бы, – осторожно сказал он, – чтобы вы нас иногда консультировали. Да, мы также надеемся немного узнать о людях, которые посещают ваши занятия. Должны же мы представлять себе, как именно хасидизм действует на людей? Или вы хотите, чтобы мы действовали вслепую?

– Конечно, нет! – воскликнул Саша. – Учение рава Зяблика-Школьника прекрасно воздействует на моих учеников. Они становятся добрее друг к другу, у них укрепляются семьи. У нас уже тысячи лет существует лечение для бедных и бесплатное образование.

– Это очень интересно! – сказал старший лейтенант Коньков. – Расскажите об этом подробнее при первой же возможности. Или вот что, чтобы мне было понятней, опишите на конкретных примерах, как именно иудаизм повлиял на ваших студентов.

– Вы поразитесь! – пообещал Саша. – Люди избавляются от дурных привычек, начинают новую жизнь! Один мой ученик, музыкант, говорит, что к нему вернулось желание творить – он теперь пишет симфонию.

– А учёные у вас есть?

– Да, конечно. Есть доктор наук, прекрасный человек!

– Физик? – быстро спросил Коньков.

– Лингвист.

– Очень интересно, – сказал Коньков с лёгким разочарованием. – Ах да, есть одна формальность. Понимаете, я не имею права получать от вас информацию, пока вы не подпишете бумагу, что консультируете нас добровольно.

Саша подписал бумагу. Он уже собрался уходить, как вдруг вспомнил о фотографиях. Смущаясь и краснея, он попросил:

– А вы не могли бы эти фотографии…

– Разумеется! – сказал Коньков и закивал головой. – Мы их обязательно уничтожим!

Потом он выпрямился и спросил чуть более формально:

– Вопросы есть?

– Нет, – ответил Саша несколько обескураженно.

– Ну тогда идите, – помягче сказал Коньков. – Мы с вами свяжемся.

Письмо Зяблику-Школьнику

Придя домой, Саша помаялся, походил по комнате и начал писать письмо Зяблику-Школьнику.

«Дорогой ребе! Прости, что тебя обременяю своими проблемами. Мне нужен твой совет, хотя теперь я понимаю, что недостоин быть твоим учеником.

Я совершил большой грех – ел свинину, которую меня уговорила поесть моя знакомая. Она удивительная девушка. Она мне нравится давно, с шестого класса.

Когда я ел свинину, кто-то меня сфотографировал, и эти фотографии оказались в КГБ. Я думал, что они начнут меня шантажировать, и собирался первым обо всём рассказать тебе и своим ученикам, но оказалось, что они интересуются твоим учением и думают о том, чтобы помочь распространению иудаизма в Советском Союзе! Для этого мне нужно им доказать на примерах то, что мы хорошо влияем на людей. Это похоже на настоящее чудо!

Но меня мучает, что я обманул твоё доверие. Прости меня!! Понимаю, что не заслуживаю твоего ответа, но всё-таки, пожалуйста, напиши, считаешь ли ты меня попрежнему своим учеником.

Прощай, ребе, наверное, прощай. Потому что теперь, скорее всего, ты не захочешь со мной разговаривать.

А. Перельштейн».

Саша был не настолько наивен, как рабочие завода электрических механизмов, и, вместо того чтобы отправлять письмо по почте, попросил одного из отъезжающих в Америку передать его Зяблику-Школьнику лично.

Глава 18

Демидин и Наина Генриховна

Демидину выделили отдельную комнату – тесную, но с письменным столом и железной кроватью. Литвинов велел ему ни с кем не разговаривать до встречи с начальницей гарнизона. Демидину и не хотелось ни с кем разговаривать. Он лежал на кровати и думал, когда кто-то, громыхая сапогами, подбежал к двери и заколотил в неё.

– Разрешите войти!

– Войдите, – сказал Демидин, приподнимаясь.

В комнату ввалился солдат с круглыми от страха глазами.

– Товарищ Демидин? – спросил он.

– Да, – ответил Демидин.

– Начальница вызывает. Собирайтесь скорее, а?

Парень от нетерпения кусал ногти и переминался с ноги на ногу.

– Мне трудно ходить, – сказал Демидин, разводя руками. – Ноги пока плохо слушаются.

– Ой… – затосковал солдат. – Она меня прибьёт. Ладонью хлопнет и прибьёт нафиг, как Толика. Садитесь мне на закорки, а я вас повезу, а?

Взгромоздившись ему на спину, Демидин поскакал на нём по длинному коридору со скрипучим полом, мимо дверей «Гауптвахтерская», «Хозкомн. 1», «Операционная», «Сортировочная», «Морг», через этажи бетонной лестницы, выкрашенной пузырящейся зелёной краской, снова вдоль коридора, уже застеленного дорожкой, мимо дверей «Заместитель по хоз. части», «Заместитель по восп. раб.» и, наконец, к двери с новой табличкой «Начальница гарнизона».

Здесь задыхающийся солдат поставил Демидина на пол и постучал, стараясь перевести дух.

– Разрешите? – сказал он.

– Да-да, – послышался женский голос.

Они прошли в комнату.

– По вашему приказанию… – начал солдат.

– Вы свободны, – сказал голос.

Пока в заполненной мебелью комнате Демидин отыскивал глазами начальницу гарнизона, ему пришло в голову полузабытое слово «будуар». Окна были задёрнуты бархатными портьерами. У стен стояли витые торшеры. По стенам висели полочки, с которых на него пялилась целая свора фарфоровых кошечек. В углу комнаты находился массивный куб с экраном и кнопками.

На стене висела картина, изображающая конное сражение. Судя по головным уборам, белогвардейцы рубились с красными. Ручьями лилась кровь, распахивались рты и сверкали глаза. Не считая головных уборов – офицерских фуражек и красноармейских шлемов, всадники были наги. Художник уделил много внимания анатомическим подробностям в изображении человеческих и лошадиных тел. Над битвой парил ухмыляющийся демон, державший в руках старинный фотоаппарат.

– Нравится?

За столом сидела ослепительной красоты женщина.

– Здравствуйте, – сказал Демидин, робея.

– Константин Сергеевич Демидин, – сказала женщина так мелодично, как будто целовала каждое слово. – Доктор физико-математических наук, создатель психологической оптики. Организовал группу «Древляне», для которой создал целую мифологию.

– Мифология сама по себе неважна… – смущённо начал Демидин.

– Но я же не представилась! – сказала женщина. – Хотя мы с вами уже знакомы.

– Извините, не припоминаю, – сказал Демидин.

– Я Преображенская-Шульц.

– Вы не…

– …Нет. Я – Наина Генриховна Преображенская-Шульц.

Она пристально смотрела на него. Демидин казался себе очень неловким.

– Посмотри-ка в мои глазки, – сказала Наина Генриховна.

Демидин вскрикнул и отшатнулся.

– Не может быть! – потрясённо воскликнул он. – Вы не погибли?

– Как видите, – сказала Наина Генриховна, побарабанив пальцами по столу.

– Вы теперь… другая, – сказал Демидин.

Наина Генриховна улыбнулась, встала, потянулась и прошлась по комнате.

– Вам будет у нас интересно, Константин Сергеевич, – сказала она. – Ответьте мне, ради чего вы работали?

– Что вы имеете в виду? – не понял Демидин.

– Для чего вы трудились день и ночь? Из-за любви к науке? Из-за желания сделать карьеру?

– Конечно, научный интерес играл большую роль… Да и честолюбие, – признался Демидин. – Кроме того, я работал для своей Родины.

– Оставим пока Родину в стороне, – сказала Наина Генриховна. – Поговорим о карьере и научном интересе. Карьерный рост – это увеличение власти. Вы согласны?

– Пожалуй, – сказал Демидин.

– Там, в Москве, вы выпрашивали для себя лаборантов, древлян собирали поштучно. Мы можем дать в ваше распоряжение десятки, если нужно, и сотни людей.

– Рабов? – спросил Демидин.

– Рабов, солдат, какая разница, – сказала Наина Генриховна. – Власти у вас здесь будет больше, чем в Москве. Вы понимаете?

– Да, – сказал Демидин.

– Теперь о научном интересе, – сказала Наина Генриховна. – Ваша мысль о формировании машин, частями которых являются настроенные на одну волну люди, гениальна.

– Что вы… – сказал Демидин, смущаясь.

– Это так, – настаивала Наина Генриховна. – Но у нас не только делают машины из живых существ, у нас даже сращивают людей с машинами. Вы мечтали о наблюдении за людьми на расстоянии. Наша техника позволяет при помощи простого воспоминания о человеке узнавать, где он находится. Правда, этого человека лучше знать достаточно хорошо.

– Поразительно! – воскликнул Демидин. – Как вам удалось так продвинуться?

Наина Генриховна натянуто улыбнулась.

– У нас есть у кого учиться. Давайте я вам кое-что покажу.

Она подошла к металлическому ящику и нажала кнопку. Раздались писки, экран засветился и показал казарму – ряды металлических кроватей, пустые стены. В дальнем углу кого-то били.

– Это для наблюдения за солдатами? – спросил Демидин.

– Не только, – сказала Наина Генриховна. – Давайте, я покажу вам вашу Москву. Сядьте сюда.

Демидин сел, и Наина Генриховна водрузила ему на голову металлический шлем.

– Подумайте о ком-нибудь, кого вы хорошо запомнили, – сказала она.

Демидин подумал о Леонарде Борисовиче Звягинцеве. Через полминуты экран пискнул так, будто прищемили мышь, и показал помещение с покрытыми кафелем стенами. На стенах висели зеркала в рамах и огромная фотография Горбачёва. В зеркале отражался сидящий на унитазе человек со спущенными штанами. Человек перелистывал газету и что-то напевал.

– Тьфу, – сказал Демидин.

– Кто это? – полюбопытствовала Наина Генриховна.

– Один партийный бюрократ, – сказал Демидин сквозь зубы. – Некий Звягинцев.

– Вижу, вы его не любите, – улыбнулась Наина Генриховна. – Мы можем устроить так, что у него лопнет какой-нибудь интересный сосудик…

– Нет, что вы! – испугался Демидин. – Можно мне попробовать ещё раз?

Наина Генриховна кивнула.

– Давайте.

Константин Сергеевич прогнал искушение посмотреть на бывшую жену. Всё, что было с ней связано, до сих пор причиняло ему боль.

Тогда он подумал о Вове Понятых. Ящик снова запищал, и экран показал московскую улицу.

Шумел дождь, по мокрому асфальту шелестели машины. Толпы прохожих обходили большую лужу, в центре которой стоял мальчик в резиновых сапожках. Его мама стояла поодаль и уговаривала его выйти из лужи.

– Коленька, ты уже большой, тебе вчера пять лет исполнилось. Мама тебе тортик сделала. Выйди, пожалуйста, из лужи.

Вдруг Демидин увидел Вову Понятых. Он приближался, чуть сутулясь, и выглядел чем-то довольным. Вот он взглянул на малыша, улыбнулся и начал обходить лужу.

Коленька собрался было выбираться на берег, но остановился.

– Хочу опять тортик. Сегодня мне будет шесть лет, – сказал он.

– Тебе нужно подождать, – терпеливо сказала мама. – Сначала будет месяц ноябрь, потом будет месяц декабрь, потом будет…

– Мама, это долго! Хочу, чтоб сегодня! – закричал мальчик, обиженно топая ногой.

Вода брызнула во все стороны, и больше всего досталось Понятых, который захлопал глазами, и лицо у него было мокрое, удивлённое и доброе. Он совсем не рассердился.

– Коленька, родной, что же ты, паразит, делаешь! – в ужасе закричала мама, глядя то на сына, то на Вову, который протирал глаза и улыбался.

В этот момент Наина Генриховна, ревниво наблюдающая за Демидиным, выключила прибор.

Изображение исчезло.

– Вы понимаете, какая у нас техника? – спросила Наина Генриховна.

Демидин перевёл дух. Ему страшно захотелось домой.

Наина Генриховна поджала губы.

– Настоящая власть у нас, – сказала она. – Мы выше их в пищевой цепочке.

– Я не хочу быть выше их в пищевой цепочке, – дрогнувшим голосом сказал Демидин.

– Всё живое или кого-то поедает, или кого-то кормит! – крикнула Наина Генриховна. – Вы об этом не знали? Тот, кто вам скажет другое, или дурак, или вас обманывает.

– Вы можете вернуть меня назад? – спросил Демидин, умоляюще глядя на Наину Генриховну.

Наина Генриховна покачала головой.

– Дорога идёт только в одну сторону, – сказал она почти грустно. – Отсюда только вглубь, либо к ещё большей власти, либо к мучениям. Слабые гниют на котлованах, но и они – только вглубь.

Демидин молчал.

– Чем я должен заниматься? – спросил он тихо.

– Тем же, чем и раньше, – пожала плечами Наина Генриховна. – Работайте со своими древлянами. Вы были для них учителем, а теперь станете их богом.

Лицо Демидина перекосилось, и Наина Генриховна холодно сказала:

– Прекратите ломаться. Между прочим, вашего Понятых заметили и берут на работу в КГБ. Возможно, и он когда-нибудь окажется здесь.

– Он не захочет, – выдавил из себя Демидин.

– А куда он денется, – усмехнулась Наина Генриховна. – Вы тоже не сразу поняли, на кого работаете.

Демидин выпрямился.

– Я работал для моей страны! – воскликнул он.

– Не лезьте в бутылку, – усмехнулась Наина Генриховна. – Как оказалось, важно не для чего, а как. Теперь вы здесь. Ваше звание – лейтенант. Будете стараться – сделаем вас капитаном. Пошлём вас в учебный центр на повышение квалификации. Мы вам даже денщика выделим. Да вы его знаете – рядовой Скуратов.

Скуратов-денщик

Скуратов оказался очень полезен Демидину. Положение денщика спасало его от издевательств, и он крайне дорожил своей должностью. Вёл он себя скромно, был услужлив и незаметен. В первое время он не мог поверить, что Константин Сергеевич не собирается ему мстить, и ждал подвохов, но постепенно успокоился, решив, что Демидин, похоже, слишком наивен и не понимает, что самое интересное в жизни – безграничная власть над себе подобными.

Константин Сергеевич держался с ним вежливо и, если никого не было рядом, даже называл его по имени и отчеству. В результате Скуратов начал беспокоиться, что такой неприспособленный к жизни человек долго в гарнизоне не протянет. Осторожно, стараясь не травмировать хрупкую психику шефа, Скуратов начал знакомить Демидина с реалиями окружающего мира.

Постепенно Демидин узнал, что Ур – это один из демонических миров, относительно недавно пристроенных к нашей Земле. Большинство из тех, кто, умерев, попадают сюда, становятся рабами и своими муками питают местную экосистему, привлекая новых демонов, которые множатся здесь, как мухи на мусорной куче.

Посмертие человека в Уре – почти всегда невыносимо тяжёлая работа на котловане. Редкие счастливчики получают возможность существовать в относительно благополучных поселениях вроде того гарнизона, где находился сейчас Демидин. Считается, что опыт, накопленный в местах, где условия жизни приближены к земным, может пригодиться для постепенной демонизации Земли.

Но, когда это произойдёт, люди в бедном ресурсами Уре станут ненужными. Они вымрут, и их скелеты усеют бесконечные каменистые пустыри. Либо уберутся отсюда, либо передохнут от голода демоны-мучители. Тогда на Ур придёт смерть – холодная, как скальпель, и чистая, как лоб утопленника.

Глава 19

Дьявольски трудное дело – управлять государством!

В. И. Ленин

Гном Суриков, бывший ефрейтор

Принципы психологической оптики, открытой на Земле Демидиным, были давно известны в нижних мирах. Целые сообщества живых существ там сращивают с машинами, растениями и даже камнями, получая эффективные, хотя и малоэстетические конструкции. Даже в малозаселённом Уре по пустырям бродили частично оживлённые агрегаты и частично превращённые в механизмы живые существа.

Экономное отношение к энергоресурсам в нижних мирах всегда имело большое значение. Рабы, работающие в котлованах, своими мучениями насыщали демонов. Демоны транслировали свою ярость ещё глубже – в слои, отдалённые тени которых заметила Наина Генриховна. Поцелуйное болото, в котором Демидин вскоре должен был провести несколько незабываемых минут, через специальный кабель снабжало излишками энергии лаборатории гарнизона и напоминающую лифт установку для перемещений между мирами.

Когда настал срок, к этой установке направились Наина Генриховна и Демидин. Константину Сергеевичу предстоял вводный офицерский курс в Риусе, а сама Наина Генриховна намеревалась заявиться вместе с Демидиным в учебный центр, чтобы повидать старых знакомых и поразить их своей новой внешностью и карьерным взлётом.

Она была одета в строгий офисный пиджак и гладкую белую юбку. Единственное украшение – значок депутата Верховного Совета СССР переливался на её груди, как густеющая капелька крови. Идущий рядом Демидин чувствовал себя неуклюжим, тем более что пребывающая в хорошем настроении Наина Генриховна пожелала опереться на его руку.

В лифтовой камере тусклая лампочка освещала вмонтированную в стену панель с грубо сделанными кнопками: «Ур», «Угр», «Огр», «Риус – уч. центр» и «Ыгр». В углу стояла металлическая клетка, в которой валялся ком промасленных тряпок. От клетки в стену уходил толстый кабель.

При появлении пассажиров тряпки зашевелились, и из них выбрался разъярённый гном в колючем ошейнике.

– Я твой нюх топтал! – заорал он Наине Генриховне.

– Не «твой», а «ваш», – игриво возразила Наина Генриховна.

Она поводила в воздухе пальчиком, прицеливаясь к нужной кнопке. Гном затрепетал от ужаса.

– Ваш нюх! Ваш! Береги себя, зайчоныч, ты мне очень дорога! Жди, сука! – закричал он.

Наина Генриховна недобро скривилась и надавила «Риус – уч. центр».

Гном скрючился от боли.

– Не топтал я нюх! Не топтал! – захрипел он.

– Не топтал, но оскорблял. И не нюх, а… – начала было Наина Генриховна, но, увидев, что Демидину происходящее неприятно, замолчала.

Гном царапал своё лицо и выл, катаясь по дну клетки. Двери закрылись, свет приугас, лифт заскрежетал и начал проваливаться вниз. Прошло около минуты, и он остановился. Гном всё ещё скулил и тёрся косматой головой о железные прутья.

– Быстро заткнись, мы не дома! – прикрикнула на него Наина Генриховна.

Гном изо всех сил зажал ладонями рот. Двери открылись, и в камеру лифта проник болезненно-лиловый свет Риуса.

Учебный центр в Риусе

В отличие от изрытого ямами Ура Риус походил на бескрайний аэродром. В редких асфальтовых трещинах здесь росли кусты, напоминающие саксаул. Эту растительность когда-то пытались выпалывать, чтобы не нарушать строгого единообразия, но потом рабы понадобились в других мирах, и на неё махнули рукой.

Риус изначально задумывался как сводящая с ума имитация мёртвой бесконечности, и его единственной достопримечательностью, своеобразным прыщом на его гладкой поверхности, оставили только учебный зиккурат.

Наина Генриховна и Демидин оказались в паре сотен метров от входной дыры, к которой ползли, катились и ковыляли разнообразные, но по большей части напоминающие людей существа.

Рядом со входом в зиккурат высился монумент – шестиногая тварь с колючим позвоночником грозила небу зажатыми в лапах молниями.

Демидину было здесь не по себе: в сравнении с жутковатым Риусом даже Ур мог показаться уютным, но Наина Генриховна выглядела приятно возбуждённой. Изобилие местных уродов подчёркивало её красоту. На неё смотрели – с ухмылками, улыбками, оскалами, страстью, завистью, и её походка стала более упругой.

Вдруг прямо перед ними на землю свалилась какая-то дымящаяся гадость, и Наина Генриховна взвизгнула от неожиданности.

Они задрали головы. Над ними кружил ухмыляющийся демон.

– Я – начальница гарнизона! – возмутилась Наина Генриховна, торопливо доставая удостоверение.

– Ты – моё мясо! – осклабившись, сказал демон.

– Дурак, – сказала Наина Генриховна сердито, но негромко и заторопилась к учебному центру, таща за собой Демидина.

– Я это слышал! – возмутился демон, снижаясь к ним длинными спиральными кольцами.

– Прошу прощения! – торопливо крикнула Наина Генриховна, держа удостоверение над головой.

– Моё мясо! – завопил демон, часто хлопая крыльями. – О, я вижу, как ты умрёшь…

Его крик перешёл в гневный визг, затем в хрипы, и он рухнул на землю. От огромного тела шёл жар, как от костра. Его глаза закатились, и из полуоткрытой пасти потоками текла пена.

– Он умирает? – спросил Демидин.

– Он в экстазе, – досадливо процедила Наина Генриховна. – Возможно, увидел будущее.

Она встряхнулась, гордо подняла носик и потащила Демидина в зиккурат.

Димитрий Димитриевич

Фойе было заполнено прилично одетым народом. Наина Генриховна подошла к большому зеркалу и принялась поправлять причёску.

– Ты должна выбросить из головы этого идиота, – приказала она своему отражению.

Она встряхнулась и застреляла улыбочками по сторонам.

– Димитрий Димитриевич! – помахала она ушастому худощавому мужчине в лёгком белом костюме и кремовой панамке.

Тот метнулся к ней, распахивая объятия.

– Наиночка! Ты теперь такая красавица! Это просто фантастика! – восхищался он. – Можно я поцелую твои ручки?

Наина Генриховна, расцветая от его восторга, протянула ему руку, которую он усыпал мелкими тщательными поцелуями.

– Перестаньте! – воскликнула Наина Генриховна и похлопала его по затылку, отчего панамка съехала ему на висок.

Димитрий Димитриевич приостановил свои поцелуи и, подняв пшеничную бровь, с любопытством оглядел Демидина.

– А это у нас кто? – спросил он.

– Это у нас Константин Сергеевич Демидин, – торжественно сказала Наина Генриховна.

– О! – сказал Димитрий Димитриевич и поднял вторую бровь.

Его взгляд метнулся к груди Демидина.

– Лейтенант Демидин проходит службу в моем гарнизоне, – не без гордости сказала Наина Генриховна.

Что-то такое было в Димитрии Димитриевиче, что заставляло её хвастаться. Она и сама чувствовала, что её несёт, но не могла остановиться.

– Выходит, он сейчас в твоём распоряжении? – спросил Димитрий Димитриевич.

– В полнейшем, – подтвердила она.

Демидин смотрел на Наину Генриховну с удивлением. Она была в какой-то эйфории.

– А вы, дорогой Димитрий Димитриевич? Чем занимаетесь вы? – спросила Наина Генриховна.

– Подробности рассказать не могу – это большой секрет, Наинчик, – таинственно сказал Димитрий Димитриевич. – Часто бываю в Уре. Мы у вас кое-что достраиваем и скоро начнём один невероятно важный эксперимент.

– Должно быть, интересно, – завистливо сказала Наина Генриховна.

– Чрезвычайно! – подтвердил Димитрий Димитриевич.

Он снова посмотрел на Демидина, и глаза его блеснули.

– Я кое-что вспомнил! – вскрикнул он. – Вынужден убегать! Мы будем на связи!

– Вот вы всегда так… – грустно улыбнулась Наина Генриховна.

– Совершенно не успеваю, Наинчик! Будем на связи! – вопил Димитрий Димитриевич.

Прижимая сцепленные руки к груди, он ещё что-то крикнул и исчез в толпе.

– Димитрий Димитриевич Вишневский, – сказала Наина Генриховна со вздохом. – Когда я была девчонкой, я мечтала, чтобы у моего будущего мужа оказалась фамилия Вишневский…

– Ваш старый знакомый? – ревниво спросил Константин Сергеевич.

– Да, – ответила Наина Генриховна, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Она относилась к Димитрию Димитриевичу со смесью восхищения и зависти. Когда-то он тоже был красно-коричневым – то есть принадлежал к влиятельному клану, полагавшему, что Советский Союз – идеальный инструмент для демонизации России. Логика красно-коричневых казалось безошибочной: Советский Союз являлся атеистической страной, коррумпированной и криминальной. Криминальная культура считалась особенно важным и перспективным элементом.

В те времена красно-коричневых повышали в должностях и ставили в пример. Для них устраивали вечеринки и даже вертолётные сафари с пулемётной охотой на рабов, что считалось безумной роскошью. В этой, казалось бы, безоблачной ситуации Димитрий Димитриевич каким-то образом ощутил опасность. Как-то он почуял, что красно-коричневыми играют напоследок для того, чтобы их беспощадное уничтожение сильнее устрашило остальных.

За считаные дни до их разгрома в этом самом зиккурате Димитрий Димитриевич публично отрёкся от коммунистических идеалов и заявил, что СССР должен быть разрушен.

– Нам скажут, – вещал он, – что мы рискуем разрушить то, над чем столько работали. Есть ли на это ответ? Такой ответ есть. Он состоит в том, что наша цель – духовная, а не физическая победа. Мы должны принять вызов истории и позволить СССР распасться. У меня есть идеи, которые я готов доложить руководству.

Тут ему приказали заткнуться и повысили в должности, а свои идеи он объяснял в гораздо более узком кругу.

Кое-кто из красно-коричневых попытался переметнуться вслед за ним, но было уже поздно. Одних казнили, других выслали на котлованы, а кого-то, как Наину Генриховну, низвели до состояния ничтожества.

А Димитрий Димитриевич тем временем расцвёл. Но вёл он себя скромно, и сейчас он такой ласковый был, вслушивался в каждое слово, произнесённое Наиной Генриховной, и смотрел на неё так внимательно, словно изо рта у неё сыпались бриллианты.

Преподаватель У

Наина Генриховна повела Демидина в большую аудиторию в подвальном этаже, где промывали мозги младшему командному составу.

– Оставляю вас здесь, – сказала она Демидину. – Набирайтесь впечатлений. Думаю, вам многое начнёт становиться понятным. Я вас разыщу после лекции, а пока пойду по своим делам.

Похожая на амфитеатр аудитория была заставлена узкими партами, за которыми сидели курсанты – вроде бы люди, хотя точно сказать было трудно, потому что дальние углы аудитории тонули в темноте. Множество небольших чёрных прожекторов, словно мухи, лепились к высокому потолку, но света всё равно не хватало.

За преподавательским столом восседал сгорбленный, как перископ, демонёнок с лунообразным личиком, под которым болталась дряблая бородка. Демонёнок был закутан в плащ с пентаграммами, из складок которого свисали тоненькие ножки с аккуратными серебряными копытцами. За спиной покачивался длинный и гибкий хвост с изящной змеиной головкой.

– Меня зовут преподаватель У, – сказал он. – Сейчас занятие. Потом кормёжка. Потом экзамен и наказания. Вопросы? – спросил он и поболтал ножками.

– У матросов нет вопросов, – пошутил хвост.

– Параграф первый. Стиль изложения – молитвенный.

Преподаватель У открыл лежащую на столе красную папку с гербами и начал зачитывать текст, завывая, как свихнувшаяся пифия:

– Владыке нашему поклоняюсь, мучителю, убийце людей и скота. Обманщику, поработителю, разрушителю, императору. Обитающему на кладбищах, поедающему трупы. Сонм великих тварей составляет его свиту – все боящиеся его. Он опьяняет тех, кто чью кровь пьёт. Он носит гирлянды из костей, повелевает лунными демоницами. Он пожирает время, он великий, украшенный черепами вор. К его ногам бросаю я толпу пришедших ко мне ничтожеств.

Преподаватель У шмыгнул и, косясь на аудиторию, начал откашливаться в маленький, как засохший мандарин, кулачок. Его хвост при этом вытягивался в струну, покачивая проницательной головкой.

Сидящие слушали кашли преподавателя У с сосредоточенностью, так что было ясно, насколько суровые здесь порядки.

– Параграф второй, – объявил У. – Дух инфернального работника. Стиль изложения – пафосный… О, дух инфернального работника, достигающий нижних слоёв! Начальству покорен, с демонами уважителен. Странствует вместе с облаками, плавает в бездне вместе с безглазыми чудищами. Ослепляет и остаётся невидимым. Оглушает и остаётся неслышимым. Улавливает души, которые его не замечают. Чёрное Солнце о нём заботится! Старики и молодые, здоровые и больные, коммунисты, либералы и проститутки, социальные работники и шпионы. Все они…

– Лёгкую ткань я сорвал, хоть тонкая мало мешала, – задумчиво сказал хвост.

Преподаватель У нахмурился, продолжая:

– …Его корм, урожай, добыча.

– Скромница из-за неё лишь недолго боролась со мной, – добавил хвост.

У строго посмотрел на хвост и продолжал, повысив голос:

– Завладеет человеческим сердцем и не отпустит его никогда…

– Кто умеет, тот делает, а кто не умеет, тот учит, – понизив голос, заметил хвост.

У бросил на него злобный взгляд.

– …Не вонзит в него когти сразу, – завопил он, впадая в раж, – а осторожненько, незаметненько…

Он повалился на пол и пополз, кряхтя и отталкиваясь локтями.

– К самому сэрдэньку…

– Сэрдэчку, – поправил его хвост.

У полз по полу, в азарте позабыв обо всём.

– Вернись! – возмутился хвост, обвился вокруг ножки стола и потащил стол за собой.

У побарахтался ещё немного на полу, с сожалением поднялся, отряхнув балахон, и продолжил чтение:

– Думающий о вечности должен уметь терпеть. Коготочки его сжимают сердце медленно и осторо-о-о-жно пускают корешки вглубь, в самые жилочки, туда, где течёт любовь.

Он закатил глаза и сделал паузу.

– Любовь сердцам угодна, – сообщил хвост прокурорским тоном. – Страсть нежная природна. Нельзя спастись от любви.

У всплеснул ручонками и продолжил:

– Проникают корешки, ласкают, не пускают нежненько, направляют осторожненько.

Вдруг он посмотрел прямо на Демидина.

– …И не отпустят уже никогда. Начальство такого инфернального агента хвалит, коллеги ему завидуют. Награды сыплются на него дождём. Поцелуйный бассейн для него…

Он запнулся.

– Дом родной, – подсказал хвост.

– Родной дом, – повторил У.

Он перевернул страницу.

– Параграф третий. Уловляемая душа. Стиль изложения – величественно-задумчивый. В чём цель нашего великого рывка ввысь? Куда мы стремимся? Выстроив всё живое в великую пищевую пирамиду, насытим ли нашего владыку? Вопросы?

Вопросов не было.

– Устал я от этих идиотов, – сказал У, вытирая пот. – Параграф четвёртый. Государства и социальные системы. Стиль чтения – аналитический. Пресловутые красно-коричневые мыслили слишком узко… Страна состоит из иерархии и идеологии. Иерархия воровства, идеология спасения человечества. А в США, например, обожествляют процесс голосования. Я понятно выражаюсь?

– Ты молодчина, – сказал хвост. – Можно обниму тебя за шейку?

У бросил на хвост испуганный взгляд и отшатнулся.

– Все их холодные и горячие войны – ерунда. Важно, чтобы эти дураки так и не поняли, с кем они на самом деле воюют. За две тысячи лет они ничему не научились.

– Лукиш, – пропел хвост.

– Я требую тишины, – раздражённо сказал У.

– Тукиш, – сказал хвост, изгибаясь в грациозный вопросительный знак.

– Параграф пятый. Пример. Стиль чтения – демонстрация.

У рассказал о криминальной субкультуре со своим языком и ритуалами, подготовляющей к посмертному употреблению миллионы человеческих душ. Он щёлкнул выключателем на столе, прожекторы погасли, и аудитория погрузилась во тьму.

Возникла заминка, поскольку хвост забрался в розетку, получил удар током и обиженно заорал.

Начался голографический фильм. Зрители увидели огороженную колючей проволокой площадь, заполненную хмурыми людьми в ватниках. Всё было увеличено раза в три, и проецируемые изображения были полупрозрачными.

– Это колония в Саратовской области, – объяснил невидимый в темноте У. – Заключённых вывели во двор. Сейчас начнётся профилактическое избиение.

Ворота распахнулись, и во двор ворвались несколько десятков одетых в камуфляжную форму милиционеров с собаками. Милиционеры набросились на заключённых и принялись их избивать.

– Кровяка! – заволновался хвост.

– Приглядимся вот к этой паре, – сказал У, орудуя невидимым пультом.

Изображения людей исчезли, за исключением двух: милиционера и заключённого. Милиционер с остекленевшими глазами замахивался на заключённого, по лицу которого уже текла кровь. Лица увеличивались, пока не стали такими огромными, что стал виден каждый волосок, каждый капилляр в глазах. Рот милиционера был искривлён, и Демидина поразило, что по его губе тоже змеилась незаметная трещина с крошечной капелькой крови. В глазах милиционера были садизм, презрение, ненависть. В глазах заключённого были боль, унижение и ненависть. Зрители всматривались в искажённые лица с профессиональным интересом.

– Мысли милиционера сводятся к приблизительно следующему, – сказал преподаватель У.

Он включил фонарик и поискал что-то в своей папке.

– К следующему. «Самка собаки, превращу тебя в удобрение, уничтожу тебя» и тому подобное. Мысли того, кого бьют: «Самка собаки, подлое удобрение, выйду на свободу и буду тебя резать больно, больно, больно».

Зажёгся свет, и изображения исчезли. Преподаватель У щурился на слушателей.

– Те из вас, у кого лярвы ещё не высосали последние мозги, – сказал он, – уже заметили, что мысли милиционеров и заключённых почти не различаются. Кто-то из них окажется на котловане, кто-то попадёт в гарнизон, но в любом случае они готовы к тому, чтобы встать вместе с нами в великую пищевую цепь.

Преподаватель У захлопнул папку.

– Проход к столовой в конце коридора. Пошли вон.

Великая пищевая цепь

На стене столовой висел большой плакат с надписью «Пищевая цепь на тебе не заканчивается!».

Осмотревшись, Константин Сергеевич устроился за одним из столиков. Напротив обедал очкастый худой старик. Старик критически разглядывал Демидина и что-то быстро жевал. На его фиолетовых губах светились кефирные штрихи.

– Здравствуйте, – робко сказал Константин Сергеевич.

Глаза у старика загорелись.

– Здоровьичка мне пожелали… – саркастически сказал он. – Вежливость показали. Внимательно, мол, относятся к кадрам.

– Просто поздоровался, – примирительно сказал Константин Сергеевич.

– Но я-то прекрасно понял, что вы имели в виду! Раз вы внимательно относитесь к кадрам – вас должны продвигать по службе, дать вам подчинённых.

– Просто поздоровался, – раздражённо повторил Константин Сергеевич.

– Нервишки шалят? – ехидно спросил старик. – Уже злитесь? На мелочах срываемся, а рвёмся в начальство. Хотите стратегические вопросы решать.

Вид у него был победный. Столики вокруг были заняты, и деваться Демидину было некуда. Он пожал плечами и принялся накладывать себе салаты из расставленных вазочек.

– Правда глаза колет! – не унимался старик. – Вам бы всё эпидемии да катастрофы, а для того, чтобы заполучить живого человека, требуется тонкость!

– Понимаю, – дипломатично промычал Константин Сергеевич, берясь за селёдочницу.

– Чтобы понимать, надо иметь мозги, – грубо сказал старик, и Демидину захотелось надеть ему селёдочницу на голову.

– Это же ювелирная работа! – старик взмахнул вилкой с наколотым на неё кусочком колбасы. – Возьмём талантливого человека, например виолончелиста.

– Берите своего виолончелиста, – согласился, жуя, Демидин.

– Вы, конечно, думаете, что талантливые люди непрактичны и их можно взять голыми руками, – продолжал старик.

– Я… – начал Демидин.

Но тот его не слышал.

– Какая глупость! – воскликнул он.

Он сделал многозначительное лицо.

– Они защищены, – добавил он шёпотом и потыкал вверх пальчиком.

– Защищены? – тоже тихо спросил Демидин.

– Вы работаете месяцами, внушаете этому идиоту, что его виолончель хуже, чем у его соседа. Вы убеждаете его, что он окружён завистниками и посредственностями, что его никто не понимает. Жена трижды в день объявляет ему, что от него уходит, а он сидит дома и пиликает на своей поганой скрипке!

– На виолончели, – поправил его Демидин.

Челюсть у старика затряслась.

– Я не нуждаюсь в ваших поправках! – заорал он и грохнул кулаком по столу. – Мальчишка! Не дер-р-зить!

На них стали оглядываться.

– Извините, что перебил, – сказал Демидин, думая, что ему скандал здесь не нужен.

– Пусть на виолончели, какая разница, – сказал старик, смягчаясь. – Я ему внушал целый год, что он тряпка и неудачник. Жена, повторяю, была на моей стороне – ба-а-льшая… скотина, – протянул он мечтательно.

Он отхлебнул чаю, подержал во рту, а потом проглотил, прикрывая глаза.

– Устраивала ему такие сцены, что любой бы повесился. Спросите меня, что делал этот дурак?

– Что же он делал? – покорно спросил Демидин.

– Вы думаете, он вешается? Тысячу раз нет! Она ему – сцену, а он берёт опять свою скрипку – и моя работа идёт прахом.

– Никто не застрахован от неудач, – сказал Демидин. – А что именно с ним происходило, когда он играл на своей… скрипке?

– Он менялся, – сокрушённо сказал старик. – Что-то такое через него проходило. По-моему, даже его жена немного менялась. То есть я сначала думал, что она только злится. Она и злилась, сильно зверела, но я-то видел, что при этом что-то и в ней происходит.

– Вы сказали, что кто-то его защищал сверху, – сказал Демидин. – Кто?

– Как кто? Ничего я такого не говорил, – вдруг перепугался старик.

Обед заканчивался. Посетители запихивали в рот последние куски и сползали под столики. Демидин, глядя на остальных, тоже слез со стула и уселся на пол. Дед пристроился напротив и подмигнул ему из-под стола.

– Новенький? – спросил он.

– Я тут недавно, – сказал Константин Сергеевич.

Старичок аккуратно отряхнул крошки с рукава.

– Еда здесь замечательная… – сказал он. – Питаешься, жирок нагуливаешь, думаешь; всё для себя… Ан, нет! Великая пищевая цепь тобой не оканчивается! А то некоторые, – он опять начал раздражаться, – как самим жрать, они мгновенно готовы, а когда их – только аппетит портят.

В распахнутые двери уже проходили представительные, солидные существа, которым полагалась не только грубая материальная пища, но и нежные психические излучения. Зашумели платья, фраки, засверкали украшения. Многие мужчины были с орденами, а один шествовал в роскошном маршальском мундире под руку с дамой.

На стул, на котором только что сидел Демидин, устроилась замотанная в узкие кожаные ремни женщина с надменным лицом и тонкими губами. Женщина наклонилась, вгляделась Демидину в лицо, поводила перед ним растопыренной лапкой с металлическими ногтями и вдруг вцепилась ему в горло. Демидин почувствовал, что её ногти превратились в присоски. «Ни хрена себе, когтями кровь пьёт», – успел подумать он, скорчившись от подступающей слабости. Сопротивляться он не смел. К счастью для него, красавица быстро насытилась и рыгнула.

Величественным жестом она ему махнула в сторону выхода – проваливай, мол. «Фигуру не хочет портить», – вяло подумал Константин Сергеевич, откатываясь, и тут же понял, что он ошибается – женщина меняла очертания, превращаясь в нечто бесформенное, похожее на розовую медузу, весело хрюкающую в разлившейся по стулу тёмной лужице.

Демидин понял, что она плещется в его собственной крови. Старичок пока не освободился, и его лица не было видно. Бурое облако чмокало и стонало на нём, а старик повизгивал и дёргал тощими ногами в тщательно проглаженных брючках.

Демидин с трудом поднялся и начал пробираться к выходу. С напугавшим его самого безразличием он ощутил, что с ним произошло нечто, сделавшее его тупее и безвольнее, чем он только что был. Страх отрезвил его, и ясность мышления постепенно к нему вернулась.

«Сколько я смогу так продержаться, – с горечью подумал он, – пока не превращусь неизвестно во что…»

У выхода из столовой его ожидала Наина Генриховна.

– Мы возвращаемся, Константин Сергеевич, – сказала она.

– А как же… моё занятие? – сказал Демидин.

В голове у него всё ещё шумело, и он с трудом подбирал слова.

Наина Генриховна неодобрительно покачала головой.

– Они вас совсем заездили. В гарнизон скоро прибудут иностранцы, и ваше присутствие будет необходимо, а до того вам придётся пройти одну процедуру.

– Какую процедуру? – спросил Демидин, но Наина Генриховна сжала губы и ничего не ответила.

В лифтовой камере они снова увидели гнома.

– Опять припёрлась?! – нагло заорал он.

Наина Генриховна нажала на кнопку.

Гном взвыл от боли, и лифт начал движение.

– Для чего он вас раздражает, Наина Генриховна? – спросил Демидин.

– Он не может себя контролировать, – объяснила Наина Генриховна. – Его постоянно трясёт от злости, потому он всегда готов к использованию. Думаю, что подсознательно ему хочется перестать существовать. Кстати, он уже выдыхается и придётся искать ему замену…

Глава 20

Поцелуйное болото

Поцелуйное болото, находившееся на окраине гарнизона, напоминало большую, наполненную коричневой жижей лужу, в центре которой человек мог стоять примерно по пояс. Болото являлось предметом одновременно и вожделения, и ужаса обитателей гарнизона.

В нём обитали лярвы – мелкие выродившиеся демоны, похожие на полупрозрачных водянисто-серых личинок. Нормальное состояние лярвы – мучительное чувство, возникающее от воспалённой гордыни и одновременного осознания собственного ничтожества. Разнообразные виды лярв пытаются избавиться от этого чувства, высасывая соответствующие им виды душевных сил у других существ.

Лярвы, живущие в поцелуйном болоте, специализируются на некоторых излучениях удовольствия. Они окружают попавшего в такое болото и резонируют с подсознательным чувством радости существования, живущим в каждом существе, невероятно усиливая эту радость. Человек при этом испытывает такое наслаждение, что его душа получает доступ к глубинным, обычно скрытым источникам энергии. Тогда впадают в экстаз и лярвы. С точки зрения этих тварей, человек превращается в сверкающее щедрое солнце, в лучах которого они пытаются спастись и которому они мучительно завидуют. Человек, облепленный лярвами, чувствует себя царём, которому льстят бесчисленные придворные. Его самосознание разбухает, и он начинает выбрасывать из себя энергию в огромных количествах. Большую часть выделенной энергии пожирают присосавшиеся к нему лярвы, а её остатки поступают по специально проложенным кабелям к хозяйственным помещениям гарнизона.

Долгое или слишком частое пребывание в болоте опасно: люди худеют, бледнеют, тупеют, теряют сон и аппетит, становятся никуда не годными и в конечном счёте либо уничтожаются, либо отправляются на котлованы.

Страх придаёт разговорам о лярвах отпечаток запретного удовольствия и риска, именно поэтому, как это верно заметил Демидин, такие слова, как «лярва», «жубец» и другие, близкие по теме, выполняют роль местного мата.

«Жубец» – пик удовольствия, финальная точка нахождения в болоте. Процесс погружения, от начала и до самого конца, называется «хлобысь». Урский мат гибок, и слова могут менять значение в зависимости от контекста и структуры выражения. Так, например, «сыграть в лярву» означает «подло обмануть», а «залярвился в хлобысь» означает «совсем заработался».

Демидин, как младший офицер, имел право на десятиминутный хлобысь до колен дважды в месяц. Он как-то видел этот процесс со стороны и не горел желанием пробовать его на себе. Однако Наина Генриховна сказала ему, что погружение в поцелуйное болото необходимо для того, чтобы почувствовать себя своим в коллективе. На первый раз она разрешила ему хлобысь чуть выше щиколоток и пожелала присутствовать при этом лично.

В пятницу, без пяти минут десять часов утра, Константин Сергеевич Демидин брёл к поцелуйному болоту в сопровождении Скуратова.

О том, что ему предстоит, Демидин думал с отвращением, которое он считал необходимым преодолеть. В конце концов, отнеслись к нему неплохо, возвращение на Землю невозможно, а жить как-то всё равно надо. Вот и шёл он теперь, куда сказано, и его недовольство внешне выражалось только в том, что он шёл медленно.

Светило неяркое солнце, и небо было покрыто плёнкой. Было на удивление душно. Далеко над горизонтом парили какие-то твари – вероятно, демоны. В который раз Демидину вспомнилась чистота и глубина московского неба, и он, прячась от подступившей к горлу тоски, постарался отвлечься на что-то более реальное.

Реальным был плац, по которому маршировало отделение солдат, за которыми шёл сержант с кирпичным по форме, цвету и выражению лицом. Когда строй прошёл мимо, сержант рыкнул, отделение развернулось и направилось в сторону прачечной, мимо дощатого забора, из-за которого доносился дикий визг.

За забором находится свинарник. Там толкалось десятка три гарнизонных свиней, несчастных тварей, находящихся в состоянии постоянной паники. Их вселенная состояла из двух частей: удушливого от невообразимой грязи сарая и примыкающего к сараю двора, тоже страшно грязного, но с доступом воздуха. Властелином обеих частей вселенной был ушастый солдатик в огромных, всегда облепленных навозом сапогах. Сапоги внушали свиньям леденящий ужас – ими солдатик пинал свиней, умело целясь в самые больные места. В казарменной иерархии он был ничтожеством, но, поскольку большую часть своего времени проводил в свинарнике, он был вполне доволен жизнью.

Альберт Викторович Скуратов семенил позади Демидина, прижимая мешочек с купальными принадлежностями – полотенцем и скребком для отколупывания увлёкшихся лярв. Альберт Викторович был более чем подобострастен. Он был так тонок, что и не подумал бы унизить своего начальника грубой лестью, и его участие и помощь оставались всегда тактичными и нечрезмерными. Если бы Альберта Викторовича проверили на детекторе лжи, до самой ли глубины души он любит Демидина, он бы с честью прошёл это испытание. Сейчас он чувствовал, что Демидин расстроен предстоящей процедурой, раздражён на гарнизонную жизнь и на самого Альберта Викторовича, и искренне прощал ему даже это.

Лёгкий ветерок обдувал Демидину то лоб, то лицо, то шею. Со стороны кухни пахло подгоревшей едой. Блеснула поверхность поцелуйного болота – большая шоколадная блямба посреди каменистой земли.

Неподалёку устроили целый пикник. На дачных стульчиках под пляжным зонтом расположились старшие офицеры во главе с Наиной Генриховной и Литвиновым. Наина Генриховна сидела, обмахиваясь легкомысленным веером. На столике перед ней стояли бутылки с морсом. Многожён Шавкатович, сладострастно урча, надрезал арбуз. Литвинов зачем-то нацепил лабораторный халат, из кармана которого торчали блестящие хирургические инструменты. Поодаль от группы офицеров переминалась с ноги на ногу троица потных от духоты прапорщиков, между которыми находился обитый блестящим металлом чемодан.

Константин Сергеевич неловко встал неподалёку от тёмной жижи. Предстояло прилюдное купание, и он стеснялся. Наина Генриховна ободряюще ему помахала.

– Товарищ Демидин, – шепнул чуткий Скуратов, – вы только туфельки снимите. Позвольте засучить вам брючки.

На полусогнутых к ним понёсся Литвинов. Не удостаивая Скуратова взглядом, он обратился к Демидину.

– Наина Генриховна приказала раздеться до пояса.

Демидин раздражённо крякнул, но возражать не решился.

Он снял рубашку и китель и передал их Скуратову.

Наблюдатели ахнули. Большинство впервые увидало прозрачную грудь и сияющее сердце Константина Сергеевича. Многожён Шавкатович, чтобы продемонстрировать, какой он впечатлительный, а заодно и то, что впервые видит сердце, прикрыл глаза ручкой. Скуратов бросил было на него злобный взгляд, но взял себя в руки и придал лицу смиренное выражение.

Наина Генриховна сосредоточенно, будто решая в уме какую-то задачу, разглядывала грудь Константина Сергеевича. Наконец она махнула своим веером.

– Входите, товарищ Демидин, – сказал Скуратов, опасливо покосившись на Литвинова.

Демидин, осторожно наступая на камушки босыми ногами, подошёл к луже, из которой доносились булькающие звуки, уханье и нетерпеливое постанывание. Снизу начали всплывать и лопаться тяжёлые волдыри. Демидин неуверенно шагнул в мерзкую жижу. На донной слизи было трудно стоять. Вокруг него забурлило, и на поверхности стали появляться возбуждённые, торопившиеся к человеческим ногам лярвы. Множество крошечных ртов всосалось в кожу, с подлой и льстивой нежностью пробуя её на вкус. Ему было противно, приятно и стыдно одновременно, но отвращение и стыд ослабевали, а удовольствие росло. Он осознавал, что его глаза стекленеют, но ничего не мог с собой поделать, и скоро ему стало всё равно.

Посреди этого ничтожного мира, что там – в центре творения стоял, высился в середине всего сущего он – гигант и гений, обогнавший время на тысячи, даже на миллиарды лет. Он вдруг с восхищением увидел, какие ум, воля и красота соединились в нём. Он был вечным и совершенным – рухнет всё, сгорят звёзды, истлеет, как ненужная бумажка, мироздание, но ничто не посмеет прикоснуться к нему, он всегда будет бессмертен и полон сил, и, смеясь над неуклюжестью прежнего творения, он, быть может, пожелает создать новую Вселенную.

Вот он уже и создаёт её из своей сияющей полноты, единым движением мысли вызвав её из небытия. Он населяет её мириадами существ, улыбается, и его улыбка вызывает бешеный восторг в его созданиях. Он хмурится – просто чтобы посмотреть, что произойдёт, и созданные им существа воют в отчаянии и приносят себя ему в жертву, благоухающими кровавыми молекулами возносясь к его ноздрям.

Демидин трясся от небывалого наслаждения, но непобеждённая частица его сознания ужасалась, видя разверзшуюся бездну, в которую обрушивалось его существо.

Болото вокруг закипело от обезумевших лярв. Наина Генриховна что-то встревоженно приказала. Литвинов заметался по берегу, тряся кулаками и сверкая очами на Скуратова. Полы его белого халата раздувались, а в кармане звякали инструменты:

– Выходить! Немедленно!

Скуратов, с сожалением глядя на свои грубые сапоги, вошёл в жижу и потянул Демидина за руку.

Похищение сердца

Демидин, шатаясь, вышел из болота. В голове у него царило чёрное гадкое похмелье, а глаза слипались от усталости. Услужливый Скуратов достал скребок и отколупнул от отёкшей лодыжки Демидина впавшую в экстаз лярву. Лярва была похожа на толстую гусеницу с пухлым кукольным личиком, закатившимися глазками и полуоткрытым экстатическим ротиком, в котором сверкали металлические зубки. Скуратов воровато оглянулся и незаметно сунул лярву за голенище. Демидина вырвало, и собравшиеся добродушно посмеялись над новичком.

Демидину было стыдно перед зрителями, перед Скуратовым, стелющимся вокруг него кольцами, словно подобострастный змей, перед Наиной Генриховной, глядящей на него со странным нетерпеливым ожиданием. Но больше всего ему было стыдно перед самим собой. Он чувствовал себя бесконечно грязным, но не знал, как очиститься, – грязь была не столько в его теле, сколько в его душе, а как можно отмыть душу, он не знал. Похмелье ослабевало, чувство невыносимого позора навалилось на него, и он с криком повалился на спину, разрывая ногтями грудь.

Зрители увидели, как его сердце покрылось тусклыми коричневыми пятнами и почти угасло.

– Забери меня, смерть! – простонал вконец запутавшийся в Урской паутине Константин Демидин.

Наина Генриховна вцепилась в подлокотники своего сиденья.

– Давай! – хищно заорала она, и бледный от волнения Литвинов, не теряя ни секунды, наклонился к Демидину, скальпелем рассёк его грудь, и, с усилием раздвинув рёбра, победоносно вырвал мерцающее сердце. Рукава его халата были забрызганы кровью, руки тряслись, а лоб был покрыт каплями пота.

– Давай! – снова закричала Наина Генриховна, и Литвинов, держа сердце на вытянутых руках, помчался к ней. По дороге он споткнулся, и зрители ахнули от ужаса, но Литвинов ловко восстановил равновесие и добежал-таки до Наины Генриховны, которая протягивала ему заранее заготовленную шкатулку.

– В операционную его! – взволнованно приказала Наина Генриховна, и двое с чемоданом ринулись к агонизирующему Константину Сергеевичу.

– Выживет? – деловито спросил Литвинов, снимая халат.

Наина Генриховна сделала гримаску.

– Не должен, – сказала она, запирая шкатулку на замок. – Но, с другой стороны, для чего бы иначе им присылать протез?

– Забери его смерть! – передразнил Демидина Литвинов.

Наина Генриховна хмыкнула.

– Какой чувствительный! Прямо одуванчик.

Литвинов шумно вздохнул и умоляюще сложил руки.

– Я очень, очень, устал, Наина Генриховна, – сказал он.

– Десять минут, – разрешила Наина Генриховна.

– До пояса? – спросил Литвинов.

Она взглянула на Литвинова. Тот смотрел на Наину Генриховну собачьими глазами и даже моргал, как щенок.

– До пояса, – согласилась она, пожимая плечами.

Демидин очнулся с ощущением пронзительного холода и ужасной пустоты в груди. У его кровати стояли Наина Генриховна и Литвинов.

– С выздоровлением, Константин Сергеевич, – сказала Наина Генриховна.

– Что… со мной? – спросил Демидин слабым голосом.

Наина Генриховна откашлялась, прежде чем ответить.

– Ваше сердце побудет у меня в сейфе, – сказала она. – Мы вам поставили протез.

– А-а-а-а… – застонал Демидин.

– Это не самое страшное, что могло с вами случиться, – строго сказала Наина Генриховна, в который раз вспоминая чёрную планету.

Она демонстративно зевнула.

– Что… вы с ним сделаете? – спросил Демидин.

Наина Генриховна поджала губы.

– Мне приказано держать его у себя, – сказала она. – Возьмите себя в руки, Константин Сергеевич. Ваш имплант сделан по новейшей технологии. Полковник, обучите его пользоваться новинкой.

– Как бывший военный врач говорю: это настоящее чудо техники! – бодрым голосом сказал Литвинов. – У вашего нового сердца теперь два режима работы. В режиме бодрствования энергии хватит на двадцать лет, а в режиме сна – на тридцать. Устройство можно будет перезарядить, но для этого потребуется санкция руководства, так что по возможности экономьте энергию. Чтобы переключить режим, достаточно ударить себя по груди. Тогда вы слышите звуковой сигнал и знаете, что переключение произошло. Постучите себя по груди.

Демидин не шевелился.

– Па-стучите себя по груди, чёрт побери! – заорал Литвинов, свирепея.

Демидин постучал.

– Чичи, чики, бр! – раздался механический голос.

– Такой звуковой сигнал означает сон, – сердито сказал Литвинов. – Постучите ещё раз.

Демидин постучал.

– Чичи, чики, бр, гималайя! – заскрипел голос.

– Такой сигнал означает бодрствование, – сказал Литвинов. – Ясно? «Чичи, чики, бр» – сон. «Чичи, чики, бр, гималайя» – бодрствование.

– А что значат эти «чичи, чики», Григорий Илларионович? – спросила Наина Генриховна.

Литвинов пожал плечами.

– Не знаю, что за язык, – сказал он. – Импортная вещь. Не немецкий, не английский, не французский.

Шло время. Демидин мучился от ледяного холода в груди. Отвратительный протез ощущался как бездушная сила, заставляющая его жить. Иногда от случайного сотрясения режим работы протеза переключался сам собой и из груди Демидина звучало «чичи, чики, бр». Литвинов сказал, что протез – чисто механическая конструкция и что живых существ в нём нет, а дурацкие слова – скорее всего, шуточки каких-то техников. Демидин надеялся, что так оно и есть, но временами ему казалось, что из его груди доносятся тихие, на пределе слышимости разговоры и вздохи.

Своё настоящее сердце он продолжал чувствовать даже на расстоянии, ежесекундно ощущая его незащищённость и обнажённость перед любым злом. Он мучился постоянно, буквально каждое мгновение, страдал от изматывающего беспокойства за своё сердце, от холода в груди, от безумно усилившегося одиночества, страдал, едва открывая глаза, и не переставал мучиться, пока не доходил до полного изнеможения.

Только тогда, уже не помня себя от горя и истощения, он невольно отвлекался на несколько коротких мгновений, в которые его внимание переключалось на какие угодно внешние и безобидные впечатления.

Игра световых лучей в стакане воды, пылинки, ветер, скрип кровати. Вдох. Выдох. Он всё-таки забывал о своих пытках в эти короткие секунды, а потом снова тянулись часы и дни непрерывной душевной муки. Он очень хотел бы отвлечься от внутренней боли, но разум слишком быстро напоминал, в какой опасности находится его сердце, центр его бытия, середина его души, и Демидин мучился снова.

Выхода не было, тянулись мучения, и только изредка наступали короткие драгоценные мгновения, когда измождение заставляло его забыть о себе.

Колеблющийся свет на стене, случайное воспоминание из прежней жизни, вдох, наполняющий лёгкие новой порцией воздуха. Выдох. Вдох. Время лечило Константина Сергеевича, но он этого пока не понимал.

Глава 21

«Бедные вы мои»

Наина Генриховна не переставала думать о сердце Демидина. Всё закручивалось вокруг этого странного предмета, хранившегося в лежащей в её сейфе шкатулке, который она вот уже много раз доставала и подолгу рассматривала.

Оно снова засветилось в полную силу уже тогда, когда Демидина положили на операционный стол. Он всё ещё был в коме, потом кричал, приходя в сознание, а его сердце снова было прекрасно, и, вглядываясь в мягкие живые лучи, Наина Генриховна понимала, что Демидин не умрёт.

Её собственное уже никогда не будет таким. Она пыталась убедить себя в том, что подобная красота чрезмерна и даже нелепа, но понимала, что завидует.

Однако ей приказали отобрать сердце у Демидина не для того, чтобы им любоваться. А для чего, собственно? Что с ним можно сделать? Присоединить проводом к энергостанции?

Хрупкое ли оно? Наина Генриховна оторвала кусочек бумаги и осторожно прикоснулась им к лучезарной поверхности. Ей показалось, что бумага слегка обугливается по краям, но жара не было. Она осторожно дотронулась до поверхности. У неё появилось щекочущее ощущение, распространяющееся от подушечки пальца до среднего сустава, – будто от чего-то вибрирующего, но самой вибрации она не ощущала.

Если умрёт Демидин, погибнет ли его сердце? А если уничтожить сердце, выживет ли он сам? До приезда американцев он оставался в её распоряжении. Она разглядывала содержимое шкатулки, понимая, что сердце каким-то особенным, очень личным образом связано с Константином Сергеевичем.

Она вдруг улыбнулась. «А ведь моя власть над Демидиным гораздо больше той, какую имеет над своим мужчиной любая земная женщина. Захочу – сделаю из его сердца лампу!»

Прошло несколько суток, и однажды ночью измученный отчаянием и одиночеством Демидин пробрался в лабораторию. Его охватила непреодолимая потребность соприкоснуться с обычными, не изуродованными Уром, людьми. Он жаждал ощутить тепло, исходящее от нормальной человеческой души. Когда он надевал тяжёлый шлем, у него дрожали руки. Где-то в притихшей Москве спал Вова Понятых и Демидин надеялся подсмотреть его сон.

Вова Понятых стоит на влажном от росы лугу. Чистый воздух наполняет его грудь, ласкает лоб и щёки, и всё вокруг искрится жизнью и тихой радостью. Он идёт босиком, гладя ладонями стебли, и радужные брызги далеко разлетаются по сторонам.

Он смотрит на свои руки, удивляясь тому, как отчётливо их видит во сне, и тому, что они выглядят странно, как чужие. Забавно покрытая морщинками и складками кожа обтягивает хрупкие косточки, а к последним фалангам пальцев прилепляются скорлупки ногтей. Ладонь кажется неуклюжей и напоминает лапку какой-нибудь ящерицы.

Как хорошо здесь пахнет цветами… Вова озирается и чувствует, что всё помолодело и замерло вокруг, чем-то обрадованное и смирённое.

Он посмотрел перед собой и обомлел. К нему приближалась Ольга. Голубые глаза, тёмные волосы, розовые щёки, накинутый на голову серый плат, жемчужно-серое платье… Она была более чем красива, её красота была видимой внутренней любовью, то есть была абсолютно подлинной. В Вовкиной душе зазвучала было Бахиана, но тут же стихла, застеснявшись. Ему захотелось пожаловаться Ей, что он всегда хотел быть хорошим, но никогда не мог и вот теперь боится, что своей перепачканностью он как-нибудь затруднит Её проникающую выше звёзд чистоту.

Но Она только улыбнулась ему, и он ощутил, что, каким бы хорошим он ни был, он никогда и ничем эту улыбку не заслужит и что встречи с Ней всегда даруются как милость.

– Я не Ольга, – сказала Она.

Он хотел что-то спросить, но его губы только чуть шевельнулись.

В этот момент что-то зашумело позади него, и в Её глазах появилось сострадание.

– Бедный ты мой, – сказала Она, глядя мимо него.

Вовка оглянулся и увидел, как из пустоты позади него вываливается и падает на траву Демидин – жалкий, худой, с окровавленной грудью, одетый в нищенское тряпьё. На голове у него был уродливый, обмотанный проволокой шлем, а из-под шлема глядели его до неузнаваемости больные глаза, глядели изумлённо, тоже мимо Вовки, на Неё.

Когда он обернулся, Её уже не было.

Когда Вова проснулся, он не помнил свой сон, но продолжал ощущать мирное счастье. От вспомнил было о работе, но его недавние успехи показались ничего не значащими.

Всё складывалось удачно. Исчезновение Константина Сергеевича могло погубить его карьеру, но ничего страшного не произошло, и Вова Понятых спокойно продолжал работу, теперь уже в качестве штатного сотрудника.

Генерал Лаков вызывал его к себе, задавал вопросы о Демидине, грозно шевелил бровями, а потом вдруг про него забыл. Вова Понятых не мог тогда знать, что Лаков потерял к нему интерес, как только убедился, что озабоченному политикой начальству нет до Демидина дела.

Понятых, конечно, тоже пытался понять, что случилось с его учителем, но придумать ничего не мог. Константин Сергеевич – это Константин Сергеевич, и всё, что с ним связано, недоступно пониманию простых смертных, к которым Вовка относил и себя.

Пока Демидин отсутствовал, он продолжал появляться на университетских семинарах и писать свои отчёты. В его жизни появился новый ритм, к которому он начал привыкать.

Его следующая встреча с Демидиным произошла позже, когда Константин Сергеевич немного оправился от болезни и Наина Генриховна приказала ему приступить к работе.

Вова сидел тогда в служебной столовой КГБ. Близился вечер, и народу в столовой было немного. Он ещё не обедал, сильно проголодался и теперь намеревался наконец поесть. На его столе стояли: тарелка с грибным супом со свининой, тарелка с котлетой и картофельным пюре, блюдце, на котором лежал бутерброд с красной икрой, и стакан крепкого чая с шиповником.

Демидин в это время находился в лаборатории и выходил на связь с Понятых, но, так как он тогда ещё не вполне освоился с аппаратурой, случился небольшой конфуз.

Вовка как раз надкусил бутерброд и зачерпывал ложкой горячий суп, как вдруг в тарелке увидел лицо Константина Сергеевича, едва прикрытое тонким слоем золотистой жидкости и пара.

– Здравствуй, Владимир, – серьёзно сказал Демидин.

Когда он говорил, поверхность супа колебалась, но пузыри на ней не появлялись.

– Здравствуйте, – ответил потрясённый Вовка.

Отчего-то он был уверен в том, что он не рехнулся и что на него в самом деле смотрит Константин Сергеевич.

Вовка старался говорить тихо. За три-четыре столика поодаль спиной к нему сидел какой-то незнакомый полковник и читал газету. Хорошо был виден седой затылок полковника и его подсвеченное солнцем рубиновое ухо.

Вовка остро ощутил, что здесь обедают коллеги, которые сочтут, что разговор с супом – явление необычное, а в служебной столовой КГБ, пожалуй, недопустимое.

– Как работа? – спросил Демидин.

Его голос звучал внятно, хотя и несколько глуховато.

– Всё хорошо. Приняли меня. Работаю с Коньковым, – тихо ответил Понятых.

На глаз Демидина наплывал кружочек морковки. Демидин хмурился и наклонял голову, чтобы было лучше видно Вову. Вова нацелился было убрать морковку, но ему было неловко лезть Демидину ложкой в лицо.

– Вы сейчас где, Константин Сергеевич? – шёпотом спросил Вовка.

– Расскажу, когда придёт время. Приходи к Петру в субботу в шесть, – сказал Демидин и исчез.

Вова ещё понаблюдал за своей тарелкой, но больше ничего не увидел. На всякий случай он не стал доедать суп и переключился на котлету.

Рассказать об этом Конькову? Подумает, что он сошёл с ума. Он решил, что пойдёт к Петьке в субботу, но на всякий случай сделает вид, что заглянул к нему просто так, проведать.

Мимо прошла одетая в синее платье с белым фартуком уборщица и принялась протирать соседний столик. Она взглянула на нетронутый суп.

– Вам супчик не понравился? – приветливо спросила она Понятых. – У нас сегодня замечательный суп харчо. Заменить ваш суп на харчо? Давайте я заберу вашу тарелку.

– Нет, спасибо, мне суп понравился, – испуганно ответил Понятых, – я доем, просто хотел подождать, пока остынет.

– Но он же со свининой! – удивилась уборщица. – Он не должен остывать. Ешьте, пока горячий, а то будет невкусно. И для желудка вредно есть остывший суп со свининой.

Она укоризненно уставилась на него, ожидая, когда он начнёт есть, а незнакомый полковник оглянулся и на него посмотрел. Его ухо перестало светиться и теперь выглядело буднично. Вовка принялся доедать суп, осторожно зачерпывая его ложкой.

Через несколько часов, когда Константин Сергеевич связывался с Петькой, тот уже улёгся спать, но заснуть не мог. Демидин попытался присмотреться к его мыслям, и они были быстрыми и хаотичными, как стрекозы. Петька ворочался на своем диване и думал о своих головных болях, которые усиливаются осенью, и о том, что Константин Сергеевич всё не появляется. И, может быть, больше никогда не будет собраний древлян. Понятых тоже куда-то исчез. Петька ещё перезванивался с Василием и Лелем, но без Демидина они тоже чувствовали себя потерянными.

Петькина жизнь заполнялась работой и охотой за женщинами, которую он называл личной жизнью. Недавно ему принесли на реставрацию абордажный палаш середины девятнадцатого века. В другое время он бы обрадовался, но сейчас даже любимая работа не занимала его.

Вдруг он вздрогнул. Из стены высунулась и озиралась полупрозрачная бородатая голова в металлическом, опутанном проводами шлеме. В мгновение ока Петька вскочил с дивана, вскрикнул и, прижимая к себе одеяло, отскочил в другой конец комнаты.

– Да не пугайся ты так, – недовольно сказал Константин Сергеевич.

– Константин Сергеевич? Вы ли это? – спросил Петька осипшим голосом, пытаясь взять себя в руки.

Величественность момента захватила его.

– Вы ли, я ли, ужели, – раздражённо ответил Демидин. – Дела-то как?

– Нормально, – ответил Петька. – Вы умерли? Вы призрак? Вы придёте?

– Нет, я не умер, – сказал Демидин. – Прекрати разговаривать со мной белыми стихами. Я в другом мире, понятно?

– Нет, – честно сказал Петька.

– В другом мире, – повторил Демидин, поморщившись. – В мире больших возможностей. Собери древлян в субботу в шесть.

– Хорошо, – сказал Петька и тут же спохватился. – У меня нет телефона Понятых.

– Его я уже позвал, – сказал Демидин, и его изображение пропало.

Петька еле дождался утра. Всю ночь он представлял себе, как он обо всём расскажет древлянам. «Мир больших возможностей», наверное, был Валгаллой, или Навью Лесной, или ещё каким-нибудь мифическим местом, куда отправляются герои, такие как Константин Сергеевич. Рано утром Петька позвонил Василию, Ире и Лелю. Василий хотел было обругать Петьку за ранний звонок, но, выслушав его, сказал, что придёт. Если он чему-то и удивился, то счёл ниже своего достоинства своё удивление показать.

Ира, услышав Петькино сообщение о том, что ему явилась голова Константина Сергеевича, приказавшая всех собраться в субботу, осторожно поинтересовалась, не пил ли он чего накануне. Петька обиделся бы на кого угодно, но только не на Иру, так как твёрдо знал, что она к нему относится по-доброму. Он даже ухаживать за ней боялся, чтобы не испортить с ней отношения, – слишком часто его романы заканчивались скандалами.

Лель сразу поверил Петьке и даже успел ему позавидовать. Лель считал себя не только поэтом, но и главным древлянским мистиком после Константина Сергеевича и думал, что видения, прозрения и разговоры с призраками – дело одарённых людей вроде него самого, Демидина и Воянинова, бывшего учителя Леля, а вовсе не таких легкомысленных существ, как Петька.

Лель слишком часто примерял на себя разнообразные вторичные признаки гениальности – задумчивость, томный взгляд, мечтательный наклон головы, рассеянность. Иногда он воображал, как за его спиной восклицают: «Как он похож на Есенина!», или «Какие глубокие у него глаза!», или ещё что-нибудь в этом роде.

В последние недели, когда организующее влияние Демидина исчезло, Лель начал видеть кошмары, чаще всего странных чудищ с тоскливыми мордами. Но его даже такие сны радовали, поскольку напоминали ему о видениях Гоголя, которому незадолго за смерти будто бы мерещились потусторонние «унылые рожи».

Встреча с древлянами

В субботу, в назначенное для контакта время, Наина Генриховна, Литвинов и Демидин находились в лаборатории. Наина Генриховна устроилась в кресле, прихлёбывая чай.

Кресло для неё Литвинов приволок из соседней лаборатории. Сам он стоял за её спиной, как паж за королевой, щурился на Демидина и шевелил усами. Демидин был в шлеме и находился перед аппаратурой. Он думал о том, что предаёт своих древлян, и чувствовал себя скверно.

– Произведите на них впечатление, – мурлыкнула Наина Генриховна, делая крошечный глоточек.

– Хорошо, – ответил Демидин.

Ему было тошно от самого себя.

– Но не переусердствуйте, – продолжала Наина Генриховна. – Чрезмерные чудеса подавляют людей, а нам важно, чтобы начали подчиняться добровольно.

– Рабов у нас и так хватает, – поддакнул Литвинов.

– Давайте подумаем, – сказала Наина Генриховна. – Как только ваши коллеги из КГБ перестанут интересоваться древлянами, они их разгонят. А если они ими слишком заинтересуются – подключат ораву новых агентов и будут мешать.

– Гениально, – вякнул Литвинов и закашлялся, чувствуя, что переборщил с лестью.

Но Наина Генриховна его проигнорировала.

– Требуется какая-то мелочь, чтобы их заинтересовать… – задумалась она. – Как фамилия того полковника из разведки, с которым вы когда-то встречались?

– Миронов, – сказал Демидин.

– Пусть Понятых передаст от вас привет полковнику Миронову.

– Но ведь он его не знает! – удивился Демидин.

Наина Генриховна улыбнулась.

– В том-то и дело, – сказала она. – Понятых расскажет об этом Конькову. Коньков заинтересуется – как же так, ведь Понятых не знает Миронова! Следовательно, у него и в самом деле был контакт с вами.

Подозрения в том, что Демидин просто померещился Петьке, рассеялись, когда без двадцати шесть в его дверь постучался Вова Понятых.

Василий сидел на диване и крутил в руках пустую чашку. Лель, Ира и Понятых сидели за столом, пили чай и вполголоса разговаривали о мелочах. Вова в присутствии Иры чувствовал себя скованно, не то что Лель, который разливался соловьём, описывая разные сверхъестественные события, случившиеся с писателем Вояниновым. У Леля получалось, что Воянинову чуть ли не каждую неделю являлись призраки.

Петька подливал гостям чай, когда из гобелена появилась полупрозрачная голова Демидина. Ира вцепилась в Петькину руку, и он чуть не пролил на себя кипяток.

Константин Сергеевич уныло оглядел присутствующих.

– Задавайте вопросы, – сказал он.

– Где вы, Константин Сергеевич? – спросил Василий.

– Когда вы к нам вернётесь? – спросила Ира.

Демидин откашлялся.

– Мир, в который я попал, называется Ур, – сказал он, оглядываясь назад, в пустую стену. – Здесь возможны телепатия… – он сделал паузу. – Телекинез, левитация… То, чем мы только начинали с вами заниматься… в Уре давно работает.

– А оружие там есть? – спросил Василий.

Демидин опять оглянулся.

– Есть один авианосец, – сказал он, криво усмехнувшись. – Буду с вами заниматься дистанционно. Старшим группы назначаю Понятых. Понятых, подойди.

Вовка поднялся с дивана и подошёл к Демидину, голова которого потрескивала, словно была насыщена электричеством.

– Скажи Конькову передать от меня привет полковнику Миронову, – понизив голос, сказал Демидин.

– Хорошо, Константин Сергеевич, – ответил Понятых.

Демидин помялся.

– Ты сны в последнее время видишь? – быстро спросил он.

– Иногда.

– Какой-нибудь недавний сон помнишь?

– Недавний – нет, – сказал Понятых.

Что-то светлое брезжило у него в голове, но что именно, он не смог вспомнить.

– Ну… иди, – сказал Демидин.

И Вовка пошёл назад, к древлянам.

– Пусть закругляется, – посоветовал Литвинов.

– Заканчивайте, – приказала Наина Генриховна.

– Есть, – сказал Демидин.

– Что есть, Константин Сергеевич? – не понял Понятых.

Демидин не ответил.

– Когда вы к нам вернётесь? – повторила Ира свой вопрос. – Как вы себя чувствуете?

Демидин поморщился.

– Не знаю, – выдавил он из себя, протягивая руку к выключателю.

«НИКОГДА» и «ПРЕДАТЕЛЬ» – гремело у него в голове, а в это время к нему наклонялась Наина Генриховна и шептала ему в ухо:

– Скажите им, что если они будут стараться, то попадут сюда, в Ур. Ну!

– Если будете стараться, попадёте сюда, в Ур, – обречённо повторил Демидин.

– Что для этого нужно делать? – с готовностью спросил Петька.

– Выполнять мои приказы… – повторял Демидин за Наиной Генриховной.

– А когда мы к вам попадём? – спросил Лель.

Демидин молчал. Наина Генриховна шепталась с Литвиновым и не обращала на него внимания.

– Пока не знаю… – сказал он, сморщившись, и исчез.

Древляне дотрагивались до места, где только что была голова Константина Сергеевича. Стена оказалась холодной и влажной. Петька возбуждённо забегал по комнате.

– Ого! – крикнул он и хлопнул в ладоши. – Класс!

В тот вечер Вова Понятых провожал Иру домой. Стемнело. Ира была задумчива и красива.

– Когда Константин Сергеевич говорил, что не знает, когда вернётся, у него глаза были такие грустные… – сказала она.

«В самом деле, – подумал Понятых. – Демидин был непохож на себя – какой-то неуверенный и замученный».

– И правда… как будто тяжесть на нём. Нам не понять, через что он прошёл. Другой мир, новые возможности!

– Новые возможности, а лицо грустное, – покачала головой Ира.

– Может, устал? – предположил Понятых, рассматривая её.

«А ведь я её люблю», – вдруг подумал он и испугался этой мысли.

– Как там Джек? – спросил он.

– Хорошо.

Свет от уличных фонарей осторожно обрисовывал её профиль тонкой серебряной линией.

– Я тебя люблю, – еле слышно сказал Понятых.

Кровь бросилась ему в лицо.

– Знаешь, Джек такой доверчивый, – сказала Ира. – Он очень дружелюбный. Скоро нужно будет делать ему прививки.

На следующий день старший лейтенант Коньков сидел у Жука и пересказывал ему отчёт Понятых о встрече с Демидиным. Жук выключил свою лампу и слушал Конькова, откинувшись в кресле и прикрыв глаза. В последнее время он пользовался каждой возможностью давать отдых глазам. Перед Коньковым лежали чистый лист бумаги и ручка.

– Давай успокоимся и сочиним рапорт для Лакова. Ты готов? – сказал он.

– Готов, – ответил Коньков.

– Что нам известно? – начал Жук. – Известно, что 27 сентября в Концертном зале исчез наш сотрудник Демидин. Произошло это в присутствии многих свидетелей, включая Понятых. Так?

– Так.

– Демидин курировал группу «древляне», которая использовалась им для экспериментов. Три дня назад Понятых посетил собрание группы. Присутствующие наблюдали похожее на Демидина изображение, в головном уборе в форме сферического шлема. Изображение беседовало с присутствующими и предложило Понятых передать привет Миронову. Понятых утверждает, что Миронова не знает. Миронов сообщил, что с Понятых не знаком. И то и другое подтверждается нашими сведениями. Всё правильно?

– Да.

– Записывай.

Жук подождал немного, пока Коньков закончит записывать, и спросил:

– Что-нибудь ещё?

Коньков подумал и добавил:

– Изображение Демидина говорило, что он находится в каком-то месте с развитой техникой, куда древляне тоже смогут попасть, если будут делать, что им скажут.

– Вот-вот, и это запиши, – сказал Жук, потирая глаза.

Генерала Лакова отчёт старшего лейтенанта Конькова заставил задуматься. Само по себе исчезновение Демидина его не интересовало. Ну, удрал в Америку. Скорее всего, в Америку. Лаков и сам бы удрал, но ему и в Москве было неплохо.

Но игнорировать такое было бы неосторожно – кто знает, кому этот рапорт попадётся на глаза. У него могут спросить, почему он бездействовал. Но и действовать не хотелось. Ведь ситуация всё ещё была чрезвычайной – исчез сотрудник. Значит, и реакция начальства может быть чрезвычайной, что было бы не в интересах Олега Борисовича.

Поразмыслив, Лаков нашёл гениальное решение. Он заставил Конькова переписать рапорт и лично настоял на некоторых формулировках. Теперь текст звучал политически правильно и чрезвычайно глупо – такое наверху, скорее всего, проигнорируют. Разведут руками и скажут, что Олег Борисович окончательно рехнулся. Пусть думают, что рехнулся, зато дела у него идут хорошо.

Олег Борисович ещё раз перечитал текст и остался им очень доволен.

«Двадцать седьмого сентября 1989 года в 19 часов 47 минут в Большом Концертном зале произошло исчезновение Демидина Константина Сергеевича, курировавшего секту “древляне”, которую он пытался использовать для экспериментов в области так называемой психологической оптики.

Пятнадцатого ноября “древляне” собрались на встречу, на которой присутствовал наш сотрудник Понятых.

Участники встречи наблюдали голограммное изображение головы Демидина. Изображение разговаривало с присутствующими и навязывало враждебные воззрения.

Изображение утверждало, что находится в стране с развитой техникой, предположительно в США, и приглашало туда остальных, при условии их полного повиновения. Изображение предложило Понятых передать привет нашему сотруднику полковнику Миронову, по всей вероятности, чтобы доказать свою осведомлённость о нашем кадровом составе.

По результатам проведённого анализа предлагаем следующую версию происшедшего:

1) Демидин Константин Сергеевич стал предателем и бежал в США, где был вовлечён в подрывную деятельность ЦРУ;

2) по заданию ЦРУ Демидин вошёл в контакт с древлянами. Желая произвести впечатление на присутствующих и склонить их к сотрудничеству, он использовал голограммы.

Предлагаю поручить Понятых войти в доверие к Демидину и начать с Демидиным игру».

Григорий Илларионович Литвинов получил копию этого текста раньше, чем Лаков его отправил, и немедленно побежал к Наине Генриховне.

Дочитав, Наина Генриховна улыбнулась:

– Мило. Это он сочинил, чтобы начальство развело руками и поскорее обо всём забыло. И нам хорошо – древлян они пока трогать не будут. И Понятых приказано контактировать с Демидиным. Кажется, Демидин привязан к этому Понятых.

– Вы помните, Наина Генриховна, Демидин расспрашивал Понятых о его сне? – спросил Литвинов.

– Действительно, – заинтересовалась Наина Генриховна. – О чём они там говорили?

– Сначала спросил, не видел ли Понятых недавно сны. Потом – не помнит ли он какой-нибудь из них. Понятых ответил, что не помнит.

– И о чём это нам говорит, Григорий Илларионович? – задумалась Наина Генриховна.

Литвинов решил дать начальнице возможность догадаться самой. Поэтому он состроил озадаченную физиономию и молчал.

– Демидин подключался к сознанию Понятых без нашего ведома, – решила Наина Генриховна.

– Похоже на то… – согласился Литвинов. – А что вы думаете об остальных древлянах?

– Лель, блондинчик этот кудрявенький, – перспективный, – сказала Наина Генриховна. – На Есенина похож. Вам не кажется?

– Есенин – поэт не моего круга, – высокомерно ответил Литвинов.

– Вы, Григорий Илларионович – сноб и аристократ, хоть и бывший военный доктор, – улыбнулась Наина Генриховна. – Так что вы думаете об этом Леле?

Литвинов неопределённо промычал.

– Понаблюдаю я за ним, пожалуй, – решила Наина Генриховна. – Настройте на него аппаратуру.

Она хотела сказать ещё что-то, но остановилась. В комнате неожиданно потемнело. «Что это со мной?» – подумала она. Но она уже догадывалась. Её прошиб озноб.

– Что с вами? – испуганно спросил Литвинов.

В её ушах усиливался гул, словно она стояла на аэродроме. Литвинов беззвучно шевелил губами.

– Идите! – сказала она, не слыша своего голоса. – Уходите же! Ну!

Глава 22

Приказ отдать Демидина американцам

Литвинов едва успел выскочить из кабинета, как Наину Генриховну начали инструктировать снизу. Со стороны это выглядело так, будто она рухнула на пол и потеряла сознание, но на самом деле её тело взяли под контроль операторы, находившиеся где-нибудь в Ыгре.

На несколько минут её оставили на полу, и она лежала, думая о том, что эти идиоты, наверное, потеряли приказ, который должны были ей зачитать, или вообще ушли обедать и о ней забыли. Но минут через десять её заставили прокричать приказ самой себе:

– Демидина отдать американцам при любых обстоятельствах.

Наина Генриховна почувствовала, что ей вернули возможность управлять своим языком.

– Ваша покорная рабыня, – ответила она, пытаясь отдышаться. – Что значит «при любых обстоятельствах»?

Ей не соизволили ответить и, прежде чем отпустить, заставили стукнуться пару раз головой об пол – просто так, на прощание. «Будет обидно, – подумала она, – если эти дебилы изуродуют мне нос».

Но она напрасно беспокоилась – на ней не осталось ни одной ссадины.

Она привела себя в порядок и вызвала Демидина.

– Скажите, Константин Сергеевич, – спросила она его почти ласково, – когда у нас был сеанс связи с древлянами, вы Понятых расспрашивали о каких-то его снах, помните?

Демидин замер.

– Просто скажите правду, – посоветовала Наина Генриховна. – Вы всё равно не сумеете соврать.

Она посмотрела на сейф, где хранилось сердце Константина Сергеевича.

– Я воспользовался аппаратурой без вашего разрешения, – признался Демидин.

– Это мне и так понятно. Что за сон вы подсмотрели?

– Мне было очень плохо после того, как у меня его… вырезали.

Ему хотелось объяснить, как это ужасно – лишиться сердца.

– И такой… холод. Я должен был увидеть нормального человека.

Наина Генриховна пожала плечами. Знал бы он, что только что проделывали с ней.

– Советую вам поменьше себя жалеть, – сказала она. – В этом мире с вас за всё потребуют расплаты. Скажите, почему вы вспомнили именно о Понятых? – спросила она. – Родственников у вас нет – я знаю, что вы из детдома. У вас есть друзья? Ваша бывшая жена?

– Мои друзья – скорее сослуживцы. Жена мне теперь никто.

Он сидел, сжав губы и глядя вниз на сцепленные руки.

– Жена вам никто, – повторила она, наблюдая за его реакциями. – Но почему именно Понятых?

Демидин пожал плечами.

– Как-то я к нему привязался. Он румяный, наивный. Какой-то… пышущий жизнью.

– Расскажите про его сон.

Демидин смотрел мимо Наины Генриховны с таким выражением лица, которое её беспокоило. Он почти улыбался.

– Это было какое-то непонятное место – красивое, мирное. Перед ним стояла невероятная женщина. Он назвал её Ольга, а она ему ответила: «Я не Ольга»…

Демидин выглядел спокойным и даже свободным. Счастливым? Наина Генриховна почувствовала непонятное раздражение.

– Как она выглядела?

– Я много раз хотел её вспомнить, – сказал Демидин. – Ведь я видел её глазами Понятых, а тот как раз оборачивался ко мне. То есть у меня была доля секунды.

– Опишите хотя бы общие впечатления.

Демидин наклонился к Наине Генриховне.

– Вы же понимаете, как я всё здесь ненавижу, – шёпотом сказал он. – Гарнизон, демонов, злобу, гадость, предательство, которые здесь всё пропитывают. Но иногда мне кажется, что это мгновение, когда я Её увидел, всё перевешивает, и тогда я не жалею, что здесь оказался.

– Константин Сергеевич, – сказала Наина Генриховна.

– А? Что?

Демидин вздрогнул и захлопал глазами.

– Немедленно идите к себе! – приказала она. – Идите же!

Она про себя усмехнулась, вспомнив, как только что выгоняла из своего кабинета Литвинова.

Когда Демидин вышел, она бросилась к шкатулке и открыла её.

– Ах! – воскликнула она. – Так я и думала…

Сердце Константина Сергеевича было прекрасно. Кабинет, пол, стены превратились в волшебный аквариум. Свет преобразовывал всё, и даже мебель казалась вырезанной из одного драгоценного камня.

Глава 23

Медитация Леля

Лель не сомневался, что есть объяснение тому, что Константин Сергеевич назначил старшим группы не его, а Понятых. Не мог же Демидин не видеть, что у Леля способностей больше, чем у остальных древлян, вместе взятых. И стихи Леля он хвалил, особенно былину о смерти Игоря, и его успехи в занятиях йогой всегда производили на Демидина впечатление.

Например то, что при помощи дыхательных упражнений Лель мог замедлять пульс до сорока ударов в секунду. Раз в два месяца он устраивал голодовки, чтобы очищать сознание. В свои двадцать три года он был хорошо знаком с чань и с дзен-буддизмом, прочёл несколько книг Махабхараты – всё, что было переведено на русский язык, – и освоил два или три средневековых алхимических трактата, которые ему дал Воянинов.

И всё-таки Демидин назначил старшим не его.

Постепенно Лель пришёл к мысли, что Константин Сергеевич приберёг его для более важных целей. Чем больше он об этом размышлял, тем больше подтверждений этому видел. Словно даосский учитель, Константин Сергеевич говорил со всеми о пустяках, но с лучшим учеником он молчал о самом главном. Пускай Понятых копошится в мелочной организаторской деятельности – талант ничем не заменишь.

Лель вдруг осознал никогда не высказанный прямо Константином Сергеевичем, но многократно преподанный им урок: надо брать напором там, где заурядные люди останавливаются в сомнениях. Демидин предоставил Лелю возможность добиться победы силой, а не выклянчивать её у учителя. И Воянинов часто говорил о том, что великий человек сам присваивает то, что ему нужно пока посредственности копаются в пыли.

Размышляя об этом, Лель отправился на дедушкину дачу. Его дедушка был известным писателем, сочинявшим толстые книги о металлургах и шахтёрах. Все его герои были похожи друг на друга. На работе они ходили вымазанные в копоти и сверкали белозубыми улыбками. Они много работали, нерегулярно питались, и жёны уговаривали их не губить здоровье и отдохнуть: «Борщ тебе приготовила, поешь, совсем себя загонял». На это дедушкины герои отвечали: «Подожди, любимая, я только выплавлю ещё парочку чугунных труб и поем. Добуду ещё вагончик угля для Родины и отдохну». Некоторые из них внезапно хваталась за сердце и умирали прямо на рабочем месте, и их потом со скорбью хоронили товарищи помоложе и поздоровее.

Дедушка дожил до глубокой старости и получил множество литературных премий за свои книги. Он хорошо понимал, что занимается халтурой, но считал, что делает это ради семьи. Это семье нужны были его деньги, связи и слава, а ему самому нужна была только дача с её бревенчатыми стенами, лесом, запахом смолы, прирученными белками и щебетом птиц.

На даче дедушка собрал свою библиотеку, в которой было множество старых книг и подшивок дореволюционных журналов. Целая полка была отведена под мистическую литературу на русском и английском языках.

Здесь были сочинения Блаватской, Папюса, Сведенборга, алхимические трактаты, переводы буддийских и индуистских текстов – книги редкие, а некоторые даже запрещённые в СССР. На стене библиотеки висел портрет Ленина, написанный дедушкиным другом и собутыльником, известным художником, так же, как и дедушка, лауреатом всяческих премий.

На эту дачу и отправился Лель в поисках вдохновения. В последнее время интуиция терзала его, нашёптывая, что приближается переломный момент в его жизни. Ему снилась покрытая вуалью женщина, предрекающая ему величие.

Где-то он вычитал, что множество людей, составляющих человечество, как бы накрыты общим тяжёлым ковром, которые они все вместе держат. Кто стоит выше, кто ниже, но тяжесть ковра распределяется по всем людям. Тот, кто пытается вырваться наверх, в какой-то момент должен будут преодолевать намного больший вес, чем все остальные. Возможно, Лель понял это слишком буквально, но его мысль состояла в том, что уединённая дача будет местом, где ему будет легче вырваться на свободу.

Что именно произойдёт при этом, он не знал, но он намеревался совершить существенное чудо или по крайней мере в медитации встретиться с Константином Сергеевичем.

Чтобы достичь просветления, принц Сиддхартха сидел в медитации три дня. Лель собирался сделать что-то вроде этого. Терпения у него хватит, если нужно, он просидит в неподвижности и подольше, чем Сиддхартха.

Он начал с того, что закрыл окна и зажёг свечи. Свечи были необычные, чёрные, привезённые из-за границы, и зажигали их редко, чтобы удивить гостей.

Лель устроился в позе лотоса, очистил сознание от посторонних мыслей и погрузился в медитацию.

Два стихотворения

К счастью или к несчастью для него, время его медитации совпало с рабочим расписанием Наины Генриховны. Когда она включала настроенную на Леля аппаратуру, тот мысленно обращался к Демидину:

– Константин Сергеевич Демидин… Константин Сергеевич… Вы будете говорить…

Он уже начал уставать, а Демидин всё никак не являлся.

Наина Генриховна понаблюдала за ним. Лель испугался, что никто не придёт, потому что у Леля недостаточно таланта. Страх заставил его вспомнить о реальности, и он ощутил, как затекло тело. Ему захотелось пойти посмотреть, есть ли что-нибудь в холодильнике.

– Восстань, поэт! – прозвучал звонкий женский голос.

Лель вздрогнул.

– Кто здесь? – взволнованно спросил он, оглядываясь, но, сколько он ни вертел головой, он никого не увидел.

– Твоя муза, – совершенно серьёзно сказала Наина Генриховна.

– Получается, я – гений? – волнуясь, спросил Лель.

– Несомненно, – ответила Наина Генриховна, усмехнувшись.

– Могу я тебя увидеть? – спросил Лель.

– Сможешь, когда станешь этого достоин, – сказала Наина Генриховна.

«Как приятно быть красивой», – подумала она, предвкушая, какое впечатление она когда-нибудь на него произведёт.

– Прочти мне своё стихотворение, – потребовала она.

– Что-нибудь лирическое? – спросил Лель.

– Пусть будет лирическое, – согласилась Наина Генриховна.

Лель, волнуясь, прочёл своё стихотворение, посвящённое Ниночке, дочери друга его отца.

Губами я рискнул коснуться Ваших губ.

Их теплота и мягкость теперь со мною,

Как пульс, как нота.

Я помню этот вкус

Мечты, и воровства, и солнечной пыльцы.

Сердце неспокойно, и неизвестна мера

Того, что я наделал.

Может быть, теперь

Звезда сойдёт с назначенных путей

Со скрежетом, и удивлением, и болью,

А может быть, в неведомом лесу

Вдруг расцветёт

По странному закону соответствий

Любви и волшебства

Цветок.

Творец детей, росы, созвездий, неба,

Не оставляй нас,

Умери зло и

Мудростью своею

Нас сбереги.

Мы дети,

Мы росы

Две капли,

Друг в друге отразились

И упали вверх.

Творец детей, росы, созвездий, неба,

Не оставляй нас

– Кто это «Творец детей, росы, созвездий, неба»? – подозрительно спросила Наина Генриховна.

– Бог, – сказал Лель.

Наина Генриховна поморщилась.

– А она замужем? – деловито спросила она, имея в виду женщину, о которой было написано стихотворение.

– Да, – признался Лель.

– А что твой Бог сказал о связи с замужней женщиной, ты знаешь?

– Но мы же любили друг друга, – гордо сказал Лель.

Во всяком случае, Ниночка любила за них обоих и, наверное, до сих пор его любит. Неудивительно – она замужем за посредственностью.

– Это другое дело, – ухмыльнулась Наина Генриховна.

Она вспомнила одного своего подопечного, в личном деле которого тоже были стихи.

– А как тебе нравится вот это? – спросила она.

Ночью безлунною

Бешеный бес

В бабу безумную

Крепко залез.

Баба безумная

В танце позорном

Жизнь оттоптала

От синих небес.

– Грубовато, – сказал Лель.

Но он тут же подумал, что муза, наверное, проверяет его вкус, и на всякий случай добавил:

– Чувствуется экспрессия.

– Да уж, – сказала Наина Генриховна.

Этот человек был настолько одержим обидой на жену, что, когда умер и оказался в котловане, даже не заметил этого и лежал на земле, задыхаясь от гнева, пока его пинками приводили в чувство.

– Ты была его музой? – ревниво спросил Лель.

– Была, – сказала Наина Генриховна. – Благодаря мне он нашёл новый источник экспрессии… Но ты гораздо талантливее.

– Правда?

– Никакого сравнения, – сказала Наина Генриховна.

– Я прославлюсь? – с надеждой спросил Лель.

Она решила его подразнить.

– Но ты же знаешь, – сказала она, – гении обычно умирают в безвестности, и только потом потомки понимают, кого они потеряли.

– Понимаешь, мне нужна слава при жизни, – признался Лель.

– В таком случае нам нельзя терять времени, – серьёзно сказала Наина Генриховна. – Встретимся через неделю. А пока напиши что-нибудь короткое. На тему… – Она подумала. – Придумай что-нибудь про Чёрное Солнце.

– Вы имеете в виду алхимическое Чёрное Солнце? – спросил Лель, вспоминая, что когда-то о нём рассказывал Воянинов.

– Да какое угодно.

Она отключила связь и добавила, глядя в пустую стену.

– Котёночек.

Лель в тот вечер написал в дневнике: «Огромный для меня день. С детства я ощущал своё одиночество в толпе. Ребёнком я смотрел на взрослых, удивляясь тому, что их глаза безжизненны, словно засыпаны пеплом. Почему? Человек прошёл через тридцать, пятьдесят лет жизни, и его взгляд угас… Он едет в метро, держит за руку своего же ребёнка, смотрящего на мир всё ещё живыми глазами, а у него самого на лице тоска и скука. Не боязнь смерти, а боязнь медленного умирания всегда жила в моей душе. Воянинов объяснял, что по-настоящему живы только великие, а остальные так и не родились. Он пробудил в нас честолюбие. Он, безусловно, умён, но его методы часто внушали мне отвращение.

Но Константин Сергеевич показал мне дорогу духовного героизма. Уже год я иду по его пути. И вот наконец – медитация, рывок и первая настоящая победа. Муза говорила со мной! Сколь редки мы, избранные…»

Наина Генриховна и Демидин рассматривают сердце

Наина Генриховна и так имела в Москве достаточно подопечных. И всё-таки она взялась за Леля – прежде всего чтобы развлечься, но также и потому, что он был связан с Демидиным.

Наина Генриховна пригласила к себе Демидина.

– Хотела расспросить вас о Леле, – сказала она. – Что он за человек?

– Талантлив, самовлюблён, – сказал Демидин. – Если ему повезёт, талант вытеснит честолюбие и из него получится что-нибудь стоящее.

– А если не повезёт, честолюбие вытеснит в нём талант… – задумчиво сказала Наина Генриховна. – Что вы думаете о его бывшем учителе?

– О Воянинове? Отвратительный тип, – сказал Демидин. – По-моему, Воянинов – жулик.

Наина Генриховна засмеялась.

– Ревнуете? Вы ведь и сами обманывали древлян.

– Воянинов себя обожествляет, – сказал Демидин. – Когда это понимаешь, всё встаёт на свои места. Вокруг него пасутся его приближённые – среди них он назначает гениев помельче. Иногда он стравливает их друг с другом. Или изгоняет кого-нибудь и начинает рассказывать о нём гадости остальным. Я точно знаю, что он собирался выгнать Леля, но тот ушёл сам. Воянинов такого перенести не мог, наверняка он хочет Леля вернуть, чтобы потом его с позором выгнать. Откровенно говоря, я и сам не знаю, отчего он мне так противен.

– Ну и шут с ним. Как продвигается работа?

– Я ничего особенно и не делаю, – сказал Демидин.

– А хотели бы? – спросила Наина Генриховна.

– Честно говоря, нет, – признался Демидин. – Не хочу никому вредить.

– Что делать, – сказала Наина Генриховна. – Не мы с вами создавали эту Вселенную. Кого-то поедаешь ты, а кто-то поедает тебя.

Она взглянула на Демидина и неожиданно спросила:

– Хотите взглянуть на своё сердце?

Демидин замер. Время для него приостановилось.

– Да, – хрипло ответил он.

Наина Генриховна подошла к сейфу, открыла его, достала шкатулку и поставила её на стол. На крышке был крошечный портрет женщины.

– Фамильная шкатулка Григория Илларионовича, – сказала она медля.

– Открывайте, – попросил Демидин.

Она приоткрыла крышку, внимательно наблюдая за ним. Он разом наклонился к шкатулке, словно хотел нырнуть в неё, и его лицо обласкали блики.

Наина Генриховна приглушила лампу. «Такая красота…» – в который раз подумала она.

– Что вы чувствуете? – спросила она деловым тоном.

Демидин ответил не сразу.

– Там моя суть, – медленно сказал он. – Я таким был в детстве. Но это больше, смелее, чище. Нет, я таким никогда не был… И всё-таки это моя суть.

В его глазах были слёзы.

– Может быть, это что-то вроде гипноза? – спросила она. – Вы же учёный.

Демидин с трудом оторвал взгляд от сердца.

– Не думаю, что я смог бы его исследовать.

Он замолчал, не отрывая глаз от шкатулки.

– Возьмём лупу? – предложила Наина Генриховна.

У неё на столе стояла большая лупа на штативе, вроде анатомической.

Демидин вытер лоб.

– Давайте, – неохотно сказал он.

Они склонились над сердцем.

Демидин ожидал увидеть какие-нибудь грани или прожилки – что-нибудь указывающее на то, из чего было сделано сердце. Но сколько он ни приглядывался к деталям, на любом в самом крошечном участке поверхности сердце выглядело цельным. Он ощутил смирение перед этой сложностью. Где-то там жило его стремление к науке – не как желание самоутвердиться, а настоящая, единородная этому сиянию любовь к истине.

– Смотрите, что я недавно пробовала, – как-то слишком громко сказала Наина Генриховна.

Она взяла листок бумаги и осторожно поднесла его уголок к сердцу. Бумага начала обугливаться.

– Интересно, – удивился Демидин.

Он дотронулся до обугленного листка.

– А что, если мы к нему осторожно прикоснёмся иголочкой? – предложила Наина Генриховна. – А вы мне скажете, если что-нибудь почувствуете.

– Только осторожно, – неохотно сказал Демидин.

Наина Генриховна нашла иголку и дала её Константину Сергеевичу.

– Давайте вы сами, – сказала она.

Демидин, затаив дыхание, медленно поднёс иголку к сердцу. Он почувствовал момент прикосновения, но не рукой, а неожиданно шумом и вибрацией во всём теле.

– Осторожно! – сказала Наина Генриховна.

Но он, увлёкшись, надавил сильнее. Из сердца брызнули искры, и его руку отбросило назад.

Но оно сияло по-прежнему. Наина Генриховна перевела дух.

– Вроде бы мы с вами ничего не испортили, – сказала она.

Демидин почувствовал что-то вроде лёгкой эйфории. У него кружилась голова, а кожу на голове, плечах и шее щипало, словно на него вылили ведро шампанского.

Наина Генриховна внимательно на него посмотрела. «Как это по-мужски – заиграться с собственным сердцем», – подумала она.

Глава 24

Жизнь прожита, последние листы

В косых размывах серого дождя.

Мой белый свет, где затерялся ты.

Мой Господи, я не нашёл тебя…

Прибытие американцев

До прибытия американцев оставалось совсем недолго.

– А у нас ничего не готово, – сказала Наина Генриховна Литвинову.

Она стояла у окна и теребила платочек. Демидин маялся рядом – делать ему было нечего, но Наина Генриховна пожелала иметь его при себе.

– Работаем вовсю, – громко сказал Литвинов. – Готовят хлеб-соль, Многожён будет делать плов. Повара, продукты, уборка. Я дал указание перекрасить плац и ворота.

– Какой краской? – озабоченно спросила Наина Генриховна.

– Плац белой, а ворота зелёной.

– Красьте ворота в светло-коричневый цвет. Мы не солдафоны какие-нибудь – всё подряд зелёной краской красить.

– Слушаюсь! – молодцевато ответил Литвинов.

– Вы специально со мной так разговариваете?! – взвилась Наина Генриховна. – Я вам говорю, что мы не солдафоны, а вы мне отвечаете «Слушаюсь»?!

– Никак нет, – перепугался Литвинов.

Наина Генриховна только рукой махнула.

Гарнизон выскоблили до блеска. На плацу освежили белые разделительные полосы, ворота и вышку перекрасили в светло-коричневый цвет, а дорожку к поцелуйному болоту присыпали свежим песочком.

Солдат загнали в бараки и пригрозили им страшными карами, если хотя бы звук донесётся из барака.

В гарнизоне стало необычно тихо. На плацу вертолёт с гостями ожидала небольшая группа встречающих.

Закатное солнце пучилось сквозь облачную бахрому, словно воспалённый глаз языческого бога. Наина Генриховна была одета в багровое платье. Литвинов нарядился в белый мундир и так надушился одеколоном, что у и без того раздражённой Наины Генриховны дёргалась шея. У Демидина от этого запаха щекотало в носу.

Всё было готово, и последние минуты текли медленно. Наконец до них донеслось далёкое стрекотание. Литвинов взглянул на часы.

– По расписанию, – одобрительно сказал он.

С северо-западной стороны неба к гарнизону приближалась металлическая искра. По мере того как она увеличивалась, росло удивление встречавших – искра превратилась в переливающуюся в закатных лучах каплю, а потом стала похожа на серебряную стрекозу. Стало видно, что вертолёт и в самом деле облачён в сверкающее покрытие. Он был велик, но приземлялся с кошачьей мягкостью. Пропеллер ещё не перестал крутиться, а дверь уже отползала в сторону и из-под неё выдвинулся трап.

– Живут же люди! – восторженно сказал кто-то.

Наина Генриховна резко обернулась.

– Кто это у нас такой завистливый? – злобно зашипела она.

Из толпы локтями вытолкали перепуганного лейтенантика.

– С тобой, Чухонцев, я потом разберусь, – пообещала Наина Генриховна и повернулась в сторону гостей.

К трапу уже нёсся Хрусталёв с перекинутым через руку расшитым полотенцем и подносом, на котором высился традиционный каравай. Навстречу спускались американцы. Впереди группы военных шёл высокий седеющий блондин с похожими на голубые льдинки глазами. На его пальце мерцал платиновый перстень. За блондином шёл коренастый смуглый человек с тигриными усами, затем несколько военных. Последней из вертолёта выпорхнула похожая на мышку женщина с лёгким портфельчиком. Она прохладно улыбнулась, ни на ком конкретно не останавливая взгляд.

Красавец-блондин подошёл к Хрусталёву и воткнул холёный палец в подставленный каравай.

– Это ваш есть такой народный обычай? – спросил он у Хрусталёва.

Наина Генриховна радостно ухмыльнулась.

– Рэй! Хватит придуриваться, твой русский не хуже моего, – закричала она.

Американец удивлённо в неё вгляделся.

– Наинчик?! – сказал он, позабыв про акцент.

– Ага, – сказала Наина Генриховна, подбочениваясь, и постучала о землю ножкой.

Рэй захохотал.

– Ох, какая ты стала! – сказал он, раскрывая руки, словно для объятий, но обниматься не стал.

– С тобой теперь опасно обниматься, – сказал он. – Говорят, можешь кости переломать.

– Не тебе, Рэйчик, – успокоила его Наина Генриховна. – Знакомься, мой заместитель полковник Литвинов. Полковник, это генерал Росси, – сказала Наина Генриховна.

Литвинов шагнул вперёд и пожал протянутую ему руку.

– Весьма рад, – сказал он и мотнул головой, ошеломив Росси могучим запахом одеколона.

– А это мой заместитель полковник Мудрахаран, – сказал Росси.

– Рад, – сказал Мудрахаран, осматривая Наину Генриховну и Литвинова жёлтыми глазами. Кисти рук у него были вялые, но при рукопожатии он морщился так свирепо, как будто сокрушал кости.

Остальные в представлениях не участвовали. Наина Генриховна вопросительно посмотрела на женщину в костюмчике. Росси её взгляд заметил, но промолчал.

– Пойдём посмотрим наше хозяйство, – сказала Наина Генриховна и повела американцев на осмотр гарнизона.

Банкет

Через два часа начался банкет. Столики сдвинули, застелили скатертями, завалили едой и бутылками. На переносной плите стоял казан с пловом, перед которым, словно одалиска перед султаном, танцевал страстные танцы Многожён Шавкатович. Многожён демонстрировал гостям, как поедать плов традиционным способом – запуская в казан пятерню, он приминал пышущий жаром рис и отправлял его в открытый сердечком рот. Сидящие смеялись над дикостью Многожёна, да он и сам охотно смеялся над собой.

Было шумно. Присутствовали офицеры гарнизона во главе с Наиной Генриховной и усталые после перелёта американцы. Местные поглядывали на гостей с любопытством.

Наина Генриховна была довольна – ей удавалось произвести хорошее впечатление. Больше всего американцев восхитило поцелуйное болото. У них самих был только облицованный кафелем бассейн, похожий скорее на ванну. Из-за отсутствия натуральной почвы лярвы у американцев были полудохлыми, не то что здесь – крупные и энергичные.

– Прогресс, конечно, неизбежен, – рассуждал Росси, – но всё-таки он вносит в жизнь однообразие.

– Зато техника у нас мощнее, – добавил он. – Мы уже научились записывать отдельные сны и мысли, а потом автоматически переводить в текст.

– Вы используете автоматическое распознавание речи? – заинтересовался Демидин.

– Наполовину автоматическое, – сказал Росси. – Мы вживляем в компьютеры настоящих переводчиков.

– Дашь попробовать? – перебила его Наина Генриховна.

– Не вопрос! – пообещал подрумянившийся от водки Росси. – Привезём и научим пользоваться. Давай на брудершафт?

Он полез целоваться к Наине Генриховне. Та хохотала, уклоняясь от поцелуев.

– Вы, русские, золотые люди, – сказал Росси, устав от игр с Наиной Генриховной. – Но у вас вечные проблемы с техникой. А вот наши люди просто увешаны техникой, у нас её как грязи. Лазеры, цифровые станции слежения, у нас в городе даже есть голограммная реклама.

– Техника, да, – важно кивал головой полковник Мудрахаран, с остервенением терзая мясную кость.

– У нас всё натуральное – и свинина, и лярвы, – сказал Литвинов. – Наш солдат смекалкой берёт.

– Что есть смекалка? – подозрительно спросил Мудрахаран.

– Одной смекалкой можно только вшей ловить, – усмехнулся Росси.

Литвинов покраснел и начал приподниматься из-за стола.

– Па-а-звольте… – начал он.

– Мальчики, перестаньте спорить, – сказала Наина Генриховна.

Она посмотрела на женщину в сером костюме, которую привёз с собой Росси. Та скромно ковырялась в котлетке и в разговоре не участвовала.

Наина Генриховна наклонилась к Росси.

– Кто она такая, Рэйчик? – спросила она.

Росси помялся с ответом.

– Расскажи! – толкнула его в бок Наина Генриховна.

– Она из нашего отдела кадров. Некая миссис Икс, – неохотно сказал Росси.

– Твоя подчинённая? – спросила Наина Генриховна.

– У наших кадровиков своя иерархия, – вздохнул Росси. – Они вроде ваших кагэбэшников.

– А где сидит её начальник? – спросила Наина Генриховна.

– В Ыгре, – сказал Росси. – Давай поговорим о чём-нибудь другом.

Наина Генриховна сделала вид, что не слышит.

– В ней чувствуется какая-то сила, – сказала она.

– Да она ничтожество! – взорвался Росси. – Я читал её личное дело, не понимаю, почему она получила такую должность.

– Кем она была? – спросила Наина Генриховна. – До того как попала сюда.

Росси хмыкнул.

– Работала в финансовой конторе.

– Может быть, она кого-нибудь отравила?

– Как же! – Росси усмехнулся. – Я же говорю – ничтожество. Она занималась увольнениями. В её обязанности входило готовить бумажки.

– И это все? – удивилась Наина Генриховна.

– Всё! – сказал Росси. – И её сразу взяли на офицерскую должность!

Наина Генриховна пожала плечами. В тонкостях американской бюрократии она не разбиралась. Литвинов и Мудрахаран всё ещё обсуждали преимущества и недостатки смекалки и технологии.

– Наш солдат заткнёт за пояс любого американца, – сказал Литвинов.

– Бодливой корове рогов не дали, – вмешался Росси.

– Пари?! – загорячился Литвинов. – Пусть дерутся! Наина Генриховна, разрешите? До крови!

Наина Генриховна смеялась и обмахивалась платочком.

– Хорошо, до первой крови, – сказала она.

– До последней крови! – закричал Мудрахаран, раздувая ноздри.

Его глаза из жёлтых сделались оранжевыми.

– Нам никто не позволит разбазаривать… – сказала Наина Генриховна.

Она раскраснелась от выпитого, но держала себя в руках.

– Почему же разбазаривать? – сказал Росси. – Это вроде учений. Для поддержания боевой готовности.

Он бросил взгляд на миссис Икс.

– Ну, разве что для учений… – сказала Наина Генриховна.

– Отлично! – сказал Литвинов. – Хрусталёв пусть идёт первый. Наш богатырь!

Литвинов, сдвинув брови, стукнул кулаком по столу, салатница вздрогнула, и трепетный Многожён Шавкатович вскрикнул.

– Нет, первым пусть идёт Чухонцев, – мстительно сказала Наина Генриховна.

– А с нашей стороны – Уолкер, – сказал Росси.

– Наина Генриховна, а после Чухонцева путь будет Хрусталёв! Позовите Хрусталёва! Где Хрусталёв? – закричал Литвинов.

Побежали в барак за Хрусталёвым. Тот явился через минуту запыхавшийся, но подтянутый.

– Орёл! Посиди пока тут, – Литвинов похлопал Хрусталёва по крутому плечу.

– Чухонцев, ко мне! – сказала Наина Генриховна.

К ней подошёл бледный Чухонцев.

– Будешь защищать честь гарнизона, – сказала Наина Генриховна. – Можешь американца убить, но лучше всего просто прибей его не до конца. Сделаешь – награжу.

– А если не получится? – тихо спросил Чухонцев.

Но Наина Генриховна так на него посмотрела, что он прикусил язык.

– Ну, где ваш Уолкер? – спросил Литвинов американцев.

Из-за стола поднялся высокий худощавый солдат с мёртвыми глазами.

– Давайте без огнестрельного оружия, – сказал Литвинов. – А то они всех тут перестреляют.

– Идёт, – сказал Росси, – у нас холодное оружие на кнопках. Стреляет лезвиями не хуже горячего.

– Па-а-звольте! – возмутился Литвинов. – Давайте тогда и без холодного.

– Если не ошибаюсь, – насмешливо сказал Росси, – вы собирались показать, как ваша смекалка победит нашу технику.

Литвинов гордо выпрямился.

– Пусть будет так, – высокопарно сказал он.

Он обернулся к Чухонцеву и сказал ему:

– Ты, сынок, меня знаешь. Ты смерти не бойся, ты меня бойся, понял?

– Понял, – едва слышно ответил Чухонцев.

Бой

Соперники встали напротив друг друга. Лейтенанту Чухонцеву в руки вложили десантный нож. По сравнению с Уолкером он выглядел заморышем. Всем, в том числе и ему самому, было ясно, что его принесли в жертву.

Уолкер посмотрел на Росси. Тот повернул кулак большим пальцем книзу. Расходный материал.

Чухонцев поднял нож и сделал полшага вперёд. Спиной он чувствовал взгляды Литвинова и Наины Генриховны. Уолкер лениво, не торопясь вытаскивал свой нож. Чухонцев замахнулся и приблизился ещё на половину шага. Американец выставил вперёд руку с ножом.

– Вперёд! – крикнул Литвинов.

– Вмажь ему! Не трусь! – кричали возбуждённые офицеры.

Американцы только улыбались.

Вспотевший Чухонцев осторожно двинулся вперёд. Уолкер комически поднял бровь и нажал на какую-то кнопочку. Из его ножа выстрелило лезвие, которое, сверкнув, впилось Чухонцеву в грудь. Чухонцев рухнул как подкошенный. Из его раны фонтанчиком брызнула кровь.

Зрители зааплодировали. Наина Генриховна с любопытством смотрела на тело. Чухонцев застонал. Кровь собиралась в лужицу, из которой ей в глаза сверкала лампа.

– А теперь Хрусталёв, – мурлыкнула Наина Генриховна, щурясь.

Литвинов с уважением посмотрел на начальницу, и она подмигнула в ответ. Те, кто думал, что она просто хотела повредничать и публично наказать Чухонцева, ошибались. Литвинов понял, что она подставила кого-то ненужного, чтобы заставить американцев продемонстрировать свои секреты.

Чухонцева оттащили в сторону, и в освободившееся пространство вошёл Хрусталёв. Он глядел в глаза Уолкера спокойно, и тот, чувствуя, что перед ним настоящий соперник, встал в боевую стойку. Из рукоятки его ножа выдвинулись колечки, и нож превратился в кастет. Хрусталёв вытащил свой нож. Это был короткий метательный нож, отлично сбалансированный, с длинной рукоятью и широким тяжёлым лезвием. Американец улыбнулся. Он опять нажал на кнопку, кастет исчез, и из рукоятки выдвинулось второе стреляющее лезвие.

Хрусталёв замер, понимая, что у него не осталось шансов. Выстрелить в него, как в Чухонцева, и попасть с четырёх шагов ничего не стоило. Хрусталёв начал медленно отступать и вдруг, наступив на оставшуюся на полу лужицу крови, поскользнулся, упал, ударился головой об пол, застонал и замер. Зрители разочарованно загудели, а Уолкер пожал плечами и оглянулся на Росси. И в этот момент Хрусталёв из положения лёжа метнул в Уолкера свой нож, который вонзился ему в бедро. Уолкер пошатнулся, хватаясь за рану, но успел выстрелить в Хрусталёва, пронзив ему плечо.

– Боевая ничья! – захлопала в ладоши Наина Генриховна. – Ты согласен, Рэйчик? – спросила она Росси.

– Рад бы согласиться, – сказал тот. – Но счёт полтора на половину в нашу пользу.

– Генерал, будьте любезны, дайте нам возможность отыграться, – взмолился Литвинов.

– Пожалуйста, Рэйчик, – поддержала Литвинова Наина Генриховна и подмигнула Росси.

– Отыгрывайтесь, – великодушно согласился Росси.

– А давайте, Наина Генриховна… – Литвинов зашептал что-то ей на ухо.

Она удивлённо подняла брови.

– А это… не рискованно? – сказала она неожиданно заплетающимся языком.

– Да что мы, трусы какие-нибудь? – настаивал Григорий Илларионович.

– Нет, мы не трусы, – согласилась Наина Генриховна и крикнула: – На арену… выходит… лейтенант… Демидин!

– Давай, Константин Сергеевич, не подведи, сладенький, – подхватил Литвинов, потирая руки и чувствуя себя очень умным.

Победит американца Демидин – хорошо. А если не победит? Если не победит… что ж, Григорий Илларионович заранее был готов с этим примириться. Ибо опыт подсказывал ему, что недолго тогда дорогая Наина Генриховна останется его командиром. Ну и кто тогда станет начальником гарнизона?

Демидин вышел в пустое пространство между столами. На него смотрели с любопытством.

«Оно и к лучшему», – подумал он.

Смерть представилась ему желанной, он даже затосковал по ней. Будет хорошо, если всё сейчас закончится, решил он, но какая-то часть его существа всё-таки хотела жить дальше. Он подумал о сердце и задохнулся от жалости к нему, решив, что сердце его не переживёт.

Но ведь лучше так, чем гнить в этих поцелуйных болотах, и лучше, чем быть предателем.

– Хитрец, – сказала Наина Генриховна, внимательно разглядывая Литвинова.

«Она же не пьяная совсем! – в страхе подумал Литвинов и затосковал под её пронизывающим взглядом. – Как же она согласилась на Демидина…»

– Вот так, – сказала Наина Генриховна, читая его мысли. – Американцы специально за ним приехали.

– И вы согласились? – удивился Литвинов.

– Моего согласия не спрашивали, – сказала Наина Генриховна. – Приказано передать им Демидина при любых обстоятельствах.

– Что значит «при любых обстоятельствах»? – подозрительно спросил Литвинов.

– Сама об этом думаю, – вздохнула Наина Генриховна. – Каких таких обстоятельствах? Что-то должно случиться.

– А как же сердце?

– Про сердце ничего не было сказано. Думаю, тоже придётся отдать.

Литвинов подумал.

– Жаль отдавать, – сказал он. – Хотя оно с Демидиным как бы в комплекте.

Наина Генриховна пожала плечами.

– Продолжаем веселиться, – сказала она.

Глава 25

Днём они скрывались, рассеявшись по тайным местам, и спали, ночью – выходили на дорогу и убивали попадавшихся им в руки илотов. Часто они бегали по полям и умерщвляли самых сильных и здоровых из них.

Плутарх. «Ликург и Нума Помпилий»

Методика превращения в демона

Росси встал напротив Демидина, улыбаясь.

– Это просто шутка, Константин Сергеевич! – сказал он. – Товарищи и господа! У меня объявление. Особым приказом Константину Сергеевичу Демидину предписывается отправиться в распоряжение нашего гарнизона.

Демидин молчал.

– Мы вас просто разыграли, Константин Сергеевич! – помахала ему рукой Наина Генриховна.

Она опять посмотрела на Литвинова.

– Мы вас разыграли, – повторил Литвинов с деланным весельем, делая вид, что не замечает прищуренного взгляда Наины Генриховны.

Но Литвинов прекрасно понимал, что она не забудет о попытке её подставить.

– Вы такая красивая, Наина Генриховна, прямо Снежная Королева, – пролепетал Литвинов и почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Она сотрёт его в порошок за эту оскорбительно топорную лесть. Но Наина Генриховна только усмехнулась.

– Живи пока, полковник, – сказала она и больно щёлкнула его по носу.

– Победила боевая дружба! – сообщил Росси порусски и по-английски.

Собравшиеся захлопали и засвистели, а впечатлительный Многожён Шавкатович, растрогавшись, смахнул хрустальную слезу. Жёлтая рисинка с доверчивой нежностью прилипла к его губе.

Банкет продолжался.

– За что вы нас не любите? – спрашивала Наина Генриховна у Демидина. – Мы вас от котлована спасли. Вы у нас жили по-человечески, а вспоминали о вашей глупой Москве.

– Вы все предаёте друг друга, подлости делаете, – объяснял хмельной от водки и горя Демидин. – А я не хочу, чтобы мои друзья и ученики… а они мои друзья и ученики – понятно? …Не хочу, чтобы они у вас оказались – не хо-чу! Вы какие-то демоны.

Он вызывающе посмотрел на Наину Генриховну.

– А ваши в Москве кто? Пауки в банке, – обиженно сказала Наина Генриховна. – Я-то знаю. Только у них банка большая, а у нас маленькая уютная баночка.

– Какие же мы демоны? – спросил Литвинов. – Стать настоящим демоном крайне трудно. Это… требует воли, и настойчивости, и…

– И это очень противно, – добавила Наина Генриховна, сделав брезгливую гримаску. – Вы даже представить себе не можете как.

Литвинов приобнял Демидина и задышал на него.

– Это далеко не всем по плечу. Сначала нужно выпить стакан человечьей крови, это ещё туда-сюда…

– Уже довольно противно, – вставила Наина Генриховна.

– …Противно, да. Потом выпить литр крови демона, потом литр дерьма съесть…

– Как это литр? – огорчился Росси. – Нечестно! А у нас почему-то два.

– У вас больше желающих! – захохотала Наина Генриховна. – Поэтому конкурс больше!

– …Потом в теле начинается такой особенный процесс, – продолжал Литвинов. – Но даже это ещё не всё.

– И что же ещё? – спросил Демидин.

– Помнишь авианосец? Ну мы там с тобой были, «Сучий потрох», помнишь? Там недавно дверка появилась. Помнишь?

– Ещё бы, – сказал Демидин.

– Она недавно появилась. Там, оказывается, сидит специальная комиссия, которую нужно пройти.

– У нас такого авианосца нет, – сказал Росси. – Зато у нас есть глубокая квадратная дыра.

– Насколько глубокая? – поинтересовался Демидин.

– Говорят, четыреста лет её рыли. Никто не знает, насколько глубокая, – сказал Росси.

– А она… – хихикнул Литвинов, подмигивая в сторону Наины Генриховны, – она даже крови не выпьет, не то что всё остальное.

Он даже закашлялся от смеха.

– Я тебе не «она», – обиделась Наина Генриховна.

– Мои древляне, между прочим, защищают Родину, – сказал опьяневший Демидин. – Они стоят на посту, чтобы увидеть, не ползёт ли враг.

Ему давно хотелось объяснить всем, какой хорошей и правильной жизнью живут там, наверху.

– Молчать! – рассвирепел вдруг Литвинов. – Что ты знаешь о Родине? Я князь, а ты, ты – грядущий хам!

– Ты князь? – изумился Демидин.

– Да, он князь, – подтвердила Наина Генриховна. – Он знает шесть языков и играет на рояле. И ещё он мой пупсик. Пупсик, хочешь поцеловать мою ручку?

Литвинов присосался к руке Наины Генриховны.

– Подумай, Демидин, – мычал он, не отрывая губ, – ну куда нам деваться? В котлован я не хо-чу. В котловане нам всем конец.

– В котловане полный кирдык, – согласилась Наина Генриховна и грустно вздохнула.

– Полнейший, – подтвердил Литвинов.

В этот момент внимательно прислушивавшийся к разговору Многожён Шавкатович захлопал в ладоши и пустился в пляс. Он то стрелял глазками, то жмурился, то поводил плечами и делал грациозные движения шеей, колыхающейся попой и кистями рук.

– Кирдык! – пританцовывал он, вертя увесистым задом. – Кирдык!

– Он с ума сошёл! – хохотнул Литвинов. – Ползи сюда, выпей с нами!

– Ползи к нам, дружок! – позвала его Наина Генриховна и похлопала в ладоши.

Многожён Шавкатович бухнулся на землю и пополз к ней. Литвинов поставил на пол стакан с водкой. Многожён Шавкатович подполз к стакану и принялся аккуратно лакать водку.

Наина Генриховна потрепала его по холке.

– Многожёнчик… Я ж тебя молоденьким знала. Помнишь Ташкент? Аптеку свою помнишь?

Многожён поднял к ней мокрую от водки физиономию.

– Помню, Наина-апа, – сказал он, с ненавистью глядя в её глаза.

– А что за комиссия в этом вашем авианосце? – поинтересовался Росси.

– Можно я скажу? – снова поднял голову Многожён Шавкатович.

– Расскажи, пёсик, – разрешила Наина Генриховна, гладя Многожёна Шавкатовича.

– Наина Генриховна, – вдруг вспомнил Литвинов, – он же наш гость по обмену опытом, кажется, что-то вроде младшего лейтенанта. Как там это у них называется? Джигит? Багатур? Почему он ползает на коленях? Как-то унизительно. Нам за это ничего не будет?

– Когда большая гордость есть, ничего не унизительно, – промычал в пол Многожён Шавкатович.

– Это очень глубокая мысль! – восхитился Росси.

Криптия

В этот момент завыла сирена. Демидину показалось, что он оглох. Все повскакивали с мест. Наина Генриховна указывала на выход и что-то беззвучно кричала. Люстры раскачивались, и свет мигал, будто во время землетрясения. Но это было не землетрясение. Началась криптия.

Криптия – время, когда демоны напоминают, кто является настоящими хозяевами в Уре. Их нападения всегда неожиданны и кровавы. Они идут, ползут и летят, а иногда выкапываются из-под земли, убивая тех, кто попадается навстречу. Случаются криптии редко, но боятся и помнят о них всегда.

Вой сирены означал то, что часовые заметили приближающихся демонов. Гарнизон был поднят по тревоге, и перепуганные солдаты, застёгиваясь на ходу, выскакивали из бараков на холодный воздух. В бытность Литвинова исполняющим обязанности начальника гарнизона криптий не случалось, и теперь он со смешанными чувствами наблюдал за своей начальницей, думая, сможет ли она выпутаться.

Наина Генриховна сохранила присутствие духа.

– Забирайте Демидина и улетайте! – крикнула она Росси и направилась к выходу.

– А сердце? – напомнил Росси.

– Хрусталёв! – позвала она Хрусталёва, рука которого уже была перевязана. – Ты бегать можешь?

– Могу, – сказал Хрусталёв.

– Беги в мой кабинет, – приказала она, протягивая ему ключи, – возьми в сейфе шкатулку и принеси её американцам. Быстро беги, если жить хочешь.

Хрусталёв схватил ключи и умчался, расталкивая тех, кто оказывался на его пути.

Росси схватил Демидина за руку.

– Пойдёмте скорее, – заторопился он.

Притихшие и ставшие очень серьёзными американцы собрались вокруг Росси. Мудрахаран и побледневшая миссис Икс оказались к нему ближе всех. Росси глянул на обоих, ухмыльнувшись, но ничего не сказал. Демидина окружило трое солдат, подталкивающих его к выходу.

– Что происходит? – спросил Демидин у одного.

– I do not speak Russian, – ответил тот.

– What is going on… – начал было Демидин, вспоминая свой запущенный английский, но тот только отмахнулся.

Энергостанция всё ещё работала, и плац был освещён фонарями.

Наина Генриховна пошла к воротам. Позади неё стайка американцев бежала, пригибаясь, к отливающему металлом вертолёту. Прожекторы, прицепленные к забору, вырезали из окружающей темноты ослепительно яркие куски пустыря. На бортике сторожевой вышки висело, словно тряпка, тело часового. Наина Генриховна шла к воротам уверенными шагами, поёживаясь от холода.

«Они не посмеют, – убеждала она себя. – Я – начальница гарнизона. То, что недавно оставило мне жизнь, им не позволит».

– Литвинов, за мной, – приказала она и с облегчением увидела, как полковник торопится за ней, задыхаясь и подвывая от страха.

«Он боится меня больше, чем тех, кто за забором», – с удовлетворением подумала она.

Позади них осталась редкая цепь солдат. Они стояли, пригибаясь и переминаясь с ноги на ногу. «Стоит демонам свистнуть, и они разбегутся», – подумала Наина Генриховна.

– Открывай ворота, князь, – приказала она, и Литвинов начал возиться с засовом. Даже в полумраке было видно, что у него трясутся руки. Наконец он отодвинул засов и стал распахивать ворота. Петли сильно скрипели. Наина Генриховна строго посмотрела на Литвинова.

– Смазать надо, – громко сказала она.

Литвинов молча закивал в ответ.

Несколько секунд они ничего не видели, и только когда глаза привыкли к темноте, в ней проявились массивные угольные силуэты.

– По какому праву… – начала было Наина Генриховна, но её голос затерялся и стих в неподвижной ночи.

Темнота давила безнадёжностью. Дышать стало трудно, воздух ощущался как войлок, пропитанный, словно влагой, холодным ужасом. Литвинов застучал зубами от страха.

– Не трусь, – прикрикнула на него Наина Генриховна. – Ты их раззадориваешь.

– С-слушаюсь, – прошептал Литвинов.

Наина Генриховна подбоченилась.

– По какому праву! – сказала она в темноту.

Один из силуэтов начал медленно приближаться. Пятиметровый демон, дылда, враскачку подходил к Наине Генриховне. Он наклонил шею, всасываясь в её глаза своим безумным взглядом.

Эту рожу она видела в Риусе.

– По какому праву, – повторила Наина Генриховна, чувствуя, как страх затопляет её.

– Мясо… – медленно ворочая языком, сказал демон. – Приведи твоего человечка.

– У меня приказ! – сказала Наина Генриховна.

Демон сплюнул. Булькающий фосфором плевок шлёпнулся на землю, завертелся в ней с разбойничьим свистом, выжег в почве дыру и угас.

– Через тридцать секунд мы начнём… – захрипел демон. – Я буду искать тебя.

– По какому…

– Тебя, – повторил демон и, ухмыляясь, ткнул толстым, как палка колбасы, пальцем в заледеневшую грудь Наины Генриховны. – Брысь!

Он распахнул пасть в комическом ужасе и выдохнул гнилую жуть. В его глотке клокотала магма.

– Все назад! – взвизгнула Наина Генриховна, не слыша своего голоса.

– Назад! – продолжала она кричать на бегу, уже завидев перед собой белые от страха лица солдат, прижимающихся к стене главного корпуса. Литвинов бежал позади неё длинными взволнованными прыжками.

Тут спасительная идея вспыхнула в ней.

– К часовне! Все к объекту номер три! К часовне! – закричала она.

В этот момент огромные чёрные тени стали медленно перетекать через забор.

Росси высунулся из полуоткрытой двери стоявшего на плацу вертолёта и с любопытством оглядывался по сторонам. Остальные расселись внутри и, ожидая указания взлететь, прилипли к иллюминаторам правого борта, разглядывая суетящихся русских. Росси всматривался и вслушивался, обдумывая каждую мелочь.

К трапу подбежал запыхавшийся Хрусталёв со шкатулкой. Повязка на его плече взмокла от крови.

– Молодец! – похвалил его Росси.

– Где наши?! – спросил Хрусталёв.

– Побежали вон туда, – сказал Росси и махнул рукой в сторону часовни.

– Успеть бы… – проговорил Хрусталёв уже на бегу.

Росси покачал головой.

– От него веет сыростью, как из погреба, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Этот человек близок к смерти.

Он подозвал Демидина.

– Подержите вашу шкатулку.

Демидин вцепился в шкатулку. Происходящее сразу показалось ему нереальным. Ему мучительно захотелось открыть крышку.

Вертолёт на удивление тихо скользнул в чёрный воздух и начал набирать высоту.

– Сделай круг! – крикнул Росси пилоту, усаживаясь на свободное место рядом с Демидиным.

Демидин, прижимая лоб к иллюминатору, посмотрел вниз, туда, где освещённые жёлтыми фонарями люди убегали от массивных крылатых фигур. Люди бежали к часовенке, облепляя её стены и прижимаясь к ним. Кое-кто стрелял, и вспышки автоматных очередей казались игрушечными. Демидин на мгновение различил женскую фигурку.

Он почувствовал жалость к Наине Генриховне, Литвинову, Скуратову и другим оставшимся внизу.

– Что такое объект номер три? – спросил Росси.

Демидин вздрогнул.

– Часовня, – ответил он.

– А что такое часовня? – заинтересовался Росси.

– Это что-то вроде церкви.

– Интересно… – задумчиво протянул Росси. – Она всегда отличалась оригинальностью. Однако это может быть наказуемо.

– Что вы имеете в виду? – спросил Демидин.

– Думаю, большинство из них спасётся. Отдыхайте, Константин Сергеевич. Нам всю ночь лететь.

Демидин в вертолёте

Росси пошёл в кабину пилота, и в пассажирском отсеке погасили свет.

Американцы быстро позасыпали. Пропеллер затарахтел громче, и вертолёт прибавил скорость. Демидин сидел, прислонившись скулой к прохладному стеклу иллюминатора, и смотрел на редкие огоньки, проползающие в черноте. Тянулись часы, вертолёт пролетел Урскую Европу и понёсся над туманом, который стелился над холодным океаном.

Бессмысленность вокруг Демидина продолжалась, она, словно череп, глядела на него пустыми глазницами и стрекотала вокруг, доказывая, что жизнь, если и была у него когда-нибудь, давно и навеки кончилась. Растворился в Урской ночи талантливый, а может быть, и гениальный учёный Демидин – был, да сплыл, превратился в труху, занесённую в эту тьму. Однако и этот нынешний, всё потерявший и ни на что не надеющийся Демидин, удивляясь самому себе, всё ещё поминал какое-то непобеждённое живое чувство, образ, не торопящийся оформиться словами.

Это чувство не дало отчаянию окончательно заполнить его. Ему вспомнились котлованы, где сейчас копошатся во сне изнывающие от страха рабы. «Что делают демоны ночью?» – подумал он. Он вспомнил гигантскую рожу демона, но не ощутил ужаса, потому что что-то тёплое и солнечное осторожно стучалось в нём.

Возможно, это было его сердце. Демидин открыл глаза и оглянулся. Вокруг все спали. Он приподнял крышку шкатулки.

В этот раз сердце окружило себя пушистыми облаками из тёплых цветных лучей, такими плотными, что он не сразу сумел его разглядеть. Бирюзовые, алые, золотые волшебные пятна качались по потолку, отражались от иллюминаторов и прикасались к векам спящих людей. Предвечный надмирный ветер управлял этим светом и творил что хотел, не обращая внимания на постылую Урскую ночь.

Вертолёт нёсся сквозь тёмное пространство, нарезая холодный воздух мёртвыми лопастями. Океан внизу оборвался, и под ними проплывали каменистые берега Урской Америки. Демидин смотрел на своё сердце не отрываясь и удивлялся, видя, как свободные и смелые алые всплески лучей возносятся в синеву, от которой захватывает дух, а в глубине этой чистейшей синевы плавится и смеётся щедрое львиное золото. Наивное, бесстрашное сердце Константина Сергеевича знало что-то, о чём пока не хотело ему напомнить, – так малыш сжимает в кулачке красивый камешек и стесняется показать его взрослым, так взрослый, улыбаясь, держит за спиной подарок, до времени не показывая его ребёнку.

Демидину показалось, что он почти что вспомнил, и он тихонько засмеялся.

Тёмный Город

На горизонте возникал Урский Нью-Йорк – вещь в себе, творение обезумевших магов, мираж, змей, поедающий себя, забор из фальшивых небоскрёбов, выстроенных вокруг бездонной квадратной дыры, которую рабы и машины вот уже сотни лет выгрызали в базальтовой груди Ура.

Вертолёт пролетел над скалами Урского Лонг-Айленда, над бетонными рвами, над равнинами, засаженными струями колючей проволоки и расчерченными никуда не ведущими дорогами.

На пустыре завыл от ненависти и голода одинокий древний демон, заколотился жёсткими коленями о холодные камни, воздевая к невидимому в вышине вертолёту уродливую башку. В ночном небе над ним мчался вертолёт, а в нём, как метеор, проносилась над демоном озарённая нездешним светом душа Константина Сергеевича Демидина.

«Ненавижу, – думал демон, поводя по чёрному небу мутными глазами. – За горло бы. Задушить бы».

– Ых-х-х-х, – сказал он вслух, расчёсывая когтями грудь и допьяна наливаясь ненавистью.

Он захлопал тяжёлыми, как мокрые ковры, крыльями и, постепенно набирая скорость, погнался за вертолётом.

Учуяв начавшуюся погоню, в скалах зашевелились другие твари: мощные, но прикованные к своим лежбищам эгрегоры, плоские, как листы жести, демоны-мучители, не смеющие поднимать головы каменные змеи. За большим демоном помчались мелкие крылатые твари – всегда голодные ничтожества, посмевшие посягнуть на его добычу.

– Мой… – зарычал демон, и многое попряталось от его беззвучного крика.

– Фяу! Фой! – вопили крылатые твари.

«Я бы хотел это вспомнить», – тем времени просил Демидин своё сердце, и оно, смущаясь, наконец приоткрыло драгоценный образ. «Это же Она! – чуть не закричал Демидин. – Её я видел, когда подсматривал за сном Вовы Понятых». Тогда ему было мучительно плохо и стыдно так, что ему хотелось исчезнуть, отчего же сейчас ему было хорошо. «В чем же дело? – удивился он, осенённый драгоценным воспоминанием, и вдруг догадался, понял: – Всё дело в том, что я как будто умер. Перестал себя уважать. Превратился в пыль. Если меня и ветром развеет – пусть, но как хорошо, что есть Она – хоть и не для меня, а для других – славных, нормальных людей. Если есть Она, значит, есть Бог…»

Демидин опять задремал, во сне понемногу растеряв своё мимолётное понимание и счастье, и проснулся от того, что, по проходу мимо него пробежал Росси. Трещал пропеллер, но вертолёт не двигался.

Росси приоткрыл дверь и высунулся, вглядываясь в темноту. Его губы зашевелились, но слов не было слышно. «С кем это он разговаривает?» – подумал Демидин.

Росси махнул Демидину рукой и закричал:

– Подойдите сюда, Константин Сергеевич, только посмотрите на это!

Демидин подошёл к открытой двери.

– Я пока подержу вашу шкатулку, – сказал Росси.

Демидин неохотно отдал шкатулку и осторожно выглянул наружу. Он ничего не увидел вокруг, словно они висели в пустоте. Он едва успел этому удивиться, как Росси мягко подтолкнул его в спину.

Часть третья. Город великий

Глава 26

Нью-Йорк

В проём двери задувал ветер. Вертолёт завис над великой бездной, провалившейся вниз, в редкие далёкие огоньки. Пространство вокруг было наполнено чьим-то могучим присутствием, и даже шум пропеллера оказался приглушён.

Демидин отчаянно махал руками, пытаясь за что-нибудь уцепиться, и чувствовал, что неумолимо падает. На мгновение он ухватился было за дверь, но его пальцы были тут же аккуратно сброшены, и Росси произнёс за его спиной:

– Не пропадать же из-за вас, Константин Сергеевич.

Демидин смог удержаться от падения ещё на секунду или две, но потом всё-таки вывалился из вертолёта.

И тут же его подхватили две массивные, как колонны, руки.

– Hello, darling, – произнёс невыразительный, почти механический голос.

Ночной воздух наполнился зловонием. Хлопнули гигантские крылья, и висящий в черноте вертолёт качнуло. Из него осторожно выглянул взволнованный, но сохраняющий достоинство Росси.

– Ты кто? – захрипел Демидин, уже понимая, в чьи руки попал.

– I am your personal angel of darkness, darling, – сказал голос.

– Ангелы… так не воняют, – сказал Демидин и испугался своей дерзости.

– Скрывать свой запах нечестно, – огрызнулся демон по-русски. – Подожди, darling, у нас дела.

Росси помахал рукой им обоим.

– Have a nice day, gentelmen! – сказал он, вежливо улыбнувшись.

– Я почувствовал эту светящуюся штуку, когда вы пролетали над моими владениями. Отдай её мне, – потребовал демон.

– Сэр, – сокрушённо сказал Росси, – я никак не могу этого сделать. Дело в том, что мне приказано доставить её в гарнизон. Прошу подтвердить, Константин Сергеевич.

– Дай! – угрожающе повторил демон.

– Сэр, вы даже не представляете себе… – начал было Росси.

– Give it to me! – взревел демон, хватаясь за порог двери и сжимая толстые серые пальцы, в которых металл мялся и рвался, как пластилин. Росси, вскрикнув, отскочил внутрь.

– Now! – заорал демон, протягивая широкую, как скамейка, ладонь.

– Вы не имеете права, сэр! – воскликнул Росси, прячась за дверь и бросая на эту огромную ладонь показавшуюся совсем крохотной шкатулку.

– Подержи пока мою коробочку, – довольно сказал демон, отдав шкатулку Демидину.

Демидин схватил её и прижал к груди.

– Этот гадёныш позвал на помощь, – возмущённо сказал демон. – А не перебить ли мне их всех разом?

Снизу послышались яростные вопли. К ним стремительно приближались острые крылатые тени.

– Пусть живёт, – решил демон. – Мы теперь не хотим, чтобы он быстро умер.

– Сэр! Я только выполняю свой долг! – умоляюще вскричал Росси.

– Ты меня запомни, – посоветовал ему демон. – Я – твоя мучительная смерть.

Демон метнулся вниз. Демидин едва успел заметить бледные фосфоресцирующие рожицы брызнувших от них во все стороны крылатых существ, как вдруг они исчезли и в пустоте под ними вспыхнуло море электрического света.

Прямо из темноты возник огромный, бескрайний город.

Безумная щедрость, с которой город разбросал от горизонта до горизонта свои здания, мосты и дороги, поражала. Казалось, он собирается жить вечно.

– Что это? – зачарованно спросил Демидин.

– Нью-Йорк, город великий, – ответил демон. – Ничтожества, которые за нами гнались, не могут сюда переместиться, – презрительно добавил он.

– Это настоящий Нью-Йорк? – спросил Демидин, не веря своим глазам.

– Для меня он любой настоящий, – сказал демон. – И этот, и тот, что в Уре, и тот, что в других мирах.

В мерцающем песке городских огней виднелись пятна покрытых снегом деревьев. Это был живой, согретый дыханиями человеческих существ город. Исходящее от демона зловоние ослабло. Ветер доносил запахи солёной воды и снега, и в высоте светили спокойные звёзды. На посадку заходил маленький самолёт, по бокам которого ритмически двигались искры.

– Смотри, как я могу, – похвастался демон и спикировал вниз с такой скоростью, что Демидину показалось, что они ударились о воздух. Огни рванулись к ним, как трассирующие пули.

– А теперь вернёмся в Ур, – сказал демон.

В следующее мгновение город исчез, и они снова были в постылой Урской тьме. Демидин чуть не заплакал от разочарования.

Тут же вокруг завертелись летучие твари, и к ним подлетела одна из них. Демон зарычал. Тварь была размером в человеческий рост, она была худой, угловатой, фосфоресцирующей и имела тонкие колючие крылья. Её морда была искажена от страха и голода. Она не решалась приблизиться, а только кружила рядом, размахивая конечностями и пронзительными криками подбадривая остальных.

Демон зашипел и плюнул в неё. Плевок попал ей в лоб, закипел зеленью и растёкся по её морде. Она завыла, и сквозь прижатые к её морде лапы стало видно, как её глаза вылезают из орбит. Остальные твари носились рядом, но не нападали, а только орали и скалили зубы.

– Как они за нами успели? – удивился демон. – Неважно, мы их переждём.

Крики резко оборвались, и под ними снова оказался Нью-Йорк. Теперь они плавно летели над крышами, между которыми двигались огни и шумели машины. Демидин напрягал слух. Ему казалось, что ещё немного – и он сможет расслышать отдельные человеческие голоса.

– Чего они так переполошились? – раздражённо спросил демон. – Может быть, из-за этой коробочки?

Под ними дышала изнывающая от своего изобилия жизнь. Безумная радость опьяняла Демидина, и он невольно стал вырываться из хватки демона. Тот засмеялся и легонько сжал руки.

– Подождём, пока эти идиоты от нас отстанут, а потом вернёмся назад, – сказал демон. – Любуйся этим городом, darling. Мы летим над их главным финансовым гадюшником. Морган, блин, Стэнли, Банк ов Америка, Седьмая, блин, авеню.

Город был устроен так сложно, что мог игнорировать остальное Творение. Он излучал тепло и звук и был, как чешуёй, покрыт маленькими окнами. Он завораживал себя, словно йог, созерцавший свой пуп, надеющийся разглядеть в нём выход в другую Вселенную.

– Зачем я тебе? – спросил Демидин.

– Смотри, пятая авеню, – сказал демон. – А справа от нас Бродвей.

– Зачем я тебе нужен? – повторил Демидин.

– Ты даже не представляешь, какой ты вкусный, – ответил демон. – Даже если не учитывать коробочку, ради которой, кажется, они так стараются. Мы ещё придумаем что-нибудь интересное, что можно сделать с этой коробочкой.

Демидин вспомнил, что держит в руках шкатулку со своим сердцем.

– Мне всё равно, – сказал он, проверяя себя.

Но ему не было всё равно.

– Что, уже хочется умереть? – заинтересовался демон. – Я тебя пока даже не мучил.

Иногда казалось, что внутри него говорит целый хор голосов.

Они летели над празднично мерцающим уличным планктоном.

– Я хотел бы ещё пожить, – признался Демидин.

– А говорил, что тебе всё равно, – укоризненно сказал демон. – Видишь, какой ты обманщик. Вселенную заселили лгунами. Я буду тебя воспитывать.

– Ты же собираешься меня убить, – сказал Демидин.

Демон засмеялся.

– Убивать кого-то и кем-то питаться – разные вещи, darling. Питаться лучше живыми, тогда их хватает надолго. С такой коробочкой, как у тебя, – практически навечно. Вечность ты будешь во мне, я тебя буду мучить, медленно усиливая страдания, – разве не замечательно?

Демидин содрогнулся.

Улицы и дома под ними стали помельче.

– Это тоже Манхэттен, – сказал демон. – Здесь всё сочится деньгами, дерьмом и потом. А вот и спальные кварталы. Это мои любимые места. Ты знаешь, спящие люди так похожи на овощи, что иногда я чувствую себя вегетарианцем.

Крыша

Они опустились на усыпанную гравием и тонким слоем снега крышу. Демон почесал грудь и потянулся, расправляя крылья.

– Вон там, через дорогу, у них Институт математики, – сказал он и зевнул.

Зубы у него были тёмные и острые, а в его широкой глотке переливалось что-то фосфоресцирующее.

Демидин бросился лицом вниз на гравий, чувствуя, как острые камешки холодят его щёку. Сердце было рядом – в шкатулке между локтем и рёбрами. До Москвы было семь с половиной тысяч километров, но этот мир был и его миром. Ему хотелось слиться с этой неизвестной крышей, и городские звуки казались ему лучшей музыкой на свете.

– Мне не нравится находиться здесь долго, – сказал демон.

Он поглядел на небо и топнул ногой.

– Хочу, чтобы эти дураки отстали. Почему Ты всё делаешь мне назло?

– С кем ты разговариваешь? – спросил Демидин, не поднимая голову.

– С Создателем, – ответил демон и зевнул.

– Я так и думал, что Бог есть! – обрадовался Демидин.

– Творец, – раздражённо сказал демон. – Но единственное, что Ему по-настоящему удалось – это я. Хотя ты тоже.

– Я? – удивился Демидин.

– Потому что ты вкусный, – ухмыльнулся демон.

Он подбоченился и уставился наверх.

– Давай поговорим как разумные существа, – сказал он предрассветному небу. – Убери тварей, которые нас дожидаются в Уре, и тогда я, Бафомёт, гордый и величавый демон, лучший из ангелов, тебе поклонюсь. Пусть эти твари куда-нибудь провалятся, а я произнесу Отче Наш. Три раза, как Ты, вероятно, любишь. А?

Он сделал паузу, будто ждал ответа. Небо оставалось просторным и пустым.

– Убери этих тварей, – неуверенно повторил демон. – Для Тебя это совсем маленькое чудо. Пусть они сдохнут. Сера, огненный дождь – не мне Тебя учить. Обрати внимание, я делаю первый шаг Тебе навстречу.

Он прижал руки к груди и солидно откашлялся.

– Верую, – пропел он басом. – Исповедую Царствие Твое. Да будет Воля Твоя. И так далее. Теперь Твоя очередь. Я пошёл.

Он исчез на мгновение и тут же вновь появился, рыча и отдирая от груди оторванную когтистую лапу.

– Я особенно и не надеялся, – объяснил он Демидину. – Но попытка не пытка… Всё-таки непонятно, как они нас выслеживают!

И раздражённо спросил:

– Чего молчишь?

– Отпусти меня, – попросил Демидин.

Он всё ещё лежал лицом вниз, и, когда он разговаривал, его губы щекотали влажные камни.

– Nonsense, – сказал демон. – Я тебя награбил и добыл.

– Тогда убей меня. Пожалуйста.

– Пожалуйста, – передразнил Демидина демон.

Он сделал несколько шагов по крыше, размахивая оторванной лапой. Гравий скрипел и трескался под его жёсткими стопами, а чёрные крылья волочились за ним, как убитые люди.

– Сначала ты хотел умереть, потом расхотел, теперь снова хочешь. Обожаю самоубийц. Знаешь, что за здание от нас через дорогу? – спросил демон.

Демидин не отвечал.

– Там Математический институт Куранта, – сказал демон. – В доме под нами живёт множество математиков. Есть даже парочка великих. Я бы их тебе показал, но на крышу их не выманишь. Вместо того чтобы лазить по крышам, они ходят взад-вперёд по своим квартирам. А за эти квартиры, между прочим, многим из них доплачивает Математический институт. Несмотря на материальную помощь, математики мучаются депрессией, и я им в этом помогаю, особенно когда они спят.

Когда им становится совсем плохо, я им доказываю логически, что в их жизни нет смысла, и некоторые из них уже послушно прыгают вниз со своих балкончиков. Глупые маленькие самоубийцы. Чтобы взрастить падающего с балкона математика, нужно терпение, но это так вкусно! Спелые от депрессии человечки шлёпаются на газоны, а я подбираю их в Уре, или в Ыгре, или в Огре. Смешно?

– Нет, – сказал Демидин.

– Но ты подумай только: пока они летят вниз, они воображают, что могут выключить себя, как телевизор! А потом – плюх, кровавые пятна, скорая помощь, полиция. Бедняжки наблюдают за всем этим со стороны, удивляются тому, что живы, и понемногу проваливаются, допустим, в Ур. Там они пугаются того, что их новое тело пока не умеет двигаться. В этот момент появляюсь я, и тогда они понимают, что натворили. Опа! Давайте знакомиться! А они представляли себе смерть как пустое множество.

– Откуда ты знаешь про пустые множества? – спросил Демидин.

Демон засмеялся.

– Математики – моя специальность, darling, – сказал он. – Нет ничего вкуснее депрессивного математика. Я их сожрал столько, что сам могу работать у них в институте. Я даже полюбил эргодическую теорию. Знаешь, что такое теорема пекаря?

– Нет.

Демон понюхал оторванную лапу, надкусил её и отшвырнул в сторону.

– Как раздражают эти идиоты, которые там нас караулят. Мы хотим есть.

Было ещё темно, но птицы запели, чувствуя приближающийся рассвет. Чувствовал его и Демидин, и ему стало радостно за этот город.

– Почему ты меня не убиваешь? – спросил он.

– Если я тебя убью здесь, – объяснил демон, – ещё неизвестно куда ты попадёшь, допустим, в тот же Ур, или в Ыгр, и там нас будут ждать эти дураки. Я их, разумеется, не боюсь, но ведь и ты не будешь таким вкусным – так, обычная душонка, попавшая в Ад.

Демон развёл руками.

– Убить, помучить тебя я могу. Оторвать ногу, вытянуть заживо сухожилия, задушить или вытащить у тебя из груди эту странную металлическую штуковину, которая перекачивает в тебе кровь. Могу в какой-то степени влиять на твою волю, а до конца овладеть твоей душой – пока не могу.

Демон скорбно уронил голову на грудь, словно трагический актёр.

– Да, пока я не всемогущ, – сказал он. – Теоретически всемогущ Он.

Он искоса посмотрел на светлеющее небо.

– Но практически Он так себя ограничивает, что можно лопнуть от смеха. В чём-то Он мне нравится. Ведь это он предназначил тебе быть моим кормом. Ещё не было звёзд, даже меня ещё не было, а Он всё знал заранее. Знал, что появишься ты, что мать бросит тебя на пороге детдома, что ты будешь корчить из себя учёного, что жена наставит тебе рога, что ты заработаешься от одиночества до того, что тебя живьём заманят в Ур.

– Заткнись, – сказал Демидин.

Очевидно, этот гад читал его мысли.

– Твоя жена правильно сделала, что нашла себе любовника. А что ей оставалось делать? Женщины не прощают слабость. Они простят всё что угодно, только не ничтожность. Но ведь это не твоя вина, darling! Сам Творец сделал тебя ничтожеством, Он даже знал, что ты станешь предателем – предашь и своих древлян, и свою страну. Знал, что потом приду я. Ты будешь мучиться вечно, а некоторые Его любимчики, между прочим, попадут в Рай.

– И Рай тоже есть! – вдруг обрадовался Демидин.

– Ты что, вообще ничего не понял? – возмутился демон. – Есть, но не для тебя!

– Да, я предатель, – сказал Демидин. – Но ведь есть нормальные люди, и они попадут в Рай. Это чудесно.

– Ты перестаёшь мне нравиться, – раздражённо сказал демон. – Я хочу есть. Отдай коробочку.

– Не отдам.

Демон захихикал. Он морщился от безрадостного смеха, и казалось, что ему в лицо вонзаются холодные чёрные иглы.

– Надеешься, что я тебя просто прикончу? – спросил он.

– Да, – признался Демидин.

– Я не такой глупый! Пока что я просто сделаю тебе больно.

– Зачем? – спросил Демидин.

– Потому что я – самое важное для тебя, – зло сказал демон. – Пора тебе к этому привыкать.

И Демидину стало больно.

Он и представить себе не мог, что на свете существует такая боль. Когда он пришёл в себя, небо над ним закрывал демон.

– Понял, что я для тебя самое главное? – спросил он.

– Да, – соврал Демидин.

Рожа демона потеряла углы и расплылась в улыбке, словно была сделана из пластилина. На мгновение она напомнила Демидину физиономию Многожёна Шавкатовича. Над чешуйчатым лбом пучились аккуратные, напоминающие шишки, рога.

– Ты меня обманываешь! – забулькал демон. – Но пока я не буду тебя мучить, чтоб ты не помер.

Небо быстро светлело. Птицы были в восторге от начинающегося утра. Внизу звенели будильники. Демон выругался.

– Жрать хочешь? – спросил он Демидина.

– Да, – удивлённо сказал Демидин.

Он в самом деле хотел есть.

– Мышей будешь есть? – спросил демон.

– Нет, – сказал Демидин.

– Будешь, – злорадно сказал демон. – Я тебя заставлю.

Он подошёл к Демидину и склонился над ним.

– Отдай коробочку, – сказал он.

Демидин отдал шкатулку. Демон подцепил крышку когтем и открыл её, надломив замок. Его рожа осветилась. Демидина замутило. Он чувствовал, что в его сердце глядит такое зло, черноту которого он раньше не мог себе представить. Ему казалось, что он подвешен над пропастью, у которой нет дна.

Демон с минуту не отрываясь смотрел, а потом задрал голову к небу и тоскливо завыл.

– Почему даже у таких, как он предателей внутри такая красота? – заорал он.

С деревьев взлетела стая птиц и закружилась над крышей.

– Они – ничто, слизь, дрянь, роса на траве, приходит утро – и цвет её опал. Я ещё помню, когда они были ублюдочными обезьянами.

Он с ненавистью смотрел на небо.

– Видишь, что Ты наделал? Ты вложил в этих глиняных тварей такие чудеса, а у меня в груди яд.

Глава 27

Медведь в зоопарке

Росси оказался прав – в гарнизоне спаслись почти все. Демоны так и не приблизились к часовне. Что-то заставило их стоять поодаль до самого утра, злясь и ругаясь. Некоторые проломили ворота в свинарник, во дворе которого они убили несколько свиней и затеяли друг с другом драку. Около часа в темноте продолжалась схватка и слышались рычание, вой, удары и стоны.

Грязные, перепуганные и смертельно усталые люди прижимались к чёрным стенам часовни. Под утро многие начали опускаться на землю и засыпать. Некоторые сидели, обнявшись, чтобы сохранить вытекающее из них тепло.

Наина Генриховна простояла всю ночь, скрестив на груди руки. Она не могла простить себе охватившей её паники и думала, что теперь её будут презирать за трусость.

Рядом, облокотившись на бревенчатую стену, сидел измученный Литвинов. Он безостановочно качал головой из стороны в сторону, и Наина Генриховна вдруг вспомнила картинку из своей прежней, земной жизни.

Она тогда работала в Средней Азии и, кажется, с какой-то комиссией оказалась в местном зоопарке. Было лето, и солнце светило с такой силой, что приходилось щуриться, даже глядя себе под ноги. Асфальт раскалился так, что прилипал к подошвам. Жара окутывала и душила всё – деревья с бурыми от пыли листьями, клетки с животными и редких посетителей.

Люди и звери воняли потом. Животные, как могли, забивались в тень, которой было исчезающе мало – кое-где от деревьев, немного от стены зоопарка и совсем немного от клеток.

Здесь были счастливы только мухи – жирные, наглые, свободно перелетающие между прутьями от людей к животным и обратно.

В центре зоопарка был выкопан мелкий бассейн с мутной водой, в которой по грудь стоял белый медведь. Трудно было поверить, что в этой тупой духоте находится существо, рождённое для жизни в холодной чистоте снега и льда.

Шкура у медведя была жёлтой, свалявшейся и свисала грязными прядями. Он качал головой из стороны в сторону: безостановочно, мерно, словно старался одурманить себя непрерывным движением.

Перед оградой стояло несколько смуглых парней. Они курили и ухмылялись, показывая на медведя кривыми пальцами, и время от времени пытались добросить до него горящие окурки. Один окурок упал на его шерсть, задержался на мгновение, потом сорвался и зашипел в грязной воде. Парни даже присели от хохота, они хлопали себя по ляжкам и заглатывали пустое небо гогочущими ртами. А медведь не замечал ничего, непрерывно качал головой, и в его глазах была смертная тоска.

И вот теперь перед Наиной Генриховной так же безостановочно качал головой бывший князь, кавалер каких-то орденов, а ныне опереточный Урский полковник Литвинов.

Небо начинало светлеть. Один из демонов длинно выругался.

– Скоро всё закончится, Григорий Илларионович, – сказала Наина Генриховна. – Они уйдут с рассветом.

Литвинов не ответил. Не прошло и получаса, как обозлённые и разочарованные демоны стали один за другим улетать. Их провожали испуганными взглядами, пока наконец последний не превратился в точку на небе. Криптия закончилась.

Люди стояли молча, не решаясь верить в спасение. С безоблачного неба закапал редкий дождь, и солдаты стали размазывать капли по чумазым лицам.

Кто-то даже засмеялся.

– Прекратить! – свирепо закричала Наина Генриховна. – В две шеренги становись!

Солдаты начали строиться, и Литвинов занял своё место рядом с Наиной Генриховной.

– Десять минут, чтобы привести себя в порядок, – сказала она и впервые заставила себя взглянуть людям в глаза, приготовившись увидеть в них насмешку.

Но то, что она увидела, поразило её. Они глядели на неё… да, с обычным страхом, но и с уважением… или даже с благодарностью. Если такое возможно на уродливых пустырях Ура.

Многожён Шавкатович

Последнюю неожиданность преподнёс Многожён Шавкатович. Его обнаружили на крыше разорённого демонами свинарника.

Он лежал с довольной, перепачканной кровью физиономией, пребывал в блаженной усталости и на вопросы нахально не отвечал. Во дворе свинарника валялось несколько растерзанных свиных туш, пара мёртвых демонов и обглоданное тело Хрусталёва. Позвали Наину Генриховну.

Она увидела трупы, посмотрела на Многожёна Шавкатовича и сразу поняла, что произошло. Её бывший ученик пошёл на трансмутацию, сделал первые шаги по тому пути превращения в демона, который обсуждали во время банкета Наина Генриховна, Литвинов и Росси.

Неизвестно, убил ли он Хрусталёва сам, или это за него сделали демоны. Скорее всего, это они его убили, передрались за его тело и в этой драке погибло двое из них. Многожён Шавкатович, видимо, наблюдал за происходящим, прячась на крыше, а когда отморозки улетели, ловко воспользовался подвернувшейся возможностью.

И кто бы мог представить себе, какую горделивую душу имел Многожён Шавкатович! Какие дерзновенные мечты прятал он под маской подхалима и лентяя! Всегда раболепный, льстивый, готовый к унижениям, он ждал своего часа так, как гусеница в коконе ждёт таинственного сигнала, чтобы превратиться в бабочку.

Словно вагнеровский Зигфрид, мечтающий о блистающем мече, Многожён Шавкатович грезил о волшебном средстве, которое поможет ему достигнуть власти, и, когда он услышал разговор о трансмутации, ёкнуло его сокровенное и он понял, что настаёт его время.

Злобность и уродливость демонов – этих непривлекательных, хотя и не лишённых некоторого величия тварей не отталкивала его. Он уже видел себя самым злобным, самым толстым и важным из них и ради такой мечты готов был идти на жертвы.

Путь, на который он встал, казался ему полным неизвестности, но то, что оставалось для него волнующей тайной, было продуктом тщательного исследования тех весьма учёных существ, которые этот путь придумывали и рассчитывали. Способность человеческой души свободно выбирать своё место среди колоссальных духовных пространств, дарованная ей возможность как приблизиться к самым высоким небесам, так и пасть ниже худшего зверя, давно стала предметом их дотошного и бесстрастного изучения.

Как сделать, чтобы люди – резервуары той живой силы, которая сродни самой Предвечной Силе, творящей миры, звёзды и сонмы существ – как сделать, чтобы люди добровольно преобразовывали себя в доноров и помощников своих злейших врагов? Как добиться, чтобы они предпочли свободе – рабство, а радости – страдание?

Критически важный вопрос для наполненных амбициями, но бедных ресурсами миров. Как выяснилось, данная человеку свобода является ключом к решению проблемы. Важно, чтобы человек сам захотел вывернуть наизнанку свою природу, направил присущую ему любовь исключительно на себя, отделяясь, как бы закупоривая её в коконе собственного бессмертного «я» для её последующего болезненного воспламенения внутрь, чтобы стать чем-то вроде бомбы, вечно взрывающейся внутрь себя в нескончаемом крике отчаяния, одиночества, обиды и боли.

Чувство сострадания живёт в людях глубже, чем они осознают, – даже закалённая Уром Наина Генриховна оказалась не полностью его лишённой. Чтобы это чувство преодолеть, требуется решительное причинение вреда другим живым существам – своеобразный злобный героизм.

Чувство собственного достоинства, то есть переживание своего действительного родства и соразмерности со звёздами, ангелами, цветами и детьми, также нелегко вытравить из человека. Потому-то психологи нижних миров разработали ещё одно, внешне бессмысленное, неприятное, унизительное, но, как ни странно, требующее особенной гордости упражнение – нечто оказавшееся по плечу Многожёну Шавкатовичу.

Неистовый Многожён выбрал свою дорогу и собирался пройти её до конца. Теперь он сосредоточил все силы на следующем шаге и большую часть своего времени проводил рядом с солдатской уборной, выклянчивая у солдат вещество, совершенно необходимое ему для продолжения трансмутации.

Отныне он стал неприкасаемым, выпал как из вертикали местной гарнизонной власти, так и из подчинения своим начальникам из Средней Азии, стал всеобщим табу, собственностью настолько низких и ужасных миров, что даже Наина Генриховна была вынуждена ему потакать. И речи не могло быть о выполнении им прежних обязанностей. Необходимо, впрочем, заметить, что все были только довольны тем, что его освободили от работы на кухне – слишком неприятно теперь от него пахло, и он готовил свой любимый плов для себя одного в маленьком сиротском котелке.

Вскоре он начал тренироваться на своей крыше, делая попытки взлететь и передвигать предметы усилием воли. Несмотря на наполненную надеждами и волнениями жизнь, он не похудел, а, наоборот, раздался вширь и его шея обогатилась дополнительными подбородочками и затылочками. В его отношении к остальным, даже к Наине Генриховне и к Литвинову, появилось высокомерие – отныне он их считал слабаками, неспособными сделать настоящую карьеру. Его азиатское начальство было извещено о случившемся. Немедленно ему стали присылать трогательные посылочки: сушёную свиную кровь, перемешанную с сахаром, миндальные орешки и анашу в обшитых бисером мешочках.

Жизнь в гарнизоне постепенно наладилась. Криптию, конечно, вспоминали, но говорили о ней редко и вполголоса. Наину Генриховну хвалили за смекалку, и никто не смеялся над тем, как она паниковала. Литвинов занялся привычными обязанностями и надеялся, что Наина Генриховна позабыла о его неудачной попытке её подставить. Наина Генриховна ничего не забыла, но не считала нужным это показывать. Литвинов не казался ей опасным конкурентом, и ей было достаточно того, что он её боится.

Поразмыслив, она решила повысить Скуратова в звании и сделала его ефрейтором. По гарнизону сразу пошли слухи, что Скуратов возвращается в силу, и многие попытались к нему подлизаться. Скуратов внутренне торжествовал, но держался скромно и делал вид, что всем всё простил. Но уж он-то, конечно, ничего не простил. Ненависть к тем, кто над ним издевался, полыхала в нём ледяным пламенем, и, перед тем как заснуть, он часто злорадствовал, вспоминая изуродованный труп Хрусталёва.

Как ни странно, он не возненавидел Многожёна Шавкатовича, который являлся главной причиной его падения. Напротив, в отношении Скуратова к нему появилось почтение, и он призадумывался, по плечу ли ему самому то, на что решился Многожён.

Через несколько дней после криптии Росси связался с Наиной Генриховной и сообщил ей, явно волнуясь, что Демидин исчез из Ура, говорил, что под угрозой уничтожения вертолёта со всеми пассажирами он был вынужден выдать его случайно встреченному демону-отморозку и просил содействия, если начнётся расследование. Говорил, что уже идут поиски и что в возвращении Демидина и особенно в возвращении его сердца заинтересованы такие силы, что Наина Генриховна бы ахнула, если бы узнала какие.

Наина Генриховна поудивлялась и посочувствовала, но для себя решила, что помочь Росси она не сможет, даже если очень захочет. Раз началась суматоха, дойдёт и до поисков виноватых, и Росси, скорее всего, на своём месте не усидит.

Ей казалось, что в такой ситуации и ей самой может не поздоровиться. Она думала, что либо сердце Демидина, либо он сам были главной причиной, почему её оставили в живых, вернули молодость, да ещё сделали начальницей гарнизона.

Что будет, если сердце не смогут найти? Если те, кто бесятся сейчас от ярости, пожелают эту ярость на ком-то выместить, отсутствие вины им не помешает. Было и нечто ещё, что её тревожило: спасая себя и солдат от демонов, она приказала всем собраться около часовни.

Часовня была объектом, к которому разрешали приближаться только для специально утверждённых лабораторных экспериментов. Уже много лет к ней никто не подходил, и даже старожил Литвинов не очень помнил, для каких именно исследований эту часовню с огромными затратами энергии когда-то перетащили в Ур. При желании использование часовни для защиты от демонов можно было расценить как предательство. Наине Генриховне ещё могли устроить показательную казнь, чтобы продемонстрировать, что лучше сдохнуть, чем пользоваться оружием врага.

Она поделилась своими тревогами с Литвиновым и с облегчением увидела, что Литвинов не злорадствует, а тоже боится. Хотя теперь он всего боялся и после криптии сильно постарел. Если бы мог, он бы спрятался за Наину Генриховну, или залез бы под стол, или зарылся бы в землю, лишь бы хоть ненадолго отдохнуть от своих страхов. А она держала себя в руках, смотрела уверенно, выглядела надменно и ждала продолжения событий.

Димитрий Димитриевич

Через два дня после исчезновения Демидина в гарнизоне объявился Димитрий Димитриевич Вишневский.

Наина Генриховна тогда проверяла отчёты, и Литвинов тоже сидел в её кабинете. В последние дни Григорий Илларионович чуть ли не льнул к ней и не упускал возможности побыть рядом.

– Если бы мы знали, как вернуть Демидина, – говорила Наина Генриховна.

– Да и жив ли он, – добавил Литвинов.

– Жив, на него устроили целую охоту. Росси говорит, согнали несколько сотен мелких демонов.

– Так много? – поразился Литвинов.

В этот момент в кабинет вошёл Димитрий Димитриевич. На нём был курортный костюмчик и модные туфли с хищными носами. Димитрий Димитриевич выглядел так, словно при его появлении в кабинете Наины Генриховны заиграл невидимый оркестр.

Наина Генриховна во все глаза смотрела на него, а Литвинов пушинкой взлетел со стула – почувствовал, что раз вошедший выглядит настолько самоуверенным, значит, имеет на это право. Димитрий Димитриевич как бы рассеянно не возражал против существования всех присутствующих, но взглянул он только на Наину Генриховну и проследовал мимо Литвинова, его не заметив.

Литвинов, конечно, и не подумал обижаться, а только преданно пялился на аккуратный затылочек Димитрия Димитриевича.

Наина Генриховна поднялась с радушной улыбкой и направилась Димитрию Димитриевичу навстречу, протягивая ему руку для поцелуя.

Но Димитрий Димитриевич как-то приосанился, подрумянился и приласкал Наину Генриховну взором.

– Уж лучше ты меня поцелуй, Наинчик, – попросил он.

Наина Генриховна подошла, чтобы приложиться к его щёчке, но Димитрий Димитриевич заледенел и замер. «Руку? – удивлённо подумала Наина Генриховна. – Надо же, как он взлетел».

Но Димитрий Димитриевич взметнул на стол ногу в перламутровой туфле.

– Помоги мне, Наинчик, – сказал он томно.

Наина Генриховна послушно сняла драгоценную туфлю и обомлела, увидав бархатистое копытце.

– Настоящее? – не удержавшись, спросила она.

– Не твоё дело, – шутливо сказал Димитрий Димитриевич.

«Ненастоящее», – с облегчением подумала Наина Генриховна и, поцеловав синтетическую шёрстку, сказала:

– Ваша ничтожная рабыня.

– Теперь надень, – сказал Димитрий Димитриевич, и Наина Генриховна надела туфлю.

– Садись, – приказал он, указывая на её собственное кресло.

Сам он сел на стул, на котором только что был Литвинов. Литвинов при этом отодвинулся ещё дальше к стеночке.

– Ты должна вернуть Демидина вместе с сердцем, – сказал Димитрий Димитриевич.

– Я? – удивилась Наина Генриховна. – Но что я отсюда могу?

Димитрий Димитриевич соединил пальцы многозначительным треугольником и прицелился его вершиной в Наину Генриховну.

– А ты подумай, – сказал он.

– Где он сейчас? – спросила Наина Генриховна.

– В Нью-Йорке, на крыше жилого дома.

– Кто его украл?

– Демон-отморозок, из древних, зовут его Бафомёт. Авторитетов не признаёт, взяток не берёт, никого не боится.

– Никого? – поразилась Наина Генриховна.

– Вообще никого! – как-то восхищённо сказал Димитрий Димитриевич.

– Но почему я, а не Росси? – спросила Наина Генриховна.

Тут Димитрий Димитриевич оглянулся и впервые заметил Литвинова.

– Погуляешь? – спросил он его.

Литвинов пулькой вылетел из кабинета.

Димитрий Димитриевич наклонился к Наине Генриховне.

– Росси – отработанный материал, – доверительно сказал он. – Ты даже не представляешь себе, как мы на него сердимся.

– Но что он мог сделать против демона? – сказала Наина Генриховна, отмечая про себя это «мы». – Ему было приказано перевезти Демидина на вертолёте, он и перевозил.

– В том-то и дело! Если не он виноват, то кто?

Наина Генриховна выругала себя за наивность.

– Мы полагаем, что вытаскивать Демидина теперь нужно тебе. Можно вместе с Росси, – сказал Димитрий Димитриевич. – Демидин сейчас в Нью-Йорке, улица Вашингтон-сквер, 2.

– Но какие у меня шансы? – возмутилась Наина Генриховна. – Нью-Йорк, какая-то улица Вашингтон-сквер. Демидин, которого охраняет демон… Из древних!

– Во-первых, этот демон ослаб, оголодал, ему там плохо, а в Уре его круглосуточно ждут. Его зажали на этой крыше – что ему теперь делать, летать над городом и притворяться воробышком? Если вернётся – ему конец. Останется – сдохнет, там жрать почти нечего.

– Кроме Демидина, – сказала Наина Генриховна.

– Кроме Демидина, – согласился Димитрий Димитриевич. – Хотя мясом, как ты понимаешь, ему не прокормиться. В Уре-то он бы Демидина поглотил, а на Земле простое убийство его не насытит… Так что куда ему деваться? Поэтому похлопочи, Наинчик, похлопочи. С часовенкой-то у тебя, видишь, как оригинально получилось – умеешь, значит, нестандартно мыслить.

Итак – демона отогнать или убить. Демидина доставить вместе с сердцем. Сделаешь – похвалят, не сделаешь – припомнят тебе эту часовенку.

Наина Генриховна подумала.

– Вопрос можно? – спросила она.

Димитрий Димитриевич даже захлебнулся от возмущения.

– Ну конечно можно! – вскричал он.

Но глаза у него были колючие. Наина Генриховна всё равно решила рискнуть.

– Ты давно мутировал? – спросила она и, увидев, что Димитрий Димитриевич злится, поторопилась объяснить: – У меня один пошёл на мутацию, я поэтому интересуюсь.

Димитрий Димитриевич немного расслабился.

– Азиат? Я о нём слышал, – сказал он.

– Он. Хотя он больше выглядит как азиат… Сколько времени это продолжается?

– Недели. Месяцы. У кого как, – сказал Димитрий Димитриевич.

Наина Генриховна вздохнула.

– Тут ещё Демидин, – сказала она. – Почему все так вокруг него крутятся?

Димитрий Димитриевич снисходительно улыбнулся.

– Представь себе, что есть некто, на кого ты хочешь напасть, но не можешь. Допустим, он очень силён. Или живёт в крепости.

– Представила.

– Тогда ты берёшь в заложники того, кто ему дорог, допустим его ребёнка.

– Кто этот ребёнок – Демидин?

– Ага.

– А кто – этот сильный, на кого нужно напасть?

Димитрий Димитриевич загадочно на неё посмотрел.

– В другой раз об этом поговорим, – сказал он, помолчав. – А пока запомни, что на Земле созревают события, которых мы давно ждали. И что тогда будет с вами?

– Что? – переспросила Нина Генриховна и вдруг поняла.

– Правильно. Когда Земля станет Уром, ваша курортная жизнь закончится.

Наина Генриховна кусала губы.

– Доставай корм или становись кормом, – сказал Димитрий Димитриевич. – Между прочим, твой Многожён вовремя пристроился.

Многожён Шавкатович и Скуратов

В сумерках, стараясь не попадаться никому на глаза, Альберт Викторович Скуратов крался в сторону свинарника. Издевательства над ним прекратились и бояться вроде было нечего, но привычка к осторожности у него сохранилась.

Многожён Шавкатович становился всё капризнее и заносчивее. Хотя он был простым практикантом и теоретически любой офицер имел право дать ему сапогом под зад, после того, что случилось, его стали далеко обходить стороной. Наина Генриховна держалась с ним предупредительно, хотя и морщила нос, и Литвинов, щурясь на него сквозь мокрый от одеколона платок, тоже строил приветливую рожу.

Но один лишь Скуратов общался с Многожёном Шавкатовичем добровольно. Альберт Викторович из кожи вон лез, чтобы стать ему необходимым и так приучить Многожёна к себе, чтобы остаться с ним и тогда, когда он пойдёт в гору. А пока он таскал для него из кухни кашу, супы и мясо.

Многожён Шавкатович лежал на тёплой крыше, обозревая окрестности, и заметил Скуратова издалека. Когда тот подошёл ближе, Многожён Шавкатович принялся стонать. Ему хотелось, чтобы Скуратов чувствовал себя виноватым. Скуратов, понимая это, делал сочувственное лицо. Он поднялся по приставной лестнице на крышу и со смиренным видом положил перед Многожёном банку с водой и миску с костями.

Многожён Шавкатович устроил себе нечто вроде гнезда из пёстрых одеял, в котором он расположился. Его часто тошнило, и его кожа стала похожа на мокрую газетную бумагу. Тело у него всё больше распухало и покрывалось волдырями. Вдобавок его мучила жажда. При этом у него обострился слух и иногда случались проблески новой интуиции, нечто вроде неясных предвидений близкого будущего или образов чужих мыслей. Временами его сознание проваливалось в глухую черноту, из которой он возвращался с обрывками новых знаний и усилившейся подозрительностью к окружающим.

Его любовь к себе обострилась, преобразовавшись в сложное чувство, доходящее до пылкого благоговения. Он и жалел себя, и сердился на себя за то, как много внимания и нежности он недодал себе в прошлом.

В то же время в нём росла неприязнь ко всему, что ему не служило. Несмотря на силу, с которой он теперь презирал окружающих, его ранило, когда он видел, что он кому-то отвратителен. Он дерзил Наине Генриховне и Скуратову и как-то подманил и избил солдата, который не смел сопротивляться и только кряхтел, чем ещё больше злил Многожёна Шавкатовича. Солдат кряхтел от того, что было больно ему, в то время, когда сам Многожён Шавкатович страдал от невнимания окружающих.

Однажды, чтобы доставить себе удовольствие, Многожён Шавкатович прокрался к поцелуйному болоту, но, когда он вступил в него, даже лярвы бросились от него врассыпную. Несколько лярв издохло и всплыло на поверхность, и Многожён, веря в могучие способности своего желудка, решился попробовать их на вкус. Он притащил их в своё гнездо и припрятал, чтобы в нужный момент произвести впечатление на Скуратова.

– Как вы себя чувствуете, Многожён Шавкатович? – спросил Скуратов.

Многожён не ответил. Он морщил лоб и хмуро смотрел вдаль, делая вид, что погружён в глубокие размышления. Скуратов, понимая свою роль, осторожно приблизился к нему по громыхающим кровельным листам.

– Скоро дождик будет, Многожён Шавкатович, – сказал он. – Не промокнуть бы вам.

На гарнизон наползала туча. Многожён скосил распухшие глаза, делая вид, что только что заметил Скуратова.

– А, это ты, – сказал он.

– Я, Многожён Шавкатович, – кротко ответил Скуратов.

Многожён шумно напился из банки и принялся поедать принесённое Скуратовым. Закончив, он вытер рот и вытащил из-под своих одеял несколько крошечных трупиков.

– Что это? – в ужасе вздохнул Скуратов, глядя на издохших лярв.

Лярвы походили на мёртвых клоунов с бледными грустными личиками.

Многожён, не отвечая, сжевал пару на глазах у потрясённого Скуратова и швырнул ему одну.

– Ешь. Кисленькие, – сказал он.

– Не могу я их есть, Многожён Шавкатович, – испуганно замотал головой Скуратов. – Где уж нам. Не можем мы.

– Что, кишки тонкие? – хохотнул Многожён Шавкатович, гордо гладя себя по животу.

Пошёл дождь. Мутные капли затекали Скуратову за шиворот, падали на бараки, плац, хозяйственные помещения, текли по крыше свинарника. Но вокруг Многожёна всё было сухо, словно законы природы не решались его беспокоить, и он сидел надменный и невозмутимый, как богдыхан.

«Не зря я на него поставил», – восхищённо подумал Скуратов.

Многожён Шавкатович ткнул толстым указательным пальцем в сторону главного корпуса.

– Скажи ей, – загромыхал он Скуратову, – пускай утром придёт. Поговорить надо.

И гордая Наина Генриховна пришла наутро к свинарнику, чтобы встретиться с мутирующим Многожёном. Её собственное произведение, столько десятилетий лебезившее перед ней, теперь готовилось к новому этапу карьеры. Многожён насмешливо рассматривал Наину Генриховну. Он ещё распух и излучал силу, которую было нельзя не чувствовать.

– Вы хотели со мной поговорить? – спросила Наина Генриховна.

– Пускай мне еду сюда носят, – сказал Многожён Шавкатович. – Мне мясо надо. Я не баба, чтобы кашу жрать.

Наина Генриховна кивнула.

– Когда вы нас покинете? – спросила она.

– Поняла уже! – захохотал Многожён Шавкатович.

Глаза его начали стекленеть, и он забормотал:

– Разве ж бабу обманешь. Как обманешь бабу.

Он впал в какое-то странное состояние. Глаза закатились, а на щеках выступил пурпурно-фиолетовый румянец.

– Бабу-бу-бу. Убы-быба-ба. Боб-боб-бо.

Наина Генриховна подождала ещё немножко, а потом повернулась и стала медленно уходить, то и дело оглядываясь и бросая на Многожёна досадливые взгляды.

Глава 28

Олегу Борисовичу Лакову поручено вернуть Демидина

Пока страна всё больше расшатывалась и киты вроде Олега Борисовича Лакова готовились к отплытию в мутные моря частного предпринимательства, мелкая рыбёшка уровня старшего лейтенанта Конькова и Вовы Понятых барахталась в теряющей всякий смысл работе.

Ну кому в КГБ всё ещё требовалось знать, читают ли студенты антисоветскую литературу? Книги, которые совсем недавно запрещались, теперь продавались в подземных переходах.

Для чего нужно было записывать, кто и кому рассказывает политические анекдоты? Анекдоты о правительстве теперь печатали в газетах.

Зачем было выяснять, как относятся к Горбачёву участники всемирного съезда дзен-буддистов в Люберцах? На этот съезд и собралось каких-то пятнадцать человек: четырнадцать жителей Люберец и один пенсионер, приехавший из Флориды в гости к внуку, представлял всё остальное человечество.

Но Вова Понятых продолжал писать отчёты о студенческих настроениях, Антоша Феодоров старательно записывал разговоры безобидных кришнаитов, а в Люберцы к дзен-буддистам отправили кудрявого, как древнегреческий бог, Сашу Харченко, аспиранта Института востоковедения. Несчастный Харченко, обливаясь слезами и ругаясь на трёх языках, подстригся наголо, для того чтобы стать похожим на практикующего буддиста.

А развратный кружок голой йоги в Чертаново, куда командировали скромницу и отличницу Машеньку Нагорную? К чему был весь этот ненужный героизм, эти последние жертвы?

Немудрено, что в такие безумные времена Олег Борисович Лаков разрешал себе пошалить, поскольку понимал, что на общем фоне его художества останутся незаметны. Ему казалось, что он уже довёл историю с Демидиным до абсурда и тем самым избавил себя от излишнего внимания начальства. Идея была прекрасна – Демидин удрал в США, а потом в качестве голограммного изображения явился, чтобы искушать наивных древлян. Начальство должно было прочитать доклад, покачать головой – совсем, мол, очумел Лаков – и закрыть тему.

Но приказ, который Лаков получил в ответ на свой рапорт, его ошарашил. Он даже подумал, что у него появился единомышленник, человек с юмором, так же, как и он сам, скрывающийся под маской тупого бюрократа. Олег Борисович несколько раз перечитал текст приказа, показавшийся ему настоящим шедевром.

«В соответствии с полученной нами оперативной информацией, Демидин Константин Сергеевич похищен и удерживается в Нью-Йорке на крыше жилого дома по адресу улица Вашингтон-сквер, 2. Приказываем провести операцию по его возвращению в СССР. У похитителя либо у самого Демидина, имеется бронзовая шкатулка, которую необходимо доставить в Москву, не вскрывая.

О похитителе источник сообщил следующее: пол мужской, рост высокий, цвет кожи темно-синий, местами красно-коричневый, имеет два чёрных крыла, внешне напоминает демона. Опасен, религиозен (в отрицательном смысле). Материальной заинтересованности не проявил.

В связи с тем что похититель религиозен (в отрицательном смысле), считаем полезным использовать агентов и сотрудников, имеющих духовное звание (в положительном смысле), а также вооружённых соответствующими предметами культа. Использование огнестрельного оружия считаем нецелесообразным в связи с высоким риском того, что об операции станет известно американцам.

Считаем полезным использование сотрудников, лично знакомым с Демидиным.

Общее руководство операцией поручено вам».

Олег Борисович пришёл в такой восторг, что захотел встретиться с создателем этого текста. Приказ поступил через аппарат тогдашнего председателя КГБ Крючкова, но составлял его, конечно, не сам Крючков, а кто-то из его помощников. Чтобы выйти на автора, Олег Борисович запросил разъяснений. Как он и рассчитывал, ему было предложено немедленно встретиться с неким генералом Кожевниковым.

Вопреки надеждам Облака отыскать в бумажных джунглях КГБ родственную душу, Кожевников чувством юмора не обладал и, составляя письмо, был так серьёзен, как будто писал своё завещание. Он вообще был серьёзным человеком и считался толковым администратором. Кроме того, он был давним агентом Наины Генриховны. Кожевников смертельно боялся Наину Генриховну и старался ей во всём угождать, так что, даже если бы у него и было чувство юмора, он постарался бы его припрятать подальше.

Наина Генриховна дала указание, и Кожевников это указание выполнил – нужный приказ был подан начальству таким образом, что его подписали, не вчитываясь в содержание. Кожевников понимал, что приказ странный и что у Наины Генриховны случилось нечто чрезвычайное, но считал, что не его дело – задавать вопросы.

Когда-то он не верил в загробную жизнь, но после того, как Наина Генриховна его переубедила, начал воспринимать свою будущую карьеру в Уре как естественное продолжение земной и заранее радовался, что в то время, когда многие его коллеги будут рыть землю на котлованах, он по-прежнему будет занят спокойной кабинетной работой.

Встреча Облака с Кожевниковым продолжалась минут десять. Кожевников был высоким брюнетом с крупными чертами лица и гладко зачёсанными назад блестящими волосами и напоминал чем-то пожилого меланхоличного коня.

Он не проявил к Облаку особого интереса и почти всё время, пока продолжался разговор, разглядывал невидимую точку у того над головой. Иногда он моргал, причём каждый раз при этом чрезвычайно сильно жмурился.

– Задавайте вопросы, – предложил Кожевников.

– Что значит «похититель Демидина религиозен в отрицательном смысле»? – спросил Облак.

– В контексте данного приказа, – произнёс Кожевников так нудно, будто зачитывал телефонную книгу, – под религиозностью в отрицательном смысле следует понимать: чёрную магию, колдовство, сатанизм и иные оккультные практики, связанные с причинением вреда здоровью граждан, а также и их имуществу.

Облак мысленно зааплодировал.

– Товарищ генерал, – уважительно сказал он, – я не понял, каких лиц духовного звания в положительном смысле предлагается использовать в операции.

Кожевников тщательно моргнул и ответил:

– Примерами лиц духовного звания в положительном смысле являются: православный священник-батюшка, кюре, мулла, раввин, пастор и лама.

– Кюре? – удивился Облак.

– Кюре – это сельский священник во Франции, – объяснил Кожевников.

– У меня нет ни кюре, ни лам. Есть мулла, но он сейчас в госпитале, – ошарашенно сказал Облак.

Кожевников снова моргнул, сморщив при этом лицо так сильно, как будто ему выстрелили в спину.

– Батюшки и раввины у вас есть? – спросил он.

– Есть несколько священников и один будущий раввин.

– Возьмите священника понадёжнее и этого будущего раввина, – сказал Кожевников.

– В приказе упоминаются предметы культа… – нерешительно продолжил Облак, всё ещё пытаясь разглядеть в непроницаемой физиономии Кожевникова скрытую улыбку.

– Поскольку похититель Демидина напоминает религиозного в отрицательном смысле демона, – начал Кожевников, но прервался и подозрительно спросил: – Вы помните, что такое религиозность в отрицательном смысле?

– Так точно! – встрепенулся Облак. – Под религиозностью в отрицательном смысле следует понимать сатанизм, чёрную магию и колдовство.

– И иные оккультные практики, – добавил Кожевников.

Улыбки на его лице не было.

– Так точно, – сказал Облак. – Приносящие вред здоровью граждан и их имуществу.

– Итак, поскольку похититель Демидина напоминает религиозного в отрицательном смысле демона, предметы положительного культа могут оказать воздействие, эквивалентное силовому. Это понятно?

– Так точно.

Кожевников продолжил:

– Рассмотрим для примера святую воду. В силу её жидкого характера данную воду можно разлить в заранее подготовленные сосуды, например в небольшие бутылочки, чтобы метать ими в похитителя Демидина. Можно брызгать в похитителя святой водой из детских водяных пистолетов. Если на наш след выйдут американцы, обвинения они предъявить не смогут, поскольку детские водяные пистолеты и бутылочки со святой водой оружием не являются и их провоз и использование на территории США не возбраняется ни международными, ни местными законами. Нательные кресты можно использовать для обороны наших сотрудников. Это понятно?

– Не до конца, товарищ генерал, – признался вконец обалдевший Облак.

– Кресты нательные и нарясные, иконки, ладанки, иудейские шестиугольные звёзды и тфилины, мусульманские амулеты Хамса можно использовать для защиты сотрудников. Что именно неясно? У вас что, нет в запасе нательных крестов?

– Найдём, – сказал Облак, беря себя в руки. – Всё перероем, но найдём, товарищ генерал. В лепёшку разобьёмся, землю рыть будем…

– Хорошо, хорошо, – перебил его Кожевников, морщась. – Наденьте на своих сотрудников артефакты нескольких видов – кресты, шестиконечные звёздочки, ладанки – всё, что найдёте. Для надёжности.

– Но батюшки не носят шестиконечных звёздочек, а раввины – нательных крестов, – сказал Облак.

– Что значит «не носят»? – возмутился Кожевников. – Вам поручено провести показ мод или секретную операцию?! Идите и поторопитесь. Демидина желательно доставить живым. Но главное – доставить шкатулку. Шкатулку не вскрывать. Похитителя ликвидировать не обязательно.

– Может, всё-таки захватить с собой оружие? – спросил Облак, вставая.

– Есть сведения, что ни холодное, ни огнестрельное оружие на него не действует, – сказал Кожевников. – Если бы мы хотели пойти этим путём, мы бы нашли людей с соответствующей подготовкой. Кроме того, повторяю, если вас обнаружат с оружием, разразится международный скандал. А к предметам культа не придерёшься. Допустим, ФБР задержит наших людей. И что? Туристы. Почему залезли на крышу дома? Из любопытства. Зачем махали ладанками и амулетами? Оттого, что в Америке впервые, от избытка впечатлений. Обычные ладанки, обычное жилое здание, не Белый дом какой-нибудь.

– Да уж, на Белый дом с ладанками не полезешь, – сказал Лаков, – у него круглая крыша.

Кожевников иронии не почувствовал.

– У дома два на улице Вашингтон-сквер крыша плоская, – строго сказал он.

Разговор привёл Облака в оторопь. Разум отказывался верить, что Кожевников говорил серьёзно. Но ни единой весёлой искорки не разглядел Олег Борисович у него в глазах и так и не сумел понять, беседовал ли он с закоренелым бюрократом или, напротив, с гениальным артистом и юмористом. Если Кожевников – гений, размышлял Облак, очень жаль, что он никому не доверяет и нет никаких шансов на то, чтобы сойтись с ним поближе.

Однако, кем бы он ни был, приказ есть приказ. Облак решил поручить его выполнение старшему лейтенанту Конькову и его людям, тем более что Понятых уже знаком с Демидиным. Пусть прокатятся в США за казённый счёт.

Группа Конькова

Таким образом, сформировалась группа: старший лейтенант Коньков – командир, Понятых – помощник командира, а из духовных лиц выбрали отца Леонида и Сашу Перельштейна.

Задача состояла в том, чтобы, запасясь крестиками, бутылочками со святой водой и магендавидами, приехать в Нью-Йорк, пробраться на крышу дома два по улице Вашингтон-сквер, и отбить Демидина и шкатулку у крылатого похитителя темно-синего, а местами красно-коричневого цвета. Когда Олег Борисович Лаков писал приказ, он не смеялся только потому, что печальный образ Кожевникова уж слишком не вписывался в общую фантасмагорическую картину.

Коньков, конечно, запросил объяснений, но Облак от объяснений увиливал и делал вид, что в приказе ничего особенного нет, как будто демоны шастают по Нью-Йорку стаями и появление одного из них вместе с Демидиным и какой-то дурацкой шкатулкой на крыше жилого дома – самое обычное дело. Он даже не дал Конькову договорить.

– Чтобы я вами гордился. Летите, орлы! – внушительно сказал Облак.

После этого разговора Коньков был волен предполагать всё что угодно, в том числе и то, что демон – это сумасшедший клоун, зачем-то захвативший Демидина в плен.

Коньков начал с того, что переговорил с каждым членом своей группы по отдельности, а первое собрание группы назначил за день до отлёта.

Вова Понятых никак не мог поверить, что Демидин и в самом деле в Америке. Коньков был с ним откровенен и сказал, что он и сам сомневается, что Демидин сидит на крыше вместе с каким-то ряженым.

– Откровенно говоря, я тоже думаю, что здесь какая-то ошибка, – сказал Коньков и сурово добавил: – Но мы давали присягу. Прикажут воевать с клоунами – будем с ними воевать.

– Дмитрий Никодимович, – спросил Понятых, – может, заодно погуляем по Нью-Йорку?

– Я попрошу разрешения, – пообещал Коньков. – Если начальство не будет возражать.

Начальству, то есть генералу Лакову, все было до лампочки.

Отец Леонид очень обрадовался поездке. Возможность поглядеть на Америку была в те времена редкостью, а тут предлагалось прокатиться в Нью-Йорк, да ещё и получить деньги на личные расходы. Он решил купить маме какую-нибудь сногсшибательную шаль с цветами и птицами.

Коньков приказал ему взять с собой двадцать маленьких бутылочек, наполненных святой водой. Отец Леонид предложил взять пустые бутылочки, а святой водой заправиться в каком-нибудь православном храме уже в Нью-Йорке, но Коньков заупрямился и потребовал набрать воду в Москве. Его беспокоило, что поездка и без того походила на балаган, и он хотел проявить строгость.

Ему ещё предстояла беседа с Сашей Перельштейном, который оказался незаменим, поскольку свободных раввинов, как назло, не нашлось в распоряжении ни у самого Конькова, на даже у генерала Лакова.

Можно было бы, конечно, выпросить кого-нибудь со стороны, но Коньков думал, что, если с ним будет знакомый человек, меньше шансов, что эта история выйдет наружу. А если она станет известной, он превратится в посмешище до конца своих дней. Коллеги будут показывать на него пальцем и говорить, что это тот самый Коньков, которого послали в Америку, чтобы воевать с крылатыми клоунами.

Поэтому с Сашей Перельштейном пришлось повозиться. Мнительный Саша заподозрил, что Коньков над ним подшучивает или, того хуже, подшучивает над раввином Зябликом-Школьником, и упёрся. Он поверил, что во всей этой истории что-то есть, только тогда, когда увидел авиабилеты. Но когда Коньков сказал Саше захватить с собой побольше магендавидов, Саша решил, что Коньков издевается над иудаизмом, и его снова пришлось успокаивать.

Когда Коньков поинтересовался, нет ли у иудеев какой-нибудь святой воды, которой можно было бы запастись, Саша сказал, что нет, и принялся описывать Конькову различные предметы иудейского культа с совершенно излишними подробностями. Коньков слушал минут тридцать, но потом затосковал и сказал, что ему пора на совещание.

За день до полёта группа собралась в полном составе.

– Повторяю задачу, – сказал Коньков. – Нам неизвестно, похищен ли Демидин, или он добровольно переметнулся к американцам. Известно, что он находится на крыше жилого дома в Нью-Йорке.

– Не верю, что он перешёл к американцам, – вставил Вова Понятых.

– Мы должны быть готовыми ко всему, – сказал Коньков. – Возможно, его удерживают насильно. Про похитителя известно, что он одет в костюм демона.

– Он псих и сумасшедший, – проницательно сказал Саша.

Коньков пожал плечами.

– Есть мнение, что похититель, если он похититель, а не сообщник Демидина, считает себя демоном и испугается освящённых предметов – например, крестиков.

– И магендавидов, – вставил Саша Перельштейн.

– Если он верующий еврей, – сказал Коньков, – тогда магендавидов.

Саша промолчал. Про себя он подумал, что ни один верующий еврей не сойдёт с ума настолько, чтобы оказаться на крыше в костюме демона, да ещё утащив с собой какого-то Демидина.

– А зачем нам освящать предметы? – вдруг спросил Вова Понятых. – Ведь достаточно, чтобы похититель думал, что предметы освящены.

– Приказано освятить всё, что освящается, – строго ответил Коньков. – Кстати, как это делается у иудеев?

– Раввин должен прочитать браху, то есть благословение, – сказал Саша.

– Вы можете это сделать? – спросил Коньков.

– Нет, что вы, – испугался Саша. – Я не раввин.

И он в который раз вспомнил про проклятые пельмени.

– А кто может? – спросил Коньков.

– Ну, например, Зяблик-Школьник.

Коньков не удержался от того, чтобы поддразнить Сашу.

– А он достаточно уважаемый раввин? – спросил он.

Саша сразу надулся.

– Рав Зяблик-Школьник – один из самых выдающихся людей нашего поколения, – холодно сказал он.

На самом деле он не сомневался, что Зяблик-Школьник – самый выдающийся человек поколения.

«А я – директор бродячего цирка, – с горечью подумал Коньков, – вооружённого водяными пистолетиками! Только бы никто об этом не узнал!»

Демидин и демон на крыше

Демон приволок дохлую мышь, но Демидин отказался её есть. В другое время демон заставил бы Демидина проглотить её вместе с костями, но он слишком ослаб от голода и его томили дурные предчувствия. Он и за мышью охотился только для того, чтобы отвлечься. В дальнейшем его ожидала встреча с новыми людьми, он предвидел их и его будущий страх, гнев, кровь, а дальше он ничего не мог предвидеть, и это его беспокоило больше всего. Враги строили планы, чтобы отнять его добычу, и кто-то уже был послан, чтобы разыскать его в Нью-Йорке.

– К нам придут гости, – сказал демон.

– Откуда ты знаешь? – спросил Демидин.

– Я – дух, – надменно сказал демон. – Мои возможности и великолепие для тебя непостижимы.

– Как по-венгерски «четырнадцать»? – спросил Демидин.

Демон немного подумал.

– Тизенниг, – сказал он.

– Правда, – удивился Демидин. – О чём я сейчас думаю?

– О траве и цветах, – ответил демон.

– Действительно, – удивился Демидин.

– Не забывай, что твоё будущее у меня вот здесь, – процедил демон.

Он далеко высунул язык и показал пальцем внутрь своей глотки.

– Здесь Константин Демидин окончательно удовлетворит своё научное любопытство, – сказал он, шамкая, и потом уже захлопнул пасть. – Допустим, я тебя отпущу и ты станешь академиком. Найдешь себе новую жену. А она тебе опять изменит.

Демидин молчал, понимая, что его дразнят.

– Дурак ты, – сказал демон. – Дур-рак. Состаришься. Талант твой выдохнется. Себе же, молодому, завидовать будешь. Хочешь, я расскажу тебе, что ты искал всю жизнь?

– Что? – заинтересовался Демидин.

– Тешил свою гордость. Вся твоя наука – мелочное, отвратительное самолюбие.

– Врёшь! – не выдержал Демидин.

Демон ухмыльнулся.

– В твоих мыслях это написано.

– Ведь не только в самолюбии дело, – сказал Демидин. – Когда вынашиваешь в себе истину, то сам её сначала не осознаёшь, но, кажется, умрёшь, если ты её не увидишь, а потом – раз, вспышка, и она вдруг перед тобой, и это такая красота…

– Понимаю, это как изнасилование, – глубокомысленно сказал демон.

– Совсем нет. Истина и без тебя прекрасна. Ты её не захватываешь, а открываешь. Мне кажется, она радуется, когда к ней приходят. Может быть, она живая?

– Что ты такое врёшь, сволочь! – разозлился демон.

Он забегал по крыше, сжимая и разжимая кулаки.

– Я голоден! Я устал! – рычал он. – Этот человечек меня ещё умолять будет, чтобы я его прикончил. Я доберусь до самого дна его поганой душонки.

Глава 29

Многожён и Скуратов уходят из гарнизона

Однажды сильно раздувшийся и преющий от внутреннего жара Многожён Шавкатович поднялся в воздух и, покачиваясь, завис над своей крышей. С его боков, как мокрые перья, свисали прилипшие к телу тряпки и одеяла. Под ним суетился бледный от гордости Скуратов. Скуратов держал конец верёвки, которой была обвязана слоновья грудь Многожёна Шавкатовича, и, осторожно спускаясь по лестнице, тянул его за собой. Изумлённый гарнизон наблюдал издалека. Вмешиваться никто не решался.

Через минут пять странная пара медленно двинулась по направлению к воротам. Скуратов держал верёвку и Многожён Шавкатович парил за ним, как дирижабль. Выражение лица у него было самое царственное.

Когда они ушли, Литвинова позвали в кабинет начальницы. Увидев её, он поразился, насколько искусаны у неё губы.

– Что вы обо всём этом думаете? – спросила она.

– Что-то важное происходит, а что – не мне решать, – смиренно сказал Литвинов.

– Да перестаньте уже придуриваться, Григорий Илларионович! – сердито сказала Наина Генриховна.

Литвинов понял, что она права. Нет смысла ломать комедию, если тебя всё равно не считают дураком. Он вдруг осознал, что желание свалить Наину Генриховну и стать самому начальником гарнизона у него пропало. Вот так и подобралась к нему старость.

– Конечно, он сильно изменился, – начал Литвинов. – Но такая самоуверенность не может быть беспочвенной. Ведь он всегда был трусом, а сейчас ведёт себя так, как будто уверен, что получит повышение.

– Получит, – сказала Наина Генриховна, – если пройдёт последний этап.

– Превратится в демона? – спросил Литвинов.

– Если не хуже, – сказала Наина Генриховна и, спохватившись, добавила: – Ну, то есть, конечно, хуже для нас, а не…

Она старалась быть политически корректной, но уже не для Литвинова, а для тех, кто их мог подслушивать.

Скуратов с Многожёном медленно двигались по пустырям. Многожён Шавкатович обозревал окрестности и сверху поглядывал на Скуратова. Было прохладно, но от Многожёна исходил такой жар, что Скуратову пришлось снять фуражку.

– Скоро вы большим начальником станете, Многожён Шавкатович, – сказал он, оглядываясь.

Многожён ухмыльнулся. В последнее время у него в животе появился нагретый котёл, который понемногу расширялся и требовал простора.

– Вам, Многожён Шавкатович, наверное, целый гарнизон дадут, – продолжал подлизываться Скуратов.

Многожён не ответил. Он прислушивался к себе, исследуя свои новые способности. В нём происходило что-то важное, чему он учился доверять. Он начинал видеть сквозь людей и предметы и разглядел наконец таинственное «Каракуёш» – Чёрное Солнце, которое ему что-то невнятно нашёптывало. Это оно велело ему идти к авианосцу, вот только двигались они медленно, и Многожён скучал от нетерпения.

Он брезгливо посмотрел на затылок Скуратова. Кожа на темени Альберта Викторовича шелушилась и выглядела такой беззащитной, что Многожёна Шавкатовича захлестнуло презрение. Он даже не удивился, когда обнаружил, что различает мысли и желания, вьющиеся, подобно прозрачным мухам, вокруг этого хрупкого, как яйцо, черепа. Скуратов думал о том, что Многожёну, наверное, дадут собственный гарнизон и как Многожён будет бездельничать в то время, как сам Скуратов будет делать всю работу за него, и станет заместителем начальника гарнизона, и о том, как в конце концов те, кто имеет власть, увидят таланты Скуратова и его самого сделают начальником вместо Многожёна. Дальше этого жалкие надежды Скуратова не шли. От ходьбы и исходящего от Многожёна жара на макушке Скуратова собирались мутные капли пота.

Многожён удивился ничтожеству этого человечка, а потом почувствовал раздражение на то, что Скуратов надеялся его подсидеть. Раздражение приободрило его, но вместе с тем Многожён Шавкатович умолял себя не увлекаться и не терять осторожности. Человечек был необходим, чтобы добраться до авианосца.

Скуратов опять обернулся.

– Может быть, отдохнём немного, Многожён Шавкатович? – спросил он.

Это «отдохнём» особенно злило. Ясно ведь, что Скуратов думает только о себе, но при этом говорит так, как будто на самом деле заботится о Многожёне. Многожён снова понаблюдал за мыслями Скуратова и вдруг обнаружил, что может ими управлять. Прозрачные мухи больше всего жужжали вокруг странного желеобразного сгустка в голове человечка. Та из мух, которая садилась на этот сгусток первая, обычно становилась тем желанием, которое Скуратов выбирал.

Многожён ухмыльнулся. Скуратов заподозрил было что-то неладное, но сделать ничего не успел, потому что вдруг понял, что срочно должен бежать. Бежать и тянуть за собой верёвку стало смыслом его жизни.

Он скачками понёсся вперёд. От его скорости теперь зависело всё, хотя он и не понимал, что именно, но времени, чтобы об этом подумать, у него не было. Прошёл час, а он всё ещё бежал, всхлипывая от усталости и усердия. Его дыхание срывалось, и из груди его раздавался свист, как из резиновой игрушки.

Вокруг понемногу темнело. Многожён неожиданно испугался, что Скуратов помрёт ль усталости, выпустит из рук верёвку и Многожёна унесёт ввысь подъёмная сила. Тогда он заставил Скуратова снизить скорость и отпустил его сознание, и тот, пытаясь перевести дух, побрёл, силясь уразуметь, что же с ним происходило.

Что-то тоскливо завыло неподалёку. На ночную охоту выходили самые опасные твари, но Многожён верил в свою судьбу. Его пьянило ощущение предназначения, укреплявшееся в нём с того вечера, как он услышал на банкете, как можно превратиться в демона. Уже тогда он почувствовал, что жизни других закручиваются вокруг него. Ради него произошло нападение демонов на гарнизон, и Многожён, довольный, наблюдал с крыши, как демоны мучают и делят между собой Хрусталёва и как, опьяневшие от его крови и страданий, они бросаются друг на друга. Когда они наконец ушли, то безо всяких усилий, без всякого риска ему достались человеческий труп и два трупа демонов. Оставалось спуститься с крыши и спокойно пить кровь.

Первые, самые опасные шаги дались Многожёну Шавкатовичу чрезвычайно легко.

Всё, что делалось в гарнизоне, делалось ради него. Возможно, и сам гарнизон был построен только для того, чтобы однажды в него из Средней Азии прибыл Многожён Шавкатович. Сама Средняя Азия была создана только для того, чтобы в её центре расцвело и созрело, как драгоценный персик, его большое уютное тело.

Наступила ночь. Скуратов ничего не соображал от усталости. Он был изнурён настолько, что готов был идти сколько угодно не останавливаясь, а потом упасть и умереть от истощения.

Он ещё раз споткнулся и в этот раз чуть не выпустил из рук верёвку. Многожён пришёл в ужас от мысли, что из-за этого дурака он может улететь вверх, и тогда холодный ветер будет вечно носить его между звёздами.

– Верёвкой руку обмотай! – закричал он.

Скуратов послушно обмотал запястье верёвкой.

– Садись, – недовольно сказал Многожён.

У Скуратова подогнулись ноги, он упал на землю, тупо глядя перед собой. Через несколько секунд он завалился на бок и уснул.

– Садись давай, – уже ни к кому не обращаясь, повторил Многожён Шавкатович, просто чтобы послушать свой голос.

Его голос тоже изменился. Сейчас он исходил из самой глубины брюха. Многожён Шавкатович вспомнил, сколько всего питательного уже прошло через его живот, и замурлыкал от удовольствия. Это было даже не мурлыкание, это было особое мурлыкающее рычание уверенного в себе и упитанного льва, нового царя этой пустыни. Нет, пока не царя, потому что он только становился царём и ещё нужно было добраться до авианосца.

Многожён заметил на небе круглую луну и критически её осмотрел. Он решил было, что луна бесполезна, но вспомнил, что она освещает им путь.

– Торопишься, выгоду свою пропускаешь! – сказал он, задыхаясь от нежности к самому себе.

Возможно, они уже близко к авианосцу, но эта луна была слишком бледной и осмотреться было невозможно. Вот Чёрное Солнце, хотя и не светило, постоянно накачивало Многожёна пьянящей энергией. Оно было гораздо чернее неба, и ему казалось, что небо вместе со звёздами, как бумагу, продырявили карандашом.

Было бы разумнее подождать до утра, но новые силы, словно пиво, бродящие в Многожёне, не давали ему отдыхать. Он нетерпеливо посмотрел на Скуратова.

Тот похрапывал, полуоткрыв рот и подвернув под голову исхудалую руку. Другой рукой он сжимал обмотанную вокруг запястья верёвку, натягивающуюся, когда на Многожёна дул ветерок. Заострившийся подбородок Скуратова казался мокрым от лунного света, а над подбородком проваливалась во мрак впалая щека. Его дыхание часто прерывалось, и он что-то бормотал в бреду, но в нём было вполне достаточно сил, чтобы прожить завтрашний день. Многожён Шавкатович мысленно осмотрел органы Скуратова, удивляясь тому, как старательно его маленькое глупое сердце гонит кровь. Ему было неприятно оттого, что тело Скуратова так настойчиво и преданно охраняет ютящуюся в нём жизнь. Но пока что такая глупость была на руку Многожёну.

Опять кто-то завыл, и Многожёну Шавкатовичу стало любопытно, кто там орёт в его степи.

– Вставай давай, – потребовал он, дёргая за верёвку до тех пор, пока Скуратов не поднялся на ноги и не посмотрел на него бессмысленными глазами.

– Что стоишь? Туда! – прикрикнул Многожён, пальцем указывая направление.

Чем ближе они подходили, тем сильнее менялся звук. Тоскливые вопли постепенно превращались в драматические рыдания.

Скуратов несколько раз упал за то время, пока они добирались до бетонной плиты, на которой сидела крупная, размером с небольшой автомобиль, тварь. Её кожа была покрыта шишками и мешочками, и она напоминала плохо вылепленную из глины жабу. Подобные твари обычно питались жалостью, точнее, они начинали с жалости, а заканчивали телами своих жертв, оставляя их души обнажёнными для более низких миров.

Казалось, жаба ничего не замечает вокруг, но Многожён чувствовал, что она прекрасно знает об их присутствии. Её вой всё время подстраивался под слушателей. Она плакала о своём одиночестве и загубленной молодой жизни.

Многожён хрюкнул. На него такие трюки не действовали, но слабовольный дурень Скуратов был очарован и сделал первый шаг к твари, которая затряслась от предвкушения.

– Горюшко ты, моё-ё-о-о! – жаловалась она. – Как же мне теперь жить-то-о-о-о?

– Что, что случилось? – спрашивал обалдевший Скуратов.

– Годков десять мне было. Завёл он тогда меня в лес и… – и она зарыдала так горестно, что Многожён забулькал от смеха.

– С тех пор так и живу-у-у-у. Да на что мне такая жии-изнь! – застонала жаба.

– Ты баба? – полюбопытствовал Многожён.

– Не твоё дело! – сказала жаба.

Ей важно было продолжать жаловаться на судьбу, чтобы не упустить Скуратова.

– Какие слова мне говорил! А как вышла за него, месяца не прошло, говорит: выматывайся! Он мне кольцо хотел подарить. Только работу нашёл – выматывайся! Куда я без кольца? А говорил, лучше меня никого нет, все, говорит, гулящие, а ты одна – королева…

Заворожённый Скуратов приближался к ней.

– Сколько ж можно мучиться-то-о, силушек никаких нет! Что же мне теперь дела-а-а-ть-то-о? – она вся подобралась, готовясь прыгнуть.

– Стой! – сердито закричал Многожён, дёргая за верёвку.

Скуратов остановился.

Жаба завыла от разочарования и принялась нетерпеливо щёлкать. Настоящих ног у неё не было – только набрякшие вздутия, и она не умела прыгать далеко. Жертва должна была сама подойти близко, чтобы жаба могла упасть на неё и придушить своим весом.

Многожён смотрел на неё с любопытством.

– Дура, – сказал он.

Жаба перестала щёлкать.

– На себя посмотри, – обиженно сказала она.

– Так ты со мной разговариваешь? – удивился Многожён. – Я ваш новый хан, и ты меня не боишься?

Ему стало любопытно, о чём она думает, и он принялся шарить по её мыслям.

– Эй! – испугалась жаба.

Ей было трудно сопротивляться, но Многожёну стало неинтересно, и он её отпустил. В ней было много голода и хитрости.

– Ой, Самара-городок, – затянула она дребезжащим голосом, – беспокойная я…

Она хотела показать, что ей всё равно.

– …Беспокойна-а-а-я… успоко-ойте меня.

– Молчи! – приказал Многожён, и она заткнулась.

Скуратов хлопал глазами, пытаясь сообразить, что происходит.

– Понял теперь? – спросил его Многожён.

Скуратов промычал что-то. Он шатался от усталости и голода. Многожён подумал, что его придётся подкормить.

– Учтите, ваше превосходительство, что телесно я не съедобна! – закричала жаба. – По причине судьбины моей жестокой. Зато душой я прекрасна.

Оказывается, она тоже умела читать мысли.

– Мне его покормить надо, – доверительно сказал Многожён. – А то умрёт ещё. У тебя есть еда?

– Позолоти ручку, царевич, расскажу тебе, где едят, где пьют и жениться дают.

Многожён сердито запыхтел.

– Не обижайся на меня, красавчик! – торопливо сказала жаба. – Вон в той стороне еда ходит, там она стонет и плачет, там ей жрать дают и саму её жрут.

Она стала раскачиваться и дергаться, старательно показывая направление.

– Туда иди, – скомандовал Многожён Скуратову.

– До свиданьичка вам, господа! – закричала тварь. – Не серчайте на нас, сирых! Навещайте нищету нашу!

Минут через двадцать они наткнулись на группу рабов. Несколько одетых в рваные телогрейки людей спали, прижимаясь друг к другу. Один стоял около ржавого котла и помешивал какую-то бурду. На Скуратова он не обратил внимания, а на Многожёна сразу уставился и не спускал него с глаз.

Многожён был не похож на демона. Он мог бы показаться беспомощным, если бы не его самодовольный вид.

– Ты кто? – спросил Многожён.

– Бригадир, – ответил раб, подбочениваясь.

– Дай ему есть, – сказал Многожён, показывая на Скуратова.

– А кто ты вообще такой? – завёлся бригадир.

Тогда Многожён вцепился в его сознание, заставил его рухнуть на землю и биться головой о камень до тех пор, пока землю вокруг не залило кровью.

Люди проснулись от воплей своего начальника и молча наблюдали за происходящим. Вопросов никто не задавал. Потом Многожён отпустил бригадира, и тот трясущимися руками налил и понёс Скуратову миску. В дымящееся варево с его лица капала кровь.

Скуратов принялся есть – сначала через силу, а потом с жадностью. Когда он закончил, бригадир налил ещё.

– Мясо есть? – спросил Многожён.

– Нету мяса, товарищ начальник! Не дают нам, – сказал бригадир, вытирая рукавом лицо.

– А что варили? – спросил Многожён.

Он вдруг почувствовал, что и сам проголодался.

– Насекомые какие-то, – сказал бригадир. – Вроде муравьёв. У них здесь колония.

– Тьфу! Не люблю насекомых жрать, – пожаловался Многожён. – Мне, понимаешь, мясо нужно.

– Я понимаю, – посочувствовал бригадир. – Неужто я не понимаю? Насекомыми разве наешься…

Сверху раздался оглушительный вой, будто на них пикировал самолёт. Рабы рухнули на землю, а бригадир упал на колени и молитвенно сложил руки на груди.

Несколько раз хлопнули крылья, и радом с ними неловко приземлился поджарый демон. Он был пятнист и вонюч, как гиена. На его шею был намотан клетчатый шарф.

– Кровушка, – сказал он простуженным голосом, с интересом осматривая бригадира. – Кровища. Кровяка.

Бригадир умоляюще заверещал:

– Я их не пускал! Я говорил, что нельзя!

– Ты кто такой? – спросил демон Многожёна и закашлялся, как чахоточный.

Многожён попытался ощупать его мысли, но у него ничего не получилось. Внутри демона были такие свирепые холод и жуть, что в нём было не за что зацепиться. Даже злоба в нём была ледяная, даже усмешка на его роже была похожа на заледеневшее презрение.

Демон сделал шаг в сторону Многожёна. Его движение было незаметным, и показалось странным, как это он вдруг оказался совсем рядом. Скуратов хотел бросить верёвку и убежать, но не мог пошевелиться – Многожён вцепился в его ум и из последних сил удерживал его на месте.

– Кто же ты такой? – с любопытством повторил демон.

– А вы кто, уважаемый? – с трудом выдавил из себя Многожён.

Впервые за последние дни ему стало страшно, но убежать без Скуратова он не мог.

Демон протянул руку и указательным пальцем коснулся сизой щеки Многожёна. Многожён почувствовал, как его тугая кожа натягивается под острым когтем. Он подумал о том, как много всего полезного упаковано в его теле, и понял, что накачан всем этим слишком плотно, так, что даже крошечного укола будет достаточно, чтобы он лопнул, как воздушный шар.

Демон понимающе улыбнулся и надавил сильнее.

Многожён замер в уверенности, что лопнет и что влажные тёплые кусочки, которыми он набит, далеко разлетятся по Вселенной. Он даже зажмурился для того, чтобы его сомкнутые веки немного придержали глазные яблоки.

Но демон убрал свой ужасный коготь, и, когда Многожён открыл глаза, оказалось, что демон выглядел разочарованным.

– Вам туда, господа, – подчёркнуто вежливо сказал он.

Уже светало, и Многожён увидел, что демон указывает в сторону авианосца, который оказался всего в нескольких километрах.

Авианосец

По дороге к авианосцу Многожён объяснял Скуратову, что демон его испугался. Скуратов поддакивал, но Многожён понимал, что Скуратов ему не верит. Скуратов, после того как поел, немного пришёл в себя и переосмысливал своё положение. Теперь он не мог простить себе того, что оставил гарнизон и связался с Многожёном Шавкатовичем, который после встречи с демоном казался неудачником.

Эпизод с демоном несколько подорвал веру Многожёна Шавкатовича в свои силы. Он решил припрятать гордыню и принялся объяснять Скуратову, как сильно он его уважает и любит.

– Ты мне как брат, Альберт Викторович, – говорил Многожён, ощупывая мысли Скуратова. – Так сильно я тебя уважаю.

– Вы знаете, как я к вам отношусь, Многожён Шавкатович, – отвечал Скуратов. – Я ради вас из гарнизона ушёл. Очень за вас переживал, думал, как вы один будете?

Но Многожён видел его мысли и понимал, что Скуратов не убегает только потому, что боится возвращаться один, и ещё потому, что не уверен, примут ли его назад в гарнизон.

С борта авианосца им в глаза блеснула надпись.

– «Сучий потрох», – прочитал Скуратов.

Многожён задумался.

– Объясни, пожалуйста, Альберт Викторович, дорогой, я русский язык плохо знаю, что такое сучий? – спросил он Скуратова.

– Сучий – значит, собачий, уважаемый Многожён Шавкатович, – сказал Скуратов. – Но не вообще собачий, а именно женский собачий.

– Женский – значит бабий, – задумчиво сказал Многожён. – Собачий-бабий, а потрох что такое, дорогой?

– Потрох – это внутренности, Многожён Шавкатович, – сказал Скуратов. – Все вместе означает «внутренности женщины-собаки».

– Кишки, значит, – задумчиво протянул Многожён. – Удивительно получается, что весь этот большой и важный военный корабль – кишки какой-то очень большой женщины-собаки. Как хорошо ты всё объяснил, Альберт Викторович!

– Всегда рад вам помочь, Многожён Шавкатович! – пылко отвечал Скуратов.

– Как ты думаешь, Альберт Викторович, кто такая эта большая женщина-собака? – спрашивал Многожён.

– Не знаю, уважаемый Многожён Шавкатович, – отвечал Скуратов. – Сам об этом всё время думаю.

Они подошли к авианосцу. Гигантское сооружение закрывало половину неба. Над ними громоздился могучий бетонный борт. Нигде не было видно входа. Скуратов глядел смирно, но в его мыслях Многожён читал: «Что ж ты, сволочь, притащил меня сюда, а сам не знаешь, что делать дальше». Многожён Шавкатович задумался, прислушиваясь к своему брюху.

– Давай на другую сторону перейдём, дорогой Альберт Викторович, – сказал он.

Скуратов, мысленно чертыхаясь, потянул его на другую сторону. Там было больше солнца и духоты и бетонный борт был теплее. Многожён Шавкатович пригрелся и вдруг заметил, что раздувается и что его сильнее тянет вверх. Скуратов наблюдал за ним с опаской. Через несколько минут натянутая верёвка почти поднимала Скуратова.

Множество неизвестных науке веществ забурлило в Многожёне Шавкатовиче, и от прилива новой энергии его глаза выпучились. Подъёмная сила так тянула Скуратова вверх, что он едва удерживался, с трудом переступая на носках.

– Вверх прыгай! – крикнул Многожён.

Скуратов подпрыгнул, и они воспарили наверх.

– Как замечательно вы это делаете, Многожён Шавкатович! – повизгивая от страха, сказал Скуратов.

Многожён самодовольно молчал.

– Как хорошо, что я знаком с вами! – продолжал Скуратов, вращаясь на туго натянутой верёвке и с ужасом глядя на удаляющуюся землю.

Но Многожён его больше не слушал. Они приподнялись над палубой, и Скуратов, исхитрившись, уцепился за поручень.

Цель была рядом. Она влекла к себе Многожёна Шавкатовича, который томился от предвкушения.

Скуратову стало труднее его тащить – Многожён Шавкатович сильно тянул его вверх и шаги Скуратова стали гигантскими, словно он шёл по Луне.

Происходящее очень не нравилось Альберту Викторовичу, и он тоскливо поглядывал по сторонам. Ему пришла запоздалая мысль отмотать верёвку и удрать, но было непонятно, как можно спуститься вниз с такой головокружительной высоты. Он затосковал и в который раз обругал себя за то, что зашёл слишком далеко.

Насколько достигал взгляд, вокруг них простиралась ржавая степь с тусклыми кляксами кустов. Авианосец громоздился над этой степью. Он был выше пирамид, обширнее стадионов, и в его чудовищной бессмысленности чувствовалась хамская величавость.

Солнце толкало Скуратова в лоб, будто пыталось его остановить, и он тупо мотал усталой головой. Под ноги ему попадались куски колючей проволоки. Всё это было некстати, поскольку его сапоги прохудились. Иногда он натыкался на кости – изредка человеческие, однажды – на кости крупного демона, а чаще всего – на хрупкие крылатые скелетики, хрустевшие под его подошвами и разламывающиеся на острые летучие осколки.

К Многожёну полностью вернулась самоуверенность. При дневном свете его внешность стала ещё экзотичнее. Его щёки приняли цвет сырой говядины и свисали, как у бульдога. Поросшие чёрно-серебряным волосом уши сиреневыми трубками оттопыривались по сторонам, а многочисленные подбородки колыхались, как занавески в гареме у султана. Его сапоги лопнули ещё в гарнизоне, и из их остатков торчали слоновьи ступни с короткими бордовыми пальцами. Он стал похож на раздувшуюся до огромных размеров резиновую игрушку.

Он шумно дышал от нетерпения. Гнездо силы, настойчиво звавшее его к себе в последние дни, приближалось с каждым шагом Скуратова, и Многожёну Шавкатовичу казалось, что он идёт к любовнице.

Они миновали мёртвые корабельные орудия, прошли мимо вонзающихся во все стороны света хищных ракет, вдоль капитанской рубки с золотыми гербами и добрались наконец до огромного серого куба, в бетонный бок которого были влеплены высоченные металлические двери с многометровыми буквами «МБ». Многожён осмотрелся.

– Что такое МБ? – спросил он Скуратова.

– Не знаю, Многожён Шавкатович, – отвечал тот.

– Стучи давай, – рассердился Многожён.

Скуратова вдруг затрясло от страха.

– Может, уйдём, Многожён Шавкатович? – взмолился он.

– Стучи! – зарычал Многожён.

Скуратов всхлипнул и тихонько постучал.

– Вообще стучать не умеет! – возмутился Многожён, подтянул себя за верёвку к двери и изо всех сил трахнул об неё кулаком, сразу отлетев назад от удара. Дверь начала медленно открываться – сначала бесшумно, а потом с возрастающим скрежетом.

Скуратов и Многожён уставились в полумрак. Давление внутри было низким, и мимо них, всасывая их за собой, устремился воздух. В тёмную глубь наклонно тянулся коридор.

– Иди! – приказал Многожён, и Скуратов опасливо двинулся внутрь.

Они шли по какой-то странной пародии на неизвестную государственную контору – по всей длине бесконечного коридора клеились фальшивые двери с эмблемами: палицами, луками и стрелами, черепами, двуглавыми крысами, пятиконечными звёздами и скрещёнными змеями.

Коридор освещался вделанными в потолок абажурами, о которые цеплялся спиной Многожён.

На дверях висели таблички с именами и должностями, звучавшими непонятно: обер-президент Шувалов, контр-адмирал Сорванец, прародитель Хапов, верховный пропагандист Зверомахов и тому подобное. Поверх одной из табличек было написано чёрным фломастером «сдох, зараза». Из некоторых дверей торчали наружу ключи.

На одной блуждающий взгляд Скуратова наткнулся на странную надпись «А чо?».

«И в самом деле, чо? – подумал он, понемногу успокаиваясь. – Чо, собственно, я волнуюсь?»

– Кто они такие? – задумчиво спросил он.

Но Многожёну было наплевать на имена и таблички, ему очень хотелось внутрь, и он хныкал от нетерпения.

Коридор сужался. Пол и стены стали мягкими и приобрели телесный оттенок. Стало сыро и душно. Скуратов шёл по чавкающей поверхности, оставляя за собой следы, сразу заполняющиеся жидкостью, в которой шипели пузырьки. Что-то ухало вокруг них и по трепещущим стенам пробегали вибрации. Блики скользили по еле различимым фигурам, замурованным в глубинах стен.

Наконец они упёрлись в простую дверь без всяких табличек.

– Входите, – сказал кто-то изнутри.

Хозяин

Скуратов приоткрыл дверь. В маленькой комнате за простым железным столом сидел немолодой человек в панамке. Человек что-то записывал карандашиком на желтеющем листе бумаги, а может быть, только делал вид, что записывал, потому что лист оставался пустым. Человек поднял бровь, так, что его лоб покрылся полукруглыми морщинами, и спросил Многожёна:

– Как ты думаешь, что такое МБ?

– Не знаю я, уважаемый, – сказал Многожён. – Знал бы – я бы сразу сказал, клянусь! Я всегда говорю, когда меня спрашивают. Многожёна везде знают…

– Тихо, – сказал человек, поглаживая свой карандаш бледным, как червь, указательным пальцем.

Многожён умолк.

Человек улыбнулся и стал похож на дантиста: его улыбка была располагающей, но не бесплатной.

– Пускай он скажет! – предложил Многожён, показывая на Скуратова.

– Меня твоё мнение интересует, – сказал человек.

– Ай-яй-яй, – сказал Многожён, закусив пальцы.

– Подсказывать можно? – спросил Скуратов.

Человек словно бы впервые заметил Скуратова.

– Тебе всё можно, – сказал он ласково, но Скуратов отчего-то вздрогнул.

– Министерство безопасности, – предположил Скуратов.

– Министерство безопасности, да? – спросил Многожён.

– Нет, – сказал человек, приподнимая свой карандаш.

– Стой! – закричал Многожён, чувствуя, что произойдёт что-то ужасное.

В панике он показал на Скуратова.

– Его бери. Какая тебе разница.

– Никакой, – охотно согласился человек.

Его карандаш качнулся в сторону онемевшего от ужаса Скуратова.

Что-то треснуло, словно вспышка в фотографическом аппарате, и мгновенно уменьшившийся и округлившийся Скуратов оказался лежащим на листе бумаги. Он стал похож на тёмную виноградину с миниатюрным личиком и выпученными от ужаса глазками.

– Ох, как ты умеешь, уважаемый! – воскликнул Многожён.

Никто больше не держал его верёвку, и Многожён Шавкатович барахтался, упираясь спиной в горячий и влажный потолок. Сначала стало приятно его спине, а затем и всему его телу, и он заурчал.

Человек положил на Скуратова большой палец, придержал немного, наблюдая, как Альберт Викторович смешно кривит личико и моргает, а потом решительно и с наслаждением раздавил.

Послышался удаляющийся писк. Личико Скуратова исчезло. Сок брызнул на лист и начал впитываться, светлея, и уже через секунду ничего не осталось на бумаге. Осталась, правда, какая-то жёлтая помятость, но и она вскоре исчезла. Человек вытер палец о бумагу.

– Он где? – полюбопытствовал Многожён.

– Далеко, – сказал человек. – Так что же такое МБ?

– Давай я ещё немножко подумаю, а? – спросил Многожён осипшим голосом.

Человек улыбнулся, вставая. По его щекам зазмеились трещины.

– Я русский язык плохо знаю! – закричал Многожён. – Я из Средней Азии, меня начальство прислало.

Глаза человека стали весёлыми и злыми.

– Ой, жалко! – принялся оплакивать себя потерявший всякую надежду Многожён. – Несправедливо! Только начал сильным становиться, и меня уже убивают.

Человек с интересом слушал.

Многожён отпихивался кулаками и пятками от горячего потолка и снова поднимался к нему.

– Ненавижу! – закричал он.

Потолок заухал и забулькал. В его полупрозрачных недрах собирались лупоглазые саламандры, с любопытством разглядывавшие Многожёна.

– Что именно ты ненавидишь, дружок? – спросил человек.

– Всё! – вопил Многожён. – Небо, луну, землю, солнце. Людей, животных всех, даже лярв.

– Я принимаю твою клятву! – торжественно сказал человек. – С повышением.

– Что, не убьёшь меня? – сказал Многожён, не веря своему счастью.

– Нет, – сказал человек.

– А Скуратова почему? – спросил Многожён, тяжело дыша.

– Так ведь он был не нужен, – объяснил человек, хватая свисающую верёвку и подтягивая Многожёна к себе.

«Действительно, – с облегчением осознал Многожён, – Скуратов был не нужен! Всё становилось понятным».

– Ты – другое дело, – говорил человек. – Ты у меня станешь правителем, маленьким богом, очень важным и толстым, как ты и хотел, и все тебя будут бояться. Люди и твари встанут в очередь, чтобы лизать твои ноги. Остальных людей в Уре мы постепенно перебьём. Например, эту идиотку Наину Генриховну и весь её утомительный гарнизон. Совсем скоро она не оправдает наших надежд. Уже не оправдала.

Человек тянул за верёвку, делаясь всё страшнее и прекраснее. Многожён приближался к нему и умирал от восторга.

– Здесь я – Хозяин! – гремел человек, корёжась и впадая в экстаз.

Сквозь чёрные морщины на его лице прорвалось жидкое пламя, разбросавшее по углам хищные горбатые тени.

Потолок зашевелился и застонал от жара, но пламя не обжигало Многожёна, напротив, его плоть впитывала тепло, и он распухал, жадно вбирая в себя новое пространство. Хохочущее пламя окружило их, стало плотным, их обоих затрясло от наслаждения, и они завопили дурными голосами.

Тяжёлый, как ртуть, огонь понёсся по коридору, превращая в пыль таблички со ставшими никому не нужными именами. Авианосец «Сучий потрох» застонал, вздрагивая, и наконец крякнул, будто у него в чреве треснуло чудовищное яйцо. Бетонный куб, стоявший на палубе, раскололся, жар ударил в гигантскую дверь, и тяжеленные створки с надписью «МБ» швырнуло к звёздам с такой лёгкостью, как будто это были сухие цветочные лепестки.

Звёзды оставались неподвижны, но степь внизу содрогнулась. Хвостатые твари поджали колючие хвосты, рабы бросились на землю, закрывая локтями головы, а демоны завистливо прислушались к отдалённому гулу. «Сучий потрох» нашёл очередного ученика. Над авианосцем довольной тучкой завис Многожён Шавкатович.

Многожён Шавкатович влюбленно рассматривал Хозяина.

– Спросить можно? – тоненьким голосом сказал Многожён.

– Можно, – ответил Хозяин, привязывая Многожёна к остывающему поручню.

– Что такое МБ? – спросил Многожён.

– МБ, это… – сказал Хозяин и обвёл вокруг жестом, захватывающим и горизонт, и, насколько хватало сил, вообще всё на свете. – МБ – это дружок, понимаешь ли, Мировое Безумие.

– Понимаю, – закивал головой Многожён, – но я русский язык не очень хорошо знаю и…

– Неважно, дружок, – милостиво сказал хозяин, выпячивая грудь. – Ты теперь тоже МБ. Всё на свете когда-нибудь будет МБ. А пока живи, толстей, жадничай. Обидят – зови меня. Меня облекли силой.

Послышался томительный, ниоткуда не исходящий звук.

– Меня зовут! – воскликнул Хозяин.

– Кто зовёт? – ревниво спросил Многожён.

– Оно! Он! Она! – закричал Хозяин.

– Кто? – спросил Многожён, хлопая глазами.

Хозяин захохотал и топнул ногой. Пространство под его подошвой взвыло, прогнулось и лопнуло, выставив обугленную дыру, в которую он с молодецким гиканьем провалился.

Многожён вытянул шею и опасливо заглянул в отверстие.

– Хозяин! Хозяин! – тихонько позвал он.

Ответа не было. Многожён пошевелил ноздрями, принюхиваясь.

– Как мне тебя позвать?

Глава 30

Америка

Рейс «Аэрофлота» показался группе Конькова покоролевски роскошным. Куриные котлетки на пластиковых тарелочках, бутерброды с немного подсохшей, но вполне ещё приличной красной икрой, вино, которое подавали в маленьких стаканчиках, прекрасные, как ангелы, стюардессы – всё настраивало пассажиров на то, чтобы они чувствовали себя уважаемой частью мироздания.

Прохладным осенним утром Коньков и его подчинённые приземлились в нью-йоркском аэропорту Кеннеди. Иностранная жизнь засверкала вокруг них – люди, электрические кары, механические дорожки.

Отцу Леониду понадобилось сбегать в туалет, где он долго не мог сообразить, как включить воду в умывальнике. Привычного вентиля не было. Его школьного английского было недостаточно, для того чтобы спросить у кого-нибудь, и ему пришлось ждать, чтобы подсмотреть, как другие включают воду. Оказалось, достаточно было подставить ладони под кран, и вода начинала течь сама.

Тем временем Коньков, Понятых и Саша ждали около выхода из туалета. Коньков нервничал, думая, что в суете кто-нибудь непременно потеряется. Всё вокруг них было новым и непонятным, зато остальные люди в аэропорту, даже дети, чувствовали себя уверенно.

– Кажется, что они только притворяются, что не говорят по-русски, – сказал Вова Понятых, оглядываясь. – Будто мы попали в фильм про шпионов.

Коньков сделал страшные глаза.

– Что ты говоришь такое, – зашипел он на Вову.

– Ой, – сказал Вова. – Извиняюсь.

Саша, стараясь выглядеть непринуждённым, начал оглядываться по сторонам.

– Прекрати озираться, – злобно зашептал ему Коньков.

– Я незаметно, – оправдывался Саша. – Чтобы осторожно выяснить, нет ли за нами слежки.

Коньков покачал головой. Незаметно озирающийся Саша Перельштейн. Хорошо, что народ не начал сбегаться, чтобы посмотреть на такое чудо.

Наконец вернулся отец Леонид.

– У них тут такие краны, только руки поднесёшь – вода сама льётся, – сказал он.

– Суют свою электронику где только можно, – проворчал Коньков.

Рядом с конвейером для получения багажа их ожидал заместитель консула Ветров – напоминающий шпиона человек лет сорока.

Считалось, что Ветров – доктор наук, специалист по истории американских индейцев, отвечающий в консульстве за культурные связи между СССР и США. Чтобы поддерживать эту легенду, Ветрову время от времени приходилось посещать научные конференции.

В США он работал вот уже несколько лет и со всем, что не касалось индейцев, неплохо освоился. На Конькова и его людей он поглядывал снисходительно – так коренной москвич мог бы смотреть на группу оленеводов, впервые попавших на Красную площадь.

Ветров оставил свою машину на парковке – у него был чёрный «Бьюик» с просторным салоном, кожаными сиденьями и множеством кнопок на панели управления.

Коньков задавал Ветрову солидные и приличествующие случаю вопросы: сколько лошадиных сил у мотора, какую скорость развивает автомобиль и тому подобное. Ветров отвечал вежливо и в то же время расслабленно. Несмотря на то что солнце было неярким, он не снимал тёмные очки, и пассажирам было понятно, что ношение очков – профессиональная привычка опытного разведчика.

Они смотрели на него с огромным уважением и помалкивали, все, за исключением Саши. По наивности Саша поверил, что Ветров занимается историей индейцев, и терзал его вопросами об ацтеках и пернатом боге Кецалькоатле. Ветров кое-что об этом знал, но часто путался, а Саша, как назло, лез в дебри и не отставал. Ветров выкручивался и в который раз обещал себе перечитать учебник по истории Америки.

Они выехали на скоростную дорогу, и Саша наконец притих. Небо очистилось. По прямым и ровным дорогам двигались сотни автомобилей. На востоке засверкало солнце, на западе зарозовели мосты, а за ними, у горизонта, вспыхивали и стреляли отражениями небоскрёбы.

Воспитанный советской пропагандой Коньков смотрел на все эти красоты с подозрением. Он заранее думал, что в Нью-Йорке большинство жителей – бедные, задавленные нищетой люди, однако улицы были полны прохожими, выглядящими хотя и буднично, но довольными жизнью.

Разведчик Ветров в данной ситуации как бы представлял Америку. Ему было приятно, что гости всему удивляются, и он посматривал на них свысока, как будто это он всё здесь построил собственными руками.

Отец Леонид был необычно задумчив и только спросил Ветрова, нет ли здесь магазина, где можно купить хороший платок для пожилой женщины, желательно тёплый и яркий, например, с цветами и птицами.

Он размышлял о том, что в этих небоскрёбах живут такие же люди, какие живут в самой дальней российской деревушке. Все они родились и умрут, все надеются, мечтают, разочаровываются, торопятся ощутить что-то для них важное. Их роднит друг с другом нечто тёплое, чему они принадлежат бессознательно. Этой принадлежности они обычно не замечают, зато отец Леонид теперь её видел, то есть он скорее чувствовал, как сквозь каждого человека просвечивает спокойное тёплое сияние.

Оглядываясь на своих товарищей, сидевших вместе с ним в машине, он видел, что Саша Перельштейн, кажется, тоже меньше других увлечён страной, в которой они оказались. Саша был слишком занят книгами, идеями и фантазиями, которые роились у него в голове.

– Ну как тебе Америка? – спросил отец Леонид Сашу.

– Вавилон, – несколько напыщенно ответил Саша. – Сколько таких уже было.

– Как думаешь, Москва – тоже Вавилон? – спросил отец Леонид.

Саша задумался.

– Не совсем, – сказал он. – Хотя и Нью-Йорк не совсем.

«Города растут, – подумал отец Леонид. – И в конце концов жители начинают думать, что дождь стекает с крыш, а не из облаков».

– Города видят только сами себя, – сказал он вслух.

Саша понимающе кивнул.

– Моя мама всю жизнь прожила в деревне, – сказал отец Леонид. – Еле уговорил её переехать в Москву.

– Кто она по профессии? – спросил Саша.

– Она у меня учительница, – ласково сказал отец Леонид. – И ещё какая! Уже давно на пенсии, а сколько ей от учеников писем приходит!

В гостинице

То ли жизнь, то ли смерть,

То ли свет, то ли тьма,

То ли учит уму, то ли сводит с ума,

И в угарной близи я понять не могу,

Мы – алмазы в грязи или грязь на снегу.

Ветров устроил группу старшего лейтенанта Конькова в гостинице, показавшейся им безумно роскошной. Минут пять Ветров лениво объяснял, как пользоваться всякими удобствами, потом сказал, что заедет за всеми утром, и смылся.

Коньков приказал, чтобы никто не выходил на улицу. Они посмотрели телевизор. Показывали непонятную ерунду, было много рекламы машин и украшений.

– Чушь какая-то, – сказал Коньков, выключая телевизор. – Перед сном нужно будет ещё раз проверить инвентарь.

– До сна ещё много времени, – сказал Саша.

– Сыграем в шахматы? – предложил отец Леонид. – У меня есть походные шахматы.

Коньков и Вова Понятых играть отказались, и отец Леонид начал партию с Сашей.

Уже через несколько ходов отец Леонид отвлёкся и, понизив голос, спросил Сашу:

– Ты в Бога веришь?

– Естественно, – сказал Саша, не отрывая взгляда от доски. – Я ж на раввина учусь.

– Кажется, и я теперь верю, – сказал отец Леонид, опасливо покосившись на Конькова.

– Ясненько, ясненько, ясненько-понятненько, – пробурчал Саша, раздумывая над ходом.

– Надо будет почитать Библию, – сказал Леонид.

– А ты что, не читал? – удивился Саша. – Что-то ты странный какой-то.

Отец Леонид вздохнул.

– Не успел почитать. Работа отвлекала.

– Работа-забота, – пробормотал Саша и передвинул фигуру.

– А ты читал? – спросил Леонид.

– Конечно. Твой ход.

– Погоди, – сказал отец Леонид. – Что в Библии написано о Вавилоне?

Глаза у Саши загорелись, и он мгновенно забыл о шахматах.

– Хочешь, расскажу, что в Мидрашах написано о строительстве Вавилонской башни.

– Где?

– В Мидрашах. Это такие… легенды, что ли… Считается, что некоторые из них передаются с библейских времен.

– Рассказывай.

– Жил-был царь по имени Нимрод. Советники посоветовали ему выстроить башню до неба. Одни говорили: сделаем башню до Небес, чтобы воевать с Богом, другие – чтобы разрушить Небеса.

– Чего это им вздумалось воевать с Богом и разрушать Небеса? – спросил Вова Понятых.

Он лежал на кровати, заложив руки за голову.

– Может, из зависти? – предположил отец Леонид.

– Возможно, – сказал Саша. – Башня стала такой огромной, что для того, чтобы подняться до самого верха, строителям был нужен целый год. Кирпичи стали для них важнее людей. Если человек падал вниз, они не обращали на это внимания, а если падал кирпич, расстраивались.

– Как у нас на работе, – сказал отец Леонид и тут же добавил. – Я шучу, конечно…

– Они работали днём и ночью, – продолжал Саша. – С верхних этажей иногда стреляли в небо, и если стрелы падали назад, некоторые из них были покрыты кровью. Тогда строители радовались и кричали: «Мы убили ангела!»

– Как можно ангела убить стрелой? – спросил Вова Понятых.

– Я потом скажу, что про это всё думаю, – сказал Саша. – В конце концов ангелы перемешали языки строителей и всё запуталось. Кто-то просил кирку, а ему давали кирпич, и люди в ярости бросались друг на друга. Одни поубивали друг друга, а другие разбрелись по всему миру. Башня развалилась. Если кто пройдёт мимо её развалин – забудет всё, что раньше знал. Вот и всё.

– Ну и как стрелой можно убить ангела? – спросил Вова.

– Мне кажется, – сказал Саша, – ангелы на самом деле не погибали, а кровь на стрелах была потому, что им было больно от того, что люди так озверели.

– Удивительно! – воскликнул отец Леонид. – Значит, ангелы продолжали любить тех, кто в них стрелял!

– Чему же ты обрадовался? – удивился Вова.

– Ну как же, – отец Леонид удивился, что Вова этого не понял. – Ведь ангелы умнее людей, значит, по ним лучше видно, как мир устроен на самом деле. Получается, что есть что-то, за что можно любить даже таких, как эти строители.

Старший лейтенант Коньков в разговоре не участвовал. Он страдал, думая о том, что им предстоит странная, ни на что не похожая операция. Ему казалось, что над ним, офицером КГБ, издеваются и заставляют его ломать комедию. С одной стороны, он злился на начальство, с другой – собирался стоически выполнить приказ, а с третьей – забеспокоился, что его людьми овладеют естественные в такой дурацкой ситуации разгильдяйство и расхлябанность.

Поэтому он строго сказал:

– Хватит развлекаться. Перепроверим инвентарь.

– Да ведь мы перед вылетом проверяли… – начал было Саша, но осёкся, увидев страдальческое лицо Конькова.

Они разложили на кроватях всё, что должно было быть распределено по карманам и сумкам: батарею наполненных святой водой бутылочек, детские водяные пистолетики, десяток крестов разного размера и несколько магендавидов на цепочках. Всё было на месте.

В Москве уже было утро следующего дня, и им страшно захотелось спать. Группа Конькова разбрелась по кроватям. Они засыпали, когда Коньков вдруг вспомнил то, что его беспокоило.

– Саша, – позвал он, – Перельштейн.

– М-м-м-м, – промычал Саша.

– Мы не освятили твои магендавиды!

– М-м-м-м, – снова промычал Саша, не в силах сосредоточиться.

– У нас приказ, – сказал Коньков.

Он был очень расстроен. Саша приподнялся на локте и глядел на командира осоловелыми глазами.

– Пускай он освятит, – предложил он, кивая на отца Леонида.

Отец Леонид пожал плечами и, как был в трусах и в майке, поднялся и сказал:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

– Нет, так не пойдёт! – возмутился Коньков. – Приказ есть приказ. Нужно, чтобы освятил раввин.

– Утром позвоним Зяблику-Школьнику, – сказал Саша и положил голову на подушку.

Глаза у него слипались.

– Он что, по телефону может освящать? – спросил Коньков.

Но Саша уже спал, и ему снилась Варечка.

Скоро заснули и остальные, и им снились вперемешку то нью-йоркские дороги, то московские улицы и горизонты. И только Коньков всю ночь разыскивал пуховый платок для мамы отца Леонида.

Демидин и Бафомёт

Демидина терзал голод, да ещё демон не давал ему забыться – часто вскрикивал, спорил с кем-то невидимым, донимал Демидина своими издёвками. Бафомёт выглядел измождённым, весь пожелтел, сгорбился и втягивал шею. Казалось, мучения Демидина его подпитывают.

Совсем рядом продолжалась нормальная жизнь: по улицам гуляли люди, разговаривали друг с другом, смеялись, звонили по телефону. В доме под ними кто-то смотрел телевизор, читал книги, ложился спать.

– Жрать хочу, жрать, жрать, – безостановочно бормотал демон.

– Хоть бы ты заткнулся, – не выдержал Демидин.

Демон сразу ухмыльнулся.

– Там, куда ты скоро отправишься, тишины не будет. Шум – одно из адских мучений, darling. В Ыгре, например, никогда не бывает тихо. Представь себе миллион играющих на барабанах безумцев. Ни секунды, ни мгновения тишины…

– Замолчи, – сказал Демидин.

– Жрать хочу! Жрать! – закричал демон.

Он крутанулся на месте и исчез. Демидину сразу стало легче дышать. Шли секунды, а демон не возвращался. Внизу проехала машина.

Подул ветер. Чирикнула вечерняя птица. Залаяла собака. Кто-то засмеялся.

Демидин привстал, не позволяя себе надеяться, что гад больше не вернётся. Может, его поймали в Уре? «Бежать надо! Бежать!!» – подумал он.

Но он не успел сделать и шага, как демон появился снова, всё ещё вращаясь, рыча и борясь с вцепившейся в его крыло гибкой зубастой тварью. Ему удалось ухватить её за шею, он впился в неё и начал её пожирать – горбясь, топая от нетерпения ногой, всхлипывая и поджимая искривлённое у середины крыло.

Демидин не мог оторвать от него взгляд. Жуть была в том, что он был хуже зверя и разумнее человека.

– На себя посмотри, – прошамкал демон, поднимая к Демидину окровавленную морду. – Мне больше лет, чем тебе секунд.

– Больше миллиарда? – прикинул Демидин.

– Бафомёта знали первые звёзды! – гордо крикнул демон.

– Твоё имя звучит не очень красиво, – съехидничал Демидин.

Демон двинул раненым крылом и застонал.

– Когда-то у меня было другое имя, – сказал он. – Шути, шути. Скоро я с тобой рассчитаюсь, только сначала разберусь с этими тварями.

Но говорил он не так уверенно, как раньше.

Наина Генриховна и Росси обсуждают операцию

Наину Генриховну разбудил звонок Росси. Она мигом проснулась.

– Твои собираются на крышу, – сказал Росси.

– Знаю, – сказала Наина Генриховна.

– Мои за ними следят. Твои, по-моему, не представляют, на что идут, – сказал Росси.

– Если б представляли, у них бы вообще не было шансов. Перестреляли бы друг друга. Твоим пришлось бы от них избавляться. Как они?

– Твои? Стараются, чтобы мои ничего не заметили. Мои не вмешиваются. В конце концов, это твоя операция.

– Если это моя операция, я могу своих и отозвать, – холодно заметила Наина Генриховна.

Росси хмыкнул.

– Не можешь. Ну хорошо, это наша операция. Если она сорвётся, закопают нас обоих. Меня глубже, я это признаю. Мудрахаран уже уверен, что я труп. Всё ещё сдерживается, но смотрит волком.

– Если сдерживается – значит, не уверен, – заметила Наина Генриховна. – Ты-то сам где будешь?

– В той точке Ура, которая соответствует этому треклятому дому, – сказал Росси. – Вдруг чего-нибудь перепадёт.

– Там же сейчас твои крылатые друзья, – вспомнила Наина Генриховна. – Они тебе пока подчиняются?

– Пока да, но уже глядят на меня… как на будущую еду, – Росси невесело рассмеялся. – Возможно, это только моё воображение.

– Знаешь, у нас что-то начало меняться, – сказала она. – После криптии демоны стали чаще приближаться к гарнизону. Вчера пропал часовой. Нашли один сапог.

Росси помолчал.

– Пустой? – спросил он.

– Сапог? Нет, не пустой, – ответила Наина Генриховна.

– По-моему, у нас тоже что-то готовится, – сказал Росси.

– И ты не в курсе? – удивилась Наина Генриховна.

– Теперь меня могут и не поставить в известность, – вздохнул Росси. – Зато эта зараза, кажется, всё знает.

– Миссис Икс?

– Да.

Они помолчали.

– Скажи, как у вас проходят криптии? – спросила Наина Генриховна.

– Цивилизованно, – усмехнулся Росси. – Получаем предписание уволить столько-то сотрудников. Начальники отделов совещаются, решаем, кто недорабатывал. Люди пишут характеристики друг на друга и сами на себя. Решаем, кого уволить. Миссис Икс приходит к ним с охраной и бумажными цветами, благодарит за работу и выводит за ворота к демонам.

– Сама выводит? – удивилась Наина Генриховна.

– Ты бы видела, как ей это нравится.

Глава 31

Рав Зяблик-Школьник

Рав Зяблик-Школьник был пожилым человеком с удивлёнными глазами, которым он старался придавать серьёзное выражение, когда у него были гости, в особенности если рядом оказывалась его жена. Она считала, что известному раввину, человеку, у которого, слава Богу, десять детей, пора вести себя солиднее.

Трое старших уже были раввинами, как и он сам. Ему пришлось потратить немало сил, чтобы они получили приличное образование, а потом переворошить свои связи, чтобы устроить их на работу. Кроме семейных забот, у рава Зяблика-Школьника было множество посетителей, приходивших к нему за советами.

Когда он разговаривал, он часто увлекался и невольно повышал голос. Обычно на шум приходила жена, хмурилась и говорила:

– Клетки, Арье! Береги свои нервные клетки.

Тогда он подмигивал гостям и старался говорить тише.

Обычно он вставал около шести утра. Посетители приходили после одиннадцати, а до этого было его время, которое он тратил на молитвы, завтрак и газеты.

В этот раз рано, ещё до завтрака позвонил взволнованный Саша Перельштейн.

– Рав Арье, извините, что беспокою. У меня к вам большая просьба. Она связана с моими новыми знакомыми, о которых я вам недавно писал.

Сашу было слышно так хорошо, как будто он стоял рядом.

– Ты откуда звонишь? – поинтересовался Зяблик-Школьник.

– Из Нью-Йорка, – сказал Саша.

– Так ты в Нью-Йорке? – обрадовался Зяблик-Школьник. – Что ж ты не приходишь?

– Дела, – ответил Саша. – Но я постараюсь зайти, как только освобожусь.

– У него дела, Ханна, ты слышишь? – закричал Зяблик-Школьник.

– Я ещё не глухая, – ответила Ханна с кухни.

– Рав Арье, вы можете благословить несколько вещей по телефону? – попросил Саша. – Мне очень нужно.

– Могу благословить даже по телеграфу, – сказал Зяблик-Школьник. – Только что тебе это даст?

Саша помолчал.

– Спасибо, рав Арье. Благословите, пожалуйста, – сказал он.

– Давай приходи, – сердито сказал Зяблик-Школьник. – Я этого не понимаю – собрался в Нью-Йорк и даже не предупредил.

– Если можно, прямо сейчас, – повторил Саша.

Зяблик-Школьник вздохнул.

– Подожди, я возьму книгу, – сказал он.

Он раскрыл молитвенник и прочитал на иврите:

– Благословен Ты, Господи, Царь Вселенной, благоволящий к созданиям своим. Да благословит Он раба своего Александра, и спутников его, и то, что с ним, да убережёт их в святой воле Своей, в милости Своей.

– Спасибо, – с чувством сказал Саша.

– Ты доволен?

– Да. Вы сказали, что я могу к вам прийти? – спросил Саша.

– Ты не заболел? – встревожился Зяблик-Школьник. – Ты думаешь, перед моим домом стоит полицейский, чтобы тебя не пустить?

– К тебе приходит столько народу, – заметила Ханна, – что этого полицейского уже давно бы отправили в сумасшедший дом.

– Вы получили моё письмо? – спросил Саша.

– Кажется, нет, – сказал Зяблик-Школьник. – Извини, мне каждый день приходит по двадцать писем.

– Если не сто двадцать, – сказала Ханна.

– Приходи, мы отыщем твоё письмо, и ты мне его прочитаешь, – сказал Зяблик-Школьник. – Договорились?

– Спасибо, рав Арье, – растроганно сказал Саша.

Зяблик-Школьник положил телефон, сделал брови домиком и сказал так, чтобы Ханна знала, что он просто думает вслух:

– Люди не знают, чего хотят, а хотят не того, что им на самом деле нужно.

Начало операции

Когда Саша поговорил со своим раввином, Коньков перевёл дух. Теперь всё было согласно приказу – не придерёшься. Приказали приехать с группой – приехал. Приказали благословить инвентарь – вот вам два благословения: одно от священника, другое от раввина. Вся эта дурацкая экипировка, эта бессмысленная поездка – всё согласно приказу.

У Конькова в который раз мелькнула мысль, что поездка затеяна только для того, чтобы испытать его командирские качества и исполнительность. Но надеяться на это было глупо – для того чтобы проверять старшего лейтенанта Конькова, не стали бы тратить столько государственных денег.

В 9:50 утра его люди были одеты в лыжные куртки и джинсы. Куртки имели разные фасоны и окраску, чтобы однообразие не бросалось в глаза, и были сшиты добротно и удобно, так, чтобы сохранять тепло и не мешать движениям.

У каждого члена группы по карманам были рассованы бутылочки со святой водой, по водяному пистолетику, по магендавиду и по паре крестиков. Больше всего бутылочек было на отце Леониде – он при каждом движении булькал так, как будто выпил ведро воды.

Без пяти десять за ними приехал опытный разведчик Ветров.

– Готовы? – спросил он.

– Присядем на дорожку, – взволнованно произнёс Коньков.

Они сели. Коньков откашлялся и сказал:

– Товарищи, Родина ожидает, что мы выполним свой долг.

– Эт-точно, – подтвердил Ветров и покрутил на пальце ключи. – Поехали.

В 10:35 «Бьюик» остановился за один квартал перед Вашингтон-сквер, 2.

– Я вас буду ждать здесь, – сказал Ветров. – Напоминаю в случае чего вы делегация по культурному обмену. На крышу полезли на спор. Извиняйтесь, ломайте дурака, говорите, что больше не будете. Ни пуха ни пера!

– К чёрту, – ответил Коньков.

Дом оказался очень похожим на обычный московский, только был, пожалуй, крупнее. Дорожки вокруг него окружали аккуратные клумбы и кусты зелёной изгороди.

Они вошли в подъезд. За стойкой сидел консьерж, смотревший на них со странным восхищением, как будто видел не посетителей, а по меньшей мере северное сияние.

– Hello, – очень медленно сказал он. – Where are you going?

– Hello. We’re going to eight twelve, – ответил Коньков.

Ему было неудобно, что на него смотрят так, как будто он пришёл из волшебной сказки.

Консьерж надолго задумался над словами Конькова. Наконец он глубокомысленно кивнул головой.

– Where are you going? – спросил он ещё раз.

– We’re going to eight twelve, – повторил Коньков.

Его словарный запас был ограничен, и он беспокоился, что не сможет поддерживать разговор.

Консьерж вытянул губы трубочкой, подудел, тихо засмеялся и спросил в третий раз:

– Where are you going?

Тогда Коньков и его люди просто прошли внутрь.

Консьержу полагалось позвонить в восемьсот двенадцатую квартиру, чтобы выяснить у жильцов, ждут ли они посетителей, но он пропустил группу Конькова, несмотря на то что не являлся ни агентом Ветрова, ни человеком Росси. Его необычное поведение было результатом параллельной работы советской разведки и американской службы ФБР, трудившихся над его состоянием одновременно, не подозревая об усилиях друг друга, – потому-то и эффект получился двойной.

Старший лейтенант Коньков и его группа проехали на лифте до шестнадцатого этажа и пошли по пустому, устланному ковролином коридору – до конца и направо – туда, где вверх тянулась узкая лестница, упирающаяся в ведущую на крышу дверь.

Они поднялись по лестнице и остановились перед дверью. Коньков осторожно попробовал её открыть. Ветров не подвёл, как он и предсказывал, дверь оказалась не заперта.

Коньков взглянул на часы: 10:50.

– Пошли, – сказал он шёпотом.

Схватка на крыше

Коньков осторожно открыл дверь, и они, стараясь не шуметь, вышли наружу. С высоты город казался чище и праздничнее. По длинной, уходящей чуть ли не до горизонта крыше носился шальной ветерок. Под их ногами захрустел гравий, покрывавший здесь всё, кроме квадратных вентиляционных шахт.

В этот момент они увидели неподвижного Демидина. Вова Понятых вскрикнул – так сильно Константин Сергеевич был непохож на себя. Его кожа была бледна до синевы, поредевшие волосы стали совсем седыми. На лбу темнел кровоподтёк.

Коньков наклонился и осторожно, двумя пальцами приподнял его руку. Он попытался нащупать пульс, но не смог.

– Умер он, что ли? – растерянно спросил он.

Коньков заставил себя сконцентрироваться. Их задача – вытащить отсюда Демидина и шкатулку. Но если Демидин умер, надо отыскать шкатулку и уносить отсюда ноги. Не нести же на себе труп… Ещё не хватало, чтобы их обнаружила полиция. Полиция когда-нибудь всё равно здесь появится и начнёт искать следы тех, кто сюда приходил. Допросят консьержа, начнут искать прохожих, которые могли заметить их на улице, постараются найти машину, в которой они приехали.

Отец Леонид тоже взял Демидина за запястье.

– У него пульс! – взволнованно сказал он. – Ему надо сделать искусственное дыхание.

– Ты умеешь? – спросил Коньков.

– Я умею, – вызвался Вова.

– Давай, – сказал Коньков.

Вова встал на колени рядом с Демидиным, положил скрещённые ладони ему на рёбра, надавил на грудную клетку и отпустил. Внутри Демидина что-то булькнуло, и его рот приоткрылся.

– Продолжай, – приказал Коньков. – Остальные за мной. Ищем шкатулку. Будьте осторожны – этот псих может быть рядом.

Коньков, отец Леонид и Саша ушли. Демидин никак не приходил в себя, и Вова Понятых совсем выдохся. Он сделал ещё несколько сильных толчков, и вдруг из груди Демидина послышалось резкое:

– Чичи, чики, бр, гималайя!

Вова вздрогнул, и Демидин медленно открыл глаза.

– Константин Сергеевич!

– Вова? – едва слышно выговорил Демидин.

– Мы за вами, Константин Сергеевич, – сказал Вова. – Всё будет хорошо.

– Для меня… уже не будет, – с трудом прошептал Демидин.

В дальнем конце крыши раздался и затих жуткий, нечеловеческий вопль. Вовка выпрямился. Демидин изогнулся в судороге, будто через него пропустили ток.

– Сердце! Как пусто! – закричал он, царапая свою грудь, и откинулся навзничь.

– Тише, Константин Сергеевич! – уговаривал его Понятых.

Но Демидин уже не кричал, он только всхлипнул обречённо, словно брошенный младенец, и затих.

Коньков, отец Леонид и Саша дошли до конца крыши, но ничего не увидели.

– Ушёл, – сказал Коньков.

– Оглушил Демидина, ушёл и… – начал было отец Леонид и вдруг замолчал, указывая пальцем на ближайшую вентиляционную шахту.

Жуткий клоун прятался за кирпичной трубой, скрючиваясь, чтобы занимать меньше места. Осознав, что его обнаружили, он оскалился и зарычал.

– Что это за чёрт? – воскликнул отец Леонид, удивлённо разглядывая клоуна.

– Этот чёрт – Бафомёт! – гордо сказал клоун.

Бафомёт чувствовал себя плохо, но он встал, выпячивая грудь, чтобы казаться хоть и уставшим, но вполне ещё могучим крылатым богатырём. Он был гораздо выше обычного человека. В левой руке он держал старинную шкатулку.

Коньков захлопал глазами. Как раз из-за этой шкатулки им приказали лететь за тридевять земель. Операция приобретала смысл.

– Surrender! – строго сказал Коньков.

– Щас, – ухмыльнулся клоун.

– Сдавайся, – повторил Коньков.

Чувствовал он себя глупо. Оружия у них не было. «Врукопашную с ним, что ли?» – подумал он.

– Врукопашную, конечно, – прочёл его мысли Бафомёт и внезапно удлинившейся лапой ударил Конькова в висок.

Рука клоуна растягивалась, как в каком-нибудь фильме ужасов.

Коньков с трудом уселся на крышу. В голове у него шумело.

– Окружайте его… – простонал он, с трудом соображая, что говорит.

– Точно, – передразнил его Бафомёт. – Окружайте меня со всех сторон.

– Он настоящий, – сказал отец Леонид, заворожённо вглядываясь демону в зрачки.

В пустоте этих глаз он узнал знакомый холод.

– Ты кто такой? – строго спросил он. – Я тебя уже где-то видел?

Бафомёт хотел выругаться, но какая-то сила заставила его ответить против воли:

– Меня зовут Бафомёт, священник. Ты не меня видел.

Унижение воспламенило в нём ярость.

– Поклонись мне, поповская морда, – зашипел он.

– Никогда, – твёрдо сказал отец Леонид.

– На колени! – заорал взбесившийся Бафомёт.

Тембры его голосов ощущались как физический удар. Демон источал немыслимую злобу.

Старший лейтенант Коньков пытался встать, трясущимися руками ощупывая крышу. Его мысли путались.

– Сопротивление бесполезно, – пробормотал он.

Его стошнило. Саша замер. Ему было очень страшно.

И только отец Леонид строго и прямо глядел на чёрта. Он уже один раз видел эту злобную жуть и теперь думал, что, если он не выстоит, всё существующее провалится в зрачки этого гада.

– Во имя Отца… – сурово сказал он.

– Заткнись! – завизжал Бафомёт, прыгая на него.

Брызнула кровь. Обезумевший Бафомёт нацелился, чтобы присосаться к разорванному человеческому горлу, но что-то щёлкнуло в его рогатой башке, и он вскрикнул, отшвыривая от себя умершее тело. Оно полетело, переворачиваясь и перегибаясь, взмахнуло над краем крыши руками и исчезло.

Демон повернул к Саше окровавленную морду. В его глазах была сверхчеловеческая хитрость.

– Давай разойдёмся как интеллигентные люди? – спросил он.

Перед Сашиными глазами стоял прощальный взмах рук отца Леонида. Шок отодвинул реальность, она истончилась и оказалась пергаментом, на котором внезапно проступили символы, имеющие древний смысл.

Саша засунул руку в карман и всхлипнул. Леонид так и не купил платок для своей мамы.

– С цветами, – сказал Саша, доставая пластмассовый пистолетик.

– Чего? – подозрительно спросил Бафомёт.

– Платок с цветами, – объяснил Саша, стреляя.

Заряжённые солнечным светом капли брызнули демону в рожу.

Бафомёт завыл.

– Кыш! – кричал разъярившийся Саша.

Он шёл к демону, продолжая стрелять.

– Добивай гада! – закричал старший лейтенант Коньков.

Он встал и шатался, силясь сохранять равновесие.

Бафомёт заскулил, отступая мелкими торопливыми шажками. Саша бежал на него, выставив перед собой пустой пистолетик.

Тогда Бафомёт поджал крылья и бросился прочь.

– Шкатулку отдай! – закричал ему вслед Коньков.

Униженный и ничего не соображающий от ужаса Бафомёт бросился вниз, пытаясь лететь, но сломанное крыло подвело его, и он штопором низвергнулся на землю.

– Саша, помоги, – попросил Коньков.

У него сильно кружилась голова. Саша подставил ему плечо. Они добрели до края крыши и заглянули вниз. Ни на дорожке, ни на траве перед домом никого не было.

– Где Леонид? – спросил Саша, всхлипывая. – И где этот гад?

– Их, наверное, уже заметили, – сообразил Коньков. – Нам надо уходить.

Послышался звук полицейской сирены.

Глава 32

Лем Коммерфорд

Лем Коммерфорд сидел в машине, припаркованной на углу Вашингтон-сквер. Лем был крупным пятидесятипятилетним мужчиной с седой бородкой и тугим животом и напоминал скорее байкера, чем агента ФБР. Так же как генерал КГБ Кожевников работал на Наину Генриховну, Лем Коммерфорд работал на Росси. Так же как Кожевников, Лем страшился Урского начальства больше, чем земного. Можно сказать, он боялся Росси больше самой смерти. После общения с Росси он верил в Ур, а в смерть больше не верил.

Росси приказал ему ждать в этом месте, действовать по обстановке и, если произойдёт что-нибудь неожиданное, не допустить того, чтобы поднялся шум.

– Что хочешь делай, но никто ничего не должен заметить. Спрячь всё, что сможешь. В крайнем случае потом застрелишься, и я тебя здесь пристрою.

Росси, конечно, врал – если бы Лем застрелился, он должен был бы провалиться значительно глубже Ура и ему было бы не до работы в гарнизоне.

Но Лем об этом не знал. Он сидел в машине, наблюдая за входом. Начиная с половины десятого многие выходящие из дома жильцы переходили через дорогу и направлялись в сторону Математического института. Все они были талантами, хотя и не самыми выдающимися. Самые выдающиеся таланты шли на работу около одиннадцати, а кое-кто вообще оставался дома. Условия в Математическом институте были вольные.

В 10:37 Лем напрягся – из подъехавшей к углу квартала машины выгрузилась необычная компания – четверо мужчин в различных по цвету, но одинаково плохо сшитых куртках. Мужчины напоминали артистов, играющих русских шпионов. Один из них даже был классическим бородачом. Они гуськом зашли в подъезд, и консьерж, предварительно накачанный Лемом наркотиками, их пропустил.

После одиннадцати из дома выходили за покупками супруги математиков. В окрестностях располагалось множество дорогих магазинчиков модной одежды, здоровой еды, натуральной косметики.

В 11:08 произошло то, ради чего Лем здесь находился, – на кусты у самого дома упало тело бородача.

Лем выскочил из машины и, пригибаясь, побежал к газону. У него оставалась надежда, что каким-то чудом никто ничего не заметил и достаточно будет перетащить тело в машину, чтобы всё замять.

Он запихнул русского в багажник и уселся в машине, переводя дух. Служебное радио молчало, значит, в полицию никто не позвонил. Лем достал небольшой аппарат для связи с Уром.

– Сэр, – сказал Лем, всё ещё пытаясь отдышаться, – у меня труп русского.

– А где остальные? – спросил Росси.

– Четверо вошли в дом. А этот свалился с крыши и теперь у меня в багажнике.

– Бородач? – спросил Росси.

Каким-то образом Росси уже знал, что убит бородатый.

– Ага, – ответил Коммерфорд.

Лем повернулся в сторону дома и присвистнул.

На живую изгородь боком рухнул демон. Уродливый, с переломанными крыльями, похожий на карикатурную летучую мышь, он приподнялся на четвереньки и оглядывался по сторонам, держа в руке какую-то коробку.

– Что там ещё? – нетерпеливо спросил Росси.

– Перед домом упал демон, сэр, – сказал Лем.

– Стреляй в него! – возбуждённо закричал Росси.

– Его же не возьмут пули, сэр, – сказал Лем, неохотно доставая пистолет.

– Плевать! – закричал Росси. – Стреляй!

Лем начал стрелять. Демон извивался, словно его протыкали шампурами. Через несколько секунд он исчез.

– Он исчез, сэр, – удивлённо сказал Лем.

– Ага, – промурлыкал Росси.

Он был чем-то очень доволен.

На радио началась обычная суматоха. Кто-то всё-таки вызвал полицию. Послышалась сирена.

Лем вытер пот со лба.

– Сюда едет полиция, – глухо сказал он.

– Не забудь избавиться от машины, – сказал Росси.

– Сэр… – начал Лем.

– Всё как договорились. Найдём тебе местечко. Действуй! – сказал Росси и отключился.

Оцепления не было, полиция выслала только одну машину. Лем не торопясь поехал в сторону тоннеля, ведущего в Нью-Джерси. То, что ему предстояло, не должно было быть страшным, это было нечто вроде похода к зубному врачу.

Понимание, что он в последний раз является частью всего, что его окружает, обострило его чувства. Небо над Гудзоном напоминало чашу из синего хрусталя, наполненную прозрачным золотистым светом. В звенящей от радости высоте, словно балерины в полёте, парили тонкие облака.

Лем неторопливо ехал по Западному Бродвею. Машин было меньше обычного, но всё-таки это был Манхэттен, и он, отвлёкшись, перекрыл дорогу какому-то типу, который потом обогнал его специально для того, чтобы показать средний палец. Лем только миролюбиво улыбнулся в ответ.

В полутёмном тоннеле была небольшая пробка, и пару минут Лем простоял, представляя, как над ним медленно двигается течение Гудзона. Через четверть часа он выехал из тоннеля и оказался в Нью-Джерси. Он не спешил, хотя откладывать то, что он собирался сделать, не имело смысла. Лем свернул на девяносто пятый и поехал на север.

Ещё через два часа на панели загорелась лампочка – кончался бензин. Неважно – того, что ещё оставался, было достаточно.

Мимо проплывали заросшие лесами горы. Приближалось одно из его любимых мест. Лем свернул на обочину и медленно въехал в осенний лес. Под шинами захрустели листья и ветки. Машина покачивалась, и Лем чувствовал, как его тело качается в такт. Он открыл окно и остановился.

Ему оставалось несколько метров до обрыва – и несколько минут жизни.

Сначала он не хотел выключать мотор – для того чтобы напомнить самому себе, что он обязательно сделает то, что задумал, но потом всё-таки его выключил.

Он вышел из машины и закурил, задумчиво глядя по сторонам. Неизвестно, что они там курят и курят ли вообще. Под обрывом мерцало озеро – озеро-сказка, озеро-зеркало, обрамлённое осенними деревьями, – чистое, холодное и глубокое. Было так тихо, что он слышал своё дыхание. Никто не увидит след от его машины, свернувшей в лес, и его никогда не найдут. То есть не найдут их обоих – его и русского.

Лем обошёл машину и открыл багажник. Тело русского лежало как сломанная кукла. Бедняга переломал кости, когда упал, но его лицо осталось нетронутым, не считая окровавленной снизу бороды. Его глаза были открыты. Лем долго всматривался в них, но так и не разглядел ничего, кроме последней муки.

Пора.

Он захлопнул багажник. Потом снова открыл его и осторожно прикрыл русскому глаза.

– Удачи тебе, друг, – сказал он. – Может быть, ещё увидимся.

Пора.

Он опять закрыл багажник. И решил позвонить Росси. Он подождал минуту, но Росси не отвечал.

– Судьба, – громко сказал он и сел в машину.

Всё молчало вокруг. Потёртая, с помятыми краями фотография лежала у него в сумке. Ему улыбнулись два лица – курносого мальчишки и его матери.

– Я вас не бросаю, – твёрдо сказал он мальчишке. – Я и тебя пристрою, когда ты подрастёшь.

Всё было каким-то слишком притихшим вокруг.

– Судьба!! – заорал он, надеясь, что в ответ крикнет какая-нибудь птица, или что-нибудь зашуршит в кустах, или появится кто-то, кто докажет ему, что ни при каких обстоятельствах нельзя делать того, что он собирался сделать.

Крикнула какая-то птица. Что-то зашуршало в кустах. Ветер дул в открытое окно, взъерошивал его волосы и холодил на щеке слезу. Он включил мотор.

Пленение Бафомёта

Урский Нью-Йорк напоминал опустевший мегаполис, быстро разрушающийся и непрерывно ремонтируемый небольшими партиями рабов. Он был велик, и его здания производили сильное впечатление. В нём было искусственное освещение, часто, впрочем, не работающее, и даже была реклама, которую включали по ночам.

Ветшающие дома и напоминающие заброшенные языческие храмы здания супермаркетов находились на поверхности, а под зёмлей фальшивый город был изъеден шахтами канализации, населёнными грызунами и длинными, похожими на авторучки насекомыми. Изредка сюда попадали и рабы, как правило не помнившие, от чего и куда они бегут. За рабами в тоннели спускались демоны, но убивали они не сразу, а прежде долго и чуть ли не нудно бродили за беглецами. Считалось, что страх, голод и одиночество опустошают человеческую душу эффективнее, чем торопливое мучительство и убийство.

Участок, соответствующий дому два улицы Вашингтон-сквер, имитировал парковочную площадку. Здесь даже был шлагбаум и стояла будочка охранника. На площадке находились Росси, Мудрахаран и пара солдат.

Поодаль от них расположилось штук двадцать мелких крылатых демонов. Демоны сидели на корточках, поминутно сплёвывая. Время от времени один из них хлопал себя по щекам или ляжкам, и вся компания начинала галдеть, словно стая ворон.

– А вы не лезьте ко мне со своими предложениями, – говорил Росси Мудрахарану. – Когда вы пытаетесь думать, то сразу потеете и от вас воняет дешёвым коньяком. Или, если вам это приятнее, дорогими тараканами. Я вам уже говорил: если кто-нибудь появится, то именно здесь.

Злой, как хорёк, полковник Мудрахаран переминался с ноги на ногу. Солдаты делали вид, что не прислушиваются к разговорам начальства.

Оба: и Росси, и Мудрахаран – думали, что разжалование Росси неминуемо. Каждое приказание, отдаваемое Росси, воспринималось Мудрахараном с еле скрываемым бешенством, но всё-таки исполнялось. Формально Росси оставался начальником, хотя, глядя в жёлтые глаза Мудрахарана, он думал, что, может быть, вот так и выглядит его смерть. И, несмотря на это, дразнил обидчивого полковника так, будто старался довести его до инфаркта.

Крылатые твари тоже пока ему повиновались. Возможно, в конце концов его загрызут именно они.

Да ещё, помнится, некий чёрт, по имени Бафомёт, намеревался приканчивать его мучительно и долго.

Или миссис Икс уволит его – с обычными своими штучками: проводами, открыточками и благодарностями, а потом его выведут за ограду гарнизона и отдадут демонам.

«Есть в этой миссис Икс какая-то странная сила, – думал Росси, поёживаясь – может быть, в каждой бабе она есть. Когда на тебя смотрит такая, сама улыбается, а взгляд её говорит: “Сдохни! Сдохни уже!” – как-то это действует».

В ставшем на мгновение низким и выгнувшимся, как увеличительное стекло, небе показалась точка. Увеличиваясь в размере и обрастая массой, она плавно приближалась к земле.

На асфальт опустилось обнажённое человеческое тело. Округлое лицо человека обросло светлой волнистой бородой. Глаза, естественно, были закрыты.

Насколько было известно Росси, единственным бородатым блондином в группе Наины Генриховны был русский священник.

Твари возбуждённо заверещали:

– Фой! Фяу! Фой!

Некоторые, не вставая с корточек и поглядывая на Росси, начали пододвигаться к телу.

– Сидеть, – приказал Росси.

Они зарычали, но подчинились.

– Его необходимо отвезти в гарнизон, – не выдержал Мудрахаран.

Росси обернулся.

– Заткнитесь, полковник. И везите его в гарнизон.

Выпуклые глаза Мудрахарана налились кровью. Он скрипнул зубами и начал менять цвет на пурпурно-серый.

Росси усмехнулся.

– Вы что, туго соображаете? Берите людей и везите русского. Пусть пришлют ещё одну машину. Съешьте что-нибудь солёное, чтобы отвлечься.

Мудрахаран едва слышно пискнул от гнева. Он резко повернулся на каблуках и направился к машине. Солдаты шли за ним, ухмыляясь. Спина полковника была мокрой, и от него и в самом деле разило насекомыми.

Когда он наконец убрался, позвонил Коммерфорд.

– Сэр, – сказал он, – у меня труп русского.

– А где остальные? – спросил Росси.

– Четверо вошли дом. А этот свалился с крыши и теперь у меня в багажнике.

– Бородач? – на всякий случай уточнил Росси.

– Ага, – ответил Коммерфорд.

Росси задумался. Русским, похоже, приходится несладко.

Коммерфорд присвистнул.

– Что там ещё? – спросил Росси.

– Перед домом свалился демон, сэр, – сказал Коммерфорд.

– Стреляй в него! – закричал Росси.

– Его же не возьмут пули, сэр, – севшим голосом сказал Коммерфорд.

– Плевать! – заорал Росси. – Стреляй!

В телефонной трубке послышались звуки выстрелов.

Через несколько секунд из пустоты материализовался Бафомёт. Демон затравленно озирался, одной рукой зажимая рану в боку, из которой сочилась зелёная слякоть, в другой он держал шкатулку. Тварей он заметил, когда они уже вцепились ему в крылья.

– Держите его, но не убивайте! – приказал Росси.

– Он исчез, сэр, – сказал Коммерфорд.

– Ага, – сказал Росси, с интересом наблюдая за Бафомётом.

Твари надкусывали демону крылья, истекали слюной, но терпели.

– Сюда едет полиция, – сказал Коммерфорд.

Бафомёт был похож на летучую мышь, которую вытащили из стиральной машины. Униженный, хилый, раненый и совсем нестрашный. И шкатулка с сердцем была здесь! Какая удача!

– Не забудь избавиться от машины, – приказал Лему Росси.

– Сэр… – начал было тот.

Но Росси его уже не слушал.

– Всё как договорились. Найдём тебе местечко. Действуй! – сказал он и отключился.

Прощай, Лем Коммерфорд. Приятно было с тобой работать.

Росси не торопясь подошёл к Бафомёту. Тот втянул голову в плечи и заискивающе улыбнулся.

– Рад вас видеть, сэр! – сказал он, осторожно пытаясь высвободить крыло.

Одной из тварей, чтобы не разжимать зубы, пришлось далеко вытянуть шею, и она чуть не упала.

– Помнится, кто-то мне говорил, – сказал Росси, – «Ты, мол, меня запомни, я, мол, твоя мучительная смерть».

– Ну что вы, сэр! – вскричал Бафомёт. – Я бы никогда не посмел вам навредить.

Твари, надеясь на скорое угощение, смотрели на Бафомёта почти влюблённо.

– Фяу, – сказала одна, покусывая его запястья.

– Фой! – сказала другая.

Остальные зарычали.

Томясь от близости смерти, Бафомёт прикрыл глаза.

– Всё что угодно, сэр! – взмолился он. – Только прикажите.

Росси подумал.

– Что ж, – сказал он, – если желаешь пожить ещё немного, расскажи мне что-нибудь интересное.

Глаза чёрта сверкнули.

– Спрашивайте, сэр! – сказал он.

– Почему ты отобрал у меня русского? Ты же понимал, что у меня было официальное поручение.

– Меня подвела жадность, сэр, – сокрушённо сказал Бафомёт. – Надо мной пролетал ваш вертолёт, и я ощутил душу этого человека. Это же вечный источник пищи! Я не имел права упускать такую возможность. Поймите, сэр, ведь я не состою ни у кого на службе и мне приходится самому заботиться о своём пропитании.

Бафомёт всхлипнул.

– Говорят, у таких, как ты, есть остатки дара предвидения, – сказал Росси.

– Когда-то я мог охватить Творение единым взглядом, – сказал Бафомёт.

– Как это было? – поинтересовался Росси.

Демон зажмурил обугленные веки и начал приподниматься. Твари сжали челюсти. Бафомёт скрипнул зубами от боли, но встал, скрещивая на груди руки.

– Это было… красиво, – хрипло сказал он.

– Пожалуй, я бы мог найти применение твоим способностям, – задумчиво сказал Росси.

Бафомёт снова сгорбился.

– Вы мой хозяин до гроба, сэр! – заорал он, тряся головой.

– Но ведь мы оба понимаем, что я не могу тебе верить, – с сожалением покачал головой Росси.

Бафомёт внимательно посмотрел на него.

– Есть один способ, сэр, – сказал он. – Но для меня это большая жертва.

Росси выразительно посмотрел на зубастых тварей. Те напряглись в предвкушении.

– Я мог бы, – тихо сказал Бафомёт, – оставить это тело и переселиться в ваше.

– Обидно, что ты считаешь меня таким глупым, – вздохнул Росси.

Он посмотрел на тварей.

– Погодите, сэр! – заторопился демон. – Я не имел в виду ваше собственное тело! Я просто надеялся получить от вас что-нибудь из того, что вы носите при себе. Допустим, ваше колечко. Тогда я буду полностью в вашей власти.

Росси задумался, глядя на свой перстень.

– Мне нравится этот перстень, – сказал он. – Но учти, если понадобится, я его уничтожу.

– И вы имеете на это полное право, сэр! – воскликнул Бафомёт. – Я благодарен вам за каждую лишнюю минуту жизни.

Росси протянул ему перстень. Бафомёт покрутил его в руках, поднёс к губам и резко выдохнул. Его глаза закатились, рот раскрылся, и его опустевшее тело рухнуло на землю. Перстень покатился к ногам Росси. Росси поднял его и положил в карман.

– Можете всё это съесть, – он махнул рукой тварям.

Твари ринулись разрывать тело.

Росси услышал едва различимый вопль. Он поднёс перстень к уху.

– Ты хотел что-то сказать? – спросил он.

– Минутная слабость, сэр, – пискнул демон. – Всё-таки это было моё тело.

Твари урчали, пожирая опустевшие останки Бафомёта, но делали они это без энтузиазма, даже недовольно, будто чувствовали себя обманутыми. Росси пожал плечами. На всех не угодишь.

Этот день был прекрасен. Шкатулка с сердцем у него. Если вдобавок к этому русским удалось захватить Демидина, то всё прошло великолепно, лучше, чем великолепно. Бородатый русский священник достался ему на закуску. И Бафомёт, подумать только, древний демон Бафомёт стал его личным рабом! Как удачно, как вовремя он отправил в гарнизон Мудрахарана!

Он представил себе рожу Мудрахарана и засмеялся.

Часть четвёртая. Сердце

Глава 33

«Лимбо» Леонида

«Вот я, оказывается, какой… Лёгкость. Свобода. Ясность».

– Ты всё ещё хочешь вернуться?

«Вернуться? Куда? Для чего? Лёгкость. Дыхание. Свет».

Он начал вспоминать – неохотно, издалека, с трудом – свою историю. Сначала это были пережитые чувства, знакомые цветовые пятна и только потом лица и голоса. Всё казалось грустным и ненастоящим.

Голос, задавший ему вопрос, ещё звучал в нём.

– А как будет лучше? – спросил он, чувствуя в себе силы и задор сделать как лучше.

Ответа не было, и внезапно его пронзила жалость:

– Она ведь осталась совсем одна!

Он представил, увидел, ощутил квартиру, где живёт мама, где он сам когда-то жил, увидел увешанные фотографиями стены.

Большая фотография, его, четырнадцатилетнего.

Ещё одна, его же, со школьными товарищами. Ещё одна, детская, на столе. Почему с траурной лентой?

Мама рассказывает, какая добрая у него была улыбка. Как его уважали на работе. На диване сидят старые люди, тесно, неловко прижимаясь друг к другу коленями.

– У него было так много друзей, – говорит мама.

Она улыбается сквозь слёзы.

Гости, все в тёмной одежде, печально кивают.

– Товарищи его приходили. С работы, – продолжает она.

Она стала совсем седая. Её рука дрожит, сжимая белый, с узорчатыми краями платочек.

– Все его любили. Советовались с ним. – Она всхлипывает, моргает беспомощно, вытирает глаза, показывает гостям фотографии, и мнёт, и мнёт свой платок. – Не говорят только, где похоронили моего Лёнечку. Сказали, что государственная тайна…

– Я должен вернуться! Для неё, – попросил он.

И увидел озеро, а в глубине его неподвижных, тяжёлых вод – машину и своё переломанное тело. Пути назад нет.

– Ей нужно будет потерпеть ещё немного, – сказал Голос.

Он вдруг увидел, как это случится. В его стране настанет мутное, холодное время. Мама выйдет из своей квартиры и начнёт спускаться по лестнице, постукивая палочкой по скользким от инея ступеням. Сырой и чёрный проём подъезда, трое гниющих от алкоголя и курева мужчин. Она, сказавшая им что-то. Не троньте её!! Ведь она бывшая сельская учительница! Для неё эти мужчины – соседские дети, которым нужно вовремя сделать замечание, для которых нужно найти правильные слова. Пьяная, непристойная ругань. Один, замахнувшийся на неё бутылкой. Кровь, текущая по её седым волосам. Упавший на грязную ступень белый, всегда надушенный платочек. Её повисшая рука. Бедная, милая моя мама…

– Потом она будет свободна, – сказал Голос.

– Бедная, милая моя мама! – воскликнул он. – Для чего всё это? Зачем в мире столько зла?

– Всё сложно и страшно, – сказал Голос. – Но страшное пройдёт. Исчезнут смерть, болезни и горе, и когда-нибудь всё закончится очень хорошо.

– Я обязательно должен понять, для чего всё так устроено, – попросил он.

И вспомнил о чёрте, который его недавно убил.

– Кто это был?

– Ты постепенно поймёшь, – сказал Голос. – Но тебе будет немного трудно.

– Я справлюсь! – с юношеской готовностью сказал он, в то же время понимая, как горько ему будет потом, когда он лишится этой ясности и этого покоя.

Он всё ещё плыл в тёплом предвечном молоке, уже чувствуя, как дребезжит над его закрытыми веками серый, израненный свет.

– Меня зовут, – попробовал он произнести и обрёл губы и рот. – Леонид, – сказал он вслух и попытался приподнять руку.

Рука весила, наверное, миллион тонн. Голова, веки, мысли – всё стало невероятно тяжёлым, и только тонкая плёнка испарины на лбу ещё защищала его от мира.

Он открыл глаза.

Миссис Икс

Вокруг него гудели приборы. Широкая кровать была опутана гибкими трубками. Целая стена была заставлена непонятными машинами. Датчики рисовали на экранах разноцветные линии.

– Леонид, Леонид, он под деревом сидит, – бодро пошутил Росси.

От кровати к приборам и обратно сновала похожая на осу медсестра.

– Здравствуйте, – сказал Леонид, приходя в себя.

Медсестра неуверенно улыбнулась. Русского языка она не понимала и ориентировалась по интонациям начальника.

Росси по-хозяйски оглядел Леонида.

– Здравствуйте! – весело сказал он. – О параличе не беспокойтесь, это пройдёт. Я – начальник этого гарнизона. Уверен, мы сработаемся.

В дверь коротко постучали.

– Кто там ещё? – закричал Росси, недовольно оглядываясь.

Дверь приоткрылась, и в палату заглянула миссис Икс. Скромная офисная мышка в серой юбке ровно на дюйм ниже колен.

– Простите, что отрываю вас от дел, – сказала она, поджимая губы.

“Сдохни! сдохни!” – так она на меня смотрит», – думал Росси.

– Это вы меня простите, – сказал он. – Не думал, что это вы.

Миссис Икс уже прошмыгнула внутрь и стояла, теребя свою папку. Медсестра перехватила её взгляд и вышла.

Миссис Икс приветливо улыбнулась Леониду.

– Новенький? – спросила она Росси.

– Да, – не без гордости ответил Росси. – Русский.

– Думаете его оставить?

– Думаю. Он нам будет полезен.

– Я вас вот о чём хотела спросить… – сказала миссис Икс. – Вы уже решили, что будете делать с сердцем?

– Пока нет, – сказал Росси.

– Обдумываете?

– Да, – сказал Росси. – У меня уже есть некоторые идеи.

– Где сейчас находится Демидин? – спросила она.

– Пока не знаю, – сказал Росси.

– Что ж, не буду вам мешать, – сказала миссис Икс.

– Ну что вы, вы мне не мешаете! – сказал Росси.

Она улыбнулась.

Он улыбнулся.

– До свидания, – сказала она.

– До свидания, – сказал Росси.

Саша и Варечка

Не прошло и двух дней после возвращения из Америки, как Саша Перельштейн проболтался о своих приключениях Варечке. Вначале он старался не выдавать никаких секретов, но быстро забылся и рассказал почти всё, что знал. Это ещё притом, что Варечка сама, симпатизируя Саше, не расспрашивала его о подробностях.

– Какой хороший человек погиб! – с горечью говорил Саша. – Его мама одна осталась. Он ей платок хотел купить.

Он вздохнул. Варечка была очень тронута. Саша подвергал себя опасности, делясь с ней тем, о чём не имел права говорить. Он не стеснялся быть при ней самим собой, раскрылся и стал совсем беззащитен.

– Не растравляй себя, Сашенька, – посоветовала она.

– Понимаешь, – продолжал Саша. – Он меня расспрашивал про Вавилонскую башню и о том, почему люди живут неправильно. Я же об этом лекции читал в клубе! Но для меня это была просто тема урока, не больше, а ему это было по-настоящему важно… Что именно он хотел понять? Может быть, что-то предчувствовал? Эх, только теперь я понял, какой он был замечательный человек! А я, дурак, ничего толком не мог ему рассказать и теперь уже никогда не расскажу…

Глаза у него заблестели. Варечка попыталась его утешить, как могла. В её семье мужчины пили водку, когда им нужно было успокоиться.

– Выпей, Сашенька, – попросила она. – Тебе полегче будет.

– Я же не пью, – сказал Саша.

– Чуть-чуть, полрюмочки, – сказала Варечка. – Пополам со мной, Сашенька? А?

Она так на него смотрела, что Саша выпил полрюмочки. От алкоголя, а ещё больше от теплоты её взгляда ему стало легче. Она предложила Саше ещё стопочку. Саша пригубил и эту, но допить не смог.

Варечка разглядывала его так, как будто увидела впервые. Он был в неё влюблён по уши, души в ней не чаял. Бывали у неё и раньше увлечения, но никто ещё не смотрел на неё так, как сейчас смотрел Саша. Отчего именно в ней он увидел такую умницу и такой дивной красоты женщину, какой она себя никогда не чувствовала? Ей казалось, что от его взгляда у неё и в самом деле раскрываются крылья и что ради него она захочет быть такой, какой он её сейчас видит… А его глаза после поездки стали огромными, как у котёнка, и зрачки оставались расширенными, будто он видел привидение. Он был очень трогательным со своим удивлённым взглядом, всклокоченными кудряшками и смешной кипой.

Она пообещала себе, что ни за что не будет докладывать об этой встрече в КГБ. Забудет рассказать, и всё. И ничего они ей не сделают.

Потом она взяла гитару и принялась играть, напевая своим приятным глуховатым голосом. Саша и Варечка всё ближе наклонялись друг к другу и пели:

Когда мы были на войне,

Когда мы были на войне,

Там каждый думал о своей

Любимой или о жене.

Письмо от раввина Зяблика-Школьника

Вскоре Саша получил письмо от Зяблика-Школьника:

«Здравствуй Саша!

Получил твоё второе письмо, первое отчего-то не дошло. Сочувствую твоей потере. Судя по всему, ты, хоть и на короткое время, встретил важного для тебя человека.

Я думаю, что в те минуты на крыше твоя судьба поновому соприкоснулась с судьбами твоих друзей, и последствия того, как вы тогда себя повели, все вы будете чувствовать ещё долго.

Теперь о твоих вопросах по демонологии. Прежде всего, поверь, что ответы на них не имеют для тебя никакого значения. Да, это был демон. Да, при желании можно было бы выяснить, какой он категории или к какому кругу Геенома принадлежит, но учти, что всё это – чепуха, всего лишь удовлетворяющая наше пустое любопытство, чепуха, имеющая в миллион раз меньшее значение, чем одна-единственная от всего сердца произнесённая молитва Всевышнему.

Как мне кажется, тебе встретился мелкий и тщеславный экземпляр. Впрочем, других среди этих несчастных нет. Они горды и от этого всегда унижены. Ты совершенно правильно почувствовал его ущербность.

Должен тебя предупредить – молиться за них не стоит, и вовсе не потому, что их не жалко. Дело в том, что каждая попытка с ними соприкоснуться – даже молясь за них – для людей очень опасна. Они охотно откликнутся на любой к ним интерес: но только для того, чтобы втянуть нас в контакт с ними, запутать нас и всё превратить в наше искушение.

Готов ли ты к искушениям? Очень надеюсь, что ты твёрдо ответишь: “НЕТ!!! Я НЕ ГОТОВ”. Помнишь, Мидраш описывает, как один великий и святой человек, царь и поэт, гуляя по крыше своего дворца, необдуманно попросил для себя испытания? Он был слишком в себе уверен, и, заметь, причин для того, чтобы быть в себе уверенным, у него было неизмеримо больше, чем у нас с тобой. Помнишь, чем всё тогда обернулось для него и для его народа?

Никогда не забывай о Едином, в каждый момент времени заново творящем любое существование. Представь только, в каждое мгновение всё сущее творится из этого Источника! Вспомни Неопалимую Купину.

Как там твоя Варечка? Не красней, не красней! Можешь не отвечать, если не хочешь.

Твой р. Зяблик-Школьник».

Коньков и мама отца Леонида

Старший лейтенант Коньков навсегда запомнил лицо матери отца Леонида. Её смиренное достоинство человека, потерявшего самое дорогое, её тихие слёзы. Её гордую за сына улыбку, когда Коньков рассказал ей о том, что Леонид погиб, спасая товарищей. Её руки, осторожно прикоснувшиеся к медали, переданной ей Коньковым. И увеличенные фотографии Леонида на стенах, целую галерею фотографий.

Она спросила его тогда:

– Где Лёнечка мой похоронен?

Он обязан, обязан был ответить, что не имеет права об этом говорить. Она только чуть сжала губы и заморгала. Как ненавидел себя Коньков за то, что не может ей ничего сказать! И больше всего он ненавидел себя за то, что это не он тогда погиб на крыше.

– Вы заходите как-нибудь, – попросила она.

Он обещал и твёрдо решил принести ей платок, такой, какой мог бы ей подарить отец Леонид.

«Ничем не поможешь такому горю, – терзал он себя. – Я всегда буду перед ней виноват». Он подумал о своих родителях. Как бы они перенесли такое? Тоже поседели бы от горя, стали бы бесплотными, погружёнными в прошлое?

Он вспомнил о том, как сердился на отца Леонида из-за истории с Антошей Феодоровым, и о том, как что-то нашло на него в ресторане «Горская принцесса».

«Погибла страна!» – так кричал тогда отец Леонид, а Коньков перепугался, струсил, что кто-нибудь на них донесёт и ему достанется от начальства.

Какая муха укусила тогда отца Леонида? Он всегда казался Конькову ненадёжным и сумасбродным сотрудником. Но вот они оказались на крыше, в опасности – и как он смотрел на этого гада! У него был стальной, бесстрашный взгляд. Откуда в нём такое взялось? Коньков понимал, что сам он не струсил только потому, что был оглушён ударом в висок.

Этот его висок совершенно поседел и часто мёрз, будто к нему приложили лёд. Сам Коньков после возвращения из Америки чувствовал себя гораздо старше. Андрей Андреевич Жук стал ему понятнее: Коньков теперь точно знал, что Андрей Андреевич тоже видел смерть.

Спиритисты, собирающиеся у Дарьи Анатольевны, сказали бы, что Коньков получил мистический опыт. К встречам со всякими неземными существами они относились с восхищением и любопытством. Но Коньков был воспитан атеистом и старался думать, что сумасшедший клоун был не чёртом, а всего лишь неизвестным пока науке чёртообразным существом.

Коньков и Дарья Анатольевна

Когда Коньков в очередной раз навестил Дарью Анатольевну, у неё отмечали день рождения Никифорова – её старого друга и друга её покойного мужа. Дарья Анатольевна помахала Конькову через головы людей, и он подошёл к ней здороваться.

– Димочка, – сказала она с укоризной, – вы меня совсем забыли.

– Я был в командировке, Дарья Анатольевна, – улыбнулся Коньков.

Вдруг глаза Дарьи Анатольевны расширились.

– Силы небесные, что это с вашими волосами? – ахнула она, глядя на серебряный клок волос на его виске.

Вокруг них раздались заинтересованные возгласы.

– Ничего особенного! – поспешно сказал Коньков. – Ударился этим местом и вот…

Дарья Анатольевна покачала головой.

– Димочка, вас отметили своим вниманием существа из невидимого мира! – торжественно сказала она.

– Упал случайно… – продолжал врать Коньков.

– Случайностей не бывает, – авторитетно сказал ему пожилой усатый мужчина. – Уверяю вас, духи послали вам знак.

– Знакомьтесь, это Арсений Петрович Никифоров, мой старинный друг, – сказала Дарья Анатольевна. – Арсений Петрович хорошо знает, о чём говорит, – он единственный духовный наследник потомственного сибирского шамана.

Коньков и Никифоров пожали друг другу руки.

– Вы, молодой человек, имеете мистические способности, – сказал Никифоров. – Но мне что-то не нравится ваша селезёночка.

Коньков удивлённо захлопал глазами.

– Дело в том, что Арсений Петрович может видеть внутренние органы человека, – объяснила Дарья Анатольевна. – Он получил этот дар на могиле своего учителя.

Коньков состроил восхищённое лицо.

– Это было опасное приключение, – сказал Никифоров. – Якуты хоронят своих шаманов над землёй, на специальных помостах. Я был молод, не понимал, насколько рискованно приближаться к подобным местам. Там на меня напал дух мёртвого шамана. Пришлось ответить ему на некоторые вопросы.

– На какие? – полюбопытствовал Коньков.

– Прежде всего на вопрос о том, что именно я готов отдать, чтобы принять духа в себя. Я был готов на всё, только бы получить мистические способности. Пришлось расстаться с некоторыми увлечениями.

– С одним увлечением, – грустно улыбаясь, поправила его Дарья Анатольевна.

– А если бы вы отказались? – спросил Коньков.

Никифоров пожал плечами.

– Думаю, дух шамана меня бы убил.

– Зато теперь Арсений Петрович многое может, – сказала Дарья Анатольевна.

– И как человек опытный, – улыбнулся Никифоров, – я думаю, что вам необходим учитель.

– Я могу познакомить Диму с Вояниновым, – предложила Дарья Анатольевна.

– Кто такой Воянинов? – схитрил Коньков.

Воянинова он прекрасно запомнил, но признаваться в этом не хотел.

– Димочка, вы же культурный человек! – удивилась Дарья Анатольевна. – Воянинов – величайший мистик. Кроме того, он гениальный историк, прозаик, поэт и философ.

– И композитор? – улыбнулся Коньков.

Дарья Анатольевна погрозила ему пальцем.

– Не иронизируйте, Димочка. Я и в самом деле слышала, что он написал симфонию в аполлоническом стиле. Говорят, она напоминает музыку Вагнера, но симфония Воянинова сильнее и наполнена философским содержанием. Даже не спорьте, я вам устрою приглашение на его семинар.

Глава 34

Многожён развивается

Многожён Шавкатович почти неподвижно висел над степью, лишь изредка переворачиваясь животом кверху, чтобы ещё распухнуть от солнечного тепла.

Солнце, освещающее и согревающее всех жителей степи, даже ненужных и несъедобных, казалось Многожёну до смешного глупым.

Чёрное Солнце было умнее – оно нашёптывало Многожёну соблазнительные обещания и давало советы ему одному. Чёрное Солнце воспитывало гордыню Многожёна и преобразовывало его тело.

Главным развлечением Многожёна оставались появления Хозяина. Тот всегда был тороплив, каждый раз измерял Многожёна и упоминал о важных совещаниях, в которых ему приходилось участвовать.

Многожён ревновал Хозяина к его делам потому, что сам хотел быть в центре его внимания. Он ныл и капризничал, желая, чтобы его баловали, и Хозяин, чтобы его утешить, начал приносить ему множество красивых вещей: широкие пляжные зонтики, отрезы шёлковой ткани, а однажды огромную книгу «История европейской живописи» с глянцевыми страницами.

Почти всё, что приносил ему Хозяин, было бесполезным, но Многожён понимал, что получает знаки хорошего отношения и испытывал нечто вроде благодарности.

Подаренными шёлковыми отрезами он обмотался и теперь был украшен широкими зелёными, алыми, красными, чёрными и жёлтыми лентами. Ему всегда нравилась пышная разноцветность, приличествующая хорошо ухоженному и материально обеспеченному принцу. Ему захотелось саблю, и не прошло и дня, как Хозяин приволок для него из дворца какого-то Саддама длинный клинок в золотых ножнах, после чего снова измерил Многожёна, расспросил его о самочувствии, похлопал по гулкому животу и исчез.

Будь на месте Хозяина кто-то другой, Многожён давно бы его возненавидел, но поскольку он хорошо помнил, что мощь Хозяина несоизмерима с его собственными силами, то ненависть, не успевая окрепнуть, засахаривалась у него внутри и превращалась в раболепие. В результате Хозяин для Многожёна становился чем-то вроде бога.

В шёлковых лентах и с саблей Многожён чувствовал себя вполне благоустроенным принцем, но у него появилась новая напасть: его голод теперь рос намного быстрее, чем тело. Этот странный голод постепенно наливался собственной волей и упрямством и даже, кажется, начинал приобретать собственные органы чувств.

Степь вокруг авианосца «Сучий потрох» была велика, и в ней копошилась жизнь, не обращающая внимания на то, что её новый владыка томится от недостатка корма. Голод тормошил Многожёна, призывая его к внимательности, и в конце концов заставил его различать, как вокруг бродит пригодная для поедания плоть.

Организмы передвигались по степи, подчиняясь бессмысленному туману из своих желаний, и не давали себя поймать. Это казалось Многожёну несправедливым, и он пожаловался на это Хозяину, который подробно расспросил Многожёна о том, что он видит, и долго выяснял, как именно он бы поедал ту или иную тварь, попадись она ему в руки.

– Стал бы ты, к примеру, есть червяков, Многожёнчик?

Многожён облизнулся.

– А что, их вредно кушать? – осторожно спросил он.

– Для тебя не вредно, – улыбнулся Хозяин. – Но расскажи, как именно ты бы съел червяка?

– У него мясо маленькое, – задумался Многожён. – Костей нет. Кажется, можно его сразу глотать.

Понимая, что его ответ наивен, он смущённо посмотрел на Хозяина и осторожно добавил:

– Я русский язык плохо знаю…

– Но согласись, дружок, ведь червяк – это не только мясо, ведь правда? – перебил его Хозяин.

Многожён пыхтел и сконфуженно покашливал. Хозяин вздохнул.

– Подумай, червяк – это мясо, которое спасается, чего-то боится. Оно хочет есть и жить. Есть в нём…

– Знаю! – догадался Многожён. – Это такой пар, Хозяин! Пар, похожий на туман, да?

– Ага, пар, – умилённо согласился Хозяин. – Пожалуй, что пар.

– Этот пар тоже можно кушать? – заинтересовался Многожён.

– Кушать, милый мой, можно всё, – внушительно объявил Хозяин.

Обуреваемый голодом Многожён заныл, что его больше всего интересует мясо, именно мяса ему не хватает, и то, что он не ел его очень давно, с тех пор как покинул гарнизон. Он даже всплакнул от жалости к самому себе, но Хозяин, снисходительно ущипнув его за фиолетовую щеку, сказал:

– Ты, дружок, пока ещё не узнал, что-такое настоящий голод. Но, думаю, скоро узнаешь. А теперь прощай, мне нужно на совещание.

Он подмигнул Многожёну, прыгнул в свою трещину в палубе, и Многожён остался один.

Этот разговор сильно возбудил его аппетит. Степь кишела пищей, до которой он не мог дотянуться.

– Оу! Вау! – заныл Многожён Шавкатович.

Ему хотелось разглядеть гарнизон, особенно ставший ему родным свинарник, но верёвка была слишком короткой, и он не мог подняться достаточно высоко.

Он скуки он сочинил начало дикой, древней песни, подобную которой мог бы спеть, пожалуй, сам Чингиз-хан:

– Я вишу на верёвке, на туго натянутой верёвке, и всё здесь моё. Мой голод больше, чем степь. Мой голод больше, чем небо.

Летящая по плоскому небу точка привлекла его внимание, и он заорал:

– Ко мне, бесполезный шайтан! Ты ничего не делаешь, когда я хочу жрать!

Парящий в высоте демон надменно не заметил беременного чёрной пустотой принца, и тогда приступ гнева, охвативший Многожёна, свил наконец давно вызревавшие в его чреве жгуты в ядовитый плод.

– Сюда давай! Сюда! – взревел Многожён Шавкатович.

Он замахал руками, засучил ногами, и такая власть была в его призыве, что демон подлетел и опустился на палубу, смиренно сложив крылья.

Многожён не отрывал от него сердитого взора.

– Мяса мне принеси! – заорал он. – Понял?

Демон злобно сверкнул глазами, но сдержался и даже вылепил из своей рожи подобие вежливой улыбки. Спустя некоторое время он и в самом деле приволок мясо – свежее, кровавое, с обрывками чешуи и шерсти.

Многожён с упоением жрал, дивясь тому, что его голод становится только сильнее. Что-то странное было в этом голоде – он взрослел быстрее самого Многожёна и уже пытался им управлять.

Росси

Мудрахаран не доложил вовремя, и Росси слишком поздно узнал о том, что русские бросили Демидина на крыше в бессознательном состоянии. Им пришлось уносить ноги, когда они услышали полицейскую сирену, и тащить с собой Демидина они не могли.

Росси отправил своих агентов на Вашингтон-сквер, но те не обнаружили на крыше ничего, кроме оторванной конечности неизвестного существа.

Отсутствие Демидина оказывалось серьёзным минусом. Зато в плюсе были: сердце Демидина, пленный чёрт Бафомёт и русский священник.

Мудрахаран тоже доставил Росси несколько радостных минут. В последнее время он ходил с распухшими и расцарапанными щеками, и Росси понял почему, когда подглядел с помощью скрытой видеокамеры, как полковник, стоя перед зеркалом, наказывает себя за неосторожность.

– Кто позволил тебе так раскрываться! – шипел своему отражению Мудрахаран. – Ты что, не мог подождать? Он же будет тебе мстить! Ты это понимаешь? Да что ты вообще понимаешь!

Мудрахаран отхлестал себя по щекам, а затем сбросил с кровати матрас и плашмя рухнул на железные пружины. Кровать скрипела, и тело полковника содрогалось от рыданий.

Росси смеялся, наблюдая за Мудрахараном, может быть, слишком долго, потому что от смеха его тревога не прошла, напротив, усилилось чувство, что он прозевал нечто важное и должен срочно что-то предпринимать. Это его беспокойство было иррациональным и настойчивым. «Возможно, это моя интуиция», – предположил он. Отсутствие указаний о том, что делать с сердцем, не означает, что о нём забыли.

Он позвонил Наине Генриховне.

– Мне нужен твой совет, – Росси старался говорить беззаботно. – Как тебе кажется, что вообще можно сделать с сердцем? Может быть, ты уже думала о каких-то экспериментах?

– Думала, не отколоть ли от него кусочек, – сказала Наина Генриховна. – Но побоялась, что оно разлетится вдребезги.

– Если бы Демидин был в моих руках, – вздохнул Росси, – я бы как-нибудь сыграл на том, что сердце с ним связано. Помнишь, ты мне рассказывала, что оно потемнело, когда Демидин стоял в поцелуйном болоте? Я бы Демидина помучил, чтобы увидеть, что будет. К сожалению, твои люди его упустили…

– Они работали на твоей территории, – холодно сказала Наина Генриховна.

– Я никого не обвиняю, – торопливо сказал Росси.

– А я не оправдываюсь, – отрезала Наина Генриховна, но потом смягчилась. – Может, покажешь сердце своему священнику? У него должен быть свежий взгляд на такие вещи. Ты сам-то в шкатулку заглядывал?

Росси, конечно, заглядывал в шкатулку, но светящееся сердце сильно его настораживало. Когда-то он был специалистом по маркетингу и отлично знал, что настоящий продавец почти всё время обсуждает с покупателем мечты этого покупателя, а сам товар втюхивает только в последний момент. Сердце будило в нём какую-то затаённую мечту, и все его инстинкты кричали об осторожности.

Но ему и в самом деле нужен свежий взгляд на вещи, поэтому он решил поговорить с русским священником. В любом случае пора было его проведать.

Росси и Леонид смотрят на сердце

Леонид, даже несмотря на то, что всё ещё был парализован, выглядел спокойным и посвежевшим.

– Хотелось бы узнать ваше мнение об одной вещице, – начал Росси.

Он открывал шкатулку небрежно, с подчёркнутым равнодушием, а когда открыл, Леонид охнул.

– Что это? – зачарованно спросил он.

– Это сердце Константина Сергеевича Демидина. Именно ради него всю вашу команду отправляли в Нью-Йорк.

Он дал Леониду полюбоваться ещё с минуту и захлопнул крышку.

Леонид заморгал, с трудом приходя в себя.

– Как бы вы его использовали? – спросил Росси.

– Что? – удивился Леонид. – Использовал?

– Ну да. Что бы вы из него сделали? Бомбу. Светильник. Тепловой реактор. Украшение, чёрт побери.

– Как вы думаете, почему оно… такое? – спросил Леонид.

Росси пожал плечами.

– Возможно, потому, что, когда Демидин попал к нам в Ур, он перед этим не распростился на Земле со своим прежним телом, как все остальные, а провалился вместе с ним.

Леонид захлопал глазами.

– Но тогда получается, что такая красота незаметно живёт внутри каждого человека?

– Я это допускаю, – неохотно согласился Росси.

– А почему сердце сейчас не у Демидина? – спросил Леонид.

– Потому что руководству оно показалось слишком ценным, и его изъяли, а Демидину вместо него вставили протез. Сердце передали нам для экспериментов, и вот теперь мне нужны свежие идеи: что с ним можно сделать?

– Вернуть его Демидину, – сказал Леонид.

Росси мысленно выругался.

– Это невозможно, – раздражённо сказал он. – У вас есть другие идеи?

– Давайте мы ещё на него посмотрим, – попросил Леонид.

– Хорошо, – неохотно согласился Росси. – Но мне оно как-то действует на глаза. Хотите надеть защитные очки?

– Вы надевайте, – сказал Леонид. – На мои глаза оно не действует.

Росси достал из лабораторного шкафа затемнённые очки, в которых он стал похожим на сварщика, и подвинул столик со шкатулкой поближе к кровати.

– Вы готовы? – спросил он.

– Готов, – ответил Леонид.

Росси набрал в грудь воздух. «Не дай себя обмануть», – напомнил он сам себе и открыл шкатулку.

В этот раз сердце было похоже на маленький светящийся океан. Оно было живым и радостным, и всё остальное в комнате сразу показалось жалким и незавершённым. «Не дай себя обмануть!» – мысленно повторял Росси.

Леонид смотрел на сердце не отрываясь. На его лице появилось восхищённое, мечтательное выражение.

Из кармана Росси раздался режущий уши писк. Он достал перстень и поднёс его к уху.

– Не смотрите на него! – завопил Бафомёт. – Нам это неприятно!

– Мне кажется, я начинаю что-то понимать! – восторженно сказал Леонид. – Здесь Демидин такой, каким он был задуман… Видите? Он был задуман прекрасным, вечным, единственным… Вы понимаете?

– Что именно?

– Вы же сами сказали… Каждый человек так задуман! Обычно такое не увидишь глазами, а у Демидина это стало заметно.

Росси подозрительно щурился сквозь свои очки. Бафомёт продолжал вопить ему в ухо, и это отрезвляло Росси.

– Ваш Демидин давно превратился в предателя, – сварливо сказал он. – Это не человек, а развалина. Будем реалистами.

– Будем! – закричал Леонид, отчего-то засмеявшись.

Росси против воли почувствовал, что ему тоже хочется улыбнуться.

«Тьфу ты! – перепугался он. – Мне пытаются что-то продать. Необходимо быть осторожным». А Бафомёт всё орал ему в ухо:

– Берегись, хозяин! Не дай себя обмануть!

Глава 35

Миссис Икс изгоняет Леонида из гарнизона

По-настоящему Росси очнулся только тогда, когда в кабинет влетела запыхавшаяся миссис Икс.

– Генерал Росси! – визжала она. – Вы меня слышите?

Росси захлопнул шкатулку. Что-то погнало сюда эту бабу с такой поспешностью, что она даже не постучалась. Сквозь профессиональную вежливость на её лице проступал настоящий страх.

Она показала на Леонида трясущимся пальцем.

– Я увольняю этого человека.

– Но он мне нужен! – возразил Росси.

– Он нам не подходит, – сказала миссис Икс, неприятно скаля зубы. – Приём сотрудников на работу – прерогатива отдела кадров. Вы будете это оспаривать?

Росси бросил на неё сердитый взгляд.

– Нет, – сказал он.

– Тогда я сообщу ему об этом немедленно, – заявила миссис Икс.

– Он не понимает по-английски, – сказал Росси.

– Это не имеет никакого значения, – ответила миссис Икс.

Оборачиваясь к Леониду, она уже вполне взяла себя в руки.

– Уважаемый сэр! – сказала она и профессионально улыбнулась. – Вы произвели на нас глубокое впечатление своими умениями и образованием.

– Что она говорит? – спросил Леонид.

– Вас отсюда вышвыривают, – ответил Росси.

– Не расстраивайтесь, – сказал Леонид. – Всё будет хорошо.

Росси вздохнул. Леонид даже не понимал, что ему вынесли смертный приговор.

– Мы благодарим вас за проявленный интерес к нашему гарнизону, – продолжала миссис Икс. – К сожалению, в настоящее время мы не можем найти применения вашим квалификациям, но мы непременно свяжемся с вами, как только подходящие вакансии у нас появятся. Уверяем, что наше решение никак не связано с расовыми, половыми или возрастными особенностями. Мы просим вас забрать свои личные вещи и покинуть гарнизон.

– У него нет личных вещей, и он не может ходить, – сказал Росси.

– Благодарю вас, я это знаю, – сказала миссис Икс, не отводя глаз от Леонида. – Вас переместят за пределы территории на кресле-каталке. Наш персонал обучен избегать резких движений и толчков.

Она просияла и добавила:

– Мы рады вам сообщить, что за счёт нашего гарнизона вам оставят больничную одежду и кресло-каталку!

Марфа Степановна и Караханов

Бедная Марфа Степановна,

Уж не придётся ей

В «Елисеевском» сказать, запинаясь:

«Буженинки кусочек, пожалуйста».

Ах, как всё необратимое грустно.

Часовой заметил, как что-то упало в степи, и посланная на розыски команда обнаружила новеньких – мужчину и женщину. Обоих привезли в гарнизон и уложили на полу в гараже. Наина Генриховна смотрела на нагие тела с брезгливой жалостью. Две пары глаз тревожно на неё уставились.

«Ну прямо Адам и Ева», – подумала она. Они смотрели именно на неё, а на Литвинова только поглядывали изредка – почуяли, что главная здесь она. Нужно было решить, оставлять ли их в гарнизоне или выбросить назад, в степь.

– Вы, дорогие мои, парализованы, – сурово внушал им Литвинов. – Это у вас пройдёт, если только вы до того времени доживёте. По моему мнению, вы – ненужная дрянь, котлованный мусор. Но если я ошибаюсь, а я редко ошибаюсь, и мы сочтём вас полезными, то оставим здесь.

– Я – Караханов! – выкрикнул мужчина.

Литвинов и бровью не повёл.

– Как тебя зовут? – спросил он женщину.

– Марфа Степановна я, – сказала женщина, пытаясь приподнять плечи, чтоб хоть немного прикрыться.

– Кем работала? – строго спросил Литвинов.

– Сортировщицей, – всхлипнула женщина.

– Что умеете делать? – спросила её Наина Генриховна.

– Сортировать, – сказала женщина.

– Здесь сортировать нечего, – сказал Литвинов.

– Я и готовить умею! – закричала женщина. – Пельмени! Котлеты! Борщ!

Литвинов пошевелил усами.

– Котлеты… – протянул он. – Многие говорят, что умеют, а получается какая-то ерунда. Со свининой?

– Со свининкой, с говядинкой, с лучком, – заторопилась женщина. – С чем хотите, барин!

– Барин… – довольно ухмыльнулся Литвинов. – Породу не спрячешь.

Он вопросительно посмотрел на Наину Генриховну. Та пожала плечами.

– Говядины у нас нет – климат не тот, – сказал Литвинов. – Но мы, пожалуй, тебя испытаем.

Женщина закивала головой.

– А ты кто такой? – спросил Литвинов мужчину.

– Русским языком вам объясняю, я – академик Караханов! – сердито сказал тот. – Директор Института партийной истории.

Наина Генриховна критически его осмотрела. Сморщенный, седой, парализованный, а грозно шевелит чёрными бровями.

Литвинов прищурился.

– А мы и тебя проверим, – сказал он, отчего-то потирая руки.

Наина Генриховна удивлённо посмотрела на полковника.

– Я таких знаю, – зашептал ей Литвинов, – он с виду сухой, как карандаш, но вы удивитесь, сколько в нём энергии!

Он обрадовался, как ребёнок, увидавший игрушку, казалось, даже помолодел немного. Наина Генриховна невольно улыбнулась.

– Хорошо, Григорий Илларионович, делайте, как считаете нужным, – сказала она.

– Мы мигом! – говорил Литвинов. – Вы поразитесь, Наина Генриховна!

Он принялся отдавать приказы. Забе́гали солдаты. Вокруг Караханова расставили аппаратуру. Наина Генриховна наблюдала, не вмешиваясь. Ей было приятно, что Литвинов старается ради неё, причем не подлизывается, а искренне хочет удивить.

Караханов, подозрительно хмурясь, озирался на суету вокруг него.

– Давно вы стали директором? – спросила его Наина Генриховна.

– Меня ещё Сталин назначал, – гордо сказал Караханов.

Ему на запястье надели браслет с датчиками, а на лоб положили свинцовые пластины с ввинченными в них лампочками.

– У вас так давление меряют? – спросил он.

– Внутричерепное, – хмыкнул Литвинов.

Караханов нахмурил брови.

– Вы здесь главврач? – спросил он.

– Начальница, – скромно сказала Наина Генриховна.

– Реанимационное отделение оставляет желать лучшего, – раздражённо сказал Караханов. – Давление полагается мерить немедленно. И почему я должен лежать… с ней, – он покосился на Марфу Степановну. – Конечно, в нашей стране всякий труд почётен, но всё-таки я – руководящий работник… И потом она, извините, голая. Слухи пойдут.

– Непременно пойдут, – весело согласился Литвинов.

– При моей должности мне положена отдельная палата, – сказал Караханов.

Литвинов подмигнул Наине Генриховне.

– Положена – предоставим, – сказал он, щёлкая тумблером.

– Чего это там загудело? – подозрительно спросил Караханов. – И в голове у меня гудит…

– Что вы там рассказывали насчёт Сталина? – спросил его Литвинов.

Караханов выпятил нижнюю губу и сдвинул брови, пытаясь сосредоточиться.

– Мальчонкой я тогда был, лет семь, да, – проговорил он заплетающимся языком. – Зима стояла, холод жуткий… Стою я на посту с ружьём.

– Мальчонкой, в семь лет, на посту? – не поверила Наина Генриховна.

– Да, мальчонкой! – разъярился Караханов. – Да, на посту, на станции! Ружьё выше меня ростом.

– Он в транс входит, – шепнул Литвинов Наине Генриховне.

– Пять лет мне было, – настаивал Караханов. – Холод, голод, метель… Вдруг вижу – он!

– Сталин? – поинтересовался Литвинов.

– Ты, я вижу, совсем рехнулся! – рассвирепел Караханов. – Поезд! Летит свозь снег. Сквозь пургу.

– Ну-ну, – примирительно сказал Литвинов, поправляя натянувшийся проводок.

– Три года мне было, – сказал Караханов. – Махонький я был… словно грибок. Стою с ружьём, а он – летит!

– Поезд? – спросил Литвинов.

– Дур-рак! – рявкнул Караханов. – Сталин летит!

На его лбу зажглась одна лампочка.

– Видите, Наина Генриховна? – обрадовался Литвинов. – Пошла энергия.

– Для чего он нам, Григорий Илларионович? – спросила Наина Генриховна.

– Как для чего? – удивился Литвинов. – Да хотя бы гнома этого заменить, Сурикова. Из лифта.

– Какой вы хозяйственный, Григорий Илларионович! – похвалила его Наина Генриховна.

Литвинов приосанился.

– Я как увидел этого типа – сразу понял, что такого надолго хватит, – сказал он. – Жилистый и вредный – ему сносу не будет.

– Да, он крепкий, – поддакнула Наина Генриховна.

– Чего это вы там шепчетесь?! – зашипел Караханов. – Аспиранты хреновы. Известно ли вам, голубчики, что взятие станции Мамылово произошло под личным руководством маршала Люлюляпы?

На его лбу зажглась вторая лампочка.

– Патроны беречь! – разъярился Караханов. – Подпустить эту св-волочь поближе!

– Вояка, – ухмыльнулся Литвинов.

Караханов надрывался, выпучивая глаза.

– О-осколочным! Бронебойным! Гранатомётным! Прямой наводкой! Жбабамс! Пиу! Пиу!

Из его рта летели радужные брызги.

– Идёт энергия… – радовался Литвинов. – Видите?

Караханов оскалился на Литвинова.

– То-то лицо мне твоё знакомо! – зарычал он. – Вот я доложу, кому следует.

Но тут же зевнул и устало закрыл глаза.

– Уморился я что-то, – сказал он. – Потом с тобой разберусь.

Через секунду он захрапел, и лампочки на его лбу погасли.

– Как же так! – огорчился Литвинов. – И пяти минут не прошло, а он уже выдохся.

– Не расстраивайтесь, Григорий Илларионович, – утешила его Наина Генриховна. – Утро вечера мудренее. Поздно уже. Караханова этого мы завтра вынесем, а женщина пусть остаётся. Котлет вам нажарит. Суриков ещё продержится в своём лифте… А мне опять Росси звонил, – добавила она, чтобы отвлечь Литвинова.

– Зачем? – сразу забеспокоился он.

– Спрашивал, есть ли у меня новые идеи. Ну, насчёт того, что делать с сердцем.

– Как хорошо, что это теперь не наша забота, – приободрился Литвинов.

– Да уж, гора с плеч.

– А как ваш новенький поживает, Лель, кажется? Продвигается? – спросил Литвинов.

– Как это кстати, что вы мне о нём напомнили! – благодарно сказала Наина Генриховна. – Давно собиралась проверить, как он там.

Лель – сказка

Когда Наина Генриховна поручала Лелю сочинить что-нибудь о Чёрном Солнце, ей было безразлично, чем именно его занять, лишь бы он постепенно приучался делать, что приказано. Как человек с опытом руководящей работы, она знала: грош цена начальнику, не следящему за исполнением своих приказов. «Завтра же его проверю», – пообещала она себе. Тем более что встречи с Лелем могли стать для неё развлечением. Роль музы была ей приятна, а сам Лель вызывал у неё чувство, похожее на хищное умиление.

В этот раз она предстала ему в виде облака, в котором вспыхивали и гасли золотистые, серые и зеленоватые жемчужины. В глубине облака просматривалась её очаровательная фигура. Ради таких эффектов пришлось готовить дополнительную аппаратуру, но восхищённое лицо Леля того стоило.

– Как продвигается работа? – небрежно спросила его Наина Генриховна.

– П-придумываю сказку о Чёрном Солнце и об одной девочке, которую оно похитило, – сказал Лель, вглядываясь в очертания своей музы.

– Можно мне увидеть твоё лицо? – не выдержал он.

– Не сегодня, – чуть кокетливо сказала Наина Генриховна. – Что это за сказка?

Лель вздохнул.

– Чёрное Солнце старается поработить одну девочку. Девочка теряет своих родных, стареет и постепенно становится ведьмой. Дальше я ещё не придумал. Мне кажется, что пройдёт много лет и, когда девочка состарится, Чёрное Солнце неожиданно вернёт ей молодость.

Наина Генриховна вздрогнула.

Её игривое настроение сразу исчезло.

– Расскажи-ка подробнее, – потребовала она.

– Ну, приблизительно так, – волнуясь, начал Лель. – Жила в деревне девочка. У неё была младшая сестрёнка… нет, пожалуй, младший братец – пусть будет как в сказке про Алёнушку. Я думаю, что её братца тоже могут звать Иванушкой… Это хороший стилистический ход?

– Замечательный, – напряжённо сказала Наина Генриховна. – Продолжай.

– Деревня, где жила девочка, была бедной, – сказал ободрённый Лель. – Но люди как-то сводили концы с концами. Однажды в неё пришли солдаты, которых прислало государство.

Это были худые, хмурые, фанатичные люди со звёздами на шлемах, несущие с собой жестокость и страх. Солдаты отбирали у людей еду, а тех, кто пытался им мешать, били или убивали. Люди прятали зерно для того, чтобы выжить. Солдаты схватили Иванушку и угрожали его застрелить, и тогда отец девочки, большой и сильный человек, стоял перед ними на коленях, плача, и умолял, чтобы Иванушку отпустили. Он отдал солдатам всё зерно, запасённое на зиму и для посева. То же делали и другие люди.

Солдаты ушли, оставив вместо себя лютый голод. Через два месяца умер отец девочки, потом её мать. Девочка осталась одна с Иванушкой. Когда Иванушка умирал, она гладила его волосы до тех пор, пока он не закрыл глаза… Скажи, отчего я думаю именно об этой истории?

– Рассказывай дальше, – потребовала она.

– Девочка осталась одна, но она выжила. Она стала худой и прочной, как стальной прут, и возненавидела слабость. Она не смогла простить родителей за то, что они умерли раньше Иванушки и не могли его спасти.

Через год она сама ушла к тем солдатам, которые нападали на её деревню, и служила им. К девочке уже давно присматривалось Чёрное Солнце. Оно часто восходило над этой страной и, мало кому заметное, подбирало себе новых слуг.

Впервые оно явилось девочке в виде прекрасного юноши.

– Что тебе подарить, маленькая колдунья? – спросило оно.

Оно говорило тихо, но девочка чувствовала его силу.

– Если хочешь, я дам тебе столько еды, что ты никогда не умрёшь от голода, – сказало Чёрное Солнце.

– Еду могут отнять, – ответила девочка. – И я знаю боль, которая сильнее голода.

– Расскажи мне про эту боль.

– Она бывает, когда умирают те, кого любишь.

– Как ты мудра, маленькая колдунья! – похвалило девочку Чёрное Солнце. – Это правда – любовь ранит сильнее голода. Она грозна, как полки́ со знамёнами. Она делает людей рабами и лишает их разума. Доверь мне свою душу, и ты больше никого не полюбишь. Пожалуй, я дам тебе ещё больше. Я подарю тебе власть, и ты сама сможешь отбирать у других то, что захочешь.

Девочка быстро взрослела, и скоро ей доверили командовать солдатами. Она полюбила власть, но не всем сердцем, а так, как любят полезную вещь.

Она поняла, как умно и тщательно работает Чёрное Солнце, как кропотливо оно выпускает из своего брюха стальные нити власти – так же, как паук выпускает паутину. Когда-то одна из этих нитей, оказавшись в её деревне, убила всех её родных.

Девочка не винила в этом Чёрное Солнце. «Слабость всегда будет наказана», – думала она. Она так и не простила своих родителей. Но она и не презирала их, потому что Чёрному Солнцу пока что не удалось добраться до её сути.

Она медленно старела, никого не любя и никому не веря. Прошло много лет, и она превратилась в старуху. Когда пришло её время умирать, смерть приблизилась к ней, но не так, как к другим, а по-особенному, как бы боком, и девочка оказалась в стране Чёрного Солнца. Мало что изменилось для неё, разве что её одиночество усилилось настолько, что стало её второй кожей. Она оставалась послушной слугой Чёрного Солнца, но всё ещё не стала его рабыней.

Лель замолчал.

– Сколько тебе лет? – хрипло спросила Наина Генриховна.

Лель не заметил, что голос его музы изменился.

– Двадцать три, – сказал он.

«Как он мог всё это увидеть? – думала Наина Генриховна. – Этот безмозглый, избалованный, ничего не понимающий в жизни мальчишка…»

– Не понимаю, почему именно эта сказка не выходит у меня из головы, – смущённо сказал Лель. – Но я никак не могу придумать конец, – вздохнул Лель. – Понятно, что девочка гораздо слабее Чёрного Солнца. Ведь оно слишком древнее и хитрое. Как-то оно до неё доберётся, и она, конечно, погибнет. Ты со мной согласна?

– Возможно, – неохотно ответила Наина Генриховна.

– Вот, и ты тоже так думаешь, – вздохнул Лель. – Но как именно она погибнет? Всё, что мне ни приходило в голову, – не то, неправда…

– Что значит «не то»? – спросила Наина Генриховна. – Почему всё, что ты мне рассказывал до этого, – «то»?

Лель задумался.

– Я и сам этого не понимаю, – расстроенно сказал он. – Может, мне лучше забыть об этой истории и подумать о каком-нибудь более возвышенном сюжете? Допустим, под лучами Чёрного Солнца расцветает ядовитый цветок и королева требует, чтобы ей его принесли…

– Нет уж, – отрезала Наина Генриховна. – Начинающим гениям вредно оставлять свою работу незавершённой. Додумывай свою сказку.

Глава 36

Изгнание Леонида

Кресло, на котором Леонида выкатывали из гарнизона, хоть и было новым, всё равно страшно скрипело. Росси шёл позади, ни во что не вмешиваясь. Леонид вертел головой со спокойным любопытством, словно находился на экскурсии. Парень был настолько безвреден, что вызывал у Росси невольную симпатию.

Впереди процессии шёл полковник Мудрахаран. Он изображал такую бдительность, словно вёл по пустыне караван и с минуты на минуту ожидал нападения разбойников. Рядом с Росси семенила довольная миссис Икс. Росси на неё злился, чувствуя себя униженным, – вышвыривали человека, которого он обещал взять на работу.

В небе просматривалась удивительная для Ура голубизна, и на горизонте была хорошо видна пара близнецов-небоскрёбов.

– Какая погода хорошая сегодня! – мурлыкнула миссис Икс. – Вы любите такую погоду?

– Да, люблю.

Росси заставил себя улыбнуться. Он проигрывал этой крысе и ничего не мог с этим поделать. В другое время он бы вышел на её начальство, однако при нынешних обстоятельствах приходилось сидеть тихо.

Навстречу им попадались сотрудники – по большей части техники в оранжевых комбинезонах. Они бросали на русского любопытствующие взгляды, но присутствие начальства заставляло их быстро отводить глаза в сторону.

– Простите, я совсем забыла поздравить вас с окончанием операции, – любезно сказала миссис Икс.

– Благодарю вас, – натянуто ответил Росси.

– Жаль только, что не удалось захватить Демидина.

– Мне тоже очень жаль, – сказал Росси.

– Давно хотела вас спросить… Что вы думаете о полковнике Мудрахаране?

– Исполнительный сотрудник, – осторожно сказал Росси. – Иногда чересчур.

Миссис Икс подняла брови.

– Разве исполнительность – это недостаток? – невинным тоном спросила она.

– Пожалуй, я неточно выразился, – смутился Росси. – Просто у него не всегда хватает инициативы.

– Где вы храните шкатулку с сердцем? – поинтересовалась миссис Икс.

– В сейфе, – сказал Росси.

– Кто имеет доступ к сейфу?

– Только я.

– Вы уже составили план экспериментов? – не отставала миссис Икс.

– Пока обдумываю различные варианты, – уклончиво сказал Росси. – И ожидаю указаний.

Он мысленно чертыхнулся. Получалось, что он ждёт указаний, хотя сам только что обвинял Мудрахарана в недостатке инициативности. Миссис Икс снова улыбнулась, и у Росси было такое чувство, будто она затягивает на его шее петлю.

Дорожка привела их к воротам, рядом с которыми прогуливался похожий на гостиничного швейцара охранник.

Гарнизон располагался в закоулках Урского Манхэттена. Мимо ворот тянулась пологая, уходящая в сторону небоскрёбов и реки улица.

Процессия остановилась за воротами. Здесь приносимого в жертву обычно ожидали демоны. Публичные кровавые пытки, разрывания человека на куски и иные грубые эксцессы в Урском Нью-Йорке были немыслимы. Всё обставлялось сдержанно и достойно и выглядело так, как будто увольняемые преподносили себя демонам совершенно добровольно.

Увольняемым отводилась почётная роль в церемонии. Здесь произносились напутственные речи, объявлялись благодарности и символические повышения в звании, дарились недорогие, но трогательные сувениры. После этого демоны брали увольняемых под локотки и медленно уводили их по улице, куда именно, никто точно не знал, во всяком случае, в гарнизоне криков не слышали.

Но на этот раз улица была пуста, и только высоко в небе кружили крылатые силуэты.

Росси покосился на миссис Икс. Отсутствие встречающих явно её беспокоило, и ей пришлось сделать усилие, чтобы настроиться на предписанное инструкциями шоу.

– Дорогой Леонид! – сказала она. – Ваше пребывание у нас было недолгим, но ярким.

– Что она говорит? – спросил Леонид у Росси.

– Не обращайте внимания, – сказал Росси.

– Мы безгранично благодарны вам за проведённое у нас время! – продолжала миссис Икс, постепенно входя в роль. – Но, к сожалению, иногда мы должны расставаться даже с лучшими, подающими надежды кандидатами. Мы расцениваем ваш интерес к нашему гарнизону как огромное доверие к нам! Это доверие мы постараемся оправдать и после того, как вы… после того, как вас…

На её глаза навернулись слёзы.

– Отчего она плачет? – спросил Леонид.

– Она плачет потому, что она чокнутая садистка, – буркнул Росси.

– Мы обещаем, что будем работать ещё лучше, вспоминая краткие часы, которые вы у нас провели, – говорила миссис Икс.

– Вы видите демонов наверху? – спросил Леонида Росси. – Похоже, что скоро они захотят с вами поиграть. Понимаете?

– Ага, – сказал Леонид.

Он снова улыбнулся. Росси вздохнул.

Миссис Икс задрала голову и замахала руками.

– Мы уже здесь! Добро пожаловать!

Она обернулась к присутствующим и спросила:

– Как вы думаете, почему они не спускаются?

– Может быть, они уже сытые? – предположил Мудрахаран.

– Слушайте меня внимательно, – сказал Леониду Росси. – Похоже на то, что вас здесь просто оставят. Скорее всего, демоны спустятся позже и начнут делать вид, что дают вам возможность убежать. Учтите, их цель в том, чтобы заставить вас свихнуться от страха, довести до изнеможения, а уже потом не торопясь прикончить. Поэтому не пытайтесь скрыться, не сопротивляйтесь и старайтесь не кричать – иначе они впадут в экстаз и вам будет гораздо больнее.

– Не волнуйтесь за меня, – сказал Леонид. – Мне кажется, со мной всё будет в порядке.

Росси покачал головой.

– Господа! – кричала миссис Икс демонам. – Присоединяйтесь к нам! Чудесный день, господа! Ау!

С высоты донеслись пронзительные крики.

– Мне кажется, они чем-то раздражены, – взволнованно сказала миссис Икс. – Может быть, мы что-то не так сделали? Ах, надо было принести цветы! Но ведь он не наш сотрудник, и в таких случаях цветы не полагаются по протоколу…

– Ведите себя так, чтобы им стало с вами скучно, – продолжил Росси. – Я бы пожелал вам удачи, но вряд ли это имеет смысл.

– Спасибо вам, – сказал Леонид.

Миссис Икс нервно хихикнула.

– Глядите, они снижаются! – заволновалась она. – Как вы думаете, они снижаются или мне только показалось? Может быть, нам лучше уйти? Это такие деликатные, ранимые, высокодуховные существа…

Росси чуть не поперхнулся. Сумасшедшая баба всхлипывала, нет, она и в самом деле плакала от умиления! По её щекам катились настоящие слёзы.

Он посмотрел на небо. Крылатые фигуры чуть снизились, но на землю, похоже, они спускаться не собирались.

– Может, он им чем-то не понравился? – взволнованно спросила миссис Икс и вдруг воскликнула: – О, я поняла! Как я могла об этом забыть – ведь завтра их ждёт настоящее угощение и они не хотят перебивать себе аппетит. Вы видите, они правы, всегда правы! Они всё знают заранее.

– О чём это вы? – подозрительно спросил Росси. – Какое угощение их ждёт?

– Разве вас не предупредили? – удивилась миссис Икс. – Завтра мы увольняем ещё четверых.

– Мне об этом ничего не сообщали, – сухо сказал Росси.

«Я здесь начальник гарнизона, я!» – подумал он. Ничего, когда-нибудь он пожалуется на самоуправство этой крысы.

– Прекрасные, гордые, возвышенные создания! – продолжила миссис Икс, растроганно глядя на небо. – Мне часто кажется, что наши грубые подношения они принимают лишь для того, чтобы нас не обидеть и ободрить. Главное, чего они от нас ждут, – настоящего, искреннего самопожертвования.

Она прижала руки к груди, вглядываясь в демонов. Росси состроил недоверчивую гримасу. Ему показалось, что Бафомёт хихикнул у него в кармане.

– Ну что ж, пойдёмте скорее отсюда, – сказала миссис Икс. – Я думаю, мы их смущаем.

Росси и Бафомёт

Изгнанный из гарнизона русский не выходил у Росси из головы. С непривычной для себя жалостью он представлял себе, как демоны будут терзать этого наивного, безобидного человека. Кроме того, он расстраивался из-за того, что потерял ценного сотрудника. Именно такой человек, как Леонид, мог бы со временем придумать, что делать с этим треклятым сердцем. Росси нуждался в новых идеях и решил посоветоваться с Бафомётом.

– Хочу тебя кое о чём спросить, – сказал он.

– Я устал, – нагло заявил Бафомёт.

Росси достал зажигалку, щёлкнул и осторожно, чтобы не обжечься, поднёс перстень к пламени. Бафомёт завопил так, что Росси поморщился.

Секунд через пять он выключил зажигалку.

– Я к вашим услугам, сэр, – всхлипнул чёрт.

Росси улыбнулся.

Размазанный между атомами платины Бафомёт тоже улыбнулся. Больно ему не было, поскольку нервов у него пока ещё не было. Обладая достаточно сильной волей и запасом времени, он мог постепенно соорудить из металла подобие тела, а затем подыскать местечко получше. Своё пребывание в перстне он рассматривал как возможность неторопливо обдумать будущую месть.

– Что мне делать с сердцем Демидина? – спросил Росси.

– А что было сказано в приказе? – спросил Бафомёт.

– Привезти Демидина вместе с его сердцем для исследований.

– Каких именно исследований? Были какие-то намёки?

– Никаких намёков. Было сказано буквально так: принять для исследований, – ответил Росси.

– Безобразие! – воскликнул Бафомёт. – Как же они ничего вам не разъяснили?

Росси вздрогнул. Ему показалось, что чёрт над ним издевается. «Быть такого не может, – подумал он, – ведь он полностью в моей власти».

– Как жаль, что миссис Икс выгнала русского священника. Он мог бы что-нибудь придумать… – вздохнул он.

– Он был для этого слишком глуп, – надменно сказал Бафомёт.

– Я вижу, ты к нему неравнодушен.

– А за что мне его любить?

– Что там между вами произошло на крыше? – спросил Росси.

– Они на меня напали! – сразу заорал Бафомёт. – Я был болен! Этот гад своими молитвами не давал мне сосредоточиться, а другой гад брызгал в меня святой водой. Этого гада я уже один раз убил, а второй ещё пожалеет, что в меня брызгал. Но всё случилось из-за подлеца Демидина, который тогда уже был моей добычей.

– Ты можешь выяснить, где сейчас находится Демидин? – спросил Росси.

– Могу, – после небольшой паузы ответил Бафомёт.

– Каким образом? – поинтересовался Росси.

– Я – дух, – гордо сказал Бафомёт. – Мои нематериальные возможности поразительны.

Глава 37

Караханов

Наутро Караханова вынесли наружу. Поскольку ожидалось прибытие демонов, Наине Генриховне пришлось присутствовать. Литвинов увязался за ней, а за ним – ещё пара любопытствующих офицеров. Собравшиеся у ворот зрители за ограждение, естественно, не выходили.

Обуреваемого гневом Караханова оставили лежать в горькой красной пыли. Он бушевал, всё ещё не понимая, что ему предстоит.

– Я разгоню всю вашу контору! – рычал он. – Чёрт знает что такое, а не медицинское учреждение!

Зрители похихикали.

– Идёт, Наина Генриховна! – прошептал Литвинов.

К Караханову приближался небольшой щуплый демон. Если бы не крылья, он был бы похож на тощего меланхоличного подростка с необычайно широким ртом. Степь была пустынна, и было непонятно, откуда он появился. Казалось, что он вылез из какой-то трещины. Подойдя к Караханову, он уселся на корточки и ухватил его двумя пальцами за подбородок.

– Руки убрал! Я сказал… убрал… руки… – заорал было Караханов, но запнулся, ошарашенный кристаллической злобой устремлённого на него взгляда.

– Отойди. По-человечески тебя прошу… – уже еле слышно проговорил он.

Его плечи поднимались и опускались, словно крылья бабочки, которую придавило камнем.

– Интересный, – сказал демон, жесткими пальцами поворачивая лицо Караханова.

Он упёрся худым коленом во впалую грудь старика.

– Детоубийца, – сказал он, улыбаясь оранжевыми губами.

Караханов слабо зашевелился.

– Не убивал… детей… – захрипел он.

– Ну как же, – напомнил демон. – Колика, Костика и Карика.

– Это мои… – застонал Караханов.

– А мы подумаем, – вкрадчиво сказал демон. – Повспоминаем. Жил-был молодой учёный. Дружок у него был. А у дружка – невеста.

– Шесть лет мне было, – зашептал Караханов, шевеля чёрными бровями. – Мороз тогда был…

– Двадцать шесть лет тебе было, – усмехнулся демон. – Когда ты донос писал.

Демон надавил коленом на Караханова. Тот охал, но не возражал.

– Друга твоего посадили, а когда выпустили – он по мусорным бакам бутылки собирал. Помнишь?

Караханов молчал.

Демон наклонился к Караханову.

– А ты карьеру сделал, академиком стал, – жарко зашептал он, – женился. Помнишь на ком? Детки у тебя родились – три сыночка, три росточка…

– …Три деревца, – всхлипнул Караханов.

– Пойду я, Григорий Илларионович, – сказала Наина Генриховна, отворачиваясь. – Вы тут сами за всем проследите, хорошо?

– Прослежу, – сказал Литвинов, не отрывая заворожённого взгляда от стонущего в пыли старика.

– Три тополёчка, – сказал демон. – Квартира, дача, машина с шофёром. Три сына-красавца. Живи да радуйся. Но один заболел. Другой спился. А третий вырос сумасшедшим. А почему? Ты ведь всегда знал почему. И жена твоя знала.

Караханов всхлипнул.

– Я чувствовал … – сказал он.

– Потому что они дети – кого? – подсказал демон.

– Предателя! – выдохнул Караханов.

– И гордились они кем?

– Предателем! – застонал Караханов.

– И квартира, в которой они росли, и дача – это всё…

– Предателя! – плакал Караханов. – Я всю жизнь боялся, что они узнают.

– Они и не узнали, – ухмыльнулся демон. – Разве ты не слышал, что мечты сбываются? Один заболел. Другой спился.

– Третий вырос душевнобольным, – всхлипнул Караханов.

– Никто ничего не узнал, – сказал демон. – Три деревца.

– Тополёчка, – заплакал Караханов.

– Колик, Костик и Карик, – подсказывал демон.

Караханов завыл.

Демон, кряхтя, поднялся с его груди.

– Вот и славно, – сказал он, оборачиваясь к зрителям. – Не убирайте его. Я к нему ночью приду.

Ночью многие слышали Караханова. Он плакал и жаловался и то умолял демона слезть с его груди, то, наоборот, требовал, чтобы тот его окончательно раздавил. Только перед рассветом стало тихо.

– Безобразие, – сказал наутро Литвинов. – Можно было сначала оттащить его подальше от забора. Сотрудникам необходимо выспаться, чтобы подготовиться к новому рабочему дню.

Наина Генриховна внимательно на него посмотрела.

– Что за нелепая история у этого Караханова, – сказал Литвинов, отводя глаза.

Она покачала головой. Когда утихли крики, она пошла взглянуть на труп. Лицо Караханова было искажено. Кожа на его черепе высохла, волосы выпали, и ветер разметал клочья по соседним камням. Только брови Караханова остались на удивление густыми. Но не это удивило Наину Генриховну, а то, что тело было прикрыто старым мешком.

– Зачем вы его укрыли? – тихо спросила она Литвинова.

Тот потупился.

– Простите, – тихо сказал он.

– Да ведь не во мне дело! – гневно зашипела на него Наина Генриховна. – Если вас кто-нибудь видел…

– Сам не знаю, что на меня нашло, – оправдывался Литвинов. – Он мне напомнил одного человека…

Наина Генриховна вздохнула и покачала головой. Неожиданно для себя она протянула руку, чтобы дотронуться до Литвинова, но тут же её отдёрнула.

Глава 38

Демидин вспоминает о бывшей жене

Нищий воняет мочой,

Город и воздух

Не принадлежат ему,

Ему неловко от того,

Что он вынужден дышать

Рядом со всеми.

Он поднял плечи,

Чтобы занимать меньше места.

Его стараются не видеть

И идут мимо.

Смиренный брат мой,

Махнувший на себя рукой,

Ты правдивее меня,

Ты похож на мою душу,

Пока ещё не смирившуюся.

Демидин сидел напротив тяжёлого и старомодного здания Федерального банка. Метрах в двухстах от него весело блестели два небоскрёба.

По тротуарам шли хорошо одетые люди, по присыпанным снегом дорогам шипели машины.

Демидин был здесь неуместным, но он теперь везде был чужим и неуместным, единственным на свете человеком, разделённым с собственным сердцем.

Сердце выбирало для него друзей, это оно дало ему любовь к стране, которой он так долго служил. Оно полюбило женщину, ставшую его женой. Оно жаждало делать открытия, хотело славы, ему нравились секреты и власть. Оно было наивным: жена предала Константина Сергеевича, а государственные секреты оказались плёнкой, под которой пучились Урские бездны.

Оно ошибалось, но не теряло надежды и оставалось зачаровано жизненной игрой, словно заглядевшийся на звёзды поэт. Оно наполняло жизнь Константина Сергеевича заботами и придавало всему смысл. Но теперь оно было невозможно далеко, а он сидел на снегу один, и в его груди было так пусто и холодно, что даже снег казался ему горячим.

– Люди! – шёпотом позвал Константин Сергеевич.

С его сердцем ещё будут экспериментировать. Когда-то он и сам не отказался бы от такой возможности. Он принёс бы его в лабораторию и пропустил бы через него ток, или поставил под пресс, или капнул бы на него соляной кислотой, чтобы проверить, не останутся ли на нём пятна.

Прошёл мимо дедушка с ребёнком. Затравленные, тоскливые глаза Константина Сергеевича встретились с сияющими глазами малыша. Чувства Демидина были так обострены одиночеством, что его на мгновение затопило доверчивое счастье незнакомой детской души.

Городской голубь старательно расклёвывал кусок хлеба. Шли мимо люди. По тонкому снегу метались оранжевые лучи.

В эти мгновения его отыскало хищное внимание Бафомёта. Константин Сергеевич был измучен своими бедами и не различил подкравшийся чуждый и злобный интерес. Бафомёт неторопливо исследовал Демидина, нащупывая слабые места, и в конце концов решил начать с личной драмы.

Однажды, много лет назад, в переходе метро к Демидину подошёл мужчина и умолял дать ему денег, уверяя, что он болен и что ему негде жить. Демидин дал ему десять рублей, но у него осталось досадное чувство, что его обманули. Вечером, посмеиваясь над собой, он рассказал об этом случае жене, и она неожиданно вспылила и очень обидно с ним разговаривала. Потом рассердился и он, они с женой ссорились и кричали друг на друга, и вдруг она как-то совсем спокойно и устало сказала, что уходит. Он не сразу понял, что происходит, просил у неё прощения, но она объяснила, что у неё кто-то есть.

Кто-то, кто был у неё ещё до замужества, с кем они недавно вновь стали встречаться. Оказалось, что любовник уже несколько недель провожает её домой после работы. Демидин страшно переживал. Он не был внимательным мужем и понимал это, но он воспринимал жену как самого близкого себе человека, и её предательство глубоко его ранило.

Теперь старая боль обострилась благодаря влиянию Бафомёта.

Константин Сергеевич затосковал, распахнул куртку и принялся растирать руками грудь, на которой не таяли снежинки.

Бафомёт наслаждался его мучениями, пока у него не появилась идея. Нервы его жертвы были совсем расшатаны. Константин Сергеевич был совершенно беззащитен и блеял о своей беспомощности, как ягнёнок. Бафомёт казался себе благородным хищником, откликнувшимся на эти крики.

Демон напрягся, фантазируя, и у Демидина возникла очень яркая галлюцинация.

Константину Сергеевичу показалось, что он находится в полутёмном подвале, сидит, как на троне, на высоком металлическом стуле и что на голове у него тусклая железная корона – символ власти и беспощадного суда. У дальней стены шевелится отвратительная тварь – любовник жены. Демидин почувствовал, как его душу затапливает ненависть, и задрожал от гнева.

Любовник жены поднял голову. Он смотрел на Демидина чуть смущённо и вместе с тем с подлым высокомерием – так, мол, получилось, трахнул я твою бабу. И что ты мне сделаешь? Утрись и иди к чёрту…

«Леночка! – мысленно закричал Демидин, вдруг всё переживая заново. – Я ведь всегда тебя любил! Мы спорили, не понимали друг друга, но часть меня всегда была с тобой… и я верил тебе больше, чем себе самому. Больно-то как…»

– Он растоптал в тебе самое дорогое, – подсказывал ему Бафомёт. – Это из-за него твоя жизнь стала пустой.

У любовника жены было большое, сильное тело. Демидин всхлипнул, пытаясь оборвать нахлынувшие на него видения. У любовника жены было настоящее живое сердце. Демидин дотронулся до своей груди и услышал постылое:

– Чичи, чики, бр, гималайя…

Любовник жены презрительно ухмыльнулся. Ненависть и унижение требовали выхода. Демидин мысленно сжал рёбра любовника жены и даже не удивился, когда увидел, что тот кашляет, хватая ртом воздух. В его глазах появилось что-то похожее на испуг.

В это момент Бафомёт показал Константину Сергеевичу фотографию, где любовник жены был снят вместе с Леной, которая выглядела такой счастливой, такой спокойной, сияющей. С ним самим она никогда такой не была. Ненависть поднималась в Демидине, как кислота, как холодная магма, постепенно затапливая его изнутри. Теперь он смотрел на мир сквозь слои ненависти.

Любовник жены пошевелился в своём углу. Демидин опустил глаза и увидел собственную ладонь, на которой ритмично бился кусок скользкого мяса. «Это же его сердце! – понял он. – Стоит мне сжать кулак, как у него полопаются сосуды».

В эти секунды Демидин знал, что имеет власть его убить.

«Кончай его! – напрягался Бафомёт. – Это из-за него в твоей груди железо и ненависть. У такого, как он, не должно быть настоящее сердце. Пусть он сдохнет…»

– С тебя началась моя погибель! – грозно сказал Демидин, поднимаясь со своего трона и медленно сжимая ладонь. – Ты даже не понимаешь, что ты сделал с моей жизнью.

Любовник жены ухмыльнулся и подмигнул. Демидин в ярости сжал кулак, и его руку по локоть забрызгало кровью. Любовник жены захрипел. Его глаза закатились, и он рухнул на пол, дёргая ногами и запрокидывая голову. Демидин мрачно смотрел, как он испускает дух.

«Теперь мой выход!» – решил Бафомёт.

Подвал исчез, и Константин Сергеевич увидел огромного ангела.

Страшен был облик Бафомёта, его лицо было пепельно-серым, а на его лбу кровавой медузой горела рана. Но ужаснее всего было осуждение в его беспощадном взгляде, гнувшее волю Демидина так, как ураган гнёт деревья.

– Ты убил его! – загремел Бафомёт.

– Убил, – повторил Демидин, растерянно глядя на свою окровавленную руку.

Бафомёту страшно нравилась эта роль. Ему казалось, что ослабевшая душа Демидина бьётся в его когтях, как пойманная рыбка. Бафомёт ещё увеличился и распростёр воображаемые крылья так, чтобы Демидину казалось, что они раскидываются от горизонта до горизонта.

– Двоих детей ты сделал сиротами, – беспощадно сказал он.

Демидин знал, что значит жить без родителей.

– Убийца! – заорал Бафомёт. – Проклинаю тебя! Теперь, куда бы ты ни пошёл, ты везде будешь видеть смерть.

Он взмахнул крыльями, окружая себя бутафорским дымом, и исчез из сознания Демидина.

– Теперь, куда бы ты ни пошёл, ты везде будешь видеть смерть, – с наслаждением повторил Бафомёт.

Он был в восторге от самого себя.

Хозяин и Многожён готовятся к возвращению в гарнизон

С циклопической высоты авианосца крики дерущихся внизу казались не яростными, а скорее печальными.

Хозяин свешивался над поручнями, разглядывая драку, напоминающую охоту на мамонта. В роли мамонта выступал фиолетовый демон, на которого нападала толпа обезумевших от ярости рабов и несколько пресмыкающихся, похожих на чешуйчатых ослов. Рабы были вооружены палками, а животные использовали когти и зубы. Демон отбивался с трудом, но улететь не мог – Многожён не давал ему использовать правую руку и крылья.

– Скоро новые придут драться, – самодовольно сказал Многожён. – Ещё один большой демон и такие маленькие, с длинными крыльями.

– Баловство всё это, – нахмурился Хозяин. – Пусть убираются отсюда.

Многожёну хотелось посмотреть, как фиолетовый будет умирать, но он не посмел спорить.

Фиолетовому приходилось трудно. Рабы со всех сторон тыкали в него палками, а животные норовили вцепиться ему в ноги и крылья. Ужас придавал нападающим решимости, и они не сразу заметили, что теперь бросаются в бой только по собственной воле.

Демон оказался сообразительнее. Как только он почувствовал, что крылья его слушаются, он немедленно улетел. Люди запрыгали, победоносно размахивая своими палками, а животные разбежались.

– Вот уже и демоны тебя слушаются, – ворчливо сказал Хозяин. – Живешь на всём готовом, не представляешь, что такое ответственность.

– Не представляю, – смиренно согласился Многожён Шавкатович. – Но я русский язык плохо знаю и…

Хозяин не дал ему закончить.

– Силы твои растут, – сказал он.

– Да, – закивал головою Многожён. – Меня демоны боятся!

– Вот-вот, – сказал Хозяин. – Смотри не возгордись, а то мне придётся тебя убить.

– Нет! – в ужасе закричал Многожён. – Ты мой Хозяин, я твой Многожёнчик.

Он хотел ещё что-то добавить, но Хозяин его прервал:

– Ближе к делу. Пора тебе начать питаться жёсткими предметами, например камнями.

Многожён подумал, что не хочет есть камни, но возражать не посмел.

– Кроме того, – продолжал Хозяин, – ты должен учиться поедать души. Помнишь тот пар, о котором мы разговаривали?

Многожён вообразил, как проглатывает этот пар, который Хозяин, видимо, называл «душой». Он открывал и захлопывал рот, но даже мысленно у него ничего не получалось – ясно было, что такой пар пройдёт не только между зубами, но даже сквозь щёки.

– Потому-то мы вскоре и отправимся в гарнизон, – сказал Хозяин.

– Я у них буду начальником? – спросил Многожён.

– Наплевать нам на них! – воскликнул Хозяин. – Когда мы придём в гарнизон, они будут тебя бояться и ты научишься питаться их страхами. Учти, что у меня на тебя большие планы.

Точка Омега

Бафомёт был настолько доволен собой, ему необходимо было похвастаться.

– Я нашёл этого гада! – заорал он, как только вернулся в перстень.

– Демидина? Где? – спросил Росси.

– Он теперь нищий, ничтожество, рвань, бродяга в Нью-Йорке! – восторженно пищал Бафомёт. – Он совсем рехнулся! Считает себя убийцей…

– Как ты его разыскал?

– Вы представьте, что в толпе слышите знакомый запах, – сказал Бафомёт, разозлившись на Росси за то, что тот его не дослушал. – Вы принюхиваетесь, встаете на четвереньки, ведёте по земле мордой и берёте след.

«Он опять надо мной издевается?» – удивился Росси, и вдруг его осенило:

– Ты… можешь читать мои мысли?

– От вас ничего не скроешь! – заверещал Бафомёт. – Но какое это имеет значение? Во-первых, я вам предан всей душой, а во-вторых, я полностью в вашей власти!

И правда, подумал Росси, разве не может он снова поджарить или даже расплавить это кольцо?

– Расскажи мне о Демидине, – приказал он.

– Он сходит с ума! Боится, что его сердце разрушат, боится умереть и опять оказаться здесь, чувствует себя предателем, а теперь вдобавок он считает себя убийцей. Я его изничтожил, сломал! Я повернул у него в голове такую штуку, и ему теперь много чего будет мерещиться…

Бафомёт засмеялся.

– Ты бы мог вернуть его в Ур? – спросил Росси.

– Нет, не смог бы, – быстро ответил Бафомёт.

– Помнится, ты это уже проделывал, – недоверчиво заметил Росси.

– Тогда я был в расцвете своей мощи, – вздохнул Бафомёт.

– Может быть, ты и не врёшь… – задумчиво сказал Росси. – В конце концов, Демидина занесло сюда по его собственной воле. Кстати, почему он попал именно в Ур?

– По сравнению с другими мирами, сэр, – сказал Бафомёт, и в его голоске снова проскальзывали издевательские нотки, – Ур – это место отдыха. Сюда попадают заурядные существа, чаще всего мелкие предатели. Вы, разумеется, исключение! Вы настоящий исполин греха и порока! Демидин по сравнению с вами – полное ничтожество. Физику он знает слабо, а о математике и речи нет. Сэр, вы не поверите, он даже не знает, что такое теорема пекаря!

– Хотел бы я понять, почему его до сих пор не убили, – пробормотал Росси.

– Есть у меня одна несколько необычная гипотеза, – осторожно сказал Бафомёт.

– Не тяни.

– Как прикажете. Вы, конечно, знаете, что вся эта неудачная Вселенная является творением единственного Творца?

– Допустим, – сказал Росси.

– Вам известно также, что согласно некоему еретическому учению, люди – эти жалкие (за вашим волнующим исключением, конечно!) существа – были созданы по Его образу и подобию.

– Продолжай.

– Согласно этому учению, любая душа предназначена для того, чтобы обрести вечную жизнь с Ним. Тогда будто бы время и смерть больше не будут над ней властны.

– Ну, – сказал Росси.

– Напрягите же свой титанический ум! Это означает, что воссоединившаяся с Создателем душа будет находиться в вечности, вне времени.

– И что?

Бафомёт вздохнул.

– Следовательно, – подчёркнуто терпеливо сказал он, – такая душа находится вне времени уже сейчас. Кое-кто назвал подобное состояние точкой Омега.

Росси задумался.

– Ты хочешь сказать, что сердце Демидина – это его душа в вечности? – удивился он.

– Скорее, это некая проекция его спасённой души на наше время и наш материальный мир. В результате неожиданного падения Демидина в Ур эта проекция отчего-то стала видимой и теперь проявляет себя в виде неприятно светящегося кристалла. Сама душа, разумеется, была и осталась нематериальной, но ваше туповатое начальство, похоже, этого не понимает.

Бафомёт подождал, пока Росси соберётся с мыслями, и продолжил:

– Эти идиоты рассуждают так – раз сердце светится, Демидин непременно будет спасён, то есть он заранее предназначен к тому, чтобы попасть в Рай. Тогда они начинают думать: как это можно использовать?

Представьте, что кто-то из них сообразит, как уничтожить сердце. Тогда, как им кажется, сам Творец будет вынужден вмешаться, для того чтобы Демидина спасти. Причём попытку уничтожить сердце можно организовать так, что вмешательство Творца произойдёт на их условиях и к их выгоде.

Бафомёт засмеялся.

– Они думают, что Бога можно поймать в логическую ловушку. Не знаю, как именно они хотят это использовать, но у них ничего не получится!

– Почему?

– Потому что они Его недооценивают. Он невероятно хитёр. Он умнее любого математика. Обязательно произойдёт что-то, что сорвёт их планы. Это будет так невинно, что им покажется, что всё провалилось из-за случайной оплошности. Я видел такое множество раз. Но эти идиоты ничего не понимают.

– Так вот почему они так переполошились! – сказал Росси.

– Ну да! Ничего умного они не придумают… Вот если бы они догадались попросить совета у вас.

– Ты опять надо мной издеваешься?! – взвился Росси. – Мне снова достать зажигалку?

– Сэр, – грустно сказал Бафомёт, – для того чтобы нашу дружбу больше не омрачали никакие секреты, я вам признаюсь: мне не было больно, когда вы подогревали ваше колечко. Я кричал потому, что беспокоился, что вы можете обжечь свои пальчики. Кроме того, меня ранила мысль о том, что вы мне не доверяете.

Эта новость совсем не понравилась Росси.

– Но, если ты обнаглеешь, я могу этот перстень расплавить, – сказал он.

– И я убеждён, что вы никогда этого не сделаете! – воскликнул Бафомёт. – Ведь я вам так предан!

Глава 39

Торжественное прибытие

– Литвинова ко мне! – крикнула Наина Генриховна.

– Здесь я, Наина Генриховна! – сказал Литвинов, вскакивая в кабинет.

«Точно ждал в коридоре пока я его позову, – подумала Наина Генриховна. – Тоскует полковник…»

– К нам скоро приедут, – сказала она.

Она старалась говорить спокойно, но Литвинов почувствовал в её голосе напряжение и сразу забеспокоился.

– Уже сегодня? Кто?

– Нервничаете?

– Да, – признался Литвинов. – Тревожно мне. Стар я для котлована. Боюсь, недолго мне осталось.

– Я вас никому не отдам, – постаралась его утешить Наина Генриховна.

– Спасибо, – сказал Литвинов.

Он понимал, что не так уж много от неё зависит, но всё равно был ей благодарен.

– Чего они от нас хотят? – спросил он, ломая руки. – В гарнизоне порядок. Плац перекрасили. Восстановили с демонами нормальные рабочие отношения… Не считая того случая с часовым, но он, наверное, сам виноват. Чего им надо? Опять из-за Демидина?

Она пожала плечами.

– Возможно.

Литвинов всплеснул руками.

– Да ведь мы же родственников его не прорабатывали!

– Не волнуйтесь, – сказала Наина Генриховна. – Демидин детдомовский. Родственников у него нет, во всяком случае, ни нам, ни КГБ они не известны. Мать от него отказалась. Где она, он не знает. Друзей у него было мало, встречался он с ними редко. Когда его жена бросила, он ушёл в работу.

– Кто его жена по профессии? – поинтересовался Литвинов.

– По профессии она паразитка, – усмехнулась Наина Генриховна. – То ли дизайнер лака для ногтей, то ли архитектор пудры для тортов. Разбила сердце нашего Демидина и смылась к любовнику.

Литвинов усмехнулся было, но сразу осёкся.

– Я понял! – воскликнул он, бледнея. – Они приезжают из-за Многожёна! Он, вероятно, уже мутировал, и его присылают на повышение. На мою должность… или даже на вашу…

Наина Генриховна поморщилась.

– Возможно, – согласилась она, – Многожён будет среди прибывающих.

Процессию, доставившую Многожёна Шавкатовича в гарнизон, возглавлял лично Димитрий Димитриевич.

Димитрий Димитриевич ехал впереди всех на странном чешуйчатом ослике, благосклонно раскланиваясь по сторонам. Позади него четвёрка полуголых демонов тянула за верёвки Многожёна Шавкатовича.

Торсы демонов были выкрашены лиловой краской с блёстками. Мало того, их ещё заставили надеть расшитые ромашками и гладиолусами шёлковые шаровары, а поверх шаровар нацепить гнутые янычарские мечи. Рожи у демонов были злющими – весь этот маскарад они воспринимали как страшное унижение, но деваться им было некуда – некая могучая сила давила ни них, заставляя вести себя смирно, не выкобениваясь.

Обёрнутый в яркие шелка Многожён Шавкатович парил позади процессии, как надувной кит. Он самодовольно щурился, нежась от присутствия Хозяина и всеобщего внимания.

Обалдевший от невиданного зрелища личный состав выстроили на плацу. Солдаты и офицеры смотрели на посетителей с изумлением и страхом, а Литвинов тянулся перед ними в струну, словно лейб-гвардеец перед царским кортежем.

Димитрий Димитриевич делал смелые попытки погарцевать на своём животном и так натягивал узду, что чешуйчатая тварь задирала морду и хрипела, демонстрируя крокодильи зубы и длинный, свёрнутый рулетом язык.

– Солдатушки! – вопил Димитрий Димитриевич. – Чудо-богатыри! Кто такой Многожён Шавкатович? Вышел он из казарменной гущи. Хлебал с вами из одной миски. Тянул вместе со всеми солдатскую лямку. Был замечен начальством и получил ответственное задание. Перед выполнением этого задания наш герой, наш храбрец, наш богатырь поживёт пока у вас.

– Я похож на Александра Суворова? – спросил он Наину Генриховну. – Твои солдатики меня понимают? Я для них не слишком сложно выражаюсь?

Она хотела что-то ответить, но Димитрий Димитриевич задрал голову к покачивающемуся над землёй Многожёну:

– Чувствуешь, как они нас боятся, Многожёнчик? – радостно спросил он.

– Чувствую, Хозяин, – отвечал Многожён.

– Питаться их страхом сумеешь?

– Не знаю, – неуверенно сказал Многожён Шавкатович. – А можно мне мяса?

Димитрий Димитриевич нервно улыбнулся.

– Какой ты, в сущности, ещё ребёнок, – сказал он, теребя подбородок. – Что ж, поешь своего мяса. Кого же ты хочешь?

– Её, – пылко сказал Многожён, ткнув синим, как баклажан, пальцем в сторону Наины Генриховны.

Она вздрогнула, а Димитрий Димитриевич рассмеялся.

– Ну нет, её пока нельзя! Выбери-ка себе лучше какого-нибудь солдатика.

Многожён увлажнившимися глазами оглядел строй.

– Иди. Иди ко мне. Иди, иди, иди, – заухал он так, словно подзывал к себе цыплёнка.

Из строя, пошатываясь, вышел загипнотизированный солдат и встал прямо под ним.

Многожён тяжело задышал и нетерпеливо, словно чудовищный младенец, начал сучить ногами и руками. Димитрий Димитриевич благосклонно наблюдал за его усилиями, а демоны-янычары помогали, подтягивая верёвки. Многожён опустился на замершего солдата и накрыл его колышущимся животом.

– Мяса мне нужно, – объяснял он присутствующим, а между тем его брюхо стекало вниз желеобразными волнами.

– Можно мне уйти?! – закричал внезапно очнувшийся солдатик.

Но его голос звучал совсем глухо, а вскоре стал и вовсе не слышен.

Закончив питание, Многожён напрягся, мышцами пресса отталкиваясь от земли, и воспарил на длину натянувшихся верёвок. Его лицо расплылось было в довольной улыбке, но тут же он удивлённо нахмурился.

– Почему я опять голодный? – обиженно спросил он.

– Ах, помолчи, дружок! – сказал Димитрий Димитриевич.

Димитрий Димитриевич наклонился к оставшемуся на плацу влажному пятну и тщательно его осмотрел.

– Гм… форму сожрал… Ремень с пряжкой сожрал, – удовлетворённо сказал он.

– Вы его тренируете для… – догадалась Наина Генриховна и осеклась.

Димитрий Димитриевич приложил палец к губам и таинственно ей подмигнул.

Закапал дождик, и он изъявил желание проследовать в помещение. Солдат отправили в барак, пресмыкающегося осла пинками прогнали в степь, и на плацу остались только Многожён Шавкатович и демоны-янычары, намокшие шаровары которых выглядели забавно и неприлично.

Между тем Димитрий Димитриевич пил чай в кабинете у Наины Генриховны.

– Вы хотите натравить Многожёна на сердце Демидина? – прямо спросила она.

Димитрий Димитриевич утвердительно наклонил голову.

– Но зачем?

– Я полагаю, что сердце Демидина – его материализованная монада, – сказал Димитрий Димитриевич. – Это как бы его душа. С другой стороны, Наинчик, пищеварительная сила Многожёна позаимствована у самого Чёрного Солнца. Ты представь, что произойдёт, если наш Многожёнчик слопает монаду Демидина. Она начнёт погружаться в бездонное брюхо Чёрного Солнца, следовательно, она должна будет погибнуть.

– Что, и вправду бездонное? – ляпнула Наина Генриховна и сама испугалась того, что спросила.

Димитрий Димитриевич поморщился.

– Важно, что в брюхе у Многожёна монада обречена на смерть, причём не в результате свободного выбора самого Демидина, а в результате внешнего, насильственного действия. Спроси меня, что отсюда следует?

– Что отсюда следует? – покорно спросила Наина Генриховна.

Димитрий Димитриевич подбоченился.

– Создатель, согласно Его же принципам, не сможет допустить гибель души не по её собственной воле. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Нет, – призналась Наина Генриховна.

– Прискорбное одиночество гения… – пробормотал Димитрий Димитриевич. – Никто не может меня понять… Неужели ты не видишь, что Создатель будет вынужден вмешаться, чтобы спасти Демидина! Брюхо Многожёна, а фактически Чёрное Солнце начнёт высасывать из сердца Демидина энергию, а Создатель будет вынужден её возобновлять. В результате мы получаем вечный источник бесплатной энергии!

– Гениально, – осторожно сказала Наина Генриховна.

Глаза Димитрия Димитриевича лихорадочно заблестели.

– Моя идея! Ты даже не представляешь, кто её поддержал и какими возможностями меня наградили.

«Красно-коричневых тоже наградили», – подумала Наина Генриховна.

– Потрясающе, – сказала она вслух.

– Всё ещё грандиозней, чем кажется, – сказал Димитрий Димитриевич. – Вечный источник энергии – только первый шаг. Ты слыхала о Философском камне?

– Да.

– С точки зрения алхимии Философский камень – источник чудес. Но я думаю, что на самом деле это некий артефакт, ради спасения которого Создатель вынужден совершать чудеса. В данном случае – сердце К. С. Демидина, о котором все столько наслышаны. Все хотели его использовать, но никто, кроме меня, не догадался, как это сделать.

Димитрий Димитриевич потёр руки от нетерпения.

– Душа Демидина будет нашей заложницей, и Он пойдёт на любые наши условия ради того, чтобы её спасти. Однажды Он уже жертвовал собой, – грозно сказал Димитрий Димитриевич. – Одного поражения Ему оказалось недостаточно.

Димитрий Димитриевич заложил руки за спину и заходил по комнате, как полководец перед битвой.

«Он рехнулся! Чокнулся! Сбрендил!» – думала Наина Генриховна.

– Первый ход я сделаю в Нью-Йорке, – продолжал Димитрий Димитриевич. – Наши американские партнёры достигли определённых успехов в технологиях, но у них отсутствует воображение. Заметь, я был против передачи туда Демидина. Но раз уж так случилось, что сердце теперь у них, небольшое кровопускание оздоровит обстановку в Уре.

– Ты хочешь на них напасть для того, чтобы отнять сердце? – удивилась Наина Генриховна.

– Мне это даже приказано, – высокомерно сказал Димитрий Димитриевич. – Однако вернёмся к текущим делам.

Он потеребил подбородок.

– Многожёнчик у вас подкормится. Составь заранее список людей и выдавай их ему по одному. Время от времени подкладывайте ему твёрдые предметы – кровати, стулья, насосы, всё что угодно… Сердце может оказаться твёрже, чем мы думаем, так что пусть тренируется.

– Слушаюсь, – сказала Наина Генриховна.

– И ещё, – продолжал Димитрий Димитриевич. – Ему пора начинать кормиться излучениями, идущими с Земли. Моя агентура уже вовсю его там пропагандирует. Многожёну начинают поклоняться, причём не только в России. Его чувствительность растёт, и скоро он учует текущие к нему излучения.

– Люди, твёрдые предметы, излучения – а он не лопнет? – спросила Наина Генриховна.

– Всё на свете когда-нибудь лопнет, – философски заметил Димитрий Димитриевич. – Пусть твои агенты в Москве тоже подключаются к работе. Распускают слухи о чём-то огромном, всеядном, требующем служения и жертв. Ну, допустим, Многожён Шавкатович – это Сталин сегодня. Придумай что-нибудь. Не мне тебя учить.

– Ясно, – сказала Наина Генриховна.

– У меня нет времени заниматься мелочами, поэтому я на тебя рассчитываю. Иногда я буду приезжать и корректировать твой список. Кроме того, ты будешь мне докладывать, как продвигается пропаганда Многожёна наверху. Ты понимаешь, для чего это нужно?

– Не совсем, – призналась Наина Генриховна.

Димитрий Димитриевич вздохнул.

– Чем больше он будет поглощать душевные излучения, приходящие к нему с Земли, тем сильнее станет. Кроме того, сердце, которое он должен сожрать, – тоже вещь в некотором роде душевная. Теперь тебе ясно? Иногда я устаю быть самым умным.

Бафомёт сбрасывает маску

Росси спал плохо, ворочался, и его грудь давила тоска, которую он пытался придушить подушкой. Тоска пищала и билась о подушку, как металлический зверёк. Потом она затихла, но слух Росси начали резать неприятные скрипучие звуки.

– Ку-ку. Ку-ку.

– Заткнись, – простонал Росси.

– Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку.

– Замолчи, скотина! – уже крикнул он.

– Вы же мне сами приказывали быть кукушкой! – обиженно завизжал Бафомёт.

– Что ты такое несёшь? – простонал Росси, с усилием открывая глаза.

Голова у него раскалывалась.

– В письменном виде приказывали, сами поглядите, – не унимался Бафомёт. – Вы, я вижу, совсем с ума посходили.

Росси сел на кровати и принялся тереть глаза, чертыхаясь и обещая себе сегодня же расплавить проклятый перстень. На столе и в самом деле лежал украшенный гарнизонной печатью лист.

Зевая, он прочёл: «Назначить демона Бафомёта главной кукушкой вверенного мне гарнизона. Приказ вступает в силу с момента подписания. Бригадный генерал Росси».

– Что за чушь? – пробормотал Росси. – Это же моя подпись…

– Ваша, ваша, – гнусавил Бафомёт. – Сами не знают, чего хотят. Рассудка лишились, а на других жалуются. Вам к психиатру надо.

Росси явственно представил себе этого психиатра, высокого, до синевы бледного, с хищной улыбкой, в ослепительно-белом халате. «Мы вас спасём, – успокоил его психиатр, поигрывая скальпелем. – Для того чтобы избежать осложнений, мы отрежем вам голову». Блеск скальпеля мешал Росси сосредоточиться. «Неужели больше ничего нельзя сделать, доктор?» – спросил он. Психиатр задумался: – «Гм-м… Можно вам вырезать печень. Вы же почти не пьёте. Для чего вам печень?»

Росси сжал виски ладонями.

– Бафомёт, ах ты дрянь! Ты командуешь моими мыслями?!

– Да какие там мысли! – захохотал, даже забулькал от смеха Бафомёт. – Это не мысли, а насморк головного мозга.

– Ну ты у меня доигрался! – зарычал Росси. – Допрыгался. Достукался…

Ему было немного сложно припоминать, о чём именно он думает, но в остальном он прекрасно себя чувствовал, даже испытывал лёгкую эйфорию.

– Нужно как-то избавиться от этого колечка, – сказал он сам себе. – Или от ожерелья? Нет, колечка, колечка!

Он натянул на себя одежду и, неловко кренясь на левую сторону, побежал в лабораторию.

В коридоре было тихо. «Для чего мне нужно в лабораторию? – подумал Росси. – Ах да! Чтобы расплавить перстень». Тут он вспомнил, что в одном из шкафов лежит сварочный аппарат.

– Опомнитесь! – заорал Бафомёт. – Собственными руками вы разрушаете нашу дружбу!

Росси мстительно улыбнулся и сунул перстень в карман. Пока он бежал по коридору, Бафомёт продолжал вопить, но его голосок звучал совсем тихо.

В лаборатории привычно гудели приборы. Росси огляделся и, насвистывая, полез в шкаф с инструментами. Сварочный аппарат лежал на месте. Росси положил аппарат на стол и принялся разматывать кабель.

Вдруг что-то заставило его засунуть руку в карман. Перстня в нём не было.

– Упс! – произнёс издевательский голосок. – Какое трагическое разочарование!

На лабораторном столе сидел переливающийся, словно сделанный из расплавленной платины, комар.

Росси потребовалось чудовищное напряжение воли, чтобы побежать к двери, но его тело двигалось медленно, как будто воздух превратился в воду. Бафомёт наблюдал за ним, потом взлетел и уселся ему на затылок.

– Что же мне с тобой сделать? – зашипел он. – Забраться в твоё ухо? Просверлить голову? Или будешь меня слушаться?

В череп Росси вонзилась раскалённая игла, и он вскрикнул.

– Буду, – простонал он.

– Конечно, будешь! – злорадно сказал Бафомёт. – Доставай мою шкатулочку. А потом мы тихо уйдём отсюда.

Пока Росси отпирал сейф, Бафомёт трепался без умолку:

– Я уже давно мог стать металлической ниткой и перерезать тебе горло. Но ты мне нужен, чтобы тащить шкатулку. В конце концов я тебя, конечно, уничтожу, но сначала подыщу себе тело получше…

Глава 40

Чудотворец

На торце тяжёлого кубического здания сидела крылатая химера. Её круглые, как у птицы, глаза были закрыты плотными веками, но она вслушивалась в шумы и скрипы, которые приближались к ней с дальнего конца улицы. Через несколько минут она расслышала человеческий голос.

Химера приоткрыла один глаз, потом распахнула оба. Одетый в белое человек шёл медленно, неловко опираясь на блестящее кресло, которое он с трудом толкал перед собой. Химере понадобилось время, чтобы понять, что именно её удивило.

Человек не был испуган. Он ни от кого не скрывался, а просто шёл, издавая странные ритмические звуки. Он уже проходил под химерой и казался беззащитным, так что она начала расправлять крылья, чтобы на него спикировать.

Солнце медленно опускалось, и его свет сделал контуры домов резче, а краски – теплее. Человек остановился и уселся в кресло, забросив руки за голову и разглядывая крыши. Потом он заметил химеру.

Она зажмурилась и притворилась каменным украшением. Человек продолжал сидеть молча, и она не шевелилась. Наконец он пробормотал что-то и зевнул. Химера, пользуясь моментом, поползла к противоположной стороне крыши.

С началом сумерек на рекламных щитах и стенах оживали голограммы – гордость нью-йоркского гарнизона, почти все лаборатории которого были заняты разработкой рекламных технологий и сюжетов.

Призрачная девочка стоит на ромашковом поле и смотрит на стаканчик с шоколадным напитком. Камера приближается, и мы видим этот напиток – медленный, матово-блестящий, сладкий, как материнская любовь!

Седой мужчина сбрасывает рубашку и оказывается мускулистым силачом. Как играют его мышцы! Восхищённые красавицы трепетно прикасаются к его плечам. В чём секрет его силы? В таблетках! Глотайте такие же – и вам будут обеспечены потоки женского восхищения и любви. Много любви, вам её надолго, навсегда, с запасом хватит.

На закат мчится машина! Сверху. Снизу. Сбоку. Единственная, совершенная, явившаяся к нам из иного мира. Ах, её стремительные формы! Её колёса, фары! Вот она остановилась. Прекрасная женщина восхищённо гладит её капот, привлекательный молодой человек открывает дверь чудесной машины. Взгляды мужчины и женщины встречаются. Сверкающая машина соединила их. Благодаря ей они обрели свою любовь.

Вечно молодые зубы, потоки расплавленного сыра, драгоценные украшения, бесценные шубы, косметика, словно бы сотворённая в стране фей, озёра идеального машинного масла.

Фантомы прижимали к себе бутыли со стиральным порошком, изнемогая от наслаждения, поедали пиццу, с горделивым удовлетворением демонстрировали покрытые потной росой мышцы.

Леонид удивлённо разглядывал эти образы, казавшиеся слишком болезненными и чрезмерными для человека, воспитанного в аскетическом Советском Союзе.

Площади призрачного свечения создавали ощущение иной реальности, которая что-то нашёптывала, на что-то намекала, но никогда не воплощалась. Она словно жила за острой стеклянной гранью. Надежда влекла воображение за эту грань, и глубоко в психике человека почти незаметно для него происходил едва ощутимый порез и тонкое кровотечение.

Задача рекламы была в том, чтобы люди всю жизнь бились о невидимые стёкла, как мошкара, доводя себя до изнурения и до самой смерти себя не осознавая.

Блики света утомляли Леонида, и время от времени он закрывал глаза. Такие моменты химера использовала, чтобы ещё немного к нему приблизиться. Она уже спустилась на мостовую и подбиралась к сидящему в кресле человеку, желая его сожрать и в то же время изнывая от любопытства.

Леонид быстро устал от череды образов и старался уснуть, но звуки заставляли его открывать глаза. Город выглядел безлюдным, и могло показаться, что человечество уже погибло в давным-давно предсказанной катастрофе, оставив после себя только рекламу.

В конце концов он заметил подползающую к нему химеру. Она, конечно, снова зажмурилась и притворилась статуей.

– Ты кто? – спросил он.

Химера молчала. Леонид протянул к ней руку, и она, не открывая глаз, поползла к нему. Скоро она ощутила, что человек гладит её клюв. Вместо того чтобы оттяпать ему руку, обалдевшая химера сидела смирно, разбираясь в обуревающих её чувствах.

Леонид уже ерошил перья на её загривке.

– Тебе тоже здесь одиноко? – спросил он.

Он начал забывать Голос, так ясно говоривший с ним, когда он был в забытьи после появления в Уре, но всё ещё чувствовал себя защищённым и не сомневался, что в его пребывании здесь должен быть некий смысл. Ему хотелось узнать, какой именно, и во всём он старался увидеть подсказку.

Химера напомнила ему картинку из школьного учебника истории.

– Хочешь, я придумаю тебе имя? – спросил он.

Химера хмурилась, не открывая глаз.

– Можно было бы назвать тебя Машкой, – пробормотал Леонид. – А ты, если бы умела разговаривать, мне бы ответила: «Какая я тебе Машка, мы вовсе не знакомы». У нас в деревне была корова Машка.

Обнимая химеру за шею, он в конце концов задремал и увидел во сне окружённый забором деревенский двор и прогретые солнцем листья лопухов, среди которых он в шутку прятался от своей молодой мамы. Мама доставала воду из колодца, и драгоценные капли, стекающие с её ведра на землю, гремели, как водопад.

Леонид проснулся, когда ночь закончилась. Рядом с ним, привалившись к креслу, спала химера. Ему захотелось пить, и он, посомневавшись, направился к разлитой неподалёку луже. Ноги плохо его слушались, и потому он шёл медленно. Он осторожно присел на корточки и наклонился к блестящей поверхности.

– Не пей, Иванушка, – козлёночком станешь, – предупредил он своё отражение и зачерпнул ладонью воду.

Напившись, он обернулся и увидел, что химера за ним наблюдает. Её зрачки были выпуклыми, а глаза – плоскими, словно блюдца. Зрачки двигались под прозрачной, как хрусталь, плёнкой. Она напоминала удивлённую учительницу в очках.

– Доброе утро, – сказал он.

Химера решила испугаться и шумно захлопала крыльями. Ей хотелось вспорхнуть легко и изящно, как птичка, но она была слишком массивна, и со стороны казалось, что взлететь пытается большой промышленный холодильник. В конце концов она всё-таки улетела.

– Ну вот, опять я один, – вздохнул Леонид.

Он умылся и заковылял было к своему креслу, как вдруг увидел Росси.

– Росси! – закричал Леонид и радостно замахал руками.

Росси шёл, пригибаясь и втягивая голову в плечи, будто ждал, что его ударят. Он поднял правую руку и тоже помахал, вроде бы приветственно, но отчего-то криво. В левой он держал знакомую шкатулку.

Подходя, он странно подмигивал и делал страшные глаза. Пока Леонид соображал, в чём дело, металлическая искра взмыла с головы Росси и перед Леонидом оказался сверкающий человекообразный комар.

– Убью! – завопил комар.

Он порхал в двух шагах от Леонида, сжимая крохотные кулачки.

– Какой смешной! – умилённо сказал Леонид. – Почему же ты хочешь меня убить?

Бафомёт завыл от ярости, но послушно ответил:

– Из-за тебя я потерял тело. Ещё из-за других, но больше всего из-за тебя.

Он протягивал к Леониду ручонки, будто желая выцарапать ему глаза, но не приближался.

В этот момент во все глаза глядевший на Бафомёта Росси закричал:

– Прикажите ему что-нибудь! Скорее!

– Что? – удивился Леонид, но потом и он понял. – Опустись на землю, – скомандовал он.

Бафомёт приземлился на асфальт и демонстративно отвернулся.

– Ага, он вам подчиняется! – обрадовался Росси. – Прикажите ему, чтобы не двигался!

– Тихо сиди, – сказал Леонид.

Бафомёт бессильно зарычал, но не двигался с места.

Росси расхохотался.

– Попался! Это потому, что вы священник? Нам в Риусе рассказывали, что некоторые святые могли командовать демонами. Прикажите ему, чтобы он от меня отстал!

– Не приближайся к нему, – сказал Леонид Бафомёту.

– Нет, этого недостаточно, – забеспокоился Росси. – Вы не представляете себе, какая это хитрая сволочь! Он кирпич бросит сверху, не приближаясь, или нам воду отравит.

Леонид подумал.

– Не вреди людям, – сказал он Бафомёту.

– С радостью! – с энтузиазмом заорал чёрт. – Я всегда мечтал встать на сторону добра! Клянусь, что с этой минуты смыслом всей моей жизни станет служение людям.

– Не верьте ему! – перепугался Росси. – Он нам горло перережет, чтобы от простуды спасти. Он обязательно придумает что-нибудь подлое.

Бафомёт скорбно покачал головой.

– Мне горько такое слышать, но я на вас не обижаюсь. Это жизнь сделала вас чёрствым и недоверчивым, хотя я знаю, что в глубине души вы добры и наивны, как ребёнок.

– Вы видите, какой это гад? – разозлился Росси.

– Не улетай никуда без моего разрешения, – сказал Леонид Бафомёту. Он подумал ещё и для верности добавил: – Даже не двигайся без моего разрешения.

Росси с сомнением покачал головой, но возразить не успел. Зашумели крылья, и рядом с ними опустилась химера.

– Ого! – воскликнул Росси, отпрыгивая.

Химера положила к ногам Леонида чешуйчатое животное, чем-то напоминающее белку с безволосым хвостом.

– Потрясающе! – воскликнул Росси. – Происходит именно то, что нам рассказывали в Риусе. Бесы вам служат, а животные о вас заботятся. По всем признакам выходит, что вы – святой.

– Что за ерунда! – возмутился Леонид.

Бафомёт молитвенно сложил блестящие ручки.

– Праведный батюшка, блаженнейшее чудотворище! Огороди нас, сирых, святыми молитвами твоими…

– Помолчи! – сказал Леонид.

Бафомёт заткнулся, и наблюдавшая за ним химера осторожно его понюхала.

– Кыш! – заорал Бафомёт, и она отдёрнула клюв.

Леонид с сомнением посмотрел на животное, принесённое химерой.

– Вы не знаете, это можно есть? – спросил он. – Честно говоря, я проголодался.

– У нас на таких охотятся, – сказал Росси.

Вдруг он нахмурился.

– Но разрешается ли святым питаться пресмыкающимися мышами? – озабоченно спросил он. – Вдруг эта еда нечиста для вас? Если вы станете грешником, нас обоих разорвут на части. Этот мерзавец первый и разорвёт.

– Па-азвольте! – возмутился Бафомёт. – Кого это вы назвали мерзавцем? Я попрошу выбирать выражения.

– С другой стороны, если вы не будете есть, то ослабеете и умрёте, – задумался Росси. – Что же нам делать?

– В последний раз я ел ещё в гарнизоне, – сказал Леонид.

Росси махнул рукой.

– Рискнём… Но, помимо демонов и голода, у нас есть и другая проблема.

– Какая? – спросил Леонид.

– Миссис Икс. Как только она поймёт, что шкатулка исчезла, она бросится меня выслеживать. От неё необходимо удрать.

– Только не на голодный желудок, – сказал Леонид.

Лель и его муза

– Даю тебе крайне важное упражнение для развития таланта, – говорила Лелю Наина Генриховна. – Опиши-ка полного летающего гиганта. Учти, что летает он не как ангел, а скорее, как дирижабль. Одни считают, что он герой, другие – что святой воин, а третьи – что он великий государственный деятель. И вера, и страх – всё делает его сильнее, потому что он впитывает всё, что о нём думают люди. У него есть цель – завоевать нечто драгоценное и дающее силу.

– Чудесное оружие? – предположил Лель.

– Скорее, кристалл, находящийся в Америке. Ради его захвата гиганту придётся перелететь через океан.

– Как его зовут? – спросил Лель.

– Многожён Шавкатович.

– Шавкатович – фамилия, вроде польская?

– Нет, это отчество, от восточного имени Шавкат.

– Многожён Шавкатович, – медленно повторил Лель. – В этом есть что-то былинное… Вроде Микулы Селяниновича.

– Тебе виднее, – хмыкнула Наина Генриховна. – Придумай о нём легенду. В этом гиганте должно быть нечто азиатское…

– Или евразийское! – загорелся Лель. – Имперское!

Наина Генриховна снова усмехнулась.

– Пускай будет имперское. И вот ещё – зайди на днях к Воянинову.

– Зачем? – удивился Лель.

– У него будут люди, которые уже слышали о Многожёне Шавкатовиче. У некоторых из них были видения дирижабля, пересекающего Атлантический океан. Они будут читать посвящённые ему произведения.

– Среди них тоже есть гении? – ревниво спросил Лель.

– Не такие талантливые, как ты, – успокоила его Наина Генриховна.

Лель как будто не решался что-то сказать.

– У тебя есть вопросы? – спросила его Наина Генриховна.

Лель смутился.

– Помнишь сказку о той девочке? О той, которая получила молодость от Чёрного Солнца…

– Кажется, припоминаю, – неохотно сказала Наина Генриховна.

– Она не выходит у меня из головы! – пожаловался Лель. – Это похоже на то, как будто я сижу в доме, а за окном ночь, холод и снег. И вот, в моё окно стучится эта девочка, и мне кажется, что если я о ней забуду, то прогоню её назад, в мороз и темноту.

«Его фантазии не имеют ко мне никакого отношения», – напомнила себе Наина Генриховна.

– Она, конечно, умрёт? – спросила она с иронией. – На её могиле вырастут белые цветочки?

– Не знаю, – смутился Лель. – Только я понял, что, несмотря на то что она столько лет служила Черному Солнцу, в ней не было настоящей злобы. То есть я и раньше это знал, конечно, но не понимал, насколько это важно для Чёрного Солнца. И ему это ужасно не нравится.

– Какое значение какая-та деревенская девчонка может иметь для Чёрного Солнца? – напряжённо спросила Наина Генриховна.

– Огромное! – воскликнул Лель. – Всё дело в том, что оно должно зверски завидовать любой живой душе. Завидовать той полноте жизни, которую каждый человек несёт в себе, сам того не осознавая. Войны, болезни, власть для Чёрного Солнца только средства, чтобы добраться до главного сокровища. Нам, наверное, невозможно представить себе такие голод, зависть и ненависть. Вот ему попалась эта деревенская девочка – одна из многих и в то же время единственная, тёплая, яркая, живая, даже сияющая! Казалось, она ему подчинилась, но ведь она так и не отдала себя полностью. Ему необходимо окончательно загасить в ней это сияние. Помнишь, в моей сказке Чёрное Солнце вернуло ей красоту и молодость? Отчего-то я был уверен, что это случится, хотя не понимал почему…

– Для того чтобы лучше её использовать, – сказала Наина Генриховна. – От старухи было слишком мало проку.

Лель покачал головой.

– Нет, дело вовсе не в той работе, которую она выполняла. Она сама, её суть необходима Чёрному Солнцу. В плену, в подземной стране она всё-таки остаётся живой, не понимая, насколько она всё ещё свободна. Потому-то ей и была дана вторая молодость.

– Зачем?

– Чтобы потом всё разом отнять. Чёрное Солнце обрушит на неё всё сразу – унижение, старость, близкую смерть, чтобы наконец её сломать и уничтожить. Чтобы погасить в ней что-то, что ему кажется невыносимо живым.

Глава 41

Многожён перед вылетом

Многожён пожирал людей почти ежедневно. Дисциплина в гарнизоне падала, и, если бы не обычное для Ура чувство безысходности, давно бы начался бунт. Группа солдат намеревалась убежать в степь с оружием, чтобы какое-то время продержаться там, охотясь на мелких животных. Многие думали, что лучше умереть от голода или даже стать жертвой демонов, чем оказаться в брюхе у Многожёна Шавкатовича.

По гарнизону ходили страшные слухи о том, что именно происходит в этом брюхе. Будто бы люди оказывались в вечно сужающейся норе, которая начиналась у Многожёна Шавкатовича в животе и продолжалась в таких глубинах, о которых лучше не думать.

Димитрий Димитриевич разработал целую процедуру принесения жертв. Обречённый – солдат, офицер или подсобный рабочий – являлся на плац заранее и томился, часами ожидая своей очереди.

Смысл этого ожидания состоял в том, что вечно голодному Многожёну Шавкатовичу приходилось сначала принюхиваться к страхам своей жертвы, а только потом её поедать. Тактика Димитрия Димитриевича сработала: стоящие в очереди обречённые и находящийся поблизости барак с перепуганными солдатами постепенно пробудили у Многожёна Шавкатовича вкус к психическим излучениям и он вскоре почуял аппетитные ручейки душевных энергий, пробивающиеся к нему с Земли, где о нём узнавало всё больше людей.

Художник, знакомый Воянинова, изобразил грядущую Евразийскую империю в виде бесконечной площади, застроенной множеством похожих на кремлёвские башен шоколадно-золотистых тонов. Над башнями горели багровые звёзды и летали звездолёты, а поверх всего парил циклопический Многожён Шавкатович в белом френче генералиссимуса.

Сектанты-историки из Пединститута считали Многожёна перерождением Ивана Грозного и сочиняли о нём баллады.

Пенсионерам рассказывали историю о том, как героического большевика Многожёна расстреляли белогвардейцы, но он был воскрешён секретными учёными по личному приказу товарища Сталина.

В Иране Многожёна Шавкатовича считали выдающимся террористом, наводящим ужас на американских империалистов и израильских сионистов.

В Израиле у Многожёна Шавкатовича тоже нашлись поклонники, объявившие его великим раввином и толкователем Гемары. Для издания о нём книги они даже взяли приличную ссуду в банке. Часть ссуды позднее была вложена в производство ромашкового чая, причём на упаковках предполагалось изобразить летящего Многожёна Шавкатовича. Книгу позже так и не издали, а вот производство чая расцвело, правда, вместо изображения Многожёна Шавкатовича на чайных упаковках оказались банальные ромашки.

От чрезвычайного разнообразия излучений, которые впитывал в себя Многожён Шавкатович, он находился в несколько обалдевшем состоянии. Несмотря на это, а может быть, и благодаря этому в его лице появилось что-то неопределённо-начальственное, львиное, напоминающее ассирийские барельефы. Многожён Шавкатович даже пробовал рычать как лев – вначале стесняясь, по ночам, но вскоре всё громче и всё увереннее, в любое время суток. Теперь мелочные и неприятные стороны его характера начинали выглядеть по-иному: его тупость и эгоизм могли показаться величественными, а примитивная хитрость могла сойти за некую дальновидность.

Димитрий Димитриевич, наблюдая за успехами своего подопечного, ещё больше распоясался. Его обуревали новые идеи, сильно беспокоившие Наину Генриховну. Она-то надеялась, что Многожён Шавкатович вскоре покинет гарнизон и жизнь вернётся в обычное русло, но Димитрий Димитриевич не уставал ей повторять, что прежнее не вернётся.

– Урские гарнизоны слишком разленились, – говорил он Наине Генриховне. – Предложена принципиально новая концепция работы с людьми.

«Ты её, конечно, и предложил», – подумала Наина Генриховна.

– Гарнизоны начнут воевать друг с другом! Заключения тайных союзов, предательства, кровавые стычки! – сказал он. – Нападения, окружения, шантаж, взятие пленных! Всех это очень взбодрит.

– Но ведь это приведёт к разбазариванию ресурсов… – слабо возразила Наина Генриховна.

Глаза Димитрия Димитриевича злорадно блеснули.

– Ты прекрасно понимаешь, что, как только это понадобится, мы наберём новых людей на котлованах.

– Это всё ты придумал? – не выдержала Наина Генриховна. – В гарнизонах жизнь, конечно, лучше, чем на котлованах, но лёгкой её не назовёшь. Для чего делать её ещё тяжелее?

Димитрий Димитриевич высокомерно улыбнулся.

– Пока Советский Союз и Америка враждовали, гарнизоны жили в мире друг с другом. Пока Россия будет жить в мире с Западом, гарнизоны будут друг с другом враждовать. Положение в Уре должно выражать суть тех изменений, которые мы хотим впоследствии увидеть на Земле. Это вроде раскачивания качелей.

Наина Генриховна молчала.

– Нужно помнить, что наша цель не страны, – разглагольствовал он, – а каждый человек, причем не только на Земле, но и здесь, в Уре. А человек слаб. Он успокаивается на достигнутом, отгораживает внутри себя некий участок и начинает в нём благодушничать. Начальник концлагеря приходит домой и выращивает цветочки. Мы все это делаем.

Димитрий Димитриевич продолжил, заметно волнуясь:

– Тут-то мы и попадаем в ловушку! На работе я сволочь и мерзавец, но внутри меня есть особая территория, о которой никто не знает. Но ведь за нами всегда наблюдают! Думаешь, дело в том, что какой-нибудь сержант сидит в Ыгре за приборами и смотрит на нас? Ты-то должна понимать, что есть нечто видящее нас насквозь. Оно посильнее любого сержанта и может запросто стереть нас с тобой в порошок. В любую секунду может просто дунуть и сдуть нас, как пыль! Понимаешь?

Теперь в его голосе сквозили истерические нотки.

– Да, – сказала Наина Генриховна сдавленным голосом.

– Вот это и есть то единственное, о чём нам нужно беспокоиться. Единственное!

Димитрий Димитриевич прижал к груди сцепленные ладони.

– Я для себя давно решил – никаких привязанностей! Ни-ка-ких! То есть они, конечно, будут появляться, но я их буду уничтожать. Причём сам! В этом моя сила по сравнению с остальными. Ты должна быть мне благодарна за то, что я тебе об этом рассказываю.

– Я благодарна, – сказала Наина Генриховна.

– Рассказываю потому, что тебе симпатизирую, но учти, раз я тебе симпатизирую, я тебя обязательно предам.

– Я понимаю.

– Не думай, что мне это легко. В изничтожении в себе всего человеческого есть особое подвижничество. Но в этом моя надежда. Свобода существует только в свободном, то есть в совершенно добровольном, падении.

Димитрий Димитриевич вытер пот со лба, прежде чем продолжить:

– Ты знаешь, это похоже на невесомость. У меня есть теория о том, что, поскольку мироздание огромно, а мы микроскопичны, моё падение продолжится вечно и я никогда не упаду на дно и не разобьюсь. Выходит, если я падаю добровольно, то обеспечиваю себе безопасность. И чем быстрее я обрушиваюсь вниз, тем больше вознаграждают меня силой и властью. Не за мои прошлые или настоящие заслуги, на которые нашим хозяевам уже наплевать, а всегда только за моё будущее падение… За будущее падение они наделяют нас огромной властью! Иногда я чувствую в себе такую мощь, что могу перебить всех, кто находится сейчас в гарнизоне, включая демонов, которые охраняют Многожёна. В такие моменты я могу перемещаться между мирами, причём сам, без лифтов и всяких устройств! Веришь?

– Верю.

Она нервно улыбнулась, преодолевая страх. Димитрий Димитриевич выпятил грудь.

– В такие минуты мне позволено всё! – заорал он.

Его глаза сделались круглыми и безумными, и он затрясся было в экстазе, но взял себя в руки.

– Но поговорим о тебе, – сказал он, стараясь отдышаться и обмахиваясь панамкой. – Никто не отрицает твоих заслуг. Стаж, агентурная сеть, нестандартное мышление… Одних кагэбэшников у тебя полтора десятка?

Она кивнула.

– Демидин и его сердце – твои очевидные достижения, – он погрозил ей пальцем. – Но кто ты сама, Наинчик? Ты окружила себя целой оградой из своих успехов, но мы же знаем, что за ней ты не так уж и изменилась. За этой оградой мы найдём ту же женщину, которую мы когда-то завербовали.

«Там мы найдём девочку и её погибшую семью», – подумала Наина Генриховна. Эх, зря она выслушивала фантазии Леля…

– Ты заботишься о чепухе, – продолжал Димитрий Димитриевич. – О гарнизоне, о солдатах, которых всё равно истребят. Полковника своего ничтожного покрываешь и обнаруживаешь этим свою незрелость. Но тебе придётся делать выбор, Наинчик. Подумай о Многожёне. Вот с кого тебе следует брать пример.

Выбор, о котором предупреждал Димитрий Димитриевич, ей пришлось делать уже через несколько дней, когда Литвинов получил распоряжение приготовиться к прибытию на плац. Приказ был подписан самим Димитрием Димитриевичем.

Пока Наина Генриховна перечитывала свою копию, к ней пришёл Литвинов. Не дожидаясь приглашения, он рухнул в кресло и принялся тереть лоб.

– Я переговорю с Димитрием Димитриевичем, – сказала Наина Генриховна, но они оба понимали, что это бесполезно.

– Через сорок восемь часов, – дрожащим голосом сказал Литвинов. – Столько лет на мне гарнизон держался. Плац перекрасили… С демонами рабочие отношения…

«Если бы меня не сделали начальницей, его бы не тронули», – подумала Наина Генриховна.

Она посомневалась и всё-таки пошла к Димитрию Димитриевичу. Тот сразу стал холоден и неприступен.

– Подумай, прежде чем меня о чём-то просить, – сказал он, не дав ей раскрыть рта. – То, что твоя просьба никому не поможет, я тебе заранее обещаю. Но если ты уйдёшь молча, я, возможно, забуду о твоём визите.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Стоять! – заорал вдруг он, и его глаза стали колючими и безумными. – Я забуду о твоём визите, если ты встанешь на четвереньки и стукнешься головой об пол.

Она наклонила голову, так, чтобы он не видел её взгляда, встала на четвереньки, ударила лбом об пол, поднялась и молча вышла. Она шла, сама не зная куда, пока не обнаружила, что находится в лаборатории.

«Это всё Лель, – думала она, настраивая приборы, – со своими дурацкими сказками».

Глава 42

Сказка о Наине Генриховне

Выхр звоу пын лебедясь

Умаула дынс топазом

Эво-эвое зын заувась

Лювэйне, уйре, алмазом.

Воянинов. Кровь Диониса

У Воянинова всегда много пили, но не банально наклюкивались, как простые смертные, а как бы участвуя в тайной мистерии. Потребление алкоголя сопровождалось восхвалениями Дионису, Аполлону, Изиде, Ваалу и другим богам. Воянинов считал себя специалистом буквально по всем религиям, но Дионис ему был особенно симпатичен тем, что давал возможность рассматривать свинство как благородную мистерию.

О христианстве Воянинов вспоминать не любил, поскольку завидовал Иисусу Христу и не раз говорил ученикам, что уж он-то, Воянинов, если бы только захотел, сочинил бы религию получше и обошёлся бы без распятия и смерти на кресте.

Иногда его гости читали стихи или пели, чаще всего что-то вроде шансона или философской чернухи. Реже, в узком кругу доверенных учеников, пели нацистские военные марши. В те времена память о Великой Отечественной войне была ещё свежа и за пение фашистских песен перед неподготовленными людьми можно было запросто схлопотать по роже.

Воянинов часами болтал о философии, музыке, исчезнувших цивилизациях, алхимии, теории относительности, генетике, и его наглость, а также доверчивость его слушателей помогали ему производить сильное впечатление.

Почитатели верили каждому его слову, а ведь среди них было немало людей известных и неглупых.

Положение глубокомысленного гения обязывало Воянинова отказываться от некоторых мирских удовольствий. Например, когда один из родственников пригласил его в кондитерскую, Воянинов сначала согласился было, но потом испугался того, что его – культового писателя, мистика, философа, магистра, алхимика и так далее – кто-нибудь увидит покупающим банальные пончики.

К своим поклонникам и поклонницам он испытывал сложные чувства: он и презирал их, и нуждался в их лести, как в наркотике, и ненавидел их за то, что сам же их обманывал и оттого чувствовал себя одиноким. В то же время он полагал, что бог должен быть одиноким, а себя он совершенно серьёзно считал единственным ныне здравствующим богом.

По его мнению, человеку, прежде чем открыть в себе божество, необходимо было пройти через стадию чудовища. Эту стадию он сам уже многократно проходил – и в одиночестве, и в компании. Поэтому напивались и обкуривались у него старательно, до очумения. Кое-кто из его последователей довёл себя до белой горячки, а были и умершие от запоя.

Чем больше пьянели его гости, тем в большее возбуждение приходили. Временами начинались оргии: с ползанием на четвереньках, животным воем и раздеваниями. Воянинов утверждал, что скотство позволяет присутствующим подготовиться к восприятию потустороннего. Это было отчасти правдой: вояниновский кружок опекали, причём не только из Ура, а и из более низких слоёв, где Воянинова считали полезным растлителем талантов и откуда за его экспериментами внимательно наблюдали. Время от времени собравшимся подкидывали что-нибудь сверхъестественное, например заставляли дрожать мебель, или демонстрировали привидение. После таких случаев самомнение вояниновцев ещё больше раздувалось.

Лель не любил напиваться и испытывал инстинктивное отвращение к оргиям. Именно поэтому у него никогда не было шансов по-настоящему сблизиться с Вояниновым. А теперь, после строгой школы, которую Лель прошёл у Демидина, ему и вовсе не хотелось сюда возвращаться.

Но его муза потребовала, чтобы он пришёл, и он, естественно, подчинился. Для того чтобы иметь повод не засиживаться допоздна, он решил прийти не один, а с кем-нибудь посторонним.

Лель пригласил Иру, и, к его облегчению, она охотно согласилась. Она, конечно, много слышала о Воянинове и была рада посмотреть на великого человека.

Ира и Лель приехали около восьми вечера. Небольшие комнаты были набиты курящим, галдящим, пьющим, поющим и кашляющим народом.

Ира с минуту тёрла глаза из-за табачного дыма, но в конце концов привыкла и начала осматриваться. Никто не обращал на них внимания. Все стулья были заняты, и они встали у стены.

Воянинов сидел за столом в расстегнутой рубахе, задумчиво покручивая стоящий перед ним стакан с водкой.

– Говорят, он знает все европейские языки, – сказала Ира, с интересом вглядываясь в Воянинова. – Наверное, он самый умный человек в Москве.

Большинство из присутствующих были Лелю знакомы, но кое-кого он видел впервые. Он заметил на себе взгляд хрупкого молодого человека с необычно светлыми ресницами.

– Кто это? – спросила Ира. – Он посмотрел на нас так, как будто нас знает.

Лель пожал плечами, но сразу же забыл о молодом человеке, потому что одна из вояниновских гурий стала читать вслух что-то о Многожёне Шавкатовиче.

– Что есть Многожён Шавкатович? – говорила она с надрывом. – Это почва, в которой зреют колосья войны. Это мёртвые женщины, рождающие зубастых младенцев! Это улыбка Гагарина, брошенная, подобно перчатке, к звёздам. Это святая борьба против всего половинчатого. Это ненависть к скуке. Многожён Шавкатович – великий дирижабль нашей победы. Он – волчья песнь нового мира. Снова и снова мы обязаны спрашивать себя, что такое Многожён Шавкатович!

Воянинов, допивший к тому времени свою водку, встрепенулся.

– Кто из вас знает, что такое вода? – спросил он.

Девушка почтительно замолчала.

Воянинов потянулся к бутылке с водой, отхлебнул из горлышка и почмокал.

– Она только кажется безвкусной, объединяя при этом два атома водорода и один кислорода – три атома, словно три заговорщика, три пьяницы или убийцы. Кислород – это огонь, в его вкусе присутствует дыхание самого Гелиоса. Вкус водорода – сила грозы и молнии Зевса. Оба этих бога: Зевс и Гелиос – сражаются на кончике моего языка за право воздействия на мои вкусовые клетки.

– И за мои? – спросил Воянинова один из подвыпивших гостей.

– Я в этом сомневаюсь, – усмехаясь, ответил ему Воянинов. – Кто следующий читать?

Следующим был полуюноша – большевик, фашист и старовер.

«Я видел проносящегося над нами Многожёна Шавкатовича. Он летел стремительно, окутанный в перламутровое облако. Этот туманный, похожий на олимпийского медвежонка Многожён Шавкатович навсегда останется в моей памяти.

Некоторые думают, что он был порождён Евразией, но он был создан прежде неё, раньше, чем появились динозавры, раньше, чем морские черви выползли на клокочущие океанские берега. Многожён Шавкатович уже тогда – был, и уже тогда чёрным вулканическим пеплом на золотом солнечном диске было выведено его имя.

Наш народ всегда верил в него и всегда будет в него верить. Иконописец напишет его икону, поэт посвятит ему оду, зачинающий борозду пахарь оботрёт пот со лба и помянет святого Многожёна, а коричневый от солнца кочевник принесёт ему в жертву жирного барана.

Многожён Шавкатович был дарован человечеству Богом. Он был всегда, но явил себя миру недавно, когда страшные яды хлынули из-под земли. Открылись копившие злобу пещеры. Колдовское варево затопило Америку и стареющую Европу. Но святая ангельская длань обмакнула Многожёна Шавкатовича в лазурное небо Москвы и метнула его, словно баллистическую ракету, в кристаллическое сердце нью-йоркского змия».

Присутствующие похлопали, а Воянинов сказал одобрительно:

– Мило.

Кто-то спел под гитару балладу о чёрной розе, роняющей лепестки в бокал, наполненный кровью пленной царевны. Этот бокал будто бы осушает былинный богатырь Многожён Шавкатович. Кровь даёт ему прозорливость, и на другом берегу океана он прозревает сияющий кристалл, влекущий его к подвигу.

На этом месте Воянинов снова встрепенулся и предложил гостям перемешать кровь, чтобы её распить.

Собравшиеся принялись разыскивать бритву, но не нашли и решили воспользоваться кухонным ножом. Кровь собирали в кружку, причём первым надрезал себе руку сам Воянинов.

Лель с Ирой от участия в процедуре уклонились. Лелю всё это казалось неприятной дурью, а Ира смотрела на происходящее с испугом.

Приближался очередной бедлам, и Лель начал подумывать, не пора ли им улизнуть, когда произошло главное событие того вечера.

Собравшиеся только что допили кровь и обсуждали свои ощущения, как вдруг вояниновская девушка протянула руки к потолку и застонала.

– У неё начинается видение! – воскликнул кто-то.

– Сюда идёт богиня! – закричала девушка.

Воянинов хотел что-то сказать по этому поводу, но не успел.

Посреди комнаты появилось мерцающее изображение Наины Генриховны. Её лицо, шея и плечи были видны совершенно ясно, а ниже изображение размывалось, искрилось и становилось совершенно прозрачным. Казалось, она воплощается из фонтана мерцающего света.

Раздался вздох изумления.

– Где ты? – позвала Наина Генриховна.

У Леля забилось сердце от звуков этого голоса. Его муза позволила ему себя увидеть.

Наина Генриховна была похожа на Царевну-Лебедь, Марью Моревну, Нецелованную Царевну.

– Я здесь, – сказал Лель, опускаясь на одно колено.

– Мальчик, – громко сказал Воянинов, ухмыляясь перепачканными губами. – Эта дама явилась на запах моей крови.

Наина Генриховна удивлённо подняла брови.

– Помолчи, – бросила она Воянинову.

Она снова обернулась к Лелю, но оскорблённый невниманием Воянинов начал произносить путаное заклинание, смысл которого состоял в том, что богиня отныне становится его рабыней и наложницей.

Но Наина Генриховна, не имеющая времени на глупости, рявкнула на Воянинова так, как будто стояла перед строем солдат:

– Я тебе сказала заткнуться!

Один из секретов командирского рёва состоит в том, что начало команды произносится совсем тихо, а окончание оглушительно, так, чтобы стены дрожали.

Перепуганный и униженный Воянинов рухнул на стул.

– У меня мало времени, – сказала Наина Генриховна Лелю. – Что было дальше с той девочкой?

– Я почти ничего не успел додумать, – огорчённо сказал Лель.

– Пожалуйста, расскажи, что успел, – попросила его Наина Генриховна.

Не поднимаясь с колена, Лель достал из кармана записную книжку, раскрыл её и прочёл:

– Прошло много лет, и девочка стала старухой – прямой и жёсткой, и тогда Чёрное Солнце сказало ей. «Я пресытило тебя властью, лукавая девочка, я дало тебе то, что обещало и больше того, но душа, которую ты мне доверяла все эти годы, ещё не совсем моя. Ты обманула меня, маленькая колдунья, ты дала мне оболочку, но свою суть ты от меня утаила. Внешне твоя душа холодна и послушна, но я вижу, как в её глубине трепещет живая искра. Мне необходима эта искра, ибо я задыхаюсь от зависти и голода.

Что ж, маленькая ведьма, я помогу тебе исполнить данное тобой обещание. Я верну тебе молодость. Я дам тебе ещё больше власти. Но, когда настанет время расставаться с моими подарками, они, возможно, станут для тебя сетями, а для меня – пальцами, которыми я дотянусь наконец до самой глубины твоего существа и получу обещанное».

Так девочка снова стала молодой и красивой. Но страх перед Чёрным Солнцем отрезвлял её, и она была осторожна. В её сердце всё ещё оставалась искра, красота которой прожигала Чёрное Солнце насквозь – несмотря на всю его древнюю мощь и его неутолимую, безумную гордость. Но оно было умнее девочки и приготовило ей ловушку.

Лель замолчал.

– Что за ловушку? – спросила Наина Генриховна.

– Оно постарается её сломать, – сказал Лель. – Ведь когда-то девочка попалась на крючок из-за того, что боль от потери родных оглушила её. Она испугалась новой боли и пожелала уснуть, а тем временем медленно погружалась в холод и смерть. Так же как Алёнушка из сказки, она погрузилась на дно омута. И всё-таки она оставалось живой, потому что её способность любить не исчезла.

– Что же с ней будет? – тихо спросила Наина Генриховна.

– Простое послушание не дало Чёрному Солнцу её суть, – продолжал Лель. – Ему необходимо убить в ней любовь. Но как? Ведь вокруг неё никого нет…

Лель замер на несколько мгновений.

– Я должен об этом ещё подумать, – неуверенно сказал он.

– Как тебе кажется, – сказала Наина Генриховна, стараясь говорить очень спокойно. – У неё есть возможность спастись?

– Не думаю, что у неё могут быть шансы против такого врага, – говорил ей этот двадцатидвухлетний мальчишка, а она склоняла перед ним голову так, будто он зачитывал её приговор. – Тем более после стольких лет подчинения. Когда я об этом думаю, получается, что девочка не может не погибнуть, но при этом я чувствую, что все мои размышления не то, неправда…

– Что значит «не то»? – Наина Генриховна горько усмехнулась. – Кажется, я тебя уже об этом спрашивала.

– В такой предсказуемости есть уродство, – медленно сказал Лель. – То, что в искусстве уродливо, в жизни – неправда. После того как я тебя встретил, я понял, что по-настоящему красивой может быть только правда. – Он замолчал и выпалил: – И ты! – и добавил, краснея: – Это, наверное, ужасно банально?

Она невольно улыбнулась.

– Нет… Ты пиши…

– Ты говоришь так, будто мы уже не увидимся, – встревожился Лель. – Я оказался недостаточно талантлив?

– Достаточно, – сказала она. – Верь в себя. Я вот в тебя поверила.

Она исчезла, и в переполненной людьми комнате стало пусто и тихо.

Лель уронил голову на грудь и закрыл лицо руками.

– Это была его муза! – зашептались присутствующие. – Выходит, он настоящий гений.

– Успокойтесь, – авторитетно сказал Воянинов. – Это не муза. Это привидение какой-нибудь местной служанки. Ничего особенного.

Он с вызовом посмотрел на Леля.

Лель молчал, ничего не слыша. Ира осторожно дотронулась до его плеча, но он, пряча глаза, отвернулся и от неё.

Урская ночь

– Ужасные опасности подстерегают бедного, никому не желающего зла генерала Росси, – сказал Росси.

Они только что позавтракали и чувствовали себя сытыми и отдохнувшими.

– С одной стороны, демоны, – продолжал Росси. – С другой – эта чокнутая истеричка миссис Икс. Однако благодаря вам у меня появился шанс! Поскольку вам подчиняются демоны, мы можем натравить их на миссис Икс, и тогда она от нас отстанет. Есть, правда, одна проблемка.

– Какая? – спросил Леонид.

– Подозреваю, что святые в Уре не задерживаются.

– Говорю вам… – сердито начал Леонид.

Росси предупреждающе поднял руку.

– Вы мне из скромности возражаете и правильно делаете. Чем вы скромнее, тем святее, а если вы возгордитесь, нас обоих сожрут либо демоны, либо животные… Вы заметили, что эта летающая скотина заботится о вашем пропитании больше, чем о своём собственном?

Химера подняла голову и критически посмотрела на Росси.

– Она понимает, что я о ней разговариваю! – восхитился он. – Честно говоря, она мне нравится. Вы хорошо на неё влияете. И Бафомёт сидит смирно в вашем нагрудном карманчике… Он всё ещё там?

Леонид похлопал себя по карману.

– Да.

– Что-то он много молчит в последнее время, – забеспокоился Росси. – Наверняка обдумывает какую-нибудь подлость…

– Может, спит?

Росси пожал плечами.

– Не знаю… Итак, с практической точки зрения вы святой. Но святых в Уре никогда не было. Следовательно, вы здесь ненадолго и можно не сомневаться в вашем будущем чудесном вознесении отсюда. Возможно, за вами пришлют небесную колесницу с шофёром. Или вы вознесётесь на облаках. Как это у вас на старославянском – на обласясь? На воздусясь? Так или иначе, вы исчезнете, а меня либо сожрут, либо пристрелят. Но у меня появилась одна идея.

– Какая?

– Мне нужно успеть стать святым за то время, пока вы здесь.

– Что? – удивился Леонид.

– Тогда я сам смогу управлять демонами. Организую из них небольшую частную армию. Представляю себе физиономию миссис Икс, когда она это увидит! Она, пожалуй, начнёт меня боготворить. Я построю себе ферму, буду разводить на ней химер…

– Удивительно устроены люди, – улыбнулся Леонид. – Вот вы только что были в рабстве у Бафомёта. А как только появилась возможность надеяться, вы готовы строить своё счастье даже здесь, в Аду.

– Я – практик! – гордо сказал Росси. – Кстати, разведение химер – отличная идея. Однако если я не научусь командовать демонами, ничего не получится. Поэтому вы должны помочь мне стать святым.

Леонид только руками развёл.

– Учтите, что для меня это вопрос жизни и смерти, – сказал Росси.

Отнимать у Росси последнюю надежду Леонид не мог.

– Конечно, я постараюсь помочь, – сказал он, – только не понимаю как. Я ведь и сам понятия не имею, почему Бафомёт меня слушается…

– Именно в этом мы должны разобраться. А тем временем нужно ещё найти, где спрятаться. Есть тут одна площадь… Насколько я знаю, туда никто не ходит.

В течение дня они медленно приближались к небоскрёбам. Изредка Леонид присаживался, и тогда Росси толкал его кресло. Химера ковыляла сзади, переваливаясь с ноги на ногу. Она улетала только для того, чтобы поохотиться, и, кажется, вовсю старалась быть похожей на людей.

Росси донимал Леонида вопросами о праведной жизни.

– Я буду называть вас падре, – объявил он.

Леонид даже поперхнулся.

– Да какой я вам падре?! – возмутился он.

Росси хлопнул себя по лбу.

– И то правда! – воскликнул он. – Падре – это у католиков. Лучше отче.

Леонид только вздохнул.

Росси принялся разглагольствовать о том, что лишь на Руси сохранилась глубинная святость – не то что на Западе, где всё давно прогнило.

Леонид не возражал, понимая, что Росси пытается настроиться.

– Америка слишком озабочена материальным благополучием, – говорил Росси. – Я правильно рассуждаю? Россия – третий Рим, четвёртому не бывать. Когда мир окончательно утонет в грехах, истинно верующие соберутся в России, чтобы спрятаться под её ядерный зонтик. Правильно?

– Честно говоря, я не знаю, – вздохнул Леонид. – Нам столько рассказывали, что в Америке сплошная нищета, преступность и жадность, но, на мой взгляд, у вас люди как люди… Зато у нас есть священники, которые в Бога не верят. Им просто приказали быть священниками. Интересно, что бы было, если бы все сотрудники КГБ получили приказ поверить в Бога…

– Когда-нибудь так и будет, – сказал Росси.

– Почему вы так думаете? – спросил Леонид.

– Просто потому, что верующие лучше делают свою работу.

– Было бы неплохо приказать всем прочитать Библию.

– Отличная идея, чтобы поднять духовность! – поддакнул Росси. – Я стараюсь думать как российский патриот. У меня получается?

Леонид пожал плечами.

– Кажется, – неуверенно сказал он.

– Настанет время, и в России соберутся праведники, для того чтобы сразиться с остальным человечеством, – сказал Росси. – Думаю, что главную роль в этой борьбе сыграют бесшумные подводные лодки.

– Как это? – удивился Леонид.

– У вас есть такие лодки, – объяснил Росси, – которые могут подобраться к берегам Америки и долбануть по ним ядерными ракетами. Тогда у нас в Уре окажется полно народу. Но я не думаю, что это случится скоро.

– Почему?

– Нам объясняли, что человечество пока не созрело для новой большой войны.

Топливо для костра было непросто разыскать. Приходилось пользоваться местным кустарником, стебли которого сгорали быстро, но корни были достаточно толстыми, чтобы превращаться в угли.

Они поджарили очередное пресмыкающееся, которое притащила химера.

– Как приятно, когда о тебе заботятся! – сказал Росси. – Я бы тоже хотел для неё что-нибудь сделать. Научить её чему-нибудь.

– Научите её маршировать, – пошутил Леонид. – А она научит других химер.

Росси засмеялся.

– Тогда мы устроим военный парад!

Настала вторая ночь с того времени, как миссис Икс выдворила Леонида из гарнизона.

Фонари зажглись ненадолго, но вскоре начали гаснуть – знание за зданием, квартал за кварталом по городу двигалась тёмная волна. Только на углах остались включёнными жёлтые, бурые и фиолетовые лампы. Город отступил в тень, словно зверюга перед броском. Химера придвинулась поближе к людям.

Послышались треск и свист, будто кто-то настраивал гигантский приёмник, и над ними загремел оглушительный, на всё небо голос:

– Сдохнуть-сдохнуть-передохнуть. Раз-два-раз. Как слышно?

Голос закашлялся и замолчал, потом снова включились фонари и засветилась реклама.

– Что это было? – спросил Леонид.

– У нас тестируют оборудование, – сказал Росси.

– Почему вы в этом участвовали? – спросил Леонид.

– Раскаиваюсь, – смиренно ответил Росси. – Азм есть червь.

– Да бросьте вы! – сердито сказал Леонид. – На самом деле зачем?

Росси поднял брови.

– Страх и корысть, разумеется, – сказал он. – Что же ещё? Если бы не вы и не это сердце, я бы и сейчас не сомневался, что Ур и есть самая настоящая реальность. Кстати, сюда обычно попадают предатели. Но причём здесь вы? На предателя вы не похожи.

– А на кого я похож? – спросил Леонид.

Росси подумал немного.

– На туриста.

Он ошарашенно посмотрел на Леонида, а потом на шкатулку.

– Что такое? – спросил Леонид.

– Я подумал, что ваше появление может быть как-то связано со мной. Смотрите, Бафомёт заманивает меня в ловушку. В это же время в Уре оказываетесь вы – моё единственное спасение от него. Но кто я такой, чтобы ради меня такое происходило?

Заиграла резкая музыка, и голограммы на стене соседнего здания показали четырёхугольную дыру и собравшееся вокруг неё скопление инопланетян с фасетчатыми, как у стрекоз, глазами.

– Что это? – удивился Леонид.

– Их яма похожа на ту, к которой направляемся, – сказал Росси. – Но это точно не Ур.

Рядом с инопланетной ямой стояли витые колонны, переплетающиеся в высоте, словно водоросли. Музыка превратилась в визг, и инопланетяне забегали по изгибам колонн, как мухи.

– Гадость какая, – сказал Леонид. – Расскажите мне про Ур.

Росси подумал.

– Ур – что-то вроде гипнотической станции или, скажем, место для антимолитв. Например, в российской части Ура стоит здоровенный авианосец. Почему авианосец? Потому что российский Ур занят тем, что проецирует на Землю вечную то ли предвоенную, то ли послевоенную разруху. Ваш фирменный стиль – требование жертв, суровость, чувство угрозы. У нас в Америке методы другие.

Он пощёлкал пальцами, пытаясь найти подходящие слова.

– Как бы это объяснить? Наша идеология в том, чтобы расфасовывать людей по коробочкам. Каждого – в отдельный такой целофанчик. Наша специализация – в создании незаметных границ. Дружба – прекрасно, но пусть она знает свои пределы. Любовь – замечательно, но не до безумия же? Люди не должны требовать от себя многого. Пусть помощь ближнему станет необременительной, лучше всего пусть она удобно выразится в цифрах, то есть в деньгах, или в каких-то формальных действиях.

Любовь должна стать теоретической. Лучше всего, чтобы человек боролся за права тех, кого он лично не знает, с теми, кого он знает лично.

– Вы говорите так, как будто вам это нравится, – сердито сказал Леонид.

Росси пожал плечами.

– Мне нравится делать свою работу на совесть. Я был неплохим генералом. А сейчас пытаюсь стать хорошим учеником святого.

Рекламу выключили рано. Леонид и Росси посидели в тишине около гаснущих углей. Химера дремала, время от времени приоткрывая глаза, чтобы убедиться, что люди на месте. Она смотрела на Росси даже чаще, чем на Леонида, – видимо, потому, что Росси казался ей недотёпой, нуждающимся в заботе.

Послышался хруст щебня. Химера подняла голову и встревоженно фыркнула. К ним, шатаясь, приближалась закутанная в чёрные лохмотья женщина. Её глаза казались обведёнными траурными кругами.

– Am I a killer? – жалобно спросила она.

– Что она говорит? – спросил Леонид.

– Спрашивает, убийца она или нет, – шёпотом ответил Росси.

Женщина постояла несколько секунд, покачиваясь.

– Мы можем ей как-то помочь? – спросил Леонид.

Женщина резко остановилась.

– Тебе её жалко? – спросила она Леонида неожиданно низким, густым голосом. – Прыгни за неё в яму.

– Это демон, – зашипел Росси, дёргая Леонида за рукав. – Ничего ему не обещайте.

Леонид промолчал, и женщина побрела дальше. Химера насторожённо наблюдала за ней.

– Пронесло, – с облегчением вздохнул Росси.

Они посидели молча.

– Вы не возражаете, если я погляжу на сердце? – спросил погрустневший Леонид.

– Валяйте, – ответил Росси.

Леонид открыл шкатулку, и в глубине тёмного города зажглось, словно звезда, сердце Константина Сергеевича. Химера заинтересованно придвинулась. В её глазах отражались фонтаны и фейерверки, рассказывающие миру о Демидине и о Вселенной.

– Признаю, что это красиво, – сказал Росси. – Но красота мешает видеть жизнь такой, как она есть…

Леонид не ответил. Он смотрел на сердце, рассеянно гладя химеру по голове.

Луна поменяла цвет – от бледно-серого к краснорозовому, потом к ярко-белому. Её изображение разделилось на полосы и задрожало, словно картинка на испорченном телевизоре. Из холодного белого круга выглянула колоссальная рожа.

– Закройте это, – сказал демон. – Будьте любезны.

Никто ему не ответил.

Демон заговорил свистящим шёпотом, но казалось, что его слышит весь город.

– Десятки тысяч лет они морили меня голодом, а потом отрубили мне голову. К тому времени я уже успел выпить амриту и был бессмертным. – Он захихикал. – Капли моей крови, упавшие на землю, стали луком и чесноком. Здесь, на Луне, слишком холодно, зато здесь нет микробов. Луна – это идеальный морг, но, откровенно говоря, мне хотелось бы чего-нибудь тёпленького, пусть даже с микробами. Умоляю вас, захлопните эту коробочку!

– Отвали! – сказал ему Росси.

– Как грубо! – обиделся демон. – Я с удовольствием предсказываю вам близкую смерть. О, как ясно я это вижу! Вас обоих заживо съедят черви.

Он закатил глаза так, что они превратились в пустые бельма, и исчез с тихим хлопком.

– Кто это был? – спросил Леонид.

Росси пожал плечами.

– Наверное, лунный демиург, – предположил он. – Вы заметили, что он заговорил с нами по-русски?

Сердце Константина Сергеевича что-то меняло вокруг. Ткань окружающего пространства гнулась, сопротивляясь. На дальней крыше тревожно завыла конусообразная тварь. С чёрного неба донеслись далёкие вопли.

Леониду не было страшно – в эти мгновения он мог верить только в хорошее, и темнота казалась ему фальшивой.

– Когда закончится эта ночь? – нетерпеливо спросил он.

И скорее почувствовал, чем услышал идущий к нему ответ: «Никогда или очень скоро».

– Может быть, закроем шкатулку? – почти жалобно попросил его Росси. – Я очень хочу верить этому сердцу, но хотя бы один из нас должен остаться реалистом.

Глава 43

Демидин – долгая ночь

Героям грядущей войны лет шестнадцать,

Но прозорливые ведьмы уже

Лижут железные пилы,

Тоскуя о будущей крови.

Бафомёт оставил своё тело лишь для того, чтобы заняться Демидиным, которого он считал своей добычей и не собирался никому уступать.

Начиналась странная, может быть, самая трудная ночь в жизни Константина Сергеевича Демидина. Вот уже несколько дней он бредил, ослабленный усталостью, отчаянием и острой неприязнью к самому себе, и многие его видения были навеяны ядовитыми воздействиями Бафомёта.

Демидин брёл по улицам Манхэттена. С утра ему не хватало воздуха, и город казался бесцветным и больным. На западе ему мерещился вулкан, над которым медленно перекручивались тяжёлые клубы дыма. В небе зияла страшная, похожая на пулевое ранение дыра, от которой расползались чёрно-кровавые щупальца. По стенам домов метались ящерицы, оставляющие за собой липкие следы. Идущие по улицам пешеходы были покрыты язвами, но они не замечали ни своих ран, ни десятки рассевшихся на столбах и деревьях ведьм.

Ведьмы подмигивали Константину Сергеевичу и старались привлечь его внимание. У перекрёстка стояло человекообразное существо с ведром, наполненным пеплом. Оно доставало малярную кисть, опускало её в ведро и мазало пеплом спину кого-нибудь из прохожих.

Около тяжёлого, как крепостной бастион, угла Федерального банка стоял неопрятный демон с мутными глазами. Он выдавливал из себя нечленораздельное «Х-х-х…», и из его полуоткрытого рта вылетало облако чёрных мошек.

Демон заговорщицки улыбнулся Константину Сергеевичу, и тот от него в ужасе отшатнулся.

Сидящая на фонарном столбе, как матрос на мачте, ведьма приложила к бровям ладонь и мечтательно вздохнула:

– Кровь…

Её соседка, сидящая на дереве, махнула рукой в сторону близнецов-небоскрёбов.

– Там будет больше всего смертей.

Первая помахала Демидину рукой.

– Идём к нам, убийца.

– Давай убьём кого-нибудь вместе! – кричали остальные ведьмы.

– Здесь будет много сирот. Тебе ведь нравится делать детей сиротами…

– Пусть посмотрит, как будут гибнуть люди!

– Покажите ему! Покажите…

Демидин ускорил шаг, почти побежал, но ведьмы не отставали – они пронзительно кричали, прыгая за ним по столбам и веткам, как обезьяны.

– Туда смотри! – закричали ведьмы.

– Смотри!

– Нет! – крикнул Демидин.

Но он уже обернулся в сторону приговорённых к смерти небоскрёбов и не мог оторвать от них глаз. Небоскрёбы превратились в два фонтана из огня и боли, два ноющих клыка. Город задышал шумно, как кит, в бок которого вонзили гарпун. Захмелевшие от человеческих мучений духи серой метелью понеслись по улицам.

Окровавленные пожарные машины летали над застывшими от шока кварталами и кричали, как раненые чайки.

Кварталы дрожали и плавились, словно свечи, над колеблющейся от жара землёй.

Жирный пепел ударил двумя гигантскими струями в твёрдое, похожее на щит небо, отразился от него и, постепенно седея, падал, осыпая дома, деревья, людей, дороги. Мёртвая перхоть покрывала головы идущих по улицам и не замечающих ничего людей.

– Так это будет! – кричали ведьмы, возбуждённо хлопая в ладоши, а из-под земли выкапывалось множество новых тварей, торопящихся насытиться человеческими бедами.

Неожиданно Константин Сергеевич заметил летящих в высоте ангелов – лёгких, светлых, стремительных, оставляющих в высоте чёткие белые следы.

Бафомёт перестарался, пугая Демидина. Отчаяние и беспокойство погнали Константина Сергеевича по улицам. Он побежал мимо людей и витрин, уговаривая себя, что у него есть надежда спрятаться в небытие, что совсем скоро он упадёт от усталости и наконец исчезнет, рассыпавшись в прах.

Пока он бежал, город вернулся к своему обычному облику. Чудовищные фонтаны из пепла, ведьмы и вулкан исчезли, но ящерицы ещё носились, как зелёные стрелы, по дорогам и стенам домов, а откуда-то появившийся чёрный, как уголь, волк с пылающей пастью затрусил за Демидиным.

Демидин остановился, обдумывая своё безумие.

«У меня, конечно, галлюцинации, – решил он. – Но раз я живу в воображаемом мире – попробую сам его строить».

Он посмотрел на волка, хитро прищурившись, и мысленно набросил на него цепь. Волк зарычал, истекая слюной и магмой. Он попытался вырваться, но Демидин ему не позволил, намотав цепь на фонарный столб.

Демидин мстительно засмеялся, пробежал ещё немного на север и увидел большой храм, из открытых дверей которого доносились звуки органа. Эти звуки он ощутил не как музыку, а зрительно, как если бы кто-то включал цветные прожектора. Сквозь высокие двери храма входили и выходили люди.

– Вот и я с ними! – подумал он и смешался было с толпой.

Но отчего-то не решился войти, а остановился, затосковал и присел на ступенях.

– Что за чудо эти ступени! – пробормотал он, с уважением поглаживая шершавую каменную поверхность. – Какая полезная штука каждая из них – честная, замечательная вещь. Хотел бы я стать такой ступенью – как бы это было хорошо и спокойно! По мне ходили бы нормальные люди, и не было бы у меня такой изорванной жизни… Жена правильно сделала, что ушла от меня… какая она умница, просто молодчина! И как это правильно, что такой урод, как я, не помнит своих родителей… Вот сидит человек, – сказал он, смеясь и плача, – которого родители должны были бы утопить, но они… они его просто бросили…

– Do not talk like that, – строго сказала выходящая из храма фигура.

– А? Что? – спросил Демидин, задирая голову.

С ним говорил ангел, это было ясно даже по голосу. Голова ангела была прикрыта капюшоном, но Демидин видел его лицо, волосы с проседью и лучистые, как два кусочка неба, глаза. Лицо было мужественным, но глаза… глаза были такими, какие бывают у усталой медсестры.

– Не говори так, – настойчиво сказал ангел по-русски.

– Извините! – кротко ответил Демидин.

Он по-детски шмыгнул, сел смирно, положив на колени руки, и на несколько секунд забылся, а очнувшись, увидел, что рядом с ним никого нет. Демидин взволнованно защёлкал пальцами и завертелся, стараясь вспомнить, чего ему не хватает.

И увидел, как ангел переходит улицу.

Было совершенно очевидно, что в этой жизни его уже никак не догнать, но Демидин всё равно побежал за ним. «Мне бы только спросить, – думал он, – можно ли вернуть сердце».

Он начал загибать пальцы, чтобы не забыть. «Вернуть сердце… Ещё спросить о том, что я, очевидно, схожу с ума – вдруг он знает, как этому помочь… Попаду ли я снова в Ур, когда умру… Как вернуть сердце. Попаду ли я опять в Ур…»

Походка ангела была уверенной и скорой. Так выглядят те, кому нужно успеть во множество мест. Он уже приближался к следующему перекрёстку, и Демидин перепугался, что ангел повернёт за угол и исчезнет из виду.

Демидин догонял его с минуту, пока не увидел, что он опустился на колени около какого-то высокого здания, наклонил голову и начал молиться. Демидин встал неподалёку, не решаясь его беспокоить. Прошла, наверное, половина часа, пока ангел наконец поднялся. Демидин робко к нему приблизился.

– Скажите, пожалуйста, – взволнованно начал он, вмиг позабыв все свои заранее обдуманные вопросы. Всё, даже его потерянное сердце вдруг отступило на второй план, а случайно подсмотренный чужой сон оказался для него невероятно важным. – Я и в самом деле тогда видел Её?

– Да, – просто ответил ангел.

Демидин совсем разволновался.

– Но как же? – спросил он. – Видите ли, я ужасный урод, я предатель… Теперь ещё и убийца. Разве Она могла бы явиться такому?

Ангел неожиданно улыбнулся.

– Константин Сергеевич! – сказал он. – Ну почему вы решили, что Она выбирает лучших?

– А? Что? – спросил ошеломлённый Демидин.

Но ангел не ответил. Он поднял голову к небу, помолодел, как-то счастливо засветился изнутри и исчез.

– Ничего не понимаю… – пробормотал Демидин. – Мне необходимо это обдумать…

Но он слишком устал, чтобы думать. Тогда он вздохнул и улёгся прямо на холодный тротуар. Прохожие опасливо обходили человека, казавшегося им пьяным.

Странная ночь продолжалась. Демидин бездумно глядел на звёзды, как вдруг увидел склонившееся над ним большое, как половина неба, призрачное лицо. Бородатое, наивное, очень красиво освещённое знакомыми бликами. Человек разглядывал Константина Сергеевича и удивлённо моргал.

Исповедь

Когда Росси и химера уснули, Леонид задумался о Демидине. Что он за человек? Из-за него сам Леонид был убит, и его мама осталась одна, из-за него Росси дезертировал из гарнизона, а чёрт Бафомёт оказался в плену… Леонид вытащил из нагрудного кармана безжизненное металлическое тельце Бафомёта, казавшееся комичным и безобидным, и снова сунул его в карман.

Ему захотелось ещё раз увидеть сердце. Осторожно, чтобы не разбудить Росси и химеру, он открыл шкатулку и даже не удивился тому, что чувствует живое присутствие Константина Сергеевича и видит его лицо. Константин Сергеевич выглядел неважно.

Ни Росси, ни химера не проснулись, даже не пошевелились во сне.

«Удивительно! – догадался Леонид. – Я смотрю на него сквозь его сердце».

Они глядели друг на друга и молчали.

– Я, наверное, придумал тебя, друг, – нерешительно произнёс Демидин. – Целый день меня одолевали видения. Целый день я смотрел на умирающий, заражённый ведьмами город.

Леонид не ответил.

– Ты… поговоришь со мной? – попросил его Демидин.

– Да, – треснувшим голосом сказал Леонид.

Демидин заговорил торопливо.

– Когда-то я любил одну женщину и думал, что и она меня любит. Теперь я понимаю, что я пытался увидеть в ней больше того, к чему она была готова, и это стало для неё слишком тяжёлой ношей. Ах, если бы и она захотела разглядеть во мне что-то большее, чем я тогда был! Её предательство сильно меня подкосило… Но сейчас я гораздо худший предатель.

Он болезненно сморщился.

– Я убил её мужа, – тихо признался он. – Я увидел его в своём бреду и знал, что имею власть над его жизнью. Я убил его, сдавив его сердце. А теперь мне жаль его детей, оставшихся сиротами, и меня терзает совесть.

– Хотел бы я как-то помочь… – сказал Леонид, вздыхая.

– И ещё – я не хочу жить, – доверительным шёпотом сказал Демидин. – Но теперь я и умереть не могу, потому что видел своё настоящее сердце и боюсь, что оно может погибнуть вместе со мной…

– Я смотрю на твоё сердце сейчас, друг, – сказал Леонид. – Оно прекрасно.

Демидин всхлипнул.

– Теперь я понимаю, почему оно оставило меня, – сказал он. – Оно предчувствовало моё предательство и заранее знало, что я убийца.

– Мне кажется, ты слишком строг к себе, – нерешительно сказал Леонид.

– Нет! – застонал Демидин. – Литвинов был прав, когда его у меня вырезал и вставил мне в грудь эту коробку. По ночам в ней что-то скрипит и жалуется. Я думаю, в ней кто-то живёт… Это настоящее чудо техники. – Он горько рассмеялся. – Когда-то и я был учёным, но своих учеников и свою науку я предал…

– Ты был слишком одинок! – горячо воскликнул Леонид. – Ты хотел внимания и надеялся согреться под чужими взглядами… когда-нибудь, когда прославишься. Сейчас я смотрю на твоё сердце и вижу, что ты слишком себя терзаешь… А, понимаю, это остатки гордости мучают тебя… Но они скоро уйдут, и тогда бедам будет не за что в тебе зацепиться. Прошу тебя, не думай о себе слишком плохо! Знаешь, я гораздо хуже тебя – я притворялся священником и доносил на тех, кто приходил ко мне на исповедь. Тогда я не понимал, насколько это плохо, а теперь думаю, что это хуже убийства…

– Что с тобой было потом? – спросил Демидин.

– Потом один демон убил меня в Нью-Йорке, и я попал в Ур. Здесь я и нашёл твоё сердце.

– Прошу тебя, не бросай его!

– Обещаю, не брошу, – твёрдо сказал Леонид.

– Спасибо! – Демидин благодарно посмотрел на Леонида. – Знаешь, недавно я видел ангела… Но я хочу рассказать тебе о чём-то по-настоящему важном, о том, о чём я вспомнил, когда хотел с ним заговорить. – Он тихонько засмеялся. – Понимаешь, это был чужой сон, и я в нём увидел… Ты только подумай, даже у такого, как я, есть такое сокровище…

Сердце Константина Сергеевича стало изумительно прекрасным. Леонида захлестнула ослепительная волна, и на его глаза навернулись слёзы.

– Погоди, – прошептал он, задыхаясь.

Но Демидин его не услышал.

– Понимаешь, в чужом сне я увидел… – продолжил было он.

– Подожди… – Леонид умоляюще поднял руку. – Пожалей меня, друг… – попросил он. – Не рассказывай мне пока об этом, потому что я человек нечистый.

Бунт

Была у Григория Илларионовича шальная мысль прокрасться к поцелуйному болоту и там по-гусарски сгинуть от наслаждения, но ничего из этого не вышло, потому что охрана его прогнала, угрожая побить прикладами. Потом он подумывал о том, чтобы в ночь перед казнью напиться до беспамятства, но не решился проспать назначенное время. Так он и промаялся всю ночь на своём диване.

Наутро он пришёл к Наине Генриховне прощаться, и такой тоскливый страх был в его глазах, что ей захотелось обнять его, хотя она, конечно, сдержалась. А Литвинов был затравлен до того, что был рад даже её сочувственному взгляду, как был бы рад любой крупице человеческого тепла.

«Как бы шёл на смерть Димитрий Димитриевич?» – подумала Наина Генриховна и решила, что уж этот волчара не стал бы искать жалости к себе. А Григорий Илларионович, столько лет проживший в Уре, столько жестокостей совершивший сам и, казалось бы, ничего ни от кого не ждущий, всё-таки к ней тянется.

– Пора, – сипло сказал Литвинов, и она протянула ему руку для рукопожатия.

Он помедлил ещё несколько долгих секунд и сказал почти беззвучно:

– Эх…

Поверх его кителя болтался ненужный спортивный свисток. Он жалко улыбнулся, вставая. Она тоже жалко улыбнулась в ответ. Литвинов вытер рукой глаза и вышел.

Его шаги затихли в пустом коридоре, а Наина Генриховна осталась сидеть в своём кресле.

– Чёрт! – вдруг зарычала она и шарахнула по столу кулаком с такой силой, что толстая дубовая крышка треснула.

На ближайшей полке вдребезги разлетелась фарфоровая кошка. Наина Генриховна встала и отправилась на плац.

Она пришла туда, когда Литвинов уже стоял неподалёку от самодовольного Многожёна Шавкатовича. Григорий Илларионович болезненно морщился, жевал губами и щурился, глядя на невзрачное солнышко. Китель он снял, сложил его и положил рядом прямо на плац и теперь, в исподней майке и галифе, стал похож на белого офицера, которого вывели на расстрел.

– Товарищ полковник, – мурлыкнул Многожён Шавкатович. – Что, товарищ полковник? Умирать не хочешь, да?

Демоны-янычары мерзко улыбались, подтягивая канаты. Многожён Шавкатович возбуждённо раздувал ноздри. Ужас, исходящий от Литвинова, теперь казался ему вкуснее всего, и он удивлялся тому, что раньше этого не понимал. Говорил же ему Хозяин, что человеческий страх намного питательнее мяса. Чтобы продлить удовольствие, Многожён захотел помучить Литвинова ещё немного.

– Совсем умирать не хочешь? – спросил он.

Его круглая, как луна, рожа покачивалась в полуметре от бледного лица полковника.

– Не хочу, – замерзшими губами сказал Литвинов.

Глаза у него были большими и жалобными, как у ребёнка.

– Хо, – ухмыльнулся Многожён. – Он не хочет.

Демоны подобострастно хихикнули.

В этот момент к ним подошла Наина Генриховна.

– Я всё это отменяю, – резко сказала она. – Литвинов, за мной!

Литвинов хотел что-то произнести, но голос его не слушался, и он молча пошёл за ней следом.

– Эй, Наина-апа! Ты что делаешь? – обиженно закричал Многожён. – Эй! Мне Хозяин приказал его скушать.

– А вот я поговорю с твоим Хозяином, – процедила Наина Генриховна.

Многожён подумал, что баба совсем сдурела. Её силы и силы Хозяина были несоизмеримы. Если бы она видела, как Хозяин топнул и сделал дыру в палубе авианосца, она умерла бы от ужаса. Но возражать Многожён Шавкатович не решился – всё-таки она оставалась начальницей.

Наина Генриховна повела Литвинова в дальний конец гарнизона.

– Вы думаете п-переговорить с Димитрием Димитриевичем? – спросил Литвинов, заикаясь.

Она покачала головой.

– Это бесполезно.

– Тогда я не п-понимаю…

– Чего вы не понимаете? – закричала на него Наина Генриховна. – Что вы должны быть в брюхе у этого бегемота? Желаете вернуться?

Литвинов испуганно замотал головой.

– Куда мы идём? – спросил он через минуту.

Наина Генриховна вздохнула.

– К часовне.

Литвинов похлопал глазами.

– Бунтовать… – начал было он сипло.

Наина Генриховна посмотрела на него пылающим взглядом.

– Вот они все у меня где! – зарычала она, показывая на своё горло.

На двери часовни висел тяжелый амбарный замок. Наина Генриховна со злостью ударила по нему ребром ладони, и замок, завизжав дурными голосами, раскололся и рухнул на крыльцо.

Они перешагнули через высокий порог.

– Сдохни, гадина, сдохни! – простонал замок, умирая.

Часовня пахла тёплым деревом. Они закрыли за собой дверь и задвинули засов.

Тихий свет проникал сквозь узкое окно под потолком. На полу валялись сгорбившиеся от времени бумаги. Три стены были голыми, а к четвёртой была прибита полка, на которой стояли пустые оклады от икон.

– Всё равно нас отсюда вытащат, – пробормотал Литвинов.

– Вытащат, – согласилась Наина Генриховна. – Сколько нам осталось, как вы думаете?

– Думаю, часа три.

– Демоны сюда не подойдут. Пошлют солдат, чтобы сломать дверь. Или просто подожгут часовню. Но сначала с нами поговорят. Да, пожалуй, часа три. Чему это вы улыбаетесь?

Литвинов и в самом деле улыбался. Он удивлённо потряс головой.

– Верите ли, Наина Генриховна, я почти не боюсь. Впервые за столько лет. Но почему?

– Шок, наверное, – предположила Наина Генриховна.

– Пожалуй, – согласился Литвинов.

– Давайте присядем.

Она опустилась на пол и обхватила руками колени. Литвинов примостился рядом.

– Три часа без страха – огромное счастье, – проговорил он. – Не думаю, что меня хватит на большее, но эти три часа – мои!

Его глаза были круглыми от удивления. Наина Генриховна на него внимательно посмотрела.

– Всего лишь три часа, не теряйте голову, – буркнула она.

Литвинов поворошил туфлей валяющиеся на полу страницы.

– Почитайте что-нибудь вслух, – попросила его Наина Генриховна.

Литвинов поднял хрупкий, похожий на старое письмо, листок и прочёл:

– «Солнечная моя, волшебная Нина!»

– Нина… – задумчиво сказала Наина Генриховна. – Звучит почти как Наина…

– «Не презирайте бедного безумца», – продолжал Литвинов. – «Силы зла победили меня, и теперь…»

Он замолчал.

– Что там дальше? – спросила Наина Генриховна, устало закрывая глаза. – Что за силы зла?

Литвинов шевелил губами, разбирая торопливый почерк.

– «…И теперь я не нахожу себе места. Волнение, беспокойство – страшные вещи, а в моём нынешнем состоянии и вовсе гибельные, но боязнь самого страха ужаснее всего, что со мной до сих пор было. Я должен объяснить Вам, что не охлаждение моих чувств и не постыдное увлечение заставляют меня просить Вашего разрешения расторгнуть нашу помолвку. Я люблю вас по-прежнему! Вы для меня – сама жизнь, тепло, радость – всё, чего я теперь лишён…»

Литвинов замолчал.

– Что дальше? – повторила Наина Генриховна.

– «Будьте счастливы, мой ангел, и забудьте меня как можно скорее, потому… потому что… не в силах…» Дальше неразборчиво.

– На самом интересном месте, – усмехнулась Наина Генриховна. – Что-то помешало ему жениться.

– Похоже, что он попал сюда, – сказал Литвинов. – Раз уж здесь им заинтересовались.

– Пожалуй, – согласилась Наина Генриховна. – И давно сгинул на котлованах.

– Таким слогом писали до революции… – заметил Литвинов. – Чувствуется стиль. А вот ещё нечто рукописное.

Он поднял другой листок и прочитал:

– «Как избавиться от тараканов». Тьфу ты!

Он хмыкнул.

– «В день святого Тимофея Прусского посадите пару тараканов в мужской сапог. Бейте по сапогу палкой, приговаривая: “Уходите, прусаки, не то побьют вас мужики!”»

Наина Генриховна рассмеялась.

– Тут ещё о том, как вернуть мужа! – сказал Литвинов, радуясь тому, что она смеётся. – «Приворот мужа в домашних условиях…» В домашних условиях! «Если муж вас разлюбил, бросьте его фотографию в кастрюлю с водой. Кипятите воду и помешивайте отвар, приговаривая: “Пусть мужняя любовь ко мне станет горячей, как эта вода”. Семь дней подряд отпивайте этой воды».

– Не сработает, – сказала Наина Генриховна.

– Откуда вы знаете? – ухмыльнулся Литвинов. – А, вы же специалист, сами магией занимались!

– Давно это было, – вздохнула Наина Генриховна.

– А какой именно магией? Кто к вам ходил и зачем?

– Больше всего ходили женщины, – сказала Наина Генриховна. – Известное дело зачем. Для себя просили любви, а для других – то, что останется.

– Ого, глядите, свеча! – воскликнул Литвинов, поднимая с пола выполненный свинцовым карандашом рисунок.

Наина Генриховна неохотно открыла глаза.

– Красиво, – сказала она.

Литвинов вставил рисунок в пустой оклад над полкой и отступил назад, любуясь.

– У нас теперь есть свеча! – довольно сказал он.

– Какой-то вы несерьёзный, – проворчала Наина Генриховна. – Как Иванушка из сказки. Казнят вас, казнят, а вам и горя мало…

– Так ведь три часа! – воскликнул Литвинов. – Три часа мои! Смотрите, тут даже стихи есть!

– Про любовь? – заинтересовалась Наина Генриховна.

– Нет, – запнувшись, сказал Литвинов. – Это реквием.

– Читайте.

– Ты, Господи, почитаемый в Сионе. К тебе придёт всякая плоть… Как здесь могло оказаться такое? Что значит «всякая плоть». Неужели и мы тоже? Ведь мы тоже – плоть…

– Я всегда думала, что реквием – это музыка, – удивилась Наина Генриховна.

– Реквием – это молитва, заупокойная месса, – объяснил Литвинов. – В нём есть и музыка, и слова.

– Скажите, когда здесь построили эту часовню? – спросила Наина Генриховна.

– Ещё до меня. Была мода на всё религиозное. Там, где сейчас авианосец, стояла большая церковь. Без креста, конечно, зато стены и крыша были позолоченными. После революции церковь сломали и на том же месте построили мавзолей. Потом сломали мавзолей и построили авианосец…

– Это уже при мне было, – сказала Нина Генриховна.

Они помолчали.

– Что-то мне в последние дни Демидин вспоминается… – вздохнул Литвинов. – Эх, если бы у меня было такое в груди…

– И что бы тогда было? – спросила Наина Генриховна.

– Да я ни за что не стал бы предателем! А если бы даже и попал в Ур, не сдался бы. Разве они могли бы меня согнуть?

В этот момент в дверь постучали. Литвинов вздрогнул и замолчал.

– Отворитеся, отопритеся, – писклявым голосом сказал Димитрий Димитриевич.

– Не откроем, – ответила Наина Генриховна.

– А мы двери повыломаем, – сказал Димитрий Димитриевич. – Полетят клочки по закоулочкам.

– Ломайте, – равнодушно ответила Наина Генриховна.

– Или часовенку вашу спалим.

– Палите.

Димитрий Димитриевич немного подышал за дверью.

– А что, если мы вас простим? – спросил он. – Тебя и твоего полковника. Кто старое помянет – тому глаз вон.

– Врёшь, – сказала Наина Генриховна.

Димитрий Димитриевич похихикал.

– Вру, – признался он.

– Вам-то зачем умирать, Наина Генриховна? – мрачно спросил Литвинов.

– Замолчи, – угрожающе сказала Наина Генриховна.

– Правильно, незачем! – подхватил Димитрий Димитриевич и поскрёб ногтем дверь.

– Это ведь я приговорён, а не вы, – понурившись, прошептал Литвинов.

Его опять затрясло.

– Замолчи, не то я тебя своими руками убью, – пообещала Наина Генриховна.

– Тогда открывай ты, полковник, – сказал Димитрий Димитриевич. – Жив останешься, будешь начальником вместо этой дуры.

Литвинов молчал.

– Или предпочитаешь сгореть живьём? – поинтересовался Димитрий Димитриевич.

– Да пропади оно всё пропадом! – закричал Литвинов и топнул ногой. – Я дал себе слово офицера – три часа ничего не бояться.

– Батюшки! – засмеялся Димитрий Димитриевич. – Слово офицера! Я тогда часика через три загляну.

И он, весело насвистывая, ушёл.

Вова и Ира

Приём на работу в КГБ придал Вове Понятых уверенности, и он отважился наконец сделать предложение Ире. Забегая вперёд, можно отметить, что Ира его предложение приняла и свадьба состоялась месяца через четыре. Жили Вова и Ира в общем дружно, и, хотя катаклизмы, происходившие с Россией, их, конечно, затронули, этот брак оказался счастливым и вырастили они троих детей: двух девочек и одного, младшего, мальчика.

День, в который Вова признавался Ире в своих чувствах, оказался для него хлопотливым: была и возня с отчётами, и встреча с Коньковым, и даже, неожиданно, наблюдение за вербовкой нового агента.

Обычно при вербовке допускалось присутствие только самого вербуемого и его будущего куратора из КГБ, но старший лейтенант Коньков добился, чтобы ему и Вове Понятых разрешили посмотреть, как проходит беседа. Они не должны были в ней участвовать непосредственно, а только её наблюдать через специальное прозрачное в одну сторону стекло. Подобные стёкла были тогда ещё редкостью, и на всю Москву имелось всего несколько комнат, ими оборудованных. Конькову хотелось, чтобы Вова набирался ума-разума, наблюдая, как работает настоящий профессионал.

Этим профессионалом был некий капитан, старший коллега Конькова.

Капитан считал себя проницательным психологом. «Вместо того чтобы угрожать людям, – говаривал он, – лучше дать пищу их воображению. Тогда они сами так себя застращают, что мало не покажется». В свободное от работы время капитан был довольно добрым человеком и очень любил животных – у него дома жили черепашки, канарейки и хомячки. Он с детства увлекался биологией.

Вербуемый, старший программист метеоцентра, нуждался в помощи КГБ для того, чтобы поскорее стать главным программистом. Целью капитана было отчитаться в вербовке нового агента. Стороны заранее надеялись договориться полюбовно, но капитану вдобавок хотелось показать Конькову и Вове Понятых, как правильно запугивать человека.

Поэтому, завершая разговор, капитан спросил у будущего агента:

– Знаете ли вы, какого совершенства достиг ядозубной аппарат у гадюковых змей? Верхнечелюстная кость у них вращается, и как раз в этой кости находятся ядовитые зубы. В нормальном состоянии зубы сложены, но перед самым укусом они выдвигаются вперёд, как кинжалы. Мгновенный бросок – и жертве впрыснута порция яда.

Воцарилась зловещая тишина. Капитан сурово смотрел на старшего программиста, а тот делал робкое и честное лицо, чтобы показать, что скрывать ему нечего и что он смиряется перед мощью капитанского взгляда.

После того как новоиспечённый агент ушёл, Вова переговорил с капитаном.

– Здорово он перепугался, когда вы рассказали ему про гадюку, – сказал Вова, чтобы сделать капитану приятное.

– Ещё бы! – обрадовался капитан. – Теперь он мучается, пытается понять, что именно я имел в виду. Мне даже не пришлось ему угрожать прямо. Человеческий страх – пока ещё малоизученная область науки управления людьми.

Несмотря на то что к вечеру Вова Понятых совсем выдохся, в то мгновение, когда он увидел Иру, его усталость полностью испарилась.

Москва была усыпана снегом, заставлявшим улицы искриться. Было морозно и весело. Ира, улыбаясь, шла ему навстречу, и то, что было на ней надето, казалось слишком лёгким, недостаточно защищающим её от холода, отчего ему ещё сильнее хотелось её обнять.

Они пошли рядом, но не прикасаясь друг к другу. Ира говорила Вовке о том, какие люди удивительные и загадочные существа, а он слушал её, думая о том, что она-то и есть самая из них удивительная.

– У каждого человека может быть тайна, – сказала Ира. – У нас, например, есть женщина, заместитель ректора по научной работе. Когда-то она преподавала математику, а теперь занимается только отчётностью. Представляешь, мне по секрету рассказали, что она слышать не может о логарифмах. Почему? Это какая-то загадка! Только кто-нибудь заговорит при ней о логарифмах – она в слёзы. «Ах, не говорите мне о них!» Представляешь?

Вовка хрюкнул.

– Не смейся, – воскликнула Ира. – Вдруг у неё была трагедия! Например, безответная любовь…

– Безответная любовь к логарифмам, – пошутил он, но тут же устыдился своей циничности и добавил: – Да, конечно, каждый человек – загадка.

Тут он вспомнил о том, что и сам полон секретов, и раздулся от гордости.

– Что ты думаешь о Леле? – спросила Ира.

– Ничего я о нём не думаю, – сказал Понятых, сразу начиная ревновать. – Почему ты спрашиваешь?

– Он необычный, тебе не кажется?

– Ты же сама сказала, что все люди необычные, – буркнул он.

Ира бросила на него внимательный взгляд и чему-то улыбнулась.

«Не Лелю, а мне известны важные государственные тайны, – сердито думал Вова. – Мне доверено знать, кто такие древляне на самом деле, а Лель об этом даже не догадывается! Это я побывал на операции в Америке, и на моих глазах погиб товарищ. Жаль, что я не имею права ей ничего рассказывать… Как было бы хорошо, если бы она вышла за меня замуж!»

Он бросил на неё несмелый взгляд. Ира прятала в воротник покрасневший от холода носик и выглядела очень трогательно.

– Выходи за меня замуж, – негромко сказал он.

Она на него быстро взглянула и сразу же отвела глаза.

– Я понимаю, ты должна подумать, – заторопился Вовка. – Ты не отвечай сразу. Хорошо?

– Хорошо, – сказала Ира, пряча лицо.

Ей было очень приятно, что Вова Понятых в неё влюблён и делает ей предложение, но перед её глазами стояло лицо Леля, глядящего на свою музу. «Может быть, я порочная? – подумала она. – Почему я сейчас о нём вспоминаю?» Но она не была порочной, она была волшебно красивой посреди искрящейся вокруг свадебной белизны, и ещё она была очень счастливой. Она засмеялась и побежала, не глядя на Вовку и радуясь тому, что он тоже смеётся и, поскальзываясь на снегу, бежит за ней следом.

Глава 44

Яма

Леонид почувствовал себя настолько хорошо, что решился бросить своё кресло и идти самостоятельно. Росси находился в приподнятом настроении и пока не вспомнил о вчерашнем намерении называть Леонида отче или падре. Химера ковыляла рядом, заглядывала людям в глаза и разнообразными способами путалась у них под ногами.

– Что-то она никак на охоту не соберётся, – сказал Леонид.

Химера по-птичьи вывернула голову и ошарашенно посмотрела на Леонида. Он потрепал её по холке.

– Кормилица ты наша! – ласково сказал он. – Я проголодался.

Химера щёлкнула клювом и заурчала.

– Не понимает, – вздохнул Леонид. – Я уже начал привыкать к этим жареным крысам.

– Скажите, у вас в детстве бывали религиозные видения? – поинтересовался Росси. – Вещие сны? Может быть, вы впадали в экстаз? Ни у кого в семье не было эпилепсии?

Леонид приготовился к очередному допросу.

– Да нет, ничего такого не было. В роду все были здоровыми. После того как бабушка умерла, дед выпивал иногда, а потом спал сутками, но без эпилепсии.

Росси покачал головой.

– Тупик.

– Хотел бы помочь, да не знаю как, – вздохнул Леонид. – А что мы будем делать, если миссис Икс нас выследит?

– Если она приведёт с собой автоматчиков – мы пропали. – Росси вдруг остановился. – Ах я дурак!

– Что такое?

– Мы же этой ночью открывали шкатулку, и сердце мог увидеть любой пролетающий мимо демон. Миссис Икс уже могли сообщить, где нас искать. Давайте бросим шкатулку на дороге?

– Бросим?!

– Ну да, оставим её открытой, чтобы её нашли. Тогда миссис Икс от нас отстанет…

Леонид замотал головой.

– Нет, я не могу, – сказал он.

– Почему? – спросил Росси.

– Ни за что! Я обещал Демидину охранять его сердце. Ночью я с ним разговаривал.

Росси скорчил было скептическую физиономию, но потом задумался.

– Что? – спросил его Леонид.

– Может, секрет вашей святости как раз в вашей верности? – задумался Росси. – Это хорошее качество.

– Да причём здесь верность? – почти рассердился Леонид. – Поймите, этой ночью я смотрел на человека сквозь его сердце и с ним разговаривал. Он мне теперь как брат, понимаете? Как я могу его бросить после такого?

Росси скорчил профессорскую физиономию.

– Так-так, – сказал он. – В словарях как раз такое чувство и обозначается словом «верность».

Леонид засмеялся:

– Да ну вас!

– Ладно, обсудим это позже, – согласился Росси. – Мы уже пришли.

Площадь казалась необычно чистой. Обращённые внутрь грани небоскрёбов отражали городские постройки вокруг и гладкие плиты, плавно спускающиеся к квадратной дыре в центре. Чем ближе к провалу, тем роскошнее становились эти плиты: бетон сменялся полированным металлом с креплениями и болтами, а у самых краёв ямы и вовсе чем-то прозрачным и полудрагоценным.

– Странное место, – сказал Леонид. – Вы уверены, что здесь безопасно?

Росси покачал головой.

– Не уверен. Но выбирать не приходится. К тому же химере здесь нравится.

Химера прошлась по площади, ковыляя и переваливаясь с ноги на ногу, словно бабушка с тяжёлыми сумками, и сильно удивилась, заметив своё отражение в блестящем металле. Она опустила голову и, не отрывая клюв от поверхности, стала мотать головой, будто искала лазейку или трещину, чтобы протиснуться внутрь.

Росси глядел на неё почти влюблённо, и Леонид улыбнулся, наблюдая за ним и химерой. Росси, перехватив взгляд Леонида, смущённо откашлялся и спросил:

– О чём вы говорили с Демидиным?

– Больше всего о его жизни. Я, кажется, начал догадываться, почему его сердце такое красивое.

– Почему?

– Только учтите, что я, наверное, сейчас какую-нибудь глупость скажу.

Он огляделся, собираясь с мыслями. Вокруг них был фальшивый город.

– Этот мир не выглядит правильным, как вы и сами видите, и мы сами, конечно, неправильные, и вся наша жизнь. Всё какое-то больное.

– Согласен, – сказал Росси.

– Но мне кажется, что правила, по которым живёт этот мир, более совершенны, чем он сам, – повторил Леонид. – Законы физики, по которым живёт Ур, лучше, чем сам Ур. Суть каждого человека красивее жизни, которую он проживает. Поэтому сердце каждого человека, а не только Демидина…

– Ваш Демидин – предатель и убийца! – яростно завопил Бафомёт.

Все трое: Леонид, Росси и химера – вздрогнули от неожиданности. Росси тихо выругался.

– Признаться, я надеялся, что ты больше никогда не появишься, – сказал он.

Разъярённая физиономия Бафомёта высунулась из нагрудного кармана Леонида.

– Я прекрасно изучил Демидина, – процедил он. – Это предатель, ненавидящий всё на свете, и больше всего самого себя!

– Ты хорошо выспался? – съязвил Росси.

– Я – дух и не нуждаюсь во сне, – гордо сказал Бафомёт.

– Что ты всё это время делал? – полюбопытствовал Леонид. – И почему вернулся в своё тело именно сейчас?

– Я размышлял кое о ком, – уклончиво сказал Бафомёт. – Как вы помните, моё тело не может покинуть ваш карманчик без вашего на то дозволения. Путешествия в духе – всё, что мне остаётся. А вернулся я для того, чтобы поглядеть на продолжение спектакля.

– О чём ты? – спросил Леонид.

– Когда ты являешься зрителем пьесы, продолжающейся миллионы лет, – напыщенно сказал Бафомёт, – ты иногда угадываешь, когда начнётся следующий акт.

Леонид недоумённо взглянул на Росси. Тот пожал плечами.

Исходящий из дыры гул стал ниже. Под полупрозрачными плитами заволновались тени.

– Там что-то есть! – сказал Леонид.

Он подошёл ближе к краю, встал на колени и всмотрелся в глубину.

Под прозрачными плитами виднелась неровная, усеянная скалами долина. Пол накрывал верхушки сложенных из валунов грубых нагромождений, местами настолько больших, что самые высокие из них подпирали подножия расположенных на площади небоскрёбов. Леониду показалось, что он видит какой-то силуэт. Неожиданно снизу к поверхности приникло огромное лицо, и Леонид отшатнулся. Лиловокожий гигант бил могучим кулаком о твёрдую поверхность и что-то беззвучно кричал.

Бафомёт захихикал.

Гигант обречённо махнул рукой и заковылял вниз.

– Кто это? – спросил Леонид.

– Это один из титанов, – хихикнул Бафомёт. – Грубая, жадная тварь. Сторожит пачки старинных рукописей, не понимая зачем, ведь он не умеет читать! Да что там, он даже разговаривать не умеет!

– Действительно, он какой-то неопрятный и агрессивный, – сказал Леонид.

Химера подняла морду к небу и встревоженно фыркнула.

– Батюшка Леонид! – неожиданно елейным голоском заговорил Бафомёт. – Ваше высокопреподобие! Вы же сами видели, как хорошо я себя вёл в последние дни! Твёрдо встал на путь исправления. Умоляю не отказать мне в малюсенькой просьбе.

– Какой? – спросил Леонид.

– Разрешите мне не прыгать в эту яму!

– С чего ты взял, что я хочу, чтобы ты туда прыгал? – удивился Леонид.

– Тем более – разрешите!

Леонид посмотрел на Росси. Тот покрутил пальцем у виска.

– Ну… не прыгай, – неуверенно согласился Леонид.

Гибель Наины Генриховны

– Послушайте же! – говорила Наина Генриховна. – Не в том дело, что мы погибнем, а в том, что с нами сделают после смерти. Вам-то для чего лезть на рожон?

– А вам? – спросил Литвинов.

– Сама не знаю… Что-то упёрлось во мне.

Они посидели, не глядя друг на друга.

– Почитайте ещё, – сказала Наина Генриховна.

Литвинов хотел что-то сказать, но передумал. Он дёрнул шеей и поднял потёртую папку.

– Документы от тридцать первого года… «Уважаемый товарищ Гелиосов! Необходима помощь внешников, внештатников и кромешников в получении исходников…» Что за внешники и кромешники?

– Понятия не имею.

– «В соответствии с вашими инструкциями», – читал Литвинов, – «допросившего Любимова сотрудника я ликвидировал лично. Выдержка из протокола допроса прилагается».

«Выдержка из протокола допроса Любимова Иосифа Ивановича.

ВОПРОС. Следствие располагает информацией, что крестьяне вашего прихода считают вас святым. Вы подтверждаете эту информацию?

ОТВЕТ. Эту информацию я не подтверждаю.

(К Любимову применяются меры физического воздействия.)

ОТВЕТ. Подтверждаю, что часть крестьян моего прихода считает меня святым.

ВОПРОС. Верите ли вы в существование Рая и Ада?

ОТВЕТ. Верю.

ВОПРОС. Какие из слоёв Ада вам известны?

ОТВЕТ. Ур, Ыгр, Сувэйс и Сфэкл.

ВОПРОС. Каким именно образом вам стало известно о существовании этих слоёв?

ОТВЕТ. Из моих снов, но до сего дня я подобным снам не вполне верил.

ВОПРОС. Опишите эти слои.

ОТВЕТ. Ур – один из верхних, похожих на Землю слоёв. Он мало заселён. Ыгр выглядит как бесконечное поле под тяжёлым, лишённым света небом с несколькими опутанными колючей проволокой постройками. В постройках есть электрический свет, и на их крышах я видел антенны. Думаю, оттуда наблюдают за другими слоями. Сувэйс напоминает тёмные, окружённые болотом острова. Пространство в Сувэйсе напоминает пещеру – оно почти сплошь покрыто низким каменным потолком, за исключением большой мрачной долины в центре. Что такое Сфэкл, я не знаю, могу предположить, что это ужасное место.

ВОПРОС. Опишите людей, которых вы видели в Уре, Ыгре и Сувэйсе.

ОТВЕТ. В Уре люди похожи на нас. Там я видел солдат и рабов, строивших какое-то сооружение…

ВОПРОС. Какое именно?

ОТВЕТ. Нечто напоминающее багрово чёрный мавзолей с дымящимся крематорием на крыше.

ВОПРОС. Расскажите о существах, живущих в других слоях.

ОТВЕТ. Населяющие Ыгр существа имеют очень высокие лбы и синеватые лица с пристальными, как бы горящими глазами. Не решусь утверждать, что все они – люди. Жители Сувэйса крайне уродливы, имеют низкий рост и кривые конечности, но выражение их глаз вполне человеческое. Мне кажется, что обитатели Сувэйса не знают о существовании друг друга, так что им кажется, что они живут в полном одиночестве.

ВОПРОС. Видели ли вы в этих слоях женщин?

ОТВЕТ. Крайне редко.

ВОПРОС. Как вы считаете, чем это объясняется?»

– В самом деле, почему у нас так мало женщин? – пробормотала Наина Генриховна. – Я часто об этом думала.

– «ОТВЕТ. (Пауза.) Как вам известно, мои воззрения носят религиозный характер.

ВОПРОС. Продолжайте.

– «ОТВЕТ. (Пауза.) Могу ли я спросить, почему моё мнение может интересовать Советскую власть, враждебно относящуюся к вере в Бога?

(К Любимову применяются меры физического воздействия.)

ВОПРОС. Расскажите о вашем мнении подробно и без обиняков.

ОТВЕТ. Когда-то я думал, что женщины менее эгоистичны и потому попадают в Ад реже.

ВОПРОС. В результате чего ваше мнение изменилось?

ОТВЕТ. Постепенно я понял, что их желание быть приятными не обязательно связано с альтруизмом, скорее, это потребность быть нужными или даже управлять желаниями мужчин, то есть всё-таки это желание власти, но более утончённое, чем мужское. Выходит, что главная человеческая болезнь – гордыня поражает как мужчин, так и женщин.

ВОПРОС. Продолжайте.

ОТВЕТ. Адам был создан как венец предшествующего творения, но после него была создана Ева, причём не из глины, а из ребра самого Адама, то есть из наиболее близкой к сердцу части его тела. Я понимаю это как намёк на сравнительно большее совершенство Евы. Но этот намёк не единственный.

ВОПРОС. Какие ещё есть намеки?

ОТВЕТ. Апостол учит, что “не муж создан для жены, но жена для мужа”. Эти слова обычно приводят для того, чтобы обосновывать подчинённое положение женщины. Однако, по словам Христа, “если кто из вас хочет стать главным, пусть будет всем слугой”. Христос показал апостолам, насколько конкретным бывает это служение, омыв каждому из них ноги. Но раз так, то, служа Адаму, Ева была над ним главной, возможно, она была создана как воспитательница его желаний. Адам возделывал Райский сад, но душа самого Адама была садом, работницей в котором была Ева.

Однако именно Ева привела человеческий род к падению. Я полагаю, что, если бы первым оказался соблазнённым Адам, Ева, быстро распознав опустошения в его душе, отшатнулась бы от искушения и вся последующая история человечества была бы не столь болезненной. Я думаю, что дьявол выбрал её в качестве первой своей жертвы не из-за её слабости, а именно из-за её силы. Поэтому выбор Евы оказался столь фундаментальным для человечества.

ВОПРОС. В таком случае женщины должны попадать в Ад чаще мужчин. Чем вы объясняете обратное?

ОТВЕТ. Сначала нужно понять, что оставить заразившихся страстями и отделившихся от Всевышнего людей в Раю было никак нельзя. Это была бы пара беспредельно больных и глубоко несчастных, к тому же бессмертных существ. Причём болезнь Евы оказалась более трудной для излечения.

ВОПРОС. Поскольку повреждение женщин сильнее, мы должны наблюдать увеличенное их количество в Уре, Ыгре и Сувэйсе. Напоминаю, что нас интересует ваше мнение о том, почему наблюдается обратное.

(К Любимову применяются меры физического воздействия.)

ОТВЕТ. Мне трудно сосредоточиться из-за плохого самочувствия. Так называемое “наказание”, а лучше сказать лечение Евы труднее, и надежнее её защищает. Физически положение женщин зависимо от мужчин, и им приходится не только рожать в муках, но брать на себя бо́льшую часть усилий по взращиванию нового человеческого существа.

ВОПРОС. Ещё раз напоминаю вам о том, о чём мы вас спрашиваем. Вижу, что вы увиливаете от прямого ответа.

(К Любимову применяются меры физического воздействия.)

ОТВЕТ. Я пытался обрисовать реальное положение вещей, прежде чем перейти… к самому ответу… (Неразборчиво.) Природное состояние женщины лучше оберегает её душу.

ВОПРОС. Я поставлю вопрос иначе. Расскажите, что такое “демоническая женщина”, то есть такая, которая непременно должна попасть в Ад.

ОТВЕТ. Я бы назвал её “раз-вдохновительницей”. Думаю, что она искривляет и воспаляет желания человека либо создаёт общее отвращение к жизни.

ВОПРОС. Встречались ли вы с демоническими женщинами?

ОТВЕТ. Лично я с ними не встречался.

ВОПРОС. Однако нам хорошо известны некоторые из них, приходившие к вам на исповедь.

ОТВЕТ. Возможно, я не умел их распознать.

ВОПРОС. Как бы вы воспитали такую женщину?

ОТВЕТ. Я не знаю, как это сделать.

(К Любимову применяются меры физического воздействия.)

ОТВЕТ. Я не знаю, как это сделать.

(К Любимову применяются меры физического воздействия.)

ОТВЕТ. Я не знаю, как это сделать.

(Любимов скончался от сердечного приступа.)

ДОПРОСИЛ: Уполномоченный III отд. МБ ОГПУ

Молодцов».

Литвинов покачал головой:

– Кто же так допрашивает?

– Это всё? – спросила Наина Генриховна.

– Всё.

Наина Генриховна молчала, глядя на свои руки. Кожа на них медленно покрывалась морщинами. Она догадывалась, что то же самое сейчас происходит и с её лицом. Литвинов пока ничего не заметил.

– Подумайте наконец! – сказала она, отвернувшись. – Часовню скоро сожгут. Для чего вам умирать? Станете начальником гарнизона.

– Давайте сдадимся вместе? – предложил Литвинов. – Нас, наверное, всё равно убьют, но попробовать можно.

– Для меня это уже поздно, – сказала она.

Литвинов удивлённо взглянул на Наину Генриховну и впервые заметил у неё в волосах большой седой клок.

– Что это у вас на голове? – спросил он.

Она вздохнула и ничком легла на пол.

– Не смотрите на меня, пожалуйста, – попросила она.

Литвинов ещё несколько секунд её разглядывал.

– Сволочи…

– А вы что о них думали? – поинтересовалась Наина Генриховна.

Она хотела засмеяться, но не смогла, закашлялась.

Снова пришёл Димитрий Димитриевич, и на этот раз он стучал игриво, с затейливым ритмом. К Наине Генриховне он больше не обращался.

– Ты же умный человек, полковник! Начальник гарнизона мне всё равно нужен, – сказал он. – Лучше опытный. То есть простить тебя в моих интересах. Оставь старуху и выходи, она всё равно скоро сдохнет. Выйди сам – это же символический жест, так сказать, знак доброй воли.

– Поживи ещё, – попросила Литвинова Наина Генриховна.

Платье стало ей велико, плечи обострились, а волосы стали совсем седыми.

– Нет! – заорал Литвинов и пнул закрытую дверь.

– Дурак! – испуганно вскрикнул Димитрий Димитриевич, отскакивая. – Вот дурак! Ну идиот! И чёрт с вами. Несите бензин!

Послышались звуки шагов и бульканье.

– Я вот подумал, – сказал Литвинов. – Хорошо бы было, если бы сейчас появился ангел и нас спас.

– Соглашайся… – тихо сказала Наина Генриховна.

Димитрий Димитриевич снова постучал.

– Тук-тук-тук, – раздражённо сказал он. – Стучит твой последний шанс, полковник. Открываешь?

Литвинов поднялся на ноги.

– Открываешь?! – заорал Димитрий Димитриевич.

– Простите меня, Наина Генриховна, – тихо сказал Литвинов.

– Ничего-ничего, иди, – прошептала она.

– Открываю… – едва слышно сказал Литвинов.

Но Димитрий Димитриевич каким-то образом его услышал.

Сдался Григорий Илларионович, вышел из часовни, всхлипывая, как ребёнок, хотя и не бросил ставшее совсем лёгким тело Наины Генриховны, как было ему велено, а продолжал держать её на руках. То, что Литвинов вынес Наину Генриховну и скорбел по ней, Димитрий Димитриевич запомнил, и наутро Литвинову устроили испытание.

На насыпанном над бывшей начальницей гарнизона холмике новый начальник прыгал, выкрикивая различные оскорбительные слова:

– Как ты. Могла. Не оправдать. Доверие. Руководства. Предательница. Как ты. Могла, – и тому подобное.

Губы у него дрожали. Иногда он останавливался и глядел на Димитрия Димитриевича – достаточно ли? Но именно эти взгляды раздражали Димитрия Димитриевича сильнее всего.

– Не ве-рю! – сказал он, заламывая руки, и ушёл.

– Я и в самом деле её ненавижу! – закричал ему вслед Литвинов.

Но Димитрий Димитриевич уходил, не оборачиваясь.

Глава 45

Последние дни перед полётом

Жалкий бунт Наины Генриховны и Литвинова лишь ненадолго отвлёк Димитрия Димитриевича от подготовки к эпохальному перелёту.

Для защиты от ночных холодов и ветра вокруг Многожёна Шавкатовича построили ангар.

Самого Многожёна Шавкатовича перетянули проволокой и привязали к нему тоже сплетённую из проволоки и ажурную, словно дамский чулок, гондолу. После того как Димитрий Димитриевич все соединения проверил на прочность, гондолу обшили брезентом и застелили мехом. Многожёну Шавкатовичу на голову нахлобучили кожаный чехол с прорезями для глаз, а к его плечам привязали зеркала заднего вида, скрученные с какого-то грузовика.

Для себя Димитрий Димитриевич раздобыл антикварные авиаторские очки, кожаную куртку и антикварный же лётный шлем, к бокам которого были приделаны золочёные крылышки. В его походке появилась упругость, а в глазах – тот прищур, которому, как ему казалось, полагалось быть во взгляде всякого бывалого лётчика. Подобно первым авиаторам, Димитрий Димитриевич был не только пилотом, но также конструктором и строителем своего летательного аппарата.

Многожён Шавкатович должен был обеспечивать подъёмную силу, а тяговую силу создавали четвёрка демонов и прицепленный к гондоле бензиновый мотор с пропеллером.

Демонов обрядили в конскую упряжь, которая, вместе с абсурдно-живописными штанами, делала их похожими на впавших в постыдную сентиментальность мазохистов.

До последнего дня перед отлётом Димитрий Димитриевич исчезал и возвращался, груженный инструментами, оружием и навигационными картами.

Люди чувствовали, что Многожён Шавкатович вскоре покинет гарнизон, и настроение у солдат улучшилось, даже несмотря на то, что их по горло завалили работой. Литвинов вовсю старался доказать Димитрию Димитриевичу свою полезность, и солдат заставляли чинить, красить, перестраивать и маршировать. Но усилия Литвинова были напрасны – теперь ничто не могло переубедить Димитрия Димитриевича в том, что полковник – тряпка и неудачник. В иное время Димитрий Димитриевич пристрелил бы Литвинова лично, но сейчас он был слишком занят, чтобы подыскивать ему замену.

Настал наконец день, когда после последней проверки оборудования Димитрий Димитриевич, Многожён Шавкатович и эскадрилья летающих шайтанов поднялись в воздух и взяли курс на запад.

Навигационные инструменты помогали им в пути, но и без них Многожён Шавкатович чувствовал направление, в котором находилось сердце Демидина. Что-то нацеливало его внутренний взор, и ни ночная темнота, ни облака, ни холодные ветры не могли его отвлечь. Пока Димитрий Димитриевич сверялся со своими картами, то натягивая, то ослабляя кожаные поводья, Многожён Шавкатович не переставал ощущать, где именно пульсирует этот бесконечно соблазнительный для него предмет.

Он испытывал одновременно голод, зависть и вожделение, как собственные, так и наведённые на него излучениями Ада и Земли. Нечто похожее чувствует тореадор, заносящий шпагу для последнего удара. Томление и страх пьянят его, и он захлёбывается в шторме не только своих эмоций, но и эмоций зрителей, оглушающих его многоголосым «Убей!».

Пролетая над лохматыми туманами, Многожён Шавкатович припоминал впечатление, которое когда-то произвело на него сердце Константина Сергеевича. «Оу! Вау!» – так он воскликнул, когда майор Скуратов впервые показал ему сияющую грудь Демидина. Каким же наивным он тогда был и какими простыми были тогда его томление и зависть!

Вкусное ли сердце? Не поранит ли оно своими острыми гранями нежные внутренности Многожёна Шавкатовича? Даже Хозяин, всегда такой уверенный в себе, был взволнован, и чуткий Многожён Шавкатович переживал и его волнение, как своё.

Димитрий Димитриевич держал свои эмоции под контролем. Его взгляд был суров, брови нахмурены, пробивающаяся на его лице щетина стала седой от атмосферного инея.

Перелёт был трудным. К середине пути, когда они и без того устали, встречные воздушные потоки сильно уменьшили их скорость. Началось обледенение гондолы и туловища Многожёна Шавкатовича. Уровень высоты угрожающе снизился, и Димитрию Димитриевичу пришлось выбросить часть вооружения и инструментов в океан.

Штормовая облачность и ветры заставили их отклониться от курса. Для того чтобы помочь смертельно уставшим демонам, Димитрий Димитриевич был вынужден включить мотор и тратить драгоценное горючее.

Наконец, после двадцатичасового полёта, они достигли семидесяти трёх градусов западной долготы и оказались над Лонг-Айлэндом. Пролетая над болотистым плато, они попали в воздушную яму и начали терять высоту так быстро, что барабанные перепонки в ушах Димитрия Димитриевича едва не лопнули и он вскрикнул, сжимая руками уши, из которых текла кровь. Несмотря на все испытания, он чувствовал себя в силе, но боль, усталость и возбуждение сделали его неосторожным, и он не заметил злорадные взгляды, которые бросали на него обряженные в мазохистскую сбрую демоны.

Падение Димитрия Димитриевича

Когда Многожён Шавкатович увидал позолоченные небоскрёбы, площадь и квадратную дыру, рядом с которой бродили две человеческие фигурки и большое крылатое животное, он был слишком возбуждён, чтобы всё это разглядывать.

Шайтаны, шумно захлопав натруженными крыльями, потянули его к земле. Многожён Шавкатович издал взволнованный трубный звук, и фигурки задрали головы.

Димитрий Димитриевич, перегибаясь через край гондолы, разглядывал людей в подзорную трубу.

– Шкатулка у них, Многожёнчик! Фас их! Ату! – возбуждённо закричал он, предвкушая убийства и ставшую совсем близкой победу.

Эх, Димитрий Димитриевич, опытный и беспощадный охотник, не забыл ли ты о тех, кто охотится на тебя самого? Не забыл ли о том, что твоя работа нужна твоим хозяевам меньше, чем ты сам, единственный и неповторимый?

Дана была тебе такая власть, какая немногим даётся в Уре. Твои силы росли, а душа тем временем зрела, как поспевает на бахче дыня, и вот кто-то решил, что плод достаточно налился соком и пришла пора срезать его.

Победят могучего, обхитрят лукавого, ибо всё, на что надеются живущие в этом мире, – трость надломленная, которая, если кто обопрётся на неё, войдёт ему в руку и проколет её. Придёт к человеку смерть, чтобы забрать у него всё, и горько будет тому, у кого не останется чего-то такого, чего смерть забрать не сможет.

Демоны ещё отворачивали лица от Димитрия Димитриевича, но их глаза были полны презрением и гневом. Ничтожество, червяк, возомнивший себя хозяином! Самодовольный человечек понятия не имел, что то, что заставляло их ему подчиняться, уже натешилось своей игрой и вернуло им свободу. Скоро, скоро они отомстят за своё унижение – за чудовищную сбрую, за пошлую бутафорскую краску, которой вымазали их тела, и больше всего за омерзительные, унизительные, невозможные шаровары с цветочками.

– Выхр! – зарычал один из демонов.

– Вохр! – ответил ему второй.

Многожён Шавкатович не успел понять, отчего столь стремительно приблизилась к нему крыша небоскрёба, как он уже об неё ударился и, продавив расцарапанным и ушибленным брюхом перекрытия верхних этажей, остановился под дождём из бетонных осколков. Наполовину свешиваясь с проломленного угла, он заревел от обиды и боли и увидел, как гондолу ударяет о стену.

Из её проволочного плетения вылетел, словно цветок из вазы, Димитрий Димитриевич, и шмякнулся бы он на плиты площади, если бы один из демонов не подправил его траекторию аккуратным пинком. И произошло то, что произошло, и начался новый акт, в общих чертах предвиденный Бафомётом, бывалым зрителем вселенской пьесы.

Прощально сверкнули крылышки на шлеме Димитрия Димитриевича, и он, подобно метеориту, пронёсся мимо Леонида и Росси с коротким, но чрезвычайно выразительным криком:

– А-ать…

Хлюпнуло, чмокнуло, как будто в кастрюлю с холодцом уронили ложку, и до удивлённых свидетелей падения Димитрия Димитриевича донеслись рыдания Многожёна:

– Хозяин… Хозяин…

Всё произошло так быстро, что лишь Бафомёт успел разглядеть детали.

– Падение в яму номер один, – сказал он, иронично кривя бровки. – На мой вкус, уж лучше бы этот разбился в лепёшку. Порок наказан, лужи крови на древних плитах. Теперь на сцену выходят ряженые придурки.

К людям приближалась четвёрка демонов. Демоны были вызывающе голыми и ярко-лиловыми. Один из них в знак отвоёванной свободы намотал на рога шёлковые штаны. Похоже, он считал себя лидером.

– Мне! – заревел он.

– Мне! – крикнул другой.

– Нам! – вякнул третий.

– Велите им убраться отсюда! – крикнул Бафомёт растерявшемуся было Леониду.

– Пошли вон! – скомандовал Леонид.

Демоны выпучили глаза, развернулись и быстро зашагали назад. Один попытался было взлететь, но не смог, а только неловко подпрыгнул, не останавливаясь. Другой попробовал побежать и тоже не смог.

– Они выполняют вашу команду буквально! – восхитился Росси. – Потрясающе!

Демоны ускорили шаг и, быстро удаляясь, стали похожи на группу поклонников спортивной ходьбы.

Бафомёт презрительно сплюнул в их сторону крошечным платиновым шариком.

Прощальная песнь Многожёна

Давным-давно, задолго до того, как Наина Генриховна сделала Многожёна Шавкатовича своим агентом, он работал в маленькой ташкентской аптеке, в окрестностях которой был известен как Миша-пончик, или просто Пончик, или Миша-анаша.

Аптека располагалась на кривой, пыльной, тесно застроенной глинобитными домиками улице. Так, наверное, строили еще в Древнем Вавилоне – жидкая грязь перемешивалась с рубленой соломой и лепилась в кирпичи, которые потом высушивали на солнце и из которых складывали неказистые жилища для людей и животных. Редкие дожди понемногу смывали глину, солнце перегревало и пересушивало её, превращая в тонкую, как пудра золотистую пыль, покрывающую улицы сплошным десятисантиметровым слоем. Прохожие старались ступать осторожно, но всё равно поднимали целые облака этой пыли, покрывавшей их обувь и одежду до середины икр.

Посетителей в аптеке было мало, и Многожён подолгу сиживал на её пороге, наблюдая за мухами, чмокая вослед проходящим мимо женщинам или напевая песенки, слова которых бесхитростно описывали то, что в данный момент видел или о чём думал автор.

Например:

– Ла-ла, вечером плов буду делать, курдючное сало у меня есть, зелёнка в аптеке есть, ти-ти, вата тоже есть… Ай, какая красавица! Глицерин есть, кукурузные рыльца есть, бинтов нет, никогда бинтов нет… Йод есть, анальгин…

Творческая жилка не исчезла у Многожёна Шавкатовича даже после его трансформации в подземное метафизическое чудище. И вот теперь, когда он остался один в проломленном им небоскрёбе, в чужой стране, он выразил свою скорбь в песне:

Хозяин красивую одежду давал,

Золотую саблю давал.

Офицеров я кушал,

Солдат тоже кушал,

Других сотрудников гарнизона тоже кушал.

Теперь Хозяин в дырку упал.

Сильно переживаю,

Куда он пропал?

Многожён так опечалился, что позабыл о сердце. Впрочем, дело было ещё в том, что враждебная воля, так долго возбуждавшая его одержимость, временно оставила его в покое.

То, что с ним произошло, ощутилось и на Земле. Подробностей там, конечно, не узнали, но многие: экстрасенсы международной категории, потомственные гадалки, йоги, шейхи, гуру, ведуны и иные мистики – почувствовали, что с их кумиром произошло что-то неладное, и рассказывали о своих видениях воздушных боёв, неожиданных таранов и драматических падений.

В иранском городе Ардебиле в честь мученической гибели Многожёна Шавкатовича состоялся парад, во время которого местные войска маршировали в чудесных красных сапожках и населению раздавали сладости.

Губернатор Ардебиля произнёс тогда небольшую речь: «С огромной скорбью мы узнали, что руки грешников из числа наёмников империализма обагрились кровью почтенного Многожёна Шавкатовича и этот уважаемый воздухоплаватель испил напиток мученической смерти. Гибель этого великого человека присоединилась к цепочке зверств крестоносцев и кровопийц. Заполненные злобой сердца этих позорных наёмников протягивают руки безжалостного насилия даже в отношении такого глубокоуважаемого духовного лица, как угнетённый мученик Многожён Шавкатович».

Поклонники Многожёна Шавкатовича напрасно переживали – он, хотя и ослабел, не погиб, а продолжал жить на крыше небоскрёба, питаясь различными тварями, на которых действовал его гипноз, и постепенно восстанавливал пошатнувшееся здоровье.

В Америке ему была уготовлена важная роль, хотя и не такая, о которой думал Димитрий Димитриевич.

Глава 46

Выбор Росси

– Я понимаю Твою игру, – бормотал Бафомёт. – Претендент с крылышками на шлеме сам себя перехитрил. Так это обычно и бывает… Ты отнял мою добычу только для того, чтобы передать её Твоему любимчику. Но каким же, интересно, образом Ты избавишь его от липучей бабы, которая сюда направляется?

Росси был несправедлив к миссис Икс, считая её циничной карьеристкой. Ему, эгоисту, цинику и безобразнику, даже не приходило в голову, что кто-то может быть искренне и фанатично предан работе и руководству.

Этот фанатизм, в частности её преклонение перед демонами, часто доводил миссис Икс до злодейств и подлостей, но то, что Росси принимал за изощрённую вредность и даже садизм, было всего лишь занудством.

Исчезновение Росси, да ещё вместе с сердцем, вызвало у неё панику. Она и помыслить не могла, что Росси мог дезертировать, то есть добровольно отказаться от генеральского звания. Будучи натурой чувствительной и мнительной, она предположила, что у Росси произошёл нервный срыв, и винила себя в невнимательности к нему. Как начальница отдела кадров, она была обязана следить за тем, чтобы ничто не мешало сотрудникам трудиться.

Миссис Икс понимала, что Росси взбалмошен, и часто раздражалась на него, но при этом считала, что он талантлив и незаменим. Мудрахаран при всей своей старательности был уж слишком большой посредственностью для того, чтобы стать начальником гарнизона. Росси было необходимо вернуть. Успокоить, уговорить, встать перед ним на колени, лишь бы вернуть гарнизон в нормальное рабочее состояние.

Она послала людей на розыски, и Росси выследили в компании русского и городской химеры.

Миссис Икс бросилась к нему сразу, почти без сопровождения, не считая двух помощниц и охранника-шофера.

– Ну вот и она, – сказал Росси сквозь зубы.

С миссис Икс были только шофёр и пара квадратных тёток из отдела кадров. Тётки тренированно улыбались. Физиономия шофёра оставалось непроницаемой. Миссис Икс возбуждённо размахивала какой-то бумажкой.

Всё это выглядело более чем странным.

– Это приказ о вашем награждении, генерал! – пищала миссис Икс.

Росси видел, что она близка к истерике.

– Благодарю вас, – процедил он, не двигаясь с места.

– Вы работали день и ночь, – продолжала миссис Икс, прижимая бумажку к груди, – а мы были к вам невнимательны! Лично я была к вам невнимательна! Но теперь всё будет по-другому.

– У неё глаза безумные, – заметил Леонид. – Что она говорит?

– Говорит, что меня наградили, – пожал плечами Росси.

– Вернитесь, прошу вас! – почти кричала миссис Икс.

– Просит вернуться, – сказал Росси. – Может, это ловушка? Никогда её такой не видел.

– Мы возьмём на работу вашего русского, – умоляла миссис Икс. – Простите меня, я всё для вас сделаю!

Ей казалось, что Росси смотрит на неё с гневом и презрением. Нервы её не выдержали, и она бухнулась на колени.

Взглянув на неё, на колени опустились и сопровождающие женщины, но шофёр, мрачный детина и мужик тёртый, на всякий случай расстегнул кобуру.

Миссис Икс вытирала слёзы, её помощницы тоже всхлипнули, а шофёр, поразмыслив, изобразил эмоции, сильно скосив к переносице глаза.

– Что это с ними? – удивился Леонид.

– Говорит, возьмёт вас на работу, – сказал Росси. – Лишь бы я вернулся.

– А что тогда будет с сердцем? – спросил Леонид.

– Ну, – Росси замялся, – придётся его вернуть. Но ведь мы сами и будем ставить на нём опыты…

– Ни за что! – крикнул Леонид.

– Подождите! – воскликнул Росси. – Давайте с ними поторгуемся.

– Ни за что! – повторил Леонид.

Он попятился к яме, прижимая к себе шкатулку.

– Стоять! – заорала перепуганная миссис Икс. – Мы будем стрелять!

– Осторожнее, у них пистолет! – крикнул Росси.

Леонид сделал ещё один шаг.

Щёлкнул выстрел, у самой его ноги брызнули искры, и послышался неожиданно громкий звук, как будто вся площадь оказалась поверхностью разом зазвеневшего колокола.

Леонид отшатнулся и упал в яму. В последнее мгновение из его кармана круто вверх взмыла платиновая искра.

Бафомёт сделал круг над площадью, наслаждаясь свободой и крайне довольный своей прозорливостью.

– Я удивительно умён, – заметил он. – Поразительно, невыразимо, невероятно умён. Но этот поп постоянно куда-то падает.

– Спокойно… – приказал сам себе Росси. – Не делай глупостей. Будь реалистом!

Но он уже бежал к яме.

– А вы куда? – взвизгнула миссис Икс.

– Йух! – как ему показалось, очень по-русски воскликнул Росси и сиганул вниз.

Химера заковыляла было за ним, но остановилась на краю ямы и нерешительно уставилась в полумрак. Потом она захлопала крыльями и улетела.

Миссис Икс грянулась оземь и безутешно зарыдала.

Как ни странно, идиотский прыжок в яму спас Росси – ещё секунда-другая, и носящийся над площадью Бафомёт сообразил бы, что теперь ничто не мешает ему продырявить Росси башку.

Яма

Среда, в которую попал Леонид, была вязкой, тягучей, замедляющей движения, но в ней было можно дышать. Вскоре он увидел, как к нему медленно, как аквалангист, подплывает Росси.

– Ну и дурак же я, – гулко сказал Росси.

Но выглядел он не огорчённым, а возбуждённым и даже довольным.

Леонид и сам чувствовал беспричинно радостное волнение, как будто в его пребывании в Уре начинался новый этап. Он гордо указал на шкатулку. Росси попытался похлопать его по плечу, но его рука двигалась слишком медленно. Они погружались всё глубже, бездумно переворачиваясь в прозрачном желе, пока не заметили слабое мерцание.

Одетый в кожаную куртку человек лежал, плыл, висел в позе эмбриона. Его лицо было подсвечено собственным бледным сиянием, глаза закрыты, ладони сомкнуты в вялые кулаки.

Вокруг него сновало нечто беспокойно-прекрасное, состоящее из световых линий, цветных искрящихся покрывал, тонких и гибких, как плети, рук, нечто обладающее такими огромными глазами, что наполовину прозрачное лицо этого существа замечалось лишь во вторую очередь.

– Это, наверное, ангел! – восхитился Леонид.

Существо прижало палец к губам.

– Тише, друзья мои… Мне необходимо вылечить этого несчастного, – прозвучал мелодичнейший на свете голос.

– Можно мы посмотрим? – попросил Леонид.

Танец покрывал и рук замедлился. Длинные ресницы затрепетали, разбросав по сторонам стайки крошечных светляков.

– Смотрите, – неохотно сказал ангел, наклоняясь к спящему. Его прекрасные глаза прищурились.

– Димитрий Димитриевич Вишневский, – пропел он, с интересом вглядываясь в измученное лицо. – Вот мы и встретились.

– Знакомое имя, – пробормотал Росси.

– Теперь это имя придётся изъять, – сказал ангел. – Всё личное мешает лечению.

Он приблизил лицо к несчастному и прикоснулся пальцами к его вискам.

– М-м-м! – простонал Димитрий Димитриевич.

Меж его губ проскользнуло радужное облачко. Ангел это облачко с наслаждением вдохнул.

Его глаза затуманились, и он икнул.

– Должен… брать… на себя. Вы меня понимаете?

Леонид и Росси смиренно кивнули.

– Мы могли бы вам чем-то помочь? – спросил Леонид, сострадая больше ангелу, чем человеку.

– Ах, мне помочь никто не может, – печально сказал ангел.

Губы Димитрия Димитриевича шевельнулись.

– С вашего позволения, я продолжу, – заторопился ангел, накрывая человеческое лицо прозрачными ладонями.

Димитрий Димитриевич закричал и задёргался так, как будто его облили кипятком. Его обволокли клубы пара, которые ангел впитывал губами, руками и покрывалами.

– Всё сам да сам… – проговорил он. – Но я не имею права себя жалеть.

Росси дёрнул Леонида за руку и кивнул на шкатулку.

– Что такое? – спросил Леонид.

– Мы же можем ему помочь, – сказал Росси.

Леонид хлопнул себя по лбу.

– Точно! – обрадовался он. – Мы вам поможем его лечить!

Он распахнул шкатулку, и ангел, раздражённо вскрикнув, заслонился от льющегося из шкатулки сияния. Его руки на мгновение показались сухими, угловатыми и тёмными, как ветки в лучах прожектора.

Леонид и Росси увидели, что на бровях и ресницах Димитрия Димитриевича дрожат мелкие кровавые пузырьки.

– Выздоравливай, друг! – закричал ему Леонид.

Исходящий от сердца свет переплетался с болезненным свечением несчастного. Его тело задрожало, подёрнулось рябью и вдруг превратилось в рыбку, сделавшую несколько молниеносных штрихов вокруг и исчезнувшую в темноте.

Ангел нахмурил прекрасное лицо.

– Мы что-то не то сделали? – расстроился Леонид.

– Что сделано, то сделано, – сказал ангел. – Пусть неумело, но всё-таки вы его спасли.

– Тогда, может, спасём ещё кого-нибудь? – предложил ободрённый Леонид.

– Какая благородная идея! – похвалил его ангел, бросив опасливый взгляд на шкатулку. – С такими возможностями вам здесь многие будут рады.

По его покрывалам бежали гипнотические огоньки.

– Разгромим это осиное гнездо! – свирепо сказал Росси.

– Точно! – с восторгом поддержал его ангел. – Не оставим от него камня на камне! Нам только нужно выбрать, с кого начать. В этих краях томится множество неудачников. Здесь даже титаны есть. Титаны – это такие безмозглые великаны.

– Да, мы уже одного видели, – сказал Леонид. – Неприятный тип.

– Стащил где-то древние рукописи, – поддакнул Росси.

– Я не сплетник, – сказал ангел, – и я готов помогать всем подряд, но, признаюсь, даже мне трудно иметь дело с титанами.

– Потому что они грубые? – спросил Леонид.

– Вам хватило одного взгляда, чтобы это распознать! – обрадовался ангел. – Удивляюсь вашей интуиции.

Леонид смущённо потупил глаза.

– Он у нас очень скромный, – похвалил Леонида Росси. – Настоящий святой.

– То, что он святой, сразу видно! – воскликнул ангел. – Так что же мы с вами решим? Ринемся в бой, вызволять грешников?

– Конечно! – воскликнул Леонид. – В бой!

– Начнём с титанов или всё-таки лучше с людей? – уточнил ангел.

Титаны

Светило льёт холодный свет на камни,

На вереницу братьев и меня,

А в пропасти долизывает пламя

Обугленного молнией коня.

Как глухо равнодушны небеса,

И только Ад клубится под ногами,

Гостеприимно раздвигает камни

И топит в вое наши голоса.

Титан, которого Леонид видел незадолго до падения в яму, был одним из последних, оставшихся в долине. Когда-то этих невероятно древних существ отличали могучие творческие способности и непостижимая для людей мудрость. Нити, связывающие события в единое полотно, титаны прозревали так, как человек может видеть горный ландшафт или любоваться картиной.

Вокруг них пробуждалась юная Вселенная. Тонкие яды Ада ещё не успели её отравить. Ещё звучала предвечная музыка, молодые энергии плясали, свиваясь в ослепительные струны, обретали бытие новорождённые массы горячей материи, и вместе с этим происходило осторожное, тщательное нащупывание фундаментальных мировых констант, тонкая настройка главных физических уравнений. Освещая грандиозную сцену, зажигались туманности и звёзды.

Пытаясь разглядеть в своём будущем ещё не родившуюся планету, Вселенная выстраивала себя в гигантский микроскоп.

Титаны были братьями едва различимого в грядущих эонах человечества, летописцами и помощниками будущего творения.

Они не нуждались в пище и были почти бессмертны. Их понимание друг друга было мгновенным и полным. Подобного единения с себе подобными невозможно было испытать иным телесным существам.

Великая мировая распря ещё только начинала проявляться, выразившись прежде всего в некоторых катаклизмах и затем, особенно явно, в неожиданной уродливости земных организмов. Вместо гармоничного совершенствования видов начала закручиваться карусель взаимопожирания, и искры будущей одухотворённости стали почти неразличимы.

Вселенная казалась больной и безрадостной, и титаны пожелали отстраниться от её изъянов, создав собственный, идеальный мир.

Твердь, которой они его окружили, была настоящим чудом. Внешне она походила на хрусталь, но оставалась вечной и несокрушимой. Учёные сказали бы, что она создана из изменённых законов природы.

Очерчивая собственный мир, титаны, подобно Отцу, вкладывали в творение самих себя. Но, поскольку они были всего лишь тварями, акт самовластного созидания неизбежно нарушил их цельность.

Зато теперь, как казалось, им больше не будет дела до мучительной драмы окружающей Вселенной. Красота и сложность дома титанов были великолепны в сравнении с плывущей рядом Землёй, где невыносимо медленно развивалась примитивная жизнь.

Молодой мистер Смерть часто струился рядом с домом титанов, но его чумные покрывала не умели проникнуть за пределы чудесной ограды.

Внутри он видел ландшафты зелёных, розовых, золотистых тонов и иных цветов, которым не может быть названия. Титаны двигались по своей родине, постоянно её совершенствуя. Созвучие накладывалось на созвучие, запахи, дуновения ветра, краски, каждый изгиб горизонта, парящие в воздухе строения, озёра, не столько отражающие, сколько пересоздающие небосвод над ними, – всё увязывалось в живой и одухотворённый узор. Парки были наполнены изображениями идеальных деревьев и животных, которые могли бы возникнуть в отдалённом будущем.

В парящем сквозь время кристалле всегда звучала музыка и сиял чистый, чуть отрешённый свет. Проблески этого погружённого в себя света ещё можно заметить в огнях земных городов.

Шли эпохи, и движение дома титанов начало замедляться. Прозрачную оболочку снаружи настойчиво облепляли материальностью. Так раковины и водоросли цепляются к кораблю – и он понемногу теряет подвижность. К кристаллическим стенам приклеивали болотистые почвы и тяжёлые породы.

Остров титанов тщательно направляли, пока он не остановился рядом с поверхностью ещё только формируемого Ура. Через многие тысячи лет над прозрачной крышей возвели постройки Урского Нью-Йорка, а под днищем хрустального острова принялись выстраивать пространства для мучений.

С этого времени начался упадок титанов. Они чувствовали то, что творилось совсем рядом с ними, и были слишком мудры, чтобы не предвидеть того, что должно было произойти. Ощущение неизбежного конца усиливалось, тогда же началось постепенное ослабление их способностей и памяти. Совершенствование ландшафта прекратилось.

Граница, окружающая их мир, была по-прежнему непроницаемой ни для кого, кроме самих титанов и, конечно, Творца, дающего бытие всему существующему. Он, не желая сокрушить свободу своих созданий, в то же время не оставил их совершенно.

Однажды в их мире чудесным образом появились крылатые кони – без сомнения, дар Небес. Благодаря этому дару ставшее болезненно гнетущим одиночество расы титанов было впервые преодолено.

По мере того как их способности слабели, началось разрушение выстроенного ими ландшафта, в котором всё больше проявлялись черты сумрачной, величавой заброшенности.

Природа их мира становилась резче, и, когда ветры размётывали облака, сквозь верхнюю часть оболочки виднелись уродливые Урские строения и клочья серого неба.

Древние знания начали забываться. Тела титанов приобрели плотность, прежняя стремительность движений исчезла, заменившись грубоватой мощью.

Наиболее мучительным для них было предвидение того, что способность мгновенного общения друг с другом их вскоре покинет и им придётся использовать примитивный язык. Мысль о необходимости проталкивания живого смысла сквозь тугую материальность была для них тягостной, почти невыносимой.

Наконец настал день, когда титан впервые исторгнул из себя облачённое в воздух слово. Оно, всё ещё объятое эфирным огнём, отозвалось по хрустальному миру как изумительная музыка, но то, что вызвало бы восторг у людей, для самих титанов было знаком тягостного упадка.

Их способности слабели, и вскоре титанам пришлось составлять записи своего знания, но уже через считанные тысячи лет даже эти записи становились им самим всё менее понятны.

Память о том, что они сами, по своей воле отгородились от Неба, постепенно заместилась мифом, утверждающим, что Небо оставило их. Этот миф повествовал о равнодушии Творца к своим созданиям, о злобе и зависти Ада и о вечном одиночестве титанов.

Ветра в их мире усиливались, почва стала сухой и превращалась в пыль, ветшающие здания всё больше напоминали груды валунов. Начались грозы – короткие, бурные, с разрушительными молниями. Так же таинственно, как и появились, исчезли крылатые кони, хотя восторженная память о них какое-то время сохранялась благодаря записям и рисункам.

Когда ветер относил тонкий слой почвы в сторону, части прозрачного пола обнажались и становились видны уходящие в бездну огни Урских подземелий. Жуткие ухмыляющиеся рожи приникали к полу и так, чтобы было видно титанам, рядом мучили несчастных узников.

Такими: уродливыми, жалкими и измождёнными – титаны впервые увидели своих собратьев. Люди были лишь недавно призваны из животного царства. Их души казались изъеденными предательством и ложью. Но в них горела та же искра, что и в самих титанах, и остальные различия: ум, знания, сама мудрость – оказывались незначительными.

Прежде всего сострадание к людям и только затем понимание безвыходности собственного положения заставили титанов решиться на безнадёжную попытку вторжения в Ад.

В родном убежище остались считаные единицы, решившие посвятить себя тому, чтобы хранить прежние знания, все остальные ушли.

Волшебная оболочка звенела и пела, пропуская своих создателей. Под потолками Урских подземелий возникли сотни пылающих, как бы воплощённых из горячего металла фигур.

Когда они молча обозревали подземную империю, где уже веками длились организованные с фабричной точностью пытки, перед ними явился некто бесплотно-серый, назвавший себя посланником, и сказал:

– Поклоняюсь мучителю, убийце людей и скота, великому обманщику, разрушителю, императору, пирующему на кладбищах, поедающему трупы. Сонм великих тварей составляет его свиту – все боящиеся его. Он опьяняет тех, чью кровь пьёт. Он, пожирающий время, великий, украшенный черепами вор. К его стопам я бросаю эту толпу ничтожеств.

Вы надеялись от него укрыться, но он обхитрил вас. Он поймал вас на сострадании и выманил из вашей хрустальной норы. О, он искуснейший из охотников!

Узнайте же, кому вы были предназначены все эти бессчётные годы. Поклонитесь ему и пополните число его рабов.

Титаны не ответили, и посланник, почувствовав тревогу, рассеялся.

Тогда послышались звуки речи титанов, и непонятно было, кто из них произносит эти слова, ибо они говорили вместе, как единая душа:

– Взгляни на нас, безучастное Небо! Ты наделило нас силой и мудростью, а наших братьев оставило жалкими и подобными животным.

Сострадание сжигает нас, и мы приносим себя в жертву добру, которому Ты, всесильное, не оставило места в творении. Мы постараемся разрушить этот Тартар, но знай, что, если суждена нам победа, мы восстанем и против Твоего равнодушия.

Раскинув руки, титаны рухнули вниз, словно пылающие кометы. Как рассказать об этой битве?

Попавшая в отравленную материальность Ура душа напоминает крепость, в которой бесчинствуют опьяневшие от грабежа враги. Шум сражения и фантомы скрывают главную схватку. Как и всегда, враги разыскивают некое тайное сокровище, живущее в каждом сердце, они чувствуют его близость и бесятся от невозможности его найти.

В иное время, в иной стране, в деревне со смешным названием Ленинские Слёзки некая девочка сказала:

– Я никогда не умру и не стану старой.

– Как же ты не умрёшь? – спросила её мама. – Все умирают.

– А я обниму себя крепко-крепко и не дам себе стареть, – объяснила девочка.

Мистер Смерть тогда улыбнулся, подслушав такие речи.

Но он не улыбался, когда, казалось бы, побеждённые и принуждённые к неподвижности гиганты оборачивались в свою волю как в броню и становились неприступными. Посреди подземных плато они выглядели неподвижными, величественными утёсами, едва озаряемыми из глубины алыми и порфировыми бликами.

Всё ещё длилось вокруг этих утёсов подлое Кощеево царство, ещё мучились рядом люди, но, несмотря на господствующие здесь духоту и страх, некая предвечная ясность и свежесть доносились с этих утёсов до несчастных страдальцев, и им становилось немного легче.

Когда-нибудь эти тёмные равнины услышат звук трубы. Иной, Сильнейший, придёт сюда, присмиревшая нечисть замрёт в изумлении и из-под обломков мировой тюрьмы воспрянут освобождённые души. Будут среди них и титаны.

Тот титан, которого видел Леонид, был одним из немногих оставшихся в родном убежище, хотя ему казалось, что он последний.

Как и говорил Бафомёт, в его жилище валялись ворохи записей, но он, разучившись читать, смотрел на драгоценные свитки недоумённо, безуспешно силясь припомнить, чем они ему дороги. Его дни были похожи один на другой. Он маялся, ожидая неизвестно чего, долго сидел, опустив голову на грудь, но хотя бы раз в день он вставал и поднимался по грудам камней туда, где завалы громоздились, достигая хрустального потолка.

Он приникал лицом к твёрдой поверхности, осматривал площадь, небоскрёбы, глядел на Урское солнце, ударял несколько раз сердито по чудесной поверхности, а потом начиналось его медленное возвращение назад, вниз, в привычные развалины.

– Начнём с титанов или всё-таки лучше с людей? – уточнил ангел.

– Предлагаю начать с людей, – сказал Росси.

Леонид согласно кивнул.

– Как вам будет угодно! – воскликнул ангел. – Кто нас интересует? Мужчины, женщины? Вот детей, к сожалению, нет. Есть одна симпатичная блондиночка. Интересует? Чтобы сохранить молодость, заключила договор с демоном и убила своего возлюбленного. Каждые тридцать лет рожает ребёнка. То есть ей так только кажется, – ангел тонко улыбнулся. – И ей кажется, что каждый следующий ребёнок разыскивает предыдущего, чтобы его убить. Волнения, драмы! Берём?

– Как именно она заключила договор? – полюбопытствовал Леонид. – Кровью подписала?

Ангел заливисто рассмеялся.

– Ну что вы! Можно подписывать чем угодно, хоть кетчупом или кремом для лица. Тут главное в том, чтобы человек верил в то, что не может расторгнуть договор.

– А что будет, если он вдруг перестанет верить? – спросил Росси.

Ангел щёлкнул пальцами, и они услышали музыкальное «дзин-н-нь».

– В этом случае демон-наниматель получит по мордасам от своего начальства. Ну как, займёмся блондиночкой?

У Росси опять возникло смутное чувство, что его обманывают.

– Извините, а другие варианты у вас есть? – спросил он.

Ангел улыбнулся.

– Вы, я вижу, не промах! Понимаю, вас может удовлетворить только нечто эксклюзивное.

– Дело в том, что я всегда остаюсь реалистом, – похвастался Росси. – В этом моя сильная сторона.

– И это заметно! – уверил его ангел. – В вас чувствуется особая ясность и трезвость мышления.

– Что правда, то правда, – согласился Росси.

– Ну что ж, – сказал ангел. – Для вас есть уникальный случай. Представьте себе остров, на нём живут двое: завистник и его друг. Завистник – грязный, кривой урод. Сам себя презирает. Рядом на таком каменном как бы троне сидит и спит его друг, которому снится его земная жизнь. Его сны становятся видны завистнику, то есть он смотрит такое своеобразное кино над головой его спящего друга. Вы успеваете за моим изложением?

– Да, – сказал Леонид.

– Так вот, временами на остров приползают страшные, нагоняющие уныние твари, – продолжал ангел. – Завистник вынужден защищать от них спящего, потому что без него он сойдёт с ума от одиночества. Очень пикантно, правда? Вы можете освободить сразу обоих. Так сказать, два в одном.

– Берём? – спросил Леонид у Росси.

Но осмотрительный Росси сказал:

– Вы всё-таки расскажите, пожалуйста, кто там ещё у вас есть.

Ангел шутливо погрозил ему искрящимся пальцем.

– Вы твёрдо стоящий на земле человек! Настоящий реалист. Будете смеяться – есть ещё одна парная ситуация. В этих краях становится модным сращивание людей.

Одна дама так ненавидела своего мужа, что действовать ему на нервы стало для неё сущей необходимостью. Она последовала за ним в Ад совершенно добровольно и превратилась в его горб. Ну, прямо жена декабриста! – ангел захлебнулся от смеха. – Представьте, муж делает здесь карьеру, но его горб всегда при нём. Жёнушка пророчит ему беды и радуется его неудачам. «У тебя ничего не получится! Я тебя предупреждала!»

– Я как-то опасаюсь влезать в семейные проблемы, – сказал Леонид. – Скажите, пожалуйста, как зовут завистника, о котором вы рассказывали?

– Этого я не знаю, знаю только, что его спящего друга зовут Олли.

– Ну давайте начнём с завистника и Олли, – предложил Росси.

– Давайте, – согласился Леонид. – А уже потом подберём следующих.

– Тогда в путь! – воскликнул ангел и широко улыбнулся.

Глава 47

Платок

Старший лейтенант Коньков много раз обещал себе навестить маму отца Леонида, но его постоянно отвлекали дела. Когда он совсем было собрался к ней ехать, его отправили в командировку на Камчатку, в закрытый город Петропавловск-50. Там создавался кружок кришнаитов, и Конькову предстояло объяснять в местном КГБ, как правильно руководить религиозными группами.

Находящийся на побережье Тихого океана Петропавловск-50 был настолько секретным местом, что отсутствовал на географических картах. Особого смысла в этом не было, поскольку американские спутники наблюдали и за Петропавловском-50, и за Тырьинской бухтой, в которой стояли военные корабли и подводные лодки.

Местное начальство видело в Конькове важного столичного гостя и постаралось его хорошо принять. Его поселили в квартире, хозяин которой находился в плавании. Сквозь приоткрытое окно доносился шум волн и слышались далёкие голоса – население ловило идущих на нерест лососей. Рыбы было так много, что её выбрасывали, оставляя только икру, которую пересыпали солью и вываливали в банки и пластиковые пакеты.

Когда Коньков гулял вдоль берега, он заметил стоящую на причале подводную лодку. Тёмная, с горестными ржавыми подпалинами, о которые хлюпали волны, лодка напоминала подпорченный баклажан. Вокруг неё расплывались радужные пятна.

Конькову показалось странным, что в советском подводном флоте может существовать такая посудина. Но вскоре ему рассказали о том, что на другой стороне бухты базируется целая эскадра мощных и современных подводных лодок.

Камчатка удивила его могучей свежестью. Деревья, кустарники, мох – всё здесь было крупнее и ярче, чем в Подмосковье.

Застроенные одинаковыми домами улицы городка были почти пусты. Ему встретилось только несколько человек – ясноглазых, с приятными открытыми лицами. Улицы упирались в холмы и бушующие травы.

Неожиданно рядом оказывались покрытые буйной зеленью горы. По небу неслись лохматые облака, между которыми сверкало ослепительное солнце. В окружённой холмами ложбинке Коньков наткнулся на крошечный, метра четыре в обхвате, совершенно прозрачный пруд.

В едва заметной поверхности воды отражались облака, ветки деревьев и удивлённое лицо самого Конькова. Поверхность и дно пруда чуть заметно колебались. Солнечные зайчики золотили тёмные пальцы водорослей, между которыми двигались насекомые с прозрачными кварцевыми крылышками.

Городские постройки и стайка кораблей на горизонте казались совсем крошечными на фоне могучего океана и величественных гор. Камчатка обходилась без людей миллиарды лет и всё ещё жила отдельной от них жизнью. Если бы люди ушли, природа заняла бы прежнее место – дома обветшали бы и обвалились от ветров, дождей и подземных толчков, а травы фонтанами прорвались бы сквозь кору дорог и причалов.

И всё же Камчатка не была сильнее людей – военный флот был оснащён ядерными ракетами. Нескольких нажатий кнопок хватило бы для того, чтобы превратить всё вокруг в потерявшую от боли память и раскалённую, как поверхность звезды, пустыню.

Конечно, никто из камчатских моряков не собирался стрелять по местам, где жили их семьи, но на другой стороне пролива, у берегов Аляски, базировались почти такие же подводные лодки и корабли американского военного флота.

Приближающийся развал Советского Союза добирался до Петропавловска-50 медленно и проявлялся пока в том, что по городку бродили странные слухи.

– Вот вам история с местным колоритом, – рассказывал Конькову капитан местного КГБ. – Корякский шаман беседовал с вороном Кукийняку, и ворон сказал ему, что в Нижнем мире для СССР уже сшили погребальную одежду. Мы этого шамана отправили куда следует, но слухи всё равно остались.

Ворон Кукийняку был известным персонажем мифов коряков, ительменов, инуитов и других народов, живущих по обе стороны Берингова пролива, хотя с американской стороны его звали по-иному. Истории об этом вороне начали рассказывать очень давно, ещё до того, как переход с Камчатки в Америку опустился на морское дно.

Камлание местного шамана, о котором рассказывал Конькову капитан, на самом деле происходило так.

Шаман пожелал узнать, долго ли ещё просуществует Советский Союз. Ворон Кукийняку ответил ему сразу, поскольку только что выяснял этот вопрос по просьбе самого духа Советского Союза.

Этот дух (1917 года рождения, рыжий, очень сильный – даже сухие таёжные комары, пьющие его кровь, умирают) неожиданно заболел от тоски и одиночества. На Небо его никогда не пускали, но в последние годы даже Ад отказался с ним разговаривать.

Дух Советского Союза принёс в жертву Аду оленеводческий колхоз, но облегчения не получил. Отчаявшись, он обратился к ворону Кукийняку, подарил ему моржа и просил его о помощи.

Ворон отправился в путь. У ворот Верхнего мира ему, естественно, не открыли, а у ворот Нижнего мира его ожидал серый человек, назвавший себя посланником. Подземный человек взял половину моржа и сказал ворону, что дух Советского Союза обязательно умрёт:

– Этот глупый дух Советского Союза только мужчин хорошо портил. Теперь хотим другого, чтобы портил женщин и детей.

– Придумают же такое! Ворон! – удивился Коньков.

Капитан засмеялся.

– Здесь и не такое рассказывают. Рабочий с судоремонтного говорил, что в Сибири есть огромные курганы. Будто бы эти курганы на самом деле скотомогильники, где во времена Сталина разводили сибирскую язву. Река подмыла землю рядом с курганами, так что язву в любой момент может разнести по течению. Говорят, жители слышат стоны из этих скотомогильников.

– Жуть, прямо дух захватывает. Ещё что-нибудь расскажите, – попросил капитана Коньков.

– Вот ещё один случай, – охотно продолжил капитан. – Наш петропавловский, мичман один, вышел в отставку и объявил себя волхвом. Рассказывает, что была раньше в русском языке магическая буква «Хыть». Похожа на обычную «Ха», но там ставилась такая секретная точка, которая этой букве давала особую силу.

Будто бы только товарищ Сталин знал, где эту точку ставить. Он писал карандашиком на подводной лодке: «Хыть пробьёшь», и, действительно, никакая торпеда эту лодку не пробивала…

– Он у вас пьющий? Мичман этот, – поинтересовался Коньков.

– В том-то и дело, что бросил!

Дни пролетели быстро, и Коньков вновь оказался в аэропорту Петропавловска-Камчатского. Из-за плохой погоды рейс задержали, и ему предстояло маяться часов десять.

Народу в аэропорту было немного.

Он побродил по залу и зашёл в ресторанчик, где выпил две рюмки тёплой апельсиновой водки.

Несколько мужчин, по виду туристов-рыболовов, разговаривали неподалёку.

– Да знаю я этих балерин! Только замахнулся, а они уже визжат как резаные…

– Черчилль сказал…

– Моя в театре работает…

Коньков задремал, и ему приснилось собрание на работе. Генерал Лаков говорил:

– Кое-то распустил слухи о том, что у меня имеется чувство юмора.

Присутствующие начали улыбаться.

– Я говорю совершенно серьёзно! – начал сердиться Лаков.

После этого Конькову снился тёмный берег неизвестной реки, ночь, размытый дождями холм, из-под которого выкапывались наружу скелеты погибших от сибирской язвы животных. Животные мычали от голода и ели землю, которая из них вываливалась.

Потом всё разом исчезло, словно весь этот бред стёрла невидимая рука, и перед глазами Конькова оказалась очень тихая комната, в которой сидела мама отца Леонида.

– Купи платок, касатик.

Коньков открыл глаза. Перед ним стояла женщина и протягивала ему цветастый платок.

– Сколько?

Не дожидаясь ответа, он потянулся за бумажником.

– Сорок, – сказала женщина. – Сама вышивала. Девушке своей покупаешь?

– Маме, – сказал Коньков. – То есть не моей, а одного моего друга.

– Хорошее дело, – похвалила его женщина.

Платок был очень красив: алые, с золотым и серебряным тиснением розы, вышитые по чёрному полю.

– Погадать тебе, касатик? – участливо спросила женщина.

– Нет, спасибо, – сказал Коньков.

– Не бойся, я тебе бесплатно погадаю, – сказала женщина, по-хозяйски беря его за руку. – Хочешь знать, увидишь ты её или нет?

– Я и так знаю, что не увижу, – вздохнул Коньков.

– Ничего ты не знаешь.

Она с минуту разглядывала его ладонь, а потом посмотрела ему в глаза.

– Ты хочешь её увидеть?

– Она уехала и не вернётся, – твёрдо ответил Коньков.

– Значит, и не увидишь, – сказала женщина, взглянув на него как будто с жалостью.

Остров

Ангел широко улыбнулся, и его улыбка растянулась в зверскую пасть, а затем в тоннель, втянувший в себя Леонида и Росси.

Их ошеломило чувство падения и вращения, ужасная вонь, а потом они рухнули на что-то скользкое. Было темно, и прошла, наверное, целая минута, прежде чем они разглядели зеленоватый свет, исходящий от почвы и густого, похожего на мокрую бумагу тумана.

Рядом плескались невидимые волны реки или, может быть, моря.

– Где мы? – спросил Леонид.

– На острове, – сказал ангел, материализуясь у них за спинами.

Его покрывала двигались теперь механически, как крылья насекомого.

– А где Олли? – спросил Росси.

– Нужно идти вглубь острова, – ответил ангел.

Они шли, пока не увидели человека, сидящего на большом камне, очертания которого напоминали трон. Человек спал, улыбаясь и о чём-то мечтая во сне. Он был бы красив, если бы не чёрно-красный след от человеческой пятерни, переливающийся на его щеке, как раскалённый уголь.

Над головой спящего мерцала призрачная картина – городская улица, машины и люди.

– Это Олли? – шёпотом спросил Леонид.

– Да, – сказал ангел.

– Что у него на щеке? – спросил Росси.

Ангел тонко улыбнулся.

– Пощёчина. А вот и тот, кто её отвесил.

Что-то хрюкнуло, и им под ноги бросился лохматый сердитый комок.

Уродливый гном принимал воинственные позы, рычал и размахивал палкой, изо всех сил стараясь ткнуть им в глаза.

Они отступили, скорее от неожиданности, чем от страха. Гном хотел было снова броситься в атаку, но вдруг резко изменил направление.

– Out! Get out! – в ужасе заорал он.

Держа свою палку как шпагу, он пробежал мимо них.

К каменному трону подползали чёрные, маслянистые на вид черви. Они пахли обречённостью и, казалось, выделяли болезни, как слизь.

Гном вскрикивал от страха и отвращения, но лупасил червей палкой, разбивая их на жирные, разлетающиеся по сторонам брызги.

– Стоять! – повелительно закричал Леонид.

Черви и гном замерли так, словно время для них остановилось.

– Какие у вас способности! – похвалил Леонида ангел. – Редчайший талант.

– Теперь мы можем их спасти? – спросил Росси.

– Мы-то с вами не сможем, а вот он, – ангел с уважением посмотрел на Леонида, – он точно сможет.

Леонид расправил плечи и звучно воскликнул:

– Освобождаю! Спасаю!

Ничего не произошло.

– Нет-нет, так не пойдёт, – покачал головой ангел. – Способности способностями, а в такие приказы нужно вкладывать больше, чем просто звук. Вы должны быть готовы ради них пожертвовать собой.

– Это может быть трудно, ведь мы их даже не знаем, – заметил Росси.

Ангел кивнул.

– Резонно, – сказал он, задумчиво разглядывая гнома. – Я, пожалуй, покажу вам то, что творится в его голове. Вызову у него несколько избранных… воспоминаний.

Завистник

Где именно в человеке хранится возможность жить, думать и тосковать?

Помню, как моё тело забрасывали землёй. Если уж я, так себя ненавидящий, не умер, то смерти, наверное, вообще нет.

…

Я принуждён любоваться на Олли, знать о нём всё, видеть, как он здесь, на этом треклятом острове, доживает свою земную жизнь, вспоминает её и творит из воспоминаний какую-то новую реальность. Он досматривает своё кино, а я брожу вокруг него и завидую.

…

Олли – спящий царь этого ужасного острова. Я гляжу на него, сидящего в забытьи на единственном здесь чистом и сухом камне. Этот камень похож на кресло, на трон! Я уже сбрасывал Олли на землю, но тогда камень, где он только что был, превращается в слизь и исчезает, его новое место становится сухим и чистым, и вскоре под ним вновь оказывается трон.

…

Олли имеет нормальное человеческое тело, не то, что я – отвратительный урод, грязный, мокрый, кривой, как гриб, с чахлыми конечностями и висящим животом, который к тому же подсвечивает себя изнутри. Моя кожа покрыта шишками, мои кости изогнуты… Лица своего я не могу разглядеть – здешняя вода ничего не отражает. Уверен, в моём лице нет ничего, кроме уродства. Я наг, не считая грязных туберкулёзных лохмотьев, которые каким-то образом возникают из испарений и прилипают к моему телу, а Олли мало того, что закутан в благородную простыню, его тело ещё и светится здоровым, золотистым светом.

…

Вот во что я превратился! Я был красив, известен, богат, образован, талантлив. Известен прежде всего благодаря деньгам. Деньги были моим воздухом, они делали мою жизнь лёгкой и придавали ей смысл.

Меня всегда поражала неутомимость, с которой они организовывали людей вокруг себя. Они вели себя так, что могло показаться, что они живые и имеют свои привычки и характер. Иногда я понимал их настолько, что мог бы с ними беседовать. Кажется, они отвечали мне уважением. Я стал членом правления нескольких фондов и удвоил, утроил, удесятерил то, что получил в наследство от родителей.

По ночам мне снились миллионы золотых жуков, кишащих под моими босыми ногами. Я давил этих жуков, как виноград, я шёл и скользил по ним, опьянённый их запахом…

…

Олли – единственный здесь источник настоящего света. Именно этому свету я больше всего завидую. Однажды, чтобы себя помучить, я решился разглядеть своё отражение и пошёл к берегу. Ближе к воде почва становилась совсем вязкой. Я стоял по колено в грязи, и мои ноги окатывали волны. Вода ничего не отражала, и я так и не смог увидеть своё лицо. Но когда я там стоял, я впервые услышал скрипение вёсел. Кто-то плыл к острову в тумане. Отчего-то этот звук привёл меня в ужас, и я побежал назад, к своему Олли. Вскоре я впервые увидел тварей, похожих на червей. Я боюсь их безмерно, почти теряю сознание от их близости. Но ещё больше я боюсь остаться один.

…

До тех пор пока Олли не нанялся ко мне на работу, я не понимал, насколько я был несчастен.

А он был счастлив каким-то первобытным счастьем. Я увеличил ему плату, и он не обрадовался. Придравшись к чему-то, я уменьшил её, но он не огорчился. Он никогда не пытался ко мне подлизываться.

Он не имел настоящего образования. Куда бы он делся, если бы я выбросил его на улицу? Пошёл бы работать таксистом? Его радость была простой и даже примитивной, как… куст, как кусок какого-нибудь мыла. Я начал за ним наблюдать, потом нанял людей, которые за ним следили. Я посмеивался над собой, думая, что слежка – не более, чем мой каприз, но вскоре она стала для меня потребностью. Я сравнивал себя с Олли и ухаживал за своей завистью как за любимым животным. Зависть заполнила пустоту, которую я слишком долго не хотел в себе замечать.

Мои фотографии публиковали лучшие журналы, мои книги о ведении бизнеса расходились десятками тысяч. Меня, а не Олли узнавали на улицах и в ресторанах! Он был никем, и всё-таки не он мне, а я ему завидовал.

Зависть давала мне иллюзию жизни. Зависть – тоже талант. Она творит чудеса, это она, я уверен, привела меня на этот проклятый остров.

…

Каждый мог подтвердить, что я – гений, а Олли был никем, так что я имел право сердиться на себя за то, что его довольная рожа меня завораживает.

Несколько раз я проводил себя через одно и то же мучение – задавал ему вопросы о его жизни, будто бы из снисходительной любезности, а на самом деле – чтобы прикормить свою зависть.

Мои шпионы донесли, что он написал пару стихотворений, и специалисты, которым я их показывал, их очень хвалили. Мне всегда говорили, что я талантлив, но я-то знал, что именно Олли был по-настоящему творческой личностью, причём он обходился без надрывов и трагизмов, к которым нас приучали учёные идиоты – преподаватели в колледже.

Нас учили, что талант непременно должен орать от тоски и рычать от гордости, и ставили в пример целые шеренги психопатов вроде Ницше.

Нас заставляли имитировать вычурное враньё и наглость, которую недоумки вроде меня доверчиво принимали за гениальность. Но такие гении скукоживались, как сухие обрезки от ногтей, перед жизнерадостной креативностью Олли.

Даже здесь, на этом поганом острове, я вижу, как творчество лезет из него как пена из огнетушителя. Этот бывший шофёр не просто вспоминает и обдумывает свою жизнь, он пересочиняет её, как будто трудится над поэмой или симфонией, а я пытаюсь понять, зачем он это делает? Что именно он делает из своей прежней жизни?

Однажды отец на сутки запер его в деревянном сарае. Олли нашёл гвоздь, которым он изрисовал стены изнутри. Там были какие-то картинки, комиксы, истории. Он хохотал, когда мне об этом рассказывал, и говорил, что прекрасно провёл время. Я слушал его очень внимательно. Где находится этот сарай? Я отправил туда своих людей, но сарай, к сожалению, не сохранился. Олли мог бы стать известным художником или поэтом. Я думаю, что его сила была в том, что он не стремился к успеху, а хотел рисовать и сочинять стихи, в то время когда имитаторы вроде меня намеревались быть великими…

…

Но однажды я понял его изъян. Я сидел у его ног в грязи, а он, как всегда, на своём троне, как вдруг его рожа стала необычайно серьёзной. Его мучила совесть! Я вгляделся в его образы. Женщина? Ах, Олли! Коварный ты соблазнитель. Вот и она. Я и раньше знал, что женщины восхищали и вдохновляли его, но мне казалось, что он всегда оставался джентльменом.

Я всмотрелся в воспоминания Олли. Её лицо заинтересовало меня. Сочетание… ума… и гм… доверчивости? Олли беседовал с ней, а я подслушивал и любовался ею. Тут я заметил тот потрясающий момент, когда она поняла, что в него влюбилась. Интерес, пугливое изумление, потом её лицо засветилось, и меня пронзило видение её души, которая, как птица, делала круг и робко, словно сдаваясь, снижалась, чтобы строить своё гнездо в избранном ею мужском сердце.

А вот и счастливчик Олли, мудрый, как змий. Клянусь, в тот момент я понял, почему он оказался здесь, посреди темноты и гнили, рядом с таким уродом, как я! Я видел её лицо и поэтому точно знал, как он на неё смотрит. Он глядел на неё так, как будто она – самое прекрасное, что есть на свете. Только дураки могут сказать, что в этом нет ничего плохого.

Но я видел неправду того, что он делал. Он врал! Он понимал, что соблазняет её, и специально переигрывал. Даже я никогда не делал ничего подобного. Я делился с женщинами славой или расплачивался с ними деньгами, но взамен брал только то, что они сами соглашались мне дать. Я никогда не осмеливался делать вид, что наши отношения носят небесный характер.

А она дрожала от радости. Бедная земная женщина, обмануть которую ничего не стоит, только покажи ей кусочек неба.

Да, он хорошо к ней относился, но ведь он знал, что даёт ей крупицу яда. Он произносил нежные слова и гладил её руку, и как расчётливо он это делал! За это подлое поглаживание он сейчас здесь. Пускай он и не знает об этом, но он здесь, со мной – в грязи, мерзости, вони, и, между прочим, не он меня, а я его защищаю от этих тварей!

…

Но теперь я думаю об этой женщине…

Мне попадались только красивые, словно завёрнутые в прозрачную фольгу – внешне самоуверенные, а внутренне ни во что не верящие, многократно обманутые и обманывающие сами – безвольные песчинки, носимые ветрами Мирового Безумия.

Ах, если бы меня полюбила такая женщина, не оказался бы я на этом вонючем острове…

…

Я тогда совершенно взбесился и бегал вокруг Олли в ярости, я плевал в него, царапал его колени, и в конце концов отвесил ему пощёчину, которая с тех пор цветёт на его щеке. Я был единственным, кто мог его осудить…

Глава 48

Ловушка

– Мне жаль их обоих, – сказал Леонид.

– Да, печальная история, – согласился Росси.

– Что, берёте эту пару? – спросил ангел.

– Берём, – сказал Леонид.

Лицо ангела стало деловитым.

– Что ж, две души за две. С вами, конечно, ничего страшного не случится, но вы обязаны верить, что всё предельно серьёзно и вы добровольно приносите себя в жертву. Ясно?

– Ага, – сказал Леонид.

– Тогда соберите волю в кулак и кричите: вы свободны!

Леонид закричал:

– Вы свободны!

– И снова нет! – замотал головой ангел. – Это должно звучать как ультиматум: если не будет по-моему – пусть я тут сдохну, а вся Вселенная будет в этом виновата.

– Кажется, я понимаю, – сказал Леонид.

Он напрягся и заревел, зарычал:

– Я кому сказал, вы свободны!

Что-то треснуло вовне или, может быть, внутри него.

Каменное кресло дрогнуло и начало медленно, сантиметр за сантиметром, подниматься. Скользя по жирной глине, гном бросился к подножию трона, забрался на колени спящего и обнял его за шею. Трон, спящий человек и гном начали медленно подниматься вверх.

Леонид и Росси смотрели на них, задрав голову, и вскоре им показалось, что они увидели наверху крошечную вспышку.

– Поздравляю вас, падре! – устало сказал Росси.

Леонид чувствовал себя опустошённым и разбитым.

– Мне кажется, я что-то не так сделал, – сказал он, с трудом удерживаясь от того, чтобы не сесть в грязь.

– Это уж точно, – злорадно сказал ангел. – Две души за две души. Долг платежом красен.

В его глазах загорелись языки пламени.

– Спасём ещё кого-нибудь? – вяло спросил Росси.

Ангел злорадно засмеялся.

– До сих пор ещё ничего не поняли? Ах вы, дурни, дурни.

Слишком поздно Леонид и Росси заметили, что черви их взяли в кольцо. Новые твари наползали на прежних, и вокруг людей нарастала чмокающая, хлюпающая стена.

– Стоять! – приказал Леонид.

– Убирайтесь! – закричал Росси.

Но черви и не думали останавливаться.

– Две души за две души, – ухмыльнулся ангел. – Несите их в лодку.

Чавкающая стена сомкнулась над людьми как купол.

– Может… можно… с ними договориться, – с трудом проговорил Росси.

Сквозь слизь протиснулась рожа ангела.

– Жаль, что не я с вами рассчитаюсь, – злобно сказал он. – Столько лет я воспитывал Димитрия Димитриевича, а вы его отпустили. Ах вы, гады, гады!

Близость червей высасывала из людей последние силы. Росси лежал в грязи, больше всего тоскуя от отсутствия всего, что могло бы быть верхом.

Леонид сидел рядом, сгорбившийся, изнурённый, и держал шкатулку на коленях.

Вокруг них резвился косяк фосфоресцирующих лярв.

– Теперь мы – ваше небо! – орали они и чертили на туловищах червей багровые звёзды.

– Кажется, я скоро сдамся… – подумал Леонид. – Как меня звали? Кажется, кто-то звал меня Лёнечка.

Черви были вокруг них и под ними. Отвратительная масса куда-то тащила людей. Послышалось хлюпанье воды.

– На прежней работе меня… уважали… – пробормотал Росси. – Однако… на руках… не носили…

– Он ещё смеет со мной шутить! – рассвирепел ангел. – Чувство такта мешает мне разговаривать с чужой едой, но я просто обязан вам разъяснить, до чего вы отвратительны! Ваши лица несимметричны, ваши тела непрерывно стареют, пища должна сгнить внутри вас, прежде чем вы сможете её усвоить. Вы воняете, потеете, источаете жир, ваша кожа пронизана порами. Вам приходится непрерывно увлажнять глазные яблоки, и ради этого, – он взвизгнул, – моргать!

Но ни у Росси, ни у Леонида не было сил его выслушивать. После короткого плавания их вышвырнули на тёмную сушу, и черви уползли в прибрежную слякоть.

Они с трудом сели, оглядываясь.

Слева от них был угловатый, тёмный, словно высеченный из прохладного металла утёс, к которому они с трудом прислонились. Вокруг тянулась мрачная, душная от испарений равнина. Над горизонтом поднималось светило, ржавый свет которого был враждебен всему живому, как радиация. Невидимые твари чавкали и жевали что-то над неподвижными облаками.

Ангел распростёрся в грязи.

– Владыка! – закричал он. – К твоим ногам я повергаю этих ничтожеств. Возьми их!

После этого он поднялся, встряхнул прекрасной головой и исчез.

– Великая пищевая цепь, – с трудом сказал Росси. – Что-то в этом роде должно было случиться, падре…

Начиналась гроза. Падающие на людей капли пахли кровью, а через какое-то время на них посыпались обрывки плоти.

Равнина зашевелилась, вспучиваясь. Выросшие из неё бугры разваливались, как мясные пироги. Из обнажившихся разломов вываливались скелеты людей и животных. Молнии закручивались в жгуты и стегали их спины. Крики и мычание сливались в безумный, оглушительный рёв.

Леонид и Росси сидели, прижавшись к утёсу, держась за руки и зажмуривая глаза, а сердце Константина Сергеевича Демидина теплилось между ними, как последнее воспоминание о настоящей жизни.

Они услышали тяжёлую, страшную поступь, заставлявшую вздрагивать всё от горизонта до горизонта.

Леонид зажмурил глаза так сильно, что ему показалось, что между сомкнутыми веками может выступить кровь, но он был рад любой боли, лишь бы забыть об этих непобедимых шагах. Росси застонал от безнадёжности.

– Что может человек против такой древней, могучей злобы? – подумал Леонид. – Ничего… ничего…

Росси обмяк, теряя сознание. Леонид судорожно обнял его, чувствуя, как шкатулка ломает ему рёбра.

Только бы не помнить о том, кто к ним приближается.

– Считай свой пульс, пока можешь. Считай свой пульс, Лёнечка… Кто называл меня Лёнечка?

Он был пойман. Он узнавал о стонах, которые никто не слышит, и о таком одиночестве, которое не оставляет человеку даже тела.

Мама

Ужасный мир, в котором оказались Леонид и Росси, казался безнадёжным, но даже его слои оставались проницаемыми для спасительных инвольтаций. Когда на попавших в ловушку людей надвигались такие силы, с которыми сам человек не может совладать, Леонид почувствовал живую любовь, устремлённую к нему с Земли.

Соломинкой, за которую он ухватился, оказались мысли его матери. Как бы ни был далёк её голос, Леонид не мог его не услышать. Этот голос спас его самого и помог ему спасти Росси.

– Бедный ты мой сыночек, добрый ты мой мальчик. Всё о тебе думаю. Проснулась – слышу стук в окно, будто птица стучится. Подошла – никого. Тревожно мне за тебя, Лёнечка… Сама не знаю, что говорю… А всё будто ты рядом…

Плачет.

– Никогда не думала, что будет у меня такая старость. Думала, внуков дождусь, понянчу их и умру. Как же так, сыночек? Друзья твои приходили. Начальник твой приходил вчера. Платок мне подарил… Хорошие у тебя друзья, сынок, не забывают меня, старую…

Плачет.

– Начальник твой орден принёс, на подушечке. Сказал мне, что ты герой. Товарищей своих спас. А сам вот… Не буду, не буду… Спрашивал, не нужно ли мне чего. А что мне нужно? Ты мне только и был нужен… Соседка, как встретит меня, всегда тебя хвалит. Говорит, какой ты был добрый. Сумки ей помогал нести. Всегда её спрашивал, как, мол, здоровье. А я и так знала, что ты у меня добрый…

Плачет.

– Мамочка! Не убивайся ты так! – позабыв о своих несчастьях, закричал Леонид.

– Не буду, не буду, Лёнечка. Посидели мы с соседкой, тебя повспоминали. И сейчас – будто ты рядом, Лёнечка. Вот только обнять я тебя не могу, и так у меня всё ноет в груди, так ноет… Лучше бы я померла, старая…

Плачет.

– Не плачь, мамочка…

– Не буду, сынок…

– Мы увидимся, мама… – изо всех сил закричал Леонид. – Увидимся!

– Да, сынок… Да…

Спасение

Умер-шмумер – лишь бы был здоров.

Эпитафия

Чёртов шатёр треснул, не выдержав. Бессильные молнии напрасно били в утёс, раскаляя его до того, что становились видны его пурпурные вены.

«Здесь» и «Зачем» раскрывались для Леонида, как две ладони, как лепестки цветка. Отстрадав, сколько он был в силах, – и своё, и чужое, переплавляясь в новое крылатое бытие, Леонид возносился на Небеса, в Рай, на общую Родину человечества.

Держась за левую его руку, поднимался с ним ничего не понимающий Росси, сам, между прочим, совсем недавно предсказывавший неизбежное вознесение Леонида.

В правой руке – как драгоценность, как факел, как дар – Леонид держал освобождённое сердце Константина Сергеевича Демидина.

– Смотрите, это мой друг! – говорил он встречающим. – Смотрите, какая удивительная у него душа!

– Ты обо мне это говоришь, да? – пошутил Росси.

И Леонид, смеясь, отвечал:

– И о тебе!

И в самом деле, встречающие видели, что не одна, а сразу три сияющих звезды возносятся рядом.

Потом Леонид полетел, впервые в жизни – всё бывает когда-нибудь в первый раз.

За ним полетел и Росси. Этот упрямый циник был слишком недоверчив и, вместо того чтобы взмыть вверх, он отталкивался от земли руками, летел вперёд, немного приподнимаясь, снова опускаясь и снова отталкиваясь руками. Выглядело это так, как если бы Росси был бегущим конём, задние ноги которого оставались вытянутыми назад.

Такой способ передвижения показался ему очень разумным, и он удивился тому, что на Земле до сих пор не догадались передвигаться таким удобным и быстрым полуполётом. Но потом он задрал голову и увидел парящего над собой Леонида.

Тогда Росси расхохотался и полетел по-настоящему, так, как и полагается любому нормальному человеку.

Неоконченная сказка о Наине Генриховне

Что-то странное происходило в эти дни с Лелем. Забытые книги попадались ему на глаза. Незнакомые люди заговаривали с ним на улице. Как-то это было связано с его музой – каждый раз, когда он о ней задумывался, что-то делалось с его лицом, и не раз он замечал, что в такие моменты ему улыбаются дети и женщины.

Ему захотелось написать о ней книгу. В этой книге будет много чего другого, но его муза обязательно прозвучит в ней, как мелодия. Ему ещё придётся отыскивать нужные ноты.

«А как же сказка о попавшей в плен девочке?» – думал он.

Сказка вдруг потеряла прежнюю значимость. Лель, сам того не осознавая, чувствовал, что Наина Генриховна – его муза, его Алёнушка – теперь свободна и её заточение осталось в прошлом – отсюда эта спокойная радость, которая его переполняла. Не понимая этого, он корил себя за неумение заставить себя работать.

«Она ещё вернётся и спросит меня о сказке», – думал Лель.

В поисках вдохновения он отправился к дедушкиному другу, профессору-фольклористу.

Это был человек маленького роста, с умными блестящими глазами и растопыренными ушами. Его уши вдобавок ещё и закручивались сверху, будто собирались превратиться в крылышки.

Профессор носил пышные бакенбарды, одевался в солидный костюм и ходил важно, опираясь на дорогую трость. Его одежда была бы роскошной, если бы не заметно разношенные туфли. У профессора отекали ноги, и он не любил новую обувь.

Несмотря на его расфуфыренный вид, его очень хотелось погладить по головке.

– Эти туфли меня переживут, – сказал он Лелю, мрачно разглядывая свои ноги. – Учтите, что у меня осталось время только на то, чтобы говорить людям чистую правду. Ваши наброски – настоящая каша!

– Да уж, – смиренно согласился Лель.

– Хорошо, что вы это сами понимаете, – сурово сказал профессор, – впрочем, иначе я бы с вами не разговаривал. Всё дело в том, что вы больше не хотите дописывать свою сказку.

– Это так заметно? – удивился Лель.

– Конечно! Представьте, вам осталось прожить только шесть месяцев. Стали бы вы её писать?

– Нет, – признался Лель.

– Следовательно, вы не должны это делать, – сказал профессор.

– Но ведь так я её никогда не закончу, – огорчился Лель.

– Лучше смолчать, чем сфальшивить! – закричал профессор. – Сказка – это структура, музыка! Предварительное, основное и дополнительное испытания героя. Ритм потери-приобретения. Потерял коня – нашёл друга – потерял друга – нашёл меч-кладенец. Сказка не терпит фальши. Вся история человеческого рода – это сцена, где люди рассказывают сказки. О воюющем человеке, о гордящемся, жадном, верующем, о пугливом и смелом, о красивом и уродливом.

Ну хорошо, если уж вам так необходимо дописать вашу – прежде всего уберите Чёрное Солнце. Из-за него текст превращается в притчу. Читатель не дурак, он прекрасно понимает, что вы обязательно оживите умершего от голода братца. Вопрос только в том, как именно? Живой водой, заклинанием? И ещё: каким образом сестрица Алёнушка отыщет тело братца?

Не гнушайтесь проверенных временем решений – пускай на его могиле вырастут белые цветочки, по которым сестрица его отыщет.

Соблюдайте законы жанра! Ваш уважаемый дедушка хорошо понимал, насколько это важно. Способности у вас от него, а ум, к сожалению, от вашей маменьки. Поклон ей от меня…

Лель вышел от профессора несколько ошалевшим.

– Дались им эти белые цветочки, – сказал он и вдруг вспомнил, что именно о цветочках однажды говорила ему муза.

А ведь и в самом деле есть что-то в проверенных временем решениях. Лель, разумеется, никогда не узнал об этом, но случилось же однажды такое, что терзаемый виной Литвинов прокрался к холмику, где лежало тело Наины Генриховны, и возложил на него несколько белых ленточек.

Глава 49

Бывшая жена

Елена Сергеевна Полетаева (1946, не привлекалась, особых примет нет, пенсионерка) дожила до почтенной старости. В последние свои годы выглядела важной и достойной бабушкой.

– Теперь я вдова, – говорила она дочери. – Но у меня было шесть мужиков.

– Мама! – вскрикивала дочь, однолюб и скромница.

– Или семь, – настаивала Елена Сергеевна. – Или десять.

– Что ты такое говоришь!

Дочь быстро краснела, и Елене Сергеевне это страшно нравилось.

– А что? – делая вид, что не замечает её смущения, продолжала Елена Сергеевна. – За троими из них я, между прочим, была замужем.

Её первый муж однажды пошёл выносить мусор и переехал в Молдавию. Вторым был Константин Сергеевич Демидин, а третий, высокий и полный мужчина, умер лет через десять после того, как на ней женился.

Почётное место в созвездии бывших мужей и любовников Елены Сергеевны занимал именно Демидин.

– Умнейший человек, – рассказывала она. – Секретный учёный, доктор наук, без пяти минут академик. Любил меня – безумно! Ревновал – ужасно! Я его очень боялась.

– Что же он делал? – взволнованно спрашивала дочь.

– Глаз с меня не спускал. Шагу не давал ступить без разрешения.

Елена Сергеевна привирала. Константин Сергеевич ей полностью доверял, и её уход стал для него неожиданностью.

– Какой ужас! – восторженно сказала дочь. – Я бы не смогла так жить. Что с ним потом стало?

– Он исчез. Его искали, а разыскать не смогли. Ко мне приходили из КГБ, спрашивали, куда он мог уехать, где и какие у него знакомые. Знаешь, кто приходил?

– Кто?

Елена Сергеевна шёпотом произнесла имя.

– Не может быть! – вскрикнула дочь.

– Собственной персоной, – сказала Елена Сергеевна.

– А Константина Сергеевича нашли?

– Нет, – Елена Сергеевна грустно покачала головой. – Рассказывали, что он перебежал в Америку. Но я в это не верю. Он был слишком большим патриотом.

– Куда же он мог исчезнуть?

Елена Сергеевна вздохнула.

– Боюсь, что он лишил себя жизни.

– Кошмар! – воскликнула дочь. – Из-за любви к тебе?

– Что поделать, твоя мать была роковой женщиной, – гордо сказала Елена Сергеевна. – Он во мне души не чаял. Но детей не хотел, потому что собирался посвятить себя науке. А я… мне необходимо было родить тебя.

– Как же ты могла знать, что это буду я? – недоверчиво спросила дочь.

Но ей было очень приятно.

– Именно тебя, – твёрдо ответила Елена Сергеевна. – Когда ты у меня появилась, я сразу поняла, что это ты. Я просто обязана была тебя родить. Не от Константина Сергеевича, так от другого. Но боюсь, что, когда я ушла от него к твоему отцу, я разбила его сердце.

Ветров и Демидин

Ничего Елена Сергеевна не разбила, а разве что потеряла. Лет за тридцать до этого её разговора с дочерью Демидин сидел на пересечении сорок шестой и Мэдисон, и был, как ни странно, счастлив.

Перед ним стояла картонная коробка для денег. Добрые люди – другие нищие снабдили его одеждой, показали, где лучше сидеть, объяснили нехитрую рутину его новой жизни.

Некоторые, чтобы заработать больше, надевают лохмотья, но Константин Сергеевич одевался настолько аккуратно, насколько это было возможно. Некоторые выставляют стаканчик, в котором можно греметь мелочью, чтобы напоминать людям о том, что ты живой, пусть даже в твоей груди находится дурацкая металлическая коробка, а твоё настоящее сердце странствует неизвестно по каким мирам. Но Демидин не желал греметь стаканчиком – всё-таки он был бывшим офицером и учёным.

Люди шли мимо и, когда он на них не глядел, скользили по нему любопытными взглядами. Иногда они опускали в коробку деньги. Если Демидин держал глаза опущенными, ему могло показаться, что деньги падают прямо с неба.

Прошёл мимо дедушка с ребёнком. Женщина наклонилась и положила в коробку шоколадку. Отчего-то сегодня ему подавали в основном женщины.

Рядом остановились несколько старшеклассников, и Демидин на них загляделся. Какие у них чистые лица! Один, ясноглазый, румяный, ел мороженое и чему-то улыбался.

У Демидина перехватило дыхание от жалости.

«Уж очень он наивен, – подумал он. – Женится, и жена его обязательно предаст».

В сегодняшнем небе звучала музыка. Синева обнималась с облаками, каждое из которых было единственным в мире, со своим особенным праздником кремовой белизны, голубоватой прохлады и тёплых розовых тонов, а все облака вместе были единым оркестром.

По сравнению с их возвышенной лёгкостью Константин Сергеевич чувствовал себя чумазым и неуклюжим, словно вылезший из болота крокодил.

В этом небе были дороги, песни, смех, путешествия, но главная его красота была в том, что его пронизывали ноты чего-то ещё более высокого, чем оно само.

Константин Сергеевич смотрел на облака и думал, что, если он перестанет цепляться за обстоятельства, его жизнь понесёт ветер и тогда по траектории полёта можно будет разгадать её смысл.

«Что это со мной сегодня?» – подумал он.

Рядом с ним присел на корточки человек в тёмных очках. Человек был одет в пиджак, светлую рубашку, джинсы и плащ. Плащ был расстёгнут, и Константин Сергеевич увидел цепочку от карманных часов.

– Здравствуйте, Константин Сергеевич! – произнёс человек по-русски.

Демидин вздрогнул.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Привет вам с далёкой Родины, – сказал разведчик Ветров, а это был, конечно же, он.

– Как там… в Москве? – тоже тихо спросил Демидин.

– Замечательно! – сказал Ветров. – Скучаете?

– Очень, – сказал Демидин.

– Мне поручено передать, что Родина готова простить вам ваше исчезновение! – объявил Ветров.

– Спасибо, – неловко ответил Демидин.

– Вы готовы вернуться домой?

– Нет, – Демидин покачал головой.

– Почему? – удивился Ветров.

– Слишком много всего произошло…

– Нам всё известно, – сказал Ветров.

– Как, вы уже знаете об Уре? – удивился Демидин.

– Ну конечно! – обрадованно сказал Ветров. – Только это место называется Урубамбе. Урубамбе – священная долина инков. Переводится как «место, где живёт множество пауков».

Ветров как раз перечёл книжку «Загадки древних цивилизаций Америки» и был рад применить свои знания на практике.

– Итак, вам предлагают вернуться, – сказал он. – Дадут новую лабораторию и несколько ассистентов. Если хотите, мы вернём вам вашу жену.

Он протянул Демидину фотографию. Демидин осторожно на неё взглянул.

– Как она? – спросил он.

– Не очень счастлива с новым мужем.

– Что? – обрадовался Демидин. – Её муж жив?

– Конечно, жив, – сказал Ветров.

Он внимательно посмотрел на Демидина.

– Выходит, он меня обманул! – обрадовался Демидин.

– Кто? – осторожно спросил Ветров.

– Ангел один, – сказал Демидин. – Или, скорее, демон.

Ветров не отрывал от Демидина пронизывающего взгляда.

– У меня бывают видения, и я больше не смогу работать, – сказал Демидин. – В моей груди кричат посторонние люди. Кроме того, я так много всего пережил, что по-иному смотрю на то, чем я занимался.

– Хотите пряник? – спросил Ветров.

– Пряник? – воскликнул Демидин. – Очень!

Ветров, посуетившись, вытащил из кармана аккуратный пакетик.

– Тульский, – сказал он, глядя в сторону.

– Спасибо большое! – благодарно сказал Демидин.

Он приблизил пряник к лицу, с наслаждением вдыхая аромат.

– Каким сокровищем такой пряник был у нас в детдоме! Вы не возражаете, если я съем его прямо сейчас? Вы не будете?

– Не стесняйтесь! – радушно сказал Ветров. – Я сыт.

Демидин ел с наслаждением.

– Прямо в детство вернулся, – сказал он. – Спасибо большое!

– Не за что, – ответил Ветров. – Ну, мне пора.

– Уже? – огорчился Демидин. – Понимаю, дела…

– Да, вся жизнь – работа, – вздохнул Ветров.

– Приходите как-нибудь, – попросил Демидин. – Этот угол – моё любимое место. Здесь всё рядом. Тут недалеко пиццерия, где за доллар можно купить два куска пиццы и соду. Я вас угощу.

– Как-нибудь, как-нибудь, – пробормотал Ветров.

– До свидания, – сказал Демидин.

– Всего наилучшего, – ответил Ветров.

Яд, которым он угостил Демидина, должен был вызывать сначала учащённое сердцебиение, потом замедленное, и, наконец, паралич сердечной мышцы.

Но, поскольку вместо сердца у Константина Сергеевича был протез, его жизни ничто не угрожало. Когда он спал в своём закутке на Центральном вокзале, протез расшумелся и разбудил не только самого Демидина, но и спящих неподалёку коллег. Вместо обычного «Чичи, чики, бр» из него слышались пьяные разговоры.

– Нас отравили, коллега!

Смех.

– Sabadilla officinalis, вы полагаете?

Смех. Медицинские анекдоты. Некоторые настолько циничные, что Демидину было бы стыдно перед соседями, но, к счастью, никто из них не понимал по-русски.

После этого случая коллеги-нищие сочли Константина Сергеевича чревовещателем, который мог бы жить припеваючи, но вместо этого зарывает свой талант в землю.

Нелегко всё-таки отравить человека, глядя ему в глаза, да ещё пряником. Ветров понимал, что душевных терзаний ему не избежать, и собирался отнестись к ним разумно и достойно.

Вернувшись, он долго мылся в душе и, чтобы отвлечься, спел песню об окружённом врагами герое, у которого осталась последняя граната.

Потом Ветров вытерся, обмотался полотенцем и позвонил в Москву.

– Медвежонок-2 слушает, – ответил ему суровый мужской голос.

– Гостинцы у племянника, – сказал Ветров.

– Вы уверены? – спросил мужчина.

– Так точно.

– Дядя Толя поручил передать вам благодарность, – сказал мужчина. – Конец связи.

Ветров невольно выпрямился. Дядя Толя был очень крупной фигурой и благодарностями не разбрасывался.

Давным-давно, когда Ветров учился в школе, дети рассказывали, что душегубов можно распознать по особенным чёрным кругам под глазами.

Он выпил рюмашку для храбрости, подошёл к зеркалу и вгляделся в своё отражение. Чёрных кругов не было, вообще не было никаких изменений, разве что взгляд бывалого разведчика Ветрова стал чуть затравленным.

Ветрову было жаль себя. В отличие от Демидина он остался верным присяге и выполнил задание точно и в срок. Когда найдут умершего бомжа, никто не узнает, что на свете стало одним перебежчиком меньше.

Он сердился на Демидина за то, что Родина велела его отравить. На Родину он сердиться не смел, хотя иногда ему мерещилось, что у него не одна Родина, а сразу две.

При мысли о первой ему делалось тепло на душе, хотелось вспоминать детство и разных хороших людей. Эта Родина никогда не приказывала, но ей хотелось служить и без всяких приказаний.

При мысли о второй Родине лучше было встать. Это она потребовала отравить безобидного сумасшедшего Демидина. Вторая Родина была обидчива, криклива и требовала жертв. Зубы у неё были железными, однако ей было важно, чтобы все верили, что они золотые. С ней было опасно, но именно она продвигала Ветрова по службе, посылала его в зарубежные командировки и давала ему прибавки к зарплате.

– Может, их и в самом деле две? – думал Ветров. – Та, что с железными зубами, взяла хорошую в плен? Она сейчас слышит мои мысли и говорит мне: заткнись и слушайся, Ветров. Когда ты будешь готов стрелять без предупреждения, я поставлю тебя в караул за дверью камеры той, другой, которую я поймала.

Она ведь и в самом деле красива, Ветров, и я разрешу тебе увидеть её, когда ты принесёшь ей воду и хлеб. Мы ведь не хотим, чтобы она подохла от голода, Ветров? А как она поёт, даже я плачу, когда она поёт!

– Ах, братец мой Иванушка! Тяжёл камень на дно тянет.

Content

Александр Велин
Сердце Демидина

Часть первая. Ольга

Глава 1

Бахиана

Старший лейтенант Коньков

Спиритисты

«Шалом и здравствуйте!»

Антоша Феодоров и кришнаиты

Глава 2

Культовый писатель Воянинов

Старший лейтенант Коньков встречается с Вовой Понятых

Демидин

Древляне

Ольга

Глава 3

Андрей Андреевич Жук и Антоша Феодоров

Как правильно руководить страной

Глава 4

Вова Понятых встречается с древлянами

Василий

Лель

Дифракторы

Полёт в темноте

Глава 5

Вова Понятых встречается с Ирой

Погромы в Узбекистане

Антоша Феодоров перевербован по ошибке

Глава 6

Психологическая оптика

О том, как появились древляне

Генерал Олег Борисович Лаков

Глава 7

Алёнушка

Эксперимент с ведьмой

Глава 8

Бюрократ Звягинцев

Демидин перед крушением

Глава 9

Роковой доклад

Глава 10

Ансамбль Генерального штаба

Провал Константина Сергеевича Демидина

Падение Бориса Николаевича Ельцина с моста

Часть вторая. Ур

Глава 11

Смерти нет

Сердце Демидина

Глава 12

Майор Скуратов

Ефрейтор Суриков, будущий гном

Глава 13

Многожён Шавкатович

Полковник Литвинов

Наина Генриховна и ужасная планета

Глава 14

Олег Борисович Лаков занимается коммерцией

Ресторан

Странная рыба

Куда тащат ворота

Обращение Леонида

Мама

Глава 15

Кабинет полковника Литвинова

Биография Наины Генриховны

Возвращение Наины Генриховны

Глава 16

Окрестности гарнизона

Авианосец «Сучий потрох»

Демон

Глава 17

Олег Борисович шалит

Искушение Александра

Пельмени со свининой и Варечка

Письмо Зяблику-Школьнику

Глава 18

Демидин и Наина Генриховна

Скуратов-денщик

Глава 19

Гном Суриков, бывший ефрейтор

Учебный центр в Риусе

Димитрий Димитриевич

Преподаватель У

Великая пищевая цепь

Глава 20

Поцелуйное болото

Похищение сердца

Глава 21

«Бедные вы мои»

Встреча с древлянами

Глава 22

Приказ отдать Демидина американцам

Глава 23

Медитация Леля

Два стихотворения

Наина Генриховна и Демидин рассматривают сердце

Глава 24

Прибытие американцев

Банкет

Бой

Глава 25

Методика превращения в демона

Криптия

Демидин в вертолёте

Тёмный Город

Часть третья. Город великий

Глава 26

Нью-Йорк

Крыша

Глава 27

Медведь в зоопарке

Многожён Шавкатович

Димитрий Димитриевич

Многожён Шавкатович и Скуратов

Глава 28

Олегу Борисовичу Лакову поручено вернуть Демидина

Группа Конькова

Демидин и демон на крыше

Глава 29

Многожён и Скуратов уходят из гарнизона

Авианосец

Хозяин

Глава 30

Америка

В гостинице

Демидин и Бафомёт

Наина Генриховна и Росси обсуждают операцию

Глава 31

Рав Зяблик-Школьник

Начало операции

Схватка на крыше

Глава 32

Лем Коммерфорд

Пленение Бафомёта

Часть четвёртая. Сердце

Глава 33

«Лимбо» Леонида

Миссис Икс

Саша и Варечка

Письмо от раввина Зяблика-Школьника

Коньков и мама отца Леонида

Коньков и Дарья Анатольевна

Глава 34

Многожён развивается

Росси

Росси и Леонид смотрят на сердце

Глава 35

Миссис Икс изгоняет Леонида из гарнизона

Марфа Степановна и Караханов

Лель – сказка

Глава 36

Изгнание Леонида

Росси и Бафомёт

Глава 37

Караханов

Глава 38

Демидин вспоминает о бывшей жене

Хозяин и Многожён готовятся к возвращению в гарнизон

Точка Омега

Глава 39

Торжественное прибытие

Бафомёт сбрасывает маску

Глава 40

Чудотворец

Лель и его муза

Глава 41

Многожён перед вылетом

Глава 42

Сказка о Наине Генриховне

Урская ночь

Глава 43

Демидин – долгая ночь

Исповедь

Бунт

Вова и Ира

Глава 44

Яма

Гибель Наины Генриховны

Глава 45

Последние дни перед полётом

Падение Димитрия Димитриевича

Прощальная песнь Многожёна

Глава 46

Выбор Росси

Яма

Титаны

Глава 47

Платок

Остров

Завистник

Глава 48

Ловушка

Мама

Спасение

Неоконченная сказка о Наине Генриховне

Глава 49

Бывшая жена

Ветров и Демидин