Вера Талис

Доктор, который любил паровозики. Воспоминания о Николае Александровиче Бернштейне

Посвящается папе, который поселил в моем сердце любовь

От автора-составителя

Когда в 2004 году вышла книга Иосифа Моисеевича Фейгенберга «Николай Бернштейн: от рефлекса к модели будущего» – первая биография Н. А. Бернштейна, долгое время остававшаяся единственной[1], – я узнала о ней случайно и купила один из 500 экземпляров тиража. Прошло 10 лет, и мне с трудом удалось найти эту книжку, чтобы подарить внучке Николая Александровича Бернштейна, Н. А. Ковалевой (Бернштейн). У нас мало кто прочел эту книгу, а во всем мире с 1996 года (100-летия со дня рождения Н. А. Бернштейна) ученые встречаются каждые два года на Бернштейновской конференции и даже присуждают Бернштейновскую премию наиболее достойному члену международного сообщества по двигательному контролю.

А тогда, прочитав биографию Николая Александровича, я поехала к дому в Большом Левшинском переулке, где он прожил всю свою жизнь[2]. К моему удивлению, мемориальной доски на доме не было… Мне лично было за что благодарить Николая Александровича Бернштейна – полутора годами работы в американской лаборатории в 1999–2000 годах я была обязана и тому, что при поступлении меня представили как научную «внучку» Бернштейна (через моего руководителя Виктора Семеновича Гурфинкеля, аспиранта Николая Александровича). Я же начала собирать материалы о Николае Александровиче в 2009 году, случайно узнав о том, что его аспирантка, Даниэлла Ароновна Гинзбург, живет рядом со мной в Москве! Сейчас Даниэллы Ароновны, так же как родного племянника Н. А. Бернштейна – Александра Сергеевича Бернштейна, приемной дочери Н. А. Бернштейна – Татьяны Ивановны Павловой, а также Владимира Львовича Найдина, Бориса Израилевича Ходорова и многих из учеников Н. А. Бернштейна, у которых я успела взять интервью, нет в живых. Получается, что они доверили мне нечто прямо на пороге смерти. Многого из того, что они рассказали, не знают ни их дети, ни внуки, не говоря уже о коллегах и друзьях. Такое было время. А может, оно такое всегда: плохое хочется забыть, а о хорошем говорит облик человека в старости. Мне повезло – я увидела красивых и умных людей. Я не имею права цензурировать их слова, я могу проверять факты, давать биографические справки, сообщать найденную за это время дополнительную информацию. Старые люди говорят пунктиром. Имеющий уши да услышит, а нет, так и не надо. Ведь времени оставалось уже мало. Я спешила собрать портрет их учителя, собрать пазл из маленьких кусочков, истертых временем, но очень ярких. «Я видел гения», – повторяют они один за другим.

В этой книге собраны воспоминания о физиологе Николае Александровиче Бернштейне, создателе теории координации движений у человека и животных. Книга состоит из четырех разделов. Первый, вводный, раздел, кроме настоящего предисловия, включает предисловие Дугласа Стюарта, почетного профессора физиологии Университета Аризоны. Здесь же помещена написанная мной краткая биография Н. А. Бернштейна, дополненая в конце выдержками из личного листка по учету кадров, заполненного Николаем Александровичем в 1949 году и дополненного им же в 1952 году (хранится в архиве Академии медицинских наук в Москве). Во второй раздел вошли интервью с членами семьи Бернштейна, в третий – с его учениками, в четвертый – с учеными, которые сами не были учениками Бернштейна, но связаны с развитием его идей в современной науке. Помимо краткой биографической справки о каждом интервьюированном, я коротко написала о впечатлении, которое произвел на меня человек, попытавшись тем самым компенсировать отсутствие его фотографии, и, если речь шла об ученом, добавила список его основных трудов. В приложении в сокращенном виде приводятся письма, выбранные из переписки Н. А. Бернштейна с семьей за время его командировки в 1929 году в Европу. Заключают книгу список сокращений, глоссарий и составленный мной именной указатель. Фотографии, опубликованные в настоящем издании, автографы стихов и писем Н. А. Бернштейна, схемы квартиры предоставлены его родными и близкими, в первую очередь племянником, Александром Сергеевичем Бернштейном, общение с которым было для меня огромной радостью и дарило непосредственное ощущение дома Бернштейнов. Хочу выразить глубокую благодарность в первую очередь Марку Львовичу Латашу, который вдали от России так много сделал для продвижения наследия Бернштейна и заразил меня интересом к этому человеку; Иосифу Моисеевичу Фейгенбергу, который также, будучи вдалеке от Москвы и в преклонном возрасте, непосредственно и быстро реагировал на прогресс моей работы, связанной с памятью о Бернштейне; Ирине Евгеньевне Сироткиной, которая, благодаря своим многосторонним интересам, не только делилась огромными материалами, набранными ею за долгие годы работы с наследием Бернштейна, но и помогала находить соратников в этом деле во всем мире и, в частности, познакомила меня с Эберхардом Лоошем, работа с которым вылилась в совместную публикацию перевода книги Фейгенберга «Николай Бернштейн от рефлекса к модели будущего», ставшей первой биографией Бернштейна на английском языке. Благодарю моих друзей Анну Курт и Веру Ковалевич за помощь в расшифровке аудиоинтервью, Татьяну Стеженскую – за чтение ранней версии книги и ценные советы по ее улучшению, мою семью – мужа и детей – за терпение, особенно мою дочь Валентину, моего бесценного советчика и слушателя, архивы АМН, Института нейрохирургии им. Бурденко, ГЦОЛИФК и лично заместителя директора архива ГЦОЛИФК Елену Ивановну Сидорову – за постоянную помощь в работе над книгой, Алексея Кошелева за энтузиазм и советы по поводу первой версии книги, Анну Райскую и Ольгу Левину за редакторскую правку, Наталью Королеву, Жозе Прайя и всех участников проекта «Читаем Бернштейна вместе», сотрудников издательства НЛО – Константина Иванова и Сергея Елагина за огромную помощь и поддержку при подготовке книги для публикации.

В. Л. Талис, май 2022

Предисловие Дугласа Стюарта

Книга профессора Веры Талис «Доктор, который любил паровозики» – дань памяти великого российского ученого Николая Александровича Бернштейна (1896–1966). Бернштейн родился в российской академической семье, его отец и родные были выдающимися деятелями медицины и науки. Блестяще образованный математик, физик и биоинженер, Бернштейн благодаря собственным усилиям стал мультидисциплинарным нейробиологом в области физиологии движения. До 1960‐х годов его выдающиеся научные достижения оставались малоизвестны на Западе, и по сей день имя Бернштейна больше знакомо ученым, занимающимся фундаментальными исследованиями в области нейронаук с уклоном в биоматематику или хотя бы интересующимся ею, чем тем, кто работает в клинической нейробиологии, хотя труды Бернштейна в этой области отличаются глубиной и находят практическое применение. Бернштейн внес неоценимый вклад в современное понимание роли распределенной и параллельной обработки информации и эволюционно обусловленного развития мозгом иерархического управления позой и движениями у различных видов животных.

Книга профессора Талис будет интересна как широкой публике, так и исследователям в области двигательной нейрофизиологии. Западные читатели, которым посчастливится ее прочитать, познакомятся с двенадцатью выдающимися российскими учениками Бернштейна, а также со многими фактами личной жизни ученого, ранее не освещавшимися его биографами. И, безусловно, «Доктора, который любил паровозики» необходимо прочесть всем специалистам в области двигательной нейрофизиологии. Отсутствие перевода на западные языки большей части работ Бернштейна, и в особенности его книги 1947 года «О построении движений», до сих пор остается серьезным пробелом в образовании западных ученых[3]. Книга Веры Талис позволит им составить собственное представление об оригинальности научного вклада Бернштейна и о его частной жизни.

Автор настоящего предисловия своим первым представлением о Бернштейне обязан Виктору Гурфинкелю, с которым познакомился в Мюнхене в 1971 году. Гурфинкель, в 22 года ставший фронтовым врачом, после Второй мировой войны был последним аспирантом Бернштейна. Удивительна и научная карьера Гурфинкеля: с 1948 до начала 1990‐х годов он руководил в Москве собственной исследовательской мультидисциплинарной группой и вел широкие исследования в области нейрофизиологии движения. Впоследствии ему довелось работать в Орегонском университете здоровья и науки (Oregon Health & Sciences University) в Портленде, и по сей день, в возрасте 97 лет, он публикует реферируемые статьи по вопросам регуляции позы и ходьбы. Со дня нашей первой встречи мы с Гурфинкелем, став близкими друзьями, неоднократно беседовали о Бернштейне, как и на многие другие темы. Последняя на сегодняшний день наша встреча состоялась в 2013 году на посвященной 90-летию Гурфинкеля конференции в Портленде. Во время обеда мы с нашим общим близким другом Жаном Массьоном говорили о великом учителе Гурфинкеля, и он рассказал нам, как личная непрактичность Бернштейна усугубляла его политическое положение; признаюсь, мне было лестно столь многое узнать о Бернштейне от самого Виктора Гурфинкеля.

Работа Бернштейна и его московской группы заложила основу лаборатории Гурфинкеля, а затем и многих лабораторий в Северной Америке и других западных странах. Среди них следует назвать междисциплинарную группу двигательного контроля в Массачусетском технологическом институте в Бостоне (MIT, Boston), Национальном институте здоровья в Бетесде (штат Мэриленд) (NIH in Bethesda, MD), Северо-Западном университете в Чикаго (штат Иллинойс) (Northwestern University, Chicago, IL), Университете Альберты в Эдмонтоне (Канада) (University of Alberta, Edmonton, Canada) и Университете Аризоны (University of Arizona), чья группа двигательного контроля, развившаяся под влиянием школы Бернштейна, широко сотрудничает с нейрофизиологами Неврологического института Бэрроу в Финиксе (Barrow Neurological Institute in Phoenix), Университета штата Аризона в Темпе (Arizona State University in Tempe) и Северного университета Аризоны во Флагстаффе (Northern Arizona University in Flagstaff). Теперь физиологи движений получили замечательную возможность ознакомиться с вкладом Веры Талис в бернштейновскую сагу.

Дуглас Г. Стюарт, 2019 (1931–2019), PhD, DSc, заслуженный профессор, член правления Университета Аризоны

Краткая биография Н. А. Бернштейна

Николай Александрович Бернштейн родился в Москве 5 октября 1896 года по новому стилю (17 октября по старому стилю). Он был старшим сыном Александра Николаевича Бернштейна, известного в Москве психиатра. Отец также был старшим сыном в семье врача, мецената, общественного деятеля Одессы Натана Осиповича Бернштейна. Младший брат отца – Сергей Натанович Бернштейн, ученик Гильберта, знаменитый российский и советский математик.

В 1914 году Николай Бернштейн окончил с серебряной медалью Медведниковскую гимназию[4] в Москве, а в 1919 году – медицинский факультет 1‐го Московского государственного университета, затем был мобилизован как врач в ряды Красной армии. После демобилизации в 1921 году Николай Бернштейн начал «самостоятельную научную деятельность, работая по психиатрии и экспериментальной психологии в ряде московских институтов. В 1921 году прослушал ряд специальных курсов на математическом факультете 1‐го МГУ»[5]. В 1922 году поступил на службу в Центральный институт труда (ЦИТ) под руководством Алексея Капитоновича Гастева. Используя и совершенствуя метод регистрации движений – циклограмметрию, «исследовал и описал биодинамику ударных движений слесаря (ЦИТ, 1922–1924), движений руки пианиста (Государственный институт музыкальных наук (ГИМН, 1926–1930), ходьбы (1928–1935), бега (1934–1940) и других двигательных процессов». Летом 1924 года в составе делегации ЦИТ Бернштейн представлял методику циклограмметрии на I Международном съезде по научной организации труда в Праге. В 1929 году в ходе трехмесячной командировки по Европе демонстрировал и обучал методу циклограмметрии во Франции и Германии. В 1926 году вышла первая книга Н. А. Бернштейна, «Общая биомеханика», посвященная памяти отца, скончавшегося весной 1922 года. Следом, в том же году, выходит популярная «Биомеханика для инструкторов», составленная из лекций, прочитанных Н. А. Бернштейном в июле – августе 1925 года на курсах по переподготовке инструкторов производственного обучения Москпрофобра. С 1927 по 1933 год работы Н. А. Бернштейна и его сотрудников (в том числе его постоянного помощника, жены младшего брата Сергея, Татьяны Сергеевны Поповой) широко публикуются на немецком языке в журнале Arbeitsphysiologie, издаваемом в Дортмунде профессором Э. Атцлером. С 1930‐х годов исследования Бернштейна и «его учеников (Т. Поповой, О. Зальцгебер, П. Шпильберг, В. Фарфеля и др.) в основном сосредоточиваются на вопросах биодинамики локомоций – ходьбы, бега, прыжка с разбега и т. д. Исследованы ходьба нормальная, груженая, изменения ходьбы под влиянием утомления и в восстановительном периоде, возрастные изменения ее (развитие ходьбы ребенка, старческая ходьба), ходьба ампутированных на протезах, центрально-нервная патология ходьбы, бег выдающихся мастеров, развитие бега у детей, техника прыжка в длину с разбега и т. д., параллельно изучался ряд других вопросов биодинамики: фортепианные движения, статическая нагрузка мышц при удержании тяжестей, рационализация рабочего места и т. д. Проведено большое исследование… распределения масс и положений центров тяжести звеньев тела».

В 1927 году академик Алексей Алексеевич Ухтомский пишет, что «молодой русский ученый Н. А. Бернштейн дал блестящий пример того, как надо использовать метод Фишера[6] для полной механической оценки того или иного рабочего движения. Зарегистрировав траекторию молотка при ручной работе, Бернштейн вычислил векторы ускорения для различных точек траектории и для различных положений движущихся центров тяжести… Зная кинетическую энергию в разных участках траектории, можно отдать отчет о том, где будет наибольшая кинетическая энергия движения данной системы в направлении траектории. Очевидно – это будет наивыгоднейший момент для технического приложения данного рабочего движения. Не говоря о технической важности подобной обработки рабочих движений, она представляет вдохновляющий интерес с чисто научной точки зрения. Ни один прежний метод регистрации двигательных реакций организма не дает такой полноты и объективности, как метод циклограммографический. И ни один прежний метод изучения двигательных реакций не обладает такой наглядностью и точностью, как метод циклограмметрии. Нельзя сомневаться, что ему принадлежит громадная будущность»[7]. В 1933 году в статье, посвященной развитию советской физиологии за 15 лет, А. А. Ухтомский также высоко оценивает «превосходные по замыслу и выполнению работы проф. Н. А. Бернштейна» и говорит, что «…здесь будет новый переворот в естествознании, последствия которого предоценить мы пока не можем, подобно тому как современники Левенгука и Мальпиги не могли предвидеть, что принесет их потомкам микроскоп»[8].

В 1929 году Бернштейн получает звание приват-доцента по кафедре гигиены труда 1‐го Московского государственного университета, а в 1935 году ВИЭМ[9] присуждает ему звание профессора и ученую степень доктора медицинских наук (по совокупности работ). В 1935 году выходит книга «Исследования по биодинамике локомоций», в 1940 году – «Исследования по биодинамике ходьбы, бега, прыжка».

В связи с началом войны Николай Александрович с семьей – женой, Наталией Александровной Гурвич, 3-летним сыном Сашей и 11-летней дочерью жены от первого брака Татьяной – осенью 1941 года эвакуируется в г. Улан-Удэ Бурят-Монгольской АССР. В сентябре 1942 года семья переезжает в Ташкент к семье младшего брата Сергея, к тому времени профессора строительной механики. В Ташкенте Николай Александрович занимается реабилитацией раненых, а также им «…за период эвакуации (1942–1943)… вычислены и подготовлены к печати „Пятизначные таблицы десятичных логарифмов“, получившие одобрение Московского математического общества»[10]. В 1943 году семья возвращается в Москву, где, с июля 1943 года, Н. А. Бернштейн становится профессором кафедры физиологии Государственного центрального ордена Ленина института физкультуры (ГЦОЛИФК), а с сентября 1943 – профессором Института психологии Академии педагогических наук. С июля 1944 года также начинает заведовать лабораторией физиологии движений Центрального научно-исследовательского института физкультуры (ЦНИИФК[11]). С 1943 по 1947 год Николай Александрович состоит научным консультантом, а с февраля 1948 по март 1949 года заведует отделением физиологии и патофизиологии движений в Московском научно-исследовательском институте протезирования Министерства социального обеспечения и читает курс психофизиологии движений на кафедре психологии МГУ.

Весной 1945 года ЦНИИФК и Институт неврологии выдвигают Николая Александровича кандидатом в члены-корреспонденты Академии медицинских наук СССР, куда его избирают в октябре 1946 года. Дирекция ЦНИИФК, представляя 5 мая 1945 года Бернштейна к званию члена-корреспондента Академии медицинских наук СССР, пишет: «Профессор Н. А. Бернштейн по праву считается создателем нового, советского периода в истории учения о движениях человеческого тела. Ни по совершенству техники исследования, ни по точности анализа механической стороны движения, ни по глубине проникновения в его физиологическую сущность в мировой литературе не встречалось и не встречается работ, стоящих на уровне исследований профессора Н. А. Бернштейна». Экспериментальный материал, накопленный к этому времени Бернштейном, становится основой его представлений об иерархическом многоуровневом управлении движениями человека со стороны центральной нервной системы, которые он излагает в монографии «О построении движений», опубликованной в 1947 году, за которую в мае 1948 года ему присуждают Сталинскую премию второй степени по биологическим наукам[12].

Но премия не спасла ученого от травли. Еще 29 ноября 1947 года в докладе «профессора А. Г. Воробьева» на совещании научно-технического отдела Ленинградского научно-исследовательского института протезирования «Очерки по гомомеханике. 1. Одно замечание по работам проф. Н. А. Бернштейна» автор требует «ввести в науку термин „гомомеханика“», которым, по его мнению, следует назвать все, что делает Бернштейн, и критиковать его «с точки зрения общей механики». Затем следует собственно критика, обоснованная лишь дважды повторенной в скобках фразой: «…развивается теория, это доказывающая». Надо сказать, что критика в адрес Бернштейна звучала и задолго до этого: в предисловии к остающемуся актуальным по сей день «Практическому руководству по циклограмметрии», изданному в 1934 году под общей редакцией Николая Александровича, руководство института, выпустившего эту книгу, указывает, что нельзя сводить «все объяснение движений… к кинематической картине и… количественному анализу… динамических усилий». Характерно, что расправу с учителем чинят руками его учеников: «…Для приведенных здесь критических замечаний по поводу установок Н. А. Бернштейна нами использованы… критические выступления… участницы настоящего пособия З. В. Могилянской»… Итак, в развернувшейся в CССР в 1948 году «борьбе с космополитизмом» физкультура и спорт нашли цель в лице Н. А. Бернштейна. В архиве Д. Д. Донского[13] хранится «Заключение по письму профессора Н. А. Бернштейна от 7 марта 1949 года на имя товарища И. В. Сталина», в котором рапортуется о редакционной статье в газете «Советский спорт» от марта 1949 года, озаглавленной «До конца разоблачить космополитов и их подголосков», причем нападки на работников в области физической культуры ведутся в связи «с одной антипартийной группой театральных критиков». В заключение даны итоги проведенных открытых партийных собраний, заседаний ученых советов Институтов физкультуры в Москве и Ленинграде, Института протезостроения[14]. Одобренная к печати книга «О ловкости и ее развитии» не издается. В августе 1950 года критика в адрес Бернштейна появляется на третьей странице газеты «Правда» в разделе «Критика и библиография» в статье «Против вульгаризации теории физического воспитания», подписанной П. Жуковым и А. Кожиным. В газете «Советский спорт» в сентябре 1950 года в статье «Где же учебники для физкультурных институтов и техникумов?» ругань в адрес теории Бернштейна возникает уже только в связи c критическим разбором учебника А. Д. Новикова «Физическое воспитание», как и в журнале «Теория и практика физической культуры» того же года.

Несмотря на продолжающиеся нападки на Бернштейна, в декабре 1950 года «решением Президиума академии медицинских наук постановлено развернуть при Институте нейрохирургии кабинет физиологии движений для восстановления экспериментальной работы» под его руководством. За полгода (с января по июнь 1951-го) Николай Александрович создает в Институте нейрохирургии кабинет физиологии движений, где уже с ноября с помощью хроноциклографической методики начинает исследования больных. В то же самое время, судя по письму, написанному Бернштейном в мае 1951 года Л. В. Чхаидзе[15], все тот же «погромщик» Жуков[16] на заседании в Институте нейрохирургии устраивает «дико погромное, в неприличной форме выступление, создавшее панику в местном штабе и впечатление у ошеломленного (очень тепло относящегося ко мне) коллектива, – что я погиб невосстановимо». В январе 1952 года Николая Александровича вместе с оборудованием переводят из Института нейрохирургии в Институт неврологии, где 19 марта 1953 года кабинет физиологии и патологии движений ликвидируют, а Бернштейна переводят на должность рядового сотрудника в лабораторию с тем же названием. 2 апреля 1955 года Николай Александрович Бернштейн, старший научный сотрудник Института неврологии АМН СССР, на основании собственного заявления уходит с работы в связи с переходом на инвалидность. Он зарабатывает переводами в реферативном журнале, где «за период с 1.IV.1955 по 1.IV.1959 выполнено… 725 рефератов… опубликованных в журнале „Биология“. C 1959 года (по 03.11.1964. – В. Т.) выполнено около 600 рефератов для журналов „Биология“ и „Математика“…»

Новая волна интереса к Николаю Александровичу Бернштейну возникает в связи с наступившей в СССР «оттепелью», а в российской науке – с интересом к новой науке кибернетике, исследующей принципы управления в технических и биологических системах: в 1957 году Бернштейн выступает на мехмате МГУ на семинаре Алексея Андреевича Ляпунова, а затем на Московском физиологическом семинаре, организованном в 1958 году Израилем Моисеевичем Гельфандом и Михаилом Львовичем Цетлиным. Поддерживая молодых, Николай Александрович пишет предисловия к книгам, привлекает их к написанию совместных статей для энциклопедии. В 1959 году при подготовке первых космонавтов к Николаю Александровичу обращаются с вопросами о возможности координированных движений человека в невесомости. Когда в декабре 1960 года в Москву приезжает «отец кибернетики» Норберт Винер, Николай Александрович переводит его лекции и дарит ему свою статью «Проблема взаимодействия координации и локализации» (1935), предвосхитившую идеи кибернетики.

16 января 1966 года Н. А. Бернштейн умирает в родном доме в Москве от болезни печени, успев опубликовать последнюю книгу «Очерки по физиологии движений» (М.: Медицина, 1966), но так и не увидев свою первую книгу на английском языке The Coordination and Regulation of Movements (Oxford: Pergamon Press, 1967)[17].

Личный листок по учету кадров[18]

Пункт 21. Выполняемая работа с начала трудовой деятельности, включая военную службу

• 1919-XII –1921-III, военврач РККА, Казань, Свердловск.

• 1921-III –1922-VII, Психоневрологический институт, зав. лабораторией, Москва.

• 1921-III–1924-XII, Медико-педологический институт, ассистент.

• 1922-VII–1923-I, Психиатрическая клиника 2 МГУ, ординатор.

• 1922-VIII–1925-I, Центральный институт труда, зав. лабораторией.

• 1925-I–1927-IV, Психологический институт, зав. лабораторией.

• 1926-IV–1940-I, Государственный институт музыкальных наук, зав. лабораторией.

• 1927-IV–1933-X, Государственный институт охраны труда, зав. лабораторией.

• 1932-IV–1940-I, Научно-исследовательское бюро протезирования, зав. лабораторией.

• 1933-Х–1937-VII, Всесоюзный институт экспериментальной медицины, зав. лабораторией.

• 1936-IV–1941-VII, Центральный научно-исследовательский институт физкультуры, ЦНИИФК, зав. лабораторией, профессор кафедры психологии.

• 1941-IX–1942-VIII, Педагогический институт, Улан-Удэ, Бурят-Монгольская АССР, зав. кафедры биологии.

• 1942-IX–1943-I, Эвакогоспиталь, Ташкент, Уз. ССР, зав. отделением трудотерапии.

• 1942-IX–1943-VI, Экспериментальная санитарная станция, Ташкент, Уз. ССР, зав. лабораторией.

• 1943-VII–1946-VIII, ГЦОЛИФК, профессор кафедры физиологии.

• 1943-IX–1945, Институт психологии, научный сотрудник.

• 1943-Х–1944-VI, Институт протезирования (далее Московский научно-исследовательский институт протезирования МСО – Министерства социального обеспечения), зав. лабораторией.

• 1943-IX–1947-VII, Всесоюзный институт экспериментальной медицины, зав. отделом.

• 1944-VII–1949-IV, Центральный научно-исследовательский институт физкультуры, ЦНИИФК, зав. лабораторией.

• 1946-I–1949-III, Московский научно-исследовательский институт протезирования МСО (консультант, зав. лабораторией физиологии и патологии движения с 1948-II).

• 1949-VI–1950-VI, Институт гигиены труда АМН, зав. лабораторией.

• 1950-VI–1952-I, Институт нейрохирургии АМН, ст. научный сотрудник.

• 1952-I – Институт неврологии АМН, ст. научный сотрудник.

(C IV.1955 – на инвалидности II группы по собственному заявлению. – В. Т.)

Пункт 24. Знания иностранных языков и языков народностей СССР

Слабо – итальянский, латинский, польский.

Хорошо – французский, английский, немецкий.

Пункт 27. Военная служба

Общий стаж службы в Красной армии –1½ года, последняя высшая должность – ст. врач полка.

Пункт 34. Какие награды и поощрения имеет после Октябрьской революции

• 1945 – медаль «За доблестный труд».

• 1947 – медаль «В память 800-летия Москвы».

• 1946 – значок «Отличнику физкультуры».

• 1948 – Сталинская премия II степени за научный труд.

ЧАСТЬ I

«ПАПА КОЛЯ, БОЛЬШОЙ ЛЕВШИНСКИЙ»

Интервью с родственниками Н. А. Бернштейна

Бернштейн Александр Сергеевич

(23.06.1932, Москва – 06.09.2014, Москва)

Племянник Николая Александровича Бернштейна, сын его брата и Татьяны Сергеевны Поповой (Бернштейн). С 1932 по 1994 год жил вместе с родителями в одной квартире с семьей Н. А. Бернштейна. После окончания Московского энергетического института работал в конструкторском бюро Московского электролампового завода. Автор книг «Термоэлектричество» (1957), «Как работает кинескоп» (1973), справочника «Осциллографические электронно-лучевые трубки» (1‐е изд. – 1982; 2‐е изд. – 1990). Известный коллекционер железнодорожных моделей, профессиональный фотограф. Один из героев документального фильма А. Артемьева «Заводной механизм» (канал «Культура», 2000).

Список людей, знавших Николая Александровича Бернштейна, мне передал Иосиф Моисеевич Фейгенберг. Его возглавлял родной племянник Николая Александровича, сын его младшего брата Сергея. Мы долго не могли встретиться, но, когда встретились, стало понятно, что эта встреча заслуживала и более долгого ожидания. «Вам нужны фотографии Николая Александровича в молодости? Вот здесь хранятся негативы того периода». – «Да они же дореволюционные!» – «Конечно, и стеклянные…» «Хотите видеть, как выглядела квартира Бернштейнов в 1916 году? Помогите снять с полки фильмоскоп». – «Неужели цветные слайды?!» – «Конечно, и трехмерные». «Вас интересует наша одесская родня? На верхней полке лежит семейный альбом в бархате с золотом». Сокровища более чем трех поколений сливок русской интеллигенции хранились в этой пыльной квартире сталинского дома, построенного для работников ЗИЛа. Во дворе и на улице бродил «пролетариат» третьего поколения теперь уже сгинувшего ЗИЛа, и я, с опаской прижимая к себе ноутбук и сканер, перебегала от машины к подъезду – путь от метро «Автозаводская» был еще менее приятен. Александр Сергеевич встречал меня в футболке и тренировочных брюках. Иногда я приносила ему свои кулинарные изделия – уж очень хотелось «согреть» этого старого человека, который так «вкусно» говорил о своем доме, своей выдающейся маме, Татьяне Сергеевне Поповой, – правой руке Николая Александровича, любящей жене его младшего брата Сергея, наследнице миллионеров суконщиков Поповых. Однажды Александр Сергеевич пригласил меня на презентацию книги об этих самых Поповых[19] . Я пришла позже и села в задних рядах зала Дома русского зарубежья им. А. Солженицына на Таганке. Весь вечер я безуспешно пыталась со спины узнать Александра Сергеевича – не получилось. Когда же я в конце стала обходить все ряды спереди, то нашла его – в первом ряду сидел пожилой джентльмен в элегантном светлом пиджаке. «Вот она, Белая гвардия, которая умирает, но не сдается», – подумала я.

Интервью 2011 года

Мой отец – второй из двух сыновей Александра Николаевича и Александры Карловны (Иогансон) Бернштейн. Бабушка была дочерью путевого обходчика в Тверской губернии. Был у них домик у железной дороги и стена леса за домиком, так что девочки, Александра Карловна и ее сестра [Иогансон Е. К.][20], гуляли вдоль железной дороги и смотрели на поезда, и эта привязанность сохранилась у нее на всю жизнь. Когда ее мальчики подросли и жили на даче в Останкине, они, по бабушкиной инициативе, ходили на линию смотреть на поезда. Я тоже с ней ходил смотреть на поезда. Отец мой был профессором строительной механики, специализировался по железнодорожным мостам, а когда их институт был преобразован в Военно-инженерную академию, он и там занимался строительной механикой. В 1938 или 1939 году он готовился к защите докторской диссертации, но, поняв, что Гитлер в любой момент может напасть на Советский Союз, решил перейти в Академию бронетанковых и механизированных войск и руководил там кафедрой сопротивления материалов. Проработал он там до своего выхода на пенсию, вскоре после которого скончался.

Он рано умер?

Да. Это случилось в 1958 году, то есть ему было пятьдесят шесть лет. Правда, его отец, мой дед [Бернштейн А. Н.], тоже умер в пятьдесят два года.

Что было причиной смерти вашего знаменитого деда-психиатра?

Сердце. Он был высокообразованным и высокоуважаемым человеком в Москве, предельно честно занимался своей деятельностью, и у него, кстати, никаких сомнений по поводу руководства страной не было.

Он был патриотом?

Да, но не квасным, а настоящим патриотом. Настолько, что когда он умер, то на панихиде присутствовали нарком просвещения Луначарский и нарком здравоохранения Семашко.

Он умер внезапно?

Нет, ему становилось все хуже и хуже, и на пятом десятке жизни он уже был дряхлым стариком. А смерть была в конце концов по сердечной линии.

Когда он умер, то о нем писал Гиляровский [Гиляровский В. А.].

Да, он был его соавтором и работал с ним в нынешнем Институте Сербского.

А в чем была причина смерти вашего отца?

По-видимому, какие-то затяжные эффекты во внутренних органах, связанные с осложнением после испанки, перенесенной в 1919 году. У него бывали такие эффекты, как потеря речи, и это началось с того, как он отпуск потратил на написание докторской диссертации в конце 1938 года. Он получил звание профессора где-то в 1935 году. Но папа мне сказал как-то: «Меня называют очень талантливым ученым, но если меня сравнивать с Николаем, то он был гением».

Отец тяжело страдал в последние годы своей жизни?

Нет, не в последние годы… Он защитил докторскую диссертацию в 37 лет и по военному рангу был инженером-полковником до конца жизни. Уходя на пенсию, он получил официальную благодарность за подписью Жукова. Был известным человеком.

Расскажите о своей бабушке, Александре Карловне Бернштейн.

Опытная фельдшерица, персональная пенсионерка ввиду исключительных заслуг перед государством своего покойного мужа, профессора, врача-психиатра МГУ, Александра Николаевича Бернштейна. Родившись в семье обрусевшего немца, рядового путевого обходчика на линии Москва – Санкт-Петербург, эта девочка Саня (повзрослев – Александра) провела все свои детские годы рядом с железнодорожными путями и не только на всю жизнь горячо полюбила волшебное зрелище несущихся паровозов и составов, но и передала свою любовь обоим сыновьям, Николаю и Сергею.

Расскажите о вашей матери – Татьяне Сергеевне Поповой-Бернштейн. Когда она сменила фамилию?

По-моему, у нее паспорт уже был переделан на фамилию отца, а книжка кандидата наук была еще на Попову.

А когда она защитила диссертацию?

Тогда, до войны, кандидатская защита была необязательна, и получила она кандидатскую степень по трудам. Познакомились они с отцом в 1922 году на мехмате МГУ. По образованию она была математик (папа окончил Медведниковскую, а мама – Хвостовскую гимназию в Москве). Мама до замужества жила с семьей на Пречистенке, а после замужества они стали жить с семьей деда, потому что у деда была большая квартира, не своя, конечно, а съемная, в Большом Левшинском переулке. Когда дед умер, началось уплотнение, поскольку квартира была из восьми комнат[21], одна из которых принадлежала прислуге. Но ужимать их начали потихоньку, поскольку отец уже был членом Дома ученых и хотя и начинающим, но известным ученым, а его брат, мой дядя Николай Александрович, был еще более известным человеком, и оба они имели высшее образование: им было предложено заняться «самоуплотнением». Они нашли себе соседа, психолога Рузера, чьим двоюродным братом, кстати, был товарищ Троцкий (тогда это еще никак не сказывалось ни на ком), Вера Инбер тоже приходилась ему родственницей – все были из Одессы. Жена Рузера по фамилии Гольдовская [Гольдовская Т. И.] была хорошо известным психиатром. Другим способом уплотниться было жениться и прописать к себе жену, так что папа с мамой поженились сразу после смерти деда – в середине 1922 года (по семейным воспоминаниям, дед умер в мае 1922 года, так как в это время вовсю цвела сирень). После замужества моя мама преподавала в Институте красной профессуры, вела там занятия с рабфаковцами по высшей математике. Но вскоре оказалось, что ее математическое образование может быть очень полезным для Николая Александровича, и он пригласил ее к себе работать. В 1921 году Николай Александрович был демобилизован из Красной армии, потом он работал с Гастевым. В последние предвоенные годы Николай Александрович работал в Институте физкультуры, а в начале 1930‐х годов был организован ВИЭМ, и они после Гастева работали там. Так что мама продолжала работать с Николаем Александровичем, и, когда он перешел из Института охраны труда в ВИЭМ, она перешла вместе с ним. Я участвовал там в экспериментах. У Николая Александровича было много мест работы, а она в основном работала в Институте охраны здоровья детей и подростков (ОЗД и П).

Известны ее классические исследования по ходьбе детей. В книге «Исследования по биодинамике ходьбы, бега, прыжка» (1940) Татьяной Сергеевной написаны три главы: «Биодинамика детской самостоятельной ходьбы», «Зачатки двуногого поступательного перемещения до начала самостоятельной ходьбы» и «Развитие биодинамики бега у детей».

Когда я принимал участие в экспериментах, мне было четыре-пять лет. Я участвовал в циклосъемках, но помню это, конечно, очень плохо. Меня привозили они туда к себе, куда-то на Октябрьское Поле, пару раз я даже получал гонорар за съемку.

Гонорар?

Рубли, на которые мне можно было купить автомобильчик. По воспоминаниям взрослых, я могу сказать, что когда приехали куда-то, где были все хорошо знавшие маму сослуживцы, то они стали меня расспрашивать, не боялся ли я участвовать в опытах, и я ответил: «Я ненавижу дохлых мух и презираю тараканов».

Почему?

Я запомнил, что мухи там спаривались как-то противно, сцеплялись и мне было очень неприятно. А когда посреди большой комнаты, где я играл на полу, из-под шкафа выскочил огромный таракан, я очень испугался.

Да, когда изучается, например, ходьба человека, нужна большая комната для трехмерной регистрации движений.

Когда началась война, то танковая академия, где работал мой отец, была эвакуирована вместе с семьями в Ташкент, и с нами туда уехала моя бабушка, Александра Карловна, папина и Николая Александровича мама. Там она и умерла от сердечной недостаточности где-то через три дня после приезда.

Бабушку вы помните?

Очень хорошо, потому что она со мной больше возилась, чем мама. В войну мама не работала. Уезжая в эвакуацию, она уволилась. Отец в Ташкенте вел большую работу по заданию ЦК Узбекистана. Одним из его узких занятий была разработка техники ледовых переправ. Строили ледяные переезды через замерзшие реки, и надо было рассчитать, как устраивать переправы.

Ваш отец занимался только теоретическими разработками в строительной механике или он и экспериментировал?

Когда строятся мосты или прокладываются фермы, нужны эксперименты. Я помню, например, что они изучали и контролировали фермы при строительстве Запорожстали, и экспериментов было много. Он был классическим ученым в области сопромата. Незадолго до того, как отец умер, мы познакомились с моей будущей женой. В это время у нее в техникуме были неприятности с сопроматом, и когда она приходила к нам, то отец ее натаскивал так, что она впоследствии всегда вспоминала, как же у него все получалось просто и понятно. Во время войны отец получил благодарность от ЦК Узбекистана, ездил из Ташкента во Фрунзе (ныне Бишкек), где находилась в эвакуации его Военно-инженерная академия. Когда бронетанковая академия должна была вернуться в Москву, то сначала было неясно, поедут ли все с семьями или нет. Отец обратился к руководству с просьбой устроить жену работать хотя бы на кафедру математики. Но начальник кафедры, вручив ему благодарности от Наркомата обороны и от ЦК Узбекистана, сказал, что жене можно никуда не устраиваться и вся семья может ехать в Москву. Мы вернулись в начале августа 1943 года. Было затемнение, не было даже радиоточек в квартире – все было отключено, но я спокойно заснул в своей постельке, а отец с матерью вдруг услышали стрельбу, от которой мы давно уже отвыкли. Они решили, что, что бы то ни было, мы никуда больше не поедем, а останемся здесь. Потом оказалось, что это была не стрельба, а первый салют в честь взятия Орла и Белгорода. Через несколько дней мы опять услышали стрельбу и, решив, что это опять салют, вышли в наш переулок. Там были трассирующие пули, это было очень красивое зрелище – опять такой же салют. Вскоре мама вернулась обратно в свой Институт ОЗДиП. Там ее радушно встретили, и она продолжила заниматься координацией движений у детей. Все наши комнаты во время войны не были тронуты, потому что находились под охраной спецчасти академии. Ничего не пострадало, и вообще все было цело.

Вы первыми приехали?

Нет, первым приехал дядя, Николай Александрович. После начала войны он с семьей самостийно уехал в Улан-Удэ, потому что к тому времени, в 1941 году, когда он стал списываться с учреждениями и искать работу в эвакуации, все уральские и среднесибирские города были уже заняты. Надо сказать, что каждое лето с тех пор, как я родился, мы жили на даче в Сходне. Туда же стал приезжать мой дед с маминой стороны, Попов, с женой и внуком от маминой сестры, который был меня старше на семь лет. А Николай Александрович в это время (где-то до 1935 года) разошелся со своей первой женой [Рудник А. И.] и женился во второй раз. Его вторая жена [Гурвич Н. А.] была лаборанткой у него в институте, по-моему, профессионального образования у нее не было. Была просто лаборантка.

Чуть ли не ваша мама принимала ее на работу?

Да, было дело. Она появилась в 1935–1936 году и была для меня тетя Наташа. Внешне она была совершенно некрасивая, но отчуждения у меня к ней не было, хотя она была, конечно, нелегким человеком. Николай Александрович продолжал быть со мной в контакте, а с папой они все время переписывались. В 1938 году у них родился сын [Бернштейн А. Н.]. Жили летом они тоже на Сходне, поблизости. Летом 1941 года они также собрались переезжать на дачу, но так и не собрались, хотя даже заплатили за сезон. Дождались того, что всех детей стали вывозить из Москвы. Дочь Наталии от первого брака [Павлова Т. И.], которой было уже 11, и брата двух-трех лет с матерью отправили от РОНО в какую-то деревушку в Рязанской области. Там они прожили какое-то время, не ахти как, а Николай Александрович переехал к нам на дачу, так как одному ему в квартире было тяжело и неуютно. Дача была большая, и вместе с моими родителями они вылезали по ночам, когда были сигналы воздушной тревоги, и гуляли. Мама вспоминала, что очень сильно пахло укропом, и это у нее потом ассоциировалось с бомбежками. Вскоре он стал заботиться об эвакуации, нашел место в Улан-Удэ, кажется в медицинском институте. И поскольку у него был вызов туда, то ему удалось выхлопотать, вывезти жену и детей из Рязанской области в Москву, и через несколько дней буквально они уехали. Я помню, как мы приехали с бабушкой попрощаться с ними с дачи, и дальше мы уехали обратно на дачу, а они уехали из Москвы. Ехать им было трудно, у мальчика было чуть ли не крупозное воспаление легких, но его выходили. Там они поселились кое-как, но жить было можно. В эвакуации их семье было очень тяжело: Наталия Александровна плохо переносила тамошний климат, эти сибирские зимы, ей было очень плохо, на большинство членов семьи климат плохо действовал. И даже в распределитель за пайком Николай Александрович ходил сам, и за дровами, и колол их сам. С дочерью приемной ему тоже было непросто, это потом они уже общались и дружили. Судя по письмам из эвакуации, Николаю Александровичу было очень тяжело. И он стал умолять папу, чтобы тот ему помог перебраться в Ташкент со всей семьей. Это я помню, и переписка была все время. Они перебрались к нам в Ташкент где-то зимой 1943 года, а потом очень вскоре уехали в Москву, в середине июля где-то, то есть пробыли в Ташкенте недолго. Перебравшись в Ташкент, Николай Александрович устроился на работу, хотя были какие-то трудности и неприятности, но он в Ташкенте был хорошо известен как ученый, его с удовольствием приняли. В эвакуации в Улан-Удэ с ними была и мать Наталии Александровны – Софья Павловна [Гурвич С. П.]. А после возвращения в Москву младшая сестра Наталии Александровны, Ирина [Гурвич И. А.], и ее мать, Софья Павловна, стали жить с нами в квартире. Была коммунальная квартира, но Ирина поздно приходила с работы, а с бабушкой их мы общались… Надо сказать, что в 1943 году в конце лета мы узнали, что подмосковная дача, где мы всегда жили, цела и старики хозяева живы. Мы поехали их навестить на паровом поезде, которые тогда ходили. Сходня почти не пострадала – снесли пару дач всего, и пешеходный мостик над путями снесло. До Сходни враг не дошел, но где-то в шести километрах от нее немцы были. У наших хозяев на даче останавливалась воинская часть, но это место не изменилось. Помню, с довоенных времен там остались все наши три семейных велосипеда. Мой велосипед успели перед войной купить по объявлению в «Вечерке»[22], так как по-другому сделать этого было невозможно. Я в него страшно влюбился и, когда снова увидел, сказал, что мы должны сейчас же взять его в Москву. До Москвы-то мы его довезли, но почему-то не пускали даже с маленькими велосипедами в метро. И пришлось нам ехать от вокзала на трамвае «Б» – «Букашке» – через все кольцо. Мне очень трудно было тащить большую алюминиевую кастрюлю с ручками, в которой были все части от велосипеда и которая резала пальцы. На даче мы с хозяевами договорились, что следующим летом мы будем у них снимать. Все шло на поправку. В 1944 году летом мы переехали на дачу в начале июня. Устроились так: по понедельникам мы с мамой приезжали в Москву днем, а вечером приезжал папа, и утром они шли на работу. Мама пошла снова работать в ОЗДиП, и оказалось почему-то, что пайки там были гораздо богаче и интереснее, чем в Военной академии. И так как ее продовольственные карточки были интереснее, чем папины, то получалось, что она должна больше работать. Хотя ей было очень неприятно, что отец остается неухоженным целыми днями. До конца 1947 года, когда отменили карточки, она работала, а после этого сразу уволилась, и вот тогда у нас наступила нормальная спокойная семейная жизнь. Мама работала в Спасоглинищевском переулке. Это зады Ильинских Ворот, от Ильинских Ворот к площади Ногина. На день она оставляла мне под подушкой кашу, затем я ехал на метро на Дзержинку (ныне Лубянка) к ней на работу. Мама рассказывала, что к ним в лабораторию обращались с вопросом, что означает записка «Мама здесь» на ее месте. Оттуда мы уезжали на дачу. В один из этих дней мы услышали, что открыли второй фронт во Франции. Потом устроились так, что мама ездила каждый день с дачи на работу и обратно, а один раз в неделю бабушка, мамина мать [Попова Л. Ф.], приезжала на дачу, кормила, гуляла со мной, а вечером мы ее провожали на поезд. Кстати, после войны мамин институт снимал дачу в Расторгуеве, и она просила меня фотографировать детишек, чтобы посмотреть, как они бегают. Ей было просто любопытно. Весной 1945‐го отменили затемнение, такой праздник был для всех. Но на дачу мы больше не поехали, так как дочка хозяев родила двоих детей и там стало очень шумно. Летом 1945 года мы оттуда все вывезли и с 1945 по 1957 год просто ездили диким образом за город. А в 1957 году мы снова сняли дачу в Березках, это уже дальше по Октябрьской железной дороге. Переезжать было трудно. Я уже работал на заводе. Папа чувствовал себя неважно. Там, в полукилометре от дачи, над железной дорогой была опушечка, и отец, который с детства любил смотреть на поезда, вылезал туда с мамой со стульчиками. Они садились и смотрели на поезда. А весной следующего года он умер.

Николай Александрович следил за его здоровьем?

Конечно, он следил, и Гольдовская, жена Рузера, нашего соседа, следила. Она была крупным психиатром и неплохим терапевтом. Какой-то присмотр за ним был. А скончался он внезапно, упал и умер.

Вы помните Сталинскую премию Николая Александровича в 1948 году?

Да. Он тогда купил телевизор, первый маленький КВН, видно было неважно.

И программы были редкие.

Один канал был всего. Когда он купил телевизор, они позвали меня в кабинет Николая Александровича посмотреть фильм – телевизор КВН, ничего не видно, развертка 300 строк. Папа в то время завел киноустановку, и можно было брать напрокат фильм, а на этом телевизоре ничего не было видно. Про неприятности после 1948 года мы слышали краем уха. Помню вдруг стук в дверь кабинета, это Ирина, сестра жены, прибежала сказать, что Николаю Александровичу присвоили Сталинскую премию, мы даже перепугались. Вначале никто не приходил, а потом было много гостей. Вообще, папа и Николай Александрович жили в соседних комнатах, очень друг друга любили, и у них были хорошие отношения, а вот жены не сошлись. И поэтому братья стали постепенно расходиться, хотя были очень дружны. Когда мой папа окончил мехмат, то понял, что для молодого мужика это не специальность. И он пошел в МИИТ на второй курс, предметы первого курса ему зачли, и потом там же он устроился в аспирантуру и с огромным удовольствием работал, были поездки по стране. А когда мама окончила гимназию и поступить можно было в институты разные, то почему-то женщин предпочитали брать на математику. Не в гуманитарные, а именно на математику. Раз в неделю родители мамы у нас ужинали. Бабушка, мамина мама, была домохозяйкой, а дедушка, Попов [Попов С. А.], имел юридическое образование. От деда мамы была фирма, которая занималась изготовлением сукон, и еще у них была гостиница «Лоскутная», напротив нынешней гостиницы «Москва».

Но ее уже нет.

Она опять уже есть. Представьте «Националь», дальше к Кремлю продолжалась Тверская, узкая улица Тверская до площади Революции, которая тогда называлась Воскресенской. Не доходя до площади Революции, в самом начале Тверской улицы была эта гостиница. Она входила в капитал фирмы, и дед занимался там еще и хозяйством, типа завхоза. Потом всех их вымели как буржуев и вселили в особняк, где тогда жила мать деда, то есть моя прабабушка. Там получилась хорошая «Воронья слободка» на Арбате, на задах Театра Вахтангова. Они жили в двух больших комнатах. В войну дед умер, а до войны он работал научным сотрудником Театрального музея им. Бахрушина.

То есть после революции он сменил вид деятельности?

Да, он работал в разных местах – в «Петроодежде» и прочее, но выручало его то, что он напоминал чем-то Гиляровского, не психиатра, а автора «Москвы и москвичей». Ему вся Москва была знакома, в том числе Немирович-Данченко и Станиславский. Его знания Москвы театральной и Москвы как таковой очень ценили, последние годы он работал в Бахрушинском музее. К нам они приходили раз в неделю с бабушкой, бабушка готовила любимую дедом настойку на апельсиновых корочках. Папа им играл на рояле и пел неплохо романсы. Семья деда Попова была не столько религиозная, но твердых правил, и, кроме того, он очень не любил иудеев. Когда отец с мамой поженились, то дед поставил обязательным условием, чтобы было церковное венчание, иначе считал, что ему придется говорить своим приятелям, что его дочь – любовница Бернштейна. Такие у него были взгляды своеобразные.

Расскажите о семейных традициях ваших родителей. Как праздновались детские праздники, Новый год, дни рождения?

У семьи родителей Николая Александровича и моего отца было очень мало приятелей, буквально никого не могу вспомнить сейчас. Когда устраивали елку, то только для членов своей семьи. Дед, Александр Николаевич, был весьма антирелигиозным с точки зрения иудаизма. Насколько я понимаю, когда он поехал из Одессы в Москву учиться в университет, то он, по рекомендации своего отца, познакомился с профессурой. Здесь он понял, что уровень медицины в Одессе сильно уступает уровню Москвы и что если у него и получится научная карьера, то только при поступлении в Московскую адъюнктуру в МГУ, а для этого необходимо креститься (эти документы целы). А младший брат Александра Николаевича, Сергей Натанович, оставался иудеем, как и их отец, Натан Осипович. Сергей Натанович уехал учиться в Сорбонну, так как для обучения там креститься было не обязательно. Окончив ее, он не получил возможности работать ни в Москве, ни в Петербурге и стал профессором в Харькове. В дальнейшем он получил почетное звание доктора от Сорбонны. А членом АН СССР он стал где-то в 1930 году, тогда они перебрались в Ленинград, получили квартиру. Из эвакуации они уже перебрались в Москву, в Ленинград он съездил где-то по окончании блокады, убедился, что все уцелело, но после этого они прожили около двух лет в номере гостиницы «Москва» и только потом поселились в квартире рядом с академией (там, где сейчас устроен пешеходный мостик через Москву-реку).

Вы поддерживали с ним отношения?

Да. У Сергея Натановича были жена и сын жены, так как родной сын умер во время войны от дизентерии. Они эвакуировались из Ленинграда в самом начале, и он сообщил папе, когда они будут в Москве на запасных путях. Оказалось, что это был целый эшелон крупных научных сотрудников, они ехали в международном вагоне. Мы уже ехали в эвакуацию в теплушках. Эвакуировали их на курорт Боровое в Казахстане, и вернулись они за два месяца до нас, в июне.

Гонения на Николая Александровича как-нибудь отразились на ваших родителях?

Нет, они не сказались ни на отце, ни на матери. Хотя отец был военным и начальником кафедры. Мама уже не работала и была вне поля зрения органов.

Расскажите про музыку в вашей семье.

Мой отец и Николай Александрович учились у частных преподавателей музыки с успехом. Николай Александрович – с бо́льшим успехом. Он еще умудрился изучить технику игры и на гобое и на флейте, играл на рояле. Прекрасно играл такие сложные произведения, как этюды Скрябина. А папа играл на фортепьяно, мама моя – на скрипке. В дореволюционной квартире в Большом Левшинском переулке у них стояли два рояля рядом. Потом после революции один рояль продали, а вскоре продали и второй. Папа очень тосковал без рояля, и в году тридцать пятом – тридцать шестом привезли пианино. Помню, как я сидел в большой комнате сбоку, так как через эту комнату надо было втаскивать пианино, а вторая жена Николая Александровича, тетя Наташа, сидела со мной рядом для того, чтобы что-нибудь не случилось, и мы ждали, как будут протаскивать рояль.

Вы сами играли на пианино?

Перед войной нашли мне одну учительницу музыки неплохую – Марию Ивановну. У отца и Николая Александровича была другая «Мария Ивановна», частная преподавательница. Мама же училась в музыкальной школе у самих Гнесиных, так как у семьи Поповых были контакты с Гнесиными. Потом у нее был учителем профессор Прокофьев [Прокофьев Г. П.] (кстати, там было два брата Прокофьевых, один был путейцем, а другой – музыкантом). С ним и его учениками Николай Александрович занимался проблемами кинематики игры на фортепьяно. Меня тоже воткнули на фортепьяно, и, наверное, сделали это зря. С одной стороны – дань традиции, поколениями интеллигенция занималась игрой на музыкальных инструментах, но, с другой стороны, если у мамы был абсолютный слух, то у меня было абсолютное отсутствие слуха.

Это развивается.

Нет. К сожалению, бывают чисто медицинские проблемы. Это по-разному бывает. Например, папа мне показал как-то еще до войны, как надо рисовать поезда и улицы в законах перспективы. Я сразу это ухватил, и если даже папа, когда рисовал, был вынужден вначале рисовать прямые линии, сходящиеся в определенной точке, а потом по ним уже делать рисунок, то мне они были совершенно не нужны, они у меня получались сами собой. Один раз я стал рисовать еще в Ташкенте вид на гору воображаемую, и отец поразился, что это я рисую по памяти. Но музыка мне не давала никаких удовольствий и эмоций. Если надо было играть упражнения, то я старался просто не играть их. Когда же наступал момент выхода к учительнице или профессору (сначала я приходил к учительнице домой, а потом она стала приходить к нам, так как не всегда топили у нее), то оказывалось, что я абсолютно не помню даже, какие нужно было делать упражнения.

А мама не стояла над вами с палкой?

Стояла, но тогда она еще работала. А потом, когда в 1944 году мы жили на даче, то даже нашли за два переулка от нашей дачи другую дачу с пианино, чтобы я мог заниматься.

Я считаю, что музыке надо учиться всем.

Если получается, то да.

Но вначале всегда неприятно.

Но представьте, я играю внимательно, вдруг пальцы ложатся не на ту клавишу, а из другой комнаты мама кричит – в правой руке у тебя ми-бимоль, а где он, что такое, почему, я сам не знаю.

Кошмар.

В войну мы еще увлеклись классической музыкой, потому что мама с папой очень любили музыку и тосковали из‐за ее отсутствия. Но оказалось, что в местных магазинах был огромный выбор пластинок. Сначала взяли у соседей граммофон, чтобы попробовать, как его заводить, а когда понравилось, то поехали и купили себе граммофон. Набрали много пластинок, голосовых, арии из опер и оперы целиком, если можно было, и романсы. Крутили по вечерам.

Каких композиторов любили ваши родители?

У них главным кумиром всегда был Чайковский. Неплохо знали Римского-Корсакова, было много нот, еще от деда осталось[23], тот тоже хорошо играл. Что касается меня, то когда я начал уже соображать, как играю и что в правой руке идет мелодия, а в левой – аккомпанемент, то вдруг заметил, что я что-то никакого звучания не слышу. Тогда еще странный случай произошел – купил папа из «Времен года» Чайковского «Тройку»[24]. И я совершенно обалдел оттого, насколько эта музыка не похожа на то, что получалось у меня. Это отбило охоту к игре на фортепьяно намертво. Правда, некоторые вещи я все же очень любил, например часть из второго акта «Аиды», там, где идет знаменитый марш. Я сам его выучил для себя наизусть и с удовольствием играл.

Так вы окончили музыкальную школу?

Ничего я не оканчивал. Учительница довела меня до профессора, но я ничего не знал, мне было стыдно перед профессором. А когда уже настал десятый класс, то я понял, что все, теперь у меня экзамены и я это дело могу бросить. Потом в институте были знакомые ребята, игравшие без нот, наизусть. Я не мог понять, как это можно было запомнить, для меня было загадкой. Но вальс из «Фауста» я, например, любил и все же всегда боялся – вот будет трудное место.

В жизни играли все-таки?

Несколько раз, когда собирались студенты. Мои друзья очень любили общаться с моим отцом. Студенты вообще всегда его очень любили. Когда собирались, то кто-нибудь мог предложить – давайте устроим вечер Бетховена. Ноты есть, пианино есть.

То, которое тогда втащили?

Нет, это уже в ЦУМе купили новое германское пианино, хорошее.

И привезли его туда же – на Большой Левшинский?

Да.

Почему вы не пошли в науку?

Мне трудно сейчас об этом рассуждать. У меня было отвращение к наукам неточным, где были дрязги, этого, как мне казалось, не было в инженерной деятельности. У меня был большой интерес к архитектуре, но ни о каком вузе по этому направлению я не мечтал. На последних курсах института у нас не было никаких разговоров о моей будущей работе, я оканчивал электровакуумный факультет. Переживали о первичном распределении.

Когда вы переехали с Большого Левшинского переулка, в то время улицы Щукина?

Когда нас оттуда выселили. А выселили потому, что тогда, в начале 90‐х годов, была такая пора, что всех выселяли. В 1992 году умерла мама, она очень боялась, что нас выселят. А буквально в 1993 году к нам стали приходить и говорить – давайте ищите, или мы даем вам адреса – съезжайте. Какая-то частная фирма брала на себя все. В квартире на тот момент было шесть семей. Если в моем детстве нас окружали свои, буквально родные люди, то к тому времени в квартире жили совершенно чужие люди.

Настоящая коммунальная квартира. Когда вы жили с родителями, то занимали две комнаты в той квартире. А Николай Александрович с семьей жил в других двух комнатах и там принимал посетителей?

Встречать людей Николаю Александровичу было трудно, потому что комната неухоженная, приходилось договариваться с Таней, чтобы она уходила, и в ее комнате встречались, мальчик мешался. А наша семья вначале занимала две комнаты, но у меня была первая жена, которая затем осталась в одной комнате. Так что мы с мамой и моей второй женой впоследствии занимали одну комнату. Переезжали мы летом 1994 года.

Каковы ваши личные впечатления о Николае Александровиче?

У Николая Александровича была бородка с усами, и он был очень похож на Чехова c портрета Браза. Особенно если он надевал пенсне. В связи с Николаем Александровичем надо сказать, что когда мама меня рожала, то роды были не особо тяжелые, но что-то там запустили врачи, и у нее начались осложнения, которые тогда лечить почти не умели. Когда она еще находилась в роддоме (районный роддом на задах МИДа), и молока у нее не было, и ребенок маленький, то Николай Александрович сказал Сергею, своему брату и моему отцу: «Сергуша, справимся. Я ему буду вторым отцом, а Нюта (тогдашняя жена Николая Александровича, Анна Исааковна Рудник) будет второй мамой». И после этого я много лет их звал «папа Коля и мама Нюта». У папы Коли всегда было интересно. Начиная с двух – двух с половиной лет, когда папа приходил домой с работы, я кидался ему обычно на шею, и после обеда отец говорил мне: «А теперь идем заниматься». У него в маленькой комнате мы садились на большой диван, и он вытаскивал то, что привез Николай Александрович из своей последней заграничной командировки[25]. Это были каталоги автомобилей и маленьких моделей железных дорог. Сначала все было просто, я говорил: «Красные – это мои». Потом стали разбираться более подробно. Николай Александрович мастерски работал с жестью, модели делал, паял. Получалось у него очень хорошо. Надо сказать, что у Зубовской площади, в конце одного из отрезков бульвара, которые тогда были на Садовом кольце, были киоски, в которых продавались дешевые автомобильчики, и мне их, конечно, покупали. У Николая Александровича имелся деревянный ящик с маленькими баночками эмалевых красок. Он эти автомобильчики раскрашивал красиво, потому что исходно они были гнусного цвета, потом они сутки высыхали на закрытой полке, после чего я с ними мог играть. Они еще скверно были сделаны, и часто приходилось их подпаивать. По этому поводу я прибегал к нему в кабинет и говорил: «Папенька Коленька, чинить, паять, пссс». Потому что так шипел паяльник. Дело дошло до того, что когда моя тогдашняя знакомая девочка заболела, то я прибежал к нему и сказал: «Папенька Коленька, Леночка заболела, чинить, паять, пссс».

То есть он всегда воспринимался как близкий родственник.

Да, конечно, если что-то не знал папа, я ходил к нему, или наоборот.

Расскажите об Анне Исааковне Рудник, первой жене Николая Александровича.

Она работала с Николаем Александровичем и моей мамой. Не знаю, было ли у нее медицинское образование, но ее работа была с медицинским уклоном. Она много занималась детской психологией, мозговыми заболеваниями у детей. Когда они разошлись с Николаем Александровичем (не позже 1935 года), у них остались хорошие отношения, но больше всего она поддерживала связь с Александрой Карловной. Потом она еще дважды вышла замуж, бывала у нас очень часто. Детей у нее не было. Насколько я помню, фамилия ее последнего мужа была Яцунский, а второй ее муж, Соболевский, был из потомственных дворян.

Вы общались с детьми Николая Александровича?

В квартире к тому времени уже появились несколько детей. Были я, Ирочка – соседка, сын Николая Александровича, Саша, тоже названный в честь деда, и родился еще мальчик у соседей. Так что была уже детская компания, разновозрастная, но тем не менее. До войны мы играли вместе. Девочка выдумывала разные игры с домиком с куклами, одетыми в одежки. Надо сказать, что отец ее ушел на фронт и сразу же погиб в конце 1941 года. Когда мы уже уехали в эвакуацию, то бабушка с маминой стороны приходила навещать их и узнала об этом горе. Она написала нам в Ташкент, попросив, чтобы я разрешил с ними поделиться игрушками. Я тут же написал, чтобы отдали им всю эту мебель с куколками. После войны у сына Николая Александровича, Саши, оказалось какое-то психологическое расстройство. Не хочу об этом говорить. И дальше случилось так, что все то, что Николай Александрович страшно любил с детства, – все это погибло. То ли он раздавал уличным ребятам, то ли иначе. Потом воровство началось.

То есть не было ощущения преемственности.

Нет. Когда он был уже совсем взрослый, а он меня был моложе на шесть лет, то есть ему было 14, а мне 20, мы иногда с ним ездили кататься на велосипедах за город, на электричках. Так мы не дружили, но все же.

Была какая-то общая активность?

Да, а потом вдруг оказывалось, что он узнает от своей родни какие-то отрицательные отзывы о моих родителях.

Трещина образовалась.

Да.

А потом он ведь уехал.

Не просто уехал, а отец заставил уехать. Подробностей я не знаю.

Что он окончил? Где учился?

Он не всю школу окончил, а только классов, наверное, семь.

Тогда была еще ступенчатая система.

Была какая-то скверная компания дворовая. Приучали к тому, другому, но к чему не смогли приучить, так это к пьянству, чисто физиологически это не прививалось. У меня тоже долго было полное отсутствие интереса к этому делу.

Не шло.

К пьянству эта уличная шпана не приучила его, а вот к воровству, вранью приучала.

Но после войны та еще была обстановочка. Безотцовщина и прочее.

Конечно. Тем более у нас двор с революции принадлежал районному водопроводному участку, и там семьи были соответствующие.

Каково было отношение к еврейскому вопросу в семье?

Как я уже говорил, мой дед Александр Николаевич (отец моего отца и Николая Александровича) мечтал попасть в адъюнктуру Корсакова, но оказалось, что в Московском университете еврею на это рассчитывать нельзя. И тогда он решился, как, что, почему, не знаю, и решился ли он сам или его жена Александра Карловна помогала ему, скорее всего (она была очень мудрая женщина), и крестился. С другой стороны, я знаю, что у бабушки Карловны [Бернштейн А. К.] были к Коле вопросы, когда тот отправлялся в свою последнюю командировку во Францию и Германию в 1929 году (до этого была командировка в 1924‐м). Из писем Николая Александровича следует, что он пробовал найти по берлинским адресным книгам двоюродных, троюродных своих братьев, но в 1929 году никого обнаружить не удалось. Фамилия такая есть, но имена не совпадают[26].

Павлова Татьяна Ивановна

(31.03.1930, Москва – 07.12.2009, Москва)

Приемная дочь Н. А. Бернштейна, жила вместе с ним и своей матерью, Наталией Александровной Гурвич, в квартире в Большом Левшинском переулке. После окончания педагогического института работала преподавателем математики. Ее ученица, Ирина Владимировна Ермакова, вспоминает: «Татьяна Ивановна преподавала математику в нашем классе школы № 23 с углубленным изучением ряда предметов на английском языке в г. Москве. Она также в течение многих лет была классным руководителем нашего класса. Она была прекрасным преподавателем, очень внимательным и интересным собеседником. Объясняла сложные математические формулы простым языком, поражала своей эрудицией, знаниями, остроумными шутками. Будучи школьницей, я часто навещала Татьяну Ивановну дома. Они с мужем занимали две комнаты в коммунальной квартире в центре Москвы. Она говорила, что когда-то эта квартира полностью принадлежала ее семье. У нее была прекрасная библиотека, которую собирали еще ее дед и отец. Книги на дом она не давала, но можно было почитать у нее дома. Через много лет мы с ней встретились в новом районе г. Москвы, куда она переехала с мужем после того, как их коммунальную квартиру расселили. Район и двухкомнатная квартира с большой лоджией им очень нравились. Она была на редкость образованным и начитанным человеком, никогда не говорила дурного о ком-либо, много рассказывала о своих бывших учениках, впоследствии часто вспоминала ушедшего из жизни мужа, очень тосковала по нему. Говорила она и о своей племяннице, которая жила в другой стране. Жалела, что редко видит ее. Обожала своего кота. Шутила, что иногда ей кажется, что душа мужа перешла в ее кота. Ради кота она готова была ехать на любое расстояние за кормом или мясом для него. Еще одна забавная деталь. В последние годы она любила смотреть сериалы. И когда мы договаривались о встрече, то сначала нужно было посмотреть телепрограмму, чтобы не попасть на сериал. Времени у меня было не очень много, и иногда ее это обижало. А вот сейчас я ее очень хорошо понимаю. В те годы в ее жизни были любимый кот, друзья, бывшие ученики, соседка, книги и… сериалы».

Телефон Татьяны Ивановны мне дал Иосиф Моисеевич Фейгенберг, который, издавая труды Николая Александровича, всюду указывал ее копирайт. Подписанные Татьяной Ивановной воспоминания открывали сборник конференции по биомеханике 1994 года в Нижнем Новгороде, посвященной памяти Н. А. Бернштейна. Я приехала к ней в огромный многоквартирный дом у метро «Ясенево». Было жарко, на кровати передо мной в одной ситцевой ночнушке сидела очень полная, очень больная женщина, которая в разговоре называла Николая Александровича отцом, его отца, Александровича Николаевича Бернштейна, – дедушкой, а Александру Карловну Бернштейн – бабушкой…

Интервью 2009 года

Расскажите о себе.

Вообще у меня было много глупостей. В 15 лет я собралась замуж. Хорошо, что эти намерения остались намерениями. Я всегда очень хотела стать учительницей и поэтому поступила в педучилище, а после его окончания поступила на вечернее отделение Ленинского пединститута. Пошла на вечернее, потому что я получила работу в очень хорошей школе и уже вела детей с первого класса! Мне так эта работа нравилась, что я ни за что не хотела уходить и поступила на вечернее отделение физмата. Я учила своих детей и училась сама. Начальную школу мы окончили вместе – я окончила институт, а они перешли в пятый класс. Видела потом их обиженные глаза, когда после урока у них я проводила урок в соседнем классе. Они до сих пор со мной, хотя мне уже 79 лет. И звонят, и приходят, как родные дети. Все, до сих пор.

Вы математику у них вели?

В молодости, лет в восемнадцать, у меня была идея, что я вытянусь в рыбку, но докажу теорему Ферма. Хотя я не могу сказать, что математика мне легко давалась. Я была математиком в школе, как говорили, хорошим, я и сама это чувствовала, но мне кажется, насколько бы я больше принесла пользы, если бы была преподавателем литературы в старших классах! Они бы у меня не проходили литературу, а знали и любили ее, потому что я сама читала и любила. Но меня убедил директор педучилища, что с фамилией, доставшейся мне от моего родного отца, Гольденберг, мне не дадут преподавать русскую литературу русским детям. Никуда не спрячешься от такой фамилии! А когда мои первые ученики окончили школу и стали студентами кто вуза, кто училища, я еще 10 лет была у них «жилеткой». Прибегали ко мне и выплакивали свои проблемы, причем не только девочки, но и мальчики… Что еще сказать о себе – в детстве читала запоем. Меня, первоклассницу, силком выгоняли на улицу, чтобы я хоть полчаса подышала воздухом.

Какие качества Николай Александрович хотел в вас воспитать?

Во мне? Вы знаете, он, мне кажется, очень мало об этом думал. Он считал, что людей воспитывают не родители и вообще не люди, а обстановка, в которой они живут. Я жила в такой обстановке, что из меня вышел человек, наверное. А вот брат… Отец вообще услал его из Москвы. Когда его в армию должны были взять, то отец пошел к военкому, объяснил ситуацию, сказал, что надо его оторвать от компании, и попросил ему устроить досрочный призыв. Но не повезло. В армии оказался врач, который когда-то у отца учился, и он спросил у брата, не родственник ли он Николая Александровича Бернштейна. Тот ответил, что родной сын, и тот, дурак, решил отцу сделать приятное, нашел какую-то бумажку, из которой следовало, что брат прохождению воинской службы не подлежит.

Это после школы было?

Да, и через несколько месяцев брат вернулся домой. Он окончил училище 1905 года[27], и его по распределению отправили из Москвы. Отец ему сказал: «Езжай, отработай три года, как полагается, а потом возвращайся».

Так он рисовал? Училище 1905 года – это же художественное училище в Москве.

Да. И когда он приехал в отпуск, то посмотрел-посмотрел на нашу жизнь и сказал: «Я не понимаю, как вы живете в этой скаженной Москве». Это он – коренной москвич! Присылал мне все статьи о нем, которые в газетах печатались[28]. Он жил в болгарском поселке Междуреченск. Этот поселок образовался таким образом: в то время, когда у нас не хватало бумаги, Хрущев сдал землю болгарам в аренду на 25 лет. Когда 25 лет подходили к концу, болгары стали хлопотать, чтобы им продлили аренду. Были противники этого, которые считали, что такая аренда наносит урон экологии края, и выступали за то, чтобы аренду не продлевали. Брат был активным противником продления аренды, и в него даже два раза стреляли. Вряд ли хотели убить, скорее попугать. Но один раз убили его любимую собаку, овчарку.

Он там жил все время?

Он категорически отказался возвращаться в Москву.

Там у него семья была?

Жена [Бернштейн (Горпинич) В. Ф.] умерла раньше него от онкологического заболевания. Дочка Наташа [Ковалева (Бернштейн) Н. А.] замужем, у нее сын [Ковалев Н. И.]. Теперь они живут в Германии.

Расскажите о своей маме. Где они познакомились с Николаем Александровичем?

Моя мама Наталия Александровна Гурвич училась с моим родным отцом [Гольденберг И. З.] в одном классе.

В Москве?

Нет, в Ростове-на-Дону. Дедушку [Гурвич А. А.] туда направили вытягивать из прорыва какой-то оборонный завод. После окончания школы, а тогда была девятилетка, дедушка ее как «путную» отпустил в Москву. Маме всегда хотелось быть врачом. В Москве они с отцом в тот год оба поступили в университет, а я тогда была уже в пузе. А когда мне было полтора года, мама, долго не думая (мама была очень решительная женщина), взяла меня под мышку и ушла от мужа к своим родителям.

Какой это был год?

Я родилась в 1930 году.

Да уж, годы были серьезные.

Более чем. Правда, у меня была няня совершенно необыкновенная. Ее деревня с поэтичным названием Хомутовка была где-то в Пензенской области. Она пришла из деревни, и ее наняли няней к новорожденной девочке. Этой девочкой была моя мама. Она вырастила маму, ее младшую сестру, которая родилась через шесть лет, она вырастила меня и почти успела вырастить моего брата. Так вот, няня сказала тогда моим родителям – если вы дите не крестите, я сидеть с ним не буду, и учитесь как хотите. И что делать? Если узнают, что крестили ребенка, исключат из комсомола, из университета, отовсюду. У меня родители были атеисты, как все тогда, и им было глубоко наплевать, крещен их ребенок или нет. И через год, когда мне было год и три месяца, няня взяла меня с собой и окрестила в местной церкви (няня каждый год ездила в отпуск в свою деревню). Причем, чтобы окрестить меня Татьяной (я же в метрике уже была Татьяна), священнику дали взятку – двух кур. В те времена жизнь была очень голодная. А взятку пришлось дать, потому что крестили по святкам – чей день, того и имя. В тот день, когда меня крестили, были имена Леония, Секлития и т. д.

Так, ваша мама взяла вас под мышку и…

…решила, что должна работать, и поступила лаборанткой на Пироговку, где были мединституты. Там набирали девочек, а маме тогда было 20 лет или около того. Николай Александрович тогда был в командировке в Германии и Франции. (Кстати, у него за границей были две тетки, родные сестры его отца [Бернштейн Е. Н. и Аитова (Бернштейн) М. Н], и обе они до революции вышли замуж, одна в Германию (Дортмунд), а другая – в Париж.) Так мама поступила лаборанткой в лабораторию Бернштейна. Первая жена Николая Александровича, Анна Исааковна Рудник, была врачом, работала с ним, а после того как они расстались, поддерживала родственные отношения с бабушкой Александрой Карловной и семьей младшего брата. Мне она не понравилась, но я ее видела пожилой уже. Тетка же рассказывала, что с ней по улице пройти было нельзя. Она была необычайной красоты, мужчины на улице оборачивались и, раскрыв рот, застывали. Я отца спрашивала, так как он не раз говорил, что она была непроходимо глупа: «Как же ты на ней женился?» – а он отвечал: «Я был молод, глуп и прельстился красотой». В командировке за границей он купил 12 пар фильдеперсовых чулок: 6 пар ей, 6 пар жене брата[29]. На все деньги, которые оставались, он накупил, как мама говорила, «мужских игрушек». А «мужские игрушки» очень дорого стоили. Он привез огромную готовальню. Еще у нас были карандаши, желтые и синие, и на них – металлические наконечники. Если карандаш голубой, то и колпачок у него голубой, пластмассовый. Тогда в России такого видом не видывали, слыхом не слыхивали. Мне строго-настрого до них запрещено было дотрагиваться. А больше всего его жену, Анну Исааковну, возмутила машинка для точки карандашей. Она была размером с детскую швейную машинку: c одной стороны ты вставляешь карандаш, а с другой – крутишь ручку, и карандаш сам собой затачивается. С мамой моей Николай Александрович встретился, когда он уже развелся, и маме еще старшая лаборантка говорила: «Ой, Наташенька, не по себе вы гнете дерево!» А она ничего не гнула. Он к ней проявлял много внимания. Она же старалась, чтобы никто не заметил, но такое ведь не скроешь. И когда он вернулся из командировки (в Москве его замещала женщина), он ее спросил: «Ты лаборантов набрала?» – «Набрала. Ты приглядись, там одна девочка есть, Наташа ее зовут. Звездочка просто». Ну, он и пригляделся. И до того «пригляделся», что женился на ней. Мама брыкалась, не хотела, она считала, что они не пара. Так они и познакомились. Мамин отец поначалу был недоволен, говорил бабушке: «Чему тут радоваться, Наталия пошла любовницей к своему начальнику. Я этого не понимаю и не принимаю». Кстати, тогда ведь не надо было регистраций. Они зарегистрировались, только когда маму отказались прописать в нашей огромной профессорской квартире. Кто она? Чужая женщина. Тогда они сходили в загс. И с моим отцом она в загсе не была.

Да, и колец тогда не носили.

Да, но мама была из тех людей, про которых говорят: «Если утопленников ищут по течению, то этого надо искать против течения». Тогда мещанством считалось любое кольцо на пальце, про серьги даже не говори. Мама же всю жизнь носила серьги. Ей на день рождения, еще до революции, тетка Леля подарила жемчужные сережки. Золотые, и в каждой сережке жемчужина. Так она всю жизнь их носила и плевала на тех, кто на нее пальцем показывал.

В каком году они зарегистрировались?

По-моему, в 1935 году. Мама училась заочно, а дома занималась делами отца. Она вообще всю себя вложила в служение ему. Но он того и стоил.

Вы упомянули семью брата Николая Александровича. Женой же брата была помощница отца.

Да, Татьяна Сергеевна Попова, я ее теткой называла. Вот она и набирала этих лаборанток.

С семьей брата были крепкие отношения?

Поначалу да. А потом вышло так: брат Николая Александровича окончил МГУ – физмат. А когда он окончил, выяснилось, что он может работать разве что в школе учителем, а этого ему совсем не хотелось. И надо было выбирать, учиться ли дальше. А Николай Александрович к тому времени уже был профессором и очень хорошо зарабатывал по тем временам. Он его спросил: «Где бы ты хотел учиться?» – «В Институте инженеров транспорта (они с детства оба увлекались паровозами). Но у меня сын, семья». Николай Александрович сказал ему: «Сережа, учись. Я буду содержать семью». С женой он к тому времени разошелся и всегда говорил, что он никогда не женится, с него хватит. И Татьяна Сергеевна, все-таки купеческая дочка, на это рассчитывала. Конечно, это были купцы, которые детям давали прекрасное образование, посылали сыновей учиться за границу. Татьяна Сергеевна с детства знала три языка, играла на фортепьяно и на скрипке.

Она где училась?

Она окончила сначала знаменитую Хвостовскую гимназию, там начальница была Хвостова, и они с гордостью говорили: «Мы – хвостовки». После этого поступила на физмат. Работник она была прекрасный, но неприязнь к моей маме осталась – отняла кормушку… И, поскольку у Николая Александровича не было детей, тетка решила, что наследником единственным будет ее сын. А Николай Александрович взял и женился. Да еще взял женщину с ребенком. И она стала настраивать своего мужа и свекровь против моей мамы. Ну а когда мама стала женой Николая Александровича, у нее, по мнению родственников, было четыре серьезных недостатка: на 16 лет моложе отца (я не знаю, почему это недостаток, они прожили, как у Пушкина, – 30 лет и 3 года), с 12 лет – тяжелейшая форма бронхиальной астмы, маленькая дочка – я и не было высшего образования. Так что ее приняли вежливо, корректно, но очень недружелюбно. Но они вынуждены были ее принять, и, больше того, первые несколько месяцев они жили вместе, одной семьей. Сергей Александрович тоже был очень способный, языки знал, и литератор был отличный. Он даже дописал многие произведения – «Даму с собачкой», «Анну Каренину», «Три сестры». Но он всю жизнь был в тени старшего брата. И после смерти это перешло к сыну, так что для моего брата двоюродного как красная тряпка для быка, когда что-то хотят написать о его дяде, ему кажется, что хотят унизить его отца. А тогда мама поняла, что, если она хочет сохранить Николая Александровича при себе, надо отделяться. Это было очень трудно, но они отделились. Бабушка Александра Карловна и жена брата терзали ее советами. Тетка моя, которая была намного старше матери, ее все время поучала. Очень корректно, вежливо. А мама отвечала так же вежливо и корректно: «Спасибо, я поступлю как найду нужным». Их это доводило до бешенства. Хотя со мной Татьяна Сергеевна в последние ее годы много общалась, мы подолгу говорили с ней о Бернштейнах, ей очень хотелось об этом говорить, а мне очень интересно было это слушать.

Какие у Николая Александровича были обязанности по дому?

Не припомню. Мы старались его ото всех обязанностей освободить. У него, правда, был роман с кошкой.

У вас была кошка?

Мама обожала собак, но мы жили в коммуналке…

Ну, не совсем в коммуналке. С семьей брата?

Не только. Это была восьмикомнатная квартира, кухня 20 метров, ванная – 16, туалеты в разных концах квартиры. Дом строился до революции с расчетом на людей, которые могут дорого платить за квартиру. А после революции началось так называемое «уплотнение». Правда, милостиво разрешали себе самим искать жильцов. У нас жила женщина, профессор-психиатр, жили еще две тетки, когда умерли, в их комнаты вселили людей. Но и тут нам повезло – в одну комнату вселили хорошую семью, а в другую – «идеального алкоголика».

Тихого?

Он работал грузчиком в Новоарбатском гастрономе. Пил как лошадь. Уходил в восемь утра, возвращался в одиннадцать вечера на бровях и тихонько шел в свою комнату и запирался там на ключ. Когда же был трезвый, то чудо-человек.

Так что нельзя было иметь собак.

С кошками они мирились, но о собаках я и заикнуться не могла, хотя очень хотелось. Мне приятель подарил котенка от своей кошки, и мы с братом три дня прятали его в своей комнате. В конце концов мама на него наткнулась и начала кричать: «Уберите эту гадость!» Мы с братом заревели в два голоса, так что прибежал отец выяснять, в чем дело, и сказал: «Наташа, ну что ты, пусть она живет, а они ухаживают за ней». А кошка – она себе на уме. Она выбирает себе хозяина из членов семьи. И она себе выбрала отца.

И у них был роман.

Еще какой роман! Если б вы видели только! Отец был равнодушен к кошкам, а тут она его взяла, просто взяла за живое.

Загипнотизировала?

Она спала у него на плече, и он не мог пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Когда он шел в туалет, она шла за ним и сидела его там ждала. Вся квартира смеялась. Так как потолки были четырехметровые, то была специальная библиотечная лесенка (если тебе что-то надо на верхней полке, там есть площадка – можешь сесть и смотреть, что тебе надо). Если отец лез по этой лесенке, она лезла за ним, и он уверял, что на морде у нее было написано: «Кто тебя знает, уползешь еще куда-нибудь, лучше я вместе с тобой». Ходила за ним, как собачка. Ловила мышей и клала дохлую мышь прямо ему на письменный стол – на бювар. Никому не давала эту мышь убрать. Если руку к мыши протянешь, то рычала утробно, не тронь – мое. И только он, придя с работы, имел право мышь выбросить, но перед этим ее погладить, похвалить. Он ее обожал. Она могла отсыпаться на его кровати. Один раз я пришла из педучилища и вижу такую картину: отец сидит на полу и вокруг него разбросаны всякие инструменты, а мама стоит рядом с ним и капает ему сердечные капли. Дело в том, что кошка наша любила гулять по верхам и провалилась между шкафами. Отец спустил ей туда полотенце, думая, что она уцепится и вылезет, а получилось наоборот – она уцепилась и утянула полотенце. Тогда он взял инструмент, а он рукастый был, выпилил отверстие в шкафу, вынув книги, и она вылезла через это отверстие.

Да, действительно, жертва.

А он немолодой уже был, тяжело ему было. Кошка стоит рядом, морда у нее виноватая и хвост зубьями. Вот такой был роман! Когда он приходил с работы, Белка (ее так звали) к нему кидалась, а он, не раздеваясь, садился в кресло, и она прыгала к нему на колени, вставала на задние лапки, передними обнимала его за шею и начинала лизать ухо, так что казалось, что она ему говорит что-то на ухо. Он, ей подыгрывая, спрашивал: «Что ты говоришь!.. Да не может быть!.. Неужели это правда!» В общем, это цирк был ежедневный. Если он возвращался позже обычного, то она ложилась в передней поперек дверей и ждала. Только он выходил из лифта, даже ключ не вставил еще, а она уже бежит к нему, уже чует. Хотя у нас там длинный коридор был. Когда она умерла от старости, у нас весь дом был в траур погружен[30].

Какие книги были любимыми у Николая Александровича?

Библиотеку начал собирать еще его дед. Они всей семьей хорошо знали языки. Отец, например, знал одиннадцать языков. Было полное собрание сочинений Дюма, дореволюционное издание, и тут же полное собрание Дюма на французском языке. Они предпочитали читать в оригинале. На письменном столе отца лежал однотомник, очень красивый, голубой с золотом – «Граф Монте-Кристо» на французском языке.

Его любимая книжка?

Не то чтобы любимая, но когда у него было плохо на душе, неприятности, то он ее читал, перечитывал, причем не с начала, а выбирал любимые места, в общем, она его успокаивала. А вторая любимая книга – «Петр Первый» Алексея Николаевича Толстого. Вся семья любила эту книгу. Золя был на русском и на французском. Я всего уже не помню. Были такие редкие книги, как записки Екатерины Великой, изданные до революции, редчайшая книга, просто реликт, – записки генеральши Богданович. Это была знатная дама, приближенная ко двору, и ее дневники представляли огромную историческую ценность. Помню еще книгу «Саксонская королева Луиза»[31] с очень интересными записками обо всей Европе. Она была урожденная принцесса Тосканская и состояла в родстве со всеми европейскими дворами. Потом был знаменитый писатель, о котором теперь уже мало кто помнит, Василевский Не-Буква, он был Не-Буква, потому что был еще Василевский Буква. Интереснейшие записки о доме Романовых! Еще я помню – «Вечный жид» Эжена Сю, у нас в переводе назвали стыдливо – «Агасфер». Интереснейшая книга, я ее потом нигде не встречала. Еще был такой писатель в Серебряном веке – Юрий Слезкин, о нем тоже никто теперь не помнит, а он писал великолепные романы исторические. Арцыбашев. В общем, все, что интересного выходило, – выписывалось. Чехов, изданный чуть ли не на оберточной бумаге в 1922 году, когда другой бумаги в России не было. Герцен. Салтыков-Щедрин, отличное издание. Куприн. Тургенев и Гоголь, дореволюционные издания. Драйзер, Проспер Мериме, Лесков, Золя, Мопассан, Джек Лондон.

Ну, это уже советское, ваше.

Шеллер-Михайлов, писатель, которого Николай Александрович очень любил.

Почему?

А потому, что там великолепное полотно, как он говорил, чиновничьей России. Фейхтвангер, Ибсена четырехтомник, А. Н. Толстой – множество синих книг, а наверху – Пушкин, издание Академии, Байрон, Лермонтов и Вересаев. Вересаева Николай Александрович очень любил. Отец еще очень любил Андерсена. Считается, что Андерсен писал сказки для детей. Ничего подобного, там очень грустные сказки для взрослых. Но для детей тоже есть. «Огниво», например.

А он какую сказку любил?

Он вообще все любил. Был очень хороший четырехтомник Андерсена, изданный до революции. Брат его продал, а я пошла в ближайший букинистический магазин на Арбате и вижу – под стеклом прямо он лежит, и я его выкупила. Этот четырехтомник единственный раз в России издавался. Переводчики там были брат и сестра – Анна и Петер Ганзен [Ганзен А. В. и ее муж Ганзен П. Г.]. Он рассыпался буквально по листочку, и отец его сам отнес в переплетную мастерскую. А когда вернулся – спросил: «Татьяна, как ты думаешь, в переплетных мастерских бывают пожары?» Я говорю: «Не беспокойся, не бывают. Там охрана такая, что пожаров не бывает!» Хотя я этого не знала и не могла знать. Книги для меня – это все, и мне это передалось от отца. Это моя вся жизнь. А на этой полке у меня советские книги, добытые с таким трудом! Я заводила знакомство с девочками в книжном магазине, дарила им шоколадки. За макулатуру доставали книги. Мой муж ходил, занимал очередь, я приходила к открытию, и мы брали двойную дозу. Ужас, как будто мы жили в V веке и книгопечатание для нас недоступно.

Все было в дефиците.

Вы заметили, что у меня нет никаких картин, ничего, вот только фотографии кошек развешаны, а здесь на стене литография, на которой изображена Эйфелева башня. Это любовь Николая Александровича на всю жизнь. Он всю жизнь о ней собирал все материалы, которые мог найти, писал о ней в «Науке и жизни»[32], привез эту литографию из Парижа. Рама из черного дерева, дороже всей картины.

Вы говорили о встрече Николая Александровича с Эшби в 1960‐х годах.

Отец получил персональное приглашение на встречу с Россом Эшби. Я с ним ездила, поскольку у него с сердцем было неважно и мы старались одного его не отпускать. Я там стыда натерпелась – дочь Бернштейна и не знает английского. Это была просто встреча, где они общались друг с другом. Эшби тоже был физиолог… Когда Николай Александрович печатал последнюю книгу в издательстве «Пергамон Пресс», его владелец, Роберт Максвелл, переписывался с ним и прислал фото своей семьи. Эта фотография очень интересная. Сидит Максвелл, импозантный, рядом с ним худенькая и очень просто одетая женщина – его жена, рядом с ними три девочки, одетые все одинаково, воздушные платьица, белые туфельки, белые банты в волосах, а позади родителей – три мальчика, погодки, видимо, и тоже одетые все одинаково – рубашка, галстук и жилетка вязаная. Я смотрела и думала: да, это люди не нашего полета, у них у всех такие лица, такая осанка, люди уверенные и в себе, и в завтрашнем дне, и вообще в жизни!

А дома Николай Александрович рассказывал о работе?

Очень редко. Маме он много рассказывал. Мне иногда удавалось подслушать. Он считал, что в учении Павлова есть очень спорные моменты (так это потом и оказалось). Но Павлов не желал дискуссии. Отец писал статьи на эту тему – Павлов делал вид, что не читал. Тогда он решил написать книгу в расчете на то, что на книгу Павлов не сможет не отозваться. Ее отказались печатать – как же, спорить с самим Павловым! Тогда он пошел на прием (тогда это было легко) к Хрущеву. А Хрущев был тогда секретарь горкома партии.

В каком это было году?

Году в тридцать пятом, наверное. И малограмотный Хрущев немедленно сообразил, в чем дело, и дал команду печатать. Книгу стали печатать, она почти уже вышла из печати. И вдруг неожиданно умирает Павлов. Ну как с мертвым спорить! Нельзя. И отец дал команду рассыпать набор[33]. Почти пропала эта рукопись, этот набор, если бы как-то на старой еще квартире не был у меня Фейгенберг и не нашел эти пленки, где-то они лежали. Мне и в голову не приходило где.

Эту книжку удалось опубликовать в 2003 году…[34] Скажите, как во время травли Николай Александрович реагировал на предательство? Предательство учеников, тех, кто был рядом и потом отвернулся?

Его ученики в большинстве своем боялись с ним на улице поздороваться. Но были и такие, которые остались верными, как, например, профессор Чхаидзе. Он на всех собраниях отца превозносил, вставал на его защиту, ругал тех, кто на него кидался. Отца ведь отовсюду уволили в 1948 году. Причем в 1948 году, летом же, он получил Сталинскую премию. Я всегда удивлялась, почему его не арестовали? Но в 1948 году ему пришлось уйти со всех работ, и тут его выручило знание языков. Семья-то большая была, и всех надо было кормить. Мама не работала. Да еще бабушка. Так у него друзья были хорошие – связали его с ВИНИТИ и стали ему присылать рефераты на всех языках.

Ну, это надо переводить день и ночь.

А он очень работоспособный был. Да еще Белка ему помогала. Как только он берется за машинку, открывает ее, она прыг к нему на колени. Он сидит, печатает, а она спит у него на коленях, мурлычет.

А кого из учеников вы могли бы вспомнить?

Лебединский, Коц, Игорь Губерман, который по образованию инженер путей сообщения, но они познакомились, когда он приехал у отца брать интервью, поскольку отец увлекался паровозами. Николай Александрович вообще увлекался железнодорожным транспортом, так что во время отпуска на даче сам сделал своими руками, включая все столярные, слесарные работы, пассажирский вагон, ну не отличишь от настоящего, только маленький, и даже в туалете матовое стеклышко![35] Полная копия! И товарный вагон, но не совсем вагон, а тендер. И я, балда такая, подарила эти оба вагона двоюродному брату. Жалко очень. Я сейчас очень об этом жалею. Впрочем, я скоро уйду, а они у него останутся. Это тоже хорошо. А позже Губерман стал литератором. Стихи у него потрясающие тогда уже были, когда его еще никто не знал. В день смерти Сталина он написал двустишие: «Вожди дороже нам втройне, когда они уже в стене»[36]. Кто бы узнал тогда об этом – его бы разорвали. Помню, какая была тогда обстановка. В автобусе едешь – все плачут. И мужчины, и женщины. Даже мама моя плакала. И многие люди считали, что Сталин ничего не знает о том, что творится. И после его смерти все думали, что же теперь с нами будет!

А отец не плакал?

Нет. Он вообще понимал многое, но молчал.

Война и эвакуация. Что вы помните об этом времени?

Я помню, что мы жили в Ташкенте полтора года.

Когда вы эвакуировались?

Когда немцы были уже в Химках. Это был 1941 год. Самое начало октября. Полтора года мы пробыли в Ташкенте. Потом, летом 1943 года, мы вернулись в Москву. Москва была полупустая, въезд только по пропускам. У меня о Ташкенте смутные воспоминания. Дикая жара. Больше всего я там страдала от отсутствия книг. В отцовском кабинете я чувствовала себя как в пещере «Сезам, отворись», столько там было книг. А для меня книги всю жизнь были самым главным на свете.

Саша, сын Николая Александровича и вашей мамы, был тогда маленький?

Да, когда мы в Ташкент уезжали, мне было 11 лет, а брату, соответственно, 3 года. Ну вот мы вернулись в Москву. Очень плохо было с продуктами в Москве в то время, но мне до этого не было дела, потому что я с утра до вечера читала в нашем доме в Большом Левшинском переулке.

А в эвакуации он работал в госпитале?

Да. Я только помню, что его заместителя по научной части, врача-узбека, звали Хазимурза Заурбекович. Это же надо придумать! И отец меня тренировал, чтобы я повторяла это, не забыла и, не дай бог, не перепутала. Между делом он там изучил узбекский язык. Говорил, что это его отдых, как он это называл: «От безделья рукоделье». Вот что я еще хорошо помню, так это его игру на рояле. Как он играл! Я потом очень много посещала концерты симфонической музыки. Тогда был знаменитый пианист – Лев Оборин. Он играл великолепно, но мне казалось, что отец играл лучше. В первом классе меня определили в музыкальную школу, потому что у меня обнаружили абсолютный слух. Но у меня не было чувства ритма, и я, разбирая пьески, семилетняя, играла, не учитывая ни акцентирования, ничего. Ну полное отсутствие чувства ритма. Так отец мне все это проигрывал, поучал. Моей кукле он сделал маленькую папку и в ней – листок с пятью линейками.

Так он с вами занимался?

Он со мной очень много занимался, но только до начала войны. Когда началась война, уже стало не до рояля, не до музыки. А когда вернулись из Ташкента, у меня самой уже не было желания. Вообще надо сказать, что, когда я ходила в музыкальную школу у Кропоткинской, я терпеть не могла эти уроки! Я приходила из музыкальной школы и думала, как хорошо, можно два дня никуда не ходить. И все-таки я четыре года проучилась, уже могла играть с листа. Но больше всего я любила слушать музыку, которую слушал отец. У него была великолепная по тем временам радиола с сапфировой иглой и множество изумительных пластинок. Прежде всего, несколько опер – «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Тангейзер» целиком. Были и отдельные произведения. Например, такая опера была, «Рафаэль»[37], и в ней одна ария до того красивая была. Или, например, песни из спектакля «Синяя птица» Метерлинка: «Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей». Музыку он очень любил.

С ним занимался Рахманинов?

У Рахманинова была какая-то дальняя родственница (то ли сестра, то ли тетушка), у которой с психикой было плохо. Ему сказали – поезжайте к А. Н. Бернштейну, если поможет, так только он. Так они познакомились. Я, правда, не знаю, помог ли Александр Николаевич этой тетушке или нет, но они подружились, и, когда должен был родиться Николай Александрович, Рахманинов сам предложил стать крестным отцом ребенку и стал им. И он очень серьезно относился к этому, у него тогда своих детей не было[38], – учил его играть на рояле и находил у него большие способности, уговаривал Александра Николаевича, чтобы он его пустил по музыкальной части. Но дедушка сказал: «По какой части захочет, по такой и пойдет». Он играл на рояле виртуозно, у нас был концертный рояль, который дед выписал еще до революции из Лейпцига, «Блютнер». Кроме того, зачем-то играл на гобое. Чем ему гобой понравился?! Я его помню, такой черный был футляр, и в нем труба, оказывается, это был гобой.

В одном из своих писем Николай Александрович по памяти записывает заинтересовавшую его мелодию из фильма не только в определенной тональности, но и с точным указанием ритма!

Когда Николай Александрович окончил гимназию, то поступил в университет на филологический факультет. Почему он оттуда ушел и как стал врачом, это отдельная история. Он туда поступил в 1913 году[39], проучился год, и началась Первая мировая война. Он был призывного возраста, а бабушка Александра Карловна сказала: «Ну как же ты сможешь стрелять в людей?! Ты лучше с филологического факультета перейди на медицинский, окончи его, и тогда на фронт. Ты будешь не стрелять в людей, а лечить их от ран». Она умела говорить, и она его уговорила. А он был филолог, и лингвист, и полиглот. Филолог – это на самом деле его призвание, как я считаю. На медицинском факультете в тот год был ускоренный выпуск, и потом весь выпуск отправили на фронт. Была Гражданская война, и на фронт отправили куда-то в Сибирь на борьбу с Колчаком. Он там угодил на гауптвахту однажды. Умудрился на глазах всей деревни подраться с козлом.

Как это?

Штаб и медицинская часть расквартировались в какой-то деревне. А один из козлов в этой деревне невзлюбил Николая Александровича. Он утром идет из своей избы, где квартировал, в штаб на работу. А козел за ним. Он говорил: «Первый раз я почувствовал пинок под зад. Оглянулся – там козел, причем рога у него не вперед, а загнутые дугой». Этой дугой он один раз отца боднул, второй раз. Отец пытался от него откупиться, угощения ему давал. Ни в какую. Тогда он решил козла отлупить. Это додуматься же надо! И на потеху всей деревне подрался с козлом. Ему сказали, что он осрамил Красную армию, и посадили на гауптвахту. Но, между прочим, он обратил козла в бегство. Он его так лупил, что козел удрал.

Это он вам рассказывал?

Нет, это его товарищ рассказывал, который там был. А когда я отца спросила, правда ли это, он засмеялся и сказал: «Правда». Это был его приятель, теперь уже покойный, кремлевский врач профессор Вовси. Вы его имя, конечно, не можете знать по молодости.

Конечно, слышала. «Дело врачей»!

Они учились вместе. Это вообще курс был очень одаренный. И вместе с ними учился конферансье знаменитый – Михаил Гаркави. Гаркави со второго курса ушел в театральный. Николай Александрович и его сокурсники каждые пять лет собирались и каждый раз приглашали Гаркави, хотя он врачом и не стал. Поначалу он бывал этим очень польщен, а потом он сам стал известным конферансье, и уже они гордились тем, что к ним такая знаменитость приезжает. Там же учился (тоже жертва сталинских времен) профессор Левин – кремлевский врач, расстрелян. А в нашем доме, дом состоял из двух подъездов, во втором подъезде жил другой знаменитый кремлевский врач – профессор Плетнев.

Вы жили в подъезде ближе к Садовому кольцу?

Нет, дальше.

А Сашу учили музыке?

Нет. Было не до того. А потом он вырос, но он играл по слуху. Вот у него были способности. У меня не было совершенно. Меня учили, очевидно, потому, что была дань моде учить ребенка музыке.

Но это хорошая мода.

Но намучилась я с этой модой. Конечно, я потом жалела, что не доучилась. Хоть и играла, но это игрой назвать нельзя было. Играла я плохо.

Может, это так казалось на фоне музыкальных способностей Николая Александровича?

Нет, я и сама понимала. Я же слышала в музыкальной школе, как другие дети играют. Слух-то у меня абсолютный. Он и сейчас абсолютный. Пела когда-то, голос был. Ну что я все о себе рассказываю, это неинтересно.

Вы говорили, что ваш дед (отец первого мужа вашей мамы) брак вашей мамы с вашим родным отцом не принял.

Да, мой биологический отец был наполовину еврей. Отец – еврей, мать – турчанка. Дед рос в небедной семье, и поскольку в России была процентная норма для евреев, то его отец отправил учиться в Германию, в Гейдельберг. Он окончил два факультета – юридический и зачем-то философский. Он занимал очень большой пост (я это знаю со слов мамы) – был главой большой еврейской общины. Он был казенный раввин. Знаете разницу между духовным и казенным раввином?

Нет.

Духовный раввин – это обыкновенный поп, он крестит, венчает, отпевает – все, что делает русский батюшка. А казенный раввин к духовному миру отношения не имеет. Он – юридическое лицо, глава общины, вершит все дела. К нему идут за разрешением спора все, кто угодно, даже две соседки, которые во дворе поругались. Дед мой был очень образованный человек. Он ездил по делам фирмы, в которой служил (он жил в Черкассах) в Турцию, и там увидел мою бабушку, Сильвию Дагму, влюбился в нее, и они сбежали. Им удалось сбежать в Россию, но, если бы родне (ее братьям) удалось их поймать, ему бы грозила смертная казнь. И с ней могли бы расправиться, но по-домашнему, если бы захотели. Приехали они в Черкассы, бабушка приняла иудейство. В Турции девочек учить не принято, готовили только к домашнему хозяйству, она великолепно вышивала, но даже читать не умела и была очень суеверна. Мой отец родился, когда они уже имели двух сыновей. Дело в том, что дедушка очень хотел всегда иметь дочку, но у него от первой жены уже был сын и от бабушки два сына. Так вот как-то с черного хода к ним зашла цыганка, погадала и сказала, что бабушка в положении и родит дочку. Бабушка уверовала, что в этот раз будет дочка, но опять родился мальчик – мой отец. Когда же их сын женился на моей маме – русской, дед (хотя сам он не верил ни в бога, ни в черта) для престижа у прихожан публично проклял сына в синагоге. И сына, моего биологического отца, после этого он так до конца жизни не пустил себе на глаза. Когда я родилась, отец написал – родилась девочка, внучка. Он даже не ответил. Так что я деда ни разу не видела, и он не пожелал ни разу меня увидеть.

А бабушка вас видела?

Нет, она умерла, когда отцу было 13 лет. Меня видели старшие братья отца. Их звали Элькан и Эммануил. Элькан в 15 лет сбежал из дома и провоевал с конницей Буденного и после этого учился в Институте красной профессуры. К тому времени, когда его арестовали в 1937 году, он был первым заместителем директора Госплана СССР. Арестовали его и его жену, жена раньше погибла. Я была знакома с его второй женой – Марией, искусствоведом. Она нашла меня после восьми лет ссылки в Казахстане. Будучи в Москве, увидела у кого-то книжку, автор – Н. А. Бернштейн. Дали те люди мой телефон.

Так что вашу маму семья первого мужа не приняла.

Она не то что не приняла, она вынуждена была не принять. Ну а когда мама стала женой Николая Александровича, его семья вынуждена была ее принять. С сыном брата Николая Александровича мы играли вместе.

Вы вообще с ним много общались?

Да. Мы по вечерам играли. Его тоже звали Саша, Александр Сергеевич Бернштейн. А назвать моего родного брата Сашей было две причины: Александрами звали отцов и Николая Александровича, и мамы, она – Наталия Александровна. У моего двоюродного брата было много всяких интересных игрушек еще с дореволюционного времени. Особенно мы любили игру, которая называлась «Куда коты, туда и ты». Доска, разделенная на клеточки. Нарисованы кошки во всевозможных положениях. Мама их покрасила, доску покрыла лаком. Предположим, кошки взбираются по лестнице. Если твоя фишка попала в клеточку, где нарисовано, что хозяйка бросает в кошку платяной щеткой и она кубарем катится, то и ты с ней отступаешь назад.

Двоюродный брат вашего возраста?

На два года моложе. Напротив нашего дома в Большом Левшинском переулке был особняк голицынский[40]. Там жила женщина с тремя детьми (урожденная Голицына), вышедшая замуж за барона Мейена. Помните, в «Войне и мире» Лиза Мейен[41], маленькая княгиня, жена Болконского. Так барона Мейена, жившего с нами по соседству, в войну расстреляли, так как он публично восхищался, как немцы хорошо воюют. У Голицыных были две девочки, Катя и Лиза, и сын Сережа [Мейен С. В.].

У вас была отличная компания.

Ну что вы! Только аристократы допускались! Брат мой двоюродный учился в школе, так там была девочка Таня Ретова, и поскольку ее мать дружила с теткой, то и она приходила. Это все.

То есть по выходным вы с двоюродным братом общались?

По субботам, по выходным – нет. По выходным я ходила с членским билетом отца в Дом ученых, где были детские утренники. Сначала были массовые игры, а после этого или спектакль, или кинофильм. Там я впервые увидела «Тимура и его команду», «Гибель «Орла»». «Орел» – это название корабля.

Это какие годы?

До войны. С 1937 года, когда я пошла в школу, по 1940 год. Спектакли замечательные я там видела. Образцов привозил «По щучьему велению» и «Кота в сапогах». Я до сих пор вспоминаю. До войны я состояла из одних косточек, и, как меня ни кормили, все было не впрок, но в Доме ученых был великолепный буфет. Там я единственный раз в жизни видела и ела воздушный яблочный пирог. Он был такой круглый, нарезался на треугольники и продавался как пирожное. Мне на завтрак давали деньги в школу, а я не ела, аппетита у меня никогда не было.

Экономили на буфет?

Собирала деньги и в Дом ученых шла с более чем приличной суммой и наедалась сладким на всю неделю. Мама все-таки это обнаружила и прикрыла.

А мама хорошо готовила?

Она вообще не умела готовить и не любила. У меня была изумительная няня. Вот она готовила – я такого не видела! Нет, еще хорошо готовила моя бабушка, мамина мать. Но она вообще была с причудами, со странностями.

Она жила с вами?

В одной квартире. Дело в том, что во время войны их дом у метро «Кропоткинская» разбомбили. Она жила там с теткой Ириной, которая была инженером-химиком. Ирина окончила МГУ в том году, когда началась война, и была инженером по самолетным лакам. Поэтому ее распределили в Загорск на авиационный завод. Во время войны этот завод отправили в эвакуацию в Томск, и они с бабушкой туда уехали. А после войны у нас была в квартире комната, которая пустовала. Раньше она принадлежала пополам моему отцу и его брату, и в ней до войны жили моя няня и домработница семьи дяди. А после войны все было не то, няня жила с нами, а в этой комнате стали жить бабушка и тетя Ирина.

Но они жили сами, своей семьей?

Ну, мама им, конечно, помогала материально. Но Ирина довольно скоро защитила диссертацию, стала хорошо зарабатывать, так что жили они хорошо.

Но семья была большая!

У мамы был очень сильный характер. Вообще, в 16 лет выходить замуж, в 17 рожать ребенка! Надо мной смеялись, что она меня родила назло тете Леле. Тетя Леля – старшая сестра дедушки, маминого отца. Мамин отец [Гурвич А. А.] – это человек, которого я любила всем сердцем. Он умер, когда мне было 10 лет. Он ведь тоже отсидел. Ни одну семью это не обошло! Был он директором оборонного завода, они потом со следователем сочиняли, каких же трех держав он был шпионом. В те годы, когда к власти пришел Берия, а Ежова расстреляли, Берия поначалу кого-то выпустил, и дедушку в том числе. Тетя Ирина и отец пошли на вокзал встречать дедушку. Дедушка не мог даже ходить, так что его вынесли из вагона на носилках. Где уж там отец раздобыл носилки, я не знаю, и они от Северного вокзала[42], с Комсомольской площади, несли эти носилки через весь город к метро «Кропоткинская». И когда отец как врач осмотрел дедушку, то пришел домой с черным лицом. Я слышала (хоть они такие разговоры при мне не вели): «Ты не поверишь, но на нем живого места нет от побоев». Но вы́ходили все-таки. Восстановили на работе и дали путевку на три месяца в Сочи. Он приехал оттуда загоревший, поздоровевший, с хорошим настроением, а через некоторое время умер. Ехал с работы в трамвае, почему-то машина не пришла, и там упал и умер.

Сколько ему было?

Пятьдесят два. Он умер, как тогда говорили, от разрыва сердца. Мама моя была с очень сильным характером. Отца моего биологического она просто презирала. Считала его тряпкой, мямлей и, когда узнала, что во время войны он пошел в ополчение, просто не поверила… А после войны у Николая Александровича была черная полоса. В «Правде» писали: «Бернштейн – лжеученый, который занимается лженаукой кибернетикой». Ведь он успел в 1948 году получить Сталинскую премию. Я сейчас думаю, что его не арестовали только потому, что он работал в такой области, в которой в то время никто ничего не понимал, и он никому не перешел дорогу, он никому не мешал, в отличие от конфликта Вавилова и Лысенко.

Помните, вы рассказывали, как к вам на дачу до войны приезжали Капица и Ландау.

Они дружили до войны, а потом у всех были свои неприятности. Ландау даже сидел. Его спас Курчатов. Сталин считался с Курчатовым и Иоффе. Королев, Курчатов, Капица, Ландау. К Калинину ходила бабушка, когда дедушку арестовали. Тот сказал ей: «Чем я могу помочь? У меня самого жена сидит»[43].

Расскажите историю про солнце.

Была вечерняя прогулка – мама, папа и я. И я какие-то вопросы задавала, а он сказал: «Все живое живет благодаря солнцу. А если солнце погаснет, то жизнь остановится. Мы все умрем». Я – в рев. «Успокойся, солнце погаснет еще очень не скоро, мы все умрем раньше». Я еще больше пустилась в рев. Вообще, он хорошо все объяснял, был таким педагогом, но терпеть не мог преподавательскую работу. Иногда его уговаривали прочитать какой-нибудь курс по физиологии в МГУ, трехмесячный допустим[44]. Если его уговаривали, он добросовестно читал. Слушать его сбегались со всех факультетов. Не только сесть, но и встать негде было. Сидели на ступеньках, стояли в проходах.

То есть он не любил читать лекции, преподавать?

Да, только иногда соглашался читать лекции, и то не всегда доводил до конца. Не нравилось ему.

А к вам и Саше он одинаково относился?

Ко мне он лучше относился. Я не нуждалась в палке, была тихой, спокойной, послушной девочкой. А Саша был – сто чертей в одном флаконе. Он им давал дрозда. Отец никогда не бил его. Но один раз за всю жизнь он отлупил его ремнем. Видимо, было за что. А потом переживал, каялся сам маме. А мама его убеждала, что правильно поступил. И был случай в Ташкенте, мне было 12 лет. Жили мы там очень тяжело. И я, хоть зарежьте, не помню, что я ему сказала. И он возмутился так, что ничего не ответил, а дал мне пощечину. Это было единственный раз в нашей жизни.

Как он Сашу воспитывал?

Саша знал английский язык, потому что отец говорил с ним по-английски.

Прямо в быту?

В быту. А я не хотела, мне скучно было английским языком заниматься. Правда, я занималась с удовольствием французским. Немецкий я знала, потому что до войны у нас был такой порядок: первую половину дня все в доме говорили по-немецки, а вторую – по-французски. Тут хочешь не хочешь, а заговоришь.

Мама, значит, тоже хорошо знала языки.

Да, она еще знала польский, которому нас учила бабушка, мамина мама. Вообще я такой спеси, как у поляков, не встречала нигде и никогда. Поляки и самые умные, и самые красивые, самые, самые, самые. И мы с братом знали польский язык, потому что мамина мама была полька с неприличной по тем временам фамилией, она была урожденная Скоропадская[45]. Тогда был гетман Скоропадский, злейший враг советской власти. Бабушке приходилось скрывать эту фамилию. Хотя это было простое совпадение, но она уверяла, что хоть и далекая, но его родственница. Зачем ей это было надо, не знаю. И в нас с братом, когда мы были еще молодые, глупые и не могли сопротивляться, она вбивала польский язык, так как до войны мы рядом жили. Мы – в Левшинском переулке, а она – в 1‐м Обыденском (около метро «Кропоткинская»). Виделись очень часто. Потом, когда мама вышла замуж за отца, то дедушка сказал бабушке (это я помню): «Наталия входит в чужую семью, пусть она там осмотрится, обживется, а Танька пускай поживет у нас». И я жила с бабушкой.

Любимая еда Николая Александровича, одежда?

К одежде он был глубоко равнодушен. Упросить его поехать в магазин, купить ему, допустим, новое пальто было нереально. Мама с этим перестала и сражаться. Она обмеряла все сантиметром, абсолютно все – пиджак, брюки. Ехала и покупала. Никогда не ошибалась. К еде тоже, заставить его поесть всегда была проблема. Пока была жива няня, он подчинялся. Потому что, если все садились за стол в воскресенье (единственный день, когда все собирались), няня являлась к нему без всякого стука и зова и, уперев руки в боки, говорила: «Миколай Александрович (она называла его как у них в деревне), сколько тебя можно ждать, все за столом сидят». И тут он ей отвечал – я поражалась – как щенок с поджатым хвостом: «Анна Федосеевна, бегу, бегу, бегу». И вот это было и удивительно. А в другие дни и не обращались. Ну, из маминых рук он еще что-то брал. Но он ел по-дурацки. Он вставал в четыре часа утра и – за письменный стол и работал часов до восьми утра. В восемь мама приносила ему прямо на письменный стол завтрак. Она убирала бювар в сторону, стелила белую салфетку, потом садилась любимая кошка с блюдечком, и мама подавала ему завтрак. Обычно это был кофе и какие-нибудь бутерброды. Потом он работал до двенадцати и ложился спать и спал часов до четырех. Потом вставал и начинал разбирать все то, что написал утром. Были случаи, когда ему казалось, что он написал ерунду, он рвал и бросал в корзину. Мама его насилу уговаривала, не бросай, утром просмотри и тогда бросай. А утром оказывалось, что он написал дельную вещь.

Утренние и ночные мысли… Вы говорили, что мама занималась его делами и посвятила ему всю себя.

Она была вирусологом, но после рождения брата уже не работала. Брат родился очень больным, и она его выхаживала. Мама занималась тем, что выписывала все медицинские газеты и журналы, читала их от корки до корки, отмечала, что отцу надо прочитать, а что можно не читать. Она ему была и секретаршей, но в его служебные дела она не вмешивалась, только в его личные рабочие. Мама в этом смысле вообще за всю свою жизнь любила только двоих людей – моего покойного дедушку, своего отца, и Николая Александровича, а ко мне была совершенно равнодушна, абсолютно. И к брату… ну, это был их общий ребенок и, главное, общая забота.

А когда вы переехали в эту квартиру в Ясенево?

В 1984 году, это мой муж получил как фронтовик, к сорокалетию Победы.

А до этого вы жили в Большом Левшинском?

Да. Там уже была коммуналка, умирали родственники, в их комнаты вселяли чужих людей. Но у нас была нормальная квартира, не то что в других квартирах кастрюли по кухне летали. У нас этого не было.

А Саша знал о посмертной славе Николая Александровича?

Отлично знал и пользовался этим, как мог, когда был молод. Мне кажется, что он стал человеком после смерти отца. Он понял, что у него за спиной больше никто не стоит. Хотя отец ему не потакал.

Расскажите про Сашу. Саша хорошо рисовал?

Очень.

Остались рисунки?

Да, но он как-то потом приехал из Сыктывкара и все их забрал. Он их отцу присылал. Но отца уже не было, и мамы не было. Он великолепно репродукции выполнял, в основном картины Васнецова и Верещагина.

В этом стиле?

Нет, просто копии. Помните «Апофеоз войны» Верещагина, «Среди долины ровныя», Шишкина, кажется. Он и сам рисовал пейзажи. Великолепные. Маслом и акварелью. «Иван-царевич на Сером Волке». Все в таких рамах.

Почему архив Николая Александровича частично находится в Риге?

Янсон собирал все, связанное с Николаем Александровичем[46].

А где могила Николая Александровича?

На Новодевичьем кладбище. Там похоронен дедушка Александр Николаевич, бабушка Александра Карловна. Брат Николая Александровича, Сергей Александрович, преподавал в Бронетанковой академии, академию эвакуировали вместе с преподавателями и студентами в Ташкент. Бабушка в Ташкент поехала с ними и в первую же ночь во сне умерла. Так что похоронили ее там, и только надпись здесь, слева. На Новодевичьем кладбище – там целый участок. Он обнесен железным заборчиком, и стоит католический памятник. Католический – потому что, когда умер дедушка, других крестов не делали и, потому что бабушка была лютеранкой, остзейской баронессой, поставили этот крест. А справа похоронен Сергей Александрович, он умер раньше отца, потом – отец, третья – моя мама. И там еще осталось одно место, но это уже двоюродному брату, Александру Сергеевичу, он тоже Бернштейн. Рядом с нашей могилой похоронена 13-летняя девочка – Оля Марсова[47]. Первая пациентка отца.

Что вы?

Он ее уже принял умирающей и старался только, как мог, скрасить ее последние дни.

Когда?

Где-то в конце двадцатых.

А почему именно там она похоронена?

По его ходатайству.

Удивительно.

И еще тетка, Татьяна Сергеевна Бернштейн, там похоронена.

Попова?

Урожденная Попова. Это жена младшего брата Сергея. Кстати, Попов – это был не просто Попов, это был миллионер-суконщик.

То есть она была миллионершей?

Да нет, какая миллионерша, она 1902 года рождения, так что во время революции ей было 15 лет, она ничего уже не застала. Нет, конечно, что-то она помнила. Потом ведь НЭП еще был.

Вы говорили, Саша похоронен в Междуреченске?

Там городок такой. Они там жили. Там он похоронен, и жена его там похоронена. Что мне еще жалко, так это то, что у Николая Александровича была целая тетрадка стихов. Он такие стихи писал!

Некоторые попали в книжку Фейгенберга.

Он писал и лирические, и научные. Например, такие: был у него такой ученик, Петр Павленко.

Павленко, я на вас в обиде,

Я долго вас и тщетно ждал,

Ни вас, ни диаграмм не видя,

Весь вечер плакал и рыдал.

Уж над Москвой вставало солнце,

Уж над Москвой вставал рассвет,

Меня ж все кушала Зальцгебер,

Что схемы от Павленко нет[48].

Ольга Альфредовна Зальцгебер, сотрудница Николая Александровича, была немка, которую он очень уважал, так как она была прекрасный работник. Она в него влюблена была, хотя и скрывала это, но была въедливая, как клещ. Вот прицепится – не отдерешь. Однажды, когда мы вернулись из эвакуации из Ташкента, она заявилась (телефона тогда не было) явочным порядком. Я ее встретила, а отец велел говорить всем, что его нет. Я говорю: «Николая Александровича нет дома». – «Ну, я тогда подожду». – «Я не знаю, когда он придет». Отец, видимо, слышал наш разговор через стенку и, разъяренный, вошел в комнату, взял ее за плечи и сказал: «Если сказали, что меня нет дома, значит, меня нет дома». Один раз при мне с ней была такая история: дело в том, что, когда Ольга Альфредовна говорила, она не слышала никого, кроме себя. Отец порывался ей что-то сказать, но не получалось. Тогда он ее взял за плечи, затряс и прямо в ухо ей крикнул: «Ольга Альфредовна, вы меня слышите?!» Но была очень дельная тетка и к нему действительно очень хорошо относилась… Чехова Николай Александрович очень любил, у него были стихи на рассказы Чехова «Накануне поста» и «Толстый и тонкий». И он переложил его прозу на стихи:

Пал Василич крепко спит,

А жена его будит:

«Пал Васильич, эй, вставай,

Живо Степе помогай!

Он сидит над книгой, плача,

Не выходит, вишь, задача!»

Отвечает сиплый бас:

«Ладно, душенька, сейчас»[49].

Было одно стихотворение, посвященное Отто Юльевичу Шмидту. Его должны были арестовать, друзья про это узнали и, чтобы его сберечь, сумели спровадить послом в Аргентину[50]. Много было стихов. Про лекарства, например. Про какие-то свечи, которые надо в попу загонять. Про сердечные капли. Там даже были стихи его любимой кошке:

Мява, моя мява,

Мява золотая,

Ты сидишь на книжке,

Хвостиком мотая.

У тебя на спинке

…щетинки.

Там еще была поэма, посвященная его первой жене Анне Исааковне[51]. А у Анны Исааковны была младшая сестра, Мария[52], очень толковый работник, не знаю, в какой области. Там было четверостишие:

Малютку младшую сестру

Тащу к «Механики» костру,

И прыгаю, и вою,

Махая бородою.

У него была борода, и Анна Исааковна все время требовала, чтобы он ее сбрил, а он не хотел. Но в конце концов он ее сбрил, и у него знаете какая борода была – чеховская… Господи, и такой человек умирает! Есть люди, которым бы обязан был дать Бог бессмертие. Вот он из таких. Вы знаете, я ничего не преувеличиваю. Мы ничего не понимали. Я его оценила вполне, только когда его уже не стало. А так мне все казалось вполне обыденным, что я с ним ругалась. Ну как же, ему врач велел каждый день выпивать что-то там такое. А он не хотел. Так он сидит со своими, как он называл, «мальчиками», занимается, а я безо всяких прихожу и приношу ему на блюдечке стакан того, что надо выпить. Ему при них неудобно брыкаться. Он выпивает, и я благополучно уношу стакан. Конечно, мне повезло, что я прожила бок о бок с таким человеком. И действительно атмосфера воспитывает. А еще один случай интересный. Ландау несколько лет был на стажировке в Дании, у Нильса Бора. (Кстати, когда туда входили немцы, Бора вывезли англичане или американцы в бомбовом отсеке самолета, но никто не знал, что был отдан приказ, что, если немцы попытаются перехватить самолет, груз сбросить в море.)[53] Ландау у него учился лет пять, наверное. У него была очень красивая жена, Кора. Они приехали в Москву, обставили свою квартиру, он знал, что Николай Александрович женился во второй раз, и он пригласил его в гости, на вечер, когда никого другого не будет, пообщаться, поговорить. У мамы тогда были в ассортименте одна юбка и две очень красивые шерстяные кофточки, и другие какие-то кофточки поддевать. Приехали они, Ландау знакомит женщин. Кора лет на десять старше моей мамы, она протягивает ей руку и говорит: «Кора», мама протягивает руку и говорит: «Наталия Александровна». После этого у них испортились отношения. После этого Ландау с отцом встречались в Доме ученых или еще во всяких обществах. Я потом ее спросила: «Мама, ну как ты могла, это все-таки хулиганский выпад». Она говорит: «Знаешь, во мне, наверное, заговорило классовое чувство. Я сравнила жизнь в нашей стране и их богатейшую квартиру, парижский туалет Коры. Я, конечно, потом каялась, а тогда это получилось как-то спонтанно». Мама тоже была очень интересным человеком. Она не была хорошенькой. Я как-то отца спросила: «Почему ты женился на маме? Ведь как в женщине в ней никакой красоты нет. Ни хорошей фигуры, ни красивого лица». А он мне знаете что ответил? «А я просто на женщине и не женился бы». Видимо, у них столько общего было. Вы знаете эту притчу: Господь Бог создал всех одинаковыми, не было ни мужчин, ни женщин. Потом он сообразил, что это плохо, и каждый предмет разбил на две половинки. И с тех пор каждая половинка ищет именно свою, и если найдет, то это счастье, а если не найдет, то нет. И они, видимо, были две половины, и это было счастье, что случай так их свел. Удивительное дело! Она была на 16 лет его моложе. И в его книге стихов есть стихотворения девушкам, за которыми он когда-то ухаживал, – Наташе Гавриловой, Лиде Казариновой. Красивые стихи. А маме он написал там только одно стихотворение, коротенькое, такое целомудренное, такое чистое[54]. И все удивлялись, что их свело. Их свело настоящее, что было в нем и в ней. А семья Николая Александровича была довольно мещанская. Мать Николая Александровича, Александра Карловна, была очень сильная женщина, немка по происхождению, да еще и остзейская баронесса, ко всеобщему ужасу. Это всю жизнь тщательно скрывали. У отца ее было двойное имя – Карл Петер. По паспорту она была Александра Петровна, а так ее все называли Александра Карловна. Росли два очень талантливых мальчика, и она выжимала из мужа все соки, он потому и умер рано, что она хотела обеспечить сыновей, чтобы они могли в дальнейшем развивать свои таланты, не думая о куске хлеба. И к моменту революции у нее в банке лежало на каждого мальчика по 200 тысяч золотом. Это колоссальная сумма – на всю жизнь бы хватило! Они близко дружили с семьей Поповых. У тех было три дочери, четвертая умерла маленькой от дифтерита, тогда его не лечили совершенно. И бабушка приглядела из этой семьи девочку, которая ей очень нравилась, и решила женить на ней Николая Александровича. Но он был не из тех, на кого можно просто так надавить и женить по своему желанию. И тогда, когда девочка подросла, она ее выдала за второго сына – Сергея Александровича. И надо сказать, что Татьяна Сергеевна была опорой для семьи, у них скоро родился сын, мой двоюродный брат. Все удивлялись союзу Николая Александровича и моей мамы и не понимали, что их свело.

Вся его жизнь с вашей мамой, труды его. Жизнь всегда подтверждает необходимость людей друг для друга.

Он говорил: «Половина – мамина». Семья брата не желала этого признавать. Хотя мама никогда ни на что не претендовала. Вообще у родителей, у мамы и отца, редкостное качество было – им было глубоко наплевать, какая у них мебель, какая у них посуда. У них деньги шли на книги и на путешествия. И все. Я помню, как в последнюю зиму перед войной у нас в двух шагах меховой магазин был, так туда привезли каракулевые жакеты, тогда модно было – суконная юбка и каракулевый жакет. Так отец уговаривал маму купить! Она брыкалась и не хотела. В конце концов уговорил. И у меня это было. Вокруг меня будет потоп, а я буду читать. Соседка меня ругает, что я очень много отняла у своей семьи, все время читала, вместо того чтобы заниматься домашними делами. Но это как посмотреть. Вторая моя любовь – это кошки. Всю жизнь у меня кошки были. С кошкой легче. Недавно умерла последняя, больше я не беру, не имею права. Мне скоро 80 (31 марта). Мне было 54 года, когда мы в эту квартиру въехали… Про Николая Александровича помню, как на похоронах Гельфанд сказал: «Что имеем, не храним, потерявши, плачем. Мы его при жизни не хранили, а теперь, потерявши, плачем». Еще венки помню, такие выспренние фразы были на этих венках, и только один был человеческий: «Дорогому Коле от дяди Сережи». Сережа – его родной дядя по отцу, родной брат отца – Сергей Натанович Бернштейн. Есть даже теорема Бернштейна.

Почему в работах Николая Александровича, изданных И. М. Фейгенбергом, ваш копирайт?

Так я наследница авторского права, у меня и бумага есть. После смерти отца мама была наследницей, а после маминой смерти – мы с братом. Но я жила в Москве, а брат – в Сыктывкаре, и он попросил, чтобы я на себя это взяла. Мы с братом всегда очень доверяли друг другу, и, когда были гонорары, я всегда половину ему отсылала.

А когда эти книжки издались, он еще был жив?

Нет, его уже не было. Кстати, Николай Александрович терпеть не мог преподавательскую деятельность. А я училась и преподавала.

Он давал вам советы?

Советы он не давал, но если я пропускала лекции, а потом не могла понять материал, то приходила к нему и говорила, что я не понимаю. Он, глядя в книгу, спрашивал, какое я не понимаю место, и просил прийти через полчаса.

Как в сказке.

Я приходила, и он объяснял так, что я понимала с первого раза и запоминала на всю жизнь. Но воспитатель он был фиговый. Иногда он был очень трудный в общении. Характер у него был не сахар. Одно то, что он про Павлова сказал: «Упрямый старый осел» – это так на него не похоже, вы не представляете, Верочка!

А Павлов как его назвал?

«Самонадеянный молодой щенок». Какой он был щенок, ему уже под 40 было!

Почему же так получилось?

Павлов был уже очень старый, он ему и правда, может, щенком показался.

Посмотрите на фотографию, где Бернштейн с Гурфинкелем и другими членами своей лаборатории в Институте протезирования.

Уж больно вид у него здесь грустный. А Гурфинкеля я даже не узнала.

Смолянский…

Я его помню!

Избушкина…

Я ее не помню.

Это фотография 1947 года.

У него тогда неприятностей еще не было. Может, он их предчувствовал. Мне его очень не хватает, даже больше, чем мамы. Мама на меня вообще мало внимания обращала…

Ковалева (Бернштейн) Наталия Александровна

(р. 1964, Бердянск, Украина)

Внучка Николая Александровича, дочь Александра Николаевича Бернштейна и Валентины Федоровны Бернштейн (Горпинич). В 1970 году семья переехала из Бердянска в Республику Коми АССР, в пос. Междуреченск. В 1981 году Наталия Александровна окончила Междуреченскую среднюю школу и поступила в Сыктывкарское медучилище на фельдшерско-акушерское отделение, по окончании которого в 1984 году получила распределение в Республиканский роддом г. Сыктывкара. В 1988 году переучилась на фельдшера-лаборанта и до 2002 года проработала в Центре по борьбе со СПИДом. С 2002 года – в Германии, где в настоящее время работает медицинской сестрой в доме престарелых в г. Вольфсбурге.

Когда мне стало известно, что родная внучка Николая Александровича эмигрировала в Германию, я попросила знакомых найти ее. Не знаю, как долго они ее искали, руководствуясь туманными координатами, которые я могла сообщить, но ответа не было. Неожиданно в 2014 году спортивные физиологи из Германии (прежде всего профессор Эберхард Лоош из Эрфурта) решили издать перевод на английский язык биографии Николая Александровича, написанной в 2004 году И. М. Фейгенбергом. Я попросила их тоже поискать в Германии внучку Николая Александровича. Каково же было мое удивление, когда буквально через несколько дней я получила точные имя, фамилию, адрес и телефон Наталии Александровны с указанием, что ей уже звонили и она ждет моего звонка. Поистине «Ordnung muss sein»! О несравненная Германия, родина матери Николая Александровича, его любимая «заграница»! С Наталией Ковалевой мы беседовали по скайпу, она оказалась симпатичной моей ровесницей с таким певучим, спокойным и… немножко немосковским говором. Я знала, что она родилась в Междуреченске, там же похоронены ее родители, но где это… Поиск в Яндексе хоть каких-то видов этого места выдал печальную кучку жмущихся друг к другу многоэтажных стандартных домов среди глухой тайги…

Интервью 2014 года

Папа с мамой познакомились в Бердянске, когда оба работали на заводе. Мама работала токарем, а папа – художником. Не знаю, что он там рисовал на этом заводе, но, наверное, что-то рисовал. Они оба играли в баскетбольной заводской команде. Кажется, у папы до мамы был брак (эта женщина жила в Москве, но детей у них не было, звали ее Таисия Сергеевна Антонова), и у мамы тоже был брак, бездетный. Когда мне было шесть лет, мы переехали в Коми АССР. В те годы была в моде северная романтика. Да и в Бердянске были проблемы с жильем, а на Севере получить квартиру было проще. Так мы оказались в Республике Коми. Жили в небольшом лесозаготовительном поселке. Это было совместное советско-болгарское предприятие. Папа и мама оба работали инженерами в леспромхозе в поселке Междуреченске. Это был небольшой поселок городского типа, примерно 6–7 тысяч жителей, в основном рабочие из Болгарии. Они приезжали по контракту на два-четыре года и занимались заготовкой леса. Бо́льшая часть продукции шла на экспорт в Болгарию, и надо сказать, что в годы всеобщего советского дефицита в Междуреченске был «клондайк». Такой маленький островок изобилия, так как советское руководство было озабочено имиджем социализма, а Болгария хоть и маленькая, но все-таки заграница. Поэтому, чтобы не ударить в грязь лицом, снабжение было неплохо налажено. Я имею в виду финские промтовары и болгарское продовольствие. Там я и выросла, а в 1981 году окончила десять классов и попыталась поступить в Ярославский медицинский институт, но ничего у меня не получилось. Я послала свои документы и ждала вызова, но вызов не пришел. Когда я обратилась, чтобы узнать, почему нет вызова, оказалось, что мои документы были утеряны.

Чем вы это объясните?

Одна приятельница сказала мне, что Ярославский мединститут славился своими антисемитскими взглядами. Но мне как-то не хочется в это верить. Думаю, что это было обычное разгильдяйство. Так что мне пришлось быстренько документы восстанавливать, времени у меня оставалось мало, и я поступила в Сыктывкаре, столице Коми, в медицинское училище на фельдшерско-акушерское отделение. Окончила его в 1984 году и пошла работать, вышла в том же году замуж. Больше я уже не пыталась поступать никуда. В 1986 году родился сын Николай.

Вы его назвали в честь деда?

Да. Я хотела назвать его Сашей в честь моего папы, но папа попросил назвать его Николаем в честь Николая Александровича, потому что, по словам моего папы, Николай Александрович всегда мечтал о внуке. После этого я переучилась на фельдшера-лаборанта. И все последующие годы, до отъезда в Германию в 2002 году, я так и работала в Республиканском центре по борьбе с ВИЧ-инфекцией и СПИД, в лаборатории клинической иммунологии.

Почему вы уехали?

В большей степени это, наверное, личные, семейные обстоятельства. Мне этот бардак в России надоел, безысходность какая-то была. Мне и до сих пор так кажется.

Расскажите о ваших родителях. Почему ваш отец уехал из Москвы?

Папин московский период для меня покрыт тайной. По каким-то разговорам я предполагаю, что папа имел проблемы с законом, но какие конкретно, не знаю. В Москве мой папа учился в мужской школе, так как в конце 1940‐х годов в Москве школы были раздельные. Скончался он в 1997 году скоропостижно, был инсульт, а мама умерла за четыре года до него в 1993 году, но у нее был рак, она тяжело болела, последние два года ее жизни были очень тяжелым периодом в нашей семье.

Когда ваш отец уехал из Москвы? Я думаю, что году в 1958–1959‐м?

По его свидетельству о рождении, паспорт ему еще в Москве был выдан в 1954 году 126‐м отделением милиции, 8 мая. Ему было 16 лет. Так что, я думаю, он после десятого класса уехал. У меня остались в России школьные фотографии папы, где он еще в Москве в десятом классе. Мне почему-то казалось, что он был в Магадане, но это не подтвердилось.

Какое у него было образование?

Он в Коми уже окончил Сыктывкарскую лесотехническую академию заочно, и мама ее тоже заочно окончила.

Татьяна Ивановна Павлова мне рассказывала о плохой компании у папы в Москве, от которой его хотели оттянуть с помощью досрочного призыва в армию, откуда он якобы быстро вернулся назад в Москву.

Про плохую компанию и я слышала от самой Татьяны Ивановны без каких-либо подробностей. Что касается армии, то у меня другие сведения. Папа служил (с его слов) в городе Лида в Белоруссии на военном аэродроме охранником. Рассказывал, что пару раз попадал на губу с летчиками и как весело на этой губе они выпивали. Еще рассказывал, как за найденный окурок на территории части командир их поднимал среди ночи и они в полной экипировке в противогазах бежали этот окурок хоронить в лес. Папа это рассказывал всегда очень весело. Далее работать папу отправили в Бердянск на какой-то завод, где он и познакомился с моей мамой.

Он рисовал?

Он очень талантливо рисовал, но, кажется, нигде не учился, был талантлив от природы. Папа рисовал очень профессионально. И у нас дома было несколько его картин. Трудовую деятельность в Бердянске он начинал как художник-оформитель.

Татьяна Ивановна Павлова еще мне рассказывала, что когда ваш папа приехал в отпуск в Москву, то сказал: «Я не понимаю, как вы живете в этой скаженной Москве» (это он-то, коренной москвич, возмущалась она).

По поводу этой фразы могу сказать, что папа, говоря молодежным языком, Татьяну Ивановну «троллил». Шутил над ней, так как Татьяна Ивановна сама не была коренной москвичкой, хотя всегда утверждала обратное. Почему-то у нее по этому поводу был комплекс. «Скаженный» – это украинский суржик и означает сумасшедший. Моя мама в шутку использовала украинский суржик, она родилась и выросла на востоке Украины (где сейчас война), и родители мои часто в шутку пользовались суржиком. Особенно когда подтрунивали над моими украинскими бабушкой и дедушкой (мамиными родителями). Вообще папа любил подтрунивать над Татьяной Ивановной и считал, что у нее отсутствует чувство юмора. И где-то он был прав.

По словам Татьяны Ивановны, в Междуреченске ваш папа был активным противником продления аренды земли болгарам, и в него даже два раза стреляли. По ее мнению, вряд ли хотели убить, скорее попугать. Но один раз убили его любимую собаку, овчарку.

На север мы переехали, когда мне было шесть лет. Где-то в 1970 году. Насколько я знаю, болгарские лесозаготовительные поселки начали строить где-то в 1968 году. Когда мы переехали из Бердянска, они как раз на моих глазах строились, это было уже при Брежневе. Родители жили в Междуреченске все время, после того как мы переехали из Бердянска. Срок договора с болгарами закончился примерно в 1993 году, в России был полный развал, и было уже не до болгаро-советской дружбы. СССР уже не было, и от имени России договором никто не хотел заниматься. Папа действительно был противником продления договора, так как экологический ущерб был нанесен колоссальный, о чем папа не раз писал в местной газете. Про то, что стреляли, не знаю (родители могли беречь мою психику), но враги у папы были как у противника договора. Собаку действительно убили. Я с Бизоном, овчаркой, выросла, он мне был как брат. Поэтому для меня это была трагедия.

Ваш папа, как и Николай Александрович, был коллекционером моделей поездов?

Вот я нашла одно фото вагона, сделанного Николаем Александровичем. Я по просьбе Татьяны Ивановны привезла эту модель в Москву. Она обещала этот вагон кому-то передать. Почему-то у меня врезалось в память, что И. М. Фейгенбергу. Но могу и ошибаться. Жаль, если вагон потерялся. Папа мне говорил, что было три модели. Паровоз, грузовой вагон и пассажирский. У нас был пассажирский. А грузовой, я помню, был в Москве, когда еще на Щукина жили… У меня есть еще напечатанные на машинке папины стихи. Они, на мой субъективный взгляд, очень хорошие. У него их не очень много. Вот, например:

Про Сашу

Какие-то мысли не те в голове,

Как будто бы даже не наши.

Похмелье от детства, когда отрезвел,

Тяжелое было у Саши.

Пустыми казались понятия, вдруг

Свой смысл поменяв на обратный,

Врагом обернулся товарищ и друг,

Противным стал прежде приятный.

Казавшийся честным – мошенник и плут,

Правдивый – во всем лицемерный.

Любовь – не любовь, а бессовестный блуд

Супругов, друг другу неверных.

И время летело куда-то назад,

Его идеалы развеяв,

Похмелью и в зрелые годы не рад,

А будет ли старость трезвее?

Мой лучший стих

Своих последних лучших строк

Я все еще не написал.

Уходят годы, только срок

Для них пока что не настал.

Как много лет в моем столе

Лежал нетронутым альбом,

И я о рифмах не жалел,

Хватало мне других забот.

Бывает, я писать спешу,

Успеть бы мне, не опоздать.

Вот, вот оно, а напишу –

И не хочу перечитать.

Но вдруг, в один прекрасный день,

Боюсь, что я ошибся вновь,

Что он со мной всю жизнь, как тень,

Мой лучший стих, моя любовь.

Мне кажется, в стихах он виден. В семье папа получил хорошее образование, это все от семьи шло.

Конечно, ведь все чаяния Николая Александровича были направлены на него, единственного ребенка, сына.

Я думаю, это не совсем так. По воспоминаниям папы, которые я помню, воспитывала их с тетей Таней в основном их бабушка Софа, мама бабушки Наташи. Она же с ними там жила. Кстати, она достаточно долго прожила, я даже ее хорошо помню, так как она прожила 99 лет и умерла в 1984 году. У нее тоже трагическая судьба, и этой темы тоже в семье очень боялись. Ее муж, отец Наталии Александровны, тесть Николая Александровича, в 1938 году был осужден по той нелепой, жуткой 58‐й статье. Он был объявлен шпионом четырех разведок (я это знаю, потому что, когда еще жила в России, обращалась в общество «Мемориал»). Статья была расстрельная, но его выпустили, потому что он выдержал все эти пытки, ничего не подписал, ни в чем не признался, никого не сдал. Его выпустили просто умирать. В это время Николай Александрович его обследовал, и, хотя тому было около 50 лет, было видно, что он не жилец, весь разбит. Когда Николай Александрович спросил его, что с ним случилось, то он ответил, что дал подписку не говорить. И через три месяца в трамвае он умер. В 1958 году он был посмертно реабилитирован. Бабушка Софа на Новодевичьем всегда Хрущеву ставила свечку. Она там на улице Щукина и жила и умерла, полгода до 100 лет не дожив. Умерла в какой-то степени нелепо: до последнего ходила, и, как многим москвичам, ей надо было обязательно утром идти в булочную, чтобы купить какую-то конкретную булочку с творожком, и в конкретной булочной, так как во всех других были какие-то не те. Меня всегда это умиляло. И когда она меня отправляла, то десять раз спрашивала, в какой именно я булочной была. В тот день она сама пошла из дома и, спускаясь с лестницы (а они на Щукина жили на втором этаже), упала и сломала шейку бедра. Ее положили в больницу, и так как там некому было ухаживать, то у нее началось воспаление легких, а от этого, видно, тромб оторвался, так что она умерла от воспаления легких.

Откуда вы знаете, что она детей воспитывала?

Так и она мне о папе рассказывала, как он, например, в детстве на деревянной лошадке скакал и говорил ей: «Я Руслан, а ты – моя Людмила». Николай Александрович много работал. Квартирка была всего две комнаты, одна из них – рабочий кабинет дедушки, а в одной комнате они фактически вчетвером жили – бабушка, дедушка и тетя Таня с папой. Одну маленькую комнату бабушка Софа занимала, а в соседних комнатах – папин двоюродный брат, сын Сергея Александровича, брата Николая Александровича, и его мать Татьяна Сергеевна Попова. Когда мы приезжали, там еще жили бабушка Софа, Татьяна Сергеевна (тетя Таня) со своим мужем дядей Кимом. Тетя Таня с мужем, кажется, в 1989 году получила квартиру в Ясеневе. С тех пор мы, естественно, приезжали уже в Ясенево.

С папой вы бывали на Щукина?

Да. У мамы в 1976 году были большие проблемы с ногой, нужна была операция, которую не то что в Коми, но и в Москве только в ЦИТО делали, и через Найдина мы ее туда устраивали, навещали, приезжали из Коми[55].

Отец не хотел вернуться в Москву?

Нет, он был все-таки состоявшимся человеком. Многие годы он работал как инженер-снабженец в лесотехническом предприятии. Постоянно по командировкам мотался, потом перестройка наступила. Папа тогда был избран депутатом муниципального собрания и трудился на этом поприще. Когда вся эта лесная промышленность благополучно развалилась окончательно, папе предложили возглавить (у него очень хорошие организаторские способности были) в Междуреченске жилищно-коммунальную службу. Последние свои годы он там и работал – директором ЖКХ и депутатом. Еще вел общественную работу. Он там оставил о себе очень хорошую память, и многие его до сих пор там как хозяйственника помнят. Ему было 59 лет, когда он умер.

То есть он поднимался в карьере и умер работая. Что вы можете сказать о его способностях, образовании?

Он владел английским языком. Помню, что задания всегда за меня делал. Еще помню, как он переводил мне итальянские оперы. Я его спрашивала: «Ты что, итальянский знаешь?» – «Нет, – он говорил, – только оперы понимаю».

Он что, пел их?

Нет, конечно. Мы жили в небольшом поселке, театра у нас не было, телевидение – две советские программы, но папа пытался меня культурно образовывать. Кстати, папа окончил музыкальную школу в Москве, хорошо играл на пианино. Были пластинки виниловые с классической музыкой, он сажал меня, заставлял слушать, и я тоже полюбила ее со временем. Оперы на итальянском языке он переводил, чтобы я понимала. У него очень хорошая память была. Он мне рассказывал, что ему поставили как-то двойку за изложение по русскому языку, так как просто запомнил все вплоть до запятой, а учитель решил, что он списал.

Про маму свою он говорил?

Он об этом не очень часто вспоминал. Вы знаете, у них с тетей Таней была не то чтобы обида на родителей, но было ощущение, что им чего-то недодали в детстве. У тети Тани немного другая история, она ведь не родная, а приемная дочь Николая Александровича, и у нее к папе была какая-то ревность. Во-первых, она боготворила Николая Александровича, и ей было в душе где-то обидно, что она – не родная его дочь. Хотя ведь в чем-то она была в более выигрышной ситуации, для нее дедушка сделал гораздо больше, чем для родного сына. Насколько я знаю, Николай Александрович помог тете Тане поступить в институт. На нее были оформлены авторские права на издание его книг. Да и наследницей всего была она. После смерти родителей папа ничего себе не оставил.

А с папой они были дружны?

Нет, они подружились в самом конце жизни, когда дяди Кима, ее мужа, не стало. Она почему-то папу долго не признавала. Ко мне и моей маме она очень хорошо относилась, а к папе – нет. Может, это что-то связанное с тем папиным лишением свободы в Москве. Мне и самой интересно было бы узнать. Я после папиной смерти пыталась больше о папе узнать у тети Тани. Ведь это уже не могло сказаться на папином авторитете, я его все равно очень люблю, тем более его уже и не было. Но она не захотела почему-то рассказать, сказала, что это меня не касается. Она, может, в чем-то преувеличивала папину вину.

Я знаю, что собирали в Москве деньги в помощь сыну Николая Александровича.

Папа никогда не говорил о Москве. Это была какая-то очень больная тема, и он просто вычеркнул ее из своей памяти.

Про маму, в честь которой, как я понимаю, вы названы, он не вспоминал?

Нет, не вспоминал. Бабушка умерла в 1968 году, она страдала астмой. Папа это называл грудной жабой. Я так поняла, что эти свои боли она купировала морфином, и после смерти дедушки, как мне тетя Таня рассказывала, в столе у Николая Александровича нашли рецепты на этот морфин, которые он выписывал, чтобы она не ходила по поликлиникам и не пыталась что-то объяснять, чтобы могла просто брать в аптеке. И пенсионные бумажки, все, какие нужно, он выхлопотал, чтобы она ничего не делала. Он ведь, как известно, подсчитал, когда умрет, и пытался всячески облегчить ей существование без него. Но бабушка Наташа после его смерти, как я поняла, не хотела жить. Ей все стало неинтересно, в какую-то апатию впала. Была на 15 лет моложе Николая Александровича, а пережила его только на полтора года.

Какое у нее было образование? Чем она занималась?

Я не знаю. Она с ним работала, там они и познакомились. Поженились они в 1934 году. Свидетельство об их браке у меня в России осталось. Она из Ростова-на-Дону. У нее тоже был первый брак, и тетя Таня в девичестве носила фамилию Гольденберг, это потом она стала Павловой по мужу, Татьяна Израилевна (просила называть себя Ивановна). Она говорила, что отца своего не помнит, так как он погиб на войне.

Как переживала семья гонения на Николая Александровича?

После 1947 года был страх в доме, боялись звонков в двери. Взрослые при детях не говорили. У меня есть фотография дедушки с папой. У Николая Александровича ведь, как известно, была страсть к поездам, и они, видимо, вдвоем ходили фотографировать поезда. Фотография сделана у железной дороги, дедушка в косоворотке, папа молодой.

Эта страсть к поездам папе передалась?

Нет. Но папа увлекся самой фотографией. Это было его хобби. Возиться с этим, проявлять.

О посмертной славе Николая Александровича он знал? Говорил с вами?

Да, папа говорил, что дедушка был талантливый ученый. И я рада, что родилась в семье с такими традициями, но пользоваться чужой славой ни к чему. Папа так же считал. О дедушке он говорить не любил или не хотел.

Вообще он скромный был человек, ваш папа?

Да. Не то чтобы стеснялся. Но какой-то комплекс был, наверное, у него. Такие предки были, не только Николай Александрович, но и дядя Николая Александровича, Сергей Натанович, – великий математик, дедушка Николая Александровича, Натан Осипович, – профессор, папа Николая Александровича, Александр Николаевич, – психиатр. Действительно, талантливая семья. Если бы не эта революция – кто его знает. Просто в какой-то момент все это сломало целому поколению жизнь, на мой взгляд. Папа мой не хотел гордиться этим, знаете, как породистая лошадь, а сам-то он не достиг таких высот. А рассказывать просто о великих родственниках он не хотел, и я с ним здесь согласна.

Может, он не любил говорить о Москве? Был другим – ближе к жизни?

Нет. Наверное, был период, когда он хотел что-то изменить в своей судьбе, но не мог по какой-то причине. И поэтому, скорее всего, этот период, Москву вычеркнул – такая защитная реакция – из своей жизни… Папа любил очень Москву. Когда мы приезжали, то он много таскал меня по любимым переулкам близ «Кропоткинской», где он вырос, он мне много рассказывал, и я неплохо знаю Москву, ее центр. Мне кажется, он очень о ней жалел. (Кстати, тетя Таня рассказывала, что в молодые годы Николай Александрович, в подражание «В лесах» и «На горах»[56], написал пародию «На вулканах».)

Интересно, почему вы здесь это вспомнили?

Не знаю, почему-то вспомнилось… Папа, я думаю, жил в тех обстоятельствах, которые были, он воспринял эти обстоятельства. Жизнь сложилась так, как сложилась, почему-то он не нашел сил, не посчитал возможным бороться с этими обстоятельствами, чтобы вернуться в Москву, не посчитал для себя нужным, а может, и поздно уже было. Может, он считал, что смерть родителей – это и часть его ошибок молодости, и он не мог уже ничего изменить и не хотел в Москву возвращаться.

В каком году они познакомились с вашей мамой?

Я родилась в 1964 году, значит, они познакомились где-то в 1962 или 1963 году. Считалось, что у Бернштейнов рождаются только мальчики, и вдруг – девочка. Мальчик бы был Николай. Но потом Николай Александрович что-то подсчитал и понял, что девочка должна была родиться, назвали меня Наталией в честь бабушки, папиной мамы. Маме, когда она меня рожала, было уже 29 лет, и пора было иметь по тем временам детей от любимого человека, не важно, замужем она или нет. Я знаю, что папа отнесся к этому вначале негативно, как все мужчины. Они расписались, когда мама была уже на пятом месяце, они всегда шутили по этому поводу, что я недоношенная родилась – в августе они расписались, а в январе я родилась.

У папы было хорошее чувство юмора?

Очень хорошее, замечательное. Вообще мне папа очень много дал, так много, как в другой семье отцы не дают. Для моего внутреннего мира.

Больше, чем мама?

Да, больше. У нас была отличная библиотека. В СССР был некий клуб, участвуя в котором люди посылали друг другу списки книг, которыми они могут обмениваться. Библиофилы организовались таким образом. Они друг другу пересылали книги.

За деньги?

Нет. Это были энтузиасты, и так папа собирал библиотеку. Очень рано приучил меня к чтению, сначала трудно было заставить, а потом уже невозможно было меня оторвать от чтения.

Я не знала о таком обмене, живя в Москве.

Он собрал таким образом большую библиотеку. Мы много книг обсуждали с ним. Папа слушал «Голос Америки», радио «Свобода», и я с 14 лет уже знала, кто такие Синявский, Солженицын. Мы с папой слушали, и он мне говорил не распространяться – мол, это наша маленькая семейная тайна. Много на этом радио слушали, он мне все объяснял.

А на выбор специальности он не повлиял?

В это родители совсем не вмешивались. Не знаю, как это получилось. Я всегда хотела быть учителем истории. История мне очень нравилась. До последнего думала, что пойду в педагогический институт. А в десятом классе просто какое-то наваждение. Я часто болела ангинами, такая моя беда была, и сидела как-то в поликлинике на приеме, вышла сестра в такой шапочке, такая вся воздушная, легкая… и я подумала, ну какая она красивая, я хочу быть такой же. Так что уже в десятом классе я решила, что хочу быть доктором. Но когда поступила в медицинское училище, я поняла, что это не мое, хотя я его хорошо окончила. Когда у меня появилась возможность переучиться на лаборанта, то я даже рада была, что врачом не стала.

В Германии вы тоже работаете лаборантом?

Сейчас я не работаю, но это отдельная история. Моего экс-мужа зовут Игорь Юрьевич Ковалев. Мой сын Ковалев Николай Игоревич родился в Сыктывкаре в 1986 году.

Расскажите о своем сыне.

Когда мы жили в России, он увлекался спортом. Сначала плавание, дошел до кандидата в мастера спорта, но потом увлекся вольной борьбой. Когда мы уехали из России, он в Германии начал заниматься дзюдо и даже делал успехи. Но потом все бросил и пошел работать. Ему тогда 20 лет было. Тренер приходил к нему и уговаривал его продолжить, но он не захотел больше. Как-то раз он мне сказал, что очень жалеет, что бросил спорт. Сейчас просто работает на заводе и особенно не посвящает меня в свои дела[57].

Ревич Александр Михайлович

(02.11.1921, Ростов-на-Дону – 24.10.2012, Москва)

Двоюродный брат жены Н. А. Бернштейна – Наталии Александровны Гурвич. Русский поэт, переводчик. Литературный псевдоним Ревич – девичья фамилия бабушки по материнской линии, врача Розалии Элиазаровны (Лазаревны) Сабсович. Как поэт-переводчик стал активно печататься с начала 1950‐х годов, издал несколько сборников оригинальных стихотворений; стихи писал и по-польски, и в Польше эти стихи печатали, но до сборника дело не дошло. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (1951). Член Союза писателей СССР (1952). Преподавал на кафедре художественного перевода Литературного института им. А. М. Горького (1994–2009). Хотя в переводе Ревича (с подстрочника) отдельными книгами выходили то филиппинские, то адыгейские классики, главным делом его жизни стали перевод книги Верлена «Мудрость» и полный перевод «Трагических поэм» Теодора Агриппы д’ Обинье (вышел в 1996 году, отмечен Государственной премией РФ).

Я позвонила Александру Михайловичу, как раз когда в Доме писателей должен был состояться его поэтический вечер. Но вечер не состоялся, Александр Михайлович попал в больницу, у него была клиническая смерть. Очень было неловко вскоре после этого беспокоить 90-летнего человека, да еще по вопросу его дальней родственницы – Наталии Александровны Гурвич, второй жены Николая Александровича. Но мне очень надо было о ней расспросить, ведь было что-то в этой молодой женщине, которая вошла в жизнь 37-летнего Бернштейна, была матерью его единственного сына, а потом, как вспоминали все, лишь «промелькивала в синем платочке в глубине необъятной коммунальной квартиры»… Я часто проезжаю Рижский вокзал и православный храм прямо на Третьем кольце, куда ходил Александр Михайлович Ревич, христианин, поэт, назвавший мать Наталии Александровны, Софью Павловну, худшей из сестер своего отца. Но в этих словах не было злости, в них была «мистика»…

Интервью 2011 года

Наш дед был в Ростове-на-Дону военным портным, генеральский портной, шил генералам мундиры, обшивал военных. В семье было 11 детей. Старшая сестра моего отца, Елена Павловна [Зимонт (Шендерович) Е. П.], была на него очень похожа – оба синеглазые. Она училась в Италии, пела. Умерла в 1918 году от испанки, тогда была эпидемия. Отец мой [Шендерович М. П.] был тоже обладатель колоссального голоса. А Гнесин, с которым он дружил, утверждал, что у моего отца как виолончелиста звук был лучше, чем у Казальса, величайшего виолончелиста всех времен, испанца. Отец учился в консерватории в Петербурге по классу виолончели А. В. Вержбиловича. Чтобы зарабатывать деньги, он крестился и пошел работать регентом в храм (дед хотел, чтобы отец учился в Политехническом институте, и перестал ему посылать деньги, когда тот занялся музыкой), учился в одном классе с Гнесиным, Штейнбергом и Стравинским. Композицией занимался, ненавидел своего друга Гнесина за то, что он успешным был. А мы дружили с Гнесиным, у меня есть его портрет, подаренный моей маме [Сабсович В. Р.]. Один из братьев моего отца был оперный баритон, Матвей, певший в Саратове под псевдонимом Матео, очень знаменитый певец. Семья замечательна была тем, что у них был великий предок, который значится в энциклопедии Брокгауза и Эфрона, – Михаил Гузиков, это был их прадед. В моей семье все говорили по-польски, потому что происходили из Могилева, Могилевской области, тогда это была территория Польши. И я говорю по-польски довольно бегло, писал стихи по-польски, переводил Мицкевича и других польских поэтов. Софья Павловна, мать Наталии Александровны Гурвич, была младшей сестрой Михаила Павловича, моего отца, она шла сразу после моего отца. Так что Наталия Александровна Гурвич мне была двоюродная сестра. Она была плохая девочка, талантливая и взбалмошная. Николая Александровича я знал мало, человек он был серьезный, видимо, очень любил мою сестру Наташу, с которой мы были в плохих отношениях. Просто никогда не виделись. Они обидели мою маму как-то. Ее мать, Софья Павловна, была худшая из сестер моего отца. Они с мужем уехали из Ростова где-то в году двадцать восьмом в Москву. Муж Софьи Павловны, дядя Саша, мой тезка, отец Наталии Александровны, был довольно известный адвокат, сидел в лагерях, репрессированный. Я его очень любил, но знал его только в Ростове. Нельзя было быть безнаказанно адвокатом в те времена. И моего отца расстреляли. (Так же погиб отец поэта Долматовского, и Женька отрекся от отца Арона Моисеевича Долматовского, который тоже был замечательным адвокатом и их общим другом.) Мой отец учился в реальном училище (до консерватории) с бароном Врангелем (не с генералом, а его младшим братом, Николаем, который был знаменитый искусствовед, погиб во время Гражданской войны). Окончив не гимназию, а реальное училище, мой отец страдал оттого, что не знал латыни и греческого языка. Но он хорошо знал математику. Мать моя тоже хорошо пела, была врачом, с отцом они разошлись. Отец мой служил у белых в офицерском звании у Деникина, был капельмейстером казачьего сводного оркестра, с казачьим чином, по-моему, сотника. У Софьи Павловны была старшая сестра Вера Павловна. Она была замужем за Гурвичем, старшим братом Саши, и там они скрестились семьями – еврейские семьи! Тот был, по-моему, тоже адвокатом, он служил, кажется, нотариусом. Мещанская семья! Но довольно музыкальная, несколько роялей было в доме. Дочь Татьяну Наталия Александровна родила в Москве и привозила Таньку к нам в Ростов-на-Дону. Таня была меня младше на 10 лет. Она хорошая девочка, но шалопутная. Все сумасшедшие были! Я видел один раз Николая Александровича Бернштейна мельком. У них был сын Саша, а его дочь перебралась в Германию. Я ей в этом помог. У тети я был пару раз, и буквально один раз поздоровались с Николаем Александровичем. Когда я пришел с войны, раненный в ногу, Софья Павловна, родная моя тетя, не пустила меня в квартиру в Большом Левшинском переулке. Домработница сказала, что Софья Павловна смотрит телевизор, тогда это было новшеством. После той истории с телевизором я перестал ходить к ней. Я был тогда неверующим и не прощал. А Таня белокурая, толстая девочка была, похожа на маму. Отца я ее не знал. Это в Москве какой-то мальчишка был, когда они уехали. Сашу, ее брата, я видел тоже два-три раза. Я был офицером после войны – капитаном, а он был маленький мальчик в то время. Мог ли он меня интересовать! Еще у них была сестра Наталии – Ирина, талантливый химик. Они все жили в этой огромной квартире в Большом Левшинском переулке. Весь этаж занимала эта квартира. У Ирины с теткой были две комнаты, а остальные были у Наталии с детьми. Наташа, дочь Саши, живя в Коми, меня просила письмом, чтобы я подтвердил, что она – внучка Наталии Александровны. И на этом основании ей, по крови почти чистокровной славянке, удалось уехать в Германию как потомку еврейской женщины. А еврейская женщина была белокурая, голубоглазая.

Вы ее видели хоть раз?

Никогда. Кто-то приезжал, и я от руки написал, что я их родственник. Семья вся рухнувшая была. Я не был на похоронах тетки. Ее родная сестра Любовь Павловна, ангел полный, не поддерживала с ней никаких отношений. Отщепенка в семье была, Софка-стерва. Какая-то мистика в этом была, в этой семье, в потомках Гузикова. Там была какая-то психопатология. Сестра Наталии Ирина была совершенно другая, «головная», измученная мамой своей. Толстая, некрасивая девочка. Наташа красавица была. У меня есть их фотография с Леней [Зимонт Л. Д.], моим братом, они были ровесники (1912 и 1911 годов). Леня, сын Елены Павловны, небывалой красавицы, был талантливый человек, оставил после себя воспоминания ненапечатанные[58], и Наташа там есть. Его сын Володя живет в Италии, самолеты там строит в Сардинии… Вообще я часто думаю, что преображение земной жизни оружием, революцией – это значит унижение личности, огромная кровь, истребление человека, братоубийство… эта мысль от христианства идущая…

ЧАСТЬ II

«Я ВИДЕЛ ГЕНИЯ…»

Интервью с учениками Н. А. Бернштейна

Беркинблит Михаил Борисович

(р. 13.11.1929, Курск)

Сотрудник ИППИ РАН. В 1969 году защитил кандидатскую диссертацию «Распространение импульсов в одномерной возбудимой среде». В его работах выделяются два основных цикла: 1) разработка нового научного направления, так называемого геометрического подхода к возбудимым тканям. Фактически это было обобщение кабельной теории, развитой Ходжкином и Хаксли для цилиндрических волокон, на элементы с другой геометрической структурой; 2) физиология мозжечка и спинного мозга, а также алгоритмы управления многозвенными системами – нейронное строение генератора чесания (на кошках). Также в работах М. Б. Беркинблита было показано, что спинной мозг амфибий при потирательном рефлексе учитывает схему тела. Этот результат был получен в очень простых опытах (бумага, смоченная слабым раствором кислоты, помещалась на переднюю лапу спинальной лягушки; эта лапа помещалась в разные положения относительно тела – поднималась вверх, опускалась вниз, располагалась перпендикулярно телу; движения задней лапы, удаляющей раздражитель с передней, снимались киноаппаратом и анализировались; движения оказались эффективными при разных положениях передней лапы и, естественно, разными). Работа была опубликована в журнале Science и вошла в американские учебники физиологии для вузов. Была также предложена математическая модель, дающая оригинальное решение проблемы управления многозвенными системами с избыточным числом степеней свободы. В настоящее время Михаил Борисович занимается изучением движений руки человека в трехмерном пространстве (на здоровых людях и людях с моторными нарушениями), а также продолжает изучение потирательного рефлекса амфибий. В частности, им показано (на жабах, жерлянках и др.), что этот рефлекс видоспецифичен. М. Б. Беркинблит является автором около 200 публикаций. Им написано несколько научно-популярных книг и статей.

Аршавский Ю. И., Беркинблит М. Б., Ковалев С. А., Смолянинов В. В., Чайлахян Л. М. Анализ функциональных свойств дендритов в связи с их структурой // Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем. М.: Наука, 1966.

Беркинблит М. Б., Гельфанд И. М., Фельдман А. Г. Модель управления движениями многосуставной конечности. Биофизика, 1986.

Arshavsky Yu.I., Berkinblit M. B., Fookson O. I., Gelfand I. M., Orlovsky G. N. Origin of modulation in neurones of the ventral spinocerebellar tract during locomotion. BrainRes, 1972.

Fookson O. I., Berkinblit M. B., Feldman A. G. The spinal frog takes into accound the schema of its body during the wiping reflex. Science, 1980.

С Михаилом Борисовичем Беркинблитом мы работаем в одном институте, мне посчастливилось слушать его доклады, а очень-очень давно он, оказывается, звонил родителям моей родственницы, чтобы рассказать им о ее выдающихся способностях (тогда она была школьницей, теперь – профессор Ливерпульского университета). Когда мы стали составлять историю создания нашей лаборатории, он сразу и прислал нам ее, как будто только ждал нашей просьбы. Когда мы договаривались о встрече, его жена Елена Георгиевна Глаголева сильно болела, он не мог отойти от нее ни на час, и я приехала к ним домой у самой Московской кольцевой дороги.

Интервью 2010 года

Где вы встречались с Николаем Александровичем?

Виделся я с Николаем Александровичем Бернштейном только на семинарах, лично с ним никогда не встречался. Но и на семинарах тоже не очень я с ним общался, потому что я тогда с очень большим пиететом относился вообще ко всяким ученым и побаивался их, они мне казались людьми какими-то совсем особыми.

Вы были тогда в каком статусе?

Я, когда с ним общался, был в статусе, скорее всего, лаборанта или младшего научного сотрудника теоретического отдела Института биофизики. Но этот статус не имел вообще значения, просто я немножко привыкал к новой среде, к новым людям, к новым способам общения. Отвлекаясь на минутку от Бернштейна, надо сказать, что, когда я был еще студентом пединститута…

Вы оканчивали биофак пединститута?

Я окончивал не биофак, а физмат, и вообще основное мое увлечение было физикой в тот период. Но кроме физики меня интересовала биология, генетика в частности, я придумал некую биологическую теорию, которая состояла в том, что срок жизни разных видов животных – это один из тех показателей, которые складываются в результате естественного отбора. Почему, например, курица живет несколько лет, а гусь 20 лет? Почему разные у них сроки жизни? C чем это связано? Я считал, что это тоже результат естественного отбора, и анализировал, как это делается. Для этих гипотез были некоторые конкретные математические модели, и у меня была идея, которая оказалась потом правильной, что если слишком много мутаций происходит, то долго жить нельзя, они будут накапливаться, и потомство будет недееспособно. Что, может быть, есть у каких-то видов способы защиты от мутаций, исправления мутаций. Скажу чуть подробнее на примере кур и гусей. Можно предположить, что у кур легче возникают мутации, чем у гусей (или хуже устраняются защитными системами). Это причина двух результатов. Во-первых, возникает много пород (подвидов) кур. Во-вторых, естественный отбор работает в сторону уменьшения срока жизни кур. Если бы они жили долго, у них накапливалось бы слишком много мутаций, и они оставляли бы маложизнеспособное потомство или становились бы бесплодными. Наличие таких особей вредно для вида, и отбор идет в сторону меньшего срока жизни. А у гусей мутации возникают редко (или хорошо исправляются). Поэтому пород гусей мало, но зато отбор устанавливает более продолжительный срок жизни. Один из людей, к которым я относился тоже с очень большим пиететом, был Иван Иванович Шмальгаузен. Потому что я по его книгам самостоятельно изучал теорию эволюции. В общем, я очень долго набирался храбрости и написал письмо Шмальгаузену. Получил от него ответ, вполне одобрительный, но он говорил, чтобы я с этим никуда не совался, потому что это было как раз после «лысенковской» сессии[59] 1948 года. Но то, что Шмальгаузен работает на Ленинском, 33[60], где потом и мы работали, и что к нему можно пойти и вообще с ним поговорить, – это была для меня совершенно невозможная и недопустимая вещь. Ученый – это было что-то такое! И в большой мере это относилось и к Бернштейну.

Вы что-то слышали о нем до того, как увидели в первый раз?

В основном от Виктора Семеновича Гурфинкеля, который тоже очень к нему уважительно относился, рассказывал всякие истории про него. Например, Виктор Семенович рассказывал, что когда Николай Александрович работал у Гастева в Институте труда (в скобках хочется заметить, что я был знаком и дружил отчасти с сыном Гастева, Юрой), то была идея, что надо помочь пролетариату, посмотрев, как работают люди, и подумав, как можно облегчить их труд. Он не случайно изучал такие движения, как удар молотком и др., это было не просто так, а с некой высокой идеей. И, в частности, у Николая Александровича возникла идея помочь вагоновожатым. И для этого надо посмотреть, как они работают, какие движения совершают.

Это был тогда единственный общественный транспорт.

Да, основной, чуть ли не единственный общественный транспорт – трамвай. И вот он очень долго ездил в трамвае рядом с вагоновожатым, а потом предложил некий план, как установить ручки, рычаги в кабине водителя трамвая для того, чтобы ему было удобно работать. И вроде эта идея была принята, и эти рычаги разместили так, как предлагал Бернштейн.

Есть такая статья у Николая Александровича[61] , и в дальнейшем эти указания были использованы для организации места машиниста в поездах метро[62].

Статью эту я не знал, а от Виктора Семеновича рассказ слышал.

Николай Александрович на семинаре читал именно лекции?

Да, он прочитал курс лекций по своим книжкам. И какие-то новые в это время у него идеи возникали, связанные с кибернетикой. Дело в том, что сам семинар, который вели и Гельфанд, и Цетлин, был физиологический, но в значительной мере имел целью ввести в курс физиологии руководителей семинара. Гельфанд не любил читать. Для них физиология была так же, как и для меня, не совсем родное дело – Цетлин был физик, а Гельфанд – математик, – и поэтому на семинаре, кроме того, что были отдельные доклады на разные темы, были циклы лекций о строении нервной системы – цитологии, гистологии, физиологии нервной системы. По гистологии, цитологии нервной системы читал Блинков Самуил Михайлович. Это был сотрудник Института нейрохирургии, он c десяток лекций прочитал, и ему все время задавали разнообразные вопросы. В частности, вопросы касались количественной стороны дела: где и сколько клеток, и где и сколько связей. Математиков это интересовало, естественно. И это имело несколько неожиданный результат. На лекциях Самуил Михайлович говорил, что не всегда может ответить, что посмотрит литературу, а потом расскажет, так что впоследствии он написал книжку[63], которая стала результатом обсуждения лекций Блинкова на этом семинаре.

А как вы оказались на этом семинаре?

Я на этом семинаре оказался довольно странным образом. Вообще я мечтал быть учителем физики. Я считал, что на физфак я поступить не могу и вообще мне не хватает образования, чтобы заниматься физикой как наукой, но преподавать физику мне весьма посильно. Мне нравилось и преподавать, с одной стороны, и физика нравилась, так что я шел сознательно вполне в пединститут, окончил его и почти 10 лет проработал в школе учителем физики. Причем достаточно успешно: я любил детей, они любили меня. Когда я пришел в школу, там еще была мужская школа со своими проблемами. Но в некий момент у Хрущева возникла идея, что вообще родители плохо влияют на своих детей, потому что родители со всякими пережитками капиталистическими, бог знает с чем, и надо детей забрать у родителей и воспитывать их в интернатах.

Всех?

Всех. И школы надо все превратить в интернаты, чтобы дети там жили и иногда виделись с родителями.

Я этого не знала.

Была такая идея, и начался эксперимент. И я пострадал в ходе этого эксперимента очень сильно, потому что нашу школу превратили в такой интернат. Причем превратили в интернат, где должны были быть дети с первого по седьмой класс, а поскольку мест не хватало, то часть классов превратили в спальни. У нас в школе физику преподавали я и еще одна женщина. При этом у нас четкое было разделение труда: она преподает в младших, шестых-седьмых классах, а в восьмых – десятых преподаю я. Когда же школу превратили в интернат, то, во-первых, старших классов никаких не осталось, а во-вторых, я всегда считал, что не могу конкурировать с женщинами и всегда должен уступать в такого рода ситуациях. Поэтому я уволился из этой школы, думая, что моментально поступлю в какую-нибудь другую, но у меня сразу это не получилось, уже начинался учебный год. Надо было где-то перекантоваться, и тогда я пошел в свой пединститут и поступил там лаборантом на кафедру психологии. Это было довольно забавно, потому что я пришел к заведующему кафедрой Добрынину – психологу со старинных времен, хорошему специалисту по вниманию. Я пришел к нему домой, чтобы устраиваться на работу, и он сказал мне: «Я вас очень хорошо помню». Я возгордился очень, думая, что я, наверное, хорошо отвечал или еще что-нибудь, но следующая фраза этого не подтвердила: «Всегда, как придешь в институт, вы сидите в коридоре и играете в шахматы». Вот почему он меня хорошо запомнил! Но тем не менее я поступил туда лаборантом и частично работал еще лаборантом на кафедре физиологии. У этих кафедр была дружба. Основная моя задача на обеих кафедрах состояла в том, чтобы помогать обращаться с приборами аспирантам, поскольку когда ставились опыты, то для психологов простой осциллограф был чем-то запредельным. Если что сломается, я должен был починить, и вообще чтобы в порядке было оборудование. Иногда я должен был помочь собрать какое-то оборудование для лекций.

Какой это был год?

Наверное, как раз год 1958–1959‐й. И через некоторое время мне стало там скучно. Дело в том, что в школе у меня была нагрузка 36 часов, каждый день по шесть уроков, к ним надо было подготовиться.

И вам это нравилось.

Да. А здесь я целый день вообще мог ничего не делать. Поэтому я занимался самообразованием, читал разные книжки то по физике, то по психологии. Но нельзя же все время читать книжки, и я предложил прочитать для аспирантов, психологов и физиологов, которые там были, несколько лекций по статистике, то есть обработке результатов экспериментов. Потому что психологи и физиологи были в этом отношении совершенно девственные, а я это тоже знал плохо. Так что я решил, как водится, что если мне нужно будет кому-то про это рассказывать, то я и сам пойму разные методы обработки результатов наблюдений. Я организовал этот семинар для аспирантов, и туда пришел Юра Аршавский. Он был тогда там же аспирантом на кафедре физиологии. Ему все это очень понравилось, и он привел туда Марка Шика. А после того, как я несколько раз там с ними позанимался, они меня позвали на семинар Гельфанда. Спросили Гельфанда, можно ли мне прийти, что я очень интересно рассказываю, и так я попал на этот семинар. Некоторое время я там слушал и приглядывался, а потом мне вдруг Гельфанд предложил сделать доклад, причем довольно неожиданный. Мне пришлось к нему долго готовиться, поскольку тема была о том, как возникают правильные нервные связи, как клетки находят, куда им попасть. О том, как устроен мозг, рассказывал Блинков, а как он возникает, как нейрон «находит» свой путь, – об этом Гельфанд попросил рассказать меня.

А как вы могли об этом знать?

Об этом существовала довольно обширная литература. Так что я сделал литературный обзор, прочитав литературу, и выступил с докладом. На этом семинаре вообще водились такие вещи. Например, Ване Родионову, который был специалистом по кровообращению, по сосудам, и крупным специалистом уже в то время, предложили сделать доклад на тему – «Функция базальных ганглиев», что от него тоже было достаточно далеко. В общем, Гельфанд подбирал себе будущих сотрудников, хотел посмотреть, как они могут переключиться, например, рассказать о чем-нибудь, что им сейчас незнакомо, насколько у них кругозор широкий.

Зачем ему это было надо?

Я думаю, что он старался подобрать будущих сотрудников своего отдела с теми качествами, которые он считал важными для работы. Часть участников физиологического семинара была позднее зачислена в Институт биофизики АН СССР и создала его теоретический отдел. В 1966 году этот отдел выпустил книгу «Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем». Ее научными редакторами были люди разных специальностей: математики И. М. Гельфанд и С. В. Фомин, физик М. Л. Цетлин, физиолог В. С. Гурфинкель. А техническим редактором был Сергей Адамович Ковалев, которому я помогал. Книгу решили посвятить памяти Николая Александровича, с его портретом. А это в те времена было не так просто. Тут я еще раз увидел феодальные черты тогдашней системы. При феодализме был строгий распорядок во всем: кто сидит справа от короля, а кто слева и т. д. Оказалось, что в отношении портрета в книге есть такие же строгие правила. Портрет полагался академику, поменьше – члену-корреспонденту. Нам все же удалось добиться помещения портрета в книге. Возможно, этому способствовало то, что Николай Александрович был членом-корреспондентом АМН. Вот таким образом я попал на этот семинар, стал слушать лекции и потом начал играть там даже довольно существенную роль. Дело в том, что биологией я интересовался очень давно, еще со студенческих времен, и не только генетикой, когда я получил письмо от Шмальгаузена где-то в 1949 году. Уже в 15 лет я вполне серьезно интересовался биологией, читал всякую литературу, но поскольку сам ничем не занимался, то читал очень разные вещи. Поэтому через некоторое время если на семинаре Гельфанда докладчик поговорит-поговорит, и все непонятно, то Израиль Моисеевич его останавливал и говорил: «Миша, скажите, что он говорил». И я объяснял, что он говорил, насколько я мог это понять, и после этого Израиль Моисеевич говорил: «Поехали дальше».

Я слышала, что Гельфанд обсуждал с Мишей Цетлиным в таком ключе то, что говорил Бернштейн.

Гельфанд и Цетлин на всех семинарах обсуждали и то, что говорил докладчик. Как раз на лекциях Николая Александровича его перебивали сравнительно редко. На тех семинарах Гельфанд очень часто обращался ко мне. А когда у него «клеточный семинар» был потом, то там такую же роль играл цитолог Юрий Маркович Васильев. Он ему говорил: «Юра, переведи».

А «клеточный» семинар был потом?

Да, потом, когда наш физиологический семинар более-менее кончился, была уже лаборатория (в Институте биофизики), все там работали, семинар еще немножко поработал, и потом стали вести другой семинар с немножко другой тематикой, мы туда, конечно, еще ходили, но это было уже позже. Вот и вся история о том, как я попал на семинар Гельфанда, где и слушал Бернштейна, Блинкова и др. Дополнительные лекции по гистологии мозга читала Татьяна Александровна Леонтович из Института мозга. Но циклов лекций было немного. В основном на семинаре делались отдельные доклады очень разными людьми. Основная тематика семинара была такой: физиология сердца, физиология движений и разное о строении и работе мозга. Иногда были доклады по биоуправлению.

Перед выступлением Николая Александровича было объявлено, что будет прочитан курс лекций неким ученым Бернштейном? Вы о нем уже слышали до этого от Гурфинкеля?

Да, что это очень крупный ученый и автор важных книг.

Книга «О построении движений» – 1947 года?

Да, и книгу эту мы почитали предварительно, чтобы быть в курсе. И потом он готовил новую книгу[64], интересовался кибернетикой и тем, как кибернетику можно связать с его старыми идеями. Поэтому эти лекции были не просто изложением первой книжки, в них были новые вещи.

Какое он на вас первое произвел впечатление?

На этот вопрос мне трудно ответить. Я вам уже говорил, что я с большим пиететом смотрел на него, зная, что это великий ученый. Обстановка на этом семинаре была довольно демократичная. Единственное, что смущало некоторых присутствующих, – это то, что Гельфанд и Цетлин могли перебить докладчика, начать обсуждать, что тот говорит, спорить между собой, и бывал пятнадцатиминутный, например, перерыв в докладе, когда все слушали уже совсем другие вещи. Но Николая Александровича они таким образом не перебивали, тут чувствовалась разница отношения. Так как обстановка была демократичная, то и Николай Александрович там держался, по-моему, в общем стиле. Можно было что-то спросить. Был даже такой спор однажды; он придавал большое значение, я уже не помню почему, всяким электрическим полям и токам, которые во внеклеточной среде существуют, а нам (Леве Чайлахяну, Сереже Ковалеву и мне) казалось, что это едва ли играет существенную роль, потому что сопротивление межклеточных мембран велико и из внешней среды внутрь клеток затекает мало тока и едва ли на что эти токи существенно влияют, скорее это просто какие-то шумы. Мы начали с ним немножко спорить, он стал отстаивать свою точку зрения, причем было видно, что математика и физика ему далеко не чужды, что он вполне в этом ориентируется. Поэтому, с одной стороны, это был великий ученый, а с другой – простой человек, с которым можно было даже немножко поспорить.

Он понятно говорил?

Да, он говорил понятно, во всяком случае на этом семинаре. Вероятно, приспосабливался частично к аудитории, понимая, что не все специалисты, а может, он и вообще говорил понятно. Хотя некоторые вещи были спорные. Мы, например, не лезли спорить, какую управленческую роль играет тот или иной уровень нервной системы, считая, что Николай Александрович имеет полное право пофантазировать на эту тему, тем более что что-то всерьез противопоставить этим фантазиям мы не можем. Но к его гипотезам на эту тему мы относились немножко критически. А вот что произвело очень большое впечатление и впоследствии сильно повлияло на работу, так это его представление об управлении большим числом степеней свободы, о синергиях. Это довольно долго влияло на нашу лабораторию, потому что мы этим занимались.

Мне кажется, что до сих пор помимо ваших экспериментов не так уж много накоплено фактов о синергиях.

Последнее время, говорят, опять много занимаются синергиями. Марк Латаш, в частности, сильно пропагандирует идею о синергиях[65]. Я думаю, что сейчас уже поднабралось всякого материала вполне, особенно когда сделали роботов, играющих в футбол, которые ходят, управляют большим числом степеней свободы, все изменилось. Раньше в технике были машины с малым количеством степеней свободы. Пример Бернштейна – токарный станок, в котором крутится деталь, – одна степень свободы. Если есть резец, который можно двигать ближе или дальше к детали или вдоль детали, – еще две степени свободы. То есть токарный станок, на котором много чего делается, имеет всего три степени свободы, с которыми надо управляться. И большинство технических систем того времени были именно так и устроены, а организм казался по сравнению с ними чем-то совершенно другим. Вот и придумывали, чем же он отличается и как же он справляется с тем, с чем техника не справляется. Но только с появлением современных вычислительных машин техника тоже стала справляться со сложными проблемами, правда, я думаю, что в технике сейчас используются иные алгоритмы, чем в живом организме. Хотя для движения рук робота то, что мы продумывали в свое время в технике, было использовано.

То есть эти ваши модели были взяты на вооружение?

Да. Я за этим не очень слежу, но Сережа Адамович, который ближе к технике, время от времени говорит, что вот какая-то статья появилась, где на нас ссылаются, на нашу модель, и используют для рук робота. В руке столько-то степеней свободы, и она управляется с помощью алгоритмов, сходных с нашим, при этом ссылаются на нас[66], все честно. Помню еще, меня поразил рассказ Николая Александровича о том, как он ставил диагнозы. Когда он работал врачом-невропатологом, то, когда надо было ставить диагноз, делали пальценосовую пробу и другой набор приемов. Но однажды он заметил, что у него возникают определенные трудности с постановкой диагноза. Вроде раньше было легче это делать, а теперь стало труднее. Он стал думать, что изменилось, и понял, что его пересадили из одного кабинета в другой, а в старом кабинете у него дверь была далеко от стола и он видел, как входит больной, а иногда и как больной вешает на вешалку предмет и идет к столу. В новом кабинете у него стол стоял прямо около двери и человек входил и садился на стул сразу, так что многие его движения из тех, которые видел раньше, он в новом кабинете не видит. Он понял, что бессознательно, когда он просто видел движения человека, это сказывалось на точности и быстроте постановки диагноза. А почему я этот рассказ так запомнил и люблю рассказывать, так это потому, что Гельфанд среди прочих разных вещей одно время довольно энергично занимался проблемами так называемой машинной диагностики, созданием «помощника врача». В университете в лабораторном корпусе у него была целая группа, которая специально занималась именно этими вещами, диагностикой в какой-то степени. Например, у человека инфаркт и нужно решить вопрос, надо ли ему операцию сделать или можно его лечить только медикаментозно. По каким признакам можно решить, что для больного более целесообразно? Составляли вопросник, опрашивали больных, сопоставляли разные истории болезни. Так вот, тогда у нас произошел такой казус: среди вопросов был такой: «Курите вы или не курите?» Люди, которые говорили, что курят, давали более благоприятный прогноз, чем некурящие. Все врачи говорили, что это какая-то ерунда, но упорно эта закономерность повторялась раз от разу. Собирали больше материала, и все равно получалось то же самое. В конце концов оказалось, что надо было спрашивать, курили ли вы когда-то, бросили ли вы? Потому что те, кто говорил, что он не курит, – это были просто те, которым было так плохо, что они бросили курить. Очень яркий был пример, и мы в связи с этой историей очень часто вспоминали рассказ Николая Александровича о его постановках диагноза. Потому что когда мы у врачей пытались выяснить, как они ставят диагноз, то они что-то говорили, но когда их дотошно начинали спрашивать, то оказывалось важным много такого, о чем они не сразу вспоминали: и то, как больной вошел, и как его спросили, хотя они не сразу даже сами себе отдали в этом отчет, это происходило у них подсознательно. Надо расспрашивать врача дотошно, стараясь понять, знает ли он сам, на что он больше обращает внимание, и нельзя ли ему помочь выяснить те дополнительные факторы, по которым он ставит диагноз, сам не отдавая себе в этом отчета.

Он рассказывал на семинаре притчи?

Если это даже и было, то я не запомнил. В основном это был деловой рассказ. Вот эта история о диагнозах запомнилась, может быть, потому, что мы потом к ней неоднократно обращались. Еще я вспоминаю, что, кажется, у Николая Александровича был сын. Я это запомнил потому, что был момент, когда собирали деньги этому сыну, так как он был не в Москве и у него были финансовые трудности. Так вот, мы собирали ему деньги, чтобы помочь. Поэтому я вообще узнал, что у него есть сын, так как до этого я о нем ничего не знал. Кстати, когда выходил наш лабораторный сборник 1966 года, где нам с большим трудом удалось поместить его портрет, то у нас установились очень хорошие отношения с Владимиром Исааковичем Левантовским, заведовавшим отделом механики в издательстве «Наука». А когда умер Николай Александрович и остались неизданные его рукописи, то мы пытались как-то договориться с Левантовским, чтобы издать их у него. И даже одна из этих рукописей у меня лежала и, наверное, лежит где-то до сих пор в машинописном виде. Тогда это не удалось сделать, хотя мы очень старались, очень его уговаривали. У Левантовского, кстати, Миша Бонгард издал свою книгу «Проблемы узнавания», и избранные труды Цетлина удалось также издать, но работы Николая Александровича издать нам не удалось.

А почему рукопись не удалось издать?

У них был свой редакционный совет. Что-то их там не устроило. Тем более что этот отдел предпочитал то, где было больше математики. Все же отделение механики у них было, не столько биология им нужна была, сколько механика. Немножко не профильно. Хотя проблемы узнавания тоже от механики далеки, но у Бонгарда эти вещи были почти математизированные. Программы для узнавания, которые, кстати (ведь все в этом мире очень сильно переплетено), использовались в медицинской диагностике, я имею в виду, например, программы Бонгарда для узнавания, к какой группе больной относится…

На прощании вы были? От кого узнали о смерти Николая Александровича?

Нет, на прощании я не был, я не был лично с ним знаком. Узнать я узнал, но на прощании не был. С ним близко были знакомы и даже дружили в какой-то степени, немножко конкурируя друг с другом, Виктор Семенович Гурфинкель и Алик Коц. Я вообще иногда про Николая Александровича рассказывал, особенно детям. Я ведь преподавание не бросил. Моя жена помогала Израилю Моисеевичу Гельфанду организовать заочную математическую школу в 1964–1965 годах. Они организовали школу, в которой училась тысяча школьников со всего Советского Союза, из самых разных республик, по переписке[67]. Я им очень завидовал, потому что они преподают, а я только своей наукой занимаюсь, и я стал уговаривать Израиля Моисеевича, и мне удалось его уговорить организовать в этой же школе биологическое отделение. В 1975 году оно было организовано и до сих пор работает. Сейчас ему 35 лет. Наиболее способных, интересных школьников мы приглашали на лето в Москву, человек двадцать – тридцать, чтобы можно было их пристроить и чтобы они поместились в классе. Мы с ними очно занимались, отчасти готовили к поступлению в университет, отчасти просто повышали их уровень. Я там читал разные лекции для них, и из этих лекций получилась книжка. И обычно одна лекция была про Бернштейна[68], и в ходе подготовки к этим лекциям я смотрел разную литературу и собирал эти данные, и составилась статья для школьников.

В этих лекциях вы пишете, что семинары Гельфанда иногда проходили в саду Института Бурденко.

Да, и это было очень странно. Там у них есть хороший довольно сад для прогулок выздоравливающих, и мы несколько скамеек сдвигали друг к другу. А иногда даже, когда народу приходило на лекцию мало, говорили: «А давайте будем гулять как в Древней Греции в Академии гуляли?» Но это все-таки было довольно трудно, потому что лектор все же должен быть лицом к аудитории и как ходить – непонятно, и мы решили, что древние греки были какие-то очень ловкие люди. Так что мы старались все-таки в том саду на чем-то сидеть. А еще одна из легенд о Николае Александровиче была та, что после «павловской» сессии[69], когда ругали Анохина, Николай Александрович понял, что его выгонят с работы, и решил, что лучше уйдет по собственному желанию. И он придумал, как ему оригинально уйти. (Не помню, кто мне это рассказывал, но я это слышал несколько раз.) Он решил, что напишет, чтобы ему для эксперимента предоставили жирафа, потому что у жирафа очень длинные ноги, очень удобно у него всякие параметры регистрировать, а если они ему жирафа не предоставят, то он тогда увольняется!

В чем для вас значение Николая Александровича?

Для меня – личное общение или книги, что именно, мне трудно сказать, потому что из личного общения я узнал немножко больше, чем из книг, но все-таки основные вещи я узнал из книг. Но работы его, конечно, сыграли довольно заметную роль для меня. Потому что одну из задач, которыми мы занимались, мы называли «проблемой Бернштейна» – это проблема управления многими степенями свободы. Так она у нас и называлась – проблема Бернштейна.

Вы имеете в виду работы с лягушкой[70] ?

Да, я имею в виду прежде всего модель, которую мы придумали с Толей Фельдманом и Израилем Моисеевичем Гельфандом. Мы придумали ее недалеко отсюда, так как мы жили на улице Обручева, а Израиль Моисеевич – через лесок. Лена Глаголева с ним о школе больше разговаривала, а я с ним больше разговаривал о модели лягушки, модели гибкой синергии, и так и считалось, что это решение «проблемы Бернштейна». Хотя в построении самой модели наряду с идеей синергии довольно большую роль сыграла гельфанд-цетлинская идея, даже в большей мере цетлинская идея, его вариант теории игр, поведения коллектива автоматов[71]. То, что систему управления суставами можно рассматривать как некий коллектив. Каждый нейронный кусочек, который управляет данным суставом, можно рассматривать как отдельный автомат, а их взаимодействие должно в целом определить поведение конечности. Таким образом, было сочетание идеи Бернштейна и идей Цетлина. Реализация этих идей. Мы придумали некую новую идею гибкой синергии и внесли некоторый вклад в то, что было сделано великими до нас.

Гинзбург Даниэлла Ароновна

(03.09.1924, Москва – 09.01.2010, Москва)

Окончила МГУ в июне 1947 года по кафедре физиологии животных. C 1947 по 1950 год работала с Н. А. Бернштейном. В 1949 году в качестве личного лаборанта пришла с ним в Лабораторию клинической физиологии Института гигиены труда и профзаболеваний АМН ССР, откуда была незаконно уволена во время декретного отпуска. На работу в Институт гигиены труда вернулась в 1957 году. Кандидатскую диссертацию защитила в 1964 году в Институте нормальной и патологической физиологии АМН СССР, докторскую («Влияние наркоза и гипоксии на пространственно-временную организацию электрогенеза мозга») – в 1973 году в Институте хирургии им. А. В. Вишневского. С 1966 году работала в Московском областном научно-исследовательском клиническом институте (МОНИКИ) до пенсии в 1981 году, затем работала консультантом, а с 1982 по май 1990 года работала там же на полставки в отделе функциональной диагностики.

Гинзбург Д. А. Корреляционные отношения колебаний потенциалов мозга человека при наркотическом сне различной глубины // Бюллетень экспериментальной биологии и медицины. 1969. № 10.

Осовец С. М., Гурфинкель В. С., Гинзбург Д. А., Латаш Л. П., Малкин В. М., Мельничук П. В., Пастернак Е. Б. К механизму возникновения генерализованных пароксизмальных ритмов ЭЭГ // Физиология человека. 1977. № 3. Т. 3.

Осовец С. М., Гинзбург Д. А., Гурфинкель В. С., Латаш Л. П., Малкин В. М., Мельничук П. В., Пастернак Е. Б. Взаимодействие ритмических процессов коры и таламуса как механизм генерации генерализованных пароксизмальных разрядов // Нейрофизиологические механизмы эпилепсии / Под ред. В. М. Окуджавы. Тбилиси: Мецниереба, 1980.

Осовец С. М., Гинзбург Д. А., Гурфинкель В. С., Зенков Л. Р., Латаш Л. П., Малкин В. М., Мельничук П. В., Пастернак Е. Б. Электрическая активность мозга: механизмы и интерпретация // Успехи физических наук. 1983. № 1. Т. 141.

Ginsburg D. A., Pasternak E. B., Gurvitch A. M. Correlation analysis of delta activity generated in cerebral hypoxia. EEG Clin Neurophysiol. 1977. 42 (4). Р. 445–455.

Gurvitch A. M., Ginsburg D. A. Types of hypoxic and posthypoxic delta activity in animals and man. EEG Clin Neurophysiol. 1977. 42 (3). Р. 297–308.

Мы договорились о встрече с Даниэллой Ароновной на 1 апреля. Я спросила: «Это ничего, что такой день?» – «A вас это смущает?» Еду к ней на автобусе от дальнего метро вглубь Профсоюзной и улицы Волгина к большому и длинному «дому на ножках», как она его мне описала. В этот такой весенний день дверь мне открыла очень красивая женщина, которой на тот момент было 84 года! Только познакомились, и ей со мной все уже ясно: «Ну, я вижу, вы не физиолог, а какая у вас сейчас техника в лаборатории, вы лично чем занимаетесь?» Мы начинаем разговаривать о Бернштейне: «В 1948 году аспирантура на кафедре в университете меня миновала…» Кончилась война, а вместо начала новой жизни – снова удары ниже пояса: собрания, покаяния… Даниэлла Ароновна не каялась, она встала и защитила своего учителя на общем собрании. Из аспирантуры выгнали. «Повезло, что не посадили», – ее слова.

Интервью 2009 года

Я окончила университет в 1947 году, и поскольку аспирантура на кафедре физиологии меня миновала, то по рекомендации профессора Коштоянца я поступила в аспирантуру Николая Александровича Бернштейна, который возглавлял лабораторию в НИИ физкультуры. Собственно, тогда я впервые о нем и услышала. Мое обучение как студентки в основном проходило во время войны, и всякие заседания обществ, научные коллоквиумы были тогда сведены к минимуму. Я о его исследованиях практически не знала ничего. И начала просто с чтения его книг.

Он не читал у вас лекций?

Нет. Он к университету прямого отношения не имел. Метод циклографии, которым он занимался тогда и на котором основывал свои методы, тоже мне был совершенно неизвестен. Впечатление, которое на меня произвел Институт физкультуры в целом, было незабываемым! По уровню общей культуры, знаний, просто элементарной грамотности по сравнению с университетом. Это меня настолько поразило, что я как-то в разговоре с Николаем Александровичем сказала: «А вам не кажется, что ситуация неустойчивая, уж очень большой контраст (у вас) c другими научными сотрудниками института, в основном бывшими тренерами, спортсменами?» Он сказал: «Да, система неустойчивая». Он оказался прав. Впоследствии это выяснилось.

Шел какой год?

Я к нему попала в конце 1947 года. Первый год аспирантуры был занят в основном тем, что я сдавала кандидатский минимум, взяла второй язык – французский, кроме английского. И главное – пополняла знания по анатомии, физиологии и патофизиологии мозга и двигательного аппарата человека, так как на биофаке МГУ, который я оканчивала, собственно человеку, как это принято в мединститутах, мало уделялось внимания. Реферировала кое-какие работы. Самостоятельной темы научной у меня тогда еще не было. Николай Александрович производил впечатление человека, как бы сказать, обособленного от окружающей действительности и очень одинокого. Вот такое впечатление на меня тогда он произвел. Но, может, это тогда мне казалось по молодости, когда с людьми сходишься проще и легче. Интересных в научном плане сотрудников в лаборатории не было. Был Дмитрий Дмитриевич Донской, его заместитель. Он, по-моему, потом стал заведовать лабораторией, когда Николай Александрович оттуда ушел. Остальные были в основном как технические работники. Делали съемки, расшифровывали циклограммы – это очень трудоемкое дело. Этим они занимались.

Попова?

Да, Попова была, совершенно верно. Но в основном вокруг были помощники в техническом плане. Не в плане генерации идей. Таких интересных заседаний, как в университете, с анализом всемирной литературы, всего этого не было.

Но вы как-то туда попали?

Меня порекомендовал завкафедрой физиологии Х. С. Коштоянц. Они были с Николаем Александровичем лично знакомы. Тем более что Николай Александрович получил Сталинскую премию и был избран членом-корреспондентом АМН. Кроме того, в это время, и это, может, в какой-то степени извиняет мое малое участие в научной работе, у меня был такой «период ухаживания», я собиралась выходить замуж. А уже году в сорок восьмом – начале сорок девятого началась кампания против космополитизма.

Но она была и в университете?

В университете это не носило таких форм, как в Институте физкультуры, учитывая интеллектуальный и культурный уровень его сотрудников. Было нечто запредельное, во всяком случае для меня. Я помню общеинститутское собрание[72], где выступали все эти деятели физкультуры, которые называли Николая Александровича «безродным космополитом», а он, по своей наивности, когда ему дали слово, сказал: «Почему вы меня называете „безродным космополитом“? Я ведь очень хорошо знаю своего отца и даже дедушку. Мой отец был известный московский врач. Я никак не могу быть безродным космополитом». Еще один упрек, который мне запомнился, носящий совершенно одиозный характер: его упрекали в том, что он – тот самый Бернштейн, который «проводил ревизию» учения Маркса[73]. Если вы помните, был такой немецкий социал-демократ, которого мы все изучали в курсе марксизма-ленинизма. В чем состояли его ревизионистские взгляды, нам не говорили, но ужасно его ругали за его преступления против марксизма-ленинизма. Вот они сказали, что он и есть тот самый Бернштейн. Но потом потребовали выступить сотрудников лаборатории. Все должны были высказаться и бросить в него камень. Я, по молодости лет, и поскольку курс марксизма-ленинизма у меня еще был свеж в голове, просто привела им даты жизни того Бернштейна, который «проводил ревизию Маркса». Чтобы они «могли сопоставить, если они не потеряли знания арифметики средней школы». Я так и сказала. Для меня это кончилось печально, меня исключили из комсомола и отчислили из аспирантуры.

Вы были единственной еврейкой рядом с Николаем Александровичем?

Нет. Там была еще одна аспирантка-еврейка. Понимаете ли, тогда это даже и не носило такого уж четкого антисемитского характера. Это скорее носило характер травли крупного ученого, зависти, полного непонимания. Впечатление, как если где-нибудь врача, который лечил холерных больных во время эпидемии, темные крестьяне обличали в том, что он их заражает. Такого же плана были действия. На этом моя деятельность в Институте физкультуры закончилась. Николай Александрович тоже вынужден был оттуда уйти. Уж я не помню, уволили ли его или он сам подал заявление.

Это был 1949 год?

Да. Так что к научной работе я приступить просто не успела. У Николая Александровича тогда, как у членкора АМН, было право иметь личного старшего лаборанта, лаборанта с высшим образованием. Тогда было такое положение. И на эту ставку он меня взял. Надо было работать. Было послевоенное время – только что отменили карточки. Бедность и нищета были страшные. Не работать было нельзя.

Кто-то еще выступил так же?

Нет. Промолчали или согласились. Я считаю, что мне крупно повезло, поскольку я отделалась только отчислением из аспирантуры и исключением из комсомола. Могло быть значительно хуже. Если бы это было позже, было бы хуже. Но тут обошлось в какой-то степени… Николай Александрович получил должность заведующего лабораторией клинической физиологии в Институте гигиены труда и профзаболеваний и взял меня туда. Это был институт Академии медицинских наук, и поэтому мою ставку перевели в этот институт. Он там проработал очень недолго.

А вас он взял на эту ставку еще в Институте физкультуры?

Да. Он меня взял на такую внеинститутскую плавающую ставку при президиуме. Потом и мою ставку перевели в Институт гигиены труда. Он там получил лабораторию, начали мы там что-то делать, но вскоре Николай Александрович вынужден был оттуда уйти. А поскольку моя ставка была уже в этом институте, то я осталась. Поскольку мы знакомы были с ним домами, я бывала у него дома, он приезжал к нам в Останкино, были в какой-то степени приятельские отношения (дружеские я не могу сказать по отношению к Николаю Александровичу). Николаю Александровичу очень нравилось гулять в огромном парке около Шереметьевского дворца. Хорошо, что сохранились любительские фотографии, которые делал мой муж. В Институте гигиены труда Николай Александрович работал очень недолго, компания все продолжалась и приобретала все более страшный характер. Он оттуда должен был уйти, а я осталась. Еще один раз мы с ним виделись, когда он получил лабораторию, вот я уже не припомню, в каком институте.

Протезирования?

Да, в Институте протезирования. Совершенно верно. Он приехал в Институт гигиены труда, чтобы пригласить меня туда перейти. Но я была уже тогда на четвертом месяце беременности, и я честно ему сказала, что серьезно работать в ближайшие два-три года не смогу, поскольку помогать с ребенком некому. И больше мы не виделись. Хочется еще отметить человеческую отзывчивость Николая Александровича, его умение скромно, деликатно поддержать в трудную минуту. Это случалось по отношению к сотрудникам лаборатории. И мне он очень помог, когда тяжело заболел мой муж (диагноз «септический эндокардит» в то время без антибиотиков был практически смертным приговором). Николай Александрович быстро, благодаря своим медицинским связям, устроил мужа в 1-ю Градскую больницу, звонил заведующему отделением, просил обеспечить внимание и даже сумел достать канадский пенициллин для курса терапии.

В Институте гигиены труда вы работали какое-то время?

Нет, там я разрабатывала какую-то методику регистрации работы большого пальца больных вибрационной болезнью; еще исследовала на изолированном сердце лягушки биологическую активность крови больных с профессиональными заболеваниями. Интересной работы там не было. Ну а вскоре меня и оттуда уволили. Причем беременную на восьмом месяце.

Это противозаконно!

Противозаконно. Поскольку для меня очень важно было сохранить работу хотя бы до родов, я хорошо помню, как я с очень большим уже животом ходила на прием к заведующему отделом кадров Академии медицинских наук и он мне сказал: «Советские законы написаны не для таких, как вы». Но они меня все же постеснялись уволить до родов, а трудовую книжку с записью об увольнении прислали на дом в качестве подарка, когда я родила сына.

Что-то все же заплатили. Это какой был год?

Сын родился 6 декабря 1951 года. Значит, это был уже 1951 год.

Кампания усиливалась?

Очень. Уже началось «дело врачей».

Интересно, эти кампании всегда усиливались постепенно, а не начинались с максимума?

Конечно, постепенно. Вовлекая все больше людей. Губя репутации, во всяком случае в глазах порядочных людей. Как-то люди очень четко в этом плане разделялись. Ну, впрочем, как и в наше время. Мы видим, как люди разделяются по ту или эту сторону – вылизывать власть или пытаться что-нибудь сказать. При этом первых, к сожалению, становится все больше.

Это очень страшно.

Это страшно.

И больше вы с Николаем Александровичем не встречались?

Больше нет. Последняя встреча была летом 1951 года. После рождения сына я не работала и не могла никуда устроиться потом на работу в течение шести лет.

Шесть лет?

Да. Из аспирантуры уволена, комсомольские дела тоже тянулись за мною. Шесть лет я была дома с сыном. Муж работал. Кое-как тянули.

А муж был медиком?

Нет, мой муж, Евгений Оттович Фельгенгауэр, был переводчиком, переводил на английский язык в основном художественную литературу и стихи (Пушкина, Лермонтова, Ершова). Значительную часть жизни он прожил в Америке. Его отец – латышский немец, мама – полуполька-полурусская из Смоленской области. Мать и братья свекра эмигрировали в Америку еще до революции. Будучи очень идейным социал-демократом, он вернулся делать революцию в Россию после 1917 года. Ехал в Россию через Японию, потому что всюду в Европе были фронты в это время. Добрался до Москвы, служил в Красной армии, участвовал в Гражданской войне. Здесь он полюбил медсестру, и они поженились, родились дети, и, когда моему мужу было пять лет, они поехали в Америку, в основном показать внуков, а может, чувствовали, что что-то назревает. Шел 1926 год.

Уехать было уже сложно?

Они смогли уехать из России, хотя и через Латвию, с трудом. Они уехали и 12 лет жили в Америке, в Филадельфии, у его родных. А потом решили сюда вернуться ни больше ни меньше как в 1937 году. Они же не знали, что здесь делается.

Их пригласили?

Нет. Просто, поскольку они не меняли гражданства, они вернулись в 1937 году. Муж свободно владел английским, он даже хуже знал русский, ошибку мог сделать в русском языке, поскольку он учился в американской школе.

У вас со всех сторон была подмоченная репутация.

Но все же чаша такая, как аресты, к счастью, миновала. Я помню моего свекра, очень интересный был человек, с очень прочными социал-демократическими убеждениями. У него в паспорте стояло «русский». К нему приходил участковый (меняли паспорта вскоре после войны) и говорил: «Ну какой же ты русский – Отто Эрнестович Фельгенгауэр! Не можешь ты быть русским. Признайся, кто ты. Ведь и родился ты в Латвии». А он отвечал: «Ну и что, а если бы я в конюшне родился, я что, лошадью бы был?[74] Я был подданным Российской империи, значит, русский».

А с кем из учеников Бернштейна вы контактировали? Были вообще у него ученики? Школа?

Во всяком случае, в Институте физкультуры не было. Были технические сотрудники, не знающие всемирной литературы, не знающие языков. Институт физкультуры – это, так сказать, была их работа.

А Бернштейн знал одиннадцать языков. Сам сочинял музыку.

Да. И потом, в Институте гигиены труда коллектив тоже не сложился, так как Николай Александрович там очень недолго работал. Из его учеников я знаю только Гурфинкеля. Мы с Гурфинкелем контактировали на семинаре Осовца. Я бывала в его лаборатории. В общем, какие-то контакты с Гурфинкелем были.

Да, Гурфинкель пришел в лабораторию Бернштейна в Институте протезирования после войны… Последние годы жизни Бернштейна, когда вы с Николаем Александровичем уже не контактировали, что-то вы о нем все же слышали?

Какие-то слухи доходили. Как будто у него был рак печени. Он сам поставил себе диагноз и якобы добровольно ушел из жизни. Такие слухи ходили.

Что вы можете сказать о том, как проходила жизнь в лаборатории Бернштейна?

Я непосредственную (экспериментальную) работу с ним не начала. Обсуждалась тема моей работы. Тренировка боксера, техника удара по груше. Исследование работы различных мышц, моторных единиц. Я в дипломной работе занималась моторными единицами, правда на нервно-мышечном препарате лягушки. С микроэлектродами исследовала работу одиночных мышечных волокон, моторных единиц. В какой-то степени я собиралась это продолжать, и Николая Александровича это интересовало. Собирались мы электромиографию начинать. Но все это, к сожалению, не осуществилось.

Он с вами это обсуждал?

Он мало обсуждал.

Вы читали, приходили к нему и делали свои предложения?

А он говорил: «Давайте подумаем, заканчивайте минимум, и будем тогда что-то делать».

Поскольку работа не начиналась, то и обсуждать было нечего.

Да. Кстати, одним из упреков Николаю Александровичу было то, что он совершенно не руководит аспирантками, они, мол, ничего не делают, читают какие-то книжки, о чем-то думают, все это оторвано от практических задач, от задач, которые стоят перед советской физкультурой и спортом[75]. Типичный, в общем, набор… Атмосферу тех дней вы не поймете. Нет, вы не поймете… к счастью.

Я что-то могу воспроизвести по разговорам моих дедушек.

Я считаю, что мне еще крупно повезло, учитывая моего мужа и его происхождение. Я помню до сих пор, как мы каждую ночь просыпались и боялись. Я до сих пор помню эти ночные страхи. Обычно они приходили в четыре-пять утра.

Похороны Николая Александровича.

Гражданская панихида была в Президиуме АМН[76]. Помню, я ходила. Явно у него было заболевание печени, он был весь желтый.

О посмертной славе его вы знали?

Ну конечно, я знаю, что он великий ученый. Но о том, что его так высоко ставят в Америке… Это, наверное, справедливо.

Не только в Америке. Во всем мире.

Я рада, что моя невестка Лена Максимова [Максимова Е. В.] (первая жена сына) тоже интересуется его трудами. Я много ей рассказывала, и книжку его она прочитала и использует основные положения. Она, как и я, окончила кафедру физиологии МГУ, они с моим сыном там и познакомились. Мой сын, Павел Фельгенгауэр, работал в области молекулярной биологии в Институте биологии развития АН СССР, кандидат наук. А потом случилась перестройка, и сын ушел в журналистику. Он, собственно, всегда был гуманитарием по устремлениям, но поступить на исторический факультет Московского университета для него было абсолютно нереально. А даже если бы поступил, кем бы он стал? Преподавателем истории или марксизма-ленинизма? Сейчас он довольно известный в мире политолог, обозреватель Moscow Times и «Новой газеты».

Профессор Виктор Евгеньевич Беленький мне рассказывал, что когда он работал с Гурфинкелем, то пришел за отзывом на диссертацию к Николаю Александровичу домой в последние годы его жизни (до этого они знакомы не были). На него произвела впечатление очень скромная обстановка, а когда он уходил, Николай Александрович напомнил, чтобы он не забыл передать ему те крошечные деньги, которые полагались за отзыв. Может, что касается обстановки, он был просто аскетом?

Он был не от мира сего в практической жизни. Она его не интересовала, не занимала, что он поел, как он поел, как он одет. Он был вне этого, чувствовалось, что он – в каком-то своем мире, в какой-то интенсивной внутренней умственной работе, а все остальное – так, приходящее.

И достойной аудитории для дискуссии у него на вашей памяти не было.

Нет.

Где он жил?

В той же квартире жил его брат-математик. Квартира огромная, но не коммунальная. Если приходили к Николаю Александровичу, то сразу проводили на его половину. На другой половине жила семья его брата. Брата его я не видела, знала только, что он инженер, математик. Помню, что на бо́льшую часть Сталинской премии, которую Николай Александрович получил (это были порядочные деньги по тем временам), они купили телевизор. Это было совершенное чудо техники в эти годы. Я до этого телевизора не видела. Шел 1948 год. Как-то я у него была в гостях, и он с гордостью показывал мне какой-то фильм (в часы кратковременного вещания, как это тогда было). Маленький черно-белый телевизор, с очень плохим изображением (там рябь все время шла). На меня это не произвело должного впечатления, но он очень гордился.

Сын его какого возраста был?

Он, кажется, родился в 1937 году, значит, в 1948‐м ему было 10–11 лет.

Они во время войны жили в Москве?

Нет, они эвакуировались. Им было очень трудно. Сын чуть не погиб, и они чуть не погибли с голоду.

Почему вы не побоялись выступить во время травли Бернштейна?

Наверное, какой-то юношеский максимализм во мне играл. Мне было 23 года – я очень рано окончила университет.

Какую-то благодарность он к вам после этого испытывал? Или он был не от мира сего…

Может быть, и было что-то, потому что Николай Александрович как-то все время хотел, чтобы я у него работала, лаборантскую ставку мне выбил после отчисления из аспирантуры. Потом приезжал специально меня приглашать работать с ним… Так что что-то во мне он, наверное, видел. Помню наш разговор, случившийся, вероятно, в 1950 году. Мы долго и скучно сидели в ожидании приема у некоего бюрократа Президиума АМН (Николай Александрович добивался разрешения на покупку аппаратуры для лаборатории). В беседе о будущей работе я сказала, что кажется важным подумать о принципах построения движений у членистоногих (ракообразных, насекомых). Они ведь существенно отличаются от млекопитающих тем, что имеют хитиновый скелет, к частям которого крепятся мышцы, и отсутствием морфологически дифференцированного мозга – имеют только ганглии, являющиеся диффузным скоплением нервных клеток. Николай Александрович живо заинтересовался и даже сказал, что, была бы возможность, я могла бы развивать это направление, хотя методически это сложновато.

В дальнейшей вашей работе его уроки не пригодились?

Наверное, только в общенаучном подходе к решению задач. Я волею судьбы ушла в область клинической электроэнцефалографии. После шести лет безработицы (сидела с ребенком, подрабатывала переводами с английского издаваемых у нас американских и британских научных монографий) при смягчении нравов в хрущевскую «оттепель» удалось вернуться на лаборантскую ставку в Институт гигиены труда для налаживания методики электроэнцефалографии. Там же в 1964 году защитила кандидатскую диссертацию. Затем, в 1965 году, перешла в МОНИКИ, где возглавила группу электроэнцефалографии в отделе функциональной диагностики и работала 23 года до пенсии. Научный интерес – огромный материал по исследованию мозга при самых различных нозологических формах. Докторская диссертация посвящена ЭЭГ-феноменологии и математическому авто– и кросскорреляционному анализу (совместно с группой Е. Б. Пастернака из МЭИ) электрогенеза у оперируемых больных и в экспериментах на собаках в разных стадиях общего наркоза при возникновении гипоксии мозга, клинической смерти и в восстановительном периоде. Впрочем, результаты опубликованы у нас и в иностранной научной литературе.

Давайте поговорим о семинарах с Осовцом.

Мы собирались у него дома. Правда, один раз заседание было у меня дома, когда я болела.

Теперь такая традиция, собирать семинары дома, прервана. Что вы обсуждали?

Да зачастую политику больше, чем науку. Такие все были диссиденты кухонные. Тогда уже чувствовалось, что система вот-вот лопнет. Смерть Брежнева, смена генсеков…

Мне это было незаметно.

Такое было счастье, что рухнула эта свинцовая, отвратительная, лживая, тяжелая, малограмотная власть. И вот теперь опять началось. Даже еще хуже, по-моему, еще хуже. Все терпят, все молчат.

А страшно. Мне 47 лет, а во мне живет страх… Возвращаясь к семинару Осовца. Как это происходило?

Собралась просто отличная компания ярких талантливых людей (невропатолог, нейрофизиологи, специалист по математическому анализу – Виктор Семенович Гурфинкель, Лев Павлович Латаш, Виктор Борисович Малкин, Павел Владимирович Мельничук, Евгений Борисович Пастернак) во главе с физиком-теоретиком из Курчатовского института Самуилом Марковичем Осовцом. Мне просто повезло, что я туда затесалась. Собирались каждую третью субботу. Была сформулирована гипотеза о механизмах генерации ритмов ЭЭГ, модель перехода к генерализованным пароксизмальным разрядам при эпилепсии и представление о считывании фиксированных следов в мозговых структурах, то есть о механизмах долговременной памяти. Но мне все время казалось важным, даже более важным, чем открыть причину срыва ЭЭГ в эпилептоидную активность, понять, почему пароксизмальный разряд прекращается. Ведь чаще эпилептоидные разряды проходят субклинически – припадка нет. Но если пароксизмальная активность не прекращается, то развертывается судорожный припадок. Но чаще разряд длится секунду, две, три, и потом восстанавливается нормальная ритмика. В чем механизм? Вот это – самое важное для клиники. Потому что спровоцировать эпиактивность у больного человека относительно легко, тут и ритмическая фотостимуляция, и гипервентиляция. Но почему он купируется? Как мозг борется со срывом нормальной ритмики?

Этого вы не коснулись в статьях.

Мысль была этим заняться. Но потом тяжело заболел Осовец.

Латаш тоже занимался электроэнцефалографией?

У него были очень интересные нейрофизиологические работы с привлечением электроэнцефалографии. Жаль, что мы не занялись моделями купирования эпилептических разрядов, – для клиники это было бы очень важно. Как, например, действуют противосудорожные препараты? Это тоже очень интересно. Как они способствуют тому, что пароксизмальный разряд не развертывается в припадок?.. Семинар наш распался. Осовец умер, Латаш уехал. Но ведь основные мысли и гипотезы, возникшие на наших семинарских обсуждениях, живы в науке, и это самое главное.

Фейгенберг Иосиф Моисеевич

(15.12.1922, Гомель, Белоруссия – 06.01.2016, Иерусалим)

Доктор медицинских наук, профессор, в 1946 году окончил 2‐й Московский медицинский институт, затем работал в Институте неврологии, Институте психиатрии и в Центральном институте усовершенствования врачей (1962–1992). Основатель теории «вероятностного прогнозирования», широко используемой в разных областях физиологии. С 1992 года жил в Израиле. Руководитель и организатор Иерусалимского междисциплинарного семинара. В течение многих лет собирал и публиковал материалы о научном наследии своего учителя Н. А. Бернштейна. В 2004 году в Москве была издана книга И. М. Фейгенберга «Николай Бернштейн – от рефлекса к модели будущего», получившая широкое признание в России и в США. Автор более 200 научных статей и 10 книг.

Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование в деятельности мозга // Вопросы психологии. 1963. № 2.

Фейгенберг И. М. Мозг. Психика. Здоровье. М.: Наука, 1972.

Фейгенберг И. М. Клинические нарушения взаимодействия анализаторов. М.: Медицина, 1975.

Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование и преднастройка к движениям (совместно с Иванниковым В. А.). МГУ, 1978.

Фейгенберг И. М. Видеть, предвидеть, чувствовать, М.: Знание, 1986.

Фейгенберг И. М. Николай Бернштейн – от рефлекса к модели будущего. М.: Смысл, 2004.

Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование в деятельности человека и в поведении животных. М.: Ньюдиамед, 2008.

Фейгенберг И. М. Учимся всю жизнь. М.: Смысл, 2008.

Фейгенберг И. М. Человек достроенный и этика. М.: Ньюдиамед, 2011.

Feigenberg J. M. Funktionelle Verbindungen der sensorischen System. In Norm und Pathologie. Stuttgart: Hippokrates Verlag, 1972.

Feigenberg J. M. Wahrscheinlichkeitsprognostizierung im System der zielgerichteten Aktivität. AFRAVerlag, 2000.

Когда стало известно, что я собираю материалы о Николае Александровиче Бернштейне, мне первым делом посоветовали связаться с Иосифом Моисеевичем Фейгенбергом. Написанную им биографию «Николай Бернштейн: от рефлекса к модели будущего» я читала после того, как она вышла в 2004 году, но его самого я не знала. Я написала ему письмо по электронной почте, а он позвонил мне из Израиля в Москву, и с первой же фразы в его голосе были слышны такая доброта и отеческая забота, что можно было разве вообразить себя его утерянной любимой внучкой. Вскоре обычной почтой я получила от него письмо, в котором он писал: «…Вот список людей, которые еще знали Николая Александровича, вам надо спешить, многих уже нет…» Я «спешу» уже много лет и все эти годы имела удовольствие слышать подбадривающий голос Иосифа Моисеевича в телефонной трубке. Летом 2014 года, когда мы разговаривали по скайпу, на мобильный позвонил мой девятилетний сын и стал просить забрать его из летнего лагеря. Иосиф Моисеевич невольно стал свидетелем этого разговора. Осенью того же года Иосиф Моисеевич попал в реанимацию. Его жена, Инна Моисеевна Аксельрод-Рубина, человек исключительного мужества, с диссидентским прошлым в Москве, попросила позвонить ему на мобильный в больницу. Голос Иосифа Моисеевича был слабым, но буквально во второй фразе он неожиданно сказал: «Вера, вы забрали тогда сына из лагеря? Он так просил вас, ему было плохо там…» Иосифу Моисеевичу шел девяносто второй год, и он открыл мне тогда, наверное, всем давно известный закон долголетия – уметь любить жизнь, интересоваться людьми. Такой простой закон, но, видно, такой трудный, ведь иначе все бы жили не меньше 100 лет…

Интервью 2010 года

Когда вы впервые узнали о Николае Александровиче Бернштейне? Что о нем слышали до знакомства?

Узнал я его очень рано. Сразу после окончания медицинского института я оказался лаборантом в отделе физиологии и патологии органов чувств Института неврологии Академии медицинских наук. Я, естественно, посещал конференции института, где бывали доклады Бернштейна, который заведовал отделом физиологии и патологии движений[77].

В каком году это было?

Это было в 1946 году. Доклады его были довольно сложными, он не старался их упрощать. Вообще, когда он выступал в научной аудитории, он не старался говорить упрощенно, поэтому понимать его было трудно. Помню, как на одном из заседаний он докладывал и выступил профессор, невропатолог, интеллигентный пожилой человек, который сказал: «Николай Александрович, я уже несколько раз слушаю ваш доклад на эту тему и несколько раз не могу понять сути». Николай Александрович ответил ему довольно резко: «Да, я с вами совершенно согласен – вы действительно несколько раз слушаете мой доклад на эту тему и несколько раз не понимаете его сути». Мне это не понравилось. Я работал в другом отделе, и так продолжалось довольно долго. Бернштейн тогда занимался тем, что потом вошло в его книжку «О построении движений», проблемой уровней построения движений. Эта книжка вышла в 1947 году, я сразу ее прочитал, но личных контактов у меня с Бернштейном тогда еще не было. Книжка показалась мне очень интересной. Это был 1947 год, а в 1948 году уже началась травля Бернштейна. Вскоре закрыли его лаборатории (у него их было несколько). Он ушел из Института неврологии, его приютил на какое-то время Институт нейрохирургии, потому что он даже до пенсии еще не доработал. В это же время примерно я тоже перестал работать в Институте неврологии. Ситуация была очень сложная. Но книжка Бернштейна произвела на меня сильное впечатление. Интересно, что, когда вышла на русском языке книжка Норберта Винера «Кибернетика», она мне тоже показалась очень интересной, я постарался вникнуть и поискать связи между тем, что делает Бернштейн, и тем, о чем пишет Винер. И вот июнь 1950 года – так называемая «павловская» сессия. Вы, наверное, помните, что это такое? Иван Петрович Павлов за эту сессию не в ответе. Я свои впечатления о ней описал в книжке о Бернштейне и сейчас один эпизод хочу рассказать вам. Итак, все должно быть павловское, все те, кто не в русле прямо Павлова, – «антипавловцы». Ругают Леона Абгаровича Орбели – любимого ученика Павлова. В общем, травля. Один эпизод после этой сессии. Была зима, я возвращался после какого-то заседания, воротник поднят, идет колючий снег. Рядом со мной идет человек, которого я в лицо знал, он участвовал в этих заседаниях, но мы не были с ним знакомы, он просто идет рядом. И вдруг он обращается ко мне и говорит: «Простите, вы, кажется, физиолог?» – «Да, физиолог». – «О, это замечательно, именно успехи физиологии за последнее время привели меня к твердому убеждению, что загробной жизни души не существует». Я молчу, думаю, может, сумасшедший, и не знаю, что ответить ему. Он видит, что я молчу, и продолжает: «Потому что если бы загробная жизнь души существовала, то душа Ивана Петровича Павлова пришла бы с ба-а-льшой дубиной!» После этого мы стали друзьями. Это был Николай Дмитриевич Нюберг. Математик, но много работавший в физиологии. В его лаборатории работал Мика Бонгард.

Я знаю, он ведь основатель Лаборатории зрения нашего института. Ее возглавлял Алексей Леонтьевич Бызов.

Да, это продолжение той же линии, и Леша Бызов из той же компании. После сессии начинается время очень плохое, для всех плохое. Всех травят, кто не в павловском русле работал. Проходит больше 10 лет, и в мае 1962 года снова собирается сессия. Если так называемая «павловская» сессия была объединенной сессией АН и АМН, то это уже была сессия трех академий – АН, АМН и в то время уже возникшей Академии педагогических наук. Опять по проблемам павловской физиологии. Не знаю, знаком ли вам стенографический отчет этой сессии.

Нет.

А стенографический отчет «павловской» сессии?

Нет, только отрывки ее я видела в книжке Шноля[78].

Знаете, эти два отчета интересно почитать. Это интересно, чтобы увидеть людей. Людей в сложной обстановке. Хотя в «павловской» сессии научного было мало. И вот в самом начале подготовки сессии в 1962 году (а там должны выступать академики, члены-корреспонденты, в общем, высокий уровень) мне звонит Николай Иванович Гращенков, который должен делать доклад, причем доклад, назначенный первым: «Диалектический материализм и некоторые вопросы современной нейрофизиологии». Гращенков звонит мне и говорит, что он хотел бы сделать его со мной и Львом Павловичем Латашом. Латаш – мой товарищ, еще со студенческих лет. Это отец Марка Латаша. Мы уславливаемся втроем встретиться почему-то у меня дома, не знаю, почему не у Николая Ивановича.

У меня и у Лели Латаша такое ощущение, что Николаю Ивановичу поручили доклад, но у него нет времени его готовить, но человек он вполне хороший, и если мы это сделаем, то мы содокладчики. Хотя нам это не по рангу. Мы всего лишь кандидаты наук в то время. И вот приходит Николай Иванович, вынимает из портфеля толстую папку, протягивает ее нам с Лелей Латашом и говорит: «Вот доклад. Почитайте его, и если вам покажется, что что-то надо менять, добавлять, то пожалуйста». Мы читаем этот самый доклад, и он нам обоим сильно не нравится. То есть доклад о марксистско-ленинской философии и физиологии. Николай Иванович уходит, мы читаем доклад с Латашом без него и советуемся, как быть на следующей встрече с Гращенковым. Я в это время работал вначале в одной больнице просто врачом, а потом в психофизиологической лаборатории на базе психиатрической клиники. Работая в психологии, я пришел к тому, что в дальнейшем получило название «вероятностное прогнозирование» и хорошо вошло в концепцию физиологии активности Бернштейна. После разговора с Гращенковым я решил, что если мне выпала такая совершенно неожиданная и неадекватная возможность – участвовать в качестве содокладчика в этой сессии, то надо написать об этом, о новом. До этого я ничего не публиковал в этом направлении, хотя материал копился. А ничего я не публиковал, понимая, что такой материал встретит очень негативное отношение. Ведь и в институте, где я работал, это встречало очень негативное отношение. А тут я решил – надо попробовать! Наступает новая встреча с Гращенковым, и я ему показываю написанный мной текст. Он говорит: «Очень хорошо, очень хорошо. Добавим к докладу».

А почему это вызывало негативное отношение? Потому что было связано с Бернштейном?

Нет, конечно, это с Бернштейном и кибернетикой как-то связывалось, но дело было в том, что это не вязалось с павловскими представлениями.

А все были настроены на павловское?

Суть моего представления была вот в чем: не только человек, но и животное способны прогнозировать будущее. Это сразу вызывало отторжение: «Мистика! Как живое существо может получать информацию из будущего?!» Я объяснял, что информация поступает не из будущего, а о будущем. Дело в том, что память хранит вероятностную структуру прошлого опыта. А поскольку мы живем в вероятностно организованном мире, то из вероятностной структуры прошлого опыта вытекает, что будет дальше. Но вытекает вероятностно. В какой-то раз это может оказаться и не то. Вызывало это резко негативное отношение. Прежде всего тем, что мы оказывались «антипавловцами». Директор института, в котором я работал, говорил мне: «Смотрите, как у Павлова все хорошо и ясно. А у вас все путано. Например, вы говорите, что если вдруг раздался неожиданный звук, то человек вздрогнул, потому что его прогноз не совпал с тем, что произошло на самом деле. А вот я сижу и работаю, и если на улице раздастся какой-то звон неожиданный, то я вздрогну. Вы говорите, это потому, что я прогнозировал тишину, а возник резкий звук. Чепуха это, я сижу и работаю, ничего я не прогнозирую».

Может, для них от этой теории попахивало идеализмом?

Настроены все были на то, что все от рефлекса, все можно свести к рефлексам и объяснить рефлексами. И тут вдруг заявляют другое.

Как же так, ведь 1962 год уже шел! «Павловская» сессия на 10 лет всех «погрузила в рефлексы», хоть и Сталин уже умер?

Совершенно верно. Так вот, Николай Иванович Гращенков говорит: «Очень хорошо, добавим этот кусок в доклад». Я говорю: «Нельзя добавить. Одно другому противоречит». А у него там была все марксистско-ленинская философия и павловское учение. Он вспыхнул, потом эта вспышка погасла, и он сказал: «Хорошо, тогда даем ваш материал, а не тот, который я написал».

!

Это, я считаю, большое умение для ученого – отказаться от им самим написанного и принять другую точку зрения. А дальше происходило следующее. Все доклады, которые предполагались для этой сессии, были напечатаны на ротапринте, и раз в неделю они один за другим обсуждались в кабинете директора Института философии Академии наук. И по поводу нашего и бернштейновского доклада критика, да просто ругань, была ужасная. Бернштейна обвиняли в том, что он антипавловец, кто-то говорил, что он механист, кто-то говорил, что он идеалист. Бернштейн на это не реагировал. Он сказал: «Я свое написал, а там поступайте как хотите». По нашему докладу такое же разгорелось. Кто-то стал говорить (кажется, это Асратян был), что наш доклад – это попытка протащить Аристотелеву энтелехию в современную науку. Четко ли он понимал, что такое энтелехия у Аристотеля, я не знаю. Но доклады оставили, и бернштейновский, и наш. И с этого времени начались наши контакты с Бернштейном. Он уже нигде не работал, но я к нему приходил домой – мы с ним созванивались, и он приглашал прийти к нему. Я к нему нередко приходил и рассказывал, как идет моя работа. Он это очень внимательно слушал, давал дельные советы. Так начались наши контакты с ним. Так что формальным его сотрудником я никогда не был.

Вы, получается, познакомились в процессе обсуждения этого доклада?

Шапочное знакомство было давно по Институту неврологии, но сблизились непосредственно, как видите, сильно позже. Вообще в Институте неврологии Гращенков совершенно замечательно умел подобрать сотрудников: отделом физиологии и патологии движений заведовал Бернштейн, отделом корковой патологии – Александр Романович Лурия. Это все люди, которые стали классиками науки в дальнейшем. Гращенков не боялся брать в свой институт людей, которые были значительно выше его. Это тоже, между прочим, качество не такое частое у руководителей институтов.

И Гращенков все это время руководил Институтом неврологии?

Он до поры до времени был директором института. Бернштейн, Лурия, Членов были заведующие отделами – эта тройка, если вы заметили, еврейская. Он даже и меня лаборантом взял с трудностью. Тогда антисемитская линия была четкая, а Николай Иванович ей явно противостоял. Его убрали из института и назначили Коновалова. Коновалов был хороший человек. А Николая Ивановича убрали с почетом – его назначили (то есть выбрали, тогда это называлось – выборы) президентом Академии наук Белоруссии. Там он также продолжал вести ту же самую линию, старался брать к себе толковых людей – и если это были евреи, так евреи, он в этом смысле шел против течения. Когда состоялась эта сессия, он уже не был директором Института неврологии. Доклад Гращенкова предполагался первым, как марксистско-ленинский. Но мы его изменили, хотя название нам изменить не разрешили.

Протащили под чужой вывеской?

Мы хотели и вывеску поменять, но не смогли. Но доклад не поставили первым, а поставили первым доклад академика Митина. Наш же доклад Гращенков прочитал превосходно. С чувством, что это его четкая позиция. Замечательное у него было такое качество. И в дискуссии он его отстаивал. Между прочим, перед этой сессией была интересная деталь. Я сказал Мике Бонгарду (мы с ним очень дружили), что предстоит такой доклад. Он ответил: «Дурак ты. Нечего тебе в такой сессии делать. Зачем ты ввязался туда! Ну раз ты по дурости ввязался, я приду». Он пришел и выступил совершенно блестяще (в стенографическом отчете его выступление есть). Он сказал: «Тут некоторых обвиняют, что они – антипавловцы. Я не хочу сравнивать уровни, но это все равно что современных физиков, и Энштейна в том числе, можно обвинять, что они – антиньютоновцы! Это просто дальнейшее развитие науки, нормальное развитие науки, и не надо застревать на Павлове. А Павлову спасибо за то, что он сделал». Таким образом, с этой сессии у меня начался очень активный контакт с Бернштейном. Он сидел у себя дома. Дом – это комната в коммунальной квартире. В том самом доме, о котором вы говорили, что он еще стоит. Мы с Бернштейном обсуждали многое, и мне это давало очень-очень много.

А где вы в это время работали?

Я в это время уже работал в Центральном институте усовершенствования врачей (ЦИУ). Вначале там была лаборатория, потом ее закрыли. Я был профессором в ЦИУ. Работал как мог.

Экспериментальные и теоретические вопросы вы с Николаем Александровичем обсуждали?

Экспериментальные. У меня копились экспериментальные факты. Он мне рассказывал о своих взглядах, я читал его работы. И передо мной все больше и больше начинала вырисовываться громадная роль Николая Александровича в физиологии. Что это не просто интересные работы по уровню построения движений. Да, все это действительно интересно, но за этим стоит гораздо большее. За этим стоит совершенно иное представление о живом существе, и не только в области физиологии. Начиная с Декарта живое существо рассматривалось как реактивное. Что значит рефлекс, реакция? Это ответ на какие-то стимулы. Какие-то стимулы падают извне, стимулы могут быть разные, у человека они сложные, речевые, у животных – другие. Но все это ответ на стимулы. А у Бернштейна получалось, что живое существо – не только человек, а любое существо – это активное существо, у которого есть свои (здесь можно поставить различные слова) цели, потребности, желания. Эти цели могут быть различны, у человека, например, может быть желание послушать музыку Баха, а у животных может быть желание удовлетворить голод, продлить свой род, выспаться, если устал. Но это уже ответ на поступивший стимул. У меня на основании исследований в области психиатрии сложилось представление, что существует прогнозирование того, что должно быть дальше. Оно может не оправдаться, и даже очень сильно. Произошло не то, чего ждало животное, и животное погибло от этого. Но поскольку вероятностная структура среды остается прежней, такая гибель – редкий случай. И этот проигрыш, иногда даже гибель животного, – это та плата, которую вид платит за выигрыш. Вид выигрывает на этом вероятностном прогнозировании. Ругань вокруг была огромная, говорили, что это идеализм, что Фейгенберг считает, что животное получает информацию из будущего. Не из будущего, а из своей памяти о прошлом животное прогнозирует будущее. Бернштейн это все очень поддержал, охотно принял термин «вероятностное прогнозирование» и даже в какой-то работе написал, что этот термин мой[79]. Причем Николай Александрович написал о моем авторстве раньше, чем я опубликовал этот термин. Это его характеризует – не упустить первенство, указать на это.

Да, это такая аккуратность.

В этом смысле он был больше чем аккуратен, он был дотошен. И в это же время я контактировал и с Гурфинкелем. Меньше, чем с Бернштейном, но и с ним. С Гельфандом, который был в контакте с Бернштейном. Помню, кстати, доклад Бернштейна на семинаре у Гельфанда. Это была их первая встреча. Бернштейн аккуратно и четко докладывает у доски, а по проходу в середине аудитории ходит Гельфанд вперед-назад и говорит: «Чепуха, чепуха, это не так, не так». Бернштейн спокойно: «Это так. Хотите доказательства? Вот доказательства». Гельфанд опять ходит вперед-назад и говорит: «Да, это действительно правильно. Это действительно правильно». Гельфанд вообще не привык деликатно обращаться с людьми, он мог грубо говорить, хотя человек он был хороший. Он сказал: «Да, это так, все, что вы говорите, но вы даже сами не понимаете, почему это так. Это все гораздо серьезнее. Вы сами этого не понимаете». Бернштейн тогда приводит какие-то соображения, что он понимает, а Гельфанд обращается к Цетлину (Миша – сотрудник Гельфанда, рано умерший, к сожалению): «Миша, правда, здесь что-то не то?» Миша отвечает: «Израиль Моисеевич, я не вижу, чтобы здесь было что-то не то». В общем, после этого доклада Гельфанд и Бернштейн стали друзьями. Я тоже контактировал с Гельфандом в это время. На похоронах Бернштейна Гельфанд сказал: «Мы хороним великого физиолога и крупного математика». Чтобы Гельфанд сказал такое о человеке, который не математик, это о многом говорит. С математиками я еще контактировал много потому, что мне хотелось найти форму эксперимента, связанную с вероятностями. В работе в рамках вероятностного прогнозирования я долго не находил такого эксперимента, много советовался и с Гельфандом, но так и не находил. И как-то после разговора об этом с Шапиро-Пятецким шел поздней ночью от него к себе домой и по дороге сообразил, как надо ставить эксперимент. Так что эти контакты были очень полезны. Ну а дальше… Бернштейн работает у себя дома. К нему приходят разные люди, в том числе математики, например гельфандовские – Миша Цетлин к нему часто приходил. Обычно приходили по одному, и разговор обычно был один на один. И вдруг как-то раз Бернштейн звонит мне и говорит, что он хотел бы собрать людей, с которыми контактирует, тогда-то и тогда-то. Я пришел, и действительно человек десять собралось. Такого до сих пор не было, обычно мы не встречались у Бернштейна все вместе. Бернштейн начал говорить следующее: «Все мы смертны. Вот недавно умер такой-то (кажется, как раз Гращенков умер). Я старше вас, и поэтому я, наверное, уйду раньше вас, и мне хотелось бы обсудить, кто в каком направлении будет развиваться дальше в своих исследованиях». Каждому досталось свое, а мне, конечно, «вероятностное прогнозирование», которым я и занимался. Все удивились, откуда такой пессимизм, а он ответил: «Нет, пессимизма нет никакого, все идет очень хорошо, и я остаюсь с вами со всеми. Но просто я старше вас всех и у меня больше вероятность раньше вас прекратить работу; но это не имеет отношения к тому, о чем мы говорим». На самом деле имело. Он сам поставил себе тяжелый диагноз, кажется рак печени или поджелудочной железы. И решил, что если лечиться, то это продлит жизнь на какое-то время, но лечение выбьет его из работы, а то немногое время, что осталось, надо использовать для работы. И он стал очень интенсивно работать, и действительно примерно через год он скончался.

А кто был среди тех десяти человек?

Мне трудно сейчас вспомнить. Почему-то не было Гурфинкеля, но мне трудно сейчас вспомнить. А после похорон Николая Александровича мы шли с Михаилом Львовичем Цетлиным, и я ему сказал, что Николай Александрович – это совершенно новое направление в науке, это переход от физиологии рефлекторной, которая длилась больше 300 лет, от Декарта до Павлова, к физиологии активности, согласно которой живое существо не реактивное, а активное. Это новая не только физиология, но и новая биология, так как у Дарвина получается, что выживают только те организмы, которые лучше приспособились к среде, а у Николая Александровича получается, что выживают лучше те организмы, которые лучше приспособили среду к выполнению своих потребностей, своих желаний, это то, что он называл: «образ потребного будущего», то, что должно было быть. С моей точки зрения, Николай Александрович – это не просто физиолог, это и биолог, и философ высокого класса. Что такое жизнь? Жизнь для человека – это активный процесс. Для человека это переходит в область морали, то есть лучшие – это не те, что приспособились к среде, а лучшие – это те, которые пытаются эту среду социальную преобразовать так, как им кажется лучше. Они могут ошибаться в том, что им кажется. Но, по крайней мере, в том, как им кажется, что будет лучше. В этом смысле Бернштейн – это очень крупная фигура. После похорон я сказал Цетлину: «Сейчас Бернштейна не издают, но в будущем он должен всплыть». Он мне ответил: «Нет, Ося, ты ошибаешься. На самом деле его забудут, идеи его всплывут, но с совершенно другими именами». И вот тогда у меня возникло чувство, что мой долг – опубликовать работы Бернштейна. Первое, что у меня возникло, – это опубликовать его в серии «Классики науки». Эта серия ставила его работы в ряд классических. С этим я пришел к Олегу Георгиевичу Газенко и говорю: «Олег Георгиевич, раньше, чем я скажу, почему я попросил о встрече, я хочу спросить вас, как вы расцениваете работы Бернштейна. С моей точки зрения, это большая классика». У меня было чувство, что, может, я просто люблю Бернштейна. А Олег Георгиевич говорит: «Да, это большая классика». – «Тогда я хотел бы попросить вашей помощи в опубликовании тома Бернштейна в „Классиках науки“». Дальше была долгая история. Шло заседание редколлегии «Классики науки», председательствовал Петр Леонидович Капица. Я рассказал о трудах Бернштейна. Капица ставит это на голосование. Один из академиков, член редколлегии, говорит: «Я не могу голосовать за то, чтобы включить эту книгу в „Классики науки“. Я не читал и не могу голосовать ни за, ни против». Капица говорит: «Ладно, отложим до следующего заседания редколлегии, а вы почитайте». Следующее заседание редколлегии – больше чем через год. Уже Капицы нет, уже другой (академик Баев) председатель редакционной коллегии. Он ставит этот вопрос на голосование и спрашивает того академика: «Ну, как вы теперь относитесь к этому?» Тот говорит: «Почитал, настоящая классика». Но год был потерян.

Вышла ведь эта книга только в 1990 году.

Совершенно точно. А дальше длительный процесс издания. Надо было подобрать, что печатать. В это время я уже обнаружил рукопись книги «О ловкости и ее развитии» и хотел включить кусочки из этой книги. Мне сказали: «Нет, это неопубликованная работа, а классика – это только опубликованная работа, если она не опубликована, как можно сказать, что это классика?» Таким образом, ее не включили, но когда вышла книга Бернштейна в серии «Классики науки», то уже в издательство «Физкультура и спорт» я принес не старую неизданную рукопись «О ловкости и ее развитии», а рукопись «классика науки». Был уже другой разговор. Эту вторую книгу, таким образом, тоже удалось издать. А дальше я все время хотел написать книжку о Бернштейне. Начались тут всякие трудности в моей жизни. Автомобильная катастрофа, в которую я попал. И у меня было четкое ощущение, что судьба мне сохранила жизнь в этой автомобильной катастрофе, потому что я еще не написал книжку о Бернштейне.

Это в каком году было?

Это было в конце 1980‐х. И позже, уже в Иерусалиме, я написал книжку – биографию Бернштейна… Вы спрашиваете о школе Бернштейна. Непосредственных сотрудников у него было немного и не осталось такой большой школы, как у Павлова, насчитывающей, наверное, не десятки, а сотни учеников. Но у Бернштейна при этом было, с моей точки зрения, нечто большее, чем у Павлова. Павлов – это последняя большая вершина в горном хребте рефлекторной физиологии, а Бернштейн – это горная вершина в новом хребте, который, я думаю, будет продолжаться и уже продолжается. Это хребет физиологии активности, это переход на совершенно другой уровень, и это понимают в Штатах. Книги, которые издал на английском языке Марк Латаш, отражают это. Он совершенно замечательно издал книжку «О ловкости и ее развитии»[80]. Первая половина ее – это собственно книга Бернштейна, а вторая – работы современных ученых, которые рассказывают о том, как та или иная линия бернштейновская продолжалась дальше. Меня уже из Израиля приглашали с лекциями в различные города Германии, Польши. Там активно интересуются работами Бернштейна. К сожалению, я плохо представляю, как с этим сейчас обстоит дело в России. Даже в Китае очень заинтересовались Бернштейном. В переводе на китайский язык издали его основные труды и мою книжку о Бернштейне.

Найдин Владимир Львович

(14.11.1933, Москва – 14.01.2010, Москва)

Врач-нейрореабилитолог, один из основателей российской школы нейрореабилитации. В 1955 году окончил Институт физической культуры, служил в армии. В 1962 году окончил 1‐й Московский медицинский институт им. И. М. Сеченова. Своим учителем считал Маргариту Вильгельмовну Куреллу, специалиста по лечебной физкультуре. Доктор медицинских наук (1976), профессор, заведующий отделением нейрореабилитации НИИ нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко, заслуженный врач Российской Федерации. С 1974 года публиковался как писатель-прозаик.

Коган О. М., Найдин В. Л. Медицинская реабилитация в неврологии и нейрохирургии. М.: Медицина, 1988.

Найдин В. Л. Десять тысяч шагов к здоровью. М.: Физкультура и спорт, 1978.

Найдин В. Л. Вечный двигатель: рассказы врача. М.: РОССПЭН, 2007.

Найдин В. Л. Интенсивная терапия: записки врача. М.: Эксмо, 2009.

Найдин В. Л. Реабилитация: записки врача. М.: Эксмо, 2009.

Найдин В. Л. Диагноз: записки врача. М.: Эксмо, 2010.

Когда я позвонила Владимиру Львовичу, он был за рулем. Прошло всего полгода, и его уже не было в живых… Мы встретились первый раз в его кабинете в Институте нейрохирургии. Белый крахмальный халат, очередь больных. Доктор. Мудрый и красивый человек, отец сыновей-музыкантов. «Послушайте, а как растят музыкантов, да еще двух подряд?» – «Ну что вы, это все моя покойная жена…» Да, старые люди говорят пунктиром. Мало уже осталось времени. А сколько у нас осталось времени? У нас, таких молодых в глазах моих 80–90-летних собеседников, у нас, таких старых в глазах наших детей?

Интервью 2009 года

Когда вы впервые услышали о Бернштейне до знакомства с ним?

До знакомства я слышал о Бернштейне от Гурфинкеля. У нас были рядом кабинеты в Институте нейрохирургии. У нас – кабинет лечебной физкультуры (ЛФК), а у них, буквально за стенкой, кабинет биофизики. Мы отстаивали свою лабораторию, потому что тоже было не очень понятно, зачем ЛФК и физиотерапия нужны, пока не вылечили какого-то бонзу, и тогда нам сразу дали место. А у них история лаборатории была еще более веселая. Им дали большой довольно зальчик, но потом Гурфинкеля вызвал к себе Егоров.

Космонавт?

Отец космонавта. Директор нашего Института нейрохирургии, очень хороший нейрохирург, из московских интеллигентов, играл в квартете на альте, много лет был академиком. И, как всякому директору, ему напели, что это неизвестно чем занимающаяся лаборатория. Егоров спросил Гурфинкеля: «Чем вы занимаетесь?» Тот начал говорить про моторный контроль, то да се. Тот слушал, слушал, а потом говорит: «А это точная наука?» – «Да. Точная». – «Ну хорошо, а вы можете часы починить?» Гурфинкель быстро, конечно, своим еврейским умом сообразил, в чем дело, и говорит: «Конечно можем». Егоров вынул из ящика старинный хронометр дедовский, который не ходил, и передал Гурфинкелю. На этом аудиенция закончилась. Я эту историю много раз слышал и от Виктора Семеновича, и от ребят, от Алика, Якова Михайловича Коца, который насмешник большой был, и мы с ним очень тесно дружили. Членами этой лаборатории тогда были еще Шик, Коц. В общем, все евреи. Толя Фельдман. И Валя Кринский забегал тоже. И один русский – Вадим Сафонов, который и сейчас еще работает. Они и назывались по Ильфу и Петрову – «Галкин, Палкин, Малкин и Залкинд»[81]. В общем, Вадим был у них за Галкина. Они сказали ему: «Вадим, иди на улицу Горького в часовую мастерскую». Эта мастерская была в том доме, где были еще ресторан «Якорь», общежитие Академии наук. Весь первый огромный этаж в этом доме занимала часовая мастерская, о ней есть целая поэма у Игоря Губермана:

Прекрасна улица Ямская,

Там часовая мастерская,

Там 25 евреев вместе

Сидят, от власти не завися.

Стоят и рушатся режимы,

Года идут неудержимо,

А эти белые халаты

Невозмутимы, как прелаты.

Среди часов и постоянства,

Среди кишащего пространства[82].

В общем, Вадим пошел в эту мастерскую, и ему починили часы. Виктор Семенович вернулся к Егорову с починенными часами, тот посмотрел и сказал: «Оставайтесь в своей комнате». В то время Николая Александровича они все, конечно, знали, но Бернштейн не появлялся тогда в Институте нейрохирургии, хотя работал там когда-то и известна история, как его изгоняли.

В каком году вы узнали от Гурфинкеля о Бернштейне?

Это было году в 1964–1965‐м. Я тогда писал кандидатскую, которая была связана с тензометрическим измерением углов, у меня были тензодатчики, мы ими занимались с Аликом Коцем. Я обследовал больных с поражением теменной доли. У них был так называемый афферентный парез. Это парез, который не вызывает мышечной слабости, но движение выполняется без обратной связи. Когда выяснилось, что все дело в «обратной связи» («рука – лопата», по Ферстеру [Ферстер О.]), меня Гурфинкель вывел на Николая Александровича, который, узнав, что я интересуюсь обратными связями, отнесся к этому очень хорошо. Назначил мне время, и мы с ним что-то обсуждали.

Вы приносили ему свои работы?

Обсуждал. Потому что он принимал очень короткое время – с восьми утра до часу или до двух дня, больше он не принимал. У него визиты все были расписаны, опаздывать было нельзя, потому что, как он говорил, ваше время я должен засчитать у следующего человека.

И вы мне говорили, что как-то опоздали…

Да, я опоздал, и Николай Александрович взял и урезал время у того, кто пришел после меня, а не у меня. Было безумно неудобно, хотя тот был какой-то музыкант-виолончелист. А потом я подружился с Мишей Цетлиным, тоже у Гурфинкеля. Миша работал с Гельфандом на мехмате, и он первым и открыл Бернштейна как математика, и они подружились настолько, что, хотя у Николая Александровича друзей не было и быть не могло, Миша Цетлин, с которым они ходили гулять по набережной и беседовали, был тем единственным человеком, с которым Николай Александрович мог отвести душу в разговоре.

Но он был намного младше.

Да, лет на двадцать. Он воевал. Он рано, к сожалению, умер от почек. Но он пользовался неограниченным доверием у Николая Александровича. Кстати, Цетлин жил на одной площадке с Гельфандом.

Он воевал в войну, такой молодой?

Да, он пошел добровольцем.

То есть он познакомился с Николаем Александровичем после войны.

Да, до войны он не учился на мехмате. Может быть, учась на мехмате, он тоже познакомился с Николаем Александровичем через Гурфинкеля.

Так вы познакомились с Бернштейном раньше, чем слышали его на семинарах?

Да, конечно раньше. Я ходил к Николаю Александровичу, и вдруг неожиданно он предложил мне совместно написать для «Детской энциклопедии» (такая желтая была энциклопедия) за нашими фамилиями.

Маленькую заметку?

Нет, почему, статью, там страницы четыре было. Мы стали писать, он написал план, я начал писать про движение. Он поправки делал, у меня они сохранились с его почерком характерным, а потом я стал общаться с редакторшей, такой умной бабой, которая, как только почуяла, что это – антипавловское, тут же начала выправлять.

Такой был контроль сумасшедший?

Цензура была страшная. И я как-то вертелся, но, когда дело доходило до живого, я говорил, что мне надо посоветоваться со старшим.

Как же это получалось? Она правила поверхностно?

Нет, она пыталась копнуть принципиальную установку.

С чем-то вы соглашались…

С чем-то я соглашался, с мелочовкой, а на что-то крупное не решался. У меня опыта не было, я был молодой врач и пошел к Николаю Александровичу. Он мне сказал: «Никогда, ни при каких условиях жизни не соглашайтесь на изменение принципиальных позиций. Если она не согласна, то забирайте свою статью».

У вас есть эта статья?

Она есть в «Энциклопедии»[83]. Это третье, кажется, издание.

В результате она вышла?

Вышла в таком виде, в каком он хотел. Это, конечно, нельзя назвать настоящим научным сотрудничеством, это детский лепет с моей стороны был, но я получил от него урок – не уступать ни в коем случае, если это касается твоих принципов.

В ней какие-то обсуждались общие вопросы? Как она называлась?

«Движение человека», для «Детской энциклопедии».

И даже там редакторша боролась за павловское учение!

Да, даже еще больше, там же был очень большой тираж.

Вы знаете ученика Николая Александровича – Донского, он был заведующим лабораторией в Институте физкультуры?

Николай Александрович его вытащил из какой-то лаборатории в тмутаракани[84]. Способный человек был. Физиолог, из Краснодара кажется.

Вытащил как, в аспирантуру?

В аспирантуру Института физкультуры. И самое главное – в 1947 году за Сталинскую премию он получил довольно много денег, хотя премия и была второй степени, но по масштабам интеллигенции это была сумма. Он половину потратил на библиотеку – накупил книг, которые ему были нужны, а половину раздал ученикам, но бо́льшую часть денег отдал Донскому.

Я этого никогда не слышала.

Потом Донской на похоронах рыдал… Но он замазался, и больше его из ученых никто не признавал. Он потопил своего благодетеля…[85] Так что подвал в «Правде» был в лучшем случае полное изгнание, в худшем – посадка. Могли бы и посадить – 1949 год, в самый раз[86]. Ну, не сажали по статусу Сталинской премии.

Вы считаете, что не посадили Бернштейна из‐за Сталинской премии или просто случайно?

Случайно почти не было. Дали Сталинскую премию, а потом посадили? Не подписали бы ордер. Но изгнали отовсюду, с треском. Мне рассказывали, как это у нас проходило. Кто это делал.

Он это не вспоминал? Вы говорили только о науке?

Я думаю, он не хотел вспоминать, это было очень тяжелое воспоминание, на котором он сломался, потому что все-таки занялся наркотиками тогда. Это, конечно, Танькина мать [Гурвич Н. А.] подсадила его.

Она, кажется, врач была?

Медсестра. И это была ужасная история, потому что он мозг имел все равно могучий и ясный. Но этот наркотик позволял ему уходить в мир фортепиано, поэзии, перечитывать Жуковского, которого он любил очень. И поэтому он никого не принимал после двух часов, потому что был под уколом. Но он занимался астрономией, смотрел в трубу. Один раз мой отец перепутал и, когда я пришел домой в три часа, сказал мне: «Тебе звонил Бернштейн». Отец спутал – Николай Александрович звонил в десять часов. Мы тогда писали статью. Я решился и перезвонил, он сказал мне: «Спасибо большое за звонок». Но он был абсолютно адекватен.

Вы недолго с ним обычно разговаривали?

Ну, минут пятьдесят.

Это было за несколько лет до его смерти.

Да, до 1966 года.

Вы бывали потом на его докладах? И у Гельфанда?

Да, конечно. И потом я приходил к Гурфинкелю в его «часовую мастерскую» и слушал его разговоры с ребятами….

Николай Александрович приходил к ним в лабораторию?

Да, я его встречал в подъезде, поднимал на лифте. Он был всегда с папиросой, крутил ее все время, мы с ним поднимались, и он шел в лабораторию Гурфинкеля.

Это были просто беседы?

Да, устные беседы, Виктор Семенович советовался, потому что он делал тогда искусственную руку[87]. Насыщенное было время. Потом Лурия пытался затащить Бернштейна к себе в лабораторию, но он не шел.

С Лурией у Бернштейна были давние отношения.

Да, с 1920‐х годов. Но они тогда разошлись. Лурия его уговаривал покаяться и сдаться, но Бернштейн отказался. Он в своем описании уровней построения движений остановился на уровне Е[88], и все. Дальше, как он говорил, не моя работа, у меня другая работа.

Есть статья Ирины Сироткиной о том, что психологи «присвоили» себе Бернштейна[89].

…Я потом очень намучился с женой Николая Александровича, потому что, пока он был жив, наркотик выписывал Гращенков, замминистра здравоохранения, знаменитый невропатолог, яркая личность, в свое время был директором Института неврологии. Я его хорошо знал, потому что он возглавлял штаб лечения Ландау, и я там болтался (лечение Ландау многому меня научило). А когда умер Николай Александрович, он перестал выписывать наркотик, а она-то нуждалась. Причем в дозе огромной, если пересчитать, то это доза смертельная. Слава богу, все кончилось инсультом. Но Таня меня умоляла, когда скорая помощь пришла, сделать ей укол. Потому что если не сделать, то она тут же умрет в машине. Я сделать сделал, но остатки были какие-то несчастные. А потом сделать попытался в отделении, и на меня посмотрели как на сумасшедшего: промедол какой-то бабке беззубой!.. Работать Николай Александрович очень торопился. Мы как-то с Аликом Коцем пытались его уговорить посмотреть фильм, кажется «Обыкновенный фашизм», в общем что-то очень значительное. И он как-то остановился, посмотрел на нас грустно-грустно и сказал: «У меня совсем не осталось времени…»

А вы не знали о его болезни?

Нет, никто не знал. Не знали ни дочка, ни жена, он никому не говорил. Он поставил себе диагноз – рак печени, выписался изо всех поликлиник, к которым был прикреплен, чтобы не морочили голову. И написал записку: «Когда потеряю сознание – вызовите Володю». И когда он потерял сознание (почему-то на пол упал с кровати), мне позвонила то ли Таня, то ли Наталия, его жена. Я сразу же приехал; он был без сознания – печеночные колики.

И вы ничего не знали до этого момента?

А как узнать – он всегда был худой, поджарый. А как рак печени узнаешь? Желтизна должна быть, но ее не было. И он очень быстро умер – в течение часа. И вот это «У меня совсем не осталось времени» нас очень пристыдило. Здоровые, молодые ребята, а у человека великая задача, великая цель, ему надо было еще английскую верстку подписать в «Пергамон Пресс»… Интересно, что у него всегда был на пиджаке значок «Миру мир», и он глубоко в это верил, что Алика очень смешило. Я Алику говорю: «Чего ты, дурак, смеешься?» – «А он думает, что это правда!» – «Пускай думает, тебе что, жалко? Ты же ни во что не веришь». – «Ни во что». Нам было по 32–34, вся жизнь еще впереди.

Вы говорили о его бумагах.

Этим Лебединский занимался. Стол Николая Александровича был в идеальном порядке, когда он умер, все было разложено. Сказали, что его душеприказчик в этом деле Витя Лебединский.

Он просил вас вызвать в случае, если с ним будет плохо… А как так получилось, что вы потом опекали его семью?

Ему помогать нечего уже было. Печеночная кома, возврата из нее нет, даже сейчас. Она бывает при раке печени, при циррозе, при алкоголизме.

Может, у него было наследственное заболевание, от отца? Отец ведь рано умер. Но, правда, шел 1922 год.

Мог отец и от тифа умереть. Но они тогда уже достаточно хорошо жили. Отец был главным врачом Института Сербского. Думаю, что они не голодали. Николай Александрович служил в Красной армии, потом отец передал ему свою большую частную практику, которая всегда кормила любого врача. Николай Александрович ее ненавидел, хотя был врач. Вообще он не любил с больными возиться, это не его специальность.

Но вы ему рассказывали о своих результатах на больных?

О результатах – да, а про больных он не спрашивал. Он знал, что у меня теменные больные. Он был ученый-экспериментатор. Ему больше всего нравились эксперименты, его циклограммы. Складывать экспериментальные факты.

Вы с ним обсуждали свои данные?

Очень мало. Мне было неудобно. Он спрашивал иногда, что у меня получается, какие углы, в чем закономерности. Я сделал тогда некоторые свои наблюдения, которых нигде не было. Он к этому относился одобрительно, потому что эти наблюдения работали на его «обратную связь», на детерминированность, на физиологию активности. То есть все, что я делал, не только не выпадало, а и подтверждало его догадки. Но в большие сферы он меня не погружал, я был слишком неграмотен, и сейчас такой, а он был великий человек, биолог, математик экстра-класса. Такого уровня, как Шеррингтон, наверное.

Сеченов.

Да, и как Павлов… Хотя его мысли шли гораздо глубже, дальше и он был гораздо более начитанный, чем Павлов. Павлов же был человек малообразованный, хотя оканчивал университет и все прочее. Надо же для самообразования непрерывно читать. А Бернштейн читал все время. А когда его отовсюду выгнали, Бружес, его однокашник, устроил его в реферативный журнал, он был счастлив. Жили очень плохо. Была же большая семья, а еще ведь был сын Саша.

Да, вот о сыне мало кто знает.

У меня есть пара его писем, он мне писал, потому что он лечил у меня потом жену, дочку. Изысканные такие письма. Он стал фотографом.

Когда вы с Николаем Александровичем общались, Саши уже не было в Москве?

Да, он уже уехал, но он приезжал, и Николай Александрович его как-то со мной познакомил, и мы общались.

И что он был за человек?

Очень милый человек, но у него не было твердой профессии, он был вольный художник. Рисовал, работал в каком-то комбинате художников, потом фотографом, сидел в своем Междуреченске и не хотел выезжать оттуда. Не пил.

И там он и похоронен.

Да. Осталась внучка. Тоже Наталия, которая вышла замуж и уехала в Германию.

А Татьяна Ивановна, приемная дочь Николая Александровича, хорошим учителем математики была?

Не знаю, у нее есть какие-то ученики. Вообще она резонер. А Николай Александрович, он же великий врач был, диагностировал у нее в детстве опухоль мозга. Но он сказал, что оперировать не надо, хоть у нее и не будет детей. По тем временам такая операция была очень редка, и, если не оперировать, смерть могла быть. Оперировали в те времена Бурденко, Егоров, но очень редко. Николай Александрович установил, где опухоль, и сказал, пусть так живет.

Они жили вместе в той квартире?

Да, в коммуналке в этой жуткой.

Сколько же там человек-то было?

Там было восемь или десять комнат. В одной жил брат, в другой – жена брата, дядя еще какой-то, там до черта народу было. Квартира была кошмарная, запущенная. Московская коммуналка, которую вы, наверное, уже не застали.

Видела на улице Грановского, мой муж жил в такой.

Велосипеды, корыта. И он нас принимал в комнате Тани, потому что своя комната была совершенно захламлена бумагами, рукописями, рояль у него стоял с нотами, партитурами.

То есть у них две какие-то раздельные комнаты были?

Две. Потому что я вторую впервые увидел, только когда он потерял сознание. Комната – как комиссионный магазин, сплошная мебель стояла, кошмарная комната, и он с бородой лежит… Человек он был в высшей степени приятный, особенный, без выпендрежа, ну принципиально. Гельфанд тот же хорохорился, выступал, ругался, был честолюбив, как и многие другие. Был и Мика Бонгард, весь тоже из себя – великий математик. Гельфанд мог орать, например, на девок, что «не бывает математиков-женщин, и не подходите ко мне ближе чем на три шага!». Вот такие те были.

Кого вы можете назвать учениками Николая Александровича?

Не знаю. Помню только группу Гурфинкеля. Николай Александрович не любил междусобойчиков. Принимал всех раздельно. Нужно было уйти, когда приходил кто-либо другой, и мы не знали, о чем они будут говорить, он в это не посвящал. Многие спрашивали совета. Другие по поводу диссертации приходили, но он не признавал перекрестных знакомств по одной причине – не было времени.

А вне дома вы видели его только в соседней лаборатории Гурфинкеля?

Я видел его на какой-то конференции у нас в зале и на этих семинарах. Нигде в другом месте я его не помню. Не любил он этих прогулок «под луной», только с Мишей Цетлиным они гуляли.

А где они гуляли?

По набережной. Мимо Зачатьевского монастыря они шли от Большого Левшинского переулка.

В последние годы он чувствовал оживление интереса к нему? В связи с кибернетикой?

Заслуги свои не выпячивал. Гельфанда Бернштейн чтил, а Гельфанд считал Бернштейна блестящим математиком, что очень радовало Николая Александровича. Ведь когда они познакомились, Гельфанд сказал, что ноги Бернштейна у него на семинаре не будет. Но Цетлин сказал: «Подождите, вы почитайте, а потом скажете». И Гельфанд только благодаря Цетлину прочитал какую-то работу Бернштейна по топологии[90]. Это касалось того, что частично, косвенно вошло в его «Построение движений», где он одну и ту же букву разными способами рисует, – помните? И Гельфанд рухнул. Спросил у Цетлина: «Он что, окончил физмат?» – «Нет, он учился в двадцатых годах». – «Тогда он гений». – «Но я вам говорил».

То есть это было постепенное сближение.

Но Гельфанд же был тяжелый человек. С ним же невозможно было. Если он решил, что эту бабу никуда не пустит, то он ей слова не давал сказать. А приходили девочки-математики, и неплохие. Он им мог сказать: «Сколько вам минут надо, чтобы изложить?» – «Пять». – «Да вы с ума сошли. Не можете за полторы минуты…»

Фейгенберг говорит, что на семинаре Гельфанда Бернштейн рассказывал и там расположил Гельфанда постепенно.

Нет, Гельфанд работы Бернштейна почитал предварительно. Все очень серьезно было, и проводником, конечно, был Миша Цетлин. Потом эти семинары… Я же вам рассказывал, как это было. Вот идет семинар, и обсуждают движения глаз. Два докладчика: наш Шахнович Сашка, он занимался глазами и был специалист и по движению глаз, и, самое главное, по зрачку, и Глезер из Питера. Очень известный тоже «глазодвигатель». И Гельфанд почему-то пригласил Глезера, а Шахновича взял оппонентом как бы. Глезер нарисовал свою схему, Шахнович что-то подправлять начал. Гельфанд в это время не слушает якобы, а ходит, проверяет, кто ненужный пришел, и выгоняет. А там человек семьдесят. «Миша Беркинблит, – спрашивает Гельфанд, – кто это такой?» Если, например, Миша Беркинблит говорит: «Не знаю», Гельфанд говорит: «Немедленно отсюда, Миша знает всех».

Этот семинар часто проходил, каждую неделю?

Я думаю, да. Он потом поменялся на биологию клетки. В общем, вдруг крик Гельфанда: «Я ничего не понимаю у этих людей! Миша (Цетлин), вы можете что-нибудь сказать?» Миша сидит на заднем столе и выкладывает сигареты, спички, бумажки, тоже якобы не слушает. Такой лоб могучий у него был. Еще какие-то ключи перекладывает. Гельфанд: «Но может, вы мне расскажете, я ничего не понимаю!» – «Пожалуйста». Забирает ключи, спички и в двух словах все рассказывает. Ну, мы тоже с облегчением вздыхаем, потому что мы тоже ничего не понимаем, у них все наукообразно. Вдруг Гельфанд говорит: «Подожди, Миша, это какая-то чушь, вот это место. Это же не так, этого же не может, чтобы этот глаз тоже… а на чем же это тогда держится?..» В общем, они начинают между собой говорить. Миша ему объясняет, Гельфанд не верит: «Ты выдумываешь!» Пытаются всунуться или Шахнович, или Глезер, им говорят, чтобы сидели. В общем, они спорили, спорили, до чего-то доспорились, сейчас не помню. Мы веселимся сидим, молодые. Николай Александрович тоже смеется сидит.

А он присутствовал?

Да, но не выступал. Глаза – не его область (вот когда вопрос был мышечный, Валя Кринский, кажется, выступал, тогда все участвовали). Наконец все кончилось. Не такие большие были семинары, часа два. И что-то Гельфанд тогда уловил в Шахновиче. В общем, мы все вышли и стоим группками – Институт нейрохирургии – Коц, я, Гурфинкель, Сафронов, группа движения, стоят отдельно глазники. Николай Александрович с кем-то беседует, чуть ли не с Фейгенбергом. Витя Лебединский. Тут выходит Гельфанд с портфелем лохматым, какие-то бабы к нему пристают, чтобы их выслушали. Рядом стоит Шахнович с красными ушами – нервничает. Мы все ждем, что он скажет. Он говорит: «Шахнович, вы – большое говно!» И ушел. Хохот стоял такой! Он усек, что тот подтасовал где-то факты, передернул.

У Гельфанда что, чутье такое на людей было?

Не только чутье, он усек. Мы же не разбирались в этом. То ли Шахнович подставил Глезера где-то, и Гельфанд молниеносно усек, очень мозги были мощные. Алик Коц хохотал тогда так, что чуть не упал, и ногами топал: «Ну, Сашка, тебя приложили». Виктор Семенович смеялся…

Прощание с Николаем Александровичем.

Тяжелые были похороны, масса народу было. Гельфанд очень трогательно читал стихи Пастернака. А у меня это такая веха, потому что я, уже уходя оттуда, вдруг познакомился с Губерманом. Он тогда писал о Бехтереве[91], о бионике[92], и как-то мы молниеносно подружились и дружим до сих пор. Я запомнил лицо Николая Александровича на похоронах. Оно было такое же, как дома, когда я пришел. Худое, очень одухотворенное лицо даже в смерти. Очень был красивый человек, у нас висит его портрет молодым, такой красивый. Такой мужик, устоять невозможно! И в высшей степени замечательный человек, без капризов и тому подобного…

Но все последние годы его знали стариком.

Я его знал стариком. Он уже кололся, был сжатый, худой. У него тик был нервный, папиросу все время в руках перебрасывал. Курил много. Он был мощный, обаятельный, рукастый. У нас в музее есть вагончик, который он сделал.

Когда вы с ним познакомились, он уже ничего руками не делал?

Я не знаю, он мне не показывал. Думаю, что нет. Запомнилось это «У меня совсем не осталось времени».

Он печатал на машинке?

Думаю, что нет, все, что он мне давал, было от руки.

Кто, по-вашему, его ученики, последователи?

Вы знаете, у таких великих ученых нет последователей. Нужно иметь гениальный мозг, чтобы быть учеником гениального человека. Кто ученик Леонардо? Это примерно то же самое. Кто мог стать учеником такого энциклопедиста? «Эпоха Николы Бернштейна»![93]

А после смерти вы как-то видели, что слава его растет?

Нет, наоборот, какое-то время был провал. А потом началось благодаря Латашу, Фейгенбергу. Они очень много сделали для популяризации.

Ну а вы же написали в 1976 году в «Науке и жизни».

По поводу учеников могу сказать, что Бернштейн недолго работал в Институте протезирования и протезостроения. Там оставались ученики Бернштейна. Например, в Институте неврологии он делал математическую обработку энцефалограммы, у нас – матобработку кардиограммы. Он делал одну-две блестящие работы, после чего его выгоняли. Приходил откуда-то сигнал сверху, ставилось открытое партбюро, актив, его сажали на стул, начинали поносить за буржуазную науку и изгоняли.

В последние годы, пока он еще экспериментировал, то судя по документам, работал в пяти-шести местах.

Был консультантом, и потом его изгоняли. Причем кто-то прицельно охотился! Потому что у нас во время этого разгрома Егоров, к его чести, многих блестящих ученых привел и сберег: Барона, главного гистолога Мавзолея Ленина и завкафедрой гистологии 1‐го Медицинского института, который невероятно продвинул нашу науку. (С ним был вечно пьяный художник, очень талантливый человек, который никогда не просыхал и рисовал его препараты, например паутинную оболочку мозга после травмы, и это продвинуло нейрохирургию травмы на десятилетия.) Потом он привел Блинкова Семена Михайловича, морфолога мозга из Института мозга. Он тоже изучал мозг Ленина, они все его там изучали. Промыслова, который был чистый химик, тоже привел Егоров. И их всех не тронули, поворчали немного, что полно евреев, но своих не тронули. Кандель в Англию на какую-то стажировку услали, Белла Яковлевна – старая дева – ушла в декрет, хотя она отвоевала всю войну. В общем, спрятал евреев. А за Бернштейном охотились, хотя он и не был евреем-то, только по отцу, а по матери немец. Я думаю, это бесчинствовали Быков, Павленко, прямой ученик Павлова, группа учеников Павлова, «клевреты великого ученого», как он называет их в статье «На путях биологии активности»[94]. Павленко нам долго обещал показать письмо самого Павлова, мы долго ждали, наконец он нам его принес, положил под стекло со словами: «Вот вы увидите почерк Павлова». Там было написано: «Степан, сволочь, накорми собак наконец!» Хохот стоял немыслимый. Он там был рабочим, а потом был лаборантом. А потом стал профессором. Ученик Павлова? Ученик! Их много там было. Они и Орбели травили. Я ходил в Политехнический слушать Лепешинскую – муж ее был коммунист, соратник Ленина, а она – биолог. Бошьян и она выступали. Она выступала за зарождение жизни. Маленькая такая старушенция. Башьян говорил, что если вирус правильно кормить, то будет микроб. Зал шумел. Ему говорили, что если еще лучше кормить вирус, то будет таракан. Кто-то пытался возражать, что это совершенно разные классы, что это то же, что сравнивать змею и слона. И ничего, они выступали часто. Я читал статью в Science еще в те времена: «Экономический вред, принесенный Советскому Союзу с помощью Лысенко». Картошку он извел. Посчитали, сколько он извел и погубил. А самое главное – он напал на саратовских ученых и извел твердые сорта пшеницы. Ее больше нет и до сих пор. Ее восстановить очень трудно, это селекция на многие годы, и мы покупаем итальянские макароны, потому что у нас нет твердых сортов пшеницы, а она была и экспортировалась. Лысенко ее уничтожил, потому что она медленнее растет. Потом он занялся помидорами таким же образом и извел какие-то элитные сорта, потом он посадил Вавилова, и погиб Вавилов. Так что Лысенко приложился солидно. А в физиологии были свои мордобойцы.

Так что, когда вы познакомились, Бернштейн уже столько навидался….

Да, он настрадался. Он не любил делиться. Вообще наше поколение, мои родители, они молчали. Говорить было смертельно опасно. К тому же было, к сожалению, недоверие, а вдруг он пойдет и брякнет, просто так, от фонаря. Семья Бернштейна, они же жили без денег, Сашка уехал и хоть как-то там зарабатывал. Я подозреваю, что он и уехал, потому что денег не было. Танька получала как учительница, что-то зарабатывала. Наталия была всю жизнь пенсионеркой.

Она не работала?

Когда-то работала, она была у него в штате. И ее отец писал: «Наташка взяла начальника в полюбовники». Есть такое письмо.

А его сын Саша, он понимал величие своего отца?

Да. Но он считал, что у него самого нет таланта, на нем природа отдыхает.

Но вы познакомились у Николая Александровича?

В основном после его смерти, или на похоронах, или потом, когда он мне привез жену. Очень был приятный человек.

Персон Раиса Самуиловна

(03.08.1918, Москва – 22.03.2016, Москва)

В 1936 году поступила на биологический факультет МГУ, окончила его по специальности «биология» 22 июня 1941 года – в день начала войны. Начала работать лаборантом в одном из госпиталей Москвы, но вскоре с матерью и младшим братом эвакуировалась в Сибирь, в Уржум. Там же через несколько месяцев после приезда подала в военкомат заявление, чтобы пойти в армию добровольцем. На фронте работала лаборантом в полевых подвижных госпиталях и прослужила в звании лейтенанта медицинской службы до конца войны. Заболев тифом, встретила окончание войны на Северо-Западном фронте, в городе Кенигсберге, на пятый день после его взятия, оттуда же была отправлена в отпуск, где осенью 1945 года демобилизована заочно. Сразу после демобилизации поступила в аспирантуру в Институт эволюционной морфологии АН, в лабораторию Коштоянца, причем для поступления в аспирантуру пришлось за месяц сдать немецкий, историю партии и физиологию, которую, правда, Коштоянц принял «автоматом». Кандидатская диссертация по сравнительной физиологии была посвящена зимнеспящим животным. После защиты диссертации, проходившей в Ленинграде, Р. С. Персон осталась там работать в лаборатории Быкова. Через два года, когда дома заболел брат, пришлось вернуться в Москву, где Раиса Самуиловна стала работать редактором в «Большой советской энциклопедии». Проработав там с 1951 года до смерти Сталина в 1953 году, Р. С. Персон начала работу в Институте высшей нервной деятельности, в лаборатории Алексеева, которая в 1970 году влилась в Институт проблем передачи информации, в лабораторию В. С. Гурфинкеля. Докторскую диссертацию «Электромиографическое исследование механизмов координации движений человека при выработке навыка и утомлении» Раиса Самуиловна защитила в 1965 году, причем одну из рецензий написал Н. А. Бернштейн, а научным консультантом был Л. Л. Шик. 14 июля 1991 года Персон было присвоено ученое звание профессора по специальности «Физиология человека и животных». С 1994 года – на пенсии.

Персон Р. С. Мышцы-антагонисты в движениях человека. М.: Наука, 1965.

Персон Р. С. Электромиография в исследованиях человека. М.: Наука, 1969.

Персон Р. С. Спинальные механизмы управления мышечными сокращениями. М.: Наука, 1985.

Person R. S. Spinal mechanisms of muscle contraction control / Ed. by T. M. Turpaev // Physiology and general biology reviews. 1993. Vol. 6. Part 2.

Раиса Самуиловна Персон работала в нашей лаборатории, но на другой территории. Иногда я ее видела, но познакомилась фактически лишь тогда, когда приехала к ней домой брать интервью. Квартира в двух минутах от метро «Профсоюзная», порядок и аскетизм во всей обстановке. Невидимая, но как-то заметно, что нежно любящая Раису Самуиловну, помощница по дому, Раечка. Я записала интервью на диктофон, и Раиса Самуиловна только попросила: «Не надо обо мне, не хватало еще выпячивать мою личность на фоне Николая Александровича». Уезжая, я попросила скопировать отзыв Николая Александровича на докторскую диссертацию Раисы Самуиловны. Он был не просто положительный, а восторженный… Снова встречаемся с расшифровкой стенограммы. Раиса Самуиловна начинает править текст… Снова прихожу со вторым, третьим вариантом, выполненным по ее правкам… Я знаю выражение «редакторский зуд», но у Раисы Самуиловны – высший пилотаж. После очередной встречи Раиса Самуиловна звонит в лабораторию: «Верочка, я в отчаянии, интервью не выходит!» Текст к этому времени «съежился» примерно на две трети… В конце концов Раиса Самуиловна утвердила его своей подписью. «Вот и еще одна печатная работа», – сказала она на прощание. А мне был преподан урок научной щепетильности, бескомпромиссной борьбы за качество, о котором Николай Александрович и писал в своем отзыве: «…работа Р. С. Персон… начатая сперва в чисто прикладном плане (восстановление трудоспособности, организация труда инвалидов и т. п.)… выросла постепенно в теоретическое исследование большой физиологической значимости, с использованием четко отточенной техники, регистрации и анализа, и своими главными выводами смогла принести пользу тому же прикладному плану, в котором была первоначально предпринята».

Интервью 2010 года

Как вы познакомились с Николаем Александровичем Бернштейном?

С Бернштейном я лично познакомилась где-то в начале 1960‐х годов. С работами его я, конечно, была знакома и раньше, особенно с его исследованиями движений человека методом циклограмметрии. Сначала я встречала его на конференциях, а потом меня с ним познакомили, и я стала бывать у него дома. Однажды мы вместе участвовали в небольшой конференции, которую устраивали в Институте физкультуры в мае 1965 года (там тоже занимались физиологией). Мы с ним сидели в президиуме вдвоем, и кто-то нас сфотографировал. На этом фото он мне очень нравится. Я отрезала часть фотографии (себя), а его портрет оставила и дала увеличить и размножить. Этот портрет у меня стоит.

В чем заключалось ваше общение?

Бернштейн писал отзыв на мою докторскую диссертацию. Он мне дал рукописный текст отзыва с тем, чтобы я сама отдала его перепечатать. Машинистки у него не было. В этом отзыве очень много интересных его мыслей, потому что он не ограничился тем, что дал отзыв, высказал и свои идеи. Еще у меня сохранилось присланное им поздравление с Новым годом. Дело в том, что последнее время он нигде не работал, хотя был членом-корреспондентом Академии медицинских наук. Принимал он дома, я у него была. Квартирка была такая убогая, с небольшим столиком, как у студентов. Жил он плохо…

Это была коммунальная квартира в Большом Левшинском переулке?

Он имел в ней, по-моему, две комнаты и жил с приемной дочерью. Когда я там бывала, то видела две смежные комнаты проходные, и в одной была его чуть ли не кушетка, на которой он спал. В общем, очень бедный вид. Не так должен жить членкор АМН.

Как к нему относились другие физиологи, особенно обладающие административными функциями?

А его действительно травили. До самого последнего времени, когда травли такой уже не было, все равно считалось, что господствующая идея в советской физиологии – это павловская идея, рефлекторная теория. А он от рефлекторной теории совершенно отошел, считал рефлекс не основой, а просто элементом движения, то есть что принципиального значения в организации движений рефлекс не имеет. Он спорил не столько с Павловым, а с теми выводами, которые делались из павловских опытов. Попытка построить поведение живого организма на теории условных рефлексов была для него совершенно неприемлема. А в то время постепенно стали появляться молодые физиологи, которые начали читать литературу. До этого ведь мы не имели возможности читать иностранную литературу. Был какой-то неполный перевод Шеррингтона на русский язык, и по нему учились. Мало кто и языки знал. Вообще, до этого Бернштейн работал больше экспериментально, и его анализ был еще только на низком уровне, а уже потом, когда павловское учение заполонило всю физиологию высшей нервной деятельности, он занял антипавловскую позицию. Был тогда и Институт высшей нервной деятельности, директором которого был Асратян, ученик Павлова. Я там работала старшим научным сотрудником в одной из лабораторий. И поскольку лаборатория занималась движениями человека, то мы все знали Бернштейна, а Бернштейна очень не любили официальные власти, потому что он открыто говорил, что павловские рефлексы – это, конечно, правильно, но они не объясняют движения, и, наверное, поэтому он так жил… Я не была близким к нему человеком. Но я приносила ему свои работы, показывала, советовалась. В общем, была его круга.

Последние годы у него часто бывали молодые физиологи. Вы тоже регулярно приходили к нему домой?

Регулярно я к нему не приходила, но я вообще бывала там, где бывал он, – приходила на его выступления, что было довольно редко… Он был по-старомодному вежлив – «многоуважаемый друг», иначе он не обращался. Например, «многоуважаемый друг Раиса Самуиловна, извещаю вас, что мой микродоклад в Нейрохирургическом институте состоится в эту среду» и т. д.

Вы много раз бывали у него дома?

Нет, наверное, раза два всего. Я приходила к нему советоваться. Понимаете, хотя он нигде не работал, вокруг него была такая компания из людей, которые были его крови. Виктор Гурфинкель, например, и многие другие, которых я сейчас даже не помню. Сотрудники Виктора Гурфинкеля работали в другом институте, но наши работы были очень близкие, они занимались движением и электромиографией. Виктор Гурфинкель тоже увлекся новыми идеями и читал Бернштейна и вообще очень любил его и был с ним гораздо ближе, чем я.

Где работал в это время Николай Александрович?

Бернштейна отовсюду уволили, он был старый и больной, и к нему приходил такой круг молодых физиологов, которым осточертела эта так называемая павловская физиология. И я входила в этот круг. А потом даже так случилось, горькая такая память, что я участвовала в организации его похорон. Потому что, когда он умер, ведь он нигде не работал, и непонятно было, кто и что организует. А в это время в Ленинграде был какой-то симпозиум по высшей нервной деятельности, и почти весь наш институт ВНД туда уехал. Надо сказать, что наш институт находился на Пятницкой улице в красивом особняке[95], где был замечательный зал, в котором проходили заседания, собирался ученый совет. Когда Бернштейн умер, я в полной растерянности позвонила директору института Асратяну в Ленинград. Я знала, что у них с Николаем Александровичем были отношения сложные. Надо сказать, что Асратян вообще был сдержан, он его никогда не ругал, но было ясно, что это были два совершенно разных человека. И я спрашиваю Асратяна: «Эзрас Асратович, вы не будете возражать, если мы панихиду по Николаю Александровичу Бернштейну организуем в нашем институте?» Он говорит: «Конечно». И мы все, кто был рядом, стали организовывать панихиду в этом большом круглом зале нашего института. Хотя он был членкор АМН, никто из членов Академии медицинских наук не пришел на похороны, кроме людей, которые были вокруг него. Во время панихиды вдруг входят двое рабочих и вносят большой венок от АМН. Его не принес кто-нибудь из академиков, а были присланы рабочие с этим венком, что некрасиво ужасно. Народу было много, но все – молодежь. Вот так мы организовали эти похороны…

Чем еще интересовался Николай Александрович?

Интересное есть у меня еще воспоминание о том, что Бернштейн писал не только научные статьи. Это был чрезвычайно широкий человек. Я вообще считаю, что я за свою жизнь однажды контактировала с гением. На меня произвели впечатление его статьи в журнале «Наука и жизнь». Одна – о почерке[96]. Почерк – это тоже регистрация движений, и он как-то очень интересно об этом писал. И вторая статья, совершенно невообразимая. О катастрофе в Англии на Тэйском мосту в XIX веке[97]. Дело в том, что в этом месте железная дорога шла параллельно берегу и один из фиордов, которые там есть, был перекрыт очень длинным мостом. Таким длинным, что на нем помещался целый поезд. Строили его самые лучшие инженеры. И ездили по нему довольно долго, но однажды была страшная буря, и эта буря застала состав с пассажирами на мосту. Случилось так, что ветром этот состав скинуло с моста и было много жертв. Бернштейн написал о Тэйском мосте статью, где сделал попытку проанализировать механические причины того, что случилось. Что не учли инженеры? Это были хорошие инженеры, но они не учли того, что, когда дует очень сильный ветер, поезд становится как парус и ветер ударяет в вагоны и сдувает его.

Он и об Эйфелевой башне писал.

Об Эйфелевой башне я не знала… Это был очень мягкий человек, видите по тону писем. Я не была его близкой сотрудницей, и тем не менее он пишет «друг» и с полным уважением. Но он был очень уязвимым, и он очень быстро уже уставал в это время.

Вы чувствовали это?

Я чувствовала это, слишком долго общаться с ним было трудно, потому что он уставал. Но и лет ему было много.

Вы обсуждали с ним непосредственно экспериментальную деятельность?

Я занималась электромиографией, ЭМГ[98]. Это то, чего он во времена своей экспериментальной работы еще не имел. И его интересовала миография в связи с тем, что я тоже занималась координацией движений. Сам он начинал в Институте труда, где они исследовали самые элементарные движения – удары молотком и прочее. Он разработал изумительную технику – циклограмметрию, которая была чудом техники для регистрации кинематики движений. Электромиографа тогда еще не было. Когда мы с ним общались, я работала в Институте экспертизы трудоспособности и организации труда инвалидов (ЦИЭТИН). Это был вообще-то медицинский институт, где лежали больные, но там была электрофизиологическая лаборатория, в которой я наладила ЭМГ. Надо было исследовать больных. Работы повседневной для физиолога было мало, но ко мне попадали эти инвалиды, и я их исследовала. Это было моим первым соприкосновением с ЭМГ, очень еще несовершенной. Моя докторская диссертация была посвящена миографии, и его это интересовало. Мои работы были ему интересны, потому что они целиком касались электромиографического анализа движений, причем движений близких ему, так как он когда-то эти движения исследовал своим методом. И поэтому он дал отзыв на докторскую диссертацию.

Какие это были движения? Точностные?

У нас был институт оценки трудоспособности инвалидов, и в нем был отдел слепых и слабовидящих. С нами работали инженеры. Хотя война давно кончилась, много было слепых людей, особенно детей, они попадали на мины, которые в лесу взрывались, и многие теряли зрение. Это было несчастье, потому что война, казалось, кончилась, но люди подрывались на минах. Был у нас один инженер, который затеял создать систему ручных инструментов для работы инвалидов. Эти инвалиды не только потеряли зрение или оно было слабое, но они лишились и рук.

Из-за взрыва?

Да. И он придумал такие инструменты, а также протезы, которые давали возможность инвалидам существовать и работать (хотя вообще это была странная идея, потому что в технике ручная обработка металла – это доисторические времена. Но тем не менее он хотел научить инвалидов, чтобы они могли опиловкой заниматься, работать зубилом, молотком и т. д.). Я записывала движения электромиографически, сравнивала со здоровыми. Это Николая Александровича интересовало, конечно. Но сам он этим не занимался. Его интересовали результаты, потому что я на основе электромиограмм пыталась проанализировать координацию движений. В частности, работу мышц-антагонистов. В соответствии с нейрофизиологией мы знаем, что мышцы-антагонисты должны работать по очереди, потому что оказывают друг на друга тормозное влияние. А я на своих больных наблюдала, что у них прекрасным образом во время работы работают оба антагониста. Но анализ этого явления показал, что это происходило только у необученных людей. Когда они достаточно долго тренировались, тогда у них действительно в фазу разгибания работал разгибатель, в фазу сгибания – сгибатель. Таким образом, выходило, что эти реципрокные отношения, которые мы знаем со школьной скамьи от Шеррингтона, не реализуются и зависят совсем от другого и это пластичная система и поддается обучению. Это была часть моей диссертации. Его интересовали, конечно, теоретические аспекты, выходящие из моих исследований… Я помню, что долго у него невозможно было сидеть. Минут сорок я могла с ним говорить, а потом чувствовала, что он устал. Он был болен. Это были последние годы его жизни…

Как Николай Александрович относился к кибернетике?

Надо сказать, что кибернетика тогда была под запретом. А ведь работы Бернштейна – первые в России работы, которые применяли принципы кибернетики. Кибернетика же была «буржуазной наукой», и ее вообще нельзя было упоминать. Это была еще одна граница между ним и классической физиологией. Нам все это было страшно интересно. И когда сюда приехал Норберт Винер, он делал доклад в Политехническом музее, и там был переводчик, потому что Винер не говорил по-русски. Но оказалось, что переводчик не может его переводить, поскольку в докладе используется терминология, которую он не понимает. И тогда из зала вышел Бернштейн, поднялся на кафедру и начал переводить Винера[99]. Потому что ему были чрезвычайно близки эти вещи. Бернштейн был одним из первых, кто не только воспринял, но и обосновал в значительной степени принципы кибернетики. Принцип обратной связи, с которого начинаются первые шаги кибернетики, – это в его старых работах есть, даже до Винера. Тогда это называли не обратной связью, а участием сенсорных органов в регуляции движений. По существу, в очень давних работах Бернштейна 1920‐х годов уже говорится о принципах обратной связи, как, впрочем, и у Сеченова. Сеченова ведь все мы еще студентами читали. А мне как-то заказали статью к юбилею Сеченова, и я стала Сеченова читать пристально и нашла у него элементы кибернетики, обратной связи, и он даже примеры приводил такие же, как потом приводили в кибернетике. Например, клапан у паровоза, который сбрасывает пар. Если вы знаете, его книгу «Рефлексы головного мозга» цензура запретила печатать в популярном журнале, куда она предназначалась, и разрешила печатать только в каком-то специальном медицинском журнале. Но когда я Сеченова внимательно перечитала, то поняла, что цензура была совершенно права, запретив ее, потому что это подрывало религиозное представление о поведении человека. Крамольная по тем временам была статья. Так что предтечи у нас были. Нельзя сказать, что Бернштейн был главой какой-то школы, как говорят о Павлове. К Бернштейну я просто сама пришла. И не только я, но и другие. Так что кибернетика была еще одной линией раздела между учениками Бернштейна и другими. Мы стремились понять принципы кибернетики, хотя нам было это очень трудно, там было много математики. Но принципы мы эти принимали. А у Николая Александровича было много врагов из старого поколения физиологов, которое считало все это антипавловским. Поэтому я так удивилась, когда, позвонив Асратяну (а он был одним из самых ярых обвинителей на «павловской» сессии), услышала, что он согласен устроить панихиду по Бернштейну в нашем институте.

Когда вы пришли к Бернштейну, он не жалел времени и сил, какие у него были, на общение с молодыми. Был всплеск интереса к нему?

Его, конечно, очень бодрило то, что были такие молодые люди, которые вокруг него кучковались. Отдавал им сколько было сил. Я помню очень хорошо, как сижу рядом с ним, разговариваю, а он постепенно тухнет, тухнет, и я чувствую, что пора уходить… Вся моя история знакомства с Николаем Александровичем Бернштейном, которая закончилась его похоронами, о чем я уже говорила.

Охнянская Лия Григорьевна

(1919, Ростов-на-Дону – 22.08.2012, Москва)

«22 августа 2012 г. на 93‐м году оборвалась жизнь доктора медицинских наук, профессора Лии Григорьевны Охнянской. Врачебная деятельность Л. Г. Охнянской началась в трудные годы войны с работы в эвакогоспитале зауряд-врачом в г. Новосибирске. После окончания медицинского института Л. Г. Охнянская поступила в аспирантуру на кафедру нормальной физиологии 1 МОЛМИ, возглавляемую академиком И. П. Разенковым, которую успешно окончила, защитив кандидатскую диссертацию. С 1948 г. 30 лет работала в НИИ ГТ и ПЗ АМН СССР и прошла путь от старшего лаборанта до руководителя лаборатории клинической физиологии. В 1963 г. ей была присуждена степень доктора медицинских наук за работу „Исследование биоэлектрической активности и координационных отношений при профзаболеваниях“, а в 1972 г. – звание профессора. Весомым вкладом Л. Г. Охнянской в теоретические основы профпатологии явились описанные ею изменения функционального состояния человека при длительном действии раздражителей и основные этапы реакций при длительном воздействии производственных факторов. Опираясь на характер изменений на каждом из этапов, ею разработана тактика организации медицинских осмотров лиц, подвергающихся воздействию профессиональных факторов. Применительно к фактору рекомендованы комплексы информативных показателей. С 1980 г. до последних дней жизни Лия Григорьевна работала в Институте математических проблем в биологии РАМН (г. Пущино) в должности ст. научн. сотрудника-консультанта и продолжала работать над темой: „Роль колебательно-волновых процессов на различных уровнях биосистем“.

Л. Г. Охнянская принимала участие в работе всех съездов Общества физиологии начиная с 1947 г., во многих международных симпозиумах по вопросам физиологии, патофизиологии и профпатологии. В течение многих лет была членом редколлегии международного журнала „Электромиография“. Ею опубликовано свыше 200 научных работ, 6 монографий, под ее руководством выполнено 6 докторских и 30 кандидатских диссертаций. Широкая эрудиция, любовь к делу, которому всю жизнь посвятила Лия Григорьевна, позволяли ей успешно передавать свои знания молодым врачам, а также готовить специалистов по клинической физиологии в области профпатологии.

Мы всегда будем помнить обаятельную, талантливую, преданную делу женщину-ученого, замечательного педагога и воспитателя».

(Из некролога в журнале «Медицина труда и промышленная экология». 2012. № 9)

Охнянская Л. Г., Комарова А. А. Электромиография в клинике профессиональных заболеваний. М.: Медицина, 1970.

Охнянская Л. Г., Вишнякова И. Н. Иван Петрович Разенков (1888–1054). М.: Наука, 1991.

Охнянская Л. Г., Вишнякова И. Н. Роль физиологии в развитии профилактической медицины. М., 2001.

Лия Григорьевна на много лет оказалась прикована к кровати, она была слепая. Это очень тяжело было видеть, это очень тяжело переживалось родственниками. Вся ее жизнь была в звуках. Когда я приходила к ней домой на Кутузовский проспект, то садилась у ее кровати и пыталась из отрывочных историй «спаять» интервью. Она громко говорила, иногда просила дать ей руку и ощупывала ее своими красивыми пальцами, украшенными кольцами. А потом отдала мне принадлежащие ей книжки Николая Александровича, в том числе раритетную «О построении движений» 1947 года. Книжки с пометками, которые она никогда уже не сможет прочесть… Я боялась звонить родственникам, чтобы узнать, жива ли еще Лия Григорьевна, но всю жизнь буду помнить эту жажду жизни, это гремящее на всю квартиру «Эхо Москвы», это ожидание какой-то самой важной, самой интересной сегодня передачи…

Интервью 2010 года

Что вы знали о Бернштейне до того, как с ним встретились?

Вообще я хочу начать с того, что я была «разенковская». Разенков был моим учителем. Поэтому я ходила на заседания Физиологического общества и там видела Бернштейна, знала отношение Разенкова к Николаю Александровичу, в то время как сама лично не была с ним знакома. Когда я познакомилась с Бернштейном, то первое, что он сказал: «Вам надо заниматься электрофизиологией, иначе вы отстанете». Тогда, в 1948 году, была кампания против космополитизма, а у Николая Александровича уже была теория ОПД («О построении движений», мы так сокращали) и Сталинская премия. Но Николай Александрович остался без работы… А Разенков понял, что и я не смогу остаться на кафедре…

Что вы окончили?

Я окончила мединститут, но была мобилизована на третьем курсе, в октябре 1941 года. Хотя вначале у нас была бронь, но потом меня с мамой мобилизовали по линии военкомата. Кстати, когда я вернулась с войны, мне негде было жить, и я жила на кафедре. Разенков организовал в Институте гигиены труда клинико-физиологическую лабораторию, и от момента ее организации в 1948 году до ликвидации в 1979‐м я 30 лет работала там на кафедре. Вела и педагогическую, и научную работу. Разенков, главный продолжатель дела Павлова по пищеварению, организовал координационный центр основных дисциплин медицины (надо сказать, что Разенков Павлова боготворил и школа Павлова есть не только в физиологии, но и в фармакологии, биохимии), это называлось Московское общество физиологов, биохимиков, фармакологов, какое-то время и гистологов. Николай Александрович же, когда остался без работы, писал заявления с просьбой устроиться на работу на имя Аничкова, президента Академии медицинских наук. Писал эти заявления он очень красноречиво, на четвертушках бумаги в косую линеечку (я отдала Фейгенбергу эти листочки, и у Вишняковой Ирины Николаевны есть небольшое досье Николая Александровича. Вы можете ознакомиться с ним в архиве АМН[100]). Тогда в 1948 году получилось так, что Аничков уехал в Ленинград, а Разенков увидел эти четвертушки тетрадки в косую линеечку (я везде это рассказываю, так как на меня это произвело большое впечатление) и устроил Николая Александровича на работу, направив его в нашу (которая называлась тогда «клинико-физиологическая», а он написал «психофизиологическая») лабораторию. Вот такая «психофизиологическая» лаборатория была в институте, и Разенков направил Николая Александровича в лабораторию, которой уже в институте не было. Я работала там год до того, как пришел Николай Александрович. Придя в нашу лабораторию, Бернштейн не просто мне сказал, что нужно заниматься электрофизиологией, а привез с собой ненужный ему в то время МП-2 – двухканальный осциллограф, на котором можно было уже писать два канала, и прицепил меня к Юсевич Юдифи Самойловне. Сам он занимался циклографией. Николай Александрович пришел не один. А с кем он пришел, вы знаете?

Нет.

С Даниэллой Ароновной Гинзбург! Она очень талантливая женщина была, но недобрая. Николай Александрович одновременно работал у нас и в Институте неврологии. Надо сказать, что физиология активности Николая Александровича смыкается с учением Сеченова: не важно, как достигается цель движения, по какой траектории происходит движение, важна цель. Моя ниша – это моя монография – по Бернштейну «координационные отношения». Координационные отношения между агонистами и антагонистами – это главное для меня, и еще роль колебаний на различных уровнях биосистем. Когда я работала с больными на производстве, у меня был больной, у которого была вибрационная болезнь, но как-то странно была у него распределена мышечная активность. Когда мы пришли смотреть, как он работает, то оказалось, что он во время работы локтем правой руки опирается на левую ногу, которая и влияла на миографическую картину его вибрационной болезни! Я много ездила по производствам.

Какое на вас произвел впечатление Николай Александрович?

Я уже знала, что он гениальный человек. Это то, что я называю «цельное знание», или харизматичность. (Я об этом пишу в очерках про Лобачевского, про Казань, где он был ректором. Там, когда была холера, он так все организовал, что ни один человек, ни студенты, ни преподаватели, не заболели.) До встречи с Николаем Александровичем я уже знала от одного музыканта-преподавателя, удивительного человека, что Николай Александрович написал «теорию фортепианной игры»[101]. То есть я знала многие его грани, и что первые кабины метро (а потом и космические кабины и кабины самолетов) были с его рекомендациями спроектированы. А из личных впечатлений, помню, у меня была моя фотография с сыном, которому было три-четыре года, и он, ее увидев, сказал: «Это образ мадонны». И я ему подарила эту фотографию. Он как-то в женщине очень видел мать.

Где работала его первая жена, Анна Исааковна Рудник?

В Институте неврологии. Я у нее брала методику по обонятельному и вкусовому анализатору. Удивительно приятная, интересная женщина! Хотя она в то время была уже полной, грузной. Она и к Николаю Александровичу хорошо продолжала относиться. Надо сказать, что хронаксиметрию я еще в войну осваивала, когда была нейрохирургом. Когда война кончилась, то заводы и фабрики, которые выезжали по эвакуации, обратно не приезжали. Я же должна была окончить пятый курс лечфака, но вызова мне уже лечфак не давал, и я оканчивала сангиг. Мне это очень помогло и расширило мои возможности. Николай Александрович, кстати, это очень ценил. Разенков меня учил: «Читайте классику, образовывайтесь в общении с интересными людьми». Мне в этом смысле исключительно повезло с учителями. И к Николаю Александровичу домой я ходила. Помню, большая комната была в квартире его брата. Жена брата работала у Николая Александровича в неврологии. Жирмунская еще с Николаем Александровичем работала. Про Бернштейна тогда говорила одна наша умная лаборантка: «Вы все научные работники, а ученый только он один». Помню, у Николая Александровича была большая комната, большое окно, и на меня там произвели впечатление искусственные цветы. У него был отгорожен занавеской угол, а там небольшой стол и больше ничего. Когда приходишь, он назначает время на полчаса, не больше. Он всегда говорил: «Если есть что сказать, можно на трех пальцах рассказать». Это очень важно! Сидишь у него, и вот звонок – идет следующий. Вот как его сосали!

Была у вас в институте травля, проработки на собраниях, когда его увольняли отовсюду?

Нет, не было. Он сам ушел через полтора года, то есть в 1951 году примерно. У него оставались связи в Институте неврологии[102]. Но я продолжала с Николаем Александровичем контакты, я была в последний раз у него за две недели до смерти.

Вы с ним работали экспериментально. В чем его экспериментальные подходы выражались? Он давал какие-то советы или обсуждал?

Он дал самые общие советы, как я вам сказала. Вообще тогда мне очень не понравилась электроэнцефалограмма (ЭЭГ), которая и сейчас популярна. Так до сих пор и изучают альфа-ритм, закрывая глаза пациенту, а ведь более 80 % информации приходит от зрения! Я очень многое обсуждала с Николаем Александровичем, когда к нему домой в эту «ситцевую кабинку» заходила. Тяжелое впечатление производила эта квартира еще и потому, что рядом жил благополучный брат с семьей. А гениальный Бернштейн жил рядом совсем по-другому.

Вы приходили к нему, когда он уже ушел из вашего института?

Да, и ему всегда было интересно, потому что у меня был фактический материал, в том числе по обонянию. Я хотела по обонянию докторскую защитить. А Летавет мне сказал: «Лия Григорьевна, слепой, невидящий – это инвалид, не имеющий слуха – тоже, а аносмия – это ерунда».

Ну что вы, это очень интересно и очень актуально сейчас.

Я ему отвечала, что значение имеют и незапаховые вещества – пары свинца, пары ртути, поля электромагнитные, рентгеновские. Я видела, что, когда другие не видят нарушения, обоняние у меня стоит и я еле-еле могу определить порог. Этой методике меня Анна Исааковна Рудник научила. Дозы мы брали шприцем, по капельке, казалось бы, такие плевые методики, но очень чувствительные. У меня были, как и в зрении, симпатикотропные и парасимпатикотропные вещества – тимол и розмарин. Когда у отравленных больных был острый живот и безграмотные врачи их оперировали, то мне больные говорили: «Доктор, дай из той банки». Тимол, парасимпатикотропный, у них снимал боли.

А Рудник потом еще долго работала?

Не знаю. Как-то нехорошо получилось; когда я общалась с ней, она на меня произвела ошеломляющее впечатление, особенно по контрасту с этой безграмотной медсестрой [Гурвич Н. А.]. Вот эти искусственные цветы и кабинка стоят у меня перед глазами. С Николаем Александровичем и его сыном Сашей я со своим Димочкой как-то ходила в Кремль на спектакль. Саша мне показался тогда неразвитым ребенком, ничего не спрашивал, молчал. Я так расстроилась, мне казалось, что все дело в матери. Бернштейн очень хотел ребенка, а у его второй жены была уже дочь, и он знал, что она может родить. Возможно, Рудник не могла иметь детей.

Первое впечатление, которое на вас произвел Николай Александрович, потом менялось, когда вы с ним работали?

Оно не менялось. Шноль, кстати, в своей книжке написал про Разенкова, что «ему предстояло разрушать физиологию»[103]. А в это время Разенкова выгнали из Института физиологии, выперли с кафедры, и даже в обществе, которое он организовал и 25 лет был председателем, и там дошло до товарищеского суда, потому что он пользовался большим авторитетом в этот приснопамятный 1950 год!

А вы лично не пострадали от своего общения с Бернштейном?

Мне «досталось» в 1937 году, когда мне надо было поступать в институт, а я – дочь врага народа. По мне хорошо прошелся 1937‐й. А в 1948 году я не могла продолжать работать на кафедре, которую обожала. У меня уже была своя школа жизни… Внешне Николай Александрович был тщедушный, невидный, я думаю, потому, что он уже пользовался наркотиками. Какой он был до этого, я не знаю. Я видела его, а фотографий Николая Александровича в молодости не видела.

А он понятно объяснял, говорил?

Абсолютно. Я скажу главное про его «обратную связь». Он говорил ясно. Как я уже сказала, он говорил: «Если есть что сказать, можно сказать на трех пальцах». И он говорил на трех пальцах. Было понятно. Как и Шик Лев Лазаревич, который работал с Бернштейном, тот, когда кто-то говорил что-то мутное, выходил и объяснял. Поэтому я Николая Александровича уже знала, знала от Разенкова, из его лекций в обществе. Он, кстати, туда не любил приходить, но, как говорил Разенков, «упросили Николая Александровича». Он был очень занят. И для него эти лекции были, скажем так, публицистикой. Еще воспоминание: в Политехнический музей мы пошли вместе с моим благоверным, когда приехал Винер (Николай Александрович мне подсказал). Винер стоит на кафедре, а Николай Александрович стоит рядом, не сидит, переводит. И вот я тогда только поняла обратную связь, хотя и раньше об этом Николай Александрович рассказывал, так как Винер двадцать раз говорил: «Николай Александрович – не переводчик, он создатель обратной связи. Я же сделал практический выход» (буквально десять раз сказал!). Винер не использовал понятия «Sollwert-Istwert»[104]. Но это я потом уже от Николая Александровича двадцать раз слышала, и это у меня в работах звучало.

Кого вы считаете учениками Бернштейна?

Виктора Семеновича – безусловно, Юдифь Самойловну… Еще я хочу сказать, что Ухтомского, Павлова за рубежом мало знали. А Бернштейн печатался на немецком. У него много работ на немецком. Он владел немецким, как русским. Не знаю, откуда у него это.

У него была мать немка.

А отец – еврей.

Когда вы с ним работали полтора года, вы часто с ним встречались?

Постоянно. Он ко мне явно благоволил. Он подарил мне свою статью с надписью: «Моему другу» о Фурье-анализе и бессмысленности его использования в физиологии[105]. И это для меня было принципиально важным. Я никогда этим анализом не пользовалась. Он интересовался, что у меня получается по координации. Я брала соотношение активности мышц. Тогда считалось, что сила пропорциональна амплитуде ЭМГ, а у меня получалось, что если человек отравлен свинцом или ртутью, то у него сила не только не пропорциональна, а наоборот. То, что я назвала «феномен уравнивания», – активность мышц равна – или возникает «феномен извращения»[106]. То есть я движение веду сюда, а активность мышц – позно-тоническая. Бернштейн сказал: «Вы правы, потому что почти все время участвует разгибатель». Есть феномен «уравнивания» и феномен «извращения». Но сам Бернштейн руками в это время не работал.

А он ваши статьи читал, редактировал?

Ему важны были эти факты. И он мне сказал ключевое слово: «Лия Григорьевна, пока не будет числа, не будет науки»

А с учениками Бернштейна, с семьей его вы потом общались?

Ну, какая семья… Жирмунская была его ученица по ЭЭГ. Юдифь Самойловна [Юсевич Ю. С.], Гинзбург Даниэлла Ароновна. Гинзбург была очень талантливая, хорошо знала английский. У меня стоит книга в ее переводе. Мой благоверный был редактором. Она нигде не работала, ее отовсюду увольняли. Я хлопотала о ней, и мне даже секретарь нашего института говорила: «Что вы вдвоем ходите, когда в воздухе такое! И вас сократят вместе с ней». Я просила помочь Даниэлле Ароновне и Георгия Павловича Конради, у которого я работала, который тоже был наркоман. Прекрасный человек, совершенно сохранный, я слушала его консультации. Он ведь фактически написал учебник физиологии, вышедший под фамилией Быкова. Он все время ездил из Ленинграда в Москву и, уходя, рекомендовал меня в заведующие лабораторией. Кстати, я дала Даниэлле Ароновне тему диссертации: «Энцефалография при силикозе». Ей было особенно трудно, так как у нее были и пятый пункт, и непростая биография… Недавно о периодических процессах были по телевидению две лекции Шноля. Первая была посвящена колебательным процессам, и он начинал свой рассказ с Белоусова и Жаботинского, открывших колебательные реакции в 1951 году, в то время как еще у Ухтомского можно найти не только учение о доминанте, но и о колебательных процессах, и он более 100 лет назад говорил, что главное в его функциональных системах – это частота. Он дал механизм этого процесса, до этого была только теория. Главное – это синхронизация и резонанс, то есть главное – это частота, и это есть у Ухтомского. Ведь и Николай Александрович пишет: «Ухтомский со своими ритмическими рефлексами»[107]. Но ведь электрофизиология – это сплошные колебания, и как так небрежно Николай Александрович мог сказать об Ухтомском! Действительно, у каждого своя доминанта…

Зациорский Владимир Михайлович

(р. 1932, Ленинград)

Профессор Университета Пенсильвании, до переезда в США в 1990 году – тренер сборной СССР, профессор, доктор педагогических наук, в течение 18 лет – заведующий кафедрой биомеханики ГЦОЛИФКа. Автор и соавтор более 400 статьей и 16 книг на английском, русском, немецком, итальянском, испанском, португальском, китайском, польском, болгарском, румынском, чешском, венгерском и сербскохорватском языках.

Донской Д. Д., Зациорский В. М. Биомеханика. М.: Физкультура и спорт, 1979.

Зациорский В. М., Аруин А. С., Селуянов В. Н. Биомеханика двигательного аппарата человека. М.: Физкультура и спорт, 1981.

Zatsiorsky V. M. Kinematics of Human Motion. Champaign, Illinois: Human Kinetics Publishers, 1998.

Zatsiorsky V. M., Kraemer W. Science and Practice of Strength Training. Champaign, Illinois: Human Kinetics Publishers, 1996, 2006.

Zatsiorsky V. M., Prilutsky B I. Biomechanics of Skeletal Muscles. Champaign, Illinois: Human Kinetics Publishers, 2012.

Latash M. L., Zatsiorsky V. М. Biomechanics and Motor Control: Defining Central Concepts. Champaign, Illinois: Human Kinetics Publishers, 2015.

Владимир Михайлович Зациорский, «Зац», как его называют близкие люди, легкоатлет, акробат, в спортивной пирамиде был «верхним». Рассказывают, что на своем очередном юбилее он прошелся вокруг праздничного стола на руках. Его учебники по биомеханике – на столе у профессоров и студентов всего мира. Наша беседа проходила по скайпу, но что-то, как теперь говорят, «пошло не так», и запись не получилась. Я была в отчаянии, села и по памяти воспроизвела все, что могла. Позже один из его учеников по Москве рассказал, что в советское время один журналист так же, как и я, утерял интервью с Владимиром Михайловичем. Пришел повиниться, а Владимир Михайлович по памяти воспроизвел их беседу слово в слово. Так что мне в компании с тем журналистом стало как-то не так одиноко, а звезда Владимира Михайловича засияла еще ярче.

Интервью 2010 года

Когда вы впервые узнали о Н. А. Бернштейне? Что слышали о нем до знакомства? Когда вы его увидели, какое он на вас произвел впечатление?

В сентябре 1965 года должна была состояться конференция «Кибернетика и спорт», которую я организовывал. Я в это время работал в Институте физкультуры под руководством А. Д. Новикова, который хорошо знал Николая Александровича Бернштейна. Во времена травли Бернштейна в Институте физкультуры Новиков не стал в ней участвовать и тем сохранил у Николая Александровича представление о себе как о приличном человеке. Новиков при мне очень тепло, как старый знакомый, поговорил с Николаем Александровичем по телефону и договорился о нашей встрече. До этого я присутствовал только на одном докладе Бернштейна в Институте нейрохирургии, так что практически не знал его. Когда я пришел к нему домой, он встретил меня в косоворотке, это удивило меня, так как в то время такого уже не носили. Еще запомнились его ярко-голубые глаза. Встречались мы таким образом еще один-два раза. За время этих встреч я от Николая Александровича услышал несколько притч, которые мне запомнились на всю жизнь и которые я часто рассказываю моим сотрудникам.

В первой речь шла о том, что у Господа Бога был двоюродный брат, которому очень хотелось научной славы. Тогда Господь сказал ему, что опубликует сразу три его научных труда, если он справится с их написанием. Со своей стороны, он может осуществить любое его желание, необходимое для исследования трех интересующих его проблем. Его экспериментальные возможности безграничны, он может ставить любые эксперименты, а его познания равны познаниям современной науки. Первым вопросом, который задал двоюродный брат, было: «Есть ли жизнь на Марсе?» Господь с легкостью отправил его на Марс, и он убедился, что жизни там нет. Вторым вопросом было: «Из чего состоит атом?» Бог сделал его чрезвычайно маленьким и поместил внутрь атома, где он удовлетворил свое любопытство. И наконец его заинтересовало, как работает мозг человека, и он смог регистрировать электрическую активность каждой нервной клетки мозга, электрическую активность множества биллионов этих клеток. Перед двоюродным братом предстал огромный экран со всеми взаимосвязями всех нервных клеток, но понять, как работает мозг, он так и не смог и до сих пор не решил этой проблемы, так что научная слава его не состоялась. Вывод из этой притчи такой: некоторые научные вопросы, например «Есть ли жизнь на Марсе?», легко сформулировать, но на них трудно ответить. В области же управления движениями человека трудно сформулировать правильный вопрос. Помню, Николай Александрович рассказывал, что научные исследования бывают, как правило, трех видов: первые описывают некую проблему, но при этом не изменяют наших представлений о сложности этой проблемы. Так, например, все знают, что связки сохраняют эластичные свойства. Кто-то измеряет эластичность связок. Эти сведения нужны, но они не меняют наше представление о сложности проблемы. Вторые (их авторы обычно молодые и способные люди) повествуют о том, что хоть всем и известно, что то или иное явление очень сложно, но они обнаружили, что оно еще сложнее и еще более запутанно, чем предполагалось ранее. А третьи, чье число весьма ограниченно, но при этом именно они-то и заслуживают наибольшего внимания, находят простое объяснение сложных вопросов и тем самым облегчают понимание и жизнь своих читателей. Еще одна притча из услышанных мной от Бернштейна: «Все знают, что Бог сотворил мир за шесть дней, а на седьмой отдыхал. Но никто не знает, что он еще решил сделать перерыв на пятый день, прежде чем создать человека, потому что попросил принести ему все книги, написанные об устройстве человека, прежде чем приступить к выполнению этой задачи. Посмотрев их, он сказал, что они слишком просты и не годятся для его дела. Тогда ему принесли книги XXI века, в которых было еще больше всего сказано по этому вопросу. Но и они ему не понравились. Наконец ему принесли самые лучшие книги XLV века, и они-то ему понравились тем, что оказались очень сложными. „Вот по таким книгам я буду делать человека“, – сказал он».

Какая же здесь мораль?

Он хотел мне этим сказать, что многим кажется, что они просто не нашли тех книг по математике, физике, статистике, прочитав которые можно понять, к примеру, управление движениями у человека и животных. На самом же деле никакая самая лучшая книга по другому предмету не даст тебе ответ на твой вопрос. Все, что я услышал от Николая Александровича, было мне крайне интересно и полезно, так как в те времена я не мог считать себя членом какой-то команды, как, например, физиологи, работавшие в Институте физкультуры с Яковом Михайловичем Коцем. Я был в этом смысле сам по себе. Мне казалось, что я сам до чего-то дошел и не знал, правильно ли это.

Так Бернштейн вас как бы «охолонул»?

Нет, он был исключительно позитивен и старался меня «приподнять». В результате конференция состоялась, Николай Александрович произнес длинное (около 30 минут) вступительное слово. Все прошло очень хорошо, и я даже помню, что Виктор Семенович Гурфинкель подошел ко мне и поблагодарил со словами: «Хорошо, что ты сделал это в том месте, где раньше проходила травля». Ведь конференция проходила как раз там, где около двадцати лет назад поносили и громили Николая Александровича сотрудники все того же Института физкультуры (на улице Казакова, 18)[108].

Кстати, сейчас можно встретить выражение – «увлечение кибернетикой». Вы считаете, что в 1960‐х действительно было просто увлечение и потом оно прошло?

Конечно, в те годы это было свежее дыхание с Запада, оно было модным, носило оттенок, если можно так выразиться, «диссидентства». Просто кибернетика пришла к нам благодаря приоткрывшемуся железному занавесу.

Вскоре после этой конференции Николай Александрович скончался, вы были на прощании?

Да. Конференция была в сентябре 1965 года, а не стало Николая Александровича в январе 1966-го. Так что это было, может быть, последнее публичное выступление Бернштейна, и где-то в это время, как я потом узнал, он привел в порядок свой архив и наставлял своих учеников, зная свой смертельный диагноз. Но я ничего этого во время нашей встречи не знал и не заметил.

Ходоров Борис Израилевич

(17.01.1922, Керчь – 05.07.2014, Москва)

Доктор биологических наук (1963), лауреат Государственной премии СССР (1985), академик РАЕН (1994). В 1944 году окончил Ташкентский медицинский институт, в 1944–1945‐м был на фронте. Работал ассистентом кафедры физиологии МГПИ им. Ленина (1946–1957), с 1957 года – научный сотрудник Института хирургии им. А. В. Вишневского, где впоследствии возглавил лабораторию биофизических исследований. Научные труды Б. И. Ходорова посвящены вопросам ионных и молекулярных механизмов действия биологически активных веществ на возбудимые клетки, взаимодействию условных и безусловных двигательных оборонительных рефлексов, механизмам проведения нервных импульсов по геометрически и функционально неоднородным тканям, ионным механизмам гибели нервных клеток при кислородной недостаточности и др. Автор учебника «Физиология человека» (1966), переведенного на многие языки. Организатор и руководитель секции физиологии клетки при Московском физиологическом обществе, член совещательной коллегии журнала «Биологические мембраны».

«Официальный некролог обычно начинается перечислением ученых степеней, званий и наград ушедшего в мир иной исследователя. Их у Бориса Израилевича было много: заслуженный деятель науки РФ, лауреат Государственной премии, доктор медицинских наук, профессор, один из создателей отечественной школы исследований по биофизике мембран и нейрофизиологии… Стоит также отметить, что он был ветераном Великой Отечественной войны, был дважды контужен, награжден орденами Красной Звезды и Отечественной войны и медалями „За освобождение Варшавы“, „За взятие Берлина“, „За победу над Германией“. Но мне хотелось бы написать об этом страстном и веселом короле науки неофициально. Несмотря на то что Борису Израилевичу было дано почти столетие на реализацию своих задач на нашей планете, его уход очень печален: ушла эпоха, ушел редчайший представитель рыцарей и долгожителей науки, в котором соединились воедино страсть разгадывать неизведанное, творческий талант экспериментатора и идеолога, умение решать сложнейшие задачи, излагать знания в статьях, обзорах и книгах. По его монографиям и учебникам учились несколько поколений биофизиков, физиологов и нейробиологов. Его экспериментальные и обзорные работы получили международное признание, вошли в мировую сокровищницу знаний. Например, в книге Бертила Хилле „Ионные каналы биологических мембран“, являющейся самым фундаментальным изложением проблем в этой области, Б. И. Ходоров является одним из самых цитируемых авторов и самым цитируемым из российских ученых…» (из некролога «Долгожитель и рыцарь науки», опубликованного Петром Дмитриевичем Брежестовским, директором по исследованиям Института динамики мозга (Университет Экс-Марсель, Франция)) // ТрВ. 26.08.2014. № 17).

Бабский Е. Б., Зубков А. А., Косицкий Г. И., Ходоров Б. И. Физиология человека. М.: Медицина, 1972.

Ходоров Б. И. Общая физиология возбудимых мембран. М.: Наука, 1975.

Ходоров Б. И. Природные нейротоксины – активаторы натриевых каналов возбудимых мембран нервных и мышечных клеток. М., 1990.

Ходоров Б. И. Проблема возбудимости. М.: Медицина, 1969.

Khodorov B. I., Storozhevykh T. P., Surin A. M., Yuryavichyus A. I., Sorokina E. G., Borodin A. V., Vinskaya N. P., Khaspekov L. G., Pinelis V. G. The leading role of mitochondrial depolarization in the mechanism of glutamate-induced disruptions in Ca2+ homeostasis // Neurosci Behav Physiol. 2002. № 32 (5).

Surin A. M., Gorbacheva L. R., Savinkova I. G., Sharipov R. R., Khodorov B. I., Pinelis V. G. Study on ATP concentration changes in cytosol of individual cultured neurons during glutamate-induced deregulation of calcium homeostasis // Biochemistry. 2014. № 79 (2).

Когда я пришла к Борису Израилевичу, дверь мне открыла домработница. Область моих биологических интересов была далека от работ Бориса Израилевича, и, когда он появился, я могла получить объективное первое впечатление от совершенно незнакомого человека. Удивительно, что 90-летний человек производил впечатление веселого хулигана из южного городка. А между тем книги Бориса Израилевича еще в советское время выходили на английском за границей, в свои 90 лет он ежегодно выпускал несколько дипломников Физтеха и публиковался в ведущих мировых журналах. После интервью о Николае Александровиче я старалась хоть изредка навестить Бориса Израилевича на его такой тихой и зеленой улице Крупской, вблизи от вечно гудящего Ленинского проспекта. Борис Израилевич говорил: «Что вы все пишете о Бернштейне, напишите обо мне, я вам о себе больше могу рассказать!» – и прислал мне по электронной почте свои воспоминания о Великой Отечественной войне вместе с поздравлением ему на день рождения от своего иностранного коллеги-ровесника… стоящего на горных лыжах. Бориса Израилевича нет, но его письма остались в моей электронной почте вместе с адресом его дочки, с которой мы так весело встретились на симпозиуме по нейронаукам в Америке, и фотографиями его изумительных черноглазых красоток-правнучек, о которых он говорил: «У меня их уже две штуки!»

Интервью 2010 года

Я вернулся с войны в 1946 году. После войны нас год из армии не отпускали, так как полк нашей дивизии остался в Германии. В это время я совершенно случайно познакомился с профессором Бабским, и он меня просто чудом вытащил из армии. Работая в лаборатории Бабского, я занялся изучением электротона и аккомодации. Надо сказать, что еще до войны меня эти проблемы интересовали, и даже на фронте, когда были бои на Одере и мы закапывались в землю, а немцы на нас бросали самолеты, начиненные взрывчаткой, я сидел и записывал идеи об электротоне и аккомодации, которые мне пришли в этот момент в голову. Так что в 1946 году я из армии прямо попал к Бабскому. Вначале я был в Институте педиатрии, где преподавал ассистентом, а потом – в лаборатории Бабского в Институте биохимии. Там я впервые услышал о Бернштейне, когда мне надо было математически проверить мою гипотезу об аккомодации. Бабский сказал, что есть такой гениальный человек, который сделал логарифмические таблицы, и он может нам в этом помочь.

Вы тогда встретились первый раз с Бернштейном?

Бабский устроил встречу с Бернштейном, затем была переписка, и Бернштейн взялся написать уравнения для моей модели аккомодации, написал об этом свое мнение, соображения. Была некоторая переписка. Вскоре после этого вышла книжка Арчибальда Хилла[109], в которой Хилл разрабатывал модель аккомодации, и я уже изучал Хилла на эту тему. Где работал Бернштейн в то время, я не знал. Тогда в 1947 году мы еще все работали, а в 1953 году, когда начались увольнения повсюду, меня уволили отовсюду и я не мог устроиться на работу. Не брали никуда. Я готов был ехать в Казахстан участковым врачом, но мне вдруг сказали – подождать одну-две недели. По-видимому, уже готовилась реабилитация после смерти Сталина. Наконец мой приятель Гурфинкель, который тоже воевал, взял меня в Институт протезирования[110]. Так в 1953 году я оказался в Институте протезирования и решил заняться физиологией движения – выработкой двигательного навыка[111], потому что у меня была почти уже готова диссертация по условным и безусловным рефлексам. Так с проблем аккомодации я попал в область высшей нервной деятельности, и это произошло еще и потому, что была «павловская» сессия, всех разгромили… В Институте протезирования я узнал, что Николай Александрович в нем работал и применял свой знаменитый способ циклограмметрии. Книжка его 1947 года была издана раньше, и профессор Бабский рассказывал мне, что она получила Сталинскую премию.

Скажите, а какое на вас Бернштейн произвел внешнее впечатление?

Человека очень необычного. Сдержанно-нервного. Как-то он вспылил на семинаре, сказал докладчику: «Вянут уши вас слушать!» Кстати, на том семинаре на самом деле он не заметил, что были обратные связи, и был не прав. Производил впечатление нездорового человека, отстраненного. Это, наверное, была уже болезнь. Он очень высокого мнения о себе был, был уверен в себе. Лица не помню сейчас. Среднего роста, худощавый. Странный, не похожий ни на кого, опередивший свое время.

Ясно говорил?

Я не слышал его лекций. Но главное, мне кажется, в его учении – это понятие об образовании временных связей[112], в то время как Павлов считал, что все условные связи замыкаются в коре. Я считаю, независимо от того, прав Бернштейн или нет, но само по себе то, что следующий уровень берет на себя управление движением, становится «ответственным» за движение, – это существенно. Но память существует и на синаптическом уровне. Мы до сих пор не знаем, где находится память. Она внутриклеточная? На синапсах? Где материальный субстрат памяти? Как стимул превращается в ощущения? Если вы сопоставите электрофизиологически клетки слуховых рецепторов или зрительных, разницы большой нет. Но как эти импульсы превращаются в ощущения? Или память, связанная с творчеством… Мы никогда не поймем, как возбуждение превращается в ощущение.

Когда вы пришли в Институт протезирования, Виктор Семенович Гурфинкель там уже работал?

Он занимался многими вещами, в том числе костюмами для космонавтов, тем, что было очень нужно, так что его не трогали, не уволили. Газенко его поддерживал.

Как вы думаете, есть школа Николая Александровича?

Я думаю, что нет. Кстати, у Анохина есть понятие «акцептор действия»[113], а я на основании своих экспериментов назвал его не «акцептор действия», а «акцептор результатов действия». Помню, я заметил у дочери, когда она была ребенком, что если перед ней висят игрушки, а она лежит, то сначала научается попадать ручками на эту игрушку, а потом уже научается ухватить ее. Нужен между этими событиями интервал времени. Я даже включил это наблюдение в главы о нервной системе, которые были в учебнике Бабского. Дело в том, что когда вы что-то предпринимаете, то «модель результата» у вас уже есть. И потом вы сопоставляете ожидаемое и полученное. Что такое условные рефлексы в ВНД? Вами движет желаемая модель результата. А затем самое интересное – отклоняется стрелка оптимального управления, и тогда у ребенка крик, он хочет есть! А у взрослого? Я хочу вас видеть и жду, пока не увижу, чтобы сопоставить, сделать наложение ожидаемого и увиденного. Когда есть совпадение, это доставляет удовольствие. Я назвал это «нервный центр чешется»…

Вы знали о травле Николая Александровича?

Когда я с ним виделся, он уже не работал. Надо сказать, что травили всех, кто был не в русле павловского учения. У меня первый раз диссертацию разгромили потому, что у меня получилось, что торможение развивалось не там, где у Павлова. У меня – на пути к анализатору, а у Павлова – на анализаторе!

Как вы считаете, могли встречаться Павлов и Бернштейн?[114]

Не думаю. Павлов был не такой человек, который искал компромисса, гнул всегда свое. Как только он встречал талантливого человека, он его «отселял». Беритова он отселил в Грузию, Купалова – на кафедру, Анохина еще куда-то… Он моментально таких из своего коллектива выводил. Он стоял на своей точке зрения и буквально не обращал внимания на критику. Беритов писал, что в первой главе у Павлова дается предположение, а во второй – это считается уже доказанным, и на основании этого доказанного дается новое предположение. И на этом – еще новый этаж. Беритов ругал Павлова. Павлов на это не обращал никакого внимания, он просто ни с кем не спорил. Он на всю эту критику плевал. Помню, после той сессии, где всех разгромили и во всех институтах стали строить камеры условных рефлексов, я должен был строить такую камеру в Институте биохимии, и мне сказали, что это будет стоить 30 литров спирта. Директор института сказал: «Я тебе их дам, но если попадешься – я ничего не знаю». Это было где-то в 1950–1951 году. Поэтому я поил работяг в камере, выносить нельзя было. Пейте, но только в камере. Так я построил камеру условных рефлексов и только начал опыты – настал 1953 год, и всех нас уволили.

А как же вам в Институт протезирования удалось устроиться?

Это был низкооплачиваемый институт, и Гурфинкель еще помог. Здесь недалеко, на Ленинском проспекте.

Так вы пришли туда в 1953 году, когда заведовал лабораторией Гурфинкель?

Да. А до этого там работал Николай Александрович, после него профессор Бабский. Они там создали стабилограф, сделали много приборов. Бабский ушел в Академию наук украинскую. Когда я пришел туда, то стал изучать книжку Николая Александровича. До этого я его знал мало. В 1957 году я уже перешел в Институт Вишневского (а до этого я еще работал в Институте курортологии) и стал бывать на семинарах Гельфанда, где бывал Николай Александрович.

Так что в Институте протезирования вы недолго проработали?

Год или два.

И там вы видели Бернштейна?

Нет, там его уже не было.

А почему вы ушли из Института протезирования?

Я получал 120 рублей, а в Институте курортологии мне дали 220. Там я познакомился со Львом Лазаревичем Шиком и затем перешел в Институт Вишневского к нему. Надо сказать, что в Институте протезирования я занимался больными после полиомиелита, у которых выпадала та или иная мышца, и им вместо нее перешивали другую (например, вместо четырехглавой выпавшей пересадка делалась с бицепса). И пользоваться этой мышцей они должны были научиться – они должны были уловить движение, когда это получается. Я начал электромиографией заниматься в Институте протезирования. Потом я занялся зеркальным письмом – глядя в зеркало, испытуемый пытался соединить точки.

Вы сами этим занимались или у вас был руководитель?

Сам. Вообще у меня всю жизнь не было ни одного руководителя, никогда и ни с одним руководителем – заведующим лабораторией – у меня не было ни одной совместной работы. Ни одной, с тех пор как я вернулся с фронта. Первым взял меня на работу Бабский, и Бабский же первый меня тоже отпустил на «вольные хлеба». Потому что он сказал, что у меня не получается то, что хочет он. Он сказал: «Одно из двух – либо вы делаете то, что я вам говорю, либо идите работайте самостоятельно». Я сказал, нахал такой молодой: «Да, я хочу работать самостоятельно». Но он меня поддерживал.

Вы медик по образованию?

Да.

Московский?

Нет, харьковский. Я еще встретился с Николаем Александровичем в связи с зеркальным письмом. Он скептически отозвался, но он был не прав. Но книжку его я тогда уже прочитал. А когда я попал к Шику, то Шик о Бернштейне рассказывал, что они работали вместе в Институте физкультуры и как-то на экзамен пришел спортсмен, который по вопросам билета ничего не мог сказать. Николай Александрович поставил ему отлично. Когда он ушел, Шик его спросил: «Зачем вы ему поставили отлично, он же ничего не знал?» На что Николай Александрович ответил: «А вы можете прыгнуть на три метра? А он может!» Потом Шик еще рассказывал такую историю. Нужно было написать какую-то статью в сборник. Одна большая статья была поручена Бернштейну, а Шик был редактором, и он ему все время напоминал, твердил, что все сроки проходят и т. д. Тот отвечал: «Да, да, да» – и не писал. Наконец в один прекрасный день он сел писать, написал 60 страниц без единой помарки и большой словарь терминов, которые он использовал и сам же придумал… А по поводу его книжки вот что я думаю. Он был намного выше Павлова в том смысле, что все эти временные связи Павлова образовывались по Бернштейну не только в коре, но и на всех уровнях, потому что двигательный навык вначале замыкается в коре, потом спускается ниже и автоматизируется, то есть временные связи формировались на всех уровнях нервной системы, а не только в коре головных полушарий, как это было у Павлова. Его идея о том, что двигательный навык формируется у ребенка, не была популярна в то время. Потому что у Павлова – условный рефлекс, а у Бернштейна – двигательный навык, хотя надо сказать, что временных связей и у него, и у Павлова нет, но Бернштейн не пытался обсуждать этот вопрос, для него было очевидно, что они спускаются на более низкий уровень. Как это делается, Бернштейн не хотел обсуждать. Интересно узнать у вас – все то, что он писал об уровнях, его концепция об автоматизации навыка как спускающегося на более низкий уровень, – это сейчас обсуждается морфологически?

Его связь уровней с конкретными морфологическими структурами сейчас не столь популярна, а вот его идея о том, что формируются синергии, популярна.

Что вы имеете в виду под синергией?

Не конкретно к какому-то морфологическому уровню привязываются те или иные движения, а связи мышечной активности и командных структур, которые запускаются, как линии на электростанции, по принципу «все или ничего».

Если взять животное и человека, то животное, как только родилось, тут же может идти за мамой на четырех своих ногах. Ребенок всего этого не умеет, но научается, получает все навыки, даже учится ходить. Так что если взять всю спаянную схему синаптически уже готовую у животного, то у ребенка она не готова, схема формируется и получается более гибкой, но на это уходят годы. Из этого получается, что у животного вся эта схема запаяна еще до рождения, так что он может уже с этим жить, а ребенок не мог бы просто жить. У него все это формируется, но где? Можно было бы решить, что это формируется в коре, а там уже вниз подаются только команды, как на ниточках. Модель находится вверху, в коре, а в подкорковых ядрах уже идут команды. А может, это формирование синаптических контактов управляется? Микроскопически синаптические контакты у взрослого проследил кто-нибудь? Все наши движения – это не движение, а результат. Вы можете делать движения любые, главное – цель. Бернштейн – из странных, из непохожих, со своим видением. Механизмы управления движениями, о которых он говорил, и сейчас неизвестны. По-настоящему его теориям нужна проверка временем, мне кажется, он очень прав был.

Он опередил свое время.

Может, автоматизация происходит путем формирования новых синаптических связей под влиянием корковых процессов. В коре все временно. А передаются соответствующие импульсы в другие отделы, а кора синтезирует (!) эти схемы, готовые синаптические связи. Ребенок рождается без них. В их создании принимает участие кора.

Шик Марк Львович

(01.06.1934, Москва – 12.04.2022, Израиль)

С 1951 по 1957 год учился в 1‐м Медицинском институте, в 1961 году защитил кандидатскую диссертацию под руководством В. С. Гурфинкеля и Е. Н. Мешалкина. Докторская диссертация по теме «Экспериментальные исследования управления локомоцией у животных» (1969). В 1958–1960 годах работал в Институте экспериментальной биологии и медицины в Новосибирске, в 1960–1967‐м – в Институте биофизики в Москве, в 1967–1992‐м – в ИППИ, где в 1991 году получил звание профессора. С 1992 года – профессор Тель-Авивского университета по кафедре зоологии, с 1998-го – на пенсии.

Гурфинкель В. С., Коц Я. М., Шик М. Л. Регуляция позы человека. М.: Наука, 1965.

Шик М. Л., Орловский Г. Н. Координация конечностей при беге собаки // Биофизика. 1965. Т. 10. № 6. С. 1037–1047.

Шик М. Л., Северин Ф. В., Орловский Г. Н. Управление ходьбой и бегом с помощью электростимуляции среднего мозга // Биофизика. 1966. Т. 11. № 4. С. 659–666.

Шик М. Л., Ягодницын А. С. Понтобульбарная «локомоторная полоска» // Нейрофизиология. 1977. Т. 9. № 1. С. 95–97.

Shik M. L. Neurophysiology of mammalian locomotion // Physiology and general biology reviews / Ed. by T. M. Turpaev. 1994. Vol. 6. Part 5. Р. 49.

Шлагбаум на КПП у въезда в поселение на «оккупированных» Израилем палестинских территориях открыл человек в форме и сказал: «Кто же не знает Шика (с необычным ударением на последнем слоге) – вон второй дом на той линии». Таксист остановил машину у дома и спросил: «Может, подождать? Ведь вам сегодня дозвониться не удалось». Мы все же отпустили таксиста и остались одни среди большого поселка, затерянного в пустыне. Дверь дома была открыта, и мы вошли – никого, кроме кошек, свободно бродивших из дома на улицу и обратно… Моя погоня за Марком Львовичем начинала напоминать триллер… Его телефон нашел для меня Борис Израилевич Ходоров, видимо, только благодаря тому, что все прекрасное сообщество выпускников кафедры живых систем Физтеха, рассеянное по миру, так любило Бориса Израилевича. Узнав о снаряжении экспедиции в Израиль на поиск Марка Львовича, его ученик, мой коллега Олег Васильевич Казенников, принес ему в подарок малюсенькую черепашку-оберег, сделанную его женой Галей. Никто много лет ничего не слышал о Марке Львовиче… «Поезжайте искать своего анахорета!» – напутствовали нас друзья, у которых мы жили в Маале-Адумиме под Иерусалимом… И вот мы стоим в открытом настежь доме, и никого вокруг, кроме кошек, таксист уехал… «Есть кто живой?» Ситуация напоминала путешествия по заброшенным российским деревням… Неожиданный шорох откуда-то из-под пола, и снизу по лестнице поднялся Марк Львович, немного похудевший, но вполне узнаваемый. Ведь когда я пришла в 1992 году в лабораторию к Виктору Семеновичу Гурфинкелю, Марк Львович еще в ней работал. Запомнилось, что Виктор Семенович показал ему наш, как тогда казалось, удачный эксперимент, и Марк Львович, «впечатлившись», сказал: «А теперь надо все это отложить, чтобы исследователи успокоились, и потом посмотреть на все это заново». Надо сказать, тогда все это само собой отложилось так прочно, что заново и смотреть было не на что… В общем, Марк Львович Шик был найден, его местонахождение в Москве не разглашалось, а вот моя с ним фотография, а заодно и фото величественных, космических гор вокруг его поселения разошлись по всему миру. Разные люди стали подходить ко мне неожиданно с вопросами: «Говорят, вы видели Шика? Пожалуйста, перешлите мне его фотографию! Как он? Расскажите о нем». Так я стала знаменитостью, но собственно интервью тогда в Израиле не состоялось. Марк Львович не разрешил записывать, да, собственно, и беседы не было. Интервью было задолго до этого по телефону. Вот оно.

Интервью 2010 года

Когда вы познакомились с Николаем Александровичем Бернштейном?

Я слышал о нем довольно много от отца [Шик Л. Л.], так как они с ним одно время работали в Инфизкульте. Потом я прочел его замечательную статью 1935 года в «Архиве биологических наук»[115], потом книгу «О построении движений». Наше знакомство происходило постепенно, не так чтобы я однажды о нем узнал.

Расскажите историю автографа Николая Александровича на подаренной вам статье из «Архива биологических наук»[116].

Я как-то зашел к нему, уже не знаю, по какому поводу, а он подарил мне оттиск этой статьи. Он спросил, читал ли я ее, я сказал: «Конечно». И он подарил мне ее.

Лев Лазаревич Шик, ваш папа, работал с Бернштейном и в Инфизкульте, и в ВИЭМЕ?

На моей памяти в Инфизкульте. Там кафедрой заведовал Маршак, и он написал учебник физиологии для Инфизкульта. Николай Александрович написал в ней главу по движениям, она хорошо написана[117].

Какое на вас произвел впечатление Николай Александрович при первой встрече?

Трудно сейчас вспомнить. Я пару раз заходил к нему домой и два-три раза был на его лекциях, которые он по разным поводам в разных местах читал. Вот, собственно, и все наше знакомство. Я не был ему близким знакомым.

Так что дома он у вас не бывал?

Дома у нас, по-моему, не бывал.

Его лекции, которые вы слышали, были в разных местах или это было на семинарах Гельфанда?

На семинарах Гельфанда он раза два выступал. К нему очень тепло относился Михаил Львович Цетлин покойный. Души прямо не чаял.

Владимир Львович Найдин мне говорил, что Цетлин был единственным человеком, с которым Николай Александрович мог говорить не только о науке, но, например, и о поэзии.

Я с Николаем Александровичем о поэзии не говорил, но, во всяком случае, Цетлин к нему просто очень тепло относился. А по существу, это сейчас трудно даже представить, как было необычно то, что Бернштейн сделал. Дело в том, что анатомы понимали уже, наверное, за 100 лет до него, что центральная нервная система, ЦНС, состоит из разных уровней – спинной мозг, продолговатый мозг, варолиев мост, средний мозг, промежуточный мозг, конечный мозг. А ему пришло в голову, не знаю, сразу или постепенно, что если нервная система имеет несколько разных уровней, каждая из которых занимается своими вещами, имея свои методы управления, то, может быть, и управление движениями можно рассматривать как многоуровневую систему. То, что анатомы понимали давно, никому, насколько я знаю, до Бернштейна не приходило в голову применить к пониманию физиологии движения. Это был просто переворот, откровение. В этом смысле он поставил на новый уровень всю физиологию движения. Раньше работы по физиологии движения, конечно, были. До Бернштейна физиологи интересовались движениями давно уже, со Средних веков, но идея о том, что движение носит многоуровневый характер и каждый из уровней ЦНС выполняет свою роль и своими способами управляет движениями, – это, я думаю, очень здорово было, на меня это очень большое впечатление произвело. Невропатологи, как и нейроанатомы, уже давно знали, что есть специальная симптоматика локальных повреждений в том или другом месте мозга, но я никогда не видел, чтобы у невропатологов возникало в этом месте целое мировоззрение, а Николай Александрович превратил это не ахти как неожиданно в систему. От него начинается, можно сказать, структурированный подход к изучению физиологии движения.

Вы считаете это главным в наследии Бернштейна?

Я не берусь судить о том, что главное. Одному человеку главное одно, другому – другое. Я высказываю свое впечатление.

По Бернштейну, эти разные уровни связаны с конкретными морфологическими структурами.

Если вы возьмете на себя труд и внимательно прочтете «О построении движений», то, по-моему, эта книга пронизана идеей о том, что каждый уровень мозга вносит свой особый вклад в управление движениями. То, что делает для движения таламус, – это одно, варолиев мост – другое, а средний мозг – третье.

Да, об этом в этой книге написано прямо.

Это очень важно. Сейчас это воспринимается как тривиальная вещь. Но эта тривиальная вещь в ту эпоху, когда он писал это, была нетривиальной. В других книгах и статьях того времени вы этой простой идеи не найдете. А у Бернштейна же это есть буквально в каждой книге, в каждой статье.

Какое вы видите экспериментальное подтверждение этих положений Бернштейна? Может быть, ваше открытие локомоторного центра у кошки является экспериментальным подтверждением понятия о синергиях Бернштейна?

Я как-то не совсем уверен, что это так. Идея о синергиях была и до нашей экспериментальной работы. Это не я придумал идею о синергиях. Просто когда мы искали локомоторную область, то я много общался с Цетлиным, и была идея прямого и непрямого управления, когда управление происходит путем изменения системы взаимодействия между управляемыми элементами. Цетлиновская идея о важности непрямого управления была для меня существенной, так же как и бернштейновская идея о многоуровневом управлении движением. Но это были некие соображения, которые напрямую не говорили, как и где или почему надо искать локомоторную область. Это была отдельная экспериментальная работа, самостоятельная вещь. Экспериментальная работа редко бывает просто следствием какой-то идеологии.

На сегодняшний день какие, как вы считаете, добыты факты, подтверждающие эту многоуровневость управления движениями?

Я не думаю, что кто-то перед собой ставил такую экспериментальную задачу – проверить или доказать бернштейновскую точку зрения. Я бы сказал по-другому: бернштейновская идея о том, что ЦНС как по своему строению, так и по своей работе является многоуровневой иерархической структурой, является неким важным обобщением, которое помогает всем, кто занимается управлением движениями или регуляцией движений. Но указать какую-то работу, которая подтверждает или, наоборот, не подтверждает эту теорию, трудно. Каждая конкретная экспериментальная работа решает некие специальные задачи, которые вряд ли предназначаются для того, чтобы целиком подтвердить или опровергнуть какую-то идеологию. Мне кажется, что та точка зрения, которую Бернштейн в 1930–1940‐х годах «выносил» и выразил, стала одним из краеугольных камней современного мышления в биологии и как таковая подтверждается конкретными экспериментальными работами в том смысле, что большинство известных мне хороших, интересных работ самых разных авторов укладываются в эту бернштейновскую идеологию, не имеют противоречий с бернштейновской идеологией. Но это моя точка зрения. Могут быть и другие.

Для вас есть понятие школы Бернштейна?

Вы знаете, с этим как-то сложно. Те конкретные люди, которые в разные периоды жизни общались с Николаем Александровичем и хорошо к нему относились, были очень разными людьми, имели разные научные силы. Одни – посильнее, другие – не слишком. Я не думаю, что можно говорить о школе Бернштейна. Во всяком случае, я не знаю никого из его последователей, кто бы, с моей точки зрения, внес сколько-нибудь серьезный вклад в физиологию движения. Разве что Толя Фельдман.

Он с ним вообще, оказывается, не встречался.

Он по своему мышлению в теории делает серьезные работы, близкие к тому, что делал Бернштейн.

Личных воспоминаний у вас о Бернштейне нет?

У нас был такой разрыв и в возрасте, и в общественном положении. Полулегендарный Бернштейн и начинающий нейрофизиолог… Я не был с ним в близких отношениях, я был два-три раза у него дома и два-три раза у него на разных лекциях.

Домой вы к нему приходили, чтобы показать какие-то свои экспериментальные данные?

Как-то раз я пришел к нему именно в надежде обсудить с ним первые результаты по управляемой локомоции, но он, как говорится, «не загорелся». Выслушал вежливо, корректно, какие-то вопросы задавал, свое мнение высказывал. Но на него это не произвело сильного впечатления.

Митбрейт Иосиф Моисеевич

(20.10.1922, Украина – 04.05.2019, Москва)

Хирург, ортопед-травматолог. «И. М. Митбрейт родился… на Украине в семье врачей, что и определило его профессиональный путь. В 1940 году после окончания с отличием школы поступил в Московский медицинский институт им. И. М. Сеченова, с 1942 года учился в Свердловском медицинском институте, который окончил в 1944 году. Студента Митбрейта, серьезно готовившего себя к хирургической деятельности, заметил профессор В. Д. Чаклин и пригласил в аспирантуру Московского научно-исследовательского института протезирования МСО РСФСР, который возглавлял в ту пору. После успешной защиты кандидатской диссертации „Полая стопа и ортопедическая обувь“ (1949) И. М. Митбрейт прошел путь врача, младшего и старшего научного сотрудника, руководителя отдела».

(Из статьи проф. Д. И. Глазырина (Уральский НИИТО им. В. Д. Чаклина), опубликованной в журнале «Хирургия позвоночника» к 80-летию И. М. Митбрейта в 2007 году)

Митбрейт И. М. Спондилолистез. М.: Медицина, 1978.

Иосиф Моисеевич – выдающийся врач и человек. О нем можно прочитать на сайте «Большая жизнь большого человека» (http://www.mitbreit.com/home/); пересказывать своими словами его биографию не имеет смысла. После того как он сделал одному из наших коллег по работе операцию по замене тазобедренного сустава, мне удалось с ним связаться. Он был одним из немногих, кто работал во времена Николая Александровича Бернштейна в Институте протезирования. У меня была фотография 1947 года, опубликованная В. С. Гурфинкелем в книге Progress in Motor Control, v. 1, Bernstein’s traditions in movement studies (Ed. М. L. Latash, 1998), где Николай Александрович – в окружении сотрудников Института протезирования, никого из которых, кроме Виктора Семеновича Гурфинкеля, я не знала…

Интервью 2011 года

В Институте протезостроения нашли пристанище какое-то количество евреев. Среди них Смолянский, я и Тамара Виноградова с 1944 года. Якобсон пришел попозже, возможно, вместе с конструкторским бюро, которое было присоединено к нашему институту в 1948 году. До этого институт назывался Институтом протезирования Министерства социального обеспечения СССР, а с их приходом он начал называться Центральным институтом протезирования и протезостроения. Гурфинкель на вашей фотографии здесь еще в армейской форме, значит, это сорок шестой – сорок седьмой год. У него тогда, кроме этой формы, еще ничего не было – только пришел из армии. Виноградова писала кандидатскую диссертацию, по-видимому. Был тогда первый набор аспирантов у профессора Чаклина Василия Дмитриевича – Виноградова, я, Федорова, Евдокимов и кто-то еще[118]. Это отделение было и раньше, так как Институт протезирования был организован в конце 1930‐х годов (в 1936–1937), и, по-видимому, с этого времени там существовала лаборатория биомеханики, где Зальцгебер[119] с тех пор была, возможно, заведующей. Когда Гурфинкель пришел туда, возвратившись из Германии, он занимался протезированием больных с особым коленным шарниром, чтобы человек мог ходить и не приподниматься на одной ноге, когда переносит другую ногу. И он довольно быстро с помощью этой лаборатории, где записывался акт ходьбы в этом протезе и с другими протезами, написал кандидатскую диссертацию[120]. Тамара Виноградова позже стала там работать. Регистрирующая аппаратура была с лампочками, которые устанавливались на суставе, и с фотографиями – аппаратура Бернштейна, но когда появились в лаборатории такие, как Смолянский, Якобсон и др., то они привнесли много нового в работу института, ибо тогда они сделали стабилометрию. Это была докторская диссертация Гурфинкеля – устойчивость стояния. Появились условия для объективного определения нагрузки, платформы позволили регистрировать перекат, толчок при ходьбе – не по лампочкам, а по объективной записи динамики…

Мирский Миха

(р. 03.12.1931, Каунас, Республика Литва)

«Миха Мирский в 1934 году, по переезде в СССР, стал на время жизни в нем Михаилом Львовичем Мирским. Окончил в 1954 году факультет естествознания МГПИ им. В. П. Потемкина, преподавал в средней школе и в пединституте в Южно-Сахалинске, а в 1956‐м был принят в аспирантуру МГПИ по кафедре физиологии человека и животных (заведовал ею тогда А. Н. Кабанов). С 1959 года работал физиологом в олимпийских и сборных командах СССР. С 1965‐го по 1970‐й работал в лаборатории В. С. Гурфинкеля в Институте биофизики и в ИППИ АН СССР, затем на факультете психологии МГУ, специализируясь в изучении способов решения двигательных задач на точность. В 1973 году эмигрировал в Израиль, где вел исследования и во время службы в армии. В 1978‐м М. Мирский избран по рекомендации д-ра Альбрехта Штрупплера на работу по фонду Гумбольдта в его клинике в Техническом университете г. Мюнхена. В 1979 году зачислен как гостевой профессор на факультет кинезиологии Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе. С начала 80‐х занимается восстановлением движений у больных, начав с ветеранов войн США, оканчивает школу физиотерапии в Лос-Анджелесе, продолжает лечить пациентов, в том числе и в Германии (2010–2013), где ему, как до того и в США, был выдан диплом физиотерапевта, и лечит и поныне, но теперь уже бесплатно. Работает уже более 18 последних лет медицинским переводчиком, живет в Сиэтле» (краткое жизнеописание Михи, написанное им самим).

С Мишей Мирским, как его звали в нашей лаборатории, я познакомилась в 1998 году на Бернштейновской конференции в США, в Penn State University. На конференцию мы с дочкой приехали из Бразилии, где я в то время работала, и после теплой и душевной Бразилии в Америке нам было «холодновато», но на конференции количество русских зашкаливало, и все «потеплело». Мы сидели рядом с Михой и его женой, когда Миха мне сказал: «Приятно познакомиться! Ведь мы из одной лаборатории в Москве!» Прошло около 15 лет, и когда я стала собирать интервью о Николае Александровиче, то выяснилось, что отец Мирского работал с Бернштейном. Я стала просить Миху по электронной почте об интервью, но он менял города, страны и был неуловим. Увы, прошло несколько лет, пока я, видимо, стала вновь ассоциироваться у Михи с его родной лабораторией Виктора Семеновича Гурфинкеля… Тогда-то и состоялось это интервью по телефону.

Интервью 2014 года

Я был привезен в Москву из Каунаса, из маленькой и тогда вполне буржуазной Литвы, в конце 1934 года, когда мне уже исполнилось три года. Отцу моему, Льву Моисеевичу Мирскому, европейскому авторитету тех времен по науке о движениях, в особенности теории и методике физического воспитания, выделили квартиру в доме № 18 по улице Казакова. Там мы и жили до эвакуации в 1941 году (и в нее же вернулись в 1943‐м) на территории сразу двух институтов физкультуры – учебного и научно-исследовательского (ЦНИИФК). Круглая арка у входа в ЦНИИФК была на расстоянии примерно 100 метров от моего окошка. Николай Александрович Бернштейн, или, как я его тогда звал, «дядя Коля», запомнился мне раньше и ярче других знакомых моего отца и мамы. Думаю, что впервые он появился у нас до 1937 года. Мама хорошо играла на рояле, а главное – была машинисткой высшего класса. Еще с каунасских дней у нее была пишущая машинка с латинским шрифтом, и она охотно, играючи и без единой ошибки впечатывала для Николая Александровича иностранные ссылки в списки литературы. Я хорошо запомнил тогдашнего дядю Колю – изумительно красивого и доброго человека. Осознанные же мои впечатления о нем относятся к осени 1943-го, когда мы вернулись в Москву и я пошел в пятый класс. Летом 1944‐го я зашел в ЦНИИФК, разыскивая отца. Не найдя его, я постучал в дверь соседней лаборатории, и мне открыл Николай Александрович. Я спросил: «Дядя Коля, вы Батю моего не видали?» Друзья звали моего отца Батей. Николай Александрович внимательно так посмотрел на меня, чуть помедлил и сказал: «Батюшку вашего сегодня чести видеть я не имел». Так он говорил со мной, 12-летним пацаном, очень внимательно смотрел на меня и тут же взглянул на часы, так что я почувствовал, что он торопится, и потом он добавил: «Может, у доктора завтра будет время? А то сейчас мне очень некогда». Я даже оглянулся, не понимая, какого это доктора он имеет в виду, но никого за моей спиной не было, и тогда я понял, что это обо мне он вот так говорил, по-старинному, в третьем лице. Вот так он говорил с любым, не играя, просто так чувствовал, и говорил со всеми одинаково, с полным уважением к любому. Я сказал: «Дядя Коля, у меня теперь каникулы». Он ответил: «Я сейчас очень занят, приходите ко мне завтра, и здесь лучше называть меня по имени и отчеству. Завтра в час дня я тут буду». – «Хорошо, я прибегу». И ясно же, я на следующий день к нему именно прибежал, мне все это было дико интересно.

Я хочу здесь подчеркнуть, что благодаря моей особенности точно запоминать какое-то событие я хорошо помню эти его слова, обращенные ко мне, выражение его лица. Например, в 2005‐м я в точности припомнил, что сказал Гельфанд после смерти Миши Цетлина, хотя это было очень давно – в 1966 году, – и, только сверив потом со стенограммой, сохранившейся у Лены Глаголевой, жены Миши Беркинблита, убедились мы в том, что запомнил я точно, слово в слово, а именно: «Чтобы увидеть, а тем более создать нечто новое, нужна способность взглянуть на мир глазами ребенка, впервые открывшего их в этом мире; этой способностью обладал, мне кажется, Миша Цетлин».

Так же точно я запомнил и те слова Николая Александровича, и после этого я к нему ходил каждый день. Ведь у меня были каникулы, делать мне было нечего. А там уже два стадиона были и огромная территория института. Вскоре он уже давал мне, мальчишке, который третий год только изучал немецкий в советской школе, среди других и книгу Bethe[121] на немецком (в дальнейшем я немецкий уже знал хорошо). Он мне давал книжки на дом, и я должен был их читать и приносить по ним конспекты. Вот так я начал учиться у него еще до того, как изучал анатомию и прочее. Много лет позже я однажды встретил Николая Александровича на конференции в Институте нейрофизиологии и спросил его: «Откуда вы знали тогда, что я не подломлюсь?» Помню, он курил, покашлял, а потом ответил: «А я и не знал. И я очень рад, что вы не подломились». Вот такой он был человек, не любить его всей душой нельзя было, он был потрясающий! (Будучи много позже в Германии, я говорил с немцами, которые работают в Дортмунде в Институте физиологии труда, где он работал в 1929 году, так они до сих пор его обожают. Это был человек огромной силы, тепла и проникновения, он был провидцем вообще-то.)

Так вот, тогда, когда я пацаном на следующий день к нему пришел, он сказал: «Вас что интересует?» – «А вы не будете смеяться?» – «Нет». – «Я не понимаю, как может человек или животное без усилий двигаться». (С самого раннего возраста я боялся высоты, быстрого движения, не умел спрыгивать даже с очень невысокой опоры, был неуклюж, косоглаз от рождения, без чувства глубины и без хотя бы сносной координации – родился недоношенным.) И Николай Александрович мне ответил: «Вы знаете, наши интересы совпадают». – «Мне это правда приятно, – ответил я, – но я понимаю, что у вас очень мало свободного времени». – «У меня есть вопросы, и вы можете мне помочь на них ответить». – «Почему я?» – «Потому что мне кажется, что вас и меня мучает то же любопытство и занимают нас схожие проблемы… Так, возьмите-ка этот стакан». Я осторожненько взял стакан. Он сказал: «Очень хорошо сделано». – «Почему?» – «Потому что вы не спешите. Вы думаете, что делаете. Стараетесь не разбить. Меня именно это и интересует… Что вы видите?» – «Я вижу стакан». – «А руку свою?» – «Мне на руку нечего смотреть, я тогда стакана не увижу».

Другое воспоминание о Николае Александровиче я слышал от отца. К А. Д. Новикову, который был тогда директором ЦНИИФК, приехала группа серьезных людей, среди них и пара академиков, ведущих специалистов, кажется, по мостостроению, с задачей большой важности, которую сами они никак решить не могли, сели в кабинете и изложили свою проблему. Они слышали, что только Николай Александрович мог бы им помочь ее решить[122]. И они попросили распорядиться, чтобы его вызвали, на что Александр Дмитриевич сказал, что распоряжений профессору Бернштейну он давать не посмеет и что может только к нему сам пойти и попросить его об этом.

А что это была за задача?

Дороги и мосты, вопрос о конструкции моста в связи с определенными условиями. Николай Александрович согласился об этом подумать и дал им два решения этой задачи. На одном листочке бумаги он написал «стандартное» и, что называется, «нестандартное» решения. Как рассказывал мне отец, академики просто онемели. Им казалось это невозможным, при этом совершенно postfactum очевидным, но ведь никто до него никогда такого не мог сделать. Вот в этом был весь Николай Александрович! Врач-невролог, который мог так решать такие задачи! И. М. Гельфанд о нем сказал так: «Если бы в конце моей карьеры мне кто-нибудь сказал, что я знаю и понимаю математику так, как ее чувствовал и понимал Н. А. Бернштейн, я был бы горд и счастлив». Когда Николая Александровича хоронили в 1966‐м, то меня поразил один из венков у его гроба: «Милому Коленьке от дяди Сережи». Это было от знаменитого дяди Николая Александровича, математика Сергея Натановича Бернштейна. Он поражал даже своего дядю, и тот говорил, что он не знал о таких глубинах математики, о которых молодой совсем Коля машинально догадывался (слышал я об этом от Мики Бонгарда или от Миши Смирнова). И еще одно об этих похоронах в Институте нейрофизиологии. Тогда у гроба Николая Александровича многие из нашей группы (Гриша Орловский, Юра Аршавский, Толя Фельдман, Вадим Сафронов, Миша Беркинблит, я и другие наши) образовали живую замкнутую цепь, крепко взявшись под руки, окружили гроб, чтобы выполнить завет Николая Александровича, который незадолго до смерти сказал своим родным: «Я не хочу, чтобы к моему гробу подходил Донской». Этот человек, Дмитрий Дмитриевич Донской, многие годы работал в ЦНИИФК и был заместителем директора, когда я там работал. Он был одним из первых учеников Николая Александровича, и он публично его предал в те позорные времена гонений. Был Дмитрий Дмитриевич очень способным человеком, знающим и интересным, но вот случилось с ним такое. (Потом я о нем друзьям написал, по Есенину, «лицом к лицу не увидать лица – лишь на трибуне видно подлеца».)[123] Вообще-то жалко Дмитрия Дмитриевича, потому что он себя самого убил этим. Так вот, как только он вошел в тот зал в Институте нейрофизиологии, мы и построили нашу живую стенку вокруг гроба, и он не мог подойти, ибо сдвинуть нас было невозможно.

Когда я окончил школу, то пошел в МГПИ им. Потемкина, потому что в МГУ и два мединститута у меня не приняли документов, шел подлый 1950 год. Там же учился и Миша Беркинблит, на физмате. В 1956 году, вернувшись в Москву после работы на Сахалине, я ухитрился снова поступить в свой родной МГПИ, на этот раз уже в аспирантуру, на кафедру физиологии, где уже начинал свой второй год аспирантуры Юра Аршавский. Иногда к нам там присоединялся Марк Шик, и Миша Беркинблит занимался с нами тремя той частью математики, которой мы тогда не знали.

Хочу еще сказать о своей трагической ошибке, которая произошла в 1965 году на конференции «Кибернетика и спорт» в ГЦОЛИФК. Ее проводили в огромном зале бывшего дворца Разумовского на улице Казакова, организовывал ее Володя Зациорский, мой старинный друг. Николай Александрович там был, и когда он появился на трибуне, то встал весь зал и все аплодировали ему, не очень громко, но единодушно и так по-доброму. Он ждал долго, молча принимая этот могучий поток любви и признания, не спеша заговорить. Это происходило там, где его когда-то распинали, травили насмерть.

Раиса Самуиловна там была?

Нет, она привела Николая Александровича еще раньше в ЦНИИФК, где я тогда еще работал. Николай Александрович вначале упирался, но пришел с ней. Фотографии Раисы Самуиловны с Николаем Александровичем были сделаны мной на этой встрече в ЦНИИФК, где директорствовал тогда А. В. Коробков. Так вот, на конференции «Кибернетика и спорт» в ГЦОЛИФК во время перерыва Алик Коц и я под локоточки отвели Николая Александровича в сторонку, он уже слаб очень был, но ни в буфет, ни чаю не хотел. Помню, они с Аликом сидят рядышком и беседуют, а я устроился на пуфике каком-то напротив. Освещение мягкое, ровное, я одолжил в нашей фотолаборатории портретный объектив «Гелиос-40» и в восторге их крупным планом снимаю, чувствую, что многие снимки выйдут-таки классными. Алик что-то начал спрашивать, и тут Николай Александрович вдруг ему сказал строго: «Яков Михайлович, подождите, пожалуйста, дайте мне договорить и слушайте, пока я жив». Алик взмолился: «Николай Александрович, дорогой, ну не надо так говорить!» И Бернштейн ему твердо так сказал: «Говорить надо все». Потом, уже после его смерти, оказалось, что он знал, от чего и когда умрет. Так вот, я отснял две редкостно удачные пленки портретов Николая Александровича, но дал сдуру и в спешке проявлять Нине, нашей фотолаборантке (она сама его знала давно и боготворила), которая их насмерть испортила, случайно свернув эти пленки в бачке для проявки эмульсией к эмульсии. Вытащила прозрачные пленки и рыдала безутешно, но помочь уже нельзя было. А сказать вам, в чем была его удивительная сила? Он умел найти такую формулировку, такие слова, чтобы точно описать, что именно происходит! Его бессмертный «образ потребного будущего» как раз и объясняет, что́ ты должен иметь до начала движения, до того момента, когда – к примеру – я мальчишкой бережно брал тот стакан. Образ «пальцев, бережно взявших стакан» задает все, потому что формулировка двигательной задачи диктует состав исполнителей и характерные акценты исполнения. С этим я потом столкнулся в Америке, когда стал физиотерапевтом. Я занимался с молодым человеком, Скотти, у которого был тяжелый синдром ишемического повреждения мозга. Когда он стоял внутри параллельных брусьев в зале для занятий физиотерапией, у него, как у ребенка с ДЦП, руки были как бы насильственно задраны вверх и назад, над головой и за голову, лицо подано далеко вперед и пугающе искажено, как маска в греческой трагедии, и чем больше он старался их опустить, тем все сильнее их задирало. Я сижу перед ним на такой низкой квадратной табуретке на колесиках, подстраховывая на случай нарушения или потери равновесия. Брусья – на уровне моих ушей. Меня вдруг осенило, и я прошептал ему – бывшему музыканту: «Скотти, а ты можешь так тихонечко опустить руки на эти чертовы брусья, чтобы я не слышал, как ты за них возьмешься?» И вдруг у него впервые за год руки мягко пошли вниз, и пальцы бережно обхватили брусья, и он ликующе тихо прогудел что-то вроде медленного «Ага!». Говорить он не мог. Я сидел без движения, не смея поверить себе, в зале – ни звука, все замерли, на нас смотрят. Это был величайший момент во всей моей жизни и работе, ведь это было яркой иллюстрацией к бернштейновскому озарению. Для моего больного важно стало не само по себе механическое движение, а его бережность, и тогда-то движение и получилось.

Девишвили Важа Михайлович

(р. 23.07.1937, Тбилиси)

В 1961 году окончил Грузинский государственный институт физической культуры, учился в аспирантуре ВНИИФК в лаборатории биомеханики. В 1969 году в Институте медико-биологических наук защитил кандидатскую диссертацию по теме: «Исследование динамики структуры движений в циклических действиях». С 1970 года работает в МГУ им. Ломоносова на факультете психологии.

Девишвили В. М. Методы изучения движений человека. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979.

Девишвили В. М. Моторный опыт профессионала // Мир психологии. 1997. № 3.

Девишвили В. М. С. Г. Геллерштейн о Н. А. Бернштейне (о дружбе, сотрудничестве и научном творчестве) // Спортивный психолог. 2009. № 3 (18). С. 15–18.

Девишвили В. М., Турковский А. А., Палихова Т. А. Самостимуляция виноградной улитки // Вестник Московского университета. Серия 14. Психология. 2014. № 1. С. 112–125.

Поиски материалов о Николае Александровиче привели меня на психологический факультет МГУ. Надо сказать, что его сотрудники, например доцент кафедры нейро– и патопсихологии Леонора Сергеевна Печникова, хранившая архив Виктора Васильевича Лебединского, правопреемника Николая Александровича Бернштейна, были неуловимы – не отвечали ни на телефонные звонки, ни на электронные письма. Однако долгая осада с привлечением ее друзей из Америки и моих знакомых на факультете увенчалась успехом – при встрече мне удалось сканировать оставшиеся у нее записки Николая Александровича. Но, кроме того, Леонора Сергеевна посоветовала обратиться к Важе Михайловичу, которого она называла их «любимым» преподавателем. К моему удивлению, в это время Важа Михайлович сидел спокойно в соседней комнате, а в дальнейшем отвечал на звонки, и интервью с ним состоялось легко и спокойно.

Из статьи В. М. Девишвили «С. Г. Геллерштейн о Н. А. Бернштейне (о дружбе, сотрудничестве и научном творчестве)»: «…О талантах Н. А. Бернштейна С. Г. Геллерштейн говорил следующее: „Николай Александрович был, на мой взгляд, отмечен печатью гениальности. Я не очень люблю это слово и редко его произношу, и мне кажется, не так много людей на свете заслуживают, чтобы им присваивали эпитет гениальности. Но я мог бы без преувеличения сказать, что в жизни своей не встречал столь многообразно одаренного человека, одаренного во всех смыслах, и в частности в той психомоторике, которая является причиной нашей сегодняшней встречи. Он был превосходным знатоком физики, математики, техники. Он был хорошим конструктором, музыкантом, музыковедом, художником, и, когда вы к нему присматривались, вы все больше и больше распознавали его. Я уже не говорю об удивительном даре слова и речи. Каждое его выступление – это не только по оригинальности стиля что-то выдающееся, выходящее за рамки широкой нормы, но и по глубине мысли, по необыкновенному сцеплению ассоциаций, которое позволяло ему синтезировать идеи, относящиеся к разным сферам знания. В этом была печать гениальности“».

Интервью 2014 года

Впервые я увидел Николая Александровича Бернштейна в Тбилиси в доме Левана Владимировича Чхаидзе примерно в пятьдесят третьем – пятьдесят четвертом году. Я учился в седьмом классе и дружил с сыном Левана Владимировича Левой, который учился в параллельном классе. Как-то я зашел к Леве в гости послушать интересовавший тогда всех нас джаз, и в это же время Леван Владимирович привел в гости Бернштейна. Он приехал не из Москвы, а, кажется, был проездом из Харькова. Лева предупредил меня: «Придет большой, великий ученый!» Я не обратил на эти слова внимания, но ожидал все же человека, похожего на его отца, Левана Владимировича, который был человеком выше среднего роста, лысым… Бернштейн в первый момент показался мне поэтому таким не похожим на ученого – щупленький, сухой, с тонкими чертами лица, живой, подвижный, стройный, с очень ярким проникающим взглядом. Мы сидели и слушали музыку, а он вошел и сказал: «Так вы джазом увлекаетесь!» Потом уже Леван Владимирович рассказывал, что Николай Александрович – очень хороший пианист и музыку знает так, что ходит в консерваторию с партитурой исполняемого произведения, ну и образ его потом уже другой сформировался.

В Тбилисском институте физкультуры, где я в дальнейшем учился, Леван Владимирович преподавал биомеханику, и, еще будучи студентом, я по его просьбе спаял схему вывода на осциллоскоп показаний педального тензометра при велосипедном педалировании. Много лет спустя эта установка, сделанная, когда я еще был студентом в Тбилиси, была использована Л. В. Чхаидзе в ИМБП и даже процитирована Николаем Александровичем в его последней книге[124]. Помню еще, что когда мы приходили в кабинет Левана Владимировича, то на стене у него была схема кольцевых коррекций[125] по Бернштейну и рядом его собственная схема, где еще были добавлены внутренние кольца, возникающие в мозгу человека.

Много позже, уже в году 1964–1965‐м, в Москве меня к Бернштейну домой в Большой Левшинский буквально затащил мой приятель Миша Мирский показать мои экспериментальные материалы. Я был тогда очень не уверен, потянет ли это все на кандидатскую диссертацию. Николай Александрович принимал нас на кухне. Вся встреча длилась минут сорок. Я очень стеснялся, сторонился, а Николай Александрович очень внимательно меня выслушал, потом дал несколько советов, немного обсудил материалы и сказал: «Вы тут посмотрите фазы движения, а материала здесь не на одну кандидатскую диссертацию хватит, вы тут такого понаделали». От того разговора сразу у меня прояснилось в голове, и, поскольку у меня уже шел третий год аспирантуры и надо было начинать писать работу, я ушел от него очень довольный. Неожиданно через день-два прибегает ко мне кто-то из заместителей А. В. Коробкова, тогдашнего директора ЦНИИФК, где я был аспирантом, и вызывает меня к директору. Я стал думать, в чем я провинился, а надо сказать, что был я тогда секретарем комсомольской организации, активистом, и очень обеспокоился, что если с утра, в девять часов, вызывают к директору, то точно ругать за что-нибудь будут… Вхожу, а директор мне говорит: «Важа Михайлович, я вас поздравляю!» – «С чем?» – «Вот тут Бернштейн о вас написал. Впервые упомянул наш институт!» Это была статья под заголовком типа «Ученые помогают тренеру» в газете «Советская Россия» или «Литературная газета». На последней странице было сообщение о моих изысканиях, а на картинке изображены мои осциллографы огромные, установленные на руле велосипедиста. После чего Коробков сказал: «Не могли бы вы пригласить Николая Александровича сюда к нам на его прежнее место работы, ведь он до этого никогда не упоминал нас». Я все это передал Николаю Александровичу, вначале через Мирского, а затем сам еще раз пришел к нему. После того первого визита приходил я к нему еще буквально несколько раз, а потом была еще одна встреча в Московском доме ученых на Пречистенке. Там проходила какая-то сессия, связанная с кибернетикой, биомеханикой и физиологией, а в фойе было выставлено огромное количество всякой новой аппаратуры, в том числе самодельной, а так как я такой техникой пользовался для своих опытов, то пришел посмотреть. В перерыве в фойе было полно народу, и, когда я рассматривал эту технику, вдруг слышу: «Важа Михайлович, и вы здесь!» Я поворачиваюсь и вижу – Николай Александрович и свита, в том числе и наш директор с ним. Коробков говорит: «Да, мои аспиранты знают, где им быть!» Так что в своей последней книжке Бернштейн впервые сослался на ЦНИИФК и даже указал наши фамилии – Девишвили и Муравьев, таким образом отметив, что что-то там в этом институте делается. Перед самой смертью Николая Александровича (а Мирский мне говорил, что он был смертельно болен и сам поставил себе диагноз и чуть ли не указал точную дату смерти) мы привезли его к нам в институт. Было много дискуссий, говорили его ученики, когда он вдруг сказал, и мне запомнились эти слова: «Не перебивайте меня, ребята, мне осталось совсем немного». Все бросились: «Да что вы!..»

Это была конференция?

Нет, просто встреча. Потом я уехал на сборы под Москвой и там узнал, что Николай Александрович скончался. Вскоре вышла последняя книга Николая Александровича «Очерки по физиологии движений и физиологии активности». Так что где-то за неделю-две до кончины он был у нас в ЦНИИФК… Вот все, что я знаю… Когда я закончил диссертацию, я пришел к Виктору Семеновичу Гурфинкелю – Мирский меня рекомендовал, – тот посмотрел и сказал: «Наукообразно, название очень вычурное», но после защиты рекомендовал меня в Институт биофизики АМН, где открывалась новая лаборатория по биомеханике скафандров. Я туда сдал документы, но, пока они проверяли их несколько месяцев, Мирский уже перетащил меня сюда, где я до сих пор работаю, на нынешний психологический факультет МГУ. Надо сказать, что здесь работала дочь Гиппенрейтера Юля, а сам Гиппенрейтер возглавлял отдел физиологии спорта в ЦНИИФК. Очень видный был человек, красивый, с шевелюрой, единственный, который тогда приезжал на «Победе» на работу! Я же как раз у него делал всю свою работу.

Так вы защитились в ЦНИИФК?

Нет, я защитился в Институте медико-биологических проблем. В Институте физкультуры я защищаться не хотел, мне не нравился спорт и как там делается наука, хотя были интересные работы, конечно. Коц там был, Фарфель. Да и сам я сбежал из спорта… В ИМБП я ждал долго, пока меня поставят в очередь на защиту, а когда меня поставили в очередь, я еще ждал. Когда в 1969 году был полет, то «местный» оппонент был медиком и остался с космонавтом на Байконуре, и мне за день до защиты надо было найти нового оппонента! К тому же, так как я все это время регулярно посещал заседания этого совета, а там накопилось шесть защит, то видел, как незадолго до меня разгромили докторскую диссертацию одного сотрудника Института физкультуры люди, приехавшие специально для этого из Питера. (В ответ на что было заявлено во всеуслышание, что наш совет – не место для разборок.) А тут через месяц у меня защита, и мне бросают четыре шара, ну а все местные, свои, проходят на ура, им даже вопросы не задают. Оказалось же в дальнейшем, что все эти местные получили впоследствии черный отзыв от независимого рецензента, а моя работа прошла с положительным отзывом. Когда Мирский привел меня сюда, на факультет психологии МГУ, то я здесь работал в должности младшего научного сотрудника по хоздоговору, сидел в подвале и, что самое интересное, Леонтьев не хотел меня брать, а Юля Гиппенрейтер, когда услышала о Бернштейне от меня, тут же сказала – беру! Тогда уже была всем известна его книга. Позже уже я нашел какие-то материалы спецпрактикума, который проводил Геллерштейн, где он рассказывал про Бернштейна. Об этом есть моя статья в журнале «Спортивный психолог», которую попросили у меня после выступления на семинаре Московского психологического общества на историческую тему.

Какое научное влияние на вас оказал Бернштейн?

Он прояснил мне все. Интересно, что я тогда уже знал хорошо Бернштейна, да и Юля Гиппенрейтер написала докторскую диссертацию, в которой она представила, что на уровне С тоже есть уровневая переработка информации. Например, мы воспринимаем изображение плоскостное, а затем другие системы отвечают за то, что мы уже видим в объеме. Бернштейн в 1962–1963 годах читал здесь лекции, и я на нескольких был, он приводил в пример примитивистов. Он объяснял, что в переработке сенсорной информации не только есть уровни с нижних до верхних, когда сознательный контроль повышается, а автоматизм понижается, но и другое.

Он читал здесь лекции?

Тогда это была кафедра психологии философского факультета. Он читал целый курс, а я слышал только несколько лекций… Были еще материалы из ИМБП, которые Бернштейн там оставил.

Когда вы в первый раз пришли к Николаю Александровичу, что вы ему принесли?

Динамографические записи усилий педалирования на велосипеде для одной и другой ноги. Векторы распределения усилий. Одновременно и миографические записи.

Это и на сегодня очень ценные данные. Маленькие тензоплатформы под каждой ногой у вас были?

Под педалью были датчики так наклеены, что и вертикальное и горизонтальное усилие регистрировалось. Это был целый комплекс, с ним тоже вышло очень интересно. Мы подали это на патент. В ответ получили письмо о патентовании за границей. Мы ответили отказом, сказали, что за рубежом патентовать не нужно, так как видели чехи, японцы и финны, которые приезжали к нам в ЦНИИФК. Тогда приехали какие-то инженеры из какого-то почтового ящика в Питере и целый месяц меня терзали – как это, как то вы сделали? Вы не будете против, если мы это на микросхемы вместо аналоговых поставим? Потом уже, когда я был здесь, мне позвонил мой бывший руководитель Ратов из Института физкультуры и сказал: «Я тут был в Подлипках, так там всех пилотов стран Варшавского договора тренируют на нашей установке!»

Представляю, как Николаю Александровичу было интересно видеть ваши одновременные регистрации усилий, кинематики и даже миограммы! Ведь в его время еще не было такой технической возможности. Что он вам конкретно сказал по поводу этих данных?

Он посоветовал выделить фазы движения и понять структуру переходов. Поскольку я собрал данные при разных нагрузках педалирования, то можно было понять, как происходит стабилизация усилия на разных уровнях нагрузки.

Эти данные были собраны в Институте физкультуры?

Это было все сделано мной в лаборатории биомеханики, которую образовал Бернштейн, а в мое время ею заведовал Ратов Игорь Павлович. Коробков, директор ЦНИИФК, может вспомнить, кто и как организовывал ту встречу с Бернштейном, когда он в первый раз незадолго до смерти приехал в ЦНИИФК на улицу Казакова… Мне кажется, что Николай Александрович искал мосты через эту пропасть между психологами и физиологами. Ведь многие психологи пришли из другой школы и только потом благодаря Леонтьеву и Лурии поменяли мировоззрение. Лурия, Леонтьев, многие на психологическом факультете были из харьковской школы. А Юлю Гиппенрейтер хорошо знал Мирский. Он был в этой куче с Гурфинкелем.

Когда его спрашивали, он говорил: «Я – не психолог, я – физиолог».

Да, это известно. Найдин говорил, что выше уровня Д Бернштейн не касался.

А уровни Д и Е? Символическое действие в психологии, да и предметное действие. Ведь эта цепочка операций и действий организуется. Леонтьев проводил четко эту параллель между моторным и целенаправленным действием. Он был очень близок Бернштейну[126].

Бернштейн сам очень тепло отзывался о Лурии. Он считал, что тот ему подсказал очень интересную вещь по поводу моторного действия, его смыслового содержания, и состав этого действия. Это есть в книжке Бернштейна 1966 года[127].

Раиса Самуиловна Персон вспоминала о необыкновенно уважительном отношении Бернштейна к молодым – внимательном, подробном.

Я бывал у Раисы Самуиловны, вообще все статьи руководства по физиологии, где писали и Гурфинкель и Персон, и книгу «Регуляция позы» Коца, Шика, Гурфинкеля я очень ценю и использую в своих лекциях.

Ваше мнение о Д. Д. Донском?

Он был прикреплен как консультант к лаборатории, в которой я работал. С ним, как рассказывали, не здоровались в Институте физкультуры из‐за конфликта с Бернштейном. Причем до конфликта Бернштейн считал его лучшим своим учеником. Я как-то спросил Донского о его отношении к Бернштейну. Он ответил, что у них были чисто научные разногласия. Они полемизировали по вопросу видов вариативности движений. Как будто у Бернштейна было три вида, а у Донского – четыре вида вариативности. Бернштейн его никогда не упоминал, и Донской молчал. Просто он не поддержал Бернштейна во время гонений.

Какое Донской на вас производил впечатление?

Очень хорошее. Интеллигентный такой, вдумчивый человек. Как-то зашла речь о том, почему он не защищает докторскую, и Донской сказал, что жалко терять на это семь лет жизни. Но было мнение, что у него будут трудности из‐за этой истории с Бернштейном.

ЧАСТЬ III

«МОДЕЛЬ ПОТРЕБНОГО БУДУЩЕГО»

Н. А. Бернштейн и современное состояние науки об управлении движениями. Интервью с классиками современной науки об управлении движениями

Фельдман Анатолий Григорьевич

(р. 27.01.1938)

Один из мировых лидеров в области двигательного контроля, нейрофизиолог, биомеханик, выпускник кафедры физики живых систем МФТИ 1963 года. Защитил кандидатскую диссертацию в Институте биофизики в 1967 году по теме «Параметры управления двигательным аппаратом человека» (оппоненты – И. И. Пятецкий-Шапиро и М. А. Алексеев). В 1980 году защитил докторскую диссертацию на тему «Центральные и рефлекторные механизмы управления движениями». С 1990 года – профессор университета г. Монреаля, Канада.

Фельдман А. Г. Центральные и рефлекторные механизмы управления движениями. М.: Наука, 1979.

Feldman A. G., Levin M. F. The origin and use of positional frames of reference in motor control // Behavior and Brain Science. 1995. № 18. Р. 723–744.

Feldman A. G. Referent control of action and perception. N. Y.: Springer, 2015.

О Толе Фельдмане можно говорить долго. Толя – светлый, чистый человек, каким и должен быть классик науки. У него замечательно красивое, доброе лицо, на котором светятся голубые глаза. Его жена – Минди Левин, канадка, – наш человек. Зная ее буквально по нескольким встречам, я про себя звала ее «Маша Левина». К юбилею научной деятельности Толи она собрала все его работы и издала огромную, толстенную книгу с посвящением: «Моему любимому мужу, учителю, отцу моих детей…» Ну что еще сказать… что Толя задолго до меня работал в нашей лаборатории под руководством Виктора Семеновича Гурфинкеля, а потом в 1979 году написал в Москве свою знаменитую книжку, сформулировав в ней свою «теорию равновесной точки»… и стал великим ученым. Когда в 2001 году я работала в Аризонском университете в США, то в списке вопросов для аспирантского минимума студентки нашей лаборатории был вопрос – «теория равновесной точки Анатолия Фельдмана».

Интервью 2009 года[128]

Что для тебя главное в наследии Бернштейна?

Уровень понимания, который он создавал.

Глубина его анализа?

Не столько глубина, сколько настрой. То, что надо заниматься научными вопросами.

Правильно ставить вопросы?

Да, и, кроме того, сам уровень его мышления, представление о том, что наука – это не просто собирание данных, а их интеграция. И Бернштейн сам явно к тому стремился. C одной стороны, он пытался соединить разрозненные факты в какую-то логическую систему, чтобы можно было продвинуться в понимании работы мозга. С другой стороны, он сформулировал большие вопросы, которыми стоило заниматься. С его именем связывается проблема избыточности степеней свободы двигательного аппарата. Дело в том, что, когда мы делаем что-то, мы вовлекаем множество суставов. Вопрос в том, как система справляется с этим? Цель-то описывается иногда очень просто – достичь определенной точки в пространстве, у которой всего лишь три координаты или если добавить ориентацию объекта, который мы хотим схватить, то шесть координат, а число степеней свободы используемых суставов гораздо больше. Я бы сказал, что честь и хвала Бернштейну за то, что он сформулировал большие вопросы в науке o двигательном управлении. Но надо честно признать, что он их не решил.

Но он пытался задать всем своим ученикам направления, в которых надо двигаться.

Да. Он был вполне прогрессивный в смысле анализа. Возвращаясь к твоему вопросу о наследии Бернштейна, для меня главное в нем – это стиль мышления, попытка понять не просто локальные факты и объяснить их, а сделать некую логическую систему. Как в другой области науки, например в физике, есть теории, которые дают возможность понимать некие явления, ставить вопросы, критические для этой теории, и двигаться дальше. А в науке двигательного управления и в нейронауке в целом такой теории нет.

А теория уровней управления по Бернштейну? Ты считаешь их гипотетическими?

Да, гипотетическими в смысле попытки связать эти уровни с определенными отделами мозга. Идея уровней управления явно присутствует и в моих теоретических подходах. Есть, как я их называю, иерархия систем координат. Есть уровень, где ставится двигательная задача. В локомоции, например, это задача достичь минимума расхождения между точкой, куда ты хочешь прийти, и точкой, в которой ты находишься. А в дальнейшем уже используются другие системы координат, связанные с телом, связанные даже с отдельными мышцами и мотонейронами.

Бернштейн указывал, например, уровень тонической регуляции как самый нижний и другие, которые, как он писал, на него «нахлобучиваются».

Я не думаю так. Это вряд ли сейчас буквально может быть принято.

Он даже описывал движения с названием того уровня, на котором они управляются.

Я думаю, что если отвлечься от его конкретной интерпретации, такой, что один уровень связан, например, с мозжечком, а другой – с моторной корой, то подразделение на уровни управления имеет смысл и можно почерпнуть из этого много идей. Но, как всегда, понятие уровней приобретает смысл в рамках определенной логической системы, теории, которую можно проверить экспериментально.

А вот для тебя, ты же экспериментатор, какие-то экспериментальные его достижения остались в памяти? Например, вариативность движения молотка при постоянстве конечной точки?

Да, это идея двигательной эквивалентности. На самом деле это связано с проблемой избыточности степеней свободы, но вообще-то до Бернштейна был Лэшли[129], который подчеркивал, что цель может быть достигнута разными эквивалентными средствами[130]. Кстати, возвращаясь здесь опять к твоему первому вопросу, я бы отметил еще одну сторону того, что мы сейчас обсуждаем, – наследия Бернштейна. Он для нас в какой-то мере подвел итоги и обобщил то, что было сделано до него. Это ведь тоже очень важно, это ведь тоже шаг к пониманию той интегрированной картины работы мозга, которую мы хотим увидеть.

Был железный занавес, к тому же он ведь был одновременно и физиологом, и математиком, и механиком, и врачом.

Да, здесь я должен заметить, что Израиль Моисеевич Гельфанд, который сам был математиком с ног до головы, отмечал, что у Бернштейна математический ум.

Бернштейну помогло общение с Гельфандом?

Я не знаю, насколько оно было интенсивным, но Гельфанд понимал, что Бернштейн родственен ему самому по стилю мышления. Хотя Гельфанд, как всякий ученый, воспринимал все критически. Насколько мне известно, он попросил как-то Мишу Беркинблита пересказать идеи Бернштейна. «Имеют они смысл или это чушь?» – спросил Гельфанд со свойственной ему прямотой.

Да, я слышала, что Гельфанд обсуждал с Цетлиным во время доклада Бернштейна, не чушь ли все это. Кстати, кого ты считаешь учениками Бернштейна?

Мы все его ученики. В какой-то степени идеи Бернштейна нашли отражение в тех идеях, которые генерировали Гельфанд и Цетлин. Например, в идее неиндивидуализированного управления многими двигательными элементами[131]. Я вижу связь этих идей с современным пониманием того, как неиндивидуализированно управляется огромное количество мышц и суставов. Есть такие глобальные факторы, которые превращают всю эту систему, казалось бы, разрозненных элементов в ансамбль, который работает на достижение цели.

В последние годы Бернштейн много времени посвящал своим ученикам, наметил им развитие идей перед своей смертью. Ты считаешь, они продолжали их? Например, ты как-то упоминал Я. М. Коца как его ученика – что ты имел в виду?

Я имел в виду не буквально учеников, которые работают под руководством директора и делают, что он сказал. Я имею в виду всю московскую школу физиологии движения, созданную Гельфандом. Она несла заряд, полученный от Бернштейна. Стиль мышления уже был определенный, настроенный бернштейновскими подходами, тем, что надо не просто заниматься локальными задачками, а пытаться понять, как мозг управляет движениями.

Например?

Вот, например, так называемая кошачья локомоция[132]. Исследование это инициировано было, возможно подсознательно, идеей о том, что можно сравнительно просто управлять большим количеством элементов. И поиск такой локомоторной области (Марк Шик, Гриша Орловский и Федя Северин) завершился тем, что нашли эту область, локомоторную область, которую можно тонически стимулировать, чтобы вызвать ходьбу у децеребрированной кошки, и, усиливая стимуляцию, можно менять скорость движения и заставить кошку перейти, например, с ходьбы на галоп.

А твоя теория равновесной точки?

Хотя некоторые усматривают, что были предпосылки ее формулирования у Бернштейна, я бы сказал, что это заблуждение, и я подробно написал об этом в одном из сборников, посвященных Бернштейну[133]. C одной стороны, Бернштейн понимал, что мышца – это не фиксированная пружина, а пружина с переменными свойствами, которые описываются семейством характеристик.

У него есть в книжке такая картинка[134].

Это был известный факт, что если ты электрически стимулируешь мышцу с разными силами, то характеристика мышцы меняется. И из этого факта Бернштейн заключил, что из‐за такой неоднозначности система должна как-то решать, как достичь желаемого результата. И он придумал систему сенсорных коррекций.

Его сенсорное кольцо, в отличие от рефлекторной дуги Павлова.

С моей точки зрения, то, что мышца имеет много характеристик, – это правильно, но его подход был основан на идее, что система должна непрерывно получать информацию о длине и скорости ее изменения, чтобы правильно выбрать силу мышечной активации и, таким образом, мышечную характеристику. «Теория равновесной точки» отвергает идею непосредственного управления мышечной активацией. Система оперирует не характеристикой мышцы, а характеристикой мышцы вместе с рефлексами. Это называется инвариантной характеристикой между моментом силы и суставным углом. Активность мышцы имеет порог, тот суставной угол, при котором начинается рекрутирование двигательных единиц. Задавая пороговый угол, система может в существенной степени ограничить неоднозначность. Она эту неоднозначность не абсолютно ограничивает, а резко сужает множество возможных состояний, и в этих новых условиях система уже за счет взаимодействия всех элементов достигает конкретного равновесного состояния. Система вынуждена двигаться к равновесному состоянию, и ЦНС, или управленческая структура, может либо признать это движение как соответствующее цели, либо принять решение опять изменить порог и таким образом вызвать новое движение.

Но я не думаю, что Бернштейн считал, что в нервной системе постоянно идет коррекция по сенсорному сигналу.

Да, он различал непрерывную и дискретную коррекцию, но фактически он здесь упустил критический момент, когда можно было бы задать вопрос о том, как же движение управляется. Он здесь дал довольно общий ответ, который неконкретен, состоящий в том, что цели можно достигнуть путем сенсорных коррекций. Конечно, когда мы проектируем движение, мы используем всю наличную сенсорную информацию, но сама по себе сенсорная информация еще недостаточна для того, чтобы выполнить движение.

Но есть какой-то план, и если он не выполняется, то необходима коррекция.

Это дискретная коррекция. Но я хочу сказать, что в целом этот принцип сенсорных коррекций слишком общий, неконкретный. Вот изменяется суставной угол, быстро или нет. Что вы, собственно, контролируете? Современная наука утверждает, что вы не можете программировать миограммы, силы и прочее, а контролируется порог, а все остальное уже «возникает» – возникают миограммы, чтобы двигать суставы и прочее.

Бернштейн и Винер. Что ты думаешь об их взаимосвязи?

Я не думаю, что здесь стоит играть в приоритеты. Конечно, у Бернштейна есть элементы того, что Винер сделал. У него есть понятие обратной связи. В какой-то мере он предвосхитил Винера.

Они были знакомы. Когда Винер приезжал в Москву, Бернштейн помогал переводить его выступление в Политехническом.

Ну, понятно, было взаимное обогащение.

Как ты думаешь, было просто увлечение в 1960‐х годах кибернетикой, ты с этим согласен?

У нас было общее отношение к этому вопросу. Гельфанд использовал слово «кибернетика» как ругательное.

Придумали дурацкое слово для тех, кто ничего не понимает?

Он, конечно, в своей обычной манере это высказывал. Но я боюсь, что я с ним согласен. Конечно, Гельфанд понимал математическую сторону кибернетики, но он довольно рано понял, что математической амбиции недостаточно для того, чтобы понять, как работает мозг. Надо заниматься анализом.

Экспериментом?

Да. Поэтому инженерные подходы к пониманию работы мозга, в том числе кибернетические, он отвергал. В отличие от того, что мы сейчас видим на Западе, где инженерные подходы очень популярны, мы благодаря Гельфанду поняли их ограниченность. У нас тогда в группе были инженеры, но они вели себя скромно. И когда они «выпендривались», выскакивали, Гельфанд их осаживал. И я думаю, что, если убрать грубые формы, в которых это делалось, Гельфанд был прав, потому что, с моей точки зрения, многие инженерные подходы ведут в никуда. Например, люди думали над тем, как птица летает. Пытаясь понять это, они открыли аэродинамику, создали самолет, который очень эффективен, и все это очень хорошо, но мы до сих пор не знаем, как птица летает, как она в потоках ориентируется, управляет своими крыльями.

Это показывает, что эволюция шла по иному пути. Что инженерные подходы и биологические решения задач – совершенно разные вещи. Они продуктивны каждый сам для себя.

Да, каждому свое. Инженерию вы можете использовать как повод для биологических наблюдений, но если анализ и выводы лишены биологической подоплеки, то это совсем другое достижение[135].

Это вообще вопрос, нужна ли дальнейшая экспериментальная деятельность.

Нужна, конечно, но только в рамках определенной теоретической системы экспериментальные факты приобретают цену.

Можно утверждать, как в басне: «зелен виноград». У нас не получилось, но мы и не хотели. То, что видно иногда в научной литературе, – мол, есть модель, а там уж подгоним.

Ну конечно, но нельзя теорию строить без знания биологического материала.

Но биологическим экспериментированием нельзя заниматься, не обобщая и не строя какие-то теории.

Конечно, но не все на это способны. Так что нельзя упрекать людей за то, что они не могут что-то сделать. Они собирают факты, существенные и несущественные. Конечно, теория дает цену фактам. В том смысле, что если у вас есть теория механики, но вы экспериментируете с человеком и убеждаетесь, что законы Ньютона верны для него, то ничего нового вы не открыли, потому что это тривиальное следствие из законов Ньютона, что все живое подчиняется им.

А то, что у Бернштейна сказано, что при ходьбе зачастую пассивные, а вовсе не активные силы ведут движение?

Я не думаю, что это всегда так. Бернштейн называл свой взгляд физиологией активности. Конечно, когда возможно, пассивные силы используются. Но мы же не можем все движение делать только на пассивных силах. Это возможно только на некоторых этапах. А в целом есть принципиальное отличие намеренных, произвольных движений от пассивных. Конечно, человек или кошка, например, может использовать пассивные силы, но до поры до времени.

Но на некоторых этапах шага, когда нет препятствия, нет новой цели, ходьба достаточно энергоэкономна.

Ну, я бы сказал, что экономить энергию – это не главное. Как говорил Миша Цетлин: «Кто вам сказал, что мы рождены, чтобы экономить энергию? Мы рождены, чтобы действовать». И иногда, ценой жизни, мы это делаем, не считаясь ни с какой энергией, главное – достижение цели. Если, например, движение повторяется, то сверх того, что достигнется цель, вы можете заниматься и экономией энергии – делать это оптимально. Но это не является первичной целью. Первичная цель – это сама цель, сама задача.

Задача перемещения из одной точки в другую.

Например, перемещение из одной точки в другую. Как это сделать? И в первую очередь, когда вы, например, начинаете делать это в незнакомом силовом поле, возникает не проблема экономии энергии, а достижение этой точки в таком поле. А когда движение уже повторяется и вы уже знаете, что вас ожидает, тогда можно экономить энергию.

Тогда уже есть шаблон.

Тогда вы можете эту задачу оптимизировать. Но есть задачи, в которых и оптимизация не имеет смысла – надо достичь цели. Ну например, человек хочет ударить другого человека, и он бьет его, старается бить с максимально возможной скоростью. Ну какая здесь экономия! Задача требует растраты энергии.

Ну, это не тривиально. Эта задачка не регулярно возникает.

Ну почему, очень даже часто.

!

Например, с точки зрения экономии энергии вы не можете объяснить, почему, когда вы двигаете суставом быстро, вы замечаете, что агонисты и антагонисты коактивированы очень сильно и только после движения они расслабляются. Спрашивается, почему они активировались с самого начала?

Чтобы остановиться у цели.

Нет, сама по себе коактивация не останавливает движение. Я их коактивировал и затем расслабил мышцы, не меняя положения, цель тут ни при чем. При движении вы почему-то коактивировали агонисты и антагонисты. Казалось бы, активируй агонист, а потом антагонист и окончи движение. А система почему-то добавляет коактивацию. Почему? И много таких примеров, когда цель и экономия энергии несовместимы.

Потому что движение происходит в поле тяжести?

Нет, коактивация наблюдается и тогда, когда движение выполняется в горизонтальном направлении, и никакой силы тяжести там нет. Оказалось, что требование коактивации мышц связано с необходимостью достигнуть большой скорости. Вы можете реципрокно активировать мышцы, когда двигаетесь сравнительно медленно, а когда надо двигать руку быстрее и быстрее, все больше и больше необходима коактивация.

Потому что надо и быстрее остановиться.

Коактивация сама по себе не останавливает движение, можно коактивировать мышцы без движения. Если же вы рассуждаете в терминах сил или миографических активностей, то не можете понять, почему вдруг коактивация помогает ускорить и потом замедлить движение.

И почему?

Вот это пороговый контроль и объясняет. Есть два способа сдвинуть пороговые углы, при которых агонисты и антагонисты активируются. В угловых координатах система может сдвигать общий пороговый угол (R) мышц агонистов и антагонистов одновременно. Это реципрокная команда, без нее нет движения. Другая команда сдвигает пороги этих групп в противоположных направлениях, например на величину C, так что порог одной группы становится R + C, а другой – R – C. Другими словами, положение R становится окруженным пространственной зоной (размером 2C), в которой агонисты и антагонисты коактивированы. Если вы меняете команду R, то зона коактивации сдвигается вместе с ней. При таком сочетании команд первично «облегчаются» агонисты, они ускоряют движение, а на последнем этапе преимущественно облегчаются, наоборот, антагонисты и они замедляют движение. Движение заканчивается внутри зоны коактивации, которую легко можно заметить, если пощупать мышцы сразу после движения. Конечно, коактивация не нужна после окончания движения, и она постепенно исчезает без движения руки. Нельзя понять коактивацию с точки зрения экономии энергии.

И с точки зрения механики.

И даже рассуждая о движении в терминах миограмм. Здесь совершенно новый аспект, который говорит о том, что все эти коактивации или реципрокность организованы в пространстве. Это не просто взять и коактивировать мышцы. Нет, система управляется так, что если вы создаете реципрокную команду, то коактивационная зона движется вместе с ней, и это очень тонкая вещь, которая объясняет, почему система коактивирует мышцы, даже если это трата энергии, но это необходимая трата, если требуется ускорение и потом замедление движения.

Это имеет приложения?

Что-то можно использовать в робототехнике. Первый шаг был в направлении использования эластичных движителей. Не таких, которые прямо меняют положения звеньев, a «мягких», которые действуют как своеобразные пружины. Шнейдер с Гурфинкелем применили это в роботе-шестиножке, и это расширило возможности адаптации робота к неровной поверхности[136]. Вообще я считаю, что писать об истории группы – значит писать о ее научных достижениях.

Ты имеешь в виду семинар Гельфанда? После смерти Бернштейна в 1966 году была издана книжка «Модели структурно-функциональной организации», в которой многие ученики Бернштейна опубликовали свои статьи[137].

Просто коллекция работ – это одно, a другое – это связать открытия нашей группы с идеями Бернштейна.

А кто, по-твоему, вышел из этой группы?

Достижения нашей группы не прямо связаны с идеями Бернштейна, как в случае с открытием локомоторного центра. Можно сказать, что Бернштейн здесь ни при чем. Но, с другой стороны, общий настрой, который был создан Бернштейном, в какой-то мере повлиял на всех нас и на меня.

А как ты попал в эту группу?

Я оканчивал Физтех и на шестом курсе делал в Институте радиотехники АН СССР свой диплом по диагностике плазмы в магнитном поле. Магнитное поле создавалось с помощью колец Гельмгольца, которые генерируют более-менее равномерное поле в центре этих колец. Потом я заметил, что мой руководитель – довольно странный человек, который следует за мной повсюду, даже в туалет. Вспомнился анекдот об американском шпионе, который, заметив слежку, решил выбросить все свои шпионские бумажки в унитаз, но оттуда выглянуло «вдумчивое лицо майора КГБ Пронина». И я решил перейти в другое место. Вообще, переводы были запрещены на шестом курсе, но создавался факультет физики живых систем[138], и я узнал про биологический семинар Гельфанда. И Гурфинкель там был.

Какой это был год?

Не помню, семинар проходил тогда в подвале Института нейрохирургии им. Бурденко.

Но туда Бернштейн уже не приходил?

Нет. Я стал туда приходить и слушать. Я не задавал вопросов. Я сидел-сидел, и наконец Гельфанд спросил меня: «А что вы, собственно, хотите?» Я сказал, что хочу знать, как мозг работает. Он ответил: «Ну, все мы хотим это знать. А вы можете спаять две проволочки?» Я подумал, что он хочет, чтобы я экспериментировал. Я сказал «Да» и был принят в эту группу.

А она была не только в виде семинара?

Я попал в эту группу еще до того, как она была оформлена в лабораторию.

Была экспериментальная база?

Нет, мы вошли в теоретический отдел сначала в Институте биофизики, который был тогда в Москве, а когда он переместился в Пущино, то присоединились к ИППИ. Гурфинкель и Цетлин были руководителями моей кандидатской.

Смолянинов Владимир Владимирович

(03.09.1936, Грозный – 09.02.2022, Москва)

Окончил радиотехнический факультет МФТИ по кафедре сверхвысоких частот в 1961 году, кандидат физико-математических наук (1972, «Теория синцитиальных тканей»), докторская диссертация по теме «Структурные и функциональные инварианты распределенных биологических систем» (1985). С 1988 по 2018 г. – заведующий Вычислительным центром, впоследствии главный научный сотрудник, заведующий лабораторией биомеханических систем Института машиноведения им. А. А. Благонравова РАН. С 2018 г. – главный научный сотрудник Института теоретической и экспериментальной биофизики РАН.

Смолянинов В. В. О некоторых особенностях организации коры мозжечка // Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем. М.: Наука, 1966.

Смолянинов В. В. Математические модели биологических тканей. М.: Наука, 1980.

Смолянинов В. В. Пространственно-временные задачи локомоторного управления // Успехи физических наук. 2000.

Williams T. L., Grillner S., Smoljaninov V. V., Wallen P., Kashin S., Rossignol S. Locomotion in lamprey and trout: the relative timing of activation and movement // Journal of Experimental Biology. 1989.

Владимир Владимирович – человек легендарный. Все знают, что он создал теорию локомоции. Почему шаг переходит в бег, а бег трусцой переходит в галоп? И не важно, кто идет – человек или собака, можно идти и пальцами по столу – контроль конечностей подчиняется одним и тем же законам! Он написал замечательную статью о Николае Александровиче Бернштейне в контексте собственных представлений о регуляции движений и поместил ее в каком-то совершенно неизвестном сборнике[139] , причина того – его необыкновенная непритязательность во всем. Поймать его совершенно невозможно – он живет в пространстве между Москвой и Пущином. Я приехала специально с дачи летом в его маленькую квартирку в Измайлове, где на стене висит большая знаменитая «схема человека» Леонардо да Винчи, человека Возрождения, на которого чем-то похож хозяин квартиры…

Интервью 2011 года

Теоретический отдел Института биофизики возник в 1961 году, и с тех пор я видел Николая Александровича Бернштейна до 1966 года, до дня его смерти. Первый раз мы ходили с Виктором Семеновичем Гурфинкелем в Институт протезирования, где Бернштейн показывал свои протезы[140]. В Институте биофизики, где мы работали, кончалась стройка, и семинары проводились на Ленинском, 33, в актовом зале. Туда приходил Бернштейн. На первом этаже, где был длинный широкий коридор, около окна стояли шкафы, а за шкафами стояли столики, и там было его рабочее место.

Бернштейн приходил на семинары Гельфанда?

Гельфанд осуществлял общее идейное руководство, сам он в Институте биофизики официально не числился. Заведующим нашей лабораторией в Институте биофизики был Гурфинкель. Так что там были семинары Гурфинкеля.

Так семинары Гельфанда проходили в разных местах? Я знаю, что они проходили в Институте Бурденко.

В Институте Бурденко в первый год моей работы у нас было общение с А. Р. Лурией, еще до Бернштейна. Нас учили, как работать с больными, и, так как мы хотели заниматься тремором, водили в палаты к больным, где Лурия показывал, как с ними надо разговаривать. Я помню два семинара в Институте Бурденко, но Бернштейна там не было. Там был Лурия, и вокруг этих проблем были разговоры. И у нас в Институте биофизики в актовом зале на четвертом этаже, примерно в 1962 году, тоже начались семинары, Бернштейна тоже не было, но на Ленинском, 33 он бывал.

Я знаю, что на семинарах в Институте Бурденко Бернштейн бывал.

Гельфандовские семинары[141] в Бурденко, насколько я помню, были два самых ранних, когда я еще не распределился. Оканчивал я в январе 1961 года, а распределение было только в апреле, а в Институте биофизики еще не кончилось строительство, там мы дежурили. Гельфанд почти всегда был на семинарах, Бернштейн участвовал в дискуссиях. Был Цетлин, Фомин, Бонгард заходил. А до этого были еще семинары Ляпунова на мехмате, а после – семинары Гельфанда. Я помню свое первое выступление на мехмате, помню там же Балаховского[142] выступление, когда он впервые придумал спиральные волны на автоволновой среде. Ляпунов туда приходил уже как участник, а вел семинар Гельфанд. Получилось так, что еще до окончания Физтеха я вышел на Гельфанда, Хургин [Хургин Я. И.] мне посоветовал к нему пойти. Гельфанд жил тогда на Песчаной площади, и я ездил к нему домой знакомиться, и Гельфанд дал добро.

Дал добро на что?

Я иногда эту историю рассказываю[143]. В 1958 году, кажется, вышло первое издание книжки «Кибернетика» Винера. Она продавалась в киоске на Физтехе, когда я бежал на лекцию. На обложке черными буквами на желтом фоне было написано «Кибернетика». Я заинтересовался, а продавщица говорит, что это новая книжка, и ею все интересуются. Купил сразу три штуки, потому что знал, что ребята в группе тоже могут захотеть. И после этого на Физтехе началось движение, начали люди говорить, что мы хотим биофизикой, кибернетикой заниматься. Появился Яков Исаевич Хургин, ученик Гельфанда, математик. Он в то время занимался радиоэлектроникой в центре Москвы, где был и есть такой Институт радиоэлектроники[144]. На Физтехе Хургин начал читать факультативный курс кибернетики и вести семинар для студентов. На нем мы штудировали, реферировали книжку «Автоматы»[145]. Я реферировал статью фон Неймана, Маккалока и Питтса про неформальные нейроны и потом докладывал – так Хургин вел семинары. Я с ним подружился. Получилось, что я затеял такое движение к кибернетике, Вадик Сафронов в нем участвовал, Вадим Максимов и др. Но ребята быстрее подсуетились, группу составили, а когда я пришел в деканат проситься в нее, то сказали, что из нашей группы и так много человек уже перевелись. Мне не повезло в этом смысле. Я был на кафедре сверхвысоких частот, это антенны космические, ферритовые и т. д., в НИИ-17 на Кутузовском проспекте[146]. И мне пришлось там делать диплом. Вообще я с детства радиолюбительством занимался и, когда где-то в седьмом классе узнал, что вышла книжка «Радиоуправляемые модели», попросил отца ее мне достать. По ней я стал делать радиоуправляемую модель. Когда я стал ее делать, то подумал, что это неинтересно – движения вверх-вниз, вправо-влево, – и придумал, что надо сделать так, чтобы корабль подъезжал к пирсу, грузил предметы, брал груз краном. Вот сколько тогда команд! Но мне не повезло тогда, потому что это было еще в Ташкенте. Когда отца из Ташкента перевели в Москву, я был в восьмом классе, и модели мои остались в Ташкенте. В Москве я уже подружился с преподавателем физики, помогал ему делать опыты, сидел, паял, делал радиосвязь. Вообще все математики были хорошие в школе. С учителями по математике и физике мне повезло. Первый, еще в четвертом классе, в 1948 году, пришел фронтовик с одной ногой, который поменял в школе все отношение к предмету естествознания. К тому же он сказал, что наука – это хорошо, но искусство тоже важно. Он притащил гипсовые фигуры, учил рисовать, видеть светотени. В прошлом москвич, он рассказывал нам в Ташкенте, как видел Маяковского. Возвращаясь назад, можно сказать, что еще в школе я заинтересовался управлением, а в Москве нас заставляли ходить на олимпиады, в МГУ на лекции, Маркушевича я помню. Физику мы учили по университетскому учебнику Фриша[147]. В общем, в 1954 году я поступил на радиофизический факультет Физтеха[148]. Три курса я проучился, а потом у меня был академический отпуск.

?

Антисоветский я был студент.

Это сейчас очень почетно.

Там было две вещи. В 1957 году в Москве был VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

Ну, в 1957 году было уже хорошо, Сталина не было.

Но я с 1952 года в Москве. Помню 1953 год, год смерти Сталина, но в этом смысле мне тоже повезло. У меня хоть родители были коммунистами, но они всю жизнь спорили, кто хуже – Ленин или Сталин.

При вас?

Они спорили не кто лучше, а кто хуже. В 1951 году отец видел, что я все паяю, и говорит, чего ты паяешь, и принес мне приемник, такой черный, «Нева».

Это была большая ценность. Можно было ловить.

Конечно. Вначале я из Москвы репортажи о футболе все Синявского [Синявский В. С.] ловил, а потом однажды услышал шум и потом голос какой-то. Дело в том, что в Ташкенте глушилки плохо работали, я это потом узнал. Так вот, это было 18 апреля 1951 года – 30-летие Кронштадтского восстания. И по Би-би-си рассказали хронику Кронштадтского восстания, потом они обсуждали, кто хуже, Ленин или Сталин. Я, когда это все услышал, рассказал родителям, они мне сказали: «Слушать слушай, но никому никогда ничего такого не говори». А на Физтехе когда я уже учился, то состоялся Фестиваль молодежи и студентов (мы пижонили, ходили, я две фразы выучил по-французски, а общались на ломаном английском). Меня больше всего поразила в парке Горького выставка абстракционистов, три огромных павильона, к тому же я сам рисовал и был образован в духе классического искусства и в рисовании, и в музыке. Скрябина я любил играть на фортепиано. Но это все было в Ташкенте, а в Москве я был настроен на Физтех. И вот на Физтехе я всегда чьи-то конспекты списывал и никогда ни Ленина, ни Сталина не читал, а на третьем курсе философ наш мне сказал: «Я вам очень советую почитать „Материализм и эмпириокритицизм“» Ленина. Я думаю: «Если человек такой умный советует, дай-ка я его прочту». Прочел и прибежал в группу. Говорю: «Да он же физики не знает. Как он может критиковать, Ленин? Он сводит политические счеты со своими врагами, а все остальное – туфта». И я этого не скрывал. И еще я одну ошибку допустил. В духе фестиваля я под Новый год пришел в общежитие, пошел в город, купил красок, гуаши, кисти, ватманской бумаги. И говорю: «Ребята, давайте сделаем праздник. Вы видели выставку абстракционистов?» Я понял, что можно с натуры рисовать как есть (я параллельно фотографией увлекался, поэтому меня натура сама чисто конструктивно интересовала как построение), но чувство цвета, линии – все шло по-другому в абстрактном искусстве. Я тогда на этом фестивале впервые понял, что за этим тоже есть что-то, своя музыка. Тогда сплошь был абстракционизм, был квазиреализм. Это были иностранные художники, студенты разных стран. Я ребят уговорил, и мы эти плакаты разрисовали, каждый в своем духе, и устроили выставку. После этого меня начали выжимать не жестко. Экзамены не разрешили мне сдавать. Там были такие люди – партбюро еще долго существовало – и в 1970‐х, и в 1980‐х годах. И мне кто-то посоветовал: «Возьми академку, и все». Я тогда не сдал квантовую механику, и это даже было хорошо, потому что у нас лекции читал по квантовой механике Аллилуев Сережа, родственник Аллилуевых[149]. Я ему в конце лета досдавал все в Доме на набережной[150], в квартире Аллилуевых. Оказаться внутри этой квартиры тоже было очень интересно. И год я проработал в Долгопрудном. Там рядом с Физтехом есть ЦАО – Центральная обсерватория, работал на радиолокаторе, зря времени не терял. Спаял им накопитель. Была программа изучения того, как турбулентность в атмосфере возникает при смене погоды. Лабораторией руководил Горелик, сын того Горелика [Горелик Г. С.], который на Физтехе лекции читал, классика. Я с Андреем Гореликом подружился, это было здорово, потому что я создал прибор сверхслабых сигналов, отладил его. На этом приборе изучали термики атмосферные. А к Гельфанду я вот как попал. В НИИ-17 была кафедра СВЧ, мы сначала на Физтехе всякие режимы, волноводы, резонансы изучали, а в «ящике» завлабораторией сказал: «Ищите себе темы, кому что понравится. От себя могу добавить: в последнем журнале „Радиотехника“ опубликована моя обзорная статья, и там сформулированы некоторые нерешенные задачи. Посмотрите, может, кому-нибудь захочется решить какие-нибудь задачи». Я прочел статью и сказал: «Я беру». Оказалось, я был, конечно, смельчаком, потому что хотя и полтора года давали на диплом, но я взялся за эти уравнения, нелинейные дифференциальные уравнения Ландау и Лившица для теории магнитных сред, и должен был найти решения для этих уравнений. Приближенные решения строились, но мне показалось, что можно точные решения построить. Я взялся и в Ленинке засел. Стал читать разные курсы по дифференциальным уравнениям. Не получалось. Отец вокруг меня бегал, волновался. У него был друг – академик Миллионщиков. Я встречался с Миллионщиковым, он сказал: «Нет, у нас ребята не умеют решать такие уравнения». И тут мне нужно было на Физтех зачем-то поехать, а в электричке ехал рядом Лидский Виктор Борисович, завкафедрой математики, ученик Гантмахера. Известна теория матриц Гантмахера. Мы разговорились с Виктором Борисовичем, и я рассказал про уравнения и сказал: «Не получается». Он говорит: «Ну, покажи мне». Я показал, а он говорит: «Через неделю приезжай, я тебе объясню, как это сделать». Я через неделю приезжаю, а он говорит: «Не знаю». Я еще через неделю звоню, он говорит: «Не знаю». И вдруг я сидел в Ленинке, статью на французском языке читал и понял, что там нужно было преобразования сделать, поверхности всякие надо было сделать, и я впервые для себя и для Лидского нашел ту группу преобразований, которые линеаризуют эти уравнения. Поехал к Лидскому, рассказал, он был очень доволен. И когда я пришел к Гельфанду, он говорит: «А кто у вас математику вел?» Я говорю: «Лидский Виктор Борисович». Он подошел к телефону, снял трубку. Позвонил Лидскому и спрашивает: «Вить, ты знаешь такого? Лентяй? – А я Лидскому плохо сдал дополнительные главы матфизики. – Но скучный ты этот курс читал, наверное, ему не понравилось». А Лидский начал рассказывать, как я решил эту задачу, и Гельфанд сказал: «Такие лентяи чего-то стоят, такие лентяи мне нужны».

Почему вы пошли к Гельфанду?

Отдел набирался. Политика Гельфанда была набрать физиков, математиков, биологов, физиологов. Создать такой центр. А поскольку я решил такую нестандартную задачу, у меня диплом был на ура, и за нее схватились в «ящике». Микаэлян сказал, что раз я решил такую задачу, то в аспирантуру на льготных основаниях. И меня «ящик» не стал отпускать по распределению. Тут уже разозлился Гельфанд, сказал: «Мне такой нужен». Фомин Сергей Васильевич ездил на распределение, отбивал, чтобы я попал в этот отдел.

И вас распределили прямо в этот отдел, в биофизику?

У Гельфанда была такая идея, он сказал: «Теперь забудьте свою физику и математику и погрузитесь в биологию. Вы должны стать такими, чтобы биологи вас не отличали от себя». Мы ходили на семинары к Лурии, как я уже говорил. Биомеханикой я стал гораздо позже заниматься. Через два года после смерти Бернштейна, году в шестьдесят седьмом – шестьдесят восьмом, с Марком Шиком мы дружили и все это обсуждали. Бернштейновский принцип избыточных свобод на меня произвел впечатление. Когда я стал заниматься этим, то попытался сделать теорию походок и понял, что есть свободные параметры, есть кинематическая избыточность, кроме структурной, есть еще параметрическая избыточность в самой системе управления. Управлять длиной шага, управлять скоростью ходьбы, управлять временем – это тоже управление. Значит, нервная система умеет решать такие задачи. Есть не только синергия, связывающая суставные степени свободы, но надо и пространством и временем уметь управлять. Если бы был жив Бернштейн, было бы что с ним обсудить. А Виктор Семенович [Гурфинкель В. С.] сначала очень в штыки все это воспринял. Я начал на человеке ставить эксперименты в середине 1970‐х годов. Сначала многоножки были, была киносъемка рыб, анализ. Поскольку я начал с мозжечка, то первые годы потратил на то, чтобы овладеть гистологией мозга. Так получилось, что, когда уже в Институте биофизики шли семинары, стали приглашать морфологов. Марк Шик – нейрофизиологическая установка, Кедер-Степанова [Кедер-Степанова И. А.] занималась потенциалами мозга и нейронными генераторами, а морфологии никто не знал. И стали приглашать людей из разных институтов: из Института мозга Блинков там участвовал. Стали реферировать иностранные статьи по морфологии. Параллельно возникла идея (кто ее первый принес, я не помню, но книжка «Конструкция мозга» Эшби[151] уже вышла), что есть глобальные команды, которые из моторной коры идут, а вычислительную работу всю делает мозжечок. И собственно, те работы, которые начали делать Аршавский, Беркинблит вокруг мозжечка, все эти вещи начались в этом контексте: мозжечок как вычислительная машина произвольных движений. Гельфанд сказал на семинаре: «Хорошо бы кто-то из наших занялся морфологией. Наверное, тут надо уметь мерить и считать». Я какую-то статью прочел Брайтенберга, статью Атвуда. Там были произнесены такие слова – «инварианты нейронной организации коры мозжечка». «Вот тема хорошая, – Гельфанд говорит, – вы и беритесь». Я начал осваивать все эти методики. Два года я на это потратил. В Институте нейрохирургии я сидел, учился и в Институте мозга, потом я в лаборатории устроил все это. И моя работа одна из первых «Нейронная организация коры мозжечка»[152], кстати говоря, до сих пор цитируется. Помню, приехал в Москву Сентаготаи из Венгрии.

А Эшби приезжал в Москву?

С Эшби я не встречался. Не знаю его. Я помню, Винер приезжал. Я опоздал. Это было в Институте радиоэлектроники (ИРЭ). Было в Политехническом, и было в ИРЭ у Гуляева, у радиоэлектронщиков.

Он приезжал на съезд в МГУ.

Да-да. Я туда попал, увидел его издалека, опоздал и видел его обрывочно, и он никакого впечатления на меня не произвел. А вот приехал Сентаготаи, и так получилось, что в каком-то контексте Гельфанд сказал: «Вот у нас своя делается гистология». Я Сентаготаи начал рассказывать про свои инварианты коры мозжечка. На него это произвело большое впечатление, и Гельфанд дал как бы мне добро заниматься уже чем я хочу.

Сурово.

Сурово на самом деле. И я-то думал, что зернистый слой для того в мозжечке, чтобы там, как в сердце, волны были. Что мозжечок решает задачи на волновом принципе. Потом я уже гораздо позже придумал модель, понял, как это может быть. Но волны меня заинтересовали и в движениях. Мы с Чайлахяном и Ковалевым делали электрическую модель сердца, распространение волн в сердце считали, с одной стороны в сердце, а с другой стороны в мозжечке, и я все уговаривал Аршавского померить, есть ли там волны или нет. Они там два слоя нашли, но волны они там не нашли. Волны в параллельных волокнах они находили. Сейчас я готовлю книжку «Волновая биомеханика»[153], где все эти вещи соберу вместе. И по рыбам получилось парадвижение вполне симпатичное.

Исторически получается так, что вы Бернштейна видели на семинарах, не общались.

Это было очень трудно в присутствии Гельфанда. Поперек батьки в пекло не лезут. Гораздо позже, в 1970‐х годах, у меня с Гельфандом получилось на грани конфликта. Это очень интересная история. Это не умаляет Гельфанда, но получилось не очень красиво для него. Я уже занимался параллельно при Онкологическом институте (Онкоцентра тогда еще не было) в лаборатории Васильева[154], он мне поручил наладить киносъемку подвижности раковых клеток. Я ее наладил и в одной из первых статей написал, что клетка есть возбудимая среда. По ней тоже бегают свои волны. И такие волны я нашел и в кино снял. Приехал в Москву (это был 1975 год) Аберкромби [Михаэль Аберкромби] – классик клеточных движений. Гельфанд его принимал, и Васильев – в университете. Я это хорошо помню. И поручил мне тоже выступить, рассказать. В меня вцепился этот Аберкромби, потому что он увидел, что тут что-то есть интересное, и назначил мне встречу (так как понял, что в рамках семинара разговор не получится – Гельфанд все время отсекал). Стал со мной договариваться: «Завтра-послезавтра». Гельфанд все слышал. И не получилось. Я прихожу, и приходит, и снова приходит Гельфанд. Тот себе даже визу на день продлил, все равно не получилось. Его жена присутствовала, и она потом пустила в Англии слух, что Гельфанд – маленький Муссолини.

Вы говорили, что он дал вам добро после морфологии заняться чем хочешь.

Он даже стал уговаривать диссертацию на этом защитить, но я сказал, что по морфологии защищаться не буду, пока теорию сердца не сделаю.

Началась другая работа по локомоции, которую, как вы сказали, Гурфинкель вначале принял в штыки.

Когда я с «многоножками»[155] стал делать теорию, то понял, что разобраться в этом можно, если перейти на эксперименты на человеке. Мы с многоножкой можем сделать свои тредбанчики[156], стимуляцию. Я повторил на многоножках эксперименты, которые делал Шик с локомоторным центром. Мы тоже декапитировали многоножку, ставили электроды, стимулировали, вызвали локомоцию. Я снял кино и Марку Шику предлагал снять кино с кошкой, чтобы проанализировать все количественно. Он говорил: «Некогда, некогда». А на многоножках мы сделали эту часть. Я придумал язык инвариантов для движения, и оказалось, что есть сдвиги, но зависимости инвариантов по типу кривых остались как в норме, так и у декапитированного препарата, были лишь постоянные сдвиги. Коротко можно сказать: многоножка думает, что она идет гораздо медленнее. Я пошел к Виктору Семеновичу, а в то время он участвовал в космической программе, с луноходом. Думали, что полетят наши космонавты на Луну, и на «Звезде» отрабатывалась ходьба с 1/6 g, а на Ленинском, 33 – там ходили солдаты. И тогда Толя Штильгинд[157] впервые наладил регистрацию динамики ходьбы. Испытуемые лежали в искусственной невесомости месяц, а потом вставали и регистрировали ходьбу. Я Виктору Семеновичу говорю: «Вот у вас ходят солдаты, сделайте по моей схеме эксперимент». Виктор Семенович говорит: «Ерунду какую-то ты придумал». И не стал. И мы с Андреем Карповичем [Карпович А. Л.], тогда аспирантом, всю амуницию для ходьбы сделали и набрали этот материал. Тогда в 1975 году в Риге был симпозиум. Я подружился с Белецким, который сделал первую модель комфортабельной походки[158]. Там была параллельно эпопея с биоуправляемыми протезами. Гурфинкель получил Государственную премию за биоуправляемые протезы. Один из участников этой работы был из Института машиноведения – Кобринский. Они на пятерых[159] получили премию: Цетлин, Гурфинкель, Кобринский.

А Бернштейн показывал там свой протез?

Не этот протез. Но задолго до этого к нему приходила молодежь, и Бернштейн там рассказывал, показывал. С 1962 года ему разрешили работать, ходить на работу. Ему стол поставили на Ленинском, 33, в этой лаборатории. Там и Гурфинкель работал сначала. Гурфинкель пришел к Гельфанду из Института протезирования. Что касается Бернштейна, то его поддержал и Ляпунов в 1959 году, который начал семинары в университете, и Бернштейна стали туда вытаскивать[160].

А кого вы считаете учениками Бернштейна?

Здесь важно понимать, что такое ученик. Есть такая поговорка: «Тот, кто учит, – педагог, а тот, у кого учатся, – учитель». «Один вдалбливает, а другой сияет». Это очень важно. Вот как раз сила Гельфанда в том, что он умел и то и другое. И Гурфинкель у него учился. Миша Цетлин никогда не вдалбливал. Он всегда пытался найти какую-то задушевную беседу. Устроить, выстроить, показать. Он совсем в другом пространстве с ним существовал. А Гельфанд всегда: «Нет, это ты не знаешь. Это надо знать».

А Бернштейн какой был?

Он такой мягкий, сухощавый, высокий. Он говорил ясно, было все понятно. Слушать его было интересно, на все отвечал демократично. Он был интеллигентом. У них был спор, я только хвосты наблюдал на тему, кто правильней понимает, что такое синергия. Марк Шик разъяснил Гельфанду, как что. А до этого Гельфанд решил, что это он сам все придумал. Кончился конфликт, когда Бернштейн их процитировал. Он же их три раза процитировал, и они нашли общий язык[161]. Он у них выступал на семинаре, потом Миша Цетлин выступал со своим развитием этих представлений о синергии.

А ваша статья о Бернштейне?

Я написал ее, потому что Академия медицинских наук проводила сессию. Какой-то у них юбилей был, и они вспоминали всех своих академиков и членкоров. И они выпустили даже книжечку, но мой доклад туда не попал, хотя я там участвовал. Два дня проходила конференция. Это проходило в университете, в анохинском центре, где отдельный Институт физиологии им. Анохина[162]. С человеком, который готовил этот выпуск, случилось несчастье. Он сгорел на даче. И потом за это взялись другие люди. А это уже были анохинские ученики, и им что-то не понравилось. Я чувствовал, что они как-то напряжены. Хотя у меня до сих пор есть их приглашение, и они меня позвали на банкет. Я с ними выпивал и тосты красивые говорил, но я чувствовал, что что-то не так, они напряжены. На самом деле они думали, что этот доклад сделает Гурфинкель. А я позвонил Виктору Семеновичу и говорю: «Вот такая ситуация, не участвовать нехорошо». Он сказал: «Если ты хочешь, то сделай доклад». Это было недавно. Я ему звонил, и мы с ним договаривались об этой статье.

Какие экспериментальные достижения Бернштейна для вас самые важные?

Мы циклографический метод повторяли с Андреем Карповичем. Мы работали на Пятницкой, 48[163]. Уже не было того коридора, который был у нас на Ленинском, 33, но мы пытались повторить эти методики. Тут у меня уже получился сбой, потому что в 1985 году я пошел в Институт иммунологии. Меня пригласили лабораторию новую создать. Я больше переключился на клетки, и какая-то была пауза чисто экспериментальная. А когда я вернулся в Институт машиноведения, это уже было не то. …Там было очень некрасивое партбюро, атмосфера была затхлая. По сравнению с тем, что мы имели в ИППИ, – демократическую среду. Хотя я в конце концов систему для регистрации движений – «Элиту» – приобрел, мне развернуться не дали. Люди здесь были по-другому нацелены…

Беседа М. Е. Иоффе и Б. И. Ходорова

Иоффе Марат Евсеевич (р. 1931)

В 1955 году окончил 1‐й Медицинский институт в Москве, с 1955 по 1957 год работал травматологом в больнице г. Сталиногорска[164], с 1957 по 1958 год – в поликлинике в подмосковном тогда г. Кунцево. С 1961 года аспирант, а затем и сотрудник Института высшей нервной деятельности в Москве, где в 1963 году стал кандидатом, а в 1974‐м – доктором медицинских наук, защитив диссертацию по теме «Исследование кортико-спинальных механизмов организации инструментальных двигательных реакций». С 1988 года возглавлял лабораторию двигательного обучения. На пенсии с 2015 года.

Иоффе М. Е. Кортико-спинальные механизмы инструментальных двигательных реакций. М.: Наука, 1975.

Иоффе М. Е. Механизмы двигательного обучения. М.: Наука, 1991.

В июле 1997 года началась моя научная жизнь. До этого я была лаборантом, а в 1997 году в Москве состоялась международная конференция «Мозг и движение», которую организовывал Марат Евсеевич Иоффе, и у меня впервые был доклад. Это событие я могу сравнить разве что с моим первым выступлением на конгрессе по нейронаукам в 2000 году в Новом Орлеане. Там было 20 тысяч участников, и мне казалось, что все, кого я читала в научных журналах, прошли мимо моего стенда и обсудили мои данные. А в 1997 году конференция была совсем маленькой, но это был и остается по сей день единственный слет ведущих ученых в нашей области со всего мира в Москве и Питере. Они конечно же съехались на имя моего руководителя Виктора Семеновича Гурфинкеля, но и на Марата Евсеевича тоже. Когда были организованы посиделки, посвященные окончанию конференции, Марат Евсеевич сидел бледный от усталости, а сотрудницы из его Института высшей нервной деятельности, даже не из его лаборатории, говорили, что они просто не могли не начать помогать Марату Евсеевичу, видя, как он над устройством этой конференции убивается. И вот тогда я поняла, что этот человек сделал очень много для меня – он ввел меня в науку, хорошо или плохо это для нее – не мне судить, но то, что я обязана этим Марату Евсеевичу и его беспримерному мужеству организатора, я запомнила. Потом была конференция, посвященная его другу, выдающемуся французскому ученому Жану Масьону, в сказочном горном городке Ассуа, и гневные споры там Марата Евсеевича о смысле двигательного обучения и павловских рефлексах. Потом Бразилия, где я читала и перечитывала две книжки о двигательном обучении Марата Евсеевича, потом – научно-историческая конференция в Париже, на которой выступал Марат Евсеевич, и на эту первую встречу с Парижем в Институт Кюри (!) я приехала с сыном и мужем из прекрасного города Дижона, где я уже в то время работала. Всегда на этих встречах Марат Евсеевич оставался в душе медиком, как человек, который нежно беспокоится о близких, и ученым, который яростно и бескомпромиссно защищает свою точку зрения. А потом случилось самое главное – мы стали с Маратом Евсеевичем проводить в Москве эксперименты об участии моторной коры в двигательном обучении здорового человека с помощью методики транскраниальной магнитной стимуляции, которой мы в лаборатории владели. Мне даже до конца осталось неясно, почему он захотел работать с нами. Может, потому, что мы развивали его методику, сделанную для двигательного обучения больных паркинсонизмом в Институте неврологии в Москве, а может, потому, что его лаборатория отклонилась от его собственных интересов и он искал сотрудничества на стороне, да и мы остались к тому времени лабораторией, осиротевшей без ее основателя Виктора Семеновича Гурфинкеля. Очень хорошо помню, как после блестящего доклада Марата Евсеевича о нашей работе мы остались обсудить имевшиеся на тот момент результаты. Марат Евсеевич увидел, что эксперимент, как оказалось, не подтверждает его гипотезу о важной роли моторной коры человека в двигательном обучении, и он гневно сказал, что дискуссия заканчивается. Мы испугались… немного еще пообрабатывали материал и поняли, что участвует! Вот так, собственно, и идет научный процесс – опираясь с одной стороны на плечи великих, а с другой – на взаимную симпатию рядом идущих…

2011 год

Борис Израилевич Ходоров (Б. И.). Я писал главу «Условные рефлексы» в учебнике Бабского (последнее издание в 1985 году)[165]. Конечно, Павлов был гениальный человек, получил Нобелевскую премию по пищеварению, а потом перешел к нейрофизиологии и попытался подойти к мозгу, это несомненно. Но давайте возьмем печень. Печень не думает, что ей приятно, что неприятно. Вот вы непосредственно работаете в области высшей нервной деятельности. Что в этой области происходит сейчас?

Марат Евсеевич Иоффе (М. Е.). Да, я работаю в Институте высшей нервной деятельности. Но у нас сейчас все меньше и меньше занимаются «высшей нервной деятельностью». У нас сейчас новый директор. Вы его не знаете, его фамилия Балабан [Балабан П. М.]. Он бредит молекулярной биологией.

Б. И. Молекулярная биология – это образование временных связей, собственно память. Как происходит запоминание в мозгу? Вот в компьютере есть память. Там все как в мозгу, но там есть субстрат, на котором все пишется и как-то снимается, а на чем пишется память в мозгу?

М. Е. В гиппокампе пишется.

Б. И. Хорошо, но как это пишется?

М. Е. Этим занимаются.

Б. И. Занимаются, да, но как пишется?

М. Е. Не знаю.

Б. И. Теперь вопрос. На самом деле уже во времена Павлова и во времена «павловской» сессии… Вы помните это время?

М. Е. А как же!

Б. И. Тогда во всех институтах строили камеры условных рефлексов. И если ты занимался не условными рефлексами, то считалось, что ты против советской власти. В этих камерах делали металлический каркас, чтобы писать энцефалограмму, и когда я работал в Институте биохимии[166], то решил, почему я не строю камеру! Хотя я вообще не собирался заниматься условными рефлексами… Я пошел к Ореховичу [Орехович Н. О.], который был тогда директором, и сказал, что тоже хочу такую камеру построить. Но тогда все это уже кончилось, заказы официальные на это уже не принимались. И он мне сказал, что у него есть работяги, которые за 30 литров спирта построят камеру. Я стал этим способом строить. Но тут уже стали увольнять изо всех институтов евреев. Уволили всех, и мы остались без работы. А потом через месяц Берия выступил и сказал, что это неправильно. А потом и его пристрелили. Политических выпустили, Сталин уже умер, но нас все равно на работу не принимали!

М. Е. Не принимали?

Б. И. Да. Что делать? Я ходил, просился в Казахстан, куда хочешь. Зашел я как-то в свой институт, когда там делали ремонт, разломав уже все камеры, и очертил место на стене со словами «Здесь будет мемориальная доска в память Б. И. Ходорова». И знаете, это место так и осталось не замазанным новой краской! Кстати, у меня диссертацию кандидатскую первый раз зарубили, так как торможение у меня в ней развивалось не в том месте, как «по Павлову». А какое положение сейчас с условными рефлексами в произвольных движениях? Я ведь когда долгое время голодный ходил и не мог нигде устроиться на работу, то меня Гурфинкель взял в Институт протезирования. А там больные, у которых мышцы перешивали с агониста на антагонист. Им надо было научиться ими пользоваться.

М. Е. Использовать бицепс как трицепс.

Б. И. Оказалось, им надо было поймать момент! В какой-то момент они случайно находят это движение, запоминают это и вот тогда научаются.

М. Е. Совершенно точно!

Б. И. Тогда я стал еще делать зеркальное письмо. Я сажал к зеркалу испытуемых, чтобы они видели, что пишут. Если, например, требуется провести точную линию, то меня интересовало, как человек это делает. Он делал ошибочные движения то в одну, то в другую сторону и постепенно все ближе, ближе приближался к правильной траектории… Я тогда в связи с этим писал, что в произвольных движениях человек и животное руководствуются акцептором не «действия», как писал Анохин, а результатом. Результат движения, когда есть модель этого результата. В то время как ты выполняешь движение…

М. Е. …ты сверяешь с моделью результата и…

Б. И. …происходит наложение. Вот этот момент! Зеркальное письмо, кстати, – это интересная вещь. В этом эксперименте женщины были лучше, они быстрее научались. Ко мне бегал весь институт. Как теперь обучение с точки зрения павловских рефлексов рассматривают? Как учат студентов?

М. Е. Я не знаю, так как не читаю курса. Это надо с Шульговским, заведующим кафедрой ВНД МГУ, разговаривать. У него есть учебник[167].

Б. И. А вот та модель, с которой надо сравнивать желаемое движение, это преподается?

М. Е. Да, конечно.

Б. И. А с точки зрения условных рефлексов?

М. Е. Никак. Условные рефлексы – это условные рефлексы. А это – инструментальное обучение по Конорскому. О нем они говорят. Это есть в учебнике, и Шульговский ко мне приходил, советовался, как написать о Конорском.

Б. И. Это не просто условные рефлексы?

М. Е. Нет. Совершенно нет.

Б. И. В условных рефлексах есть пища и образуется временная связь. Молекулярщики смотрят, что же там действительно на молекулярном уровне происходит. Это одна проблема. А Павлов подходил к этому так, что надо посмотреть угасание условного рефлекса, а потом уже можно понять его механизм. Но Павлов взял пищевое поведение, а я брал условные рефлексы на двигательно-оборонительное поведение. По тупому варианту. Раздражитель безусловный, под лапу – ток, и животное дергает сначала одну лапу…

М. Е. …и размыкает.

Б. И. У меня не размыкает.

М. Е. А это протопоповский вариант![168]

Б. И. Да. Не размыкает, а поднимает лапу.

М. Е. Это классический рефлекс.

Б. И. Там все просто. Это можно преподавать любому студенту. (Рисует.) Говорить, что вот – пищевой центр или болевой. Образуется связь между слуховым анализатором и болевым центром, и собака дергает лапу. Она не выключает ток. Выключаю я. Тут все просто. Образовалась связь, возбуждение с опережением приводит к тому, что синаптические контакты возникли, что-то там в шипиках…

М. Е. Это все очень не просто. Потому что здесь же нет подкрепления.

Б. И. Здесь подкреплением является болевая стимуляция.

М. Е. Но подкрепление должно быть положительным.

Б. И. Подождите. Поскольку Павлов работал с пищевыми рефлексами, то животное подошло ли к кормушке или просто получило порцию еды сразу – у него есть соотношение между условным и безусловным. Но здесь обязательно должно быть опережение!

М. Е. Да-да.

Б. И. Между прочим, в таком же порядке, оказывается, дело идет с синаптическими вещами. Оказывается, что по дендритам идет обратная волна кальциевая!

М. Е. Это забавно.

Б. И. Но это другой вопрос… Мы рассматривали классический протопоповский вариант. А теперь – давайте что в действительности, в варианте…

М. Е. …Петропавловского[169].

Б. И. Да, Петропавловского. Я помню такие кривые. Вначале экспериментатор дает звонок, и в какой-то момент кошка дергает лапу, и, когда она подняла ее до некоего уровня, ток перестает идти, цепь размыкается. Вначале кошка сильно дергает лапой и натыкается на верхний «ограничитель», где тоже получает ток, и двигает в обратном направлении. А потом она прекрасно удерживает в коридоре между верхним и нижним уровнем. Подняла и удерживает. То, что у нас постоянно в жизни. Дрессировка.

М. Е. Да.

Б. И. Вопрос. А скажите, пожалуйста, где же здесь образовались временные связи между слуховым анализатором и болевым центром? В том случае, если за этим последует движение, которое приводит к размыканию болевого ощущения. Как нарисовать схему этого эксперимента? Если в первом случае мы рисовали связь между двумя структурами мозга, то как во втором случае?

М. Е. Там связь с моторным центром и активация моторного центра тормозит вот это (рисует).

Б. И. И чем кончается? Тем, что…

М. Е. …это вот так (рисует). Вот так и вот так…

Б. И. …а кончается так. Собака просто поднимает лапу до нужного уровня, и тока не будет, и там подкрепление – это отсутствие боли.

М. Е. Совершенно правильно, но тут есть такой вот вопрос. Если она не получает тока один раз, второй, десятый, то она начинает пробовать. Потому что зачем ей поднимать лапу?

Б. И. Вторая вещь еще такая. Когда она натыкается на ток, то она опускает лапу. Проприоцептивный центр связывается с болевым.

М. Е. Да.

Б. И. Чем здесь кончается? Дается сигнал, и собака поднимает лапу. Все это дело она, конечно, помнит, как мы с вами понимаем, что если ты подходишь к горячей воде, то вспоминаешь о том, какая она горячая, и не трогаешь. А ребенок маленький пытается потрогать, попробовать, а потом уже не трогает. А грудной ребенок кричит, когда хочет кушать, и, когда достигает цели, боль исчезает. Он уже направлен получать подкрепление тем, что боль исчезает. Теперь вопрос. Почему же все-таки, притом что имеется сложная структура во всем этом, кончается тем, что вырабатывается связь между слуховым анализатором и движением? Этого всего нет (показывает на рисунке). Иными словами, есть память!

М. Е. Она есть, конечно.

Б. И. Если здесь вспомнить немножко Бернштейна, ведь это же автоматизация по его терминологии. Более краткое замыкание. По мере тренировки все приходит на уровень короткий…

Вера Талис (В. Т.). Более низкий, автоматический.

Б. И. Ну. Это на словах, это – для психологов. Физиологам нужно знать, почему лапа не дергается, а потом поднимается и знает, что нельзя делать того-то и того-то, нельзя отклонить, и подкреплением является отсутствие боли… Возвращаясь к Павлову, в пищевом поведении, напротив, там все подкреплялось. Он получал положительное подкрепление. Смотрите (показывает рисунок), движение из точки А в точку В сопровождается положительным подкреплением. Животное хочет кушать и получает одну, вторую ложку, приятно, и движение это продолжается. А если это связано с болью, то моментально возникающая боль…

М. Е. …тормозит…

Б. И. Она вот этот момент тормозит. Здесь получается минус (показывает на рисунке). Теперь боль. Если вы считаете, что есть центр удовольствия, то движение это продолжается. Если сигнал поступает в центр неудовольствия, то движение, напротив, тормозится. Вот теперь разделение движения на движение с положительным знаком и отрицательным. Вообще всего этого нет у Павлова.

М. Е. Нет. Но он вообще движениями не занимался.

Б. И. На самом деле занимался, но у него же пищевая деятельность была, собака не получала боли. Собака получала или не получала пищи.

М. Е. Я все понимаю.

Б. И. А как же здесь это все формируется? Почему эта вся история?

М. Е. У Конорского есть все эти схемы.

Б. И. Как он это объяснял?

М. Е. Ну, я сейчас не помню, честно говоря. Но у него есть три точки, три источника – источник условного сигнала, источник безусловного сигнала и движение (моторная структура). По нему все это идет через моторную структуру, через моторный центр, и потом идет прямая связь с моторным центром.

Б. И. Каким образом?

М. Е. Что значит «каким образом»?

Б. И. Вот здесь (показывает рисунок) временная связь образовывается по такому принципу – болевой центр возбуждается. Здесь все понятно. Возбуждаются две структуры, встречаются импульсы в синапсах, и начинается проторение. Эта штука существует. Но если эта (показывает рисунок) получает отрицательное и положительное подкрепление, то это не учитывается. А в реальной жизни все наши двигательные акты могут быть подразделены на…

М. Е. …положительные и отрицательные…

Б. И. …доставляющие (показывает рисунок) минус или плюс. Есть, конечно, врожденные вещи, которые отрицаются, например негативное отношение кошки к собаке. Когда ребенка воспитывают, то его обучают, объясняют, это нельзя – это можно, и он обучается. Так вот, если результат положительный, это подкрепляется, эмоция положительная, это подкрепляется. И из библиотеки…

М. Е. …движений выбирается то, что подкрепляется…

Б. И. …и отвергается другое. А эта библиотека жизнью вырабатывается. Поэтому у разных народов она разная… Теперь вопрос, почему связи, которые были положительными, превращаются в связи «напрямую»? Возьмите спортсмена – какую радость он испытывает, когда он способен прыгнуть через препятствие! Если он ее получил, то в этот момент испытывает колоссальную радость. Что это?

М. Е. Это то, что у Бернштейна называется «модель потребного будущего».

Б. И. Лучше сказать «модель результата». Разделение по принципу положительного и отрицательного, и теперь речь идет о том, какая здесь материальная основа.

М. Е. Самое интересное, что в отрицательном? Там же вообще непонятно, почему вырабатывается рефлекс. Потому что подкрепление всегда должно быть положительным. Отрицательное – это не подкрепление. Отрицательное должно быть избегание. Вот теперь скажите мне, почему в протопоповском рефлексе собака поднимает лапу? Она не должна поднимать. Она поднимает, и все равно получает ток. Это вопрос очень серьезный.

Б. И. Я попробую. Я думаю, что пускается в ход сильный проприоцептивный поток – движение, которое позволяет легче перенести боль.

М. Е. А это вопрос. Почему легче перенести боль, когда двигаешься?

Б. И. Когда вы сильно поднимаете или ударяете, это отвлекает. Это уменьшает болевое ощущение. Это железно получается. Так изучает ли кто-нибудь вот этот материальный субстрат, ту гормональную музыку, которая получается у человека в момент получения нужного результата? Симонов [Симонов П. В.] же занимался эмоциями.

М. Е. Да. К сожалению, сейчас вот так вопрос вряд ли ставится. То есть студентов учат, так сказать, «исторически» – вот это было то-то, а это – то-то. А с точки зрения исследования этим не занимаются.

Б. И. Это у нас или за рубежом?

М. Е. И за рубежом, по-моему, тоже нет. За рубежом тем более. Понимаете, идеология вот этого инструментального рефлекса – она осталась сама по себе как историческая, но с точки зрения исследования этого нет. Вот мы немного это делаем.

Б. И. Я просто хотел знать, что классики наши современные про это думают. Те, кто занимается высшей нервной деятельностью.

М. Е. Понятно. Не знаю. Этим сейчас никто не занимается.

Б. И. Вы хотите сказать, что высшей нервной деятельностью занимаются только на очень низком уровне, то есть молекулярном?

М. Е. Ну да.

В. Т. А в мире?

М. Е. В мире вот этим двигательным поведением с точки зрения формирования инструментального рефлекса занимаются довольно много, используя это как модель. Модель поведения, и основы поведения, роль разных структур в формировании этого поведения.

Б. И. Вся дрессура на этом строится. Когда я не мог найти работу, я ходил в уголок Дурова, так меня не пустили.

М. Е. Почему?

Б. И. Не могли взять… Могло быть и совпадение – не могли и не хотели…

М. Е. Понятно.

Б. И. Но ведь вся дрессировка, обучение животных, все основано на этом.

М. Е. Все основано на этом.

Б. И. Вся высшая нервная деятельность на самом деле должна с этого начинать.

М. Е. В 1991 году я выпустил книжку про инструментальные рефлексы. Она называется «Механизмы двигательного обучения». Там все это есть, но сейчас никто этим не занимается.

Б. И. На самом деле вся высшая нервная деятельность, при всем уважении к Павлову, должна была бы строиться иначе.

М. Е. На положительном подкреплении, конечно.

Б. И. Подкреплением является ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ!

М. Е. Безусловно, безусловно. И вот здесь есть нечто интересное, что может связывать в каком-то смысле Бернштейна и Павлова. Потому что, с одной стороны, Бернштейн считал, что есть «модель потребного будущего» и нет никаких условных рефлексов. С другой стороны, можно думать, что «модель потребного будущего» формируется в процессе обучения, так же как любой условный рефлекс. Просто это есть модель положительного подкрепления.

Б. И. Все-таки условный рефлекс не формируется инструментально. Инструментальный условный рефлекс – он только то, что на слуховой сигнал воспроизводится, формируется понятие того, что сейчас будет болевой удар, и автоматически – никакого движения. Теперь вопрос – является ли память результатом тоже образования вот этих новых синапсов или есть какой-то механизм, которого мы не знаем и который всю ситуацию запоминает?

М. Е. Ситуация, конечно, запоминается. Но поскольку, хотя иногда это происходит с одного раза и одного подкрепления, чаще нужно какое-то время, и происходит какая-то перестройка синаптических связей.

Б. И. Слушайте, а правда, что условные рефлексы строятся на базе безусловных? Вот вопрос. Безусловные – у ребенка болит животик, и он кричит – хочет кушать. Это вызывает хаотическое поведение, и он случайно натыкается на что-нибудь, что избавляет его от боли, например мама. Условный же – это когда он видит маму и у него уже с этим связан момент положительных эмоций. Это образование условных реакций. В то же время есть запретное, избегание, и оно тоже плюс. Все стимулы у нас получаются выше нуля или ниже нуля. Если у вас есть (рисует) нулевой уровень… Если у вас движение идет в направлении вверх к нему – это положительное качество. Жажда еды, воды совершает движение по направлению к устранению неприятности. А другие, которые отрицательные, напротив. Вы получаете удовольствие не оттого, что вы что-то получаете, а оттого, что вы чего-то избегаете. Правда? Вот музыка. Вы слышите и начинаете усиливать звук до определенного уровня, не выше, и получаете удовольствие. Если слишком громко, то снизите звук, мало – увеличите. Удовольствие от актуального.

В. Т. По Бернштейну, мы в музыке еще упреждаем звучание. Мы не воспринимаем звук, а упреждаем гармонию, которую услышим.

Б. И. В музыке, настраивая звук, мы в одних случаях удовольствие получаем оттого, что ослабляем звук, а в других – от усиления. Можно представить, что у нас есть некий стрелочный прибор и оптимум проходит там, где возникает наложение стрелок, и, как только происходит отклонение от оптимума, сейчас же возникает потребность вернуться к оптимуму. Дальше начинается борьба за то, чтобы не перейти оптимум, вернуться. Желание – это уже словесное обозначение этой потребности. Эта безусловная потребность иметь стрелки на определенных оптимальных значениях – температуры тела, кровоснабжения…

М. Е. Насчет боли – там не оптимальное значение, там лучше ее не иметь совсем.

Б. И. Итак, положительные эмоции получаются, когда вы имеете ощущения на определенном оптимуме. Наши потребности возникают, как только обнаруживается отклонение от этого оптимума. А удовольствие – возвращение на этот оптимальный уровень. Дальше вы уже можете строить условные связи, память, временные связи, пожалуйста. Мы не умеем только все это «читать». Так же как раньше люди не знали интернет, радио, телевидение. На самом деле высшая нервная деятельность в руках психологов и тех людей, которые не хотят этим заниматься! Почему? Потому что нет подхода?

М. Е. Почему не хотят? Потому что не модно.

Б. И. А будет модно – станут?

М. Е. Есть, между прочим, один человек, который не чужд этому, хотя он занимается не прямо этим. Это Костя Анохин [Анохин К. В.]. Вы знаете его?

Б. И. Я знаю его.

М. Е. Он умница. Он единственный все это понимает из людей на каком-то уровне.

Б. И. Все понимает?

М. Е. Ну, все никто не понимает. Это он понимает.

Б. И. Я слышал его доклад об «предстартовых ощущениях».

М. Е. Я не знаю, насколько он понимает. Ведь мы с вами занимались непосредственно движениями, а он непосредственно движениями не занимается. Он все-таки нейрофизиолог в основном. Но он занимается поведением.

Б. И. Скажите, а вы могли бы взять Бернштейна и все, что там написано, написать другим языком?

М. Е. Ну, можно. Конечно. Вы же понимаете, Бернштейн писал то же, что Павлов или Конорский, к примеру, но писал это другим языком и подходил к этому по-другому.

Б. И. Все, о чем мы сегодня говорим, мы говорим о модели результата, мы говорим об опережающем… мы говорим о разделении на положительное и отрицательное. Это не обязательно положительное – пища. Это может быть и устранение от боли. Центры удовольствия и неудовольствия (я не знаю, насколько продвинулись или не продвинулись в этой области).

М. Е. Этим же занимаются. Самостимуляция – это и есть активация центра удовольствия.

Б. И. Это у животных. А у человека?

М. Е. И у человека этого сколько хотите.

Б. И. Как вы себе это представляете?

М. Е. Алкоголь, например. То же самое.

Б. И. Это уже патология.

М. Е. Что значит патология? Еще до патологии. Есть же структура в мозгу, которая…

Б. И. Можно и медведя, конечно, напоить.

М. Е. Можно, конечно, и медведя.

Б. И. Речь идет вот о чем. На самом деле положительная эмоция – это если при совершении того или иного движения вы получаете полезное.

М. Е. Одно дело – полезное, другое – приятное. Это не одно и то же.

Б. И. Правильно, правильно, полезное и приятное, это то, чему обучаются, и подразделение, и все то, что здесь плюс имеет (показывает рисунок). Что за этим стоит? Выделение каких веществ?

М. Е. Безусловно. Нет, сейчас это известно в значительной степени. Это известно на уровне самостимуляции. Есть структуры, которые активируются при самостимуляции.

Б. И. Что стимулируется?

М. Е. Вживляют ему электрод, нажимает он…

Б. И. Куда вживляют?

М. Е. А вот куда вживляют… Это эмоциональные структуры, я сейчас не могу вам сказать, что именно. Но это определенные структуры, они известны. Вживляют электрод, и крысы… Это Окс [Окс С.] еще начал делать.

Б. И. Да. Это мы в учебник вставляли. А дальше?

М. Е. Что дальше? А дальше то, что это и есть центр удовольствия.

Б. И. Я бы поставил эксперимент, в котором надо было обучаться какому-либо действию и подкреплять с помощью стимула положительного.

М. Е. Есть такие работы. Я их просто не знаю сейчас. Но уверен, что есть. А что тут такого? Это же все равно. Важно, чтобы у человека, животного, объекта было положительное какое-то – либо избавление, либо пища, либо эмоциональное положительное ощущение.

Б. И. Ну вот вы хотите увидеть какого-то человека. Давно не виделись, вы его помните, у вас есть фотография, но вы хотите его увидеть, пощупать. Наконец вы этого достигаете. Это может быть не на совершенном уровне, когда люди двадцать лет не виделись и это слишком сильно, а есть просто повседневное. Например, я хочу в пище найти нечто, и я нашел и прочее, когда есть что-то маленькое, но положительное что-то. То есть когда модель результата совпадает с результатом. Вот что это такое! Вы хотите, это у вас в голове модель, скажем. Вы этого достигли, и эти два уровня совпали.

М. Е. Это и есть подкрепление.

Б. И. Слово «подкрепление». Лучше нет его.

М. Е. Это павловское слово.

Б. И. У Павлова – положительное. А у нас подкрепляется отсутствием чего-то.

М. Е. Это не важно. Положительный результат. Вот что такое подкрепление. Отсутствие – это тоже положительное.

Б. И. Такого термина у Павлова нет. У Павлова подкрепление – это безусловный рефлекс.

М. Е. Но мы же говорим не про Павлова.

Б. И. Но тогда этот термин занят. В высшей нервной деятельности подкреплением называется безусловное раздражение, на базе которого берется условный рефлекс.

М. Е. А пищевой? Пищевое подкрепление, оно же положительное.

Б. И. В павловской модели подкрепление – это боль. Гудок – собака получает боль.

М. Е. Но это не подкрепление, потому что оно не дает положительного результата.

Б. И. Понятия положительного результата у Павлова нет. Разделения этого нет.

М. Е. Я согласен, Павлов этого не говорил. Но имел в виду положительный результат. У него не было отрицательного подкрепления, он этим не занимался. Он, правда, кислотой занимался. Но этим Конорский занимался.

Б. И. Получение на условный раздражитель эффекта, который возбуждается безусловным раздражителем. Вот пища была у него безусловным раздражителем, а у меня был протопоповский вариант – боль или уход от боли. Если называть подкреплением положительный результат не в смысле того, выработался рефлекс или нет…

М. Е. …а в смысле результата…

Б. И. …в смысле оценки результата. Результаты оценивать по полезности и удовольствию.

М. Е. Любое поведение, формирование, выработка любая – это есть поиск положительного результата, и здесь, в этом смысле, Бернштейн не далек от Павлова.

Б. И. Вот! Я, к сожалению, уже физически не могу – у меня столько дел, столько статей недописанных, столько студентов…

М. Е. Это чудесно.

Б. И. Я хочу сказать, что люди, занимающиеся этим, как вы, знающие, понимающие, могли бы попробовать написать какой-нибудь раздел, например, который Бернштейн называл «моделью потребного будущего». Написать его языком тем, которым мы сейчас с вами говорили. А у Бернштейна есть подразделение на положительное и отрицательное?

М. Е. Боюсь, что нет…

Б. И. Так вот, попытаться написать что-то из того, что писал Бернштейн, какую-то тему, особенно то, что касается «модели будущего», другими словами. Исходя из принципа полезного и безразличного…

М. Е. … вредного, негативного.

Б. И. Уменьшение силы оптимальное. Проблема оптимума. Да, еще что касается желания. Это когда нервный центр «чешется». Например, «чешется» пищевой центр – пить чай хочется. Это мое объяснение того, что такое желание, – это когда нервный центр чешется. Что вы делаете? Вы доводите стимуляцию до нужного уровня, оптимума. Что же ставится в экспериментах по этому вопросу? Можно взять некое опережение в стабилограмме. Если больной стоит на стабилографе и ему говорят: «Сейчас выключат свет», а он уже тренированный, он не испугается, но как он отреагирует? Одновременно или нет с выключением света? Может быть и лучше эксперимент… То, что было в неврологии, где тренировали паркинсоников, так там было трудно разобраться. Все зависело от того, выпил ли больной таблетку и т. д. И врачи опять же это делали, а этим должны ученые заниматься. Ведь за этим изложением высшей нервной деятельности стоит разработка методов диагностики, за этим стоят и поиски на молекулярном уровне. Вы скажете: «Дайте мне, что там получается на молекулярном уровне с точки зрения подкрепления?» Когда происходит встреча со стимулом… Так вот, у вас нет такого желания переписать Бернштейна? Вы еще молоды.

М. Е. Да?

Б. И. Вы еще ходите.

М. Е. Книгу свою я уже написал.

Б. И. Но не все.

М. Е. Двадцать лет тому назад.

Б. И. Поезжайте к Фейгенбергу!

М. Е. Он меня ждет.

Б. И. Вы с ним в каких отношениях?

М. Е. Мы с ним ни в каких. Я с ним незнаком…

Приложение к интервью[170]

1949 г.[171]

КОНСПЕКТИВНЫЙ МАТЕРИАЛ по делу

проф. БЕРНШТЕЙН Николая Александровича, члена-корреспондента Академии Медицинских Наук СССР, лауреата Сталинской премии 2‐й степени за 1948 год «за многолетние работы по изучению физиологии движений человека в связи с трудовыми процессами и физической культурой, обобщенные в монографии „О построении движений“, опубликованной в 1947 году».

18–19/III с. г. на открытом партийном собрании Ц. Н. – И. Института физической культуры – моей основной рабочей базы, где я работаю с 1934 г. и где с момента реэвакуации института я имел только целый ряд почетных поощрений (красное знамя, почетные грамоты, значок отличника и т. п.) – я был обвинен в космополитизме, и вся моя деятельность за 25 лет, под’-итоженная в книге «О построении движений», удостоенной в 1948 г. Сталинской премии, об’явлена антинаучной и вредной, о чем и напечатано в газете «Советский спорт» № 29 от 22/III c. г., с полным умолчанием о Сталинской премии.

Результат: лаборатория разгромлена, я отстранен приказом от руководства аспирантурой и лабораторией. Приказа о моем увольнении пока нет – ожидается в ближайшие дни.

Место моей работы по совместительству – Ц. Н.‐И. Институт протезирования – провел 26/III аналогичное открытое партсобрание (еще 16 марта его дирекция настойчиво приглашала меня целиком перейти на работу к ним), об’явив всю мою работу по протезированию вредными и беспочвенными фантазиями.

Результат: приказ от 28/III о моем увольнении с формулировкой «не обеспечил руководства лабораторией».

Находящиеся в печати 1) книга «О ловкости и ее развитии» – популяризированный пересказ книги «О построении движений» – и 2) две статьи по теории и рассчетам протезов, – все уже прошедшие последние корректуры, – задержаны.

Всему этому не предшествовали ни какие-либо расследования моей работы, ни сбор отзывов о ней от компетентных лиц, и мне не было дано возможности высказаться в каком бы то ни было компетентном месте. Все перечисленное сделано было названными низовыми институтами за спиной Академии Медиц. Наук, членом-корреспондентом которой я состою с 1946 г.

На 15/IV назначен в Ц. Н.‐И. Институте Физической Культуры диспут о той же награжденной Сталинской премией книге «О построении движений». Я пока о нем не извещен и на него не приглашен.

С момента выхода в свет книги «О построении движений» в 1947 г. нового мной ничего не сделано, кроме упомянутой книги-популяризации и двух протезных статей, задержанных в печати (не считая, конечно, текущего накапливаемого исследовательского материала и подготовлявшихся к печати рукописей).

Мой экспериментальный материал по движениям человека привел меня к некоторым расхождениям и уточнениям к классическим формулировкам акад. И. П. Павлова, полученным из опытов с рефлексами животных. Все это полностью изложено в книге «О построении движений», и Комитетом по Сталинским премиям криминальным сочтено не было.

РЕЗЮМЕ:

1) Вся моя работа за 27 лет, награжденная Сталинской премией, об’явлена в названных двух низовых институтах вредной и антинаучной и сорвана. Упомянутые теоретические расхождения мои с И. П. Павловым раздуты в обвинение в антипатриотическом подрыве авторитета И. П. Павлова и ревизии его учения. Заодно инкриминированы мне подрыв авторитета И. М. Сеченова (с коим я никогда и ни в чем не расходился) и другие антипатриотические деяния, что уже вообще лишено основания и является сплошным вымыслом.

2) Я без работы, и опозорен и опорочен в печати.

3) Никакие авторитеты не запрошены; никакого расследования не было произведено. До начала марта с. г. работа текла везде нормально и без возбуждения каких-либо вопросов о ней.

4) С 24/III я официально держу Академию Медиц. Наук в курсе хода событий; а 7/IV поставлен мною в курс дела только что вернувшийся из Ленинграда президент АМН академик Н. Н. Аничков…

Статья в газете «Советский Спорт» к сему прилагается.

Подпись /Н. Бернштейн/

(Приписка рукой Н. А. Бернштейна)

Справка: 1) Заграницей – в научной командировке – был в последний раз в 1929 г.

2) Последние работы, напечатанные заграницей: статья – в 1931 г., научная заметка – в 1933 г.

3) Мне никогда не довелось быть ни пропагандистом, ни даже просто сторонником какой-либо иностранной научной доктрины.

Н. Бернштейн

ПРИЛОЖЕНИЕ

ИЗБРАННЫЕ ПИСЬМА Н. А. БЕРНШТЕЙНА

На столе у Александра Сергеевича Бернштейна, племянника Николая Бернштейна, сына его любимого младшего брата Сергея, лежали две голубые книжечки. Хозяин тяжело, опираясь на палку, перемещался по квартире, покрытой толстым слоем пыли. Чтобы не испачкаться, я садилась на край стула и слушала, слушала, записывала на магнитофон, сканировала и снова приходила. К счастью, на этом стуле сиживала не я одна, но, например, и замечательный человек Леван Владимирович Чхаидзе, основоположник биомеханических исследований в Грузии, верный ученик Николая Александровича. Он и написал в далеком 1972 году вместе с научным журналистом Святославом Чумаковым книгу «Формула шага» о своем учителе. Тогда еще была жива Татьяна Попова, мама Александра Сергеевича и жена Сергея Александровича, хребет семьи Бернштейнов. Именно в «Формуле шага», малюсенькой книжечке объемом 100 страниц карманного формата в мягком переплете, я нашла ответ на вопрос студента кафедры истории науки Университета Пьера и Марии Кюри в Париже: «С кем из французских ученых общался Николай Александрович во время своей поездки в Европу в 1929 году?» …Поль Ланжевен, Эдуар Тулуз, Анри Ложье, Анри Пьерон, Жан-Морис Лаи, Альфред Фессар – говорила мне старая книжечка. Какие имена! Я не была уверена в своем правильном переводе с русского на французский имен великих французов и решила расспросить Александра Сергеевича о судьбе этих писем. Каково же было мое удивление, когда голубые книжечки оказались теми самыми письмами, которые после смерти Бернштейна Татьяна Попова заботливо перепечатала и сопроводила собственноручно скалькированными рисунками Бернштейна и вклейками фотографий и открыток, присланных вместе с письмами. Александр Сергеевич взялся перепечатать их для меня на компьютере, сопровождая примечаниями и опуская личные места. Оригиналы писем я так никогда и не увидела… А тогда, в 2011 году, отдыхая в Крыму, я услышала звонок из Москвы со счастливым голосом Александра Сергеевича: «Я все перепечатал для вас и снабдил комментариями, как же вы меня порадовали новой встречей с этими письмами!» Квартира-музей – сколько же она хранила сокровищ, часть из которых мне удалось таким образом сохранить… Теперь они перед читателями.

В приложении к книге я привожу отрывки из писем Н. А. Бернштейна. Судя по проставленным Н. А. Бернштейном порядковым номерам, в Москву им было отправлено 335 писем. Когда Т. С. Попова в 1970‐х годах перепечатывала на пишущей машинке все эти письма, то оказалось, что почти четверть посланий в семейном архиве отсутствует, но и в таком объеме представить их все здесь невозможно. Орфография писем сохранена.

1929

<Берлин, 24/IX>

Алло, мои ребятушки, вот и Берлин!! Я доехал отлично в международном вагоне от Варшавы: двухместное купе точь-в-точь как у нас, но следующие отличия: 1) диваны один над другим, 2) в междукупейной умывальной по полотенцу на каждого, 3) над каждым диваном, верхним и нижним, что-то вроде пепельницы. Отщелкнешь крышечку – глядишь, под ней фонарик сам загорелся: книжку можно читать. Езда пребыстрая. Заработал с утра мой «бебик»[172], снимал начало симфонии Б. Г.[173]: подъезд к Берлину и (для Нюты в особенности) уличную жизнь. Берлин очень переменился за 5 лет[174], но не столько архитектурно, сколько обстановочно. Все автобусы, все такси, все трамваи новые. А это не шутка, т. к. я видел авто № 54700. Описывать не буду – пришлю открытки, как найду. Поражает не чистота – на улицах грязновато и характерный запомнившийся мне берлинский запах: навозец + выхлопы машин. Поражает блеск. В витринах нет пыли, и все сияет, как натертое кирпичом: семафоры, стены, вывески, автомобили и самые шуцманы[175]. Но не ошеломляет этот город (как и в тот раз), и не очаровывает, а как-то делается преуютно, точно всегда тут жил. В поезде ехал с англичанином, болтал, к удивлению, удостоился высшей похвалы (правда, вдруг стало выходить бойко).

<Берлин, 25/IX>

…Особенность Берлина: он на 1/3 в лесах и наполовину перестраивается. Все немцы думают, как бы лучше сделать. Глаз у меня совсем прошел. Ем и сплю отлично, пишу вам очень часто. В Берлине осмотрю за 2 дня еще очень много. Бернштейнов в Берлине 250, Рихардов двое, но все неподходящие[176]. Спрошу ужо Мушку. Смотри за собой, Карлинька, и пиши. Напиши, как крест удался?[177] Коля

<Берлин, 30/IX>

Карлушенька, это – вид одной из станций берлинской «подземки» (она же – «метро», она же – UGB, то есть «Untergrundbahn»).

Посреди перрона видна вывеска «See-Strasse» с названием конечной остановки данной линии. Как только этот поезд отошел, вывеска сама собой прячется, и взамен выползает другая. В будочке слева от нее, на стене – план прилежащей части путей, а на нем сами собой ползают синие огоньки, показывая передвижение поездов в тоннелях «подземный ход»… Помнишь у Пушкина в «Пророке»: «И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье…»? Так вот, одна только эта строчка как-то вдруг заворожила меня при виде составчиков с синими огоньками, бегущих по темным тоннелям берлинской подземки, и теперь никак не могу от нее отвлечься на любой из станций. Еще одно впечатление от Берлинского метро: здешние вагоны метро, выскакивающие из своих темных тоннелей на ярко освещенный перрон очередной станции, имеют в каждой своей торцевой стенке по два широких окна закругленной формы, словно два больших глáза, напоминающие совиные морды. Берлинцы зовут эти вагоны Tonnel-Eülen (тоннельные сóвы), что очень удачно и вполне справедливо. Это о подземке; а обо мне: сыт, здоров, не устаю, все осматриваю, правда – торопливо. Но зато в Париже поотдохну, и тогда примусь за работу. Целýю всех. Доктор

<Париж, 30/IX>

Нютик, мой хороший и родненький, получил твое письмо от 25‐го и Сергееву открытку. Очень смешно отвечать на письма, когда они так долго идут, но на этот раз все равно отвечу. Во-первых, ты умница и золото, я тебя хвалю совсем-совсем серьезно, и очень тобой горжусь за тысячу вещей (это – галлицизм уже – «pour mille causes»). Во-первых, очень рад, что доклад о рабочем месте прошел хорошо; я ничуть не удивлен, но это очень приятно. Потом твой режим дня меня очень трогает; опять скажу, что ты умница золотая. Потом английский. Твои два слова по-английски в письме – без ошибок, а в следующих попробуй my little Anna, написать побольше, хоть бы и с ошибками. И наконец, у тебя вырабатывается прекрасный стиль русского письма. И поэтому ты еще раз молодец, и я тебя очень люблю и уважаю. Вот. …я начинаю думать, что завидовать мне не стóит и не следует, так как за первыми impressions éblouissantes[178] следует понимание того, что в сущности «заграница» в ее внешнем облике примечательна лишь с первого взгляда (не говорю, конечно, о подлинных чудесах искусства, а о загранице en sens commun[179]). Люди здесь те же, что у нас, может быть – и хуже, чем у нас; обстановка другая – почти couleur locale[180], – и все тут. Следовательно, получается у меня не «заграничная» поездка в укрепившемся у нас понимании, а иногородняя научная поездка по всяким институтам и т. д. Я отдохну здесь недельку, а потом и в самом деле начну работать. Первые впечатления от Парижа, однако, отрицательные; или, лучше, так: Венера, на которой живут вошки и блошки… Я остановился все же у тети Мушки, проделав весь предусмотренный диалог. У нее трехэтажный cottage, который опишу потом, и мне дали отдельную комнатку наверху, очень славненькую. Я все забываю сказать, что в Берлине мне чудно переплели мой атлас, за 15 марок, – черный коленкор, с большой золотой надписью. Формат ты помнишь, а толщина – 4 см. Нюточка, my dear wife from Moscow; I kiss you great-great many times. Nick

…Ау, мои хорошие! Вот теперь у меня самая подходящая обстановка для письма и для отдыха в то же время… Французы – разительный и скверный контраст с немцами. Насколько вторые обворожительно приветливы, воспитанны и дружелюбны, настолько французы некультурны, грязны и грубы. Страсбургский вокзал – это большой неуютный свинятник. На немецких вокзалах можно положить шляпу на пол и потом, не вытирая, надеть; на немецких вокзалах все немецкие носильщики знают всё, любезны и точны; какой-то умный немец сидит где-то вне взоров публики и день и ночь выдумывает, как еще сделать, чтобы стало еще удобнее. Во Франции носильщики невежливы и ровно ничего не знают. Публика нечиста и заносчива. Словом, контраст огромный, но не субъективный: Юра [Маргулиес Ю. Э.] подтверждает это, по секрету от патриотичных Аитовых-старших. То же впечатление наутро, при приближении к Парижу. Атрибуты те же, что при подходе к Берлину, – выемки между стенами из домов, виадуки, земляные работы, полутуннели, рекламы – но как это тут все грязно, закопченно, облезло, неуютно! И в парижском Восточном вокзале (Gare de l’ Est) никто ничего не знает[181], все закрыто, ни парикмахера, ни размена денег, и грязь, как на Павелецком вокзале, – несравненно хуже, по-моему, чем на Казанском или Курском. …Выпив кофе, пошел по Bv. De Strasbourg и тут наткнулся на совсем необычайные вещи – Halles Centrales (время действия – воскресенье, 8 часов утра). Это большой, вонючий, мерзкий рынок, тут же на Bv. de Strasbourg. Грязь и свинство такие, что наш Смоленский рынок в Москве – очень приличное и опрятное учреждение в сравнении с этим. Какая-то капуста, шелуха, мусор, и надо всем – «райские запахи». Берлин тоже не очень чист – чистоту надо в Германии смотреть в провинциях и на железных дорогах, – но Берлин не воняет. Путь вдоль Сены – прелесть, в самом деле сплошная красота. В ширину Сена равна Москве-реке у Устьинского моста (шире Москворецкого, ýже Крымского). На воде ничего интересного. Но планировка и архитектура некоторых мест изумительна, лучше и пышнее Ленинграда; притом меньше чистого Empire и больше барокко, чистого и Empir’изованного. Разумею прежде всего Louvre и затем Place de la Concorde. Все больше вылезает из‐за домов вышка Эйфелевой башни. Ее местоположение – Champs de Mars и Trocadéro – спланировано необыкновенно хорошо, фотографии этого не передают. Берег круто поднимается от Pont d’ Iena к Trocadéro; тут цветник – Place de la Varsovie – с очень смешными фигурами носорога и слона, и сверху вид на Tour d’ Eiffel удивителен. Я под вечер пошел к ней вплотную, оглядел со всех сторон, и снизу, и всяко (наверх не лазил: воскресенье – толчея) и убедился, что французы не понимают, что это за прелесть, и совершенно не умеют ее снимать (я ужо сниму по-своему). Мы делали ее из Meccano[182], в общем – правильно; вот приеду – авось, сделаем опять.

Итак, пришел я к тете Мушке на rue Vital часам к половине десятого. Открыла горничная (фартучек, но без чепчика), выбежала тетя Мушка, затем Круля[183] и потащили к чаю, где застал и дядю Володю. Тетя Мушка была очень обрадована, говорила, что собиралась ехать за мной на вокзал, но не знала поезда (я, конечно, нарочно не сообщил). Конечно, без разговоров сразу стало ясно, что меня непременно поселят в квартире Аитовых. Дом трехэтажный, с пятью не связанными между собой подъездами, причем каждая квартира занимает все три этажа по вертикали. Сейчас же тетя Мушка позвонила Юре и позвала к завтраку.

Теперь о публике. Тетя Мушка очень состарилась – это седенькая (grise, pas blanche[184]), скорее худенькая пожилая женщина, лицом похожая на свою мать [Бернштейн (Серебряная) М. M.], но сама по себе мало изменилась лицом. Она ниже обоих сыновей, которые относятся к ней ужé как большие к старушеньке, очень любят и дружески посмеиваются. …Стиль такой (не разговора, а отношения): «Эх, мол, мама ты наша старенькая! Ничего-то ты в новых делах не понимаешь; но все-таки ты совсем душка». Леночке 10 лет [Аитова Е. В.], но ростом и обликом – 12, даже 13. Высокая, стройная, очень хорошенькая, светлая chataine; по-видимому, болтунья и шалунья, но при мне пока молчит и стесняется. Видимо, очень положительная, милая, но не одаренная (Юра говорит «в Аитовых»). Одарен ли Сережа, я не знаю пока, но это далеко не Герман[185]: мальчик умный, культурный, тонкий; притом ярый спортсмен. И литературу знает. И говорить умеет.

О Круле и сиамской кошке нечего говорить: кошка как кошка, и Круля как Круля.

Между прочим, о языках. Мои языки, оказывается, в порядке. В поезде и в Берлине меня не признавали за иностранца. С французским дело похуже. Аитовы находят, что я говорю недурно и с совсем хорошим произношением. Кстати сказать, я уже подправил себе за эту неделю все 3 произношения. Советую произносить dé и té (détérminer, например), как произносил бы русский «батя»: д. и т., в точности выйдет прямо по-парижски. Целýю всех. Д-р

<Париж, 1/Х>

Вот, мои дорогие, еще прошел день, и прошел он для меня малосодержательно, так как был не в порядке пузик, и пришлось большую часть дня сидеть дóма. …Днем дядя Володя забрал меня в свой Citroen’овский «седан» и поехал катать к своим пациентам, в какое-то отдаленное banlieue[186] за Issy-les-Moulineaux; сие место больше всего в мире похоже на Симферополь, с крымскими преуютными домиками, холмами и пирамидальными тополями. Едучи оттуда, подъехали у Avenue d’ Orléans (юг города, за Mont-Parnass’ом) к превеселой ярмарке, вроде ярмарки в Neuilly, описанной Biart’ом. Особенно милы специально детские, крошечные карусели, у которых наверху понавешаны самодвижущиеся Chat-Felix’ы[187] и прочие мягкие зверюшки, а внизу, вместо наших лошадей, понаделаны маленькие автомобильчики, паровозики, аэропланчики, велосипеды и т. д., в которых можно не только сидеть, но и вертеть разными рукоятками и педалями, в полное свое удовольствие. Детвора умилительно наслаждается. Кусочек возвращался пешком и разглядел, как устроена надземная часть метро; я такой не видывал и думаю, что заинтересует Сергешу. ‹…›

<Париж, 2/Х>

Нютик, мой глупый, получил твое письмо (без №) от 27‐го и остался недоволен. Во-первых, грустить тебе совсем не должно, мне еще иногда позволительно погрустить здесь, так как я здесь один, без вас; а тебе в семье это не годится. В самом деле, неужели ты думаешь, что сотни тысяч парижских автомобилей и магазин Pathé могут заменить семью и дом? А кроме всего, ведь это твое письмо было ответом на мои № 4 и 5; следовательно, ты очень жадная. Миленькая ты моя, ведь все равно, сейчас ничего нельзя изменить, и я должен проделать всю командировку полностью. Я тоже без тебя кисну, и etwas[188] нервничаю, а от твоего сегодняшнего письма, пожалуй, закисну еще на 20 % больше. Пойди сейчас, поцелуй Карлушу в орешек, скажи Мерге, что он умный и хороший парень; похлопай Татьяну по спине и перестань дождить на письма. К тому же «ревнивые опасения» с твоей стороны смогут начаться лишь с 20‐го октября, когда я поеду в Дортмунд, ибо в Париже все сплошь рожи; я в Берлине за 4 дня видел 37 хорошеньких, но в Париже видел только одну с хорошей фигурой – Эйфелеву башню. …Сегодняшний дневник: утром показывал тете Мушке атлас, которым она ошарашена; потом проработал с нею мою посланную к ней статью; потом созвонился с одним из соредакторов журнала «La science du travail»[189]…

<Париж, 4/Х>

…В Девичьем[190], наверное, уже сейчас все готово, и я буду с нетерпением ждать фотографии. Вчера утром были с Мушкой в Institut Pasteur, осмотрели это учреждение, состоящее из трех прекрасных зданий; посетили могилу Пастера в красивой мозаичной часовне. Были и у проф. Безредки [Безредка А. М.]. Он принял меня очень приветливо и дружески, вспоминал папу, просил показать ему мои работы и т. д. Сейчас Маргарита там еще не работает, так как ремонт в ее лаборатории, и поэтому дым столбом, точь-в точь как у нас в ИОТе. Работает в прикладной лаборатории, заведуя производством разных сывороток и т. п.; это для заработка. Хотя она ни в чем не нуждается, но отношения в семье как будто таковы, что она хочет иметь свои деньги. Научно же она работает над сывороточной терапией осложнений рака (изъязвлений, нагноений и т. п.), и, кажется, с успехом. Днем с обоими мальчиками пережидали дождь (Юра удивительно милый парень в жизни, он еще приятнее Сережи; деликатный, тонкий и интересный) и слушали в граммофоне разные джаз-банды. Потом пошли с ними выбирать чулки, которые стоят 20–29 фр. пара. Выбрали в самом лучшем месте все, что сумели. Потом зашли к дяди-Володину отцу, «дедушке» [Аитов Д. А.], а вечером я читал ваши письма, где вы меня бессовестно хвáлите, хотел было отвечать, но заклевал носом; поэтому отвечаю сегодня раненько утром, лежа в постели и придвинув столик. Как видишь, дел за день сделал немного, но уж очень погода мерзкая – надеюсь, что ненадолго. ‹…›

<Париж, 12/Х>

…Анютушка, взял опять перечитать твое письмушко. Ты пишешь: «Доктор Коля, ведь нехорошо, пожалуй, так мало писать» – ей-богу, доктор Коля пишет кучу, целые диссертации каждый день. Нынче я был на изумительной по богатству выставке автомобилей в Grand Palais на Champs d’ Elysees, и, правда, меня меньше интересовало созерцание самих автомобилей, чем собирание их каталогов и картинок, которые я смогу послать вам всем, мои хорошие. Повсюду, где мог, таскаю с собой «бебика», чтобы он, чертенок, запоминал побольше и потом смог вам все-все пересказать. Для тебя, Нютушка, он снимает быт, повседневную жизнь города, улиц больших и малых, блистательной Place de la Concorde и провинциальной rue de Passy, около которой мы живем и которая больше всего напоминает Арбат, только в 2,5 раза ýже и по архитектуре значительно менее шикарна. Пиши обо всем, что получаете, и о письмах, и об Imprimés. Вот мой день сегодня: утром пошел с «бебиком» (наконец была хорошая погода) гулять, опустился по rue de Passy к place Alboni, потом по rue Delessert вышел на Варшавскую площадь перед Trocadéro и оттуда через речку к Эйфелевой башне, под нею нашел кучку арабов в красных мундирах – зуавов – и их «забебил», потом пошел по набережной вдоль той стороны реки (Quai d’ Orsay) до Pont Alexandre III и через него перешел обратно на сию сторону, к Grand Palais, где автомобильная выставка. По пути «побебил» то и сё. Потом побродил часá 1,5 по выставке, оттуда прошел на place de la Concorde – самую красивую площадь из всех, какие я знаю, лучше даже (и гораздо больше) площади Урицкого в Ленинграде[191]. Поцелуй Карлушеньку хорошую и передай нашим, что очень жду от них писем, их приветствую и жму руки крепко. Коля

<Париж, 13/X>

Сергешенька, сообщаю, что был сегодня в Musée du Louvre, от которого, естественно, за первый раз совсем переутомился и одурел. Но я сделал правильно: прошел быстро через все залы (= 2,5 Третьяковские галереи + 1,8 музея в Ленинграде), а остановился подробнее только на нескольких вещах, самых важных и знакомых. Venus de Milos не выигрывает от личного знакомства. Она почтенная по ассоциациям, да и красива очень, но на мой вкус и московская копия не хуже. А зато от Леонардо у меня захватило дух, да так, что я потом уже ни на что не мог смотреть. Никак этого не ожидал. ‹…›

…Анютушку оставил себе на закуску, а тебе на закуску самую мою любимую картину Leonardo. Если ты подумаешь, что сей Жан-Баптист на тебя похож, то знай, что ошиблась, ибо он был еврей, а ты цыганка, и потом же у него умное лицо. Видишь ли, немецкие города мне «полюбляются» (от слова «полюбиться») сами собой, а к Парижу надо подойти. И начать любить его старые части – у Нотр-Дам и Sorbonne, чудесные старые храмы, вроде Cluny или Nôtre-Dame, узкие улочки, букинистов на набережных, большой и красивый Булонский лес… Но говорят, что Лондон опять-таки пленяет сразу.

…Всю группу «Святого семейства» посылаю тебе, Карлушенька, по праву и по заслугам. Теперь я убедился, что действительно фото не передает живописи и на деле эта группа несравненно лучше. Я очень хорошо себя чувствую, Париж немножко полюбил (все-таки не очень); отдыхаю и питаюсь превосходно. Сегодня «бебил» Леночку, Аитова и Крулю, вчера – тетю Мушку. Утром опять были – с ними со всеми – в Salon-Auto. Тетя Мушка очень мною довольна, говорит, что я уютный и что даже покорил дядю Володю, что, по ее словам, самое трудное. Во! Целýю Карлика, хоть и не пишешь. Коля

<Париж, 14/X>

Сергеша, сей рынок около Conciergerie сегодня попал мне и в «бебку». Вечером напишу вам подробное письмо, пока же скажу, что получил Татьянин фолиант, очень ее хвалю и уважаю. Черт ли вас тащил идти на Коппелию[192]? Это средневековье, а не искусство, а вы ходи́те на революционное. Я иду в пятницу в Opéra на Romeo[193], ибо репертуар тут все больше иностранный. До свид, консул! Коля

<Париж, 15/X>

Нютонька, посланные мною тебе чулки вернулись сегодня обратно из‐за неправильной упаковки. Я это предвидел, так как после их отправки мне все это объяснили. Завтра отошлю их в новой упаковке по всем правилам. Утром был в городе по делам о немецкой визе, так как уже скоро надо собираться. Погода сегодня опять чудесная, так что возьму сейчас «бебика» и пойду бродить. Надо ловить время для роздыха, а то потом в Германии будет уйма работы.

Карлушенька, злодейка, где же ты, отчего не пишешь? Я уж и не знаю, что и думать. Молодежь пишет, что бегаешь в Новодевичий монастырь, но, может, они врут? Уж нездорова ли ты? Сообщи обязательно; самое приятное мне будет, если дадите мне сюда, в Париж, телеграмму в пару слов: все здоровы, довольны своим доктором или нет, вообще что-нибудь. Сделаете?

Сергешенька, консул! Срочные дела. Во-первых, почему Карлуша не пишет? Я беспокоюсь. Подожду еще завтрашний день до вечера, а потом дам телеграмму. Что с ней? Или забыла про своего сынка? Во-вторых, сегодня письмо Нютино от 11‐го пришло с мокрыми пятнами. Оно бы ничего, в таких местах бывает, что и всплакнут иной раз, но что-то есть и такое, что побуждает меня спросить консула: консул-консул, что случилось, почему у вас кисло, не побранились ли вы между собой, не затуманилась ли погода установившихся отношений, кои ведь были по первым письмам высшего сорта «А»? Сегодня у меня чего-то болит голова, хочу рано лечь спать, но сначала должен написать обо всем, а то мне что-то грустно. Сергешенька, друг, напиши мне по правде, что у вас дóма и можно ли, чтобы как-нибудь завернуть кран Нютиного водопровода? Мне ее жалко, понимаешь ли; у нее несладко с Бружесом [Бружес А. П.], работа дурацкая надоела, ну а мои письма идут долго, хочется, чтобы все было хорошо. Сергеш, хороший, устрой получше, я тебе за это пришлю самых лучших каталогов, а то и у меня глаза чего-то болят.

…Последнее дело. Я хотел бы приобрести в Германии пылесос для Карлуши; я уже справлялся в фирмах и ознакомился с ними. Лучше всего AEG «Vampyr» – прилагаю проспект, цена 140 марок со всеми принадлежностями. Можно также французский «Mors» примерно той же стоимости; и его проспект я прилагаю.

Но дело в том, что, как мне сегодня объяснили в Торгпредстве, я его купить не могу. Более возможностей, если мне кто его здесь подарит; тогда надо достать безвалютную лицензию на ввоз. Однако в Торгпредстве говорят, что и такую лицензию надо постараться достать в Москве. Мне предлагала здесь, в Париже, подарить тетя Мушка, а в Берлине – дядя J. Felisch. Одним словом, есть возможность; а посему очень тебя прошу зайти в Наркомторг на Ильинке и поговорить об этом, попробовать достать разрешение, а кроме того, поговори с Александром Семеновичем, может, что он присоветует. А я еще поразузнаю в Германии. …Нютонька, дружок, ты меня крепко огорчила сегодняшним письмом № 10 от 11-го. Мне сегодня и так чего-то кисло, болит голова, а от твоего письма загрустил я совсем. И мне, кроме того, стало беспокойно: что у вас случилось, почему у тебя снова такие настроения, которые больше всех других не прошены во время моего отсутствия? Я очень нетерпеливо ждал сегодня письма (как всегда, ровно в 8); и мои надежды сбылись, письмо твое пришло, и из него видно, что ты меня любишь, роднуша, и по-хорошему обо мне скучаешь. Но мне очень жалко, что у тебя бывают сомнения относительно моего отношения к тебе и относительно значения, которое ты для меня имеешь. Издали всегда большие вещи лучше видны, и мне отсюда особенно ясно видно все, что во мне до тебя относится. Как же ты смеешь сомневаться, дурочка? И по какому такому праву «теряешь дозу уверенности» в своей нужности? Нюточек, когда пишешь ко мне, даже и вычеркивать нужно аккуратненько, а то я до всех тайных мыслей доберусь! Милуша, а все дело в том, что тебе грустно, и ощущение, что меня сильно не хватает, а уж отсюда всякие бессовестные потери уверенности. А кроме того (что меня огорчило больше всего и что я скажу тебе совсем прямо, так как, наверное, уже все ликвидировалось пока что), ты явно повздорила в чем-то с Карлушей или с Татьяной (с Сергеем ты не могла повздорить, конечно, на то он и КОНСУЛ) – и потому стало тебе мрачно. Независимо от того, кто из сторон прав (или оба не правы), мне очень-очень жаль, что не могу сейчас взять твою голову в свои лапы и тебя пожалеть и приголубить как следует. Насчет твоей работы ты рассуждаешь совершенно верно, и я во всем тебя поддерживаю: конечно, кончай и смойся. Только одно скажу еще: будешь говорить с Геллерштейном или с кем еще, имей в виду, что смело можешь взять место, сколь угодно мизерно оплачиваемое, этим вопросом пренебреги: денег у меня авось хватит. Так что ищи прежде всего работу по сердцу. Кстати, напиши мне, не хочется ли тебе книжек каких-нибудь, для ума или же для души. Я с удовольствием сейчас же все сделаю.

Эксцентрик ты мой злодейский, пишешь, что «Сергей что-то получил». А что же именно? Разве тебе не интересно то, что я посылаю? И мне интересно тоже, что именно он там получил. ‹…›

Ребятушки, какая дрянь – бульвары, а равно Avenue des Champs Elysees (хоть последняя – единственная из всех парижских улиц широка и внушительна, как Невский). Я не про архитектуру говорю: сия не хороша и не плоха, а буржуазно-бесцветна, как Б. Московская гостиница[194] и как Unter den Linden[195]. Нет, а бездарные, глупо-блестящие рекламы, лампочки, публика, нелепая, интернациональная, пошлые кафе; тьфу! Безвкусно, однообразно и надоедает за пять минут. Кстати правило: если хочешь в Париже быть непонятым для посторонних – говори по-французски. К.

<Париж, 17/Х>

…Вчера получил (без всяких затруднений в 5 минут) визу на въезд в Германию. Для этого пришлось сняться в Photomaton, т. е. автомате, который снимает тебя без фотографа, в 6 разных позах. Я поз не менял, т. к. настроение было деловое… Начинает хотеться работать всерьез. Самому, а не только ходить и глазеть. Несколько дней назад я получил от Atzler’а официальное приглашение на торжественное открытие Института[196]. Вчера ответил благодарностью, поздравлениями и сообщением, что приеду позже. Ну вот, Карлушенька, так как я не имею понятия о том, что ты делаешь, какое у тебя настроение, и стараюсь думать, что ты здорова, – то я ничего не могу придумать, что тебе написать в конце и что само бы написалось, если бы я отвечал на письмо. Будь здорова, береги себя, Карлушенька, постарайся уж впредь не пугать меня и не тревожить своего сыночка, который все время о вас всех думает. Я уже писал Сергею, что очень мечтаю сделать тебе самый нужный для тебя подарок – пылесос, – но еще не знаю, как это сделать. Так что я не заслужил бы с твоей стороны нехорошего отношения. Ну, милая Карлушенька, до свидания, скоро мне ехать в Дортмунд, там буду жить не так, как здесь: засяду и буду писать, писать, 100 верст в час. Твой любящий, но очень временами удрученный твоим молчанием и не знающий, чему его приписать, Сынок…

…Вчера весь день не было писем, сегодня утром то же самое. Но я сегодня решил не быть мнительным и спокойно ждать. А вот, Нютушка, тебя я очень прошу: не прячь от меня, если у тебя будут грустные настроения, но в грустных письмах не смей делать намеков и недомолвок, а точно сообщай, что, мол, в семье все благополучно, или, мол, вот то-то и то-то. Иначе это слишком дорого для моих нервей. Коля

<Париж, 18/Х>

Здравствуй, Татьянушка-замзавушка! Ты ведь не обижаешься, что я мало пишу тебе в отдельности: я ведь пишу всем, да и то, хотя я один супротив вас всех, а моя нумерация идет бойчее вашей. И это письмо будет поначалу твое, а потом всеобщее. Ты напрасно думаешь, что напрасно или неловко писать мне о делах. Напротив. Я уже недурно отдохнул, первые яркие впечатления от Парижа ослабели, и я охотно думаю о том времени, когда засяду в Дортмунде за парту и аспидную доску. И однако же, из Парижа уезжать мне жалко, главное, жалко будет покинуть его на несколько лет. Нет, мне очень ценны и нужны эти лабораторные рапорты; только вот в чем дело: моя женушка не очень-то сильна по части информации и хроники домашней, а Карловна вообще вот уже две недели как решила, что если всяким там сыновьям писать, так на них, прохвостов, и бумаги не напасешься. И поэтому моя информация о доме очень скудна – полстранички 2 раза в неделю или еще меньше. Поэтому сообщаю программу того, что мне непременно желательно знать: 1) как проводили данный день или два, кого видели, в каком кино были и т. д.; 2) какие вещи вас интересовали и о чем говорилось: о Брандуковых, Лелюшке, Ксане, Юлочке etc., etc; 3) очень мне нужное: что вы от меня получаете в данный момент: №№ моих писем, какие imprimés и т. д. и что вам в них интересно, что хочется еще знать и т. д. Иначе, когда я не чувствую в ваших письмах элемента ответа на мои, я как-то не ощущаю, что я с вами общаюсь. ‹…›

Ну, «bon». Теперь к делу (парижане говорят «bon» (хорошо), а не «bien» (ладно))…Что касается новых аспирантов, я был бы рад, будь их у меня несколько, но хотелось бы, чтобы они были не такими глупыми… Мнение Шпильберг о твоем произведении не кажется мне серьезным, разве только ее утверждение, что оно скучное. Теоретическая основа должна присутствовать, она необходима, но, может быть, следовало бы отделить более общие части от тех, которые касаются детального разбора предмета, и напечатать эти последние мелким шрифтом, так, чтобы человек, который в этом разбирается, мог бы ориентироваться в материале, не испытывая скуки и опуская в процессе чтения мелочи, которые ему не нужны. Нет, я считаю, что не надо сокращать текст, разве что совсем немного, но стоит распределить материал более рациональным образом. Впрочем, все прекрасно, и я одобряю все твои действия, только, может, надо быть немного построже с ГИМН-ом и не оставлять им столько времени на болтовню?

Что ж, вернемся к русскому[197]. Сейчас идет прескверный дождик опять, но выйти все-таки придется. Был сегодня опять в Inst. De Marey показывал Bull’ у свой атлас и снимки наших работ, на что Bull заявил, что ему очень хотелось бы стать нашим сотрудником лаборатории, если бы это не было так далеко. Завтра приглашен в лабораторию Piéron – это днем, а утром поеду еще раз в Institut Pasteur. Надо сказать, что еще до сих пор здесь многие не съехались с каникул и работа еще почти не идет, так что особо многого я тут так-таки и не увижу.

Прилагаю каштановые листы из большого Версальского парка. ‹…›

<Париж, 19/X>

Нютик мой славненький, сегодня твое письмо просто прелесть какое хорошее, первый раз за долгое время. И у меня отлегло от сердца (см. рис.).

‹…› (После завтрака, 12:30) Ну, вот, Нютонька, скоро надо бежать к Пьерону, а до тех пор отошлю еще твои чулки, приключения с коими я уже тебе рассказывал. Теперь расскажу еще несколько слов про Grand Opera. Мы сидели с тетей Тиной в 4‐м ярусе, посередине, откуда было отлично видно, но смотреть было нечего, т. к. постановка идиотская и старомодная, в стиле проклятой памяти 50‐х годов. Знаменитое фойе на снимках гораздо эффектнее, чем на самом деле; в действительности оно много у́же московского, так шириной с фойе Художественного театра. Оно бронзово-оливковое, что тоже не очень к нему идет. Публика внизу весьма шикарная с нашей точки зрения, но ничего сногсшибательного или ультрамодерн. Обыкновенные «кру́жки» в очень хороших и дорогих, но обыкновенных же платьях. Губы крашены в нормальную краску, зубы белые, волосы в прическе, платья полудлинные, декольте передних совсем нет, спинных декольте немного…

Несколько особ содержаночного вида в серебряных туфлях. Мужчин процентов 10–15 во фраках, 60–70 – в визитках, прочие в черных пиджаках – это в партере; а наверху неотличимо от нашей московской публики концертов Росфила. Боковое фойе – оно же курилка – очень длинный коридор с несколькими (плохими) бюстами древних актрис и с массой крикливых и ярких объявлений (освещенных диапозитивов) пароходных компаний и немецких курортов. Очень эффектная лестница, высокая и пышная. Вот и все. Программу пришлю… Забыл сказать, что в опере масса шикарных жандармов, или капельдинеров, переодетых жандармами. Во всяком случае, функция их – капельдинерская.

<Париж, 20/Х>

…Вчера был утром с Маргаритой у Безредки; он был очень радушен, с большим интересом смотрел мой атлас, который я бойко объяснял по-французски, так как были еще другие зрители-слушатели. Хочет переговорить с Langevin, чтобы устроить на прощанье мой доклад в Institut Poincaré или еще где-нибудь. После завтрака поехал к Пьерону (раньше еще отослал Нюте чулки). Пьерон тоже был очень мил, показывал мне свою лабораторию, о которой напишу особо. …Вчера мы с Юрой потащились в новый для меня вид cinema – в рабочий район Beaugrenelle (недалеко от нас, за рекой). Это cinéma – большой и неуютный зал вроде наших клубных кино, но хуже гораздо того, например, в котором мы выбирали в Моссовет. Билеты стоят 4 фр. 50, и сеанс тянется весь вечер, фильм за фильмом. В зале курят, и от этого из проектора к каждой морде на экране тянутся светлые лучи. Сначала была идиотская трагедия. Потом очень милый комический фильма на тему: мужская дружба превыше всяких баб… Анютушка, роднушка, во-первых, отвечу на английское твое писание… Как видишь, милочка, ошибок совсем не много, а некоторые – явные описки. Итак, продолжай, а успехи большие. Ты это все письмо, дружочек, перепиши-ка в тетрадку! (Я никого не зову дружочком!) Мне было страх как приятно его прочесть! Теперь твои новости. Насчет Пика поздравляю с определившимся, наконец, положением, а вообще я и не сомневался, что статья пойдет. Описанием теста очень заинтересован, и рад был бы его получить, если будет лишний экземпляр. Ты вот что: закажи микробу машинописи напечатать лишний, просмотри его и измени, как найдешь нужным, и пришли мне его в Дортмунд. Я его переведу и пущу в печать параллельно. Идет, а? Ну а с Геллерштейном поговори совсем по-хорошему; ты зазови-ка его к себе, дома стены помогают, будет легче и удобнее и показать ему все твои работы, и сговориться. Я буду ужасно рад, если тут что выйдет. Опять повторю: гонись за положением, а не за ставкой. Нютонька, урод божий, пишешь ты мне: все улеглись, а я, как видишь, одна. Все это ты врешь. «Одни» не такие бывают. Во-первых, я тебе пишу пуды, во-вторых, скоро увидимся, в 3‐х, дома, сознайся, тоже неплохо; ведь, небось, в гости никуда не тянет? Не правда ли? Итак, ГИМН прислал тебе вязаный шарф. Вот не ждал от него такой прыти! Ну, я надеюсь, что шарф стоил не все 140, – остатки отложите в «телеграфный фонд». Узнайте-ка, не бывает ли телеграмм «reponsepayee». ‹…› Нют мой любименький. И очень хорошо, что ты поняла «великий закон» людской взаимности и людской одинокости. Ты забыла, о чем я говорю? Я напомню: «Если захотеть думать о других, то и другие будут о тебе думать, и тогда легко. В сущности, люди очень одиноки и недолговечны – их надо щадить». Да, да, Нютонька, это как раз так, и ты на 100 % права.

Есть еще несколько вещей, о которых хочется написать. Прежде всего, я успел приглядеться к взаимоотношениям в семье, и – ох, как тут неблагополучно и неспокойно! Я не по порядку, а что придет в голову. Начать с Сережи. Это способный юноша, и с знаниями, с лоском, но боги, какой это лентяй и лодырь! Он совершенно не похож на «ослика»[198], т. к. и очень неглуп, и очень отесан, даже raffiné[199], но такое же полное отсутствие всякого интереса к чему бы то ни было. В гимназии он занимается через пень-колоду, любимых предметов у него нет, что он будет дальше с собой делать, не имеет и понятия. Маленький штрих. Моя репутация чертежника здесь (во всех парижских лабораториях, где видели мой атлас, а не только у тети Мушки дома) выше всяких сравнений. Сережа попросил меня сделать ему чертеж (сейчас за стеной неплохо играют Fruhlingssonate[200], я с наслаждением слушаю, пока пишу), заданный ему в гимназии. Я очень торопился в оперу, так что успел сделать ему около половины. Он не имеет никакого понятия о чертежной премудрости, не знает, как наполнять и держать ресфедер и т. д.; с большим удивлением увидел какой-то из моих приемов, но тут же и ушел, и нимало не поинтересовался, как я вообще все это делаю. Вторую половину чертежа он доделывал сам, но не видавши, как надо работать, намазюкал такого, что не смог даже предъявить в классе. Я намекнул, что, если он захочет, я покажу ему главные приемы, но он и этого не хочет. Отделывается вообще фразами, которые иногда прямо заставляют подумать, что он пустой человек. Я, однако, думаю, что это не так, но уж очень поведение его снобистское и пустое.

Теперь он + родители (Вам интересно?). Тетя Мушка не очень умная (вроде дяди Сережи [Бернштейн С. Н.]). Очень обаятельная и ласковая, но такта у нее мало. Такая же энтузиастка науки, как была некогда, но в том стиле, который нам немножко потешен, – что-то среднее между Варварой Сергеевной и Катериной Павловной, но в сторону позитивной науки. Она не то что просто верит в науку, а обожает ее. Так сказать, институтка от позитивной науки, старый сорбоннский тип. Ну, мальчики это все видят, и ее не уважают. Очень любят, но вроде как Крулю (которая тактичнее), почти как домашнего кота. Разговоры «всерьез» с ней ненавидят и говорят с ней, как Володя с Любочкой в «Детстве. Отрочестве» («в булку?» и т. д.). Юра тоньше и нутрянее, он изящно отшучивается и так мило и толсто смеется, что к нему не придерешься. Правда, его и меньше трогают, когда он приходит. Но когда Сережу начинают за столом шпиговать и отчитывать за лень и лодырство, он вспыхивает, грубит, говорит глупости – и, однако, в него не бросишь камнем, т. к., во-первых, не надо бы все это говорить за столом, а во-вторых, что же поделаешь, когда материнского авторитета уже нет.

Дядя Володя – человек грубый и не совсем умный. Он резок и внезапен в суждениях. Ругается последними словами, когда недоволен, когда же не ругается, то столь же лапидарен и прямолинеен. Сказать про Сережу, что он «пассивный дурак», ему ничего не стоит. Его побаиваются и тетя Мушка и Сережа. Сережа побаивается просто, как собачка хозяина, но кажется, и авторитет отца для него еще пока сохранился. Тетя Мушка побаивается с двумя оттенками. Во-первых, уступает, чтобы не затевалось шума и скандала, а во-вторых, по-моему, на какой-то романтической почве. Она знает цену его уму, но как-то боится его потерять, и все еще влюблена в него и несколько ходит на задних лапках. Правда, он для своих 52 лет еще очень молод и красив – ему не дашь больше 42. Когда в дом приходят хорошенькие и молодые женщины, она нервничает и немножко сама не своя. Отношение к обоим родителям Юры аналогично сказанному о Сереже. К матери – в точности, отца он не побаивается, но считается с ним, чувствуя себя в зависимости от него, и повинуется волей-неволей, и как-то очень по-детски. А сам по себе он – очень грустный случай, по-моему. Это великолепный образчик шизоида, т. е. расщепления личности. Но так как он умен, даровит и имеет что-то бернштейновско-серебряновское [Cм. Бернштейн (Серебряная) М. М.], то одна из личностей у него вполне доступная, милая, общительная, он, по всему, умеет хорошо говорить, словом, человек в обществе безукоризненный, в отличие от банальных шизоидов. Но это все – внешнее, а внутри у него идет своя жизнь, уже давно и вполне отмежевавшаяся от внешнего мира, к которому у него нет ни любви, ни интереса. Внутренний микрокосм его занимал и питал его с самого отрочества, но сейчас тоже надоел и изучен до тонкости. Он ни к чему не привязан ни одной из своих личностей, ко всему равнодушен, не проявляет ни влечений, ни антипатий. Очень скучает, томится в Париже, страшно тяготится своим состоянием шизоидного равнодушия и рад бы, кажется, был из него выскочить, выздороветь, как от болезни, но ведь от этого не выздоравливают! Вот как, и Маргарита грустит и не может понять, чем горю помочь и как этот славный, толстый живой труп оживить. У дяди Володи вопрос решается проще: он давно на Юре поставил крест, и Юра отплатил ему тем же. Тут – нейтралитет без дипломатических отношений.

<Париж, 21/Х>

Анютушка, уже завтра месяц, как я уехал!! Как быстро время бежит: и не заметим, как снова свидимся! Вчера я был весь день пай-мальчик: проехал на пароходике по Сене, а потом сидел и читал хорошие книжки. Следовательно, внешних событий никаких не произошло. Внутренне тоже все остается, Нютик, по-старому: думаю про наш дом, и очень бы приятно было позвонить на парадном 2 раза. Но после вашей расхорошей телеграммы уже не беспокоюсь и не грущу, а только начинаю подумывать, что, мол, пора, уж из Парижа, пора и за серьезную работу. Вот сделаю только доклад! Целую крепко (100 кг/мм^2). Коля

Сергеша, тебе посылаю вещь по специальности и кроме того нечто от нас в ближайшем соседстве. Видишь ли, проулок между башенками – это rue Alboni, а дальше от нее начинаются Rue de Passy и Rue de la Tour как вилка, а на вилку попался червячок – Rue Vital. Затем, зажатая между башенками, как голова школьника между коленями педагога, – станция Passy линии метро…

Ребятушки мои славные, я тоже могу похвастать письмами: получил целых три: утром Мерьгину открытку, а к обеду (это обычная пора для писем) – по письму от Нютушки и от Татьяны. Ну вот, так как Татьяна старше на 2,5 месяца, то ей буду отвечать первой. ‹…› Необходимо, чтобы мне отпустили в Германию кредиты на некрупные вещи (Татьяна писала, что рублей 800–900 дадут), а следовательно, в заявку нужно тогда пустить более или менее капитальное. Я не согласен с Володей, изображающим старуху из «Золотой рыбки»: «Выпроси, дурачина, избу, наша-то совсем развалилась». Нашу деревянную камеру во 1) надо чинить, во 2) надо постараться купить в Москве же другую получше, а в 3) надо мне будет ее «снарядить» оптикой и т. д. в счет моих аккредитивов, коих я жду. ‹…› В Версаль ездил, и литературу послал, и «бебиком» снимал, хотя спокойные пейзажи и не по его части. Но беспристрастные говорят, что Петергоф лучше. На библию восхищенно взираю из моего далека. Карлушу побей разик – такая леность переходит всякие границы (сегодня аккурат 2 недели, что не получал от нее ничего). Про Nord – Golden-Arrow[201] съезжу, погляжу, так и быть.

Теперь Нютушке. …Стиль твоего письма № 14 сильно отдает бешеной усталостью, детушка, а почерк и того больше, так что я понял в общих чертах, что ты пишешь что-то такое о пиротехнике, гидроавионе, Степаниде Корнельевне, быках, потом почему-то о прерафаэлитах и Бисмарке, но какая во всем этом связь, не разобрал. На стр. 3 сказано ясно: «и вскрытие рака покажет яснее, что воскресенье – не абрикос». А потом вдруг: «и Орион – дурак». Нютик, милый, я преувеличил, чуть-чуть, но все же твое письмо вроде как кроссворд. И раз уж я съехал на смешное, то расскажу тебе прежде всего занимательную историю, сообщенную мне Юрой, – историю, которую я бы, если бы читал курс психологии, поставил бы эпиграфом ко всей главе о бессознательном. Во-1‐х, он уверяет, что знаменитое правило: пощипать себя, чтобы убедиться, что не спишь, происходит оттого, что во сне пощипать себя – не больно (болевых ощущений во сне нет). А дальше передаю его словами опыт, который он над собой проделал еще в отрочестве, и что из этого вышло.

«Когда мне было лет 10–11, я много раздумывал про сны, и решил так: сны снятся мне, на самом деле их нет, значит, они только от меня зависят, и я могу делать с ними все, что захочу. Как захочу, так и будет, потому что сны только мне и подчиняются. И вот вижу я один раз, что сижу в гостиной, а со мной какие-то незнакомые господин и дама. Я пощипал-пощипал себя – не больно, значит, сон. Ну, думаю, вот вы тут сидите, а все-таки вы от меня зависите. Вот, например, я захочу, чтобы вас звали так-то и так-то, – значит, вы и будете так называться. Обращаюсь к даме и говорю ей: „Здравствуйте, Марья Ивановна“. Ну, ничего, сошло. Она отвечает, все как следует, значит, и действительно вышла Марья Ивановна. Обращаюсь и к господину: „Здравствуйте, Петр Иванович“. И вдруг он мне говорит, очень сердито: „Молодой человек, прежде чем обращаться к незнакомым людям, вам не мешало бы осведомиться, как их зовут, а не говорить всякий дерзкий вздор“. И я перетрусил до смерти, т. к. он был очень сердит, и я почувствовал, что мне крепко достанется».

По-моему, из анализа этого полудетского сна можно вывести массу интересного, и притом в форме очень ясной и убедительной для слушателей. Ну а когда он мне это рассказал, я хохотал до упаду.

<Париж, 22/Х>

Нютик, Нютик, вот уж месяц, как я уехал от вас. Сейчас по московскому 6:15 вечера, значит, как раз то время, когда мы стояли на вокзале в проходе и ждали, когда нас пустят на перрон. Тогда было грустно, очень грустно. Сейчас я попривык и стал спокойнее, в особенности последние письма и телеграмма меня успокоили на ваш счет: ну и скучновато бывает-таки. Собственно говоря, мне бы пора уж уезжать из Парижа, но кое-кто из несносных профессоров (Lahy, Laugier) еще не вернулись с каникул и должны приехать не сегодня завтра; значит, их еще надо дожидаться. К тому же в четверг (послезавтра) у тети Мушки будет обедать Langevin, с которым мне так хочется поговорить и который будет нужен для устройства доклада… Ну вот; а сегодня с утра мы поехали с тетей Мушкой в Grand Magasin du Printemps (это в центре, около St. Augustin). Это огромный универмаг, в три 6-этажных корпуса, который ломится от товаров. Между этажами самодвижущиеся лестницы (escalateurs). Там я зараз приобрел себе, под контролем и по указаниям тети Мушки, все, что мне понадобится в дороге…

Нютик милый, родненький, как это хорошо, что ты часто балуешь меня письмами! Это для меня всегда такая радость – я не знаю, что бы я делал без них. Бывает обыкновенно так: мы все сидим за обедом в таком расположении: 1 – тетя Мушка, 2 – Леночка, которая не сидит, а все время вертится как юла, 3 – Круля, 4 – дядя Володя, 5 – Сережа, 6 – я… Ровно в восемь раздается звонок с парадного, и я стараюсь не смотреть в сторону двери: это консьержка приносит корреспонденцию. Ее вносят в столовую и кладут на место, указанное стрелкой. Д. Володя начинает разбирать, что кому, а я жду с великим нетерпением. Постепенно отыскивается что-нибудь для меня. Я делаю равнодушный вид, насколько могу, беру письмо или письма, бросаю беглый взгляд на адрес: от кого? – и кладу свою корреспонденцию рядом со своим прибором; и тут уж не могу дождаться конца обеда, чтобы приняться за чтение, убежав в свою комнату. Проглотишь сразу все, и жалею, что так мало; тогда начинаешь перечитывать медленно и с толком. Потом сажусь отвечать. Меня уж здесь поддразнивают за мою огромную корреспонденцию и остро мне завидуют. Ну, это объективное, а субъективное вот: ты душенька и прелесть, и я так мечтаю, что каждый день буду получать от тебя по письмецу! Впрочем, предстоит перерыв: я уеду из Парижа еще только через неделю, а вы вот-вот перестанете мне сюда писать, и письма будут поджидать меня в Дортмунде. Зато сколько удовольствия будет там!!

Нють мой родненький, дружок славный, сегодня что-то особенно мне тебя не хватает. Или это письма твои имеют такой талант меня разжалобивать? Мне уж что-то и Париж стал не так интересен, т. к. первые впечатления притупились, и нечего вам больше посылать. Вот пошлю завтра кофе и какао, и тогда, кажется, все. Тетя Тина посылает Сергею тоже чего-то съедобного в том же роде. Я все думаю: вот приедем мы с тобой в Париж. И начну я тогда важничать. Первым делом с вокзала зайдем в кафе, и я закажу на чистейшем парижском наречии: garçon, deux cafès crème et quat’brioches, потом заплатим, мелочи на чай оставим (здесь мелочь – 25, 10, 5 сант. – смешная, с дыркой посередине). Потом сядем в автобус и поедем в центр. Потом… да вообще потом много может быть занятного, и мы это обязательно рано или поздно сделаем. Понимаешь, совсем было бы другое ощущение, если бы можно было не только самому смотреть, но и показывать, указывать на всякие бытовые мелочи, водить к красивым видам и т. п. А так я имею меньше половины того, что мог бы иметь. Вот сегодня видел одну такую бытовую мелочь, которая меня очень умилила: школьницы выходят из школы на людной улице, пигалицы такие, 7–10 лет, а посреди улицы стоит городовой; и как только кучка этих цыплят выскочит из школы, он сейчас палочкой останавливает все экипажи, автобусы, словом, все движение – проходите, птенцы, не бойтесь![202]

…Я, между прочим, очень-очень надеюсь, что мой атлас пойдет – такое единодушное восхваление он тут встречает. Это, кажется, считается chef-d’ œuvre[203] не только в Советском, но и в заграничном масштабе. А оно бы недурно, конечно, правда, Нютик?.. Во сне, пожалуй, тебя не увижу, т. к. вообще снов не вижу совсем. Сегодня только в 1‐й раз видел, что нечаянно из Франции поехал не в Германию, а в СССР, и было очень обидно, что по ошибке прозевал германскую часть командировки! Целую черномазый морд. Доктор

<Париж, 23/Х>

Карлушенька, сегодня у меня опять горе: оказывается, и альбомчики открыток неисписанных нельзя посылать в СССР! ‹…› Ну, попрошу Аитовых, если это все вернется к ним, переслать мне в Дортмунд. Привезу уж с собой. Ты понимаешь ли, Карлик, что я сегодня получил наконец от тебя письмо!.. Ну, я очень рад, что ты, Карлушенька, здорова и бодра, наконец-то я поглядел, на что твой почерк похож! …Вот жалко, что альбомчик с химерами до вас не дошел: я выбрал поэтому самых славненьких, и посылаю каждому по штуке, а тебе 2. Это – моя самая любимая, правда, душенька?

…Карлушенька, эта химера посвящается тебе в честь твоего сурового и непреклонного характера. Завтра у тети Мушки будет обедать Longevin, я с ним познакомлюсь, а днем пойду в Сорбонну к Lauger – и с обоими буду договариваться насчет доклада. Сегодня вечером буду править переписанную статью. Начинаю работать, как видишь! Вот, кстати: тетя Тина послала Татьяне шоколаду и какао, сколько разрешается. ‹…›

Мергеша, сия есть твоя Химера, тоже, по-моему, душка. Она уплетает маленькую, тощенькую зверушку так же вкусно, как ты свой обед. Сейчас зайду на gare du Nord, посмотрю расписание, и вообще что там есть. ‹…›

Татьянушка, а это – ты сама: справа на службе, в качестве зава, а слева – дома после работы, с высунутым языком… Хочу рассказать о НОТе в Gr. Mg. du Printemps. При первой покупке тебе дают книжку с талонами, вырывают один талончик, и ты, не платя, идешь дальше. При каждой покупке в другом отделе рвут по талончику. Ничего не заплатив, уходишь и книжку отдаешь швейцару. Назавтра присылают все отобранное и счет: тут можешь платить, а не понравится или раздумаешь – отсылай назад. Это ловко… Милые вы мои ребятушки-москвичи, не сердитесь на меня, что так много посылаю вам писем: это же мое главное, основное удовольствие. Мои письма не блещут ни стилем, ни умом: это связано с тем, что я не думаю и не тружусь над ними, и не в таких настроениях их пишу. Я пишу письма тогда, когда просто хочется поболтать, без всякого усилия, что взбредет в голову. Вот я тогда и тараторю без умолку. Вот, например, это письмо. На конверте написано: Анне Исааковне; а на самом деле адресата у него два: она и Карлуша, хоть и нельзя написать обеих на конверте, а на самом деле, наверное, и для Татьяны с Мергешей что-нибудь найдется… И Gare St-Lazare и Gare de l’ Est (второй больше первого) – оба карлики по сравнению с Nord. ‹…› Попробую описать, как мы с Нютой приехали ни с того ни с сего по метро на этот вокзал.

Приехали мы с ней по линии Italie-Nord (сама по себе интересная линия, но о ней потом). Эта линия проходит мимо G. d’ Orléans[204] Gare de Lyon и Gare de l’ Est. Едем мы 1‐м классом (4-колесные вагончики, диваны мягкие), по эстакаде. На потолке вагончика расписания. Нюта поглядела и говорит: «Теперь будет G. d’ Orléans». В самом деле справа видны запасные пути, большое вокзальное здание… Стой, стой! Куда же мы едем? Круто заворачиваем и мы направо. Погоди! Наедем! И в самом деле, лезем прямо на вокзал, живехонько по виадуку через запасные пути, ближе, ближе, бух! Прямо в стену вокзала, на высоте второго этажа. Пролетели сквозь стену и остановились. И вот мы, оказывается, внутри вокзального перекрытия, совершенно сходного с Брянским вокзалом[205], только темнее и грязнее; влетели в него поперек, прямо над тем местом, где должна быть статуя Ильича, и висим под потолком, как в люльке. Нельзя эффектнее доставить публику на вокзал!..

Ну, потом переехали Сену по виадуку… и нырнули в туннель. Дальше ничего интересного до самого Gare du Nord. ‹…› Поезда приходят и уходят беспрерывно. Народишку такая уйма, что нас с Нютой совсем затолкали. Чтобы спастись, мы притворились провожающими, взяли по перронному билету (по 50 ст.) и пошли на одну из платформ. Пригородные поезда состоят из очень длинных четырехколесных вагонов с купе без коридоров… Очень смешно и неуклюже выглядит их заднее колесо, как поджатый хвост, и почему-то у 8-колесных тендеров огромные колеса, 120 см. Ну, пока мы брели по перрону, вдруг нам бросилось в глаза объявление Comp. Internationale о пульмановских экспрессах. Когда приходит из Кале Golden Arrow? В 17:35. Батюшки, а сейчас 17:30, бежим скорее встретим его! Кинулись мы, в суматохе у нас только один перронный билет отобрали, другой остался у меня для коллекции. Спрашиваем, где приходит экспресс из Лондона? Вам «пюлльман»? – отвечают. Да, да, именно! Вот пожалуйте на 19-ю платформу. Ну мы на нее и отправились поспешно. Для встречи поездов тут перронных билетов не требуется, что и вполне правильно. С опозданием на три минуты вваливается новый тип пасифика, с толстой трубой, и хвост несколько менее поджат, потолще прежнего (в общем, по-моему, в Railway Magazine у нас он есть). ‹…› Внутри: одно большое купе четырехместное, а два зала с креслами у окон, очень просторно, между креслами – столики. На столиках (зерк. стекла) лампочки в красных колпачках. Стены оранжево-красного дерева с инкрустацией. Часы под потолком. Вентилятор электрический. Вот и все. Элегантно, уютно, просто. Вылезали из вагонов разные буржуи в большом количестве, и попали сразу из своих салонов на очень темный, грязный и неуютный французский перрон. Тут мы их и оставили. В общем, занятный поезд. Ну и потом пора домой! Я поехал опять на метро, а Нютушка села в Nord-Express и укатила в Москву. Надо сказать, что метро от Nord к нам (через République, Bastille, Italie) необычайно напоминает, как и город сам по себе в этой части, путь с Курского вокзала к нам домой. ‹…› Gare du Nord – Курский вокзал. От него первым делом едем на юг, через Яузу (здесь под Яузу ныряем, именуемую Canal Martin); впрочем, и сам canal тоже ныряет под землю, как Неглинка. Но канал интересный тем, что по нему ходят баржи, и для этого он весь шлюзован. Потом приезжаем в Таганку – pl. De la Bastille. Потом на Краснохолмский мост – этот самый, просвечивающий. ‹…› Тут Рязанско-Уральская дорога – d’ Orléan, только сдвинутая поближе к реке. Потом Зацепа – pl. del’ Itali. Потом Серпуховка – Defert-Rochereau, – Калужская менее ясно выражена, но все же она явно на перекрестке Av. De Breteuil Rue de Sèvre. Тут и Inst. Pasteur, в одном из переулков Коровьего Вала. Потом Крымский Вал – boul. De Grenelle; только выставочная территория не слева, а справа от него, между Якиманкой и Бабьим городком[206]. Потом Крымский мост – pont de Passy, и мне надо вылезать на Крымской площади. Так, по-моему, все гораздо яснее. Например: Bv. St.-Michel вовсе не Michel, а Пятницкая, Bv. Raspail – Б. Полянка. В конце (северном) бульвара St.-Michèl вы ясно увидите Чугунный и Москворецкий мост, и Кремль – Лувр, налево, на высоком берегу. Bv. Raspail – Б. Полянка приходит к Каменному мосту – Pt. de la Concorde; и Кремль – Лувр, и Александровский сад – Tuileries остаются уже справа и т. д. По-моему, это весело, и так легче ориентироваться.

Ну, спокойной ночи, ребятушки, уж очень поздно. Ни Нютушке, ни Карлуше не успею уж сегодня ответить особо; погодите, зато ужо завтра!.. Целую всех, ваш Др.!

<Париж, 25/Х>

Мои хорошие ребятушки! Во-первых, расскажу вам всем о моих делах. Я принялся за дело всерьез, и у меня уже много времени занято. Сегодня с утра поехал в Институт прикладной психологии и психиатрической профилактики, управляемый профессором Toulouse. Среди многочисленных лабораторий этого института есть лаборатория физиологии труда, которой заведует проф. Laugier (о котором я уже писал), и лаборатория психотехники, которой руководит Lahy, пришел к нему, точнее – к его старшей ассистентке (его «Татьяне») – Mlle Dagmara Weinberg, с которой перед этим списался. Вообще же надо рассказывать по порядку. В 14ème arrondissement, на rue Cabanis помещается большая квадратная территория (полверсты в квадрате), обнесенная высокой серой стеной. Это психиатрический госпиталь St. Anne, единственный в Париже клинический госпиталь для душ. больных; в нем 120 коек. Все прочие сумасшедшие Парижа содержатся в заключении, не в госпиталях, а в загородных asiles[207]; там их не лечат, а только держат взаперти. Внутри территории, справа маленькие павильоны для больных, серые с черепичными крышами, заросшие плющом; слева, после пары таких же павильонов – два трехэтажных серых корпуса. Это и есть упомянутый институт St. Anne. ‹…› Психотехническая лаборатория работает главным образом по профориентации у школьников 1‐й ступени и по профотбору – вагоновожатых и шоферов автобусов. Лаборатория в St. Anne – только центр, где делаются немногочисленные теоретические эксперименты и где обрабатывается весь материал; а материал-то собирается в многочисленных отделениях на периферии – в школах и на фабриках. Один из филиалов, трамвайный, T. C. R. P. («Transport en commun de la Région Parisienne») буду осматривать во вторник. По клинике эта лаборатория старается улавливать диагностически важные симптомы у душевнобольных и с этой целью исследует у них только время простой слуховой реакции[208] – на мой вкус, несколько бедно. Оказалось, что здесь меня и обо мне знают, и, главное, моя математическая слава «мудреного физиолога» сюда дошла. Mlle Weinberg встретила меня очень уважительно, многое рассказывала, не меньше и расспрашивала. ‹…› Потом пришел Laugier, и мы с ним тоже быстро оказались в приятельских отношениях. Он повел меня к старому классику Toulouse. В очень изящном и комфортабельном кабинете сего мудреца не оказалось, и Laugier пошел его искать. Вернулся, ведя за собой старого, плюгавого Плюшкина в каком-то засаленном шлафроке и шапчонке. Это был не водопроводчик, а сам Toulouse. По-моему, он уже дряхлый, но мы с ним чуточку поговорили и условились, что я сделаю в их аудитории публичный доклад о биомеханическом методе и его применениях. Доклад будет в четверг 31‐го утром. Вечером я уже рассчитываю уехать. О докладе будет оповещено в газетах, разосланы повестки, вывешены объявления в Сорбонне и в Concervatoire, одним словом – шик! Потом познакомили меня с черномазым «пи́кником» Lahy, который сразу предружелюбно со мной поладил, повезет во вторник показывать трамвайную лабораторию – вполне синтонический черноусый толстячок. Вчера же к обеду были у тети Мушки prof. Langevin с женой, он много болтал обо всем, только не о науке; поэтому и я его вчера не трогал, а сегодня в завтрак созвонился с ним по телефону, и он назначил мне rendez-vous в понедельник утром. Коля

<Париж, 25/Х>

Уехать в четверг мне стóит еще вот почему. В пятницу-субботу и воскресенье большой католический праздник Toussaint. Следовательно, мне есть смысл пробыть в Кельне вместо одного – два или три дня, чтобы побывать на большой мессе в соборе, посмотреть город в праздничные дни и т. д.; а к утру понедельника я уже буду в Dortmund’ е. ‹…› Уже очень поздно – половина двенадцатого, и я совсем носом клюю; посему, милый, хороший Нютик, спокойной ночи, и я тебе завтра напишу вечером длинное-предлинное письмо, в целый километр. А сейчас явно пора всем спать; поцелую всю публику. И гони их по домам: Карлушу в ее комнату-музей, Мерьгу и Татьяну в закутку, а сама – бух! в перину, моментально калачиком, и чтобы в голове тотчас же зашевелились приятные и сонные мысли: как в Ленинград поедем, как зима пройдет, как от шефа уйдешь; как шеф вовсе не шеф, а Эйфелева башня и качается на метр в каждую сторону при сильном ветре; а Париж вовсе не город, а переулок около Якиманки, и парижане его называют вовсе не Париж, а Тараскон… А на Монмартре живут жуки, большие и черные, и все сонные; они лягут и спят, спят – без конца!

С-п-о-к-о-й-н-о-й н-о-ч-и-!-!

<Париж, 26/Х>

Анютушка, роднушка, ваши письма уж прекратились, идут в Дортмунд. …Упорно говорят у Laugier об устройстве здесь филиала по биомеханике; может быть, даже пришлют кого-нибудь в Москву учиться. Во всяком случае, дорогу пробиваем! ‹…›

<Париж, 26/Х>

…Нютик, нужное дело. Поищи, Нютик, ты у меня в ящиках стола № 1 или 2 напечатанные на машинке черновики подписей к рисункам французской статьи. Они на клетчатой бумаге, помнится – на изнанке которой что-то совсем другое. Порóй хорошенько и пришли мне в Дортмунд. Затем в ящике 4, в пухлом конверте отпечатки гимновских кривых. Пришли или accelerando[209] Игумнова[210], или если его оттиска нет, то немецкий экземпляр гимновской статьи. Далее, попроси Татьяну достать в ящике № 6 анализ патологического негатива, сделанный ею, нарисовать отчетливо для перерисовки, указав период двойного шага, кривую fyH[211], и ее пришли (срочно). Коля

<Париж, 27/Х>

Нютушка, сегодня воскресенье, чудесный, ясный день, я надел твою вязаночку и вытащил тетю Мушку гулять на Buttes-Chaumont – это на краю Парижа, 19‐й Arr., оттуда, говорят, прекрасный вид. …Сергешенька, резюмирую мое впечатление от Парижа: это 1) не мировая столица (см. London & New-York), 2) не город-красавец (см. Ленинград), 3) не город шика и богатства (см. Berlin), 4) это только город-гигант. Это, в сущности, единственное, что производит настоящее впечатление. Париж нескончаемо велик (не административный, устарелый Париж, а фактический Париж). Он тянется на десятки верст, и в нем до 10 млн жителей, 200 000 авто и т. д. Это мое главное впечатление от него. Доктор

<Париж, 28/Х>

При дяде Сереже [Бернштейн С. Н.] читать с осторожностью – есть про него!! См. значок ХХ.

Мои хорошие, славные, замолкшие для меня на время ребятушки! Сегодня утром я поехал к старику Langevin на прием. Он живет при вузе, директором которого состоит, на Rue Vauquelin. C утра я отослал по почте пакет 50 × 60 мм для Анютки. Потом поехал к старцу.

Старец был очень внимателен и мил. Я не стеснялся его и потому весьма свободно выложил ему по-французски все, что мне нужно было. Показал ему атлас, в котором он, как физик, быстро сориентировался, а затем рассказал ему о трудностях (принципиальных), которые встречаются у нас на пути математического анализа и интеграции. Он очень быстро и верно понимает то, что ему говоришь (ХХ) (куда быстрее и тоньше дяди Сережи, entre nous); но, как и следовало ожидать, по этой чисто теоретической части он не сделал мне никаких указаний (это и невозможно с одного разу). Зато, что уже очень важно, и возражений не сделал, все одобрил и принял; я немножко трусил за теоретическое обоснование моментов и потому изложил ему их подробно – но все сошло гладко, ошибки здесь нет. ‹…› Мы проболтали с Langevin’ом около часа, даже больше; он разрешил прямо ему писать в случае серьезных трудностей, очень одобрил всю нашу деятельность вообще. Langevin советует «даже если пока не удается дать теорию и формулы, собирайте и уточняйте, насколько возможно, опытный материал» и дал принципиальное согласие прийти на мой доклад, если сможет.

После Langevin я пошел по Av. Gobelins на Pl. del’ Italie, которая по плану есть Зацепа, а по виду до иллюзии похожа на Калужскую площадь. То есть до того, что я прямо готов был трамваи, идущие слева, принять на Б. Она только больше диаметром раза в 1,5, но такого подобия и зданий, и сквера, и прочего я и не видывал. Maison Boulitte[212] помещается на Донской ул. с левой стороны, я зашел и заказал, чтобы выслали ихние каталоги в адрес нашей иотовской лаборатории… Днем был в городе. Мерьге купил настоящую английскую кривую трубку – не сомневаюсь, что она ему понравится, только я буду тут изредка из нее покуривать. Ну, потом купил еще кое-какой мелочи по случаю приближения отъезда, а сейчас уже зовут к обеду.

<Париж, 29/Х>

Нютушка, роднуша, сейчас вернулся с удивительного фильма Пудовкина «Вихрь над Азией». Долго не хотел идти: что, мол, за границей русское смотреть? Но впечатление необычайное. Если идет в Москве, посмотри и меня вспомни, роднуша: это лучшее художественное впечатление за всю мою поездку, пока что. Ежели разобрать, то есть слабые стороны, но в том-то и сила, что они не мешают впечатлению и не ощущаются. А мастерство экрана изумительное. Это лучше «Бронепоезда». Может быть, я стал впечатлителен, но фильм меня задел за живое…

Дорогие, хорошие ребятушки, уже начиная с прошлого моего письма можно, кажется, сказать про мои писания, что «сильно запахло от них мужчиною». Что делать! Начались делá, и сейчас так некогда и такая беготня, потому что уже уезжать пора, а между тем интересные вещи. Как умно, что я приехал в Париж к 1‐му октября, когда еще все были на дачах! Если бы сразу началась такая трепка, так я бы Парижа и повидать не успел. Итак, утром сделал смешное для вас, но полезное для Европы дело: купил себе визитку с жилетом; в четверг снимусь в ней и пришлю вам. Здесь это нужная вещь: читать лекции и доклады, пойти в театр или с деловым визитом и так далее. Если можно будет, я ее привезу с собой, если же нет, то продам в Берлине перед отъездом в Москву, так как досталась она мне за невероятную цену 40 фр., а предварительная консультация наших женщин утверждает, что очень хорошая материя и что на мне сидит как на заказ. Потом поехал в St. Anne со всеми аппаратами и чемоданами. Можете меня «поздравить»: «заражение» произошло, и в St. Anne устраивается циклографический кабинет… Итак, завтра с утра… засаживаю баб шить шлейки и пояс и кроить обтюратор. Возможно, мне придется из‐за этого застрять лишние день-два в Париже; но вы понимаете, раз здешние collaborateurs хотят работать в Toussaint (все равно, как мы бы в Пасху), то уж грех мне было бы не пойти им навстречу…

Днем поехал в трамвайную лабораторию Lahy, о которой стóит рассказать. Она помещается при трампарке на rue de Hainaut, Paris 19-me. Она очень интересна, главным образом – по организации. Расскажу, как сумею. Лаборатория чисто прикладная, обслуживающая, а не научная, скорее я бы ее назвал психотехнической амбулаторией. Она проводит а) профотбор поступающих в вагоновожатые и шоферы автобусов, б) периодическую, через каждые 5 лет, проверку служащих – вожатых и шоферов – и в) проверку каждого вожатого, с которым произошел accident на линии. Поступающих испытывают так:

1) Установка для реакции на цветные лампочки, с осложнением дела добавлением вторичного выбора по слуховым раздражителям. Когда испытуемый приспособится реагировать, то на экран, перед которым он сидит, начинают кинопроецировать всякую чепуху, в то время как лампочки зажигаются то тут, то там кругом экрана. В проекции сперва пейзажи, потом танцы, потом убийства и всякая резня, что должно развлекать испытуемого. Во вторую половину опыта над ухом иногда ревет страшенный гудок. Интересно совсем не это – навыдумывать такое может всякий там Скородинский, – а то, что все это совершается механически: и подача раздражений (от большого и точного автомата), и регистрация реакций – на огромном кимографе. Эту машину можно вновь запустить, и она весь опыт проделает сама.

2) Далее новичков тестируют на память слов по ассоциационным пáрам (стул – стол, роман – баран); на длительность простой слуховой реакции, на простеньком стенде по нахождению различий и, наконец, на очень занятном тесте, корреляцию которого Lahy считает самой высокой: испытуемому дают 6 плоских дощечек, отличающихся толщиной, величиной, формой, материалом, цветом и т. д.; надо наперечислить возможно большее количество категорий, которыми они отличаются, а потом из всех из них зачем-то сложить квадрат.

Тест последний и, по мнению Lahy, вернейший таков: в трех метрах от испытуемого устанавливается горизонтальная рейка длиной 4 м; на ней через каждые 10 см поставлены цифры вразбивку, а над рейкой – два кружочка разных цветов, которые разводятся в разные концы рейки и пускаются механически навстречу друг другу с разными, но равномерными скоростями. Требуется как можно быстрее назвать ту цифру, над которой они, по его мнению, встретятся. Еще сложнее угадать, где поравняются два кружочка, запускаемые один вдогонку другому. Учитываются как время реакции, так и мера ошибки.

Самая картинная установка – для старых опытных вожатых. Сделано точное воспроизведение передней площадки трамвая, на пружинах, так что покачивается, как настоящая площадка. Перед площадкой экран, на который проецируется кино, снятое с передней площадки трамвая на ходу: путь, улица, разные экипажи, публика, остановки и всякие опасные «переплеты». Реакции вожатого – не условные, а настоящие: если он затормозит, то он останавливает фильм; если будет разгонять ход контроллером, то разгонит ход и по фильму и т. д. Получается полная иллюзия действительности. Все регистрируется автоматически: и раздражающие моменты фильма, и реакции. Один момент очень страшный: едем полным ходом; вдруг из‐за высокого грузовика выскакивает прямо наперерез автомобиль и с разлета останавливается на самых рельсах. Вожатый – испытуемый, конечно, тормозит изо всех сил, но тут фильм не останавливается, а останавливается только движение трамвая на фильме, и авто благополучно уезжает. Lahy мечтает совсем отделаться от сотрудников-психологов, которых и мало, и которых жалко тратить на такую работу, и хочет все автоматизировать настолько, чтобы все делали электрические счетчики, а материал регистрировали бы и обрабатывали бы чинуши-делопроизводители.

…Приготовил сегодня для Анютушки-бедненькой посылку какао и шоколада, завтра или послезавтра отправлю. Вы знаете, мне не жаль будет Париж, я не привязался к нему, а остался холоден, как и был. Видно, мне судьба с немцами дружить…

Нютонька, дружок милый… пройдет еще совсем немного времени, и мы скажем: вот уж половина времени осталась позади. А я ношусь с горделивыми мыслями и думаю, что если немцы меня примут так же, как приняли парижане, то, значит, моя поездка не пропадет даром. Тогда наша «экспансия» научная за границу будет обеспечена, и о нас будут хорошо знать. Вот поглядим теперь, что скажет Дортмунд. Посылаю тебе, Нютик, приглашение на мой доклад, который состоится в четверг; только не показывайте его в ИОТе, чтобы Каплунишко не обиделся, а сказать о докладе можно, подчеркнув, что он весь с начала до конца будет от имени и в честь ИОТа…

<Париж, 30/Х>

Ребятушки, вот вам сочиненные мною 5 золотых правил парижского произношения: примите их к сведению, и сами станете парижанами: 1) все согласные смягчаются перед «а», а само «а» произносится как «я»; 2) согласные d, t, p, b смягчаются перед é до «мягкого знака»: terrible = тѢр… и т. д.; 3) un произносится in, напр. aucun как auquin; 4) è произносится не в виде е ouvert, как нас учили, а как «ээй», напр. guerre = гьээйр, glaciere = гласиэээйр; 5) «о» носовое, как если бы это было «у» носовое: marron = как marroun. Поупражняйтесь, пригодится. Это все, что я успел запомнить. …Весь день состоял из беготни – и все оттого, что «пахнет мужчиною»! Завтра мой доклад, и потому, Нютонька, хоть как раз это письмо совпадет, очевидно, с твоим выходным днем, но оно будет короткое, а ты не будешь на меня за это обижаться. Завтра отдолдоню доклад и тогда сяду преспокойно за стол и буду писать много-премного, а нынче надо не очень поздно лечь спать. И все это из‐за языка. Что касается предмета, то вы понимаете, что меня не только что разбудить среди ночи, но, кажется, вытащить из воды или из землетрясения, и я начну как ни в чем не бывало докладывать о циклографии, но я не совсем был спокоен насчет языка. Был потому, что сейчас, наоборот, уверился. Дело в том, что сегодня день рождения Mme Withoff, и меня потащили туда на полчаса, и там разговорили на всякие научные темы, и я так неплохо разболтался, что решил застрять там полтора часа вместо получаса – и убедился, что могу говорить более чем прилично. Очень интересно, и доказывает, как много зависит от сделанной установки, что мне сейчас значительно легче говорить по-французски, чем по-немецки, и я очень этому рад; потому что немецкий говор у меня, конечно, не пропал, а только стушевался, чтобы не мешать французскому. Ну и пусть себе пока не мешает. Mme Withoff находит, что у меня нет и следа русского акцента. Да и правда, что я обезьянничаю парижан вовсю; надеюсь, что не отвыкну за два месяца в Германии и привезу еще вам показать, как парижане разговаривают. Одним словом, теперь больше не боюсь…

День мой сегодня был таков: утром до завтрака был в институте Roussel, обучал баб шлейки шить, и обтюратор делать, и аппаратуру раздобывать. …После завтрака поехал в последний раз в Conservatoire des Arts et Métiers[213], попрощаться с ней и разглядеть подробно фотоотдел. Во-первых, в Conservat. вернулись сейчас с какой-то выставки исторические аэропланы, которых я там не видел в прошлый раз. Там находятся: авион Адера (колоссальная летучая мышь), самолет Блерио, на коем он перелетел La Manche (малюсенькая авиетка), самолет Esnaut-Pelterie c колесами на концах крыльев, с которого он в 1908 году свалился, и самолет Berguet, с которым было не знаю что: не то вышел замуж, не то сломал ногу. Что касается фотоотдела, то там очень много всякой всячины, но общее впечатление и от этого отдела, и от всякого музея определенное: запущенность и отсутствие четкой системы, если хотите, консерватория напоминает мне музей из «машины времени» Уэллса – такая же пыль веков. Но материалы очень интересны. Вспомню кое-что, чтобы уцепиться потом, когда буду рассказывать устно. Во-1‐х, там множество всяких старинных аппаратов, но случайно и без системы (экспонаты вообще почти все жертвенные и по завещаниям). Аппараты 40‐х годов деревянные, с латунными объективными оправами странной формы, больше всего напоминающие положенные на бок кофейные мельницы. Аппараты 60‐х и 70‐х годов (мокрые процессы) имеют наверху кран или воронку из латуни и совсем не похожи на аппараты, а на какие-то аккумуляторы. Камеры 80‐х и 90‐х годов как раз такие, как Татьяна видела во сне (в одной витрине есть пустое место и на нем табличка: Appareil de 1884, pris à Moscou pour les rèves de Mme P.). Очень много исторически знаменитых снимков: 1) спектр, снятый Липманом в натуральных цветах и теперь еще, через 40 лет, блистающий всеми красками; 2) микроснимки на пленку, употреблявшиеся для голубиной почты по время осады Парижа; подлинные дагеротипы 1839 года на металле, очень поржавевшие и заплесневевшие (позор!!) – виды Парижа, что преинтересно, но уже трудно разобрать; занятные панорамные снимки.

Затем камеры-курьезы. Камера в галстухе с объективом-запонкой – новейшего времени для съемок в волжских условиях; аппараты восьмидесятых годов для полных круговых панорам (в одной объектив ездит кругом пленки, навернутой на барабан, в другой объектив цилиндрический, а наверху, внутри ‹…›стеклянного торуса, вертящаяся призма, и т. д.) ‹…› Завтра сбачу доклад, сделаю последние мелочи в городе (чемодан надо купить!) и тогда буду в отъезжающем настроении. Уеду в пятницу, т. е. послезавтра вечером. Ну, милые мои ребятки, спокойной ночи. Завтра не торопясь напишу всем по отдельности. Целую и приветствую искренне, потому что поскучиваю немножко. Ваш неисправимый Доктор

<Париж, 31/Х>[214]

Мои хорошие ребятушки, вот и разделал я свой доклад; думаю, что теперь надо вам все доложить обстоятельно и по порядку. Правда?

Ну, вот. Разбудили меня сегодня ранехонько, в половину восьмого. Я не спеша встал (а выспался хорошо и снов никаких не видел) и оделся в свою визитку. Воображайте: черная, обшитая шелковой тесемкой, черный жилет, белая сорочка, стоячий воротник и серые полосатые брюки – как на картинке. Франт франтом, и в семье тети Мушки произвел фурор. И пузик не торчит.

Приехал в институт, конечно, загодя. Аппаратуру разложил, рисунки подобрал, на доске оглавление доклада написал. Понемногу стала собираться и публика. Ну, публика у меня отличная. Были из знакомых вам: Toulouse, Piéron, Lahy, Laugier, Безредка, их сотрудники; кроме того, тетя Мушка с обоими сынами, дядя Володя и даже старенькая тетя Тина. Всего было человек 60 – как на наших больших советах в ИОТе; по преимуществу врачи-невропатологи, физиологи и психологи из молодежи и т. д., в том числе не обошлось, конечно, и без доктора Рабиновича (разве может быть где-либо заседание без Рабиновича?). Старый Toulouse очень мило открыл заседание, сообщив, что такой-то, московский приват-доцент и проч., делает нам большую любезность сообщением о своих крайне интересных работах, которые он и его сотрудники ведут в Москве; что сей приват-доцент есть сын выдающегося ученого-психиатра, и в качестве такового изучал и психиатрию с неврологией, а потому все это особенно интересно. Тут похлопали немножко, ему и мне. Я начал после Messieurs et Mesdames c извинения за возможные ошибки в чужом для меня языке, а дальше поехал очень уверенно и свободно. Рассказывал больше часу без перерыва. По отзывам Безредки, тети Мушки и кое-кого из новых знакомых – коллег, выговор был безукоризненный, и изъяснялся ваш Доктор совсем свободно. Тетя Мушка слышала меня в первый раз и нашла, что я читаю как очень опытный лектор. Что до произношения, то я очень о нем заботился, так как ничего нет безобразнее ломаного языка, и, кажется, в самом деле достиг приличных результатов.

По существу же я спланировал доклад так:

1. Биомеханический метод:

а) принципиально-существенное

б) технически-существенное

2. Основные законы движения:

а) сложный маятник

б) вынужденные колебания

с) дифференциальные уравнения движения (динамическое уравнение, невромеханическое уравнение)

3. Приложение к клинике:

а) изменения тонуса

б) треморы

в) атаксии

г) патологические походки

д) разное (рефлексы, симуляции и т. д.)

е) комбинации с электродинамическими методами

4. Основная проблема невромеханики.

Я боялся, что будет скучно, но публика утверждает обратное. А результаты такие:

Toulouse очень доволен. Зовет приезжать еще, очень занят идеей приложения нашего метода к психопрофилактике и хочет устроить циклокабинет. Pieron вообще впервые удостоил прийти на конференцию в институт Rousselle на мой доклад. Laugier решил обязательно делать биомеханический кабинет, и не так, чтобы только снимать, а чтобы и обязательно анализировать; и уверен, что получит для этого дела штатную единицу. Lahy (у него психология Пастернака, в абсолютной точности) очень доволен шикарными словами, вроде «диффер. уравнения» или «момент», которых он не понимает, и эффектностью кривых. Laugier и Lahy – два завлаба в одном институте, и каждый хочет, чтобы цикло было у него и не было у другого. Fessard – молодой, но очень даровитый сотрудник Laugier и Lahy, вечно невозмутимый, очень оживлен и разговаривал со мной очень долго, как бы приладить одновременно с цикло регистрацию токов действия. И этот наладит, я уверен. Молодежь, то есть Noel, Schweizer, Неусыхина, стараются вовсю, чтобы из ничего соорудить первую циклоустановку и сделать хоть один снимок. Завтра утром еще пойду им помогать. Таковы результаты, qui parlent pour eux-mêmes[215].

После завтрака (за завтраком все поздравляли, были очень ДОВОЛЬНЫ) поехал в город, сделал последние делá, купил большой фибровый чемодан (132 фр.) и вернулся домой описать, как все происходило. Сегодня тетя Мушка выслала Нюте 2 кг какао и, кажется, 1,65 кг шоколада. Забыл сказать, что очень растроган был милый, толстенький Безредка, после доклада долго жал мне руку своими пухлыми руками и очень был доволен.

Ну, Карлуша и все мои ребятки, поздравьте, стало быть, заочно, и выпейте в мою честь бутылку Абрау.

Татьянушка, по вкусу ли тебе эта бумага?

Целую всех вас и с нетерпением жду встреч с письмами. Завтра в 21:55 еду! Ваш Доктор

…Анютик, напишу, братец ты мой, тебе немножко в отдельности. Поехала моя работа, и поначалу хорошо. Теперь мне проехать в Париж будет очень легко, и приглашения мне напишет кто угодно. Значит, цикло наше пробивает себе путь в Европу, и реклама для науки С. С. получается неплохая. Pieron, говорят, сказал: «Ces Russes, ils font toujours des choses épatantes»[216]. Все дела мои сделаны, завтра только чемоданы уложить, да утром еще разик съездить в институт. Пожелай мне, родненький Нютик, чтобы в Дортмунде было не хуже, чем здесь, – иначе мне придется изменить Германии с Францией и привезти домой свой рукописный атлас… Нютик, миленький, привыкла ли ты немножко к своему холостому положению? Я начинаю немножко привыкать, – а может быть, и обильная работа меня отвлекает, но только скучаю больше по вечерам – днем обычно некогда. И все-таки тороплю мысленно время, когда опять увидимся. …Целую крепко Анюшку. Коль.

Сыграй в мою честь «Месяц едет», совершенно самостоятельно, и пиши мне больше по-английски. Вернусь – займусь с тобой произношением.

<Париж, 1/XI>

Ну, мои ребятушки, вот я и покидаю сегодня Париж. Сейчас примусь собирать свои вещи, все уложу как следует, запру замки у чемоданов и тогда, может быть, пойду немножко перед отъездом погулять. Надо еще заняться слегка хозяйством: кое-что зашить. Вчера вечером мы пошли с мальчиками на прощанье в cinéma, но видели нечто до такой степени идиотское (по роману Cl. Farrère), что я даже не берусь вам передать. Мы правда сильно хохотали. Сегодня с утра я поехал последний раз в Rousselle. Там меня ждала целая компания молодежи для последних инструкций и напутствий, так сказать. Вопрос о циклографии в Париже решен окончательно и точно, по-видимому даже не в одном месте; во всяком случае, начнут с малого. А там, по переписке и т. д., мы их наинструктируем. Так или иначе, берем их теперь под наше иотовское покровительство; я считаю более чем своевременным заинтересовать этим делом Могилянскую, Шпильберг и Зальцгебер и именно в этой последовательности[217]. Итак, поступим с этой лабораторией как раз так, как вы собираетесь поступить с Э. М. Каганом. Чем приветливее мы будем, тем, конечно, лучше… В воскресенье рожденье тети Мушки (52), которого я уже не застану; поэтому я счел уместным сделать ей сегодня подарки: коробку шоколадных конфет от себя и ее любимые духи Cyclamen от Нютушки, которая, надеюсь, не рассердится… Тетя Мушка была «страшно» тронута подарками. И вообще последнее время очень умилительно ко мне относится. А я смотрю с ужасом по сторонам на свое барахло. И не знаю, как я все это уложу. …Отъезд близится, мои хорошие ребятушки. Кончил только что (с помощью Крули и в присутствии тети Мушки, которая хотела у меня посидеть) укладку и пришел в ужас. Я купил себе вчера новый чемодан фибровый, величиной с наш волжский большой. И хотя я напихал все грязное белье вместо ваты в чемодан с приборами, все-таки все барахло не поместилось: придется одеяло и кое-что из мелочей скрутить отдельным свертком, а завтра в Кельне купить новый чемодан нормальных размеров. ‹…› Ну, до свиданья, милые, еду к вам на величину одной ночи поближе. Авось письма будут делать оборот на день быстрее. Ну, Татьянка, вникай в мои приказы по парижской линии и принимай в ведение ГИМН № 2, Мерьга, жди новых Drucksachen из Кельна; Карлушенька, по-прежнему не скучай и изредка ощущай удовлетворенность своим сынишкой; Анютушка, жди новых длинных и гениальных писем и будь совсем-совсем уверена, что ты душенька черномордообразная и что я тебя не ненавижу.

Целуем-с всех-с. Врач

<Кельн, 2/XI>

Анютушка и все мои ребятки, по открытке сразу видно, откуда это я пишу. …От Парижа до Кобленца ехали в купе вдвоем, так что можно лежать и выспаться; а от Кобленца сюда я ехал и вовсе один. Францию всю так и проспал: рассвело уже на немецкой земле, такой же, как всегда, чистенькой, вежливой и нарядной. Путь от Трира до Кобленца идет долиною Мозеля – знаменитой и великой немецкой реки. Вообразите себе Клязьму, в которую намешали побольше осоки и илу, окружили высокими гористыми берегами, а потом сказали: «ну лучше река не станет» и принялись ее отделывать… так что даже в наибольшее половодье не сможет разлиться больше чем на версту. Но берега очень живописные, а то, что от человеческих рук зависело, то немцы совсем расстарались и сделали на первый сорт.

В Кельне я… нашел маленький отельчик у самого вокзала с комнатой в 3:45 в сутки. В комнате есть все, вплоть до собственной ванны. Вокзал в Кельне устроен у самого собора, и если бы здесь вокзала не поставить, то поезда с разгону сходили бы на повороте с рельс, влетали бы в собор и давили бы архиепископов. Как выходишь из вокзала, попадаешь на маленькую площадь, как Зубовская, и эта дурында из нее растет. Собор замечательный, но (почему-то это заметно только в натуре) шатровидные верхи башен явно не подходят к стилю: не то малы, не то бедны. Зато внизу хвоя удивительной пышности и кристаллического изящества. Внутри много хуже; очевидно, готическим interior’ам вообще не везет. Все же тут лучше, чем в N.‐Dame, зато последняя снаружи цельнее. Издали собор похож на зайца, как это давно известно…

Что касается города самого, то прежде всего могу заявить уже с достоверностью, что Париж – захолустная дыра. Во-1‐х, Кельн не менее красив, и благодаря отличной реке (разрастающейся в его пределах до размеров Оки в Серпухове) – значительно живописнее. Во-вторых, он меньше, и намного, чем Париж, а авто в нем свыше 61 000 (собств. набл.). Затем у него есть прекрасное Avenue (Hohenzollernring) почти не уже, и притом красивее, чем Champs-Elyées, а улицы необыкновенно узки, но также залиты светом и огнями реклам, и также богаты первоклассными магазинами, как и бульвары Парижа. А мосты такие, как тут, Парижу и во сне не снились. Так что, в общем, город получше Саратова.

<Кельн, 3/XI>

Ну, мои москвичи хорошие, вот я и кельнцем сделался. Город не сложный, и я в нем уже вполне сориентировался, хотя названий улиц не смотрю и не учу (как учил в Париже), чтобы не забивать себе память. ‹…› Погода с утра мерзкая, туманно, пасмурно и мелкий дождичек. Но все же, выпив кофе (советую делать это налево от вокзала, тотчас за виадуком, чашка 15 пф.), пошел сперва в собор, где служили мессу, было много возгласов и пения и ничего не видно. Для хора и гóлоса собор слишком гулок, реверберация длинна. Но для оргáна резонанс как раз хорош. В соборе всего один орган, и не очень большой (меньше нашего московского), но звучит прекрасно, и я думаю, что именно органу-то и лучше в гулком помещении, чем в нормальном зале. Он в соборе звучит очень задушевно, трогательно и красиво. Потом «забебил» отмолившуюся публику и духовенство, которое тут, всем скопом, увозят после службы на большущем желтом автобусе; сел на трамвай и поехал в Mülheim смотреть новый висячий мост[218]. Mülheim – новая часть Кельна, отделенная от него малозастроенными окраинами и сама по себе совершенно неинтересная. Мост же огромен (главный пролет, кажется 300 м), а так как кроме того он имеет жесткий нижний пояс, то в деталях получается совсем громадина. Он весь железный, выкрашен в красную краску, строение канатов параллельное, 37 тросов по 5 см (на глаз) каждый…

Очень интересные опоры, железо на железе… Я постарался «забебить» из него что мог. Затем на трамвае же вернулся в Кельн и пошел обедать. После же кормежки полез на «зайцево» левое ухо. Все путешествие состоит из 505 ступеней (сам считал) по винтовым лестницам и доводит до основания 8-гранной пирамиды башни, 100 м над землей и 57 м до верхушки. Все грани этих пирамид кружевные и прозрачные, что плохо видно и на снимках, и на самом деле, ежели глядеть снизу. Вид с верхушки необыкновенно широкий и красивый, но, к сожалению, все портил дождик и туманный воздух. Показывали нам и колоколá, интересные тем, что все они, включая и самый большой, качаются сами, как принято за границей, и приводятся в действие электромотором. Пономари упразднены совсем. Большой колокол (25 тонн) отлит в 1924 г. взамен реквизированного в 1918 г. на нужды войны. Состояние собора внушает большие опасения, так как камень очень выветривается. …Ну, моя биография за сегодня кончена; поэтому скажу только, что с нетерпением жду завтрашнего дня и встречи с вашими письмами, которые ждут меня всего в каких-нибудь 100 км отсюда! ‹…›

<Дортмунд, 5/XI>

‹…› Сегодня я был в Мюнстере и /W[219]; ездил с Атцлером на OPEL; это верст 70 от Dortmund. Было очень интересно, и компания уютная, но так устал, что уж опишу лучше завтра. На Нютиной открытке очень хорошо виден стиль города. Это Гаев, а Дортмунд – Лопахин, который понемногу прибирает к рукам Вестфальский вишневый сад. Гаев имеет университет, а Лопахин нет. Зато у Гаева 100 тысяч жителей. А у Лопахина 650. ‹…› Правый дом – ратуша – замечательный тем, 1) что я в нем сегодня обедал (вход в левую арку), и 2) тем, что в нем был подписан Вестфальский мир. Что до церкви… то она славится тем, что перекрещенцы назло католикам поотбивали в ней у всех статуй носы. ‹…› Дороги в Вестфалии превосходные: асфальт или камешковый узор, а пейзажи так себе, очень напоминают Стрешнево[220]. Впрочем, много каналов, в том числе известный Дортмунд-Эмский; причем нередко они идут по высоким насыпям, и ты ныряешь в авто под виадук в то время, как над головой тащится пароходик. Ну, до завтра! Всех-всех целую. Ваш Доктор

<Дортмунд, 7/XI>

Родные ребятушки, мои успешные дела пока продолжаются. Сегодня показал Атцлеру мой атлас; он его немедленно сцапал, вызвал стенографистку и при мне сочинил предлинное и чрезмерно для меня лестное письмо к Springer с настойчивым предложением издать сей атлас и с указанием, что он, Атцлер, даст к нему предисловие. Теперь это письмо вместе с атласом поедет к Springer’у… Ну, давай теперь мы с тобой поговорим – твоя очередь, Карлинька. Во-первых, кажется, ты можешь мною быть немножко довольна, т. к. репутация у меня здесь неплохая. Если к нам применимо такое ультрабуржуазное сопоставление, то меня принимают в этом физиологическом замке, как владетельную особу. Поэтому «герцог» ко мне очень дружествен, а свита его весьма почтительна, даже искательна. Нет, кроме шуток, прежде всего ты бы послушала, какое письмо Шпрингеру Атцлер надиктовал стенографистке! Чего только там не было! И имя-то мое «хорошо звучит» для немецкого специалиста (это непереводимое выражение, означающее, что не просто человек известен, а так: «а, это Бернштейн написал – ну, значит, хорошая работа»); и необходимо атлас издать именно ему, Шпрингеру, не упустить этого дела; и значительный шаг вперед по сравнению с Фишер, и не помню уж что еще. ‹…› Нютушке – особо! Анютушка, роднуша, и тебе напишу немножко. Из «объективно существующего» мира: купил себе сегодня набор карандашей «Castell»[221] всех густот от 7H до 7В и две толстые мягкие резинки – это признак того, что принялся всерьез за работу. ‹…› Ох, Анютушка, если бы ты это понимала, чертяка, как мне тебя не хватает. Как это ясно чувствуешь на каждом шагу. Так пусто и неуютно, когда остаешься один, что прямо не знаешь, что с собой делать. ‹…› Я не считаю оставшиеся дни, т. к. не знаю точно, сколько их осталось, и потом, этим не поможешь; но только чувствую, что если бы ты была тут вместе со мной, так я бы готов был тут сидеть сколько угодно, и Дортмунд был бы преуютный и премилый город. Ты ведь согласна, что у меня в общем и целом неэгоистическая установка, и поэтому сейчас если бы не возможность вас позабавить то тем, то другим пустяком, то было бы совсем грустно…

<Дортмунд, 8/XI>

‹…› Нютонька, сегодня выяснилась для меня отчасти причина дурного настроения в последние дни: я немножко слишком зажал кнопку экономии. Сегодня пошел и самому себе назло, в первый раз за всю поездку, купил книжку себе, которую мне никто не заказывал, которая мне не «нужна» в Карлушином смысле, но которая мне очень понравилась. Купил заодно ножик перочинный Мерьге (Henckel, Solingen). Хочу еще выписать себе логлинейку. Вот и дудки, транжирить я не буду, но куплю немножечко и для себя, чтобы не было тошно жить. Нютик миленький, сегодня моя первая лекция. Публика ждет с интересом и нетерпением. ‹…› Расскажу про один магазин, Woolworth comp[222]., в котором я сегодня был. Это небольшой универмаг, величиной примерно с ГУМ на Смоленском рынке, где все товары имеют две цены: 25 пф. и 50 пф. Других цен вообще нет. И чего-чего только в нем нет! И перечислить нельзя! Я купил себе там 50 англ. булавок всех размеров, нанизанных на кольцо, тоже устроенное, как англ. булавка, – за 25 пф. Есть там поезда № 0 c рельсами, такие же хромолитографии, как наш № 300 (Сергей тебе покажет). Паровозик заводной 50 пф. тендер и вагончики всякие по 25 пф. рельсы 25 пф. пара, семафор 25 пф. и т. д. Носки мужские 50 пф. штука, мыло, щетки, блокноты, зеркала, черт знает что! Очень смешной магазин, правда? Ты бы в нем оставила, наверно, марок 60. А? Целую. Коль

<Дортмунд, 9/XI>

Дорогие ребятушки, сейчас принесли вашу почту от 5-го, вт., с вашими отзывами о моей парижской лекции. Меня очень трогает это, как вы оценили ее удачу и как вы гордитесь вашим сыночком; но, совсем между нами, я бы сказал, что тут замечательна скорее удача, чем успех; так как ведь наши цикло-«достижения» говорят сами за себя, а удача в том, что пришли все «киты», вроде Pieron, Lahy и т. д.; в том, что подвернулся счастливый момент, когда можно было заронить мысль об устройстве циклокабинета и т. д. Не думайте же, что я такого низкого мнения о своей специальности, чтобы от ласкового взгляда Пьерона сразу заважничать. Это все естественно, но только очень удачно; и Нютушке нечего врать, что она «вдруг начала трепетать предо мной». Так и надо было отнестись к серьезной науке, как отнеслись парижане. Ну, целую вас, до вечера. К.

<Дортмунд, 10/XI>

Анютушка, здравствуй! Оказывается, еще одно важное дело (все мои дела важные. А кроме того, и срочные из‐за медленной почты). Мой земляк др. Горкин, о котором я писал уже, принес мне более новый экз. таможенных правил, чем мои, и там есть некоторые ограничения. В частности, вместо фуфаек мужских сказано «свитеры»; между тем одна из моих фуфаек – серо-голубая – не свитер, а застегивающаяся на пуговки, но без пояса, однотонная, без воротника – вообще абсолютно бесполая. Очень прошу, справься на гл. таможне теперь же: a) разрешат ли мне ее провезти, не будет ли затруднений в том, что ее не смогут признать свитером; в) если могут не разрешить, то могу ли я ее на твое имя выслать посылкой, как Карлуше прошлый год выслали вязаные штаны? Она вся шерстяная, без других ингредиентов. Выясни, пожалуйста, роднуша, и сообщи скоренько. Целую. Твой Котофеус… …Опишу вам мой сегодняшний день. Отправились мы с утра с земляком за город, в Hohensyburg, к югу от Дортмунда. Ехать туда надо автобусом, и по этому случаю расскажу вам про здешние автобусные порядки… На всех больших остановках стоит шкафчик вроде автомата, и на нем надпись: ближайший автобус отходит (например, в 9:38). Ровнехонько в 9:38 вы подкатываете к этой станции, кондуктор вылезает и ключиком переводит надпись на следующее прибытие (например, 10:08). Но автобусы идут с точностью поездов; казалось бы, такая точность им вовсе незачем, но вот поди же, очевидно, немцы не могут иначе. Мы доехали таким образом до Herdecker Bach. Кстати, погода сегодня весь день чудесная – ясно, золотая осень в разгаре, многие деревья уже облетели, и леса устланы густым медным ковром. Порядочно прохладно, и ночью был иней. Проезжали мимо фабрик, закрытых на воскресенье. Трудно и сказать в праздник, что это – фабрики: так все чисто выметено, посыпано гравием и ни одного обрезка или обломка. Где можно, там газончики; и даже опавший осенний лист отметен к сторонке и окаймляет дворы, как ровный бордюр… На самой верхушечке Hohensyburg имеется, во-первых, памятник Вильгельму I, довольно пышный, но безвкусный. Конечно, стоит там и «железный канцлер» [Бисмарк О.]. Поставлен памятник великолепно, так что его видно издали за много верст. Однако силуэт у него, благодаря короне и орлам, пресмешной, вроде буддийского божка… Затем есть развалины старого-престарого зáмка, замечательного тем, что он был построен еще Карлом Великим в начале 10‐го века в честь победы над саксами, а также тем, что внутри развалин не лежит ни одной кучки г… и нет даже ни одной надписи «Пупочка и Исачок 1928». Всего же замечательнее эти места своим красивым видом на широкую равнину, испещренную прудами, речками, бесчисленными ж. д. и усеянную заводами. ‹…› В закрытом письме я еще не описал Hagen, крошечный городок с огромным вокзалом. «Мужи мидяне, затворяйте ворота, чтобы город в них не ушел» (эта древнегреческая поговорка очень подходит к городку Hagen!)…

<Дортмунд, 12/XI>

Анютушка, хорошая, ласковая, наконец-то сегодня приехало твое письмо от 7-го. И надо бы мне, дураку, догадаться, почему трое суток не было писем: ведь эти минувшие три дня были проекцией на нашу географическую долготу ваших октябрьских праздников, и почта не работала. Зато, наверно, теперь буду получать от тебя письма каждый день (так ведь ты обещала), и, боже мой, какая же ты умница, что ты это обещала! ‹…› Ты понимаешь, Нютонька, что у тебя все-таки справа Сергей, слева Карлуша, спереди Татьяна, сзади автокнипс, а у меня никого, – даже автокнипса нет[223]… Отвечаю на твое ласковое письмо по порядку. Погода у вас 7‐го была хорошая; у нас 9‐го и 10‐го было чудо как хорошо, и вчера было еще весь день совершенно ясно и безоблачно, но уже начал реветь, выть и дуть свирепый ветер. Всю ночь буря так и ревела, и стучала в стекла, и сейчас ревет неутомимо. На дворе пасмурно, но дождя нет. Однако, несмотря на свирепые ветры, которые целые хроматические гаммы разучивают за окнами, зеленая листва еще держится крепко. Бурые листья уже почти все облетели. Их с дороги вымели, но не выбросили, а оставили по краям золотистыми бордюрчиками, чтобы ветру было с чем поиграть. Так ты довольна автокнипсом? Ну, это меня радует вдвойне. Во-первых, это действительно душенька, я знаю, а во-вторых, я уж начал опасаться, что их в Мосторге все распродадут и тебе не достанется. Ну, значит, теперь все хорошо. Что до моих кинофильмочек… такая пребольшая просьба: всякий раз, когда тебе захочется поглядеть фильмочки, то при работе с проектором (обращаясь при этом с ним по всем правилам печатного руководства) возьми себе за правило следующее: «согласно просьбам, определенно высказывавшимся в моих письмах, никому из друзей и знакомых до моего возвращения фильмочки не показывать». Так всем и говори, ладно? Ведь уж в общем и недолго. И еще о фильмочках. Нютик, родной, сделай им домики из картонных коробочек и следи, пожалуйста, чтобы им всегда «было что пить». Смени вату в обеих чашечках и поглядывай, чтобы вода всегда стояла немножко поверх ваты (достаточно наливать их доверху раз в 2–3 дня)… (Ой, что ветер вытворяет! Он уже пошел терциями и трезвучиями зашпаривать!) Закурим-ка.

Вижу я, Нютонька-роднушшка (два «ш» нарочно, чтобы ласковее), что эти дни ты была совсем не обижена моими письмами. Ну, наддай, роднуля, и ты с письмами: пусть отсюда будет количеством меньше, а объемом больше… Пишешь, что одобряешь красоту Кельна, но обиделась за Париж. Что же, многое говорится сгоряча. Я сейчас вдали от обоих и могу спокойно сравнивать. Конечно, Париж бесконечно богаче, красивее и содержательнее Кельна; хотя и собору, и реке, и мостам Кельна равных в Париже нет. Но мне издали опять стала мила и как-то близка эта французская громадина, и я с очень теплым к ней чувством купил и послал тебе книжку о Париже, которую ты, очевидно, уже получила, вероятно на этих днях. Она дряхлее, но и в этом одряхлении еще величественна. Что до парижской грязи, то говорят, что и великая Екатерина в старости стала плохо пахнуть. Кельн все-таки дырá, и Дортмунд еще бóльшая дырá; оказывается, есть и в Германии дыры. Париж можно сравнивать только с Берлином, и тогда выходит, по-моему, так: в Берлине, конечно, больше блеска, самобытности, европеизма, даже американизма, чем в Париже; но эта французская старая монархиня очень уж пышнá своим прошлым, исторической памятностью каждого уголка, каждого названия. Она дряхлеет, но и в этом одряхлении еще величественна. Берлин растет не по дням, а по часам, в нем есть американский размах, он сам себе американец; а Париж подделывается к заезжим американцам, как дряхлеющая кокотка. Во всех больших cinéma надписи к картинам, и на всех главных улицах вывески сделаны параллельно по-французски и по-английски, или даже только по-английски. В Берлине все написано по-немецки и только в уголку каждой крупной витрины – табличка: «English spoken», «se habla español», «on parle français», «говорятЪ по русскN».

Нють мой родной, милый-размилый. Черный и хороший, я не стану писать, хоть и собрался было, как мне тебя недостает. Этого не объяснишь, а потом, это так же обстоятельно и так же заполняет все дни, как то, что дышать нужно, смотреть нужно и т. д. Анютушка, сижу, пишу, пишу, и вот вкрапливается дело. Обращаюсь к тебе так попросту, как если бы ты была в соседней комнате московской квартиры и я бы закричал тебе: «Нютик, пойди-ка сюда!» Дело вот какое: в ящике № 2 письменного стола в моем кабинете среди рукописей ты найди переписанное на машинке начало немецкого перевода моей лурьевской статьи «Klinische Wege der mod. Biomechanik»[224]. Пришли мне, роднуля, один экземпляр заказным письмом, столько страниц, сколько там есть. Я сегодня совсем хорошо и спокойно работаю над введением к моему атласу и хочу в нем использовать несколько выдержек из этой статьи. Я пишу пока по-русски, чтобы быть свободнее в стиле, а перевести мне уж помогут потом. Но все же пригодится то, что ужé было один раз переведено… Анютушка, хочу рассказать про кино, в которое я вчера с горя потащил земляка (др. Горкин; Могилянская и Шпильберг должны его знать). Это забавная и с большим шиком поставленная жюль-верновщина «Женщина на Луне»[225]. Самый стержень постановки – межпланетная ракета, в которой пятеро летят на Луну и достигают ее. (Тут же интрига для «кружек», нимало не интересная). Великолепная постановка.) 1) Сама ракета на земле, ее ангар, огромные подмости на колесах, аэродром, толпы народа, момент взлета. 2) События в ракете при полете. Для полета необходимо восемь минут вытерпеть ускорение 4g. Превосходна игра людей, изнемогающих от страшной тяжести во всех членах, лежащих как под жерновами и едва способных полуумирая сдвинуть выключатель ракет. Затем ракеты выключены. Начинается период полета без тяготения. Прекрасно дана ходьба с продеванием носков ног в петли, вшитые в пол, и т. п. Самое веселое вот: героиня берет бутылку, клонит-клонит, ничего нельзя вылить в рюмку. Выручает герой. Он размахивается бутылкой и с силой вытряхивает из нее содержимое, которое повисает в воздухе в виде кучки блестящих шаров. Он подставляет рюмку, загоняет их в нее рукой и тогда сосет, прикрыв рюмку ладонью. 3) Лунные пейзажи по прибытии тоже великолепно сделаны. Как они дали эти широченные ландшафты лунных гор, с черным небом, с далеко разбредающимися героями – не могу понять, но здорово.

<Дортмунд, 13/XI>[226]

– Allo? Ist daß Moskau drei fünfzig sieben und zwanzig? Sie werden von Dortmund angerufen. Allo! Allo![227]

– Да, я слушаю! Кто у телефона? Анютушка? Здравствуй, родненькая! Вот не ожидал, что смогу с тобой поговорить по телефону! Ну, слушай про мои делá, только раньше воткни в телефонный шнур наши радионаушники, чтобы и наши могли слушать. Это разрешается; а потом, ведь никто не узнáет. …Кррр… Кррр… шш-к-шш… Анютушка! Ты, наверное, плохо воткнула. Кувырком? Нет, не в этом дело. Что? Не лезут? Ну, воткни их тогда в шнур от занавески. Вот, теперь хорошо. Сегодня утром получил, понимаешь ли, целых три письма, от Сергея и Татьяны – открытки, а от тебя – закрытое, с надписью: «Кажется, № 23», хотя оно – ужé № 24. Ничего, если бы стояло «Кажется, № 25», – тогда я бы горевал. Ты говоришь – у меня голос переменился? Нет, это телефон плохо передает: наверное, радиостанция Nauen[228] мешает. Что ты говоришь? Голос стал важный? Ну нет, все тот же, что и был. Да, еще от Володички[229] пребольшое письмо. Вынь потихоньку Татьянины наушники из шнура. Вынула? Очень уж Володичка лестно отзывается о нашей Замше[230]: говорит, мягка и ласкова, как замша, и хорошо очень с ней работать. И очень будто бы все ей довольны. Я, между нами говоря, не верю, где ей? Ну, воткни наушники опять. Нет, ничего, Татьянушка, это – наши личные мелочи.

Вот как раз насчет твоей, Татьяна, открытки от 10‐го утром (ишь, как быстро доехала: прочие два письма только еще от 9-го). Итак, отдохнула и села за главу о съемке[231]. Это очень хорошо, так как глава нужная, и к прибытию этого моего письма… тьфу, что я говорю? Ну, вот сейчас, к моменту нашего разговора, уж наверно порядочно написано? 33 страницы? Видишь, как ловко. Ну а ты послала что-нибудь во Францию? Нет? Позволь, что ж это такое? Я буду прорубать окно в Европу, а вы будете опять его подушками затыкать? Что за безобразие! А мои оттиски, как я заказывал, послали? Ну, хоть это-то хорошо. А списаться с парижанами необходимо: ведь через пару лет сама туда поедешь, а они и скажут: невежа. Что? Как скажут по-французски? Скажут: ce cochon de femme.

Мергеша! Что, плохо слышно? Да ты возьми у Татьяны набрюшники, то есть наушники, ей больше не нужно. А, это Рузер кашляет? Ну, закройте дверь и занавеску. Ты как, братец мой, смеешь скучать по Drucksachen[232]? Что я тебе: брат или конвейер? Потерпи малость, я и так на вас, чертей, совсем израсходовался. Вам, небось, интереснее, чем мне, и известия от вас мне получать нужнее. Вы живете в огромном европейском городе, получаете много всяких книг, у вас много всяких интересных вещей вроде книпсов и турмошек[233]. А я сижу в захолустье, книг у меня в обрез, сижу, работаю весь день. Сегодня, несмотря на чудную погоду, только и выходил из института, что пообедать (12 минут ходу). Да ты не кашляй – я верно говорю.

Анютушка! Теперь тебе по поводу снимков, что ты прислала. Снимок всей компании на кровати – прелесть сущая, и Bergheil[234], следовательно, прелесть, и книпсик тоже. Поэтому ты понимаешь, до какой степени я раздосадован, что тебя-то и нет! Это тем более грустно, что у всех прочих трех замечательно естественные и ненатянутые физиономии, и я уверен, что и ты бы тут отлично вышла. Но какая же душенька книпс. А вот увеличением с маками я совсем недоволен. В чем тут дело, не могу определить – или негатив нерезкий, или сфокусирован плохо, или свинушка шалит[235]. Пришлите мне хоть одно безукоризненное увеличение, стыдно жадничать! Я вам все от себя посылаю, ничегошеньки не оставляю. А вы все себе да себе, в альбом да в альбом! А Доктору один брак. Да, кстати, пока еще Татьяна не ушла. Она таки ушла? Куда же? Маргá[236] свирепствует? Ну, это же безобразие, велите скоренько перестать. Мне очень нужно как раз Татьяну. Татьянушка, где же деньги казенные? Ведь я же ничего-ничего без них не сделаю и не привезу. Необходимо их добыть без малейшей запинки, иначе ничего не выйдет!

Ну, теперь про мои делá. Сегодня был занят весь день: монтировали кимоциклоустановку. Наши камеры и сирена гастролируют. Торжественно водружены на штативы, к камере приспособили граммофонный механизм, заодно вычистили ей катушки и шарики, смазали, вообще освежили и побрили. На другой штатив приспособили моторчик; обтюратор я заново рассчитал, сделали его из английского картона; сирену приспособили, достали камертон на ящичке, все трубки провели, все «фомы неверующие» убедились воочию, что получаются ясные и чистые тоны и что нет ничего легче, как установить унисон. Я торжествую. Кстати, сохраните подсчет обтюратора, оказавшегося хорошо уравновешенным: я его сегодня целый час интегрировал и подсчитывал. Потом меня пригласил Атцлер на консультацию по поводу внутричерепного давления и т. п.; указал ему, отвечая на его вопрос, на одну погрешность в его рассуждениях, с чем он тотчас согласился. Затем присоветовал им экспериментальный метод регистрации нистагма глаза (это такое дергающееся движение глаз), а завтра утром начнем пробовать. Итак, дел куча, и я к вечеру устаю. Сейчас еще всего половина девятого, а я уже слегка клюю носом. Но это не беда.

Карлушенька, с тобой поговорю напоследок. Будет ли мне завтра письмецо от тебя? Хотелось бы так – открыточку. Я надеюсь, что здесь, в Дортмунде, я хорошо поработаю и прорублю второе окно в Европу. Завтра вторая лекция, надо выспаться и отдохнуть. Потому кончаю. Спасибо всем за письма, Нютушке за отличную фотографию группы. Жду еще. Очень по всех по вас скучаю и жду не дождусь, когда увидимся. Карлинька, старенькая, хорошая, не забывай сынка! Ваш Доктор

<Дортмунд, 14/XI>

Нютушка… ты наконец сообщила мне, что тебе в Наркомторге сказали о пылесосе. Ну, вот: прочти внимательно; я прошу, умоляю, волнуюсь (это не шутя, а совсем серьезно, даже до сердцебиения) – умоляю вас сейчас же, теперь же пойти в НКТорг и запросить разрешения. Я волнуюсь от небывалого, необычайного насилия вашего над моей волей, от вашей неделикатности. Вы могли бы выхлопотать разрешение, прислать его Ивану Альбертовичу [Фелиш И. А.] или мне и сопроводить письмом, в котором вы бы просили не тратиться и т. п., но так определенно и жестко не исполнять моей просьбы, моей заостренной мечты – оставлять мои руки непоправимо связанными – это скверно, скверно, гадко! НКТорг готов разрешить, а вы запрещаете; нет, я не ожидал, что вы такие гадкие, недобрые, жестокие. Еще раз прошу, ссылаюсь на мои боевые заслуги, на мои успехи, на книжки, которые я посылаю: Нютонька, солнышко, будь добрее всех остальных, не мучь меня больше, пойди сейчас же, сегодня же, выхлопочи безвалютную лицензию на Vampyr (RM.140) для дяди Фелиша. Я не уеду из Дортмунда, пока не узнаю, что ты все сделала, что можно. Добивайся, нажимай и т. д., но сделай этот подарок своему разогорченному Коле. Я увижусь в Берлине с дядей Ф., и если увижу, что ему не по средствам, – то я сам разрешу ему не делать этой траты для нас. Нютик, золотая моя, хорошая, сделай! Воображаю себе твое лицо, и мне кажется, что ты киваешь головой – сверху вниз. Ну, я буду спокоен, ты обещала ужé. Перечел этот кусок и опять заволновался, что вы подумаете, будто это в шутку. Нет, Нютонька, когда я шучу, то всегда так, что понятно, где шутка, а где – серьезное. Нет, я в самом деле мучаюсь этим пустяком. Значит, сделаешь? Да? Да?

…Очень рад, что тебе наконец купили хорошие чулки и что они в самом деле хорошие. Если только и в этот раз так же заботливо сверяли их цветá с раскрашенной бумажкой, как я это делал, то, значит, совсем хорошо. Ты ведь знаешь, как я в свое время пыхтел над выбором. Ну, теперь только узнай и сообщи мне, когда тете Мушке послать тебе из Парижа чулки, которые она купила. Не забудь ответить, смотри.

Твои хорошие братские отношения с Мерьгой меня очень-очень радуют. Он меня к тебе ревнует; ну а я ревновать не буду; дай бог, чтобы было еще и еще лучше. Так же рад, что ты читаешь и изучаешь книжки, которые я посылаю вам. Я только мечтаю, когда и я приеду и примусь за них. А книжки из Кельна («Modell-Eisenbahnen», и альбомы «Kölner Dom» и «Первые шаги железных дорог») вы получили? Ответь.

Увеличение Татьяны в лодке, что ты мне сегодня прислала, – наконец, действительно безукоризненное. Вот это – увеличение так увеличение. Присылай, роднуша, еще таких же, а за это спасибо. Теперь вижу, что хрюшка работает хорошо. ‹…› Ты большой молодец, Нютонька, так и печешь статейки, я читаю про это и горжусь, что у меня такая выдающаяся жена. Погоди, какая ты скоро будешь знаменитая, ужас; только тебе не это надо, я знаю; но главное, что тебе интересно и приятно изучать этот вопрос, у тебя, кроме способностей, много энергии и настойчивости, и вот это хорошо, и заставляет меня очень гордиться моей милой, замечательной женой – Нютонькой. И то, что ты работаешь над новым, сжатым стилем письма, и это хорошо. Нютик, почерк твоего «разбухшего» письма совсем не плох, а наоборот, лучше, чем он иногда бывал раньше. Я заметил, что в твоих письмах почерк особенно плохой тогда, когда ты горюешь или волнуешься; а вот в этом письме все ясно и разборчиво; значит, пиши так и впредь. Посылаю тебе чудесную книжку «Die Mikrobenjäger»[237]. Во-первых, прочти ее, во-вторых, посоветуйся с Сергеем о следующем: по-моему, ее необходимо перевести и издать в Госиздате. Не пощупает ли Сергей почву? А мы бы все сообща ее хорошо перевели. Надеюсь, что и тебе по прочтении хоть одной 1‐й главы придет в голову та же мысль…

Карлушенька, а заодно и все ребятки! …В утреннем письме я написал Анютушке и очень обстоятельно, и очень эмоционально по поводу пылесосных дел. Я знаю, что она меня понимает и знает очень хорошо, и поймет прежде всего то, что это – вещь, меня восхитившая и пленившая, и потому я был так жестоко поражен и задет тем, что вы, не посоветовавшись со мной, так категорически и нехорошо преграждаете мне возможность сделать себе этот подарок. Мне страстно хочется иметь такой пылесос, я о нем мечтаю дни и ночи, и потому, конечно, вы для меня сделаете все, что можно. Теперь особ-статья насчет пользования им. Я думаю, что вопрос исчерпан и мне не нужно больше убеждать вас или хлопотать перед вами, чтобы вы опять не сделали мне чего-нибудь недоброго. Правда? Поэтому теперь уже совершенно беспристрастно буду рассказывать вам об этом «сосе», который я подробно разглядел и испробовал в Берлине. Там им пользуется каждая домашняя хозяйка, то есть, в сущности, каждая Марга. Мой приятель-коммунист, которому я рассказал об этом приборе, вскричал с энтузиазмом: «Да это раскрепощение женщины, и не на словах, а на деле!» И это правда. Этот пылесос, как вы, впрочем, можете увидеть и из прейскурантов, состоит из а) машинки с насосом и мешком, куда засасывается эта пыль, и б) трубы с разными, всевозможными наконечниками. Есть и бамбуковые трубки составные, длинные до самого потолка, и гибкие, как змея, и наконечники всевозможных форм. Есть такие, которые сделаны точно нарочно для «дуры»[238], другие для книг, в) третьи – для рояля. Он моментально высасывает самую застарелую, самую закоренелую пыль. Нет больше тряпок, керосина, вензелей и монограмм на вековой пыли рояльной крышки или скрипичного футляра, нету серых груд на обрезах книг, нету противных мягких комков под шкафами и диванами, которые противно вылезают оттуда, когда шаришь под ними линейкой закатившийся карандаш. Нету хоровода пылинок в солнечном луче, приводящих в такой ужас Карлушу, нету и клопов, так как Vampyr при пробе всасывал целые спички и пересосет и всех этих животных. Пылесос чистит платья и драпировки, и кошку можно вычистить, если попадется. И при этом как чистит! – довольно сказать, что берлинцы удовлетворяются. Смягчилась немножко, Карлуша? Ну, разгладь лоб и не сердись на сей каприз сыночка. Пока Нютушка сидит в Наркомторге и пишет требуемое ходатайство, ты рассуди сама с собой или с Мерьгой поговори. А меня уж не огорчай и не расстраивай. Ну, перехожу к моему дню. …Днем, после обеда, съездил в город, отослал вам книжки: «Mikrobenjäger» и паровозные. «Микробен-йэгеров» обязательно прочтите все, и, по-моему, необходимо их перевести. Получил сегодня же из проявки кучу пленочек. Теперь вы уже знаете, как они выглядят, и знаете даже лучше, чем я, так как я ни одной пленки еще не видел в проекции. ‹…› Вернувшись домой, я переглядел пленочки и потом прилег на диван передохнуть перед лекцией (вы не забыли, что у меня сегодня вторая лекция?). Подремал с половины пятого до четверти шестого, потом пошел читать. Читал сегодня об интерполяциях. Лишняя неделя в Дортмунде сказалась в том, что сегодня я ужé совершенно свободно и без заминок говорил по-немецки, лекция лилась, так сказать (мочалу не жевал, Карлушенька). Вообще, видимо, лекция вышла довольно интересная, так как слушали очень внимательно и активно, и потребовали, чтобы я, кроме лекций, устроил еще и практические занятия. …Сейчас залягу на диван и буду сибаритствовать. Пока везет вашему Доктору! А он, можно сказать, усердно выводит в свет дочку своих лабораторий – циклометодику, но можно уже сказать с уверенностью, что дочка не засидится: уже два жениха есть, в Париже и Дортмунде. Дортмундский пока ухаживает. Женится ли? Вот вопрос. Осторожно вскрывайте паровозный конверт: на нем интересная марка. А другая интересная – на этом письме, если вы ее уже не разорвали сгоряча. Ну, целую всех, а Карлушеньку, председательницу сегодняшнего письма, еще особо. Не обижай мою Катерину, славная, старенькая, умная Кабаниха! Ваш не Тихон, а Кулигин.

<Дортмунд, 15/XI>

…Мои дорогие хорошие ребятушки. Вон как поздно сегодня освободился: только что прибежал домой, притом голодный как песик, и жду ужина; но очень довольный, т. к. был совсем веселый день. Началось с кучки ваших писем. Которые суть все прелести, и они уж дали мне зарядку на весь день. Я тут же скоренько накатал ответы на открытках и поехал в город; во-первых, опустить их на почтамте у вокзала, чтобы скорее шли, а потом заглянуть в магазины. Ну и тут (ругайте меня уж, как хотите) я купил великолепный, чудный, небывалый еще в истории чемодан. Мне чемодан был-таки нужен, т. к. в Париже все не поместилось в мой, и пришлось одеяло-плед, колодки от ботинок и ночные туфли завернуть в бумажный узел. Ну вот, теперь и судите меня. Мой парижский чемодан, из вулкан-фибры, довольно в общем обыкновенный, чуть получше моих старых берлинских, стоил 132 франка = 22 марки, а за новый я заплатил (ох, страшно!) 34 марки. Но зато какой! Он фибровый, темно-синий, матовый, весь окованный кругом; крышка закрывается так[239]. Это называется staubdicht[240]. Одним словом, игрушка, загляденье. Длина 75 см. Это будет по возвращении, мой первый подарок Карле. И что самое во всем этом ужасное, я даже не терзаюсь и не стыжусь этого расхода! ‹…› Еще купил себе пару книжечек, чтобы вечером было что почитать. Естественное дело – пришлю. Одна книжка «Mit Graf Zeppelin um die Welt», другая – «Mit Raketenkraft ins Weltenall»[241]. …Ребятки, ужин принесли! Айда закусим. А потом дальше будем разговаривать. А то все остынет… 20:30. Мои хорошие, как это приятно – думать, что я уж не в далеком будущем приеду в один прекрасный день домой! До чего это славно будет! Чем вы поужинали? Мне дали телячью котлету с картошкой в изобилии, маринованными сливами и еще какой-то зеленой чепухой вроде эмбрионов цветной капусты в орех величиной. И два хлебушка. А на сладкое у меня пастилки Peppermint[242] и папиросы «Rote Händle». Есть и плитка шоколада, но сейчас не хочется. Закуриваю.

Ну, итак. Не успел кончить письмо к тете Мушке, как настало 4 часа: надо идти в лабораторию. У меня сегодня в 4 был назначен практикум по циклограмметрии со здешней публикой. Я взял один из негативов кругового удара молотом, который они тут снимали (снята только концевая часть траектории кувалды перед ударом и отдача после удара). Заставил публику (состоявшую почти из всех сотрудников физиологического отделения, включая и зава, Lehmann’a) наладить проекционный фонарь, установить верный масштаб (натуральная величина), над чем они очень долго пыхтели. Потом заставил д-ра Meyer’a промерить карандашом на миллиметровке. Тут надо отвлечься.

Первое отвлечение. Очень интересно отличается снабжение здешнего института от нашего московского. Так как все решительно можно купить, то в институте абсолютно ничего нет. Склада и Шраермана вообще не имеется. И это очень неудобно, так как за всякой пустяковиной приходится посылать в город. Выходит на поверку тот же Шраерман, у которого, правда, есть все, но зато который не на дворе, а в городе: надо на трамвае ехать. Подписи завлаба недостаточно; приходится тащить требовательную тетрадь (такую же, как у нас) Атцлеру, и потом уже мальчик побежит в магазин. Правда, что такое «валютная заявка», они зато не знают. Так и сегодня во всем институте не нашлось миллиметровки, кроме блокнотов. Искали-искали, не нашли, и пришлось взять взаймы два изрисованных листа.

Второе отвлечение: надо сказать, что Meyer, здешний циклографист, – есть горе-циклографист, хуже Кекчея [Кекчеев К. Х.], и ничего не знает, как за что приняться. Только снимал, и над снятым безрезультатно пыхтел. Разница с Кекчеем та, что Мейер хочет учиться и учится.

Третье отвлечение: моя сиреночка стоит в полной боевой готовности в лаборатории, с обтюратором, трубками, камертоном и даже со спиртом и ватой для вытирания трубок. Пока она еще бездействует; но сегодня, зайдя случайно в лабораторию, я увидел группу сотрудников, частью еще не видавших ее. Они стояли кучкой около сирены, она вертелась, и они все с удовольствием ее пробовали, дули, слушали и кивали головами. Эта игрушка очень всем нравится; да и правда, действует она как душенька. Вот все отступления. Итак, Meyer у меня всю траекторию промерил. Потом я заставил его прочесть все координаты. Потом пришли еще: зав. Психотехнической лабораторией д-р Graf, толстенький психиатр, ученик Крепелина, и гостящий здесь копенгагенский проф. E. Hansen. Вот я всю братию и засадил: скопировать прочитанные ряды координат и подсчитывать первые и вторые разности. И так весело было видеть, как все эти немецкие и датские дяди – профессорá и просто сотрудники – сидели и пыхтели кругом стола, точь-в-точь как у Татьяны Шевчики и ангелочки[243]. Врали, друг друга проверяли, школьничали. Сосчитали разности. Я им объяснил, как от разностей переходить к скоростям, ускорениям, усилиям, кинетической энергии и т. д.; все это понемножку, по столовой ложке, и все это заставлял подсчитывать, выводить, рисовать и т. д. Старались вовсю и так были заинтересованы, что не отпускали меня до 8 час. вечера. Meyer был изумлен, когда увидел, сколько добра содержится даже в его примитивной циллограмме. Когда получилось, что ударная скорость –13,5 м/сек., что активные усилия больше, чем тяжесть, в 8–10 раз, что кинетическая энергия молотка меняется за промежуток времени 0.2 сек. от 30 до 58 кгм, что это соответствует мощности 145 кгм/сек., то есть двум лошадиным силам, и т. д. – он только рот разевал. Одним словом – «ефект». Ну, ведь и правда же, это весело, милые ребятушки? ‹…› Спасибо еще раз за чудесные письма, спасибо и Карлушеньке за личико с «орешком»[244]; на этом общая часть письма кончается, и дальше буду отвечать всем по очереди. Доктор

Начинаю с Сергешеньки. Вступительное описание лежания на диване с «оковалком» сразу настраивает. Ясно представляю себе. Но почему он оковалок? Если это от слова «око», «oculus», «monoculus», то почему «валок»? Если же читать с конца («кола в око»), то это показывает, что Карловне манипуляции с ним не нравятся. Про поезда, модельные и настоящие, насчет «Drucksachen» и поездов[245]. ‹…› Надо сказать, что рисунки каталогов все передают верно, и в смысле формы у Мärklin большой прогресс за 22 года, но насчет деталей они остались теми, что и были: те же игрушечные пропорции колес, бандажей, расстояний между вагонами и т. д. Типоразмеры № 2 и 3 совершенно упразднены, цéны подняты, а рельсы переведены на английский фасон (по одному штифту с каждого торца прямых и кривых рельс, стрелок, скрещений и т. д.). Однако лучшие их вещи действительно славные, хотя и не «как настоящие», в отличие от Bassett-Lowke. …Насчет подвижного состава и Кельнского «зайца». Я вагонов «Rheingold» не видел. Обычные европейские вагоны описывал очень подробно в начале поездки. Упустил одну интересную деталь: в коридоре щиток с передвижной надписью: «отопление установлено на … наружной температуры» (например, 0о – +5 о). Внутри этой установки можешь в каждом купе регулировать рычагом; но для интервала температур, например, – 5 до 0, само отопление будет уже налажено иначе. Топка проходит под сиденьями диванов.

У зайца нескладна совершенно определенная вещь: шатры-пирамиды наверху бедны, некристалличны, их зубчатость поперечная, что еще более тормозит взгляд, направленный кверху. Если бы отломать верхушки башен, то в результате получился бы чудный лохматый брат Реймсского собора. Кстати, наличие горизонтальных «колышков» снижает кажущуюся стремительность шпилей Кельнского собора, но при этом одновременно придает «лохматость» этим шпилям. Камень Кельнского собора совсем другой, чем у парижской Nôtre-Dame; у Кельнского собора нет и следа поперечной полосатости, которая придает Nôtre-Dame’у такое изящество. Уж ты и по разным открыткам видел, как глупо поступают фотографы, делая ее «портреты», как правило, в сухую погоду, когда ее полосатость не так видна. Nôtre-Dame – зебра, а Кельнский собор – пудель, но зачем-то этому пуделю надели острый бумажный колпак. Пишешь, что прислал тебе «как раз те Кельнские мосты, что нужно». Это все равно что сказать мне, что я был как раз в той столице Франции, в которой нужно. Из четырех кельнских мостов я прислал тебе три – четвертого не было открытки…Поищу на готическую тему что-нибудь узорно-вышивательное. Пока послал тебе верхушку Кельнского собора. Ну, пиши и дальше так же содержательно и интересно, Мергеша. Пока; перехожу к Татьяне. Gaius Nicolaus Babæ Tatianæ sal! (Не знаю, какие были в Риме женские præanominæ.) Положил перед собой твое письмо из Москвы от 11.11, без №, и начинаю на все отвечать по порядку. Восхищен планом ванной с изображением работ по увеличению. У меня нет цветных карандашей. И я не могу нарисовать план моего стола. Сам я сижу у этого стола в серой вязанке с черным геометрическим узором. И пишу пером Waterman, которое замечательно хорошо и как раз «по руке»…. Твое описание того, как она, Нютушка, восхищалась чулками и как испуганно глядела, что попросят, – прелесть, сама художественная правда. Я это совершенно ясно вообразил себе, больше того, в этом месте не вытерпел, отложил твое письмо, взял незапечатанное к тете Мушке и списал ей на вкладной листик всю эту картину – и дележку чулок, и последующую вечернюю идиллию – все две страницы. Не знаю, Татьянушка, хватит ли у тебя таланта для Nesbit, но Диккенс из тебя выйдет. И твою мысль о пригодности готики Кельна для вышивок предугадал – специально третьего дня послал открытку. …22:35. Нютушке особо. Нютонька, роднушенька хорошая, вот видишь, какое огромное писанье получилось в ответ на ваши все письма! Я уже пишу почти 3 часа, т. е. почти 3 часа, как я провел в Москве, дома! Уж второй раз набираю чернила в перо! Нютонька, чтобы отвечать тебе по порядку, читая попутно твое письмо, скажу, что те первые два «бивуачных» дня в Дортмунде были ужас как неуютны и грустны, ну теперь уж давно все хорошо. …Ты, роднушенька, чудо как хорошо работаешь, судя по письмам, и много! Как ты только успеваешь! И писать 7 часов, и 48 страниц Piaget прочла, и еще на рояли поиграла (как хорошо, что не бросаешь. Моя радость родненькая), и еще мне письмо написала. Сейчас спать лягу, а завтра буду опять нетерпеливо ждать письма от тебя, Нютушка моя.

<Дортмунд 16/ XI>

…Сегодня с утра занимался с Meyer’ом и Stern’ом по циклограммам, учил их номограммы делать. Это ничего, что учу больше, чем сам учусь… Здесь, в самом городе, смотреть нечего. Тут есть только институт, в котором я занимаюсь как следует, хотя, каюсь, не работаю так интенсивно, как умею работать дóма. ‹…› Завтра, если не будет очень уж мерзкой погоды (сегодня шел уже первый снег и тут же таял, что он, впрочем, делает тут и зимою) – то мы поедем с Горкиным (земляком) в Бармен, Эльберфельд и Дюссельдорф. Видишь, какие умные! Конечно, и вы все с нами поедете – с благосклонной помощью «бебика»… Нютонька, слово скучать имеет много смыслов (омонимов), мы их путаем. Можно скучать, как Онегин (скучать = зевать), и можно так, как Мцыри (скучать = горевать). Переживать заграницу как Онегин мне было бы непростительно, и я ни в какой степени этим не грешен; это значит бы быть тупым человеком. А переживать как Мцыри не грешно, а, наоборот, очень понятно; и я не испытывал бы этого, только если бы был способен променять или уравновесить тебя и семью с кучей шикарных витрин. Верно? …Нютонька, принесли ужинать. Моя старенькая хозяйка, оказывается, ушла сегодня в гости по случаю субботы, и хозяин сам, с очень беспокойным видом, чего-то мне там настряпал, в виде кофе, хлеба с маслом и колбасы. Поужинаю, потом уж буду не рассуждать очень скучно, а просто тебе все рассказывать, что придет в голову. Ну, вот, Нютонька, ужин «мужского производства» оказался очень так себе, поэтому я скоро с ним покончил, запил водой и продолжаю. Но два часа тому назад я зашел к Горкину, и он меня напоил кофе, хлеба с сыром дал, так что Доктор совсем сыт. ‹…› Кстати сказать, здесь, в Дортмунде, магазины уже интенсивно готовятся к Рождеству. Игрушечные магазины битком набиты игрушками, а в универмаге Althoff ими занят почти целый этаж. Пойти туда – это прямо загляденье; не только перечислить, но прямо описать даже всего нельзя. Интересно, что если делить игрушки на дешевые, средние и дорогие, то во всех магазинах почти нет дорогих игрушек, а вся масса – средние и дешевые (по-видимому, в противоположность Англии). Во-первых, куклы, тысячами, всякие, преимущественно целлулоидные, всех масштабов; затем – мягкие звери, и, наконец, куклы-барышни (их всего меньше). У Альтхоффа – совершенно восхитительный рекламный стенд в игрушечном отделе, у которого я стоял и хохотал. Вообрази: сооружение 2 × 4 метра, примерно изображает двор или сад курорта для зверей, к которому примыкают сзади: санаторий, гимнастический зал, вилла и еще что-то. Все это полно мягкими зверьками, которые под музыку заняты каждый своим делом (двигаются). У виллы сидит в качалке мишка с газетой и качается. В гимнастическом домике две-три какие-то зверюшки делают гимнастику: кланяются и приседают. Две обезьянки упражняются в гребле на тележках для тренировки. Третья обезьянка массирует живот толстому распростершемуся ослу. Но всего милее три слона, которые лежат в ряд на спинках в саду и делают гимнастику передними и задними ножками, все в такт. Это прямо умора!

В другом магазине выставочный стенд – горная железная дорога с кучей тоннелей (тоже метра 2 × 5), по которой бегают два зубчато-колесных трамвайчика колеи № 0, и электрический «Мерклин» 4-4-2 с яркими фонарями. Конечно, толпится и глазеет куча ребят. Это я только начал про Альтхоффа. За куклами идут велосипеды (тут и крошечные, двухколесные, для 7–8 лет, и настоящие, на пневматиках, для езды в них (с велосипедным механизмом)), автомобили и автобусы заводные (дешевые), поезда сотнями (дешевые и средние); машины паровые (дешевые и средние); посуда и обстановка кукольная; корабли; музыкальные инструменты: скрипочки крохотные, граммофончики и т. п.; не говорю уже об играх.

Хочу порассуждать. Раз так оживилась игрушечная торговля к Рождеству, – значит, коммерсанты люди ловкие и прислушиваются к рынку. Верно? Теперь, значит, можно думать, что и ассортимент они приспосабливают к спросу. Хорошо. Будем же по выставкам судить, каков спрос. ‹…› Огромный спрос у ребят на детали культурного быта, и в этом смысле фабрики чудесно идут им навстречу. Тут (в категории дешевых) и телефончики кукольные, и магазинные кассовые машины, и электрокухни, и автоматы для сластей и марок, швейные машинки для кукол, кофейные мельницы и т. д. Все это дешевое, хромолитографии на 1–2 марки, из жести, но отлично сделано и, главное, страшно похожее на немецкое настоящее. Тут же, в соседнем магазине настоящие кофейные мельницы – точь-в-точь (но другие, чем у нас). Потом идет быт и обиход. Посуда, кушанья, привокзальные Erfrischungsbuden[246] и уборные и т. д. Потом – механические игрушки-модели. На последнем месте – механические куклы.

Нютик, Нютик, походила бы ты со мной у Альтхоффа – забросила бы в угол и палку, и тряпку!!

Ну вот видишь, моя родненькая, я тоже собираю впечатления. Вот тебе еще. Кондукторам здесь почти делать нечего, в трамваях совсем мало народу. Но зато они необыкновенно обходительны со слабым полом. На остановках кондуктор вылезает и помогает, как кавалер, входить и выходить пожилым женщинам (молодых не трогает). Если дама с ребятами, то он дает ей сойти, а потом, стоя на улице, берет ребят одного за другим на руки и ссаживает их на землю. Один раз я видел такую сценку: на остановке кондуктор сошел и ссадил девчурку лет 7, которая ехала одна. Ссадил и спрашивает: «Ну, теперь ты хорошо знаешь, куда тебе идти?» – «Знаю», – говорит та. «Вот туда, – поясняет кондуктор, – прямо, а потом вот так сверни». Девчушка кивает и бежит; тогда кондуктор влезает на площадку и сигнализирует отправление… Очень радуюсь на твою начинающуюся дружбу с Геллерштейном, и считаю, что ее, конечно, надо культивировать: он интересный и культурный работник и приятный человек. Почему-то мне верится, что у тебя с ним дело наладится, и он мне как-то в этом смысле симпатичнее, чем Романыч [Лурия А. Р.].

От тети Мушки: Карловне, < Париж 17/XI>

Дорогая Шура, не писала тебе, пока Коля был здесь, потому что знала, что он подробно пишет тебе о нашем житье, бытье. Он ведь совершенно сверхъестественный корреспондент. Но теперь, когда он уехал, я могу сказать тебе, до чего я его сразу почувствовала близким, своим. Ведь мы все его почти не знали, виделись в последний раз мельком, когда он был почти мальчиком, и тем не менее как будто этих лет не было, и я видела перед собой не его, а Сашу… Тебе, наверное, это поразительное сходство голоса, жестов, манеры говорить и ходить не так заметно, как мне, а меня оно всю перевернуло. ‹…› Твоя Маргарита.

От тети Мушки: Нюте, Париж, тогда же

Милая племянница, ваше письмо меня очень тронуло. Уверяю вас, что, несмотря на свой почтенный возраст и седые волосы, я чувствую себя совсем молодой и вы со мной могли бы часто говорить как с однолеткой. Я очень многим увлекаюсь, люблю поспорить, горячиться и в этом отношении, по-видимому, именно с вами у меня было бы много общего. Отсутствие Коли нам очень заметно, потому что мы все к нему искренно привязались. Он такой милый, спокойный, и мне не достают его «умные» беседы. С Юрой не очень разговоришься, потому что он вечно шутит. Когда вы приедете в Париж, а я в этом не сомневаюсь (Коля мне рассказывал о ваших работах), мы с вами всюду вместе побегаем. Я так люблю Париж, что мне приятно будет, если и вы его полюбите. Жду обещанной вами карточки, милая Нюта, и шлю привет от всей нашей застенчивой и ленивой молодежи. Ваша тетя Мушка. А может быть, я летом попаду в Москву.

От тети Тины: Нюте, <Париж, 17/XI>

Дорогая Нюточка, очень рада была от Вас получить такое милое письмецо и с большим удовольствием принимаю Вас в число моих племянниц, т. к. Вы мне и по карточке своей, которую я еще видела у Коли, очень понравились. От тети Мушки знаю, что, быть может, Вы будете сопровождать Колю в следующей его командировке, и эта перспектива личного знакомства с Вами мне очень улыбается; зная, что симпатии обычно бывают обоюдны. Большое спасибо за посланные фотографии Александре Карловне. Прошу передать мою сердечную благодарность за ее теплую приписочку и карточку, которая мне доставила большое удовольствие. Мы с ней ведь старые друзья, скоро 35 лет, что знаем друг друга, и я была свидетельницей ее молодого счастья, как и она моего счастья и несчастья. Такие переживания сближают и связывают людей как-то на всю жизнь, если дороги их потом и расходятся. Колин приезд мне доставил большое удовольствие и потому, что приятно иметь такого деликатного, умного, образованного и притом прямого, сердечного племянника с таким сердечным тактом и таким благожелательным отношением к людям, и потому, что я в нем вижу такого серьезного и талантливого труженика науки, который, несомненно, даст человечеству еще важный прогресс в своей области. Хочу и Танечке написать несколько слов, потому прощаюсь с Вами, поцеловав Вас сердечно. Ваша тетя Тина

От тети Тины: Татьяне, <Париж, 17/XI>

Дорогая Танечка, охотно Вас так называю и принимаю Вас в круг моих племянниц и хочу верить, что мы с Вами при личном свидании скоро сблизимся и почувствуем симпатию друг к другу. За Вашу карточку большое спасибо, она ведь куда лучше, чем те все, что были у Коли, и передает куда лучше Ваш веселый, ровный нрав, о котором рассказывал Коля. Такие две славные парочки собрались у Александры Карловны, и я понимаю, что она так счастлива в своей гармоничной семье. Коля так тепло и так прелестно нарисовал нам вашу общую жизнь с ее интересами, работами и обязанностями, что мне казалось, будто я провела с вами всеми денек и радовалась за вас всех и любовалась этой милой молодой четверкой и ее кипячей жизнью. Может быть, и Сережа получит командировку по своей специальности и Вы заглянете к нам? Я забыла попросить Нюточку, чтобы она при следующем случае послала бы фотографии трех тетей, которые мне очень хотелось бы иметь. Вы так хорошо угадали, что мне хотелось иметь известия от них, от «очевидцев», – спасибо Вам большое. Они всегда так рады, когда кто-нибудь из москвичей их навещает и внести свежую струю в их монотонную жизнь…

<Дортмунд, 17/XI>

Как видно из датировки этих открыток, ни в какой Elberfeld мы нынче не поехали, так как сейчас (полдень вот прóбило) сижу и пишу при лампе, а кругом пролито в воздух сплошное молоко. Это все равно, чтобы поехать с завязанными глазами. Учти, что в моей комнате 6 окон 150 × 200 см на юг и запад, и то без лампы нельзя. ‹…› Ну, пиши чаще, Мергешенька, раскачайся; очень твои письма мне по душé: мужские! Угости Доктора. Брат

Карлушенька, спасибо тебе пребольшое за открытку от 13.11. Не ругай меня за экономию; это тогда так вырвалось, а я совсем не скуплюсь. Сегодня взвешивался (в костюме) – 4 п. 14 ф., так что скорее потолстел! ‹…› Карлушенька, у меня сейчас хорошее, ровное настроение, прекрасные отношения с коллегами – словом, обстановка превосходная. Я даже рад, что нынче никуда не поехали: полежу уютненько на мягкой кушетке и почитаю. Я думаю, что тогда мне испортило настроение еще вот что: мне намекнули, что русский, которого я здесь встретил, – активный политический враг, и мне это было неприятно; на деле оказалось ничего подобного: это хороший парень, советский подданный. Все наврали. Ну, вот, Карлинька хорошая, постараюсь все использовать за границей, все осмотреть, поумнеть; авось, атлас напечатают, тогда будет совсем хорошо! Целую Карлиньку, жду еще весточек. Так хорошо утром получить кучечку писем! Сынок: а ты – совсем не Кабаниха. Твой Коля

Анютушка, сегодня нет от тебя письма; очевидно, придет завтра; зато вчера целых два было. Завтра узнáю, что ты думаешь о словарченке № 2. Авось, напишешь мне за это что-нибудь по-английски. Сегодня в Дортмунде городские выборы; весь город заклеен афишами 18 партий; но очень тихо и пусто, никаких демонстраций, и просто оживления не видать. Сижу уютненько за столом и пишу всем по очереди, стараюсь побисернее, чтобы больше уместить. Вот это – аллегория моей экономии: берегу слóги и сокращаю фрáзы, не из жадности, а для уплотнения…

<Дортмунд, 18/XI>

‹…› С десяти начались лабораторные дела; а сегодня их было так много, что выходил только один раз – пообедать и сейчас же обратно, – все время сидел в лаборатории. …После обеда полчасика посидел дома, полюбовался на твои снимочки (погоди, о них тоже после), а с половины четвертого делали опыт с нистагмом. ‹…› С этим делом провозились до часов 5,5; а потом опять принялись налаживать циклоаппаратуру – я хочу соорудить мигающую контрольную лампочку, как мы пробовали когда-то вместе в психологическом. Словом, освободился я только в полвосьмого, голодный как песик. Пришел домой, потребовал ужин, наужинался досыта и сел письмо писать. Вот тебе обстоятельный отчет, с упущением, впрочем, разных мелочей: просмотров каталогов, пояснений по методике, разглядывания разных аппаратов и т. п. ‹…› Купи себе халат: увы, Нютик, ослушаюсь, не куплю, т. к. из всех моих настольных книг ясно вытекает, что халатов советским гражданам, прожившим в командировке менее года, иметь не полагается. И без халата небось хорош. Не будем халатно относиться к делу, Нютик, давай лучше дальше разговаривать. Ты спрашиваешь (виноват, спросишь): не веду ли я дневника? На это отвечу тебе ясно, что если бы я писал письма карандашом, а под ними лежала бы переводная бумага, то тогда бы я писал дневник. Бессовестная! Найди ты мне путешественника, который вел бы дневник, равный по обстоятельности моим письмам! Ты сочти лучше. Сколько у тебя лежит закрытых писем (в среднем по 4–6 страниц, т. е. по 0,5 печ. листа) и сколько открыток (считай по 50 на печ. лист) – а потом сравни ну хоть с «Фрегатом „Палладой“». Вот когда я приеду, мы возьмем с тобой все мои письма, будем их вместе проглядывать и я буду их все комментировать рассказами – и «бебиком». Этого хватит на 100 вечеров. Так что видишь ли, ничего не расплескаю, Нютонька… Насчет подарков самому себе. Непременно сделаю тебе то удовольствие, о котором ты говоришь, и буду себе делать кое-какие подарки. Ты понимаешь только, что очень-очень мало что можно привезти, и это чрезвычайно затрудняет. Вот мыслью о станочке ты меня очень зацепила, и я сегодня во все свободные минутки разглядывал всякие каталоги.

…Нютонька милая, роднуша, ты была всегда очень-очень хорошая, но теперь ты становишься такая хорошая, что мне за себя очень страшно, я не буду тебя стоить. У меня столько недостатков, не свойственных тебе (в частности, сейчас во время поездки): ленца, наклонность к малодушным грустям и т. д.… Целую мою родненькую крепко-крепко, спасибо ей говорю за ласку ее хорошую, за душу добрую, за золотую душеньку. Целуй Карлиньку, да покрепче, а нашей младшей паре руки жми, да тоже покрепче.

<Дортмунд, 18/XI>

‹…› Разузнайте, пожалуйста, можно ли Нюте послать ее вязанку (ношеную); я тогда, если можно ее послать, куплю себе в Берлине еще свитер… Завтра лекция – у-у! – о трехмерной циклографии – бедные слушатели!! Ваш К.

<Дортмунд, 19/XI>

Анютонька, сейчас пришло твое письмо от 15-го; хоть обмен письмами идет очень не скоро, но уж, слава богу, ты успокоилась насчет моих «настроений». Насчет фуфайки (чтобы покончить с деловым) я все-таки предпочел бы эту голубую послать тебе почтой; а себе я куплю в Берлине свитер большого размера, и более теплый, чем мой этот. Насчет «эгоподарков» и вашего постановления об их обязательности – спасибо вам, мои дорогие, самые славные, но я в пребольшом затруднении. Мои мысли разбегаются между шелковым манто и 8-цилиндровым Hispano-Suiza, однако, кажется, нельзя везти ни того ни другого. Нет, кроме шуток, это не так просто, но я буду стараться все же сделать себе все подарки, какие сумею. Анютонька, сейчас спутешествовал в город. Вот тебе отчет, сколь я умный! 1) побрился; 2) купил губки резиновые… 3) ножницы; 4) тетрадь; 5) бечевку для импримешек; 6) треугольник целлулоидный; 7) марки; 8) открытки; 9) папиросы; 10) Мерьге кой-чего, и все пока… Сегодня погода хорошая, хотя облачно и сильный ветер (после слякоти и то – спасибо); и так как завтра полупраздник, то безоблачная погода меня, наверное, куда-нибудь сможет выманить. Приполз из города домой со всеми карманами, набитыми мелочью. Сейчас пора обедать, а после обеда буду работать в лаборатории. А потом лекция. Вечером напишу…

Дорогие мои москвичи, сейчас окончил третью лекцию, и, к моему удивлению, прочитал совсем благополучно. Публика слушала с интересом и вниманием, и с теми минами удовольствия и кивающими головами, которые всегда сопровождают рассказ о чем-нибудь остроумно придуманном. Старался сделать так, чтобы не загромоздить лекцию математикой и рассказать все главное понагляднее и попроще. Атцлер опять очень доволен, внимательно слушает; обстоятельно расспрашивал и переспрашивал… Нютушка, затрудняюсь отвечать на «деловую» часть ее письма, так как оба главные дéла – фуфайный вопрос и вопрос о таблице к Sonne in der Westentasche[247]. Нютушка обещает дополнительно выяснить в своем завтрашнем письме. Зовут ужинать, сегодня в клубной комнате института, именуемой «Kasino». Поужинаю, потом доклад Graf’а; а вернусь – буду продолжать. 22:40. После ужина был доклад зав. Психотехникой Graf’а о кривой работы при конвейере. Главные результаты его очень интересны практически, и, по-моему, сам он недооценивает практической ценности своих выводов…

…Карлушенька, не пиши больше про экономию, т. к. я внял Нютиным увещеваниям и твоему строгому приказу и исправился. Пиши про ваше житье и про все, что у вас делается дома. Если бы вы видели, как меня тут «уважают»! Прямо как почетный гость; точно какой Эйнштейн приехал. Подумаешь, говно какое! Целую всех-всех; того, кто всех чаще мне пишет, того больше всех и целовать надоть. Да. Особенно заслужила.

Ваш Доктор – молодой и красивый еврей

<Дюссельдорф, 20/ XI>

‹…› Сидим на вокзале в буфете и ждем обратного поезда. Поездка была совершенно исключительно интересной и богатой впечатлениями и объяснила мне, отчего я в Дортмунде кис: оказывается, это объективная дыра и захолустье. Мы видели сегодня (бегло, правда) 3 города: Barmen, Elberfeld & Düsseldorf, и каждый из них лучше, чем Дортмунд. Начну с Дюссельдорфа: я не ожидал, что это такой великолепный столичный город, подобный Дрездену. Если Дортмунд и Мюнстер – Лопахин и Гаев, то Дюссельдорф в том же масштабе будет примерно Бахрушин… Дюссельдорф – огромный европейский город столичного типа. Он богаче, новее и шикарнее даже Кельна (который все же провинциален). Дюссельдорф имеет широкие улицы, магазины такие, что я понял, отчего не могу себе выбрать подарка в нашей Дыре-Дортмунде; масса новонемецкой архитектуры. Рейн и тут не широк – с Оку у Рязани, – а мост очень хорош.

От тети Мушки: Коле, <Париж, 20/XI>

Дорогой Николушка, спасибо за твое такое интересное письмо и за присланный отрывок из письма Татьяны. Успех был совершенно потрясающий. А Сережа нашел даже, что ты напрасно сравниваешь с диккенсовским стилем, потому что Татьянино письмо много лучше. Удивительно яркая, красочная картинка. А как тебе должно быть приятно, что ты доставил всем своим столько радости. А на днях получила от Нюты такое милое простое застенчиво-ласковое письмо, что в тот же день ей ответила (даже раньше, чем тебе). Вот уж верно, что lestyle – c’est l’ homme, я почувствовала ее как живую. Милая у тебя женушка… А у меня в субботу предстоит доклад с демонстрацией моих культур и препаратов в больнице Нôtel Dieu, куда соберутся местные и приезжие специалисты по раку. От всех наших сердечный тебе привет, дорогой мой, а от меня и нежный поцелуй. Пока ты еще в Европе, как-то чувствуешь тебя ближе, а как попадешь в Москву, перестанешь писать и вспоминать тетю Мушку.

<Дортмунд, 20/XI>

Дорогие, хорошие ребятушки, сегодня довелось вашему другу пережить интересный, замечательный день. ‹…› С утра ясно, солнечно, тепло-тепло. Мы с Горкиным вышли в 9 и пошли пешком на вокзал… Дорога до Barmen через Hagen очень хорошенькая: холмистые места, местами густо-лесистые «Воробьевы горы», всюду масса хорошеньких домиков всех цветов: розовых, голубых, шоколадных, и все с красными черепичными кровлями. В Бармене 2 последовательных вокзала (HBF – второй); и ужé тотчас после первого проезжаешь через речку, над которой – хорошо известные всем мостки. Schwebebahn (подвесная дорога) тянется от Бармена через Эльберфельд до Фовинкеля, и еще с разными разветвлениями, имея всего до 15 км двухколейного пути. Она идет все время над речкой Wupper, повторяя все ее извивы. Вид этого извилистого пути очень изящен. Точно большой черный змей повис над водой, поддерживаемый стройными светло-серыми столбиками. Вагончики (по двое) тоже элегантные, длинненькие, узенькие, то темно-красные с белым, то шоколадные. И они преизящно вьются над речкой (= Яузой), отражаясь в воде. Сам Бармен, как все немецкие городки, чистенький, полный зелени (теперь уже почти опавшей) и кроме всего очень приятный для глаз, не то что красивый, а хорошенький. Мы прошли с четверть версты обратно, до станции, и залезли наверх. Станции очень похожи на станции метро: на высоте 3‐го этажа, по перрону, крытому с каждого боку; только в середине не рельсы с питательной рельсиной сбоку, как у заправских метро, а железная прозрачная сетка, под которой вода течет. Кстати сказать, это, в сущности, и есть метро, так как в Бармене и Эльберфельде есть, кроме того, и трамваи (узкоколейные) местные и даже междугородные. Вообще, трамваев дальних в Руре много – от Дюссельдорфа, например, до Фовинкеля можно доехать трамваем, а там уж начинается Schwebebahn до Бармена. Из Кельна в Бонн идет трамвай и т. д. Дождавшись вагончиков, идущих каждые 10 мин., мы влезли в задний и покатили в Elberfeld. Поезд идет не быстро, как здешний трамвай, т. е. медленнее московского, тряско и с шумом, который на ходу сносен, но при торможении переходит на яростный визг и скрежет. Остановки частые (чуть не сказал «Пристани», так это все похоже на пароходы), Бармен и Эльберфельд слиты друг с другом; то есть граница между ними чисто условная и интересная только для городских голóв. Так как для линии использована Яуза, а городки индустриальные и практичные, то на Яузу выходят преимущественно задние дворы. Некоторое время идут набережные, связанные славненькими арочными мостиками (см. набережную Яузы у Металлоламп); а потом просто разные гужоновские задворки[248]. Мы вылезли у главного вокзала в Эльберфельде. Вы представляете себе, что «бебику» пришлось-таки потрудиться и помогать своим глазочком. В Эльберфельде мы видели тоже только кусочек, как и в Бармене, так как не хотели застрять; а здешние немцы говорили, что и не стóит застревать. Однако, кажется, Эльберфельд еще милее, уютнее и изящнее Бармена. Лошадей в нем совсем нет; одни автомобили; подозреваю, что лошади вновь пленились славою наших знаменитых землячек, подвизавшихся у Кралля[249], и поступили в университеты. Schwebebahn’ные вагончики внутри устроены точь-в-точь как наши трамваи. В Эльберфельде попили кофе и накупили открыток, одна из которых уже поехала к вам прямо из Дюссельдорфа. Следующие буду постепенно вам высылать, хотя, увы, на некоторых из них поездá и трамваи пририсованы фотографом. Но это их не портит. От Эльберфельда до Дюссельдорфа ¾ часа езды обыкновенным поездом. Сперва дорога идет вдоль все той же холмобережной Wuppertal по пути с продолжением Schwebebahn, что замечательно красиво. Город тут уж кончается, и черный змей вьется между всяческими фабриками и заводами. Потом он ныряет под железную дорогу, последняя врезается в глубокую скалистую выемку, и до свидания, Wuppertal! По выходе из выемки путь идет до самого Дюссельдорфа по более или менее ровным и маложивописным местам. Места эти, впрочем, замечательны тем, что здесь, где-то у самого Эльберфельда, был выкопан один из самых знаменитых черепов доисторического человека. Какой, хоть убейте, не помню; надеюсь, что не родезийский. Подъезд к Дюссельдорфу ничем не замечателен. «Бебик» свернулся комочком и похрапывал, уткнув мордочку в лапки и выставив ушки. Трамваи, большие дома, огромный вокзал (в Руре, к слову сказать, в каждой Нееловке[250] огромные многопутные вокзалы с высокими перронами из камня и бетона). Но по выходе на вокзальную площадь сразу видишь, что город не шуточный. Хорошие, милые ребятушки, про Дюссельдорф буду вам писать завтра, сейчас не могу. Спать надо, я совсем опупел, и выходит уже не интересно. Ух, завтра, наверное, получу целых 3 письма, и будет у меня опять превосходный день. Будьте умники, завтра буду продолжать. Ваш Доктор

Вы все очень хорошие, а я опять жму ваши руки. Что до Карлушеньки, то ее совсем люблю и хотел бы очень получить от нее собственноручное письмишко! Ейный сын

Анютонька, тебе немножко еще припишу особо, но не про сегодняшнее путешествие (про него и другим будет интересно слушать). Милая, очень веселая и уютная, рад, что получили шоколад и кофе. Имейте в виду, что шоколад я нарочно выбирал всякой твари по паре; кофе же и какао наилучший сорт. Если пошлину уплатили – не горюйте, зато вкусно будет. Сегодня с утра вожусь с установкой, завтра начнем съемки. Очень хорошо, что Татьяна так радушно приняла харьковчанина [Коган Е. М.] («у меня сынок солдат», зри Плещеева[251]). ‹…›

<Дортмунд, 21/XI>

Дорогие ребятушки, сегодня письма будут без строгого плана, ибо от вас такая богатая почта, что придется отвечать урывками, иначе времени не хватит. Начну с Сергеши. Итак, были получены к 15‐му Royal Scot, Märklin, архитектура и Bremen. Я со всеми отзывами согласен. ‹…› Что нечего будет мне к приезду показать, врешь; всевозможная заграничная литература в переработанном тобой виде – этого разве мало? А 10 новых альбомов – уж совсем много. А затем, если ты мне продемонстрируешь мою собственную жену, читающую, благодаря твоим урокам, Nesbit à livre ouvert[252], – разве это не интересно? Ну а потом, ясно, баб выгоним и всеми мужскими делами займемся. Теперь насчет ж.-д. транспорта. Разве я не писал там и сям по этому поводу? Ну, давай еще сообщу А) Германия. Ж.-д. все объединены в Акц. o-во Deutsche Reichsbahnen Gesellschaft (DRG) и постепенно стандартизуются. Я еще не видел баварских и вюртембергских поездов; в Пруссии, Саксонии, Вестфалии и Руре все более или менее уже приведено к одному знаменателю. Паровозы 1’С[253] танковые, которые я снимал в 1924 г. и которые тогда возили берлинские пригородные поезда, почти исчезли и попадаются только как Shunters (Rangiermaschinen). Старые паровозы-компаунды 2’С почти исчезли, только редко-редко встречаются на пригородных поездах (сегодня одного видел) длиннотрубные старички, работавшие на влажном паре, вроде того, что у нас рыжий на старой открытке. Прочие паровозы довольно строго делятся по чинам. Personen-Zug’и возят 2’С, двух главных типов, постарше и помоложе, у старых – будки с выносом крыши на передок тендера, у более новых сохранились двугранные лобовые стенки будок – а сейчас будки HANOMAG’овские…[254] Старые вагоны – непроходные сзади: имеют лишь боковые входы и выходы, а их торцевые стены – вообще глухие, так что переход в соседний вагон возможен только на станциях[255]. Все непроходные, сзади много уже габарита, чтобы ступеньки влезли; почти как трамвай. Надо сказать, что вагоны Франции, Германии, Бельгии, Голландии все время в размене и м. б. потому совсем одинаковые. Двери таких вагонов, как у старинных трамваев, заглублены в их боковые стéны, из‐за недопустимости устройств дверных ступенек, выступающих за пределы ширины вагонных габаритов (все двери открываются только наружу). Более новые вагоны обоих типов ужé имеют открытые тамбуры с гармониками и выходами на перроны, но не имеют стен – только ограждения, высотой в полчеловека, и крыши (вспомни возвращение Анны Карениной из Москвы и ее встречу с Вронским на перроне в Бологом); такие вагоны имеют и узкий коридор вдоль всего вагона, в отличие от прежних вагонов, не имевших выходов даже в соседние купе (наши с тобой первые Мерклины). ‹…› В каждом пассажирском поезде есть отделения:

Для инвалидов войны – 1 купе 3‐го кл.

Служебное –«–

Для едущих с собаками –«–

(без собак туда не пускают)

Для едущих с тяжелым ручным барахлом

(schwere Traglaste[256] – специальные ½ вагона или целый вагон 3‐го кл., почти без скамеек).

Общее впечатление от езды P-Zug’ами среднее между дачным поездом и трамваем. Освещение – газ ауэровский[257], темноватый, скамейки узенькие, некомфортабельно, но чисто и уютно. Очень тепло, но не через меру, а как раз. Можно открыть окно; пассажиры не в панике от сквозняка. Никто не ругается; наоборот, все здороваются и прощаются; а т. к. смена частая, почти на каждой остановке, то в воздухе стоит сплошной Tag и Abend (guten – подразумевается)[258]. Утром говорят Morgen (моагън), от 12 до 2‐х – Mahlzeit[259]. Похоже именно на трамвай, а не на дачный поезд, т. к. нет спада или прибыли населенности поезда, а равномерная и интенсивная смена. Вагоны D-Zug’ов имеют очень плавный ход, но при высоких скоростях их занóсит на крутых поворотах, и следует держаться за стенки коридоров. Наиболее популярны составы германской фирмы Mitropa. Они имеют отделку в темно-красный цвет, золоченые надписи и стилизованные фигурные гóловы германских орлов, и безупречный уровень внутренней отделки. По всей длине состава нет дверей ни в коридорах, ни между вагонами – одна сплошная «улица». Вагоны этой фирмы обслуживают большинство первоклассных городов всей Западной Европы. Не менее известны и немногочисленные «люкс-экспрессы», имеющие собственные названия, например – «Golden Arrow» (Лондон – Париж) и «Rheingold» (Хук-ван-Холланд – Базель). В свежевычищенном виде имеются только экспрессы. Такие экспрессы имеют не только собственные стили, но и цвета своей отделки.

Путь. Почти по всей Германии стандартные железные шпалы. С болтами… по одному снаружи и внутри. ‹…› Погонный вес рельса не знаю, но на магистралях они огромные, высокие и широкие, много больше николаевских. Есть и участки на деревянных шпалах с виньолевским[260] рельсом. Во Франции, кажется, всюду деревянные шпалы, где я побывал, но не поручусь.

Станции. Стрелки всюду электрически-централизованы. Домики как у Basset-Lowke. Перроны всюду высокие каменные, кроме самых маленьких станций. …Большие перроны для публики, малые для багажа.

Все немецкие станции, в городах и городках, запроектированы не на уровне почвы, а почти всегда выше или, изредка, ниже. Все перроны соединены туннелями, которые, следовательно, в уровень с вокзальной площадью… Обычно вокзал (перроны) все арочно перекрыты. На перронах Erfrischungsbuden[261] и тележечные люди с шоколадом и сигарами. Электрические часы.

Ритуал и обстановка. Форма ж. д. служащих – синие суконные тужурки с никелированными пуговицами, фуражки обычного в Германии фасона, т. е. как русская, если задрать зад. ‹…›

За 2 минуты до отхода кричат: «Einsteigen!»[262] («Айн-Тайн!») и захлопывают все двери; за 1–2 минуты приблизит. кричат «Fertig»[263] («Этыихь!»); в это же время выходит красноголовый начальник или ДС[264] c сигнальным жезлом и становится спиной к паровозу, лицом к электрическим часам. Когда стрелка перепрыгивает, он поворачивается по-военному на каблуке и сигнализирует машинисту. Поезд отправляется без свистков.

Загородные виадуки каменные арочные, пологие или, в выемках, крутые. Вокзальные (над путями) или железобетонные или железные, чаще всего консольные… Городские: железные, или прямая двухтавровка, или арочные. Выемки обычно выложены дерном и камнем. Т. к. в Руре почти один сплошной город, а вокзалы поднятые, то решительно преобладают насыпи. Скорости затухания мостов я не мерил[265].

Дым – обыкновенный. Имеет форму облаков или клубов, цвета серого или коричневого. Кажется, все?.. Да, еще товарный состав. Товарные вагоны красные, почти исключительно 2-осные, все с тормозом Kuntz-Knorre. Платформы преобладают 2-осн. высокобортные. ‹…› Твой Др. Баб почаще колоти. Хорошо? Они хорошие, но это для их же здоровья. А Нютку мою, пожалуйста, английскому обучай, и не проговорись ей, что я ею очень доволен. Молодец.

Татьянушка, спасибо за обстоятельное и интересное письмо от 15.11. Я в восхищении от Нютиных Nesbit-успехов. Поучи ее, умница; и франко-немецкий договор-разговор – тоже хорошо очень. Д-ра благодарить не за что. ‹…› Что до Парижа, то я согласен, что опасно их спугнуть аналитикой, но я бы все же послал что-нибудь попроще: снимки всякой аппаратуры, схемы (нажми на Володю); вообще надо проявить внимание НЕ-ПРЕ-МЕН-НО, а то заглохнет. Очень прошу, прояви, как угодно. Необходимо. И главу пошли. Пусть не поймут, но польщены и поощрены будут…

Анютушка, пока тебе напишу открытку, а письмо ужé попозже. Я теперь получаю письма аккуратно (во вчерашнем пропуске виноват Дортмунд), спасибо тебе, Нютик, за два письма сразу, а также за статью и мои оттиски. ‹…› Насчет оценки Парижа в основном ты права, но насчет простора – нет; там все тесно, кроме Pl. de la Concorde и Champs d’ Elysées. Посылаю портрет Лемана [Gunther Lehmann].

Все перечитываю твои письмена – раз по 10! Целую кого? Коля

Анютонька, роднуша! Приходится начинать с конца, а то все устареет. Атцлер привез на днях проектор для «бебика», а сегодня вечером мы с Meyer’ом [Fritz Meyer] и Müller’ом [Erich A. Müller] наладили проекцию тех фильмов, что у меня имеются. Я, следовательно, впервые их увидел. Что за душеньки! ‹…› Ну, теперь вам надо всем рассказать про Дюссельдорф. Вам известно, что он стоит на Рейне, несколько ниже Кельна. Это огромный город на крутой излучине реки. Мы пошли прямо от вокзала по Graf-Adolf-Strasse. Это огромная улица, вроде Невского, широченная и шикарная, как новые улицы в Берлине (Kurfürstendamm)[266]. Огромные прекрасные магазины, Tonfilm-Kino[267], превосходные чистые и большие трамваи, вот тут и ясно видно, что «Дортмунд – не заграница», а так, Вильно какое-то, с его уличками не шире Б. Левшинского, не прямее Кривоарбатского и не древнéе 3‐й Тверской-Ямской. Надо еще вам сказать (я долго и тщательно это скрывал), что Дортмунд изобилует такими непролазными грязями, какие надо искать около завода в Ревде после дождя (например, около самого Института). Улицы в Дюссельдорфе прямые, и вообще это город новый, но, как я уже писал, Бахрушин, а не Лопахин. Планировка просторная и с тонким вкусом. Масса растительности – сейчас все уже облетело, но летом город, очевидно, утопает в зелени. Набережная деловая, как и в Кельне, с железнодорожными путями и мостовыми кранами, но всего этого немного, не загромождено, и пейзаж не закрыт. Рейн одет в гранит (с правой стороны только), и набережная сделана в две террасы: верхняя – проезжая, отделана прекрасной балюстрадой в новонемецком стиле, как Дортмундский вокзал, – это преобладающий стиль Дюссельдорфа. ‹…› У самого моста через Рейн – новый планетарий – прекрасный образчик того, что можно выстроить из обыкновенного, нештукатуренного кирпича, без всяких украшений. Его единственное украшение – золотой ангел с мечом у входа. Редкая по красоте игра светотени между колоннами. За планетарием открывается большой сад или парк, густой и красивый, вроде Bois de Boulogne[268], только меньше. Красивый музей тут же рядом. Все это широко и просторно, просторнее Парижа. Отсюда тянется Hindenburgwall, огромная улица-бульвар, вроде Champs-Elysées, с оперой посередине (опять просторно, прекрасно поставлена), с необыкновенными магазинами; кончается она небоскребом, открытку которого еще вам пришлю. За небоскребами – совершенно удивительно красивая улица, буквально затопленная зеленью. Вот ее разрез. Как видите, на ней два ряда огромных могучих деревьев, 4 тротуара, 4 трамвайных пути, две линии мостовой и узенькая речка ленинградского типа, с кучей преизящных мостиков, как у Михайловского зáмка. Светорекламы и витрины не хуже парижских. Много авто, хоть и не по-парижски. Лошадей совсем не видать. Вот каков Дюссельдорф. Прибавьте к этому, что он весь изобилует прекрасными образцами новонемецкой архитектуры; буквально на каждый дом можно залюбоваться. Кое-что вы увидите из открыток. Нет, в Дюссельдорфе я согласен жить! Увидишь, Нютик, и тебе понравится. Ай, ну и дыра этот «Там-Рот»[269]. В Дюссельдорфе – ряд музеев, галерея скульптуры со своими Торвальдсенами[270] и т. д. Назад мы возвращались уж под вечер, в 18:45, езды по прямому пути – 2 часа.

Между каждыми двумя городами в Германии можно проехать двумя-тремя путями. Каковы эти пути, знают только кассир, стрелочники, да еще тот из пассажиров, которому это очень нужно и который еще с юности изучал по путеводителям этот вопрос. Но, например, на станции Дюссельдорф висит таблица отбытия поездов (которое получится, если удвоить соответственно Курскую и Нижегородскую ж. д. со всеми их дачными). Оттуда в Дортмунд идет 25 поездов, а в скобках указано, через какие пункты. По-моему, все 25 – по разным путям, но, может быть, я чуть-чуть преувеличиваю. В России поезд поехал, например, в Серпухов. Как он из Рогожской выехал, машинист может спать лечь, а стрелочники – купаться пойти. Тут шалишь: поездá сыплют во всех направлениях, стрелок больше, чем ровного места (вот они откуда, мерклиновские «пути» в книжечке-руководстве), и как они не путаются в путях – непонятно. Кстати сказать, в Германии очень много тупиковых вокзалов, и это никого не смущает. Когда я ехал из Берлина в Карлсруэ, то наш поезд раз 5 входил в тупики и менял направление: в Лейпциге, Эрфурте, Франкфурте, Гейдельберге и еще где-то. Влетаешь в вокзал, стоянка 5 минут: не успеешь оглянуться, к хвосту пóезда уже лезет задом новый паровоз, хлопс! И поехали обратно. Такие города устроены как павлиньи хвосты[271]. Вообще немцы гораздо меньше нашего боятся закруглений: им ничего не стоит по выходе из вокзала описать по-мерклиновски дугу в 180 или даже 240 градусов. В D-Zug’ах почти все вагоны – прямые сообщения, и все с разными маршрутами. Поэтому на каждой следующей остановке нельзя узнать своего же поезда. Он идет как косу плетут: тут 3 вагона отцепили и 4 прицепили; тут 2 отцепили и 3 прицепили; тут кусочек везут тебя и соседний вагон, верст 20 везут всего 2 вагона, а там, глядишь, их уже куда-то вцепили в середину. Точнее говоря, в Германии нет D-поездов, а есть D-вагоны, которые идут каждый своей дорогой, а на отдельных участках они сцепляются со случайными попутчиками, чтобы скучно не было. «А, батюшка, ты куда?» – «Да в Баден-Баден, родимый!» – «Ну? И мне туда же, поедем вместе!» ‹…› Что до Personen-Zug’ов, то там прямых вагонов нет, и там роль случайных попутчиков играют пассажиры. Иной раз, чтобы проехать верст 30, надо долго и вдумчиво изучать расписание и карту, составить, наконец, обстоятельный план действий и записать на бумажку. Потом достаточно пересесть в пути, в нужных местах, 3–4 раза, и ты уже будешь у желанной цели. Иногда и план изучать недостаточно. Тогда пассажир идет к кассиру, тот достает книжку и медленно листает ее, иногда с сомнением качая головой. Потом лезет на полку и, не только не ворча, а очень приветливо улыбаясь, достает другую книжку, позасаленнее, и надевает очки. Эта книжка радостно просветляет его мысли, он улыбается и говорит, что вот, если бы вы ехали в Witten-West не из Kabel’ а, как сейчас, а из Mengede, то было бы совсем просто и всего две пересадки. Но оба собеседника все-таки в Kabel’ e, а не в Mengede, и потому пассажир недоволен. Тогда кассир зовет буфетчика, а буфетчик, очень отзывчивый человек, привлекает к делу зятя, который в это время пьет пиво у стойки. Зять вспоминает, что когда-то его знакомый часто ездил эти 30 верст до Witten-West, но как он это делал – неизвестно. Пассажир тоже не сердитый, а очень добрый. Он согласен поехать (с одной пересадкой) в Mengede, хотя это совсем не по пути, и уж оттуда – в Witten-West. Ну что же, к вечеру он будет уже на месте. Кассир выдает ему билет. Окошечка у кассы нет, а устройство такое, очень веселое: ты кладешь деньги на полочку «а»; она поворачивается вокруг вертикальной оси и уносит деньги кассиру за стекло, а «в» приносит тебе билет и сдачу.

Дав путнику билет в Witten-West через Bochum – Mengede – Unna – Wetter и Soest, кассир снимает очки и надевает фуражку. Он важно проходит мимо пассажира (единственного на этой маленькой пустынной станции), притворяясь, что он в первый раз его видит. Затем он входит в контрольную будочку, берет щипцы и говорит пассажиру: «А вы куда едете? Ваш билет?» – и, прощелкнув билет и убедясь, что он есть, говорит уже любезно и приветливо: «Bahnsteige ins, bitteschön»[272], хотя на станции и всего-то один перрон. Потом он идет в буфет пить пиво, снимает фуражку и долго обсуждает с буфетчиком и кассиром этот редкий интересный случай.

Путь от Дюссельдорфа до самого Дортмунда (как мы ехали, через Mühleim – Essen – Bochum – еще что-то) – это один сплошной и непрерывный город. Едешь ты вечером, и ни одной минуты за окном не темно. Освещение, 3– и 4-этажные дома, улицы, трамваи и трамвайчики; запасные пути, депо, мастерские, фабрика; опять улицы и опять дома и трамваи. Каждые 10–15 минут остановка – вокзал вроде Харьковского, но чище и больше. 5–6 перронов, буфет; на вокзальной площади кремовые трамваи и 6-колесные автобусы. И так без перерыва до самого Дортмунда. А это 80 верст.

Расскажу еще совсем коротенько про сегодня. А то уж поздненько, первый час. Нынче с утра сладил установку. Потом ездил отдавать вчерашние пленочки проявлять, обедал, днем написал пару деловых писем, еще возился с мастерской, Мерьге письмо писал, потом занимался с Горкиным по биомеханике; потом мне весь день не могли осветительного шнура достать (в Москве бы Губарев сразу дал); потом «бебочку» запустили, потом письмо писал, в ванне мылся и опять вот пишу. Пожаловаться на мое «малописанье» трудно, правда?

‹…› Карлушенька, надо и тебе написать немножко. Получил твою открыточку и восхищен той картинностью, с какой ты описала, как бабы любуются чулками. И совсем ты не старая! Очень рад, что какао тебе нравится; не береги его для меня – у меня тут есть, а я вам из Берлина еще немножко пришлю. Пей сама – за мое здоровье и за наших отличных, чудесных баб. Какие они молодцы обе, правда? Кланяйся от меня старым Брандукам, приветствуй их. Очень надеюсь получить еще каких-нибудь фото, изображающих времяпрепровождение моей славной «Кабанихи». Ну, Карлушенька, все слава богу, и увидимся уж скоро, не скучай о сыночке! Спокойной ночи, Карлинька! Сын

Дортмунд, 22/XI

…Сегодня с утра делали первую съемку. Конечно, лампочки немножко капризничают, но в общем все хорошо. Камера на граммофонном заводе идет плавно и бесшумно. Контрольную лампочку сделали мигающую – посмотрим, что выйдет. Сейчас схожу за папиросами и письмо опустить, и пойдем проявлять. Погода яркая, и так тепло, что нельзя пальто надевать – на солнце градусов 20, вероятно! ‹…› От Шпрингера пока нет ответа, а от этого очень многое будет зависеть. Сегодня чудная летняя погода, ни одного облачка и жарко: до +12 в тени. Я гуляю без пальто и без вязанки, и все делают то же. Сегодня снял институт с разных точек зрения и спортретировал многих из сотрудников, кто мне интересен. Из просмотренных мной вчера фильмочек особенно удались портреты. Все они как живые, и вы увидите их такими, какими я видел оригиналы. Уж теперь Мергеша не скажет, что у Юры лицо как ж. Леночка прямо душенька, прямо хочется поцеловать экран. Иду бриться: сегодня лекция, а потом зван к зав. хим. лаб. Крауту [Kraut H.]. ‹…›

18:55. Ребятушки, поглядите на Доктора сейчас, ну, поглядите внимательно! Вот он сидит за столом и пишет открытку; в левой руке у него хлеб с маслом, который быстро убывает; а сам он одет в визитку с полосатыми брюками и в стоячий воротничок, негодник такой! Прочел сейчас последнюю лекцию, которая опять-таки сошла совсем благополучно. Сейчас за мной зайдет Краут, еще молодой, очень благообразный, даже красивый брюнет, с левой стороны лица совершенно исполосованный студенческими шрамами. ‹…›

22:40. Д-р вернулся из гостей от Краута, где его кормили вкусным ужином (3 блюда, каждое подавалось по 2 раза, итого 6) и разговорами о Мерклине № 1, коими увлекался когда-то Краут. Крауты живут за городом, ездил туда и назад в толстых трехосных автобусах. Сейчас Д-р сидит за своим черным письменным столом, заваленным рукописями, папками и коробочками от мятных лепешек, кои он очень любит, и сейчас сосет. Лампа под зеленым колпаком освещает его красивые руки и визитку. Темно-красная комната, фиолетовая пушистая кушетка, обеденный стол с фальшивыми фруктами в вазе, черный сервант с грудой импримешек – тонут в полумраке. Окна занавешены. Тепло. Мелодично звонят полночь часы в передней. В пепельнице с надписью «Salem-Aleikum» – остатки сигар. О чем думает этот скромный, но в то же время талантливый юноша… А думает Доктор про многое. Он думает, что вот ровно два месяца, как он уехал; что дóма он покинул не совсем безобразную и, прямо-таки, премилую жену, очень привлекательную мамашу, маленького братишку и толстую, хитрую Таньку-бестию. Думает, что еще не совсем скоро он к ним вернется; и хочется ему, и еще не хочется – еще не надышался как следует западной премудростью, не вкусил еще культурных городов, еще только и видел, что дряхлый Париж и нищий духом Дортмунд. И думает, и надеется, что его Анютушка не будет сетовать на него за оставшиеся 7 недель; он постарается теперь-то посылать кучи хороших, содержательных писем и импримешек, чтобы хорошо заполнить жизнь своих милых; он думает еще, что вот отбудет он свое послушание в Дортмундовском скиту – и тут-то только увидит настоящую Европу… Он думает, что вы и не думаете, сколько он вам еще интересного пришлет и как он вас всех любит. И стéны кругом, и весь дом… думает… думает… Доктор

22:45. ‹…› А день у меня сегодня был хороший и интересный, так что стóит отвлечься от этих странных чувствований и быть более sachlich[273], как немцы говорят…

23:00. Делали сегодня утром же вторую съемку, а первую Леманн проявил – я уж писал, что вышло совсем хорошо. Безукоризненно работает мигатель контрольной лампочки: крайняя лампочка мигает ярко, а средняя – еще чуточку видна. Думаю, что для успеха надо поить лампочку постоянным током (как мы тут и делаем;) во всяком случае, укажите Володе, чтобы он не забыл в чемодане отводку для мигателя (см. схему в Абдергальдене[274]). …Потом, следовательно, съездил в город – в банк за деньгами для себя, и обедать. А после обеда в субботу Институт не работает, – так мы пошли опять с Горкиным в город. Я, во-первых, отослал кое-какие импримешки («друкзахи»). Теперь я, так сказать, карты открою. Поехали нынче 2 пакета. В одном кое-какие путеводители и «Митропы»[275] для барина (ширина колеи 54 мм – 1908, потом 35 мм – самые маленькие, потом начали делать больше для Сергея). В другом: а) сказки известного германского поэта A. Puschkin для всех[276], b) немецкие соборы для Карлуши, специально ей от Доктора; с) немецкое барокко – для Татьяны; для Нюты чудесная большая книга «Das schöne Deutschland». Но ты вообрази, что я ее в Москве купил и домой принес и говорю: «Нютик, дай мне ее сперва поглядеть». Ведь ты дашь, верно? Ну вот, я ее погляжу сперва немножко, а тогда тебе пошлю. Хорошо, Нютик? Ведь тебе не жалко для Кольки?

‹…› Пошли мы с Горкиным смотреть тот универсальный станочек Lorch, о котором я уже писал. Он стоит в мастерской, и очень любезный механик мне его подробно показал. Станочек чудо как хорош, я прямо залюбовался. Он всего 50 см длины, и на нем можно: а) точить, b) пилить, с) сверлить, d) делать всякие нарезки резьбы, e) фрезеровать, – иными словами, все операции металлообработки. Станочек собран и привинчен, я отпечатал на бумажке сечение самой тяжелой части, дóма измерил и перемножил. Вышло, что «щека» (то есть продольная часть) весит 5,5 кг, то есть очень мало для станка, но все еще много для 5-килограммовой посылки. Придется еще что-нибудь мозговать. Оттуда пошли к почте, и вдруг мимоходом я увидел витрину магазина с роялем из 2 клавиатур и 3 педалей. Зашел туда; приняли меня так, точно я сейчас пару роялей у них куплю: усадили, объяснили и т. д. Оказывается, это все-таки рояль, но новый патент, верхняя клавиатура настроена на октаву выше нижней, вводится 3‐й педалью. Ясно, что звучность может быть очень богатой и для техники новые возможности[277].

<Дортмунд, 24/XI>

Я грущу, ребятки, милые ребятки, это нехорошо, правда. И сегодня опять ни одного письма. Ведь вас четверо, ох, неужели трудно писать мне немножко побольше? Мое огорчение усугубляется тем, что я должен, чтобы не предполагать чего-нибудь тревожного, думать, что это свинство. Ну, не заставляйте меня горевать; ведь не наказываете же вы меня за что-то! И такими способами не наказывают. Сегодня дождь и вой ветра с утра. Мы никуда не поехали. У меня много книжек и много дела на сегодня, день не пропадет зря, но как-то кисло, и все думаю не о том, о чем нужно. Сейчас улягусь на диван с хорошей книжкой, авось разгуляюсь немножко. Если бы одно письмишко, какое-нибудь завалящее! У меня еще ни разу не проходило 3 дня без писем; значит, завтра наверно что-нибудь придет; если нет – телеграфирую. ‹…›

Анютонька, письмо вышло короткое, но ничего не придумывается. Устал как-то и хочу лечь пораньше, чтобы скорее ночь прошла и завтра утром уж чтобы что-нибудь выяснилось. ‹…›

25.11, 9:30. Вот и в самом деле, получил сегодня пачечку писем. Вчера после письма, вечером я сел разглядывать каталог Мерклина, чтобы развлечься, потом в связи с ним пришло что-то техническое в голову, я сел набрасывать чертеж новой кимоциклокамеры и засиделся до 12, и в самом деле настроение повеселело (если так можно сказать). ‹…›

Татьянка, гнусная, выражаю полное изумление и восторг перед фотохроникой № 2. Надо сказать, впрочем, что Movie-Star очень выигрышная у тебя, на $1000 в неделю. В герцогиню и Алису играет одинаково хорошо, не то что Мэри Пикфорд в Фонтльрое[278]. Что до Мерьгиного увеличения Карлуши в «елкасе»[279], то я не верю, что это вырезано из такого большого увеличения, что ты врешь. Кстати, Париж так «лижет» Америку, что и там не говорят про разных Greta Garbo «Etoile», а всегда «Star»…

Нютик, ты думаешь, я сегодня после получки сразу 4 писем и фотохроники не скучаю? Не угадала! Опять стало боевое настроение, очень хорошее и даже чуть-чуть транжирное – но скучаю! Не грущу ничуть, наоборот, – а домой захотелось: повидать вас всех, оказаться вдруг среди вас, так интересно! Но так скучать все же в 1000 раз лучше, чем тревожиться и горевать, как было вчера… Утром, еще в кроватку, принесли письма, и я их читал еще заспанными неумытыми глазами, а мой барометр непрерывно шел вверх… Очень нескоро написал тебе ответ; как только кончил, пришел Горкин, с которым мы сегодня делали съемку по его теме. С установкой, конечно, провозились долго и кончили почти в час. ‹…› Купив еще несколько открыток и выпив на радостях лимонаду (как раскутился-то Доктор!), поехал домой и книжки в общих чертах проглядел. Потом пошел на опыт с кошкой у Meyer’а и убедился, что физиологией животных я заниматься не буду: очень это мне тяжело. Пошел затем к себе, закончил план заказа на «механомелочи» для института и сел письма писать. Да, еще поужинал превкусной колбасой + хлеб с маслом и жутким коричневым чаем – ничего немцы в чае не понимают! Погода сегодня почти хорошая: временами ясно, а чаще облачно, и ветер ревет вовсю, но ни капли дождя; а какое ненастье было вчера! Мои хозяева совершенно серьезно уверяют, что это каждый год бывает в Totensonntag.

Ну, Нютонька-роднушка, перехожу к твоему письму. Большое-большое тебе спасибо за пылесосные твои хлопоты и за твое внимание к моей просьбе. Я после письма о «сосе» уж себя бранил, что очень экспансивно его написал, но правда, уж очень мне хочется его устроить… Отвлекусь, чтобы не забыть: какое множество немцы издают и выкладывают на видных местах переводов с русского! Я видал и Достоевского всего, Tote Seelen[280], Мережковского, Горького; даже «Костю Рябцева»[281] и «Лизочкино счастье»[282]! …Я так рад, что Mikrobenjager’ы тебе понравились! Ты читай дальше; я и тому рад, что ты так много и регулярно читаешь на иностр. языках. Кажется, ничем не можешь так меня порадовать, как этим. Я вернусь, будем разговаривать, и я тебя буду учить хорошему акценту. Я вчера проверил себя насчет парижского: нет, ничего, не забыл, хорошо произношу. Ну а «Микробов», правда ведь, необходимо перевести? Может, мы-таки все сообща, вчетвером, переведем? Пусть все-таки Сергеша узнает в ГИЗе. Нютик, ты шоколад смотри весь не съешь до моего приезда! Нет, это я шучу, а только учти, что ведь могут наступить времена, когда нам не будет хватать денег, а тогда мы им немножко подкормимся; поберегите и впрок!

<Дортмунд, 25/XI>

‹…› Карлушенька, здравствуй! Спасибо тебе, хорошая мамаша, за открыточку от четверга 21-го. Ты всегда меня радуешь и успокаиваешь рассказом о нашей домашней идиллии, я очень как-то расцветаю внутренне, когда читаю эти хроники. Карлинька, я очень радуюсь занятиям Мерьги с Нютой, и пусть они непременно продолжают, ты поддерживай и ту и другого, это очень хорошо. Ты, Карлушенька, наше общее связующее звено, и ты уж постарайся хорошо и уверенно сидеть за дирижерским пультом нашей семьи. Пусть себе они думают, что они ПЕРСИМФАНС[283], и я тоже не могу проанализировать, есть у нас дирижеры или нет, а ты все же сиди на своем председательском месте и махай своей совсем-невидимой палочкой. Итак, Карлушенька, через немножко только больше, чем полтора месяца, мы с тобой увидимся! Очень мне хочется, чтобы тебе понравились мои готические соборы, которые я тебе послал. Не правда ли, некоторые из них так и хочется сделать из нашего старого «готического» складывания? Ну, Карлуша, сынок здоров, доволен работой, очень благодарит за письма и просит не забывать его и впредь. Спокойной ночи, Карлушенька! Твой Сын. Карлинька, и еще спасибо, что к моей женке так хорошо относишься. Но ведь правда, не для меня же ты это делаешь, она, вероятно, сама по себе хорошая баба? Карлушенька, так как мой приезд затягивается против того срока, на который Анюшка настроилась, то ты ее уж повесели! Хорошо? Целую Карлиньку, Сынок

<Дортмунд, 26/XI>

‹…› Нютонька, дождь идет! ‹…› Событий сегодня не было никаких; очень размеренный и спокойный день. И в лаборатории поработал, и в город сходил, и тете Мушке ответил, приславшей мне сегодня письмо. Оно такое славное, что я его прилагаю к моему этому. Круля отослала чулки. Привезти тебе лорнетку, орнетку, рнетку, нетку, етку? Ты говоришь, что не пишется, а мне бывает грустно без писем; ты пиши хоть понемножку, но уж каждый день. Перемена в моем маршруте меня чрезвычайно радует, так как я буду еще на полсуток ближе к вам, значит, и обмен письмами станет на целые сутки быстрее. Коль

<Дортмунд, 27/XI>

Нютонька, как видишь, прекратилось письмо на целые сутки, и я в промежутке успел написать уже 5 открыток. Причина та, что вчера у меня так болела вечером голова, что я с трудом выдавил из себя эту полстраничку и затем рано-ранехонько улегся спать. Что это было целесообразно, доказывается тем, что я проспал не более и не менее как 10,5 часа. Не думай, что я тут переутомляюсь или что просто голова болела без всякой явной причины. А работаю я скорее «с прохладцей». Ну, вот, сегодня дождь уже не идет, и ветра нет; днем было почти ясно, а завтра поездка, и надеюсь, что она должна удасться. К сожалению, уеду так рано утром, что утренней почты уже не получу; но уж в воскресенье вечером, когда ты будешь читать это письмо, буду сидеть опять за этим письменным столом и яростно поглощать твои писания… Вообрази, что мы бы жили в Германии и он бы захотел играть в «кооператив». Мы бы его забрали и свели бы в 20-пфенниговый магазин Woolworth, где я вчера все это разглядывал. Весы – 50 пф., разновес к ним – 25, кассовый аппарат с цифрами – 50, пакетик с 16 миниатюрными картончиками, в точности имитирующими фабричные упаковки, но в 6 раз меньше линейно – 50 пф. Там разные Nestlé, Persil и т. д. Одоль-бутылочка вот такой величины – 10 пф. Что еще в лавке нужно? Ответ: деньги. Коробочка крошечных немецких денег по 5, 10 пф., 1 марка и т. д. – 25 пф. Завернуть товар тоже нужно. Здесь для этого служат большие рулоны на оси, укрепленные на стойке; рулон такой же, со стойкой, ширина бумаги – 5 или 6 см – 35 пф. и т. д.

…Нютонька, все еще не отвечаю тебе на письмо, так как спешу, отвечу уж после обеда. Погода сегодня с утра отличная, так что завтрашнее путешествие, надеюсь, будет тоже удачным. Чтобы не забыть о поручении: Нютик, я тебя УБЬЮ, если не пришлешь мне в Берлин рецепта на лорнетку. Поняла? Мой день: вчера лег очень рано, в начале десятого, так как очень устал и голова болела; сегодня чувствую себя совсем нормально и хорошо. С утра поехали с Леманном на его автомобильчике в город, глядеть промерный аппарат, так как Леманн заражен цикло не хуже Борщевского…

Татьянушка, отвечаю пока бегло, так как все еще некогда. Очень рад известию о получении впоследствии денег до 4500 RM. Мы, конечно, на себя истратим больше 400. Очень хочется надеяться, что и на жизнь что-нибудь перепадет…

Ребятки, добрый вечер! Девять часов, а я уж все дела кончил, можно успеть письмишко написать… Уложил уж я свои вещи, коих у меня много: 1) портфель, 2) «бебик» в футляре. В портфеле ночная рубашка, смена воротничка и манжет, ручка, тетрадка и кое-что из деловых бумаг, и 12 заряженных кассет, и сигареты Rote Händle. В кармане аккредитив, билет и деньги. В «бебкином» футляре – он сам, запасная кассета, кисточка и насадочные линзы. Вот и все. В России берут с собой еще мыло, полотенце и зуб. щетку; я не беру ничего, так как первые предметы есть во всех поездах и гостиницах, а щетку я во Франкфурте куплю в футлярчике с хлородонтом, новенькую, за 1,50 Мк. Вот Доктор и готов. Оный Доктор сегодня по рассеянности отослал на имя Мерьги обе ЖД-книжки. Потом спохватился, но уж было поздно. Если Мерьга, получив, будет что-нибудь вопить, то заткните уши или уйдите из дому, но не пробуйте его унять, так как это невозможно. Сейчас тихий ясный вечер. Доктор наужинался и сыт до отвала. На столе куча барахла: папки, оттиски, карандаши в 2 коробочках, последние письма, Peppermint, Addiator[284], визитные карточки, чернила в бутылочке, «бебкины» снимочки в коробке, сигары и план Дортмунда. Peppermint’ы в коробочке: (N – 2) шт., т. е. две во рту. На серванте уже опять подрастает понемногу кучка проспектов.

Сергеша поразил меня тремя известиями: 1) самодельным ретушевальным станком (очень интересно), 2) деятельностью девчонкина платья (невероятно) и 3) уходом трамвая № 22 с Никитской (это уж совсем невероятно и предрекает, по-моему, светопреставление). Еще раз скажу: очень рад успехам Борщевского и сердечно его приветствую. Чемодан ему пусть сделает Володя, а камеру заодно лучше бы сделать здесь. Це́ны предугадать не могу, но думаю, что будет марок 250 без фотоаппарата, марок 350–400 с оным. В здешнем институте лихорадочно копируют в нескольких экземплярах «сирену-нониус» и обтюратор. От Шпрингера по-прежнему ничего нет.

Попробуйте вытерпеть с проглядыванием моих снимочков до моего приезда – ведь интересно-то как будет! Ну а не вытерпите – не рассержусь. В описании домашнего вечера не угадаете, что больше всего меня зацепило? Карлушино блюдце чаю! Вы себе и не представляете, как мне чайку хочется, домашнего бы, из блюдца! Здесь одна мерзость; ну, и описание получки моего письма прелесть как хорошо = «и больно, и приятно». Карикатуру на меня нарисуй, Татьяна, а чемодан я нарочно ни рисовать, ни описывать не буду. Посмотрим, как ты наврешь!..

Кельн

Здравствуйте, ребятушки, сижу в Кельне и пью кофе в ожидании пересадки. Погода сегодня неважная, дождик, но доехали мы отлично, без всякой качки. В кабине очень тепло и уютно. Из Дортмунда я был единственный пассажир, и меня торжественно доставили в отдельном лимузине на аэродром. Путешествие очень интересное: как и поездом, ни минуты не теряешь из вида какого-нибудь города. На этот раз они беспрерывно толкутся под ногами, и еще штук 14 видно со всех сторон, несмотря на туман. Кельна самого не видел, так как аэродром очень на отлете, и мы оставили город где-то совсем в стороне. Целую всех вас, Доктор

Франкфурт-на-Майне

Ребятушки, вот когда только добрался до Фр-та. Вы знаете, что до Кельна я доехал отлично; там пересадка –15 мин. ждать. Я прождал 2 часа, а потом сказали, что самолет не пойдет, так как на юге погода плохая. Вернули нам деньги и отвезли на автомобиле в Кельн на вокзал. Я тотчас же сел в E-Zug, но это не так-то быстро, как воздухом, – вот только что сейчас приехал, сижу на вокзале и пишу. Погода в самом деле мерзкая: дождь. Сейчас пойду в город, разыщу Немцову, а вечером опять напишу. Ехать было отлично: тепло и народу мало. Видел Mäuseturm[285]. …Вот, ребятушки, сидит Врач в конурке, которую себе нанял в отеле Saalburg около самого вокзала, и перед сном пишет письмо. Устал-таки он сегодня; путешествие вышло против ожидания, длинное и путаное. Но все-таки интересное… Разбудили меня утром своевременно. Что-то очень медленно рассветало; я пил кофе при лампах. Наконец рассвело, и оказалось – пасмурно, но сухо. Ну, что ж поделаешь? Пошел на трамвай, приехал на Markt[286], к Verkehrsbüro[287] – стал чуть-чуть дождик накрапывать. В Verkehrsbüro мне как будто даже обрадовались; очевидно, клиенты там – явление не частое. «Ah, Herr Professor, вы, значит, едете. Погодите, сейчас вытребуем машину». Созвонились, через 5 минут пришел лимузин, и меня одного, раба божьего, усадили и повезли к черту на кулички, на аэродром, верст за 8 (в скобках начинаю считать: первый минус современных воздушных отношений). Везли меня такими закоулками и задворками, вроде пути от Крымского моста к Гознаку, что я уж забоялся, не заговор ли и не хотят ли меня ограбить? Но вспомнил, что сейчас 10‐й час утра и что кроме «бебочки» взять с меня нечего, одумался. В без десяти десять довезли меня до пустынного и безмолвного дома станции. Железные волнистые ставни опущены, кругом ни души, только дождик накрапывает. Я пошел внутрь – прилавок в зале, и тут ни души. Подождал, походил, посидел. Минут через 10 вышел какой-то заспанный и очень удивился, узнав, что я пассажир. Поглядел мой билет, все еще не веря своим глазам; кажется, даже протер их, потом говорит: «Вы можете уже занимать место» – и исчез. Я вышел через противоположную дверь на аккуратненький, чисто выметенный и подстриженный газон аэродрома – и тут все пусто, и самолета никакого нет. Вдали там, у ангара, с каким-то «юнкерсом» возятся, и больше ничего. А дождик идет. Я опять походил-походил и назад в залу вернулся. Стало время подходить к 10:10. Вижу – подвезли моего «юнкерса» к подъезду, и опять все ушли. А в правилах сказано ясно: не входить и не выходить без приглашения. Я все жду, когда пригласят, – никого нет. Гляжу в окно – пилот уже залезать начал. Ну, думаю, без меня уедут! Пошел под дождем к машине; тут меня пилот заприметил и говорит: «Пожалуйте, садитесь!» Самолет «юнкерс» такой-то («Бебочка» уж запомнил, какой именно), самый маленький. Впереди два места полуоткрытых – для пилота и помощника, в кабине – 4 пассажирских места. Вся кабина величиной с большой лимузин и очень похоже устроена. В передней стенке – окошечко, которое пилот посоветовал открыть – «иначе будет очень жарко – отопление хорошее». Окошечки, обозначенные стрéлками, тоже спускные.

По числу мест имеются 4 одеяла-пледа, которыми можно закутаться, а óкна совершенно заплаканы от все усиливающегося ливня. Вся машина – из волнистого серебристого алюминия. Я был единственный пассажир. Уселся на место «а», завернулся в плед, устроился преуютненько и стал ждать. В самом деле, топят отлично. После мозглой сырости стало совсем тепло и приятно. Несмотря на (мягко выражаясь) немногочисленность пассажиров, отбытие совершили по всем правилам. Вышел начальник станции с жезлом, в нужную минуту его поднял, и мы поехали. Сперва потихоньку вдоль аэродрома, к месту для разгона, потом повернули на разгонную дорожку, потом затрещали сразу октавой выше, дали ходу, в спину стала давить диванная спинка, шибче, шибче, 100 верст в час, 120 верст в час, по траве, еще, еще, что есть духу, мчим вовсю; ну а тут и трава стала не нужна: этак-то шибко можно и без травы! Ну, и пошли кверху понемножку, а потом выше и выше. Забыл рассказать: 1) у кресел есть толстые, очень примитивные, ремни-пояса, и по правилам полагается при взлете и приземлении их застегивать (на высоте – не обязательно). Я правила выполнил честно, но в данном случае это было ни к чему – аппарат шел спокойно, как волжский пароход; 2) к стенке кабины приделана металл. коробочка с ватой, которую рекомендуют засовывать в уши от треска. Я это и сделал.

Дортмунд обошли несколько сбоку, так что знакомых мест я не успел ни увидеть, ни разглядеть. Как только поднялись, от страшной встречной скорости воздуха смелó все «слезы» с окон, и стали они чистенькие. А я потом свое окно еще открыл, что гораздо интереснее. Аппарат идет очень «медленно». Ощущение скорости даже на самом верхнем мостике волжского парохода значительно больше. А тут почти не двигаешься с места. Поэтому очень странно, как, несмотря на это, быстро исчезают из вида одни группы предметов и появляются другие. Вот сейчас только обретались, почти неподвижно, над этим городком, с места не двигаясь, ползешь как улитка, а через пару минут и след его простыл. Вестфальский городок, видимый сверху, обязательно содержит следующее, независимо от своего размера или значения: 1) кирху одну, не готическую, а в стиле нашего «готического» складывания, я бы сказал – ромбоэдрическую; 2) паровозное депо круглое, на 20–30 стойл – одно; 3) дорогу светло-серую, обсаженную деревьями, – минимум одну; 4) завод с домнами – минимум один; 5) свалку с ямами и помоями – минимум одну. Во всех направлениях бегут мерклиновские поездочки; рельсовые пути похожи на скелет очищенной микроскопической рыбки. Если удается увидеть паровозик сзади, то он оказывается чрезвычайно похожим на кошку: такая же красненькая жопка, как у той, если у ней задран хвост. Ехать очень удобно, спокойно и тепло. Ни тряски, никаких неприятностей. Качнýло раза два при подъеме да раза 4 при спуске; а всю дорогу – ничего. Рейн с высоты довольно приличный, примерно с Клязьму у Владимира. На нем масса судов. Преобладают двухтрубные буксиры и узенькие черные баржи, которые годились бы в спасательные шлюпки для баржей волжских. О кельнских незадачах я уже писал, а завтра напишу подробно о следующих недостатках современного воздушного пути и о продолжении поездки; а сейчас, ребятки, уже поздно и спать пора. В заключение скажу только, что я разглядел типичную «конструкцию» Рейна и его отличие от Волги. Попросту: Волга – река равнинная, а Рейн – почти до самого Кельна – река горная. Ну, спокойной ночи, совсем сплю. Завтра буду продолжать. Всем привет, целую, будьте умники. Коля

Франкфурт-на-Майне, 29/XI

Нютушка, сегодня успел за день много вещей (какая обида, сегодня 1-я половина дня опять ясная и солнечная, и кругом все самолеты летают!). Утром зашла за мной Немцова, и мы пошли вместе к Simonson’у [Ernst Simonson], оказавшему мне уже привычный теперь здесь прием. Он очень любезен, все сразу хочет мне показать, а своего сотрудника Hebestreit’a, занимающегося биомеханикой, уезжающего по делам в Дрезден, хотел непременно вызвать телеграммой. Я мог его унять, только доказав, что увижусь с Hebestreit’ом в Дрездене. А в воскресенье он специально для меня наладит показ всяких своих лабораторных фильмов. От него пошли мы к Bethe, оказавшемуся не только не генералом, но обворожительным красавцем с седыми волосами – Дориан Греем. …Bethe принял нас чрезвычайно дружески и просто, водил по всему институту и проболтал добрых 2 часа. Смотрел у него остатки той установки, которую мы с Татьяной пытались воспроизвести в ЦИТе. От него зашли пообедать, и от 3 до 4 я был свободен. ‹…› Потом отправился опять к Симонсону, который показывал у себя все очень подробно, и у него просидел до сих пор. На завтра зван Bethe обедать (как всегда здесь, – в ресторан). Как вы понимаете, Франкфурта еще почти не успел увидеть и «бебиком» ничего не снимал. Может, успею завтра после обеда, но здесь рано темнеет! Поэтому накупил вам пока открыток. В воскресенье ужо после кино пойду глядеть. Коля

Общее впечатление от Франкфурта такое: хуже Дюссельдорфа. Значительно менее красив, менее зелен и более грязновато-закопчен. Улицы напоминают питерские, такие, как Николаевская, Лиговка и т. д. Что заслуживает внимания, это вокзал… Они его пристроили, так что он теперь – Prairie – точно «генерала» в землю закопали. Внутри громадный, просторный, высоченный. ‹…› Что до Симонсона, то это очень интересный и способный человек, отличный конструктор и т. д.; мне он кажется несколько легкомысленным, но, может, при работе на производстве это так и нужно. Ну вот, пока вкратце, кажется, и все, пойду закусить, а вечером напишу еще.

Мергеша… в магазинах ничего особенного пока не видал, купил только нашим бабам по безделушке в их вкусе. Зато у Bethe видел крошечный токарный станочек Lorch W, который знал только по каталогу. …Ну, завтра будет такая же суета, как и нынче; очень уж курносый Симонсон вцепился. Всем привет до вечера…

НАДО ВАМ ДОСКАЗАТЬ ПРО ВЧЕРАШНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ. Спустились мы в Кельне. Спуск делается так: так как самолет идет с большой, но неощутимой скоростью, то его наклоны на поворотах, вызываемые центробежной силой, не ощущаются, хотя они довольно значительны.

Я подозреваю, что если бы в кабине повесить отвес на веревочке, то он сохранял бы все то же положение относительно кабины. Если закрыть глазá, то не можешь и знать, наклонен ты или нет. Поэтому выходит так, что ты глядишь в правое окошко на что-нибудь прямо внизу и вдруг захочешь взглянуть в левое окно. Глянешь и видишь, что горизонт где-то низко-низко и вся «ландкарта» крутым уклоном уходит вниз. Что такое? Поглядишь налево – а налево большая-пребольшая гора до самого горизонта же, и все крыло на нее же проецируется. Мыслишь: а, так – значит, мы здорово наклонились. Так вот, близ аэродрома происходит как раз такой наклон ландкарты и так и остается. Повторяю: так как ощущения наклона нет, и быть не может, то и нет желания, например, ухватиться за что-нибудь и т. п. Это точно в кино – тебе показывают: весь пейзаж круто наклоняется и начинает ворочаться. И пусть бы себе ворочался, но это непонятным образом сопровождается тем, что земля становится все ближе, то есть предметы – все крупнее. Связи между одним и другим уловить нельзя. Земля все крупнеет, и вот наконец ты летишь уже над самыми деревьями, и на этот раз – страшно быстро; но так близко, что прямо, кажется, нельзя не зацепить. Нет, промахнули, и, приглядевшись, видишь, что до этих деревьев препорядочно далеко. Вот несемся над полем, ближе к траве, еще ближе, ну уж теперь наверно коснемся – нет. Еще ближе, еще. Где же колеса, отвалились они, что ли? Еще ближе к траве – сейчас уж она, наверное, на уровне колен? А все летим. На уровне пупка? Еще выше? Пум! Тронули на всем скаку, мягко так, как в хорошем автомобиле. Еще секунды 2 в воздухе, на густой траве, – и опять тронули, и вот покатились, чуть тарахтя и шурша и замедляя ход. Навстречу бегут грумы в ливреях, увертываются, хватаются на всем бегу за концы крыльев, и вот орел пойман, и его ведут бегом к самому парадному подъезду. А навстречу бежит мальчик в ливрее, везет лесенку на дутых шинах. А издали катит электрический грузовичок с бензином, маслом и уж не знаю с чем; из него всякие рукава и трубы торчат; его подвезут, подвинтят и пошли накачивать.

Когда мы приехали, то у крыльца стоял большой автобус «юнкерс»… Но дядя встретил меня прегрустно: заявил, что известия с гор Таунуса самые неутешительные, что полет дальше задерживается до новых вестей и что я должен идти кофе пить. Я застал в буфете скучающую группу из 4–5 человек, попил кофе, проглядел целый иллюстрированный журнал, уныло поглядел на унылый дождь и мокнущую серебряную птицу, ходил взад и вперед… Вот второй недостаток современного воздушного сообщения. Должны были вылететь в 11:05, а шел уже второй час дня. Третий минус: ж. д. вокзал в Кельне – в центре города, прямо под собором; самый вокзал – огромный и полный жизни. Случись такое на железной дороге – я бы и в город сходил, да и на самом вокзале есть и киоски, и большой буфет, и книги, и парикмахер, и т. д. Тут, на аэродроме, нет ничего, кроме очень плохонького буфета. Итак, я провел 2 часа в Кельне, и в то же время не в Кельне, а в каком-то карантине. Наконец у публики терпение лопнуло, и она пошла требовать объяснений. Нам с грустью сказали, что вести самые неблагоприятные и что поездка не состоится. Выдали нам деньги, а так как тариф прогрессивный, то мне выдали без малого столько, сколько я заплатил: Дортмунд – Франкфурт стóит 34 марки, Дортмунд – Кельн – 20, а Кельн – Франкфурт – 23, как мне и отдали. Усадили нас в автобус и долго-долго везли, пока не приехали к вокзалу за четверть часа до E-Zug’а. Ну, тут тебе не аэродром: я успел еще сбегать в город и купить пяток открыток. Я не уверен, не купил ли одного-двух дубликатов, так как дело давнее, но зато купил 2 такие, которых заведомо не посылал домой. Пришел на платформу (билет 9:80, итого 12 марок чистой прибыли, и на самолете покатался), сел в тепленькое купе 3‐го класса, и в тот момент, как стрéлка скакнула на 14:06, мы тронулись и покатили. И ни дождя, ни ветра, ничего знать не хотим!

Ну вот, ребятушки, рассказал все главное, что было в пути. Завтра буду продолжать всякие рассказы. А сейчас надо спать, а то Симонсон меня завтра съест, если просплю. Спокойной ночи всем, а Нютушке – имей в виду, что мне очень-очень хочется домой, со всеми повидаться и Нютушку мою увидеть. Ибо я знаю, какая она хорошая! Ну теперь скоро: месяц и у него хвостик. Коля

<Франкфурт-на-Майне, 30/XI>

…Сегодня с утра пошел к Simonson’у на опыт (погода весь день гнусная, а сейчас дождь так и льет, хоть и не холодно). Симонсон впился как пиявка и не выпускал до без четверти 12, так что я даже опоздал к Bethe. Опыты обыкновенные, Маршачьи [Маршак М. Е.], а выводы смелые, но мне не нравятся. В математике понимают мало. Bethe принял опять очень дружески, болтал о советских делах, потом поговорил о мышце; я задал ему кое-какие вопросы, на которые, к сожалению, он не смог мне ответить…

Мергеша, вот тебе вместо той открытки, что ты оспаривал у Ксаны[288], другая, похожая. Я по крайней мере выбрал на этот раз из обеих эту. Сейчас мост в Кельне так не иллюминируется.

С Bethe говорили о возможности продольной стоячей волны в мышце, о чем я вам писал подробно. Он сам не может сказать, что это такое. Мне очень захотелось у него поработать, но, к сожалению, ничего нельзя сделать. Потом повел нас с Немцовой обедать в ресторанчик, был очень мил и разговорчив, и – в первый раз в Германии – решительно заплатил за всех! Вообще от него самое милое впечатление. Доктор

Карлушенька, помнишь ли ты еще Франкфурт? Я его нарочно для тебя поснимаю, но пока говорю все это в будущем времени, так как нет сил отвязаться от Симонсона-пиявки. Я его обману – скажу, что уеду завтра днем, а сам поеду в понедельник утром. Дни сейчас короткие, в половине четвертого уже темно, и совсем ничего не успеваешь ни поглядеть, ни поснимать. Бэте меня, оказывается, знает: и по статье в Pflügers Archiv[289], коего он соредактор, и по отзывам Штейнгаузена, очевидно очень хорошо. По крайней мере, Бэте говорил (значит, запомнил!), что Штейнгаузен очень хотел со мной повидаться. Целую Карлушу. Сын

НАДО РАССКАЗАТЬ О ФРАНКФУРТЕ. Город резко распадается на две части. Все, что видно на открытке[290], есть буржуазная часть, довольно безличная и безвкусная. И домá, и магазины в Дюссельдорфе куда лучше, улицы тоже. Прямо перпендикулярно от вокзала идет одна из главных улиц. Вторая часть Франкфурта – это старый центр. Самые глубокие корни идут к 9‐му веку, кое-что есть от 13-го, а вся изображенная здесь площадь – чудесные 16‐й и 17‐й века – прямо декорация к Фаусту. Ни одна мелочь не нарушает стиля. Дом, возле которого толпа, а также один влево и два – вправо от него – все вместе суть старая ратуша. Еще вправо, последний – весь темного дерева и резной, как старинный шкаф. Во все стороны бегут сказочные улички, как увидишь дальше. Вот тебе, Нютик, образчик одной из таких улиц из сказки. Я уверен, что домик прямо посредине – пряничный, а в нем живет Баба-яга. У ней, вероятно, стоит радио на окне, чтобы не скучно было, а сама она служит контролершей в кино; но прежнего домика своего не решилась покинуть. Я забыл рассказать, что в воскресенье, когда мы с г-жой Шустер и Горкиным были в кино, там показан был один коротенький фильм «цветного кино» – не раскрашенный, а снятый по двухцветному принципу, красные и зеленоватые кадры по очереди. Природа, люди, зелень, море и т. д. выходят плоховато, но, например, перламутр или стекло – удивительно ловко. Все же это еще очень не совершенно. …Вот этот общий вид… Здесь очень ясно видна граница старого и нового города. На первом плане – готический собор, не из бурого камня, как Кельнский (очень похожий по цвету на старого, облезлого бурого медведя), и не из песочно-желтого, как Nôtre-Dame, а из красного. За ним проходит улица, которая разграничивает обе части города так резко, что если вглядеться, то можно подумать, что открытка смонтирована из двух разных снимков. Майн невелик и совсем не оживлен, в противоположность Рейну. Зато страшно велик и столь же оживлен вокзал – река нашего века. С него ежесуточно отходит, Карлушенька, 280 поездов, и столько же приходит. Сам считал по расписанию, Карлинька! Твой сынок

…Татьянушка, припас тебе хороший общий вид. Здесь опять сама найди Ратушу и резной домик. Купол вдали – Schauspielhaus[291], прегадкое здание, еще хуже Рейхстага. Ходили мы сегодня с Немцовой (уж после обеда с Bethe) по всем этим местам. Уже темнело, лил проливной дождь, и все-таки было очень интересно. Вокзал находится примерно там, где я поставил крестик, но на открытке ничего не видно. Зашли в универмаг, который тут хуже Дортмундского (!), но все же игрушечный отдел занимает целый этаж. Очень странно локализованы фабричные зоны влияния: здесь, как и в Берлине, разительно преобладают Бинги[292]. А в Дортмунде и Дюссельдорфе их совсем нет. Да, еще надо написать про трамваи! Моторные вагоны обычны, а новые прицепы очень веселые внутри.

Что скажешь об этой открытке, Мерьга? Если не скажешь, что Доктор – умник, что такую после великих трудов раскопал, то уж я и не знаю. Прицепы тут устроены «по-пульмановски», то есть при планировке, как в московском трамвае, гораздо просторнее, диваны мягкие, под кожу, и между ними у окон столики. Зачем столики, никто не знает, но очень уютно. На вокзале же – 23 перрона. Интересного в магазинах ничего не видал, и книжек новых тоже не попадалось. Вообще, очевидно, у меня понемногу закрываются занавесочки. Я не утомился, но впечатлительность уже устает. ‹…›

Анютонька, знаешь ли, дружок, может быть, я смогу приехать и несколько ранее предположенного срока. В конечном счете все будет зависеть от атласа. Понимаешь, я себя очень хорошо чувствую, и настроение хорошее, но начинаю ощущать так: хорошего – понемножку. Я по природе не очень турист, и мозги уже несколько утомляются. Надо отдохнуть. Но, понимаешь, я вообще-то ничуть не устал, да и не с чего, я только говорю о впечатлительности. Опять мечтаю о домашнем очаге, о всех ваших вкусностях, к которым я за оставшийся срок постараюсь уж добавить еще. Целую крепко-крепко и 2 срочных поручения: 1) что пылесоска, и 2) что лорнетка! Убию, ЗЛОДЭЙКА! Спокойной ночи, ау! Коль

<Франкфурт-на-Майне, 1/XII>

Декабрьский привет вам всем, мои хорошие москвичи! Здесь не пахнет декабрем; наоборот, сегодня совсем тепло и хоть и не ясно, но и дождя нет, а то и дело проглядывает солнышко. Вчера, бросив вам «стадо открыток», я пошел в кино на «Пата и Паташона»[293], довольно забавный, но преглупый фильм, – просто чтобы не скучать вечер. А из кино направился на вокзал и попал на интересное время (от 22:30 до 23:30), когда приходит целый пакет транзитных экспрессов. Тут найдется что рассказать, и, право же, вокзал куда интереснее кино! Во-первых, его поперечная Halle[294], от которой отходят все перроны, имеет 280 метров длины – это больше ГУМа! И вдвое шире каждой из галерей последнего. Размеры перекрытий над перронами воображайте сами или найдите в книжках. Повсюду стоят щиты с перечнями поездов в хронологическом порядке, белые для Ankunft и желтые для Abfahrt. Bahnsteig[295]. Когда я пришел, ближайший поезд был, кажется, из Голландии, в 22:36. Я поглядел на часы – 22:30. Пошел, взял перронный билет, опять подхожу к часам – 22:33. Гляжу – два огня вдали идут, приближаются. Нет, не может быть, чтобы пришел раньше времени. Смотрю, катит как раз на нужный перрон, а на часах еще 22:34. Тащит его маффеевский «пасифик», с которого скопирован наш Су[296]. Вкатился, идет все медленнее, тормозит. Вот совсем близко подъехал к тупику, все тише идет. Останавливается… Вот, зашипев, остановился. В то мгновение, как он испускал последний вздох, я повернул голову к часам: стрелка перескакивала на 22:36. Таких фокусов я и не ожидал. Я пошел на перрон и не мог уйти целый час, до того было интересно, хотя безумно трудно описать. На вокзале царит спокойное и точное движение. То и дело, то на ближних перронах, то совсем где-то вдали приходят и уходят поезда. Пассажирские, с вагонами-купейчиками, скорые – с проходными FD-Zug’ами[297], с Mitropa’ми[298]. К пришедшему транзитному скорому подбегает паровозик 1С0, подхватывает несколько концевых вагонов для перецепки и увозит. В это время, громко запыхтев, уходит пассажирский поезд с одного из соседних перронов. А вдали, на другой конец вокзала вкатываются сразу два: один со стареньким почтенным 2С0, а другой из проходных двухосных 3‐х классов, точь-в-точь как наши дачные, подают задним ходом. А наш маневровый уже вернулся опять и катит вагоны обратно к скорому составу, но одного, Голландских ЖД, уже не хватает – где-то остался. А в это время по другую стóрону пути, на низеньком багажном перроне, усердно, но не торопливо, грузят багаж из вагона на тележку; вот выгрузили, повезли 10 шагов к будочке лифта, вкатили. В будочке закрываются двери сверху и снизу, как в «Багдадском воре». А кто это бежит, кутаясь в паровое боа, на один из ближайших перронов? Какой-нибудь FD-Zug c тремя красными 6-осными «митропами» и тремя пассажирскими микстами 1–2 класса, предводимый чудовищным «пасификом». Тем временем наш маневровый подвел вагоны куда надо, сцепщик соскочил, отцепил тормозные рукава, отбил краны и ждет. Вот буфера столкнулись и сжались; он быстро натянул петлю на крюк, замкнул рукопожатие тормозных труб, и вот уже он, как белка, влез наверх и сцепляет обе гармоники. Буфера у всех немецких вагонов толстые, а у новых «митроп» совсем особенные, то есть часть с тарелкой надета, а не вдета. Иду глядеть «пасифика»: тут таких немного. Это целое чудовище, тот самый тип, которому подражает Мерклин. Он едва помещается в габарите. Вместо маленького элегантного щитка, как у 1’D’1 или 2’C, у него целая броневая защита дымоотбойников, над нею почти не возвышаются котел и толстая, но непомерно коротенькая труба. За нею сидят три совсем низеньких колпака, средний из которых вдвое шире остальных. Колесики тележки маленькие, сантиметров 85–90, а за ними высятся три двухметровые громадины ведущих колес. Будка большая, с сиденьями для машинистов, и очень просторная, так как котел почти не вдается в нее. Паровозище двухцилиндровый, и так как вес его очевидно чудовищный, то ведущие колеса заросли какими-то «плавательными перепонками» между пальцами спиц. Молчит сурово и только изредка, раз в минуту, чуть-чуть всхрапывает. Пока мы разглядывали этого страшного зверя, первый скорый поезд уже ушел и пришло два новых. Пройдем мимо. По немецким правилам первый вагон пассажирского поезда должен быть нежилой (для крушений). Вокзал тупиковый, и вот у этого скорого поезда багажный вагон на том конце; а на этом пришлось прицепить пустой вагон 3‐го класса, с боковыми дверями. Он темный внутри, и на нем табличка: Schutzwagen[299]. А дальше три красные «митропы» со схематическим орлом и трехосными тележками – один ресторан и два спальных. Их устройство внутри вы уже знаете из книжек; скажу только, что спальные внутри – из полированного розовато-ясеневого дерева. Тележки или американские, или, чаще, простые. У 4-осных новейших вагонов в большом ходу тележки с огромной базой и перевернутыми рессорами; у старых – как в России. Ну, вот вам про вокзал…

<Дортмунд, 2/XII>

Анютушка… насчет атласа все еще ничего нет (говорят, что это может быть хороший знак), но я, Нютушка, не волнуюсь; конечно, надо будет все же стараться добиться его издания. Может быть, завтра что-нибудь о нем узнаю от Атцлера (сегодня его нету). Но спасибо, роднуля, за подбадривание, мне гораздо легче будет перенести разочарование, имея твою моральную поддержку…

Карлушенька, отвечаю на твою открытку от 26-го, вт. Ну что, припоминаешь ли Франкфурт? Я ничего не помнил с детства, кроме, конечно, вокзала, который сейчас еще вырос. Весточки, которые ты сообщаешь из дому, все хорошие и радостные (если только не лжешь). Ужасно рад, что кровать так тебе хороша. Вот бы еще пылесос к ней приспособить! ‹…›

Мергеша, вот тебе еще открытка в твоем вкусе.

Ты уж избаловался, паршивец, наверное, как пятерочник; пошли тебе в прошлом году кто-нибудь одну эту открытку – ты бы ошалел, а теперь, наверно, только отдуваешься и бранишься, когда мало! ‹…›

Моя приписка насчет возможности не клеить Цеппелин истекала из неуверенности, что он тебе понравится, и я чрезвычайно обрадован, что ты так крепко им занялся и уж даже закончил! На обратном пути новых паровозов не видел, видел лишь много рейнских мостов. ‹…› Как дела с прожиточными делами от Ильина? Не скажет ли ему Татьяна, что я по уши в долгах и отчаянии и что если он не пришлет денег, то я не пришлю ему удочку, которая уже лежит у меня в чемодане, а подарю ее здешнему мальчику Вилли.

‹…› КАК (это надо читать страшным, громким, потрясающим голосом, дико вращая глазами. Надо, чтобы дико глянул читающий и волосы зашевелились на голове его. Как Вий, должен он испепелить всех своими очами): КАК ДЕЛА С ЛОРНЕТКОЙ???? Crescendo al fff.

…Завтра поедет пакет разной импримешной муры, накопившейся за это время. Мне бы очень хотелось, чтобы моя уважаемая Анютушка, коей этот пакет послан, уселась бы в то кресло, где Мерьга сидит за обедом, положила стопочку себе на колени, чтобы не видно было, и оделила бы всех по своему вкусу, вынимая по одной за раз. Мне кажется, что так будет веселее: принять от почтальона претолстый и тяжелый пакет с Гинденбургами, расписаться, еще не зная, что там внутри, и потом всех звать, распечатывать и глядеть. По этому поводу скажу, что я вам кое в чем завидую: у вас много веселых неожиданностей от почты, и мне жалко, что, когда я приеду, и сразу кончатся и открытки, и импримешки… Совсем кончатся, точно оборвутся – оцениваете ли вы это?.. Расскажу вам про сегодняшний день. Я велел себя разбудить в 7,5 часов. …Иду на перрон – о, счастье! Поезд не D, а Е, 2,5 марки выиграли. Бегу их получить обратно и усаживаюсь в купешку дверчатого вагона 3‐го класса. Здесь в моем связном повествовании с таким увлекательным началом наступает перерыв, так как в редакцию только что поступила нравоучительная басня в прозе, очень интересная.

«НЕХОРОШО ОБМАНЫВАТЬ»

Действ. лица:

Доктор

1‐й автомат

2‐й автомат

3‐й автомат

Глава 1

Один доктор был очень нехороший. Он очень жалел деньги и не хотел их тратить. Один раз ему понадобилась почтовая марка в 15 пфеннигов. Он подошел к автомату и кинул в одну щелку 10 пфеннигов, а в другую пять.

Автомат щелкнул, зашуршал и выбросил ему марку в 15 пфеннигов. Но бедный автомат думал в это время о своей матери-автоматице, продающей карамельки на станции Köln-Deutz. Поэтому он ошибся и выбросил вместе с маркой и докторовы десять пфеннигов. Доктор был нехороший и жадный. Он взял деньги и задумался. Голос совести говорил ему: отдай деньги бедному, неповинному автомату! Но голос порока сказал: немецкая почта не обеднеет от десяти пфеннигов. Лучше же я на них выпью пива! И голос порока пересилил. Доктор взял марку и деньги и ушел. А автомат все рассказал своим друзьям и сам долго не мог утешиться.

Глава 2

Нехороший доктор пошел тем временем в кафе-автомат «Tiroler Hof». Он съел пару бутербродов и подошел к автомату, который за 20 пф. наливает стакан горячего глинтвейна. Доктор бросил в щелку два немецких гривенника и подставил стакан, но – о ужас! Ничего не потекло. Полный растерянности, доктор стал оглядываться и звать кельнера. Но все кельнеры глядели на него очень недоверчиво и пробегали мимо. Доктор готов был прийти в отчаяние, но тут пришел один отзывчивый кельнер, который стал на его сторону.

Этот кельнер полез в автомат и начал его принуждать. Автомат сердито налил полстакана и больше ни за что не хотел. Добрый и терпеливый кельнер еще два раза лазил внутрь, пока наконец не заставил автомата исполнить свой долг. Доктор выпил наконец после долгого ожидания свой глинтвейн и ушел.

А уходя, он думал очень гордо: а 10 пфеннигов все-таки мои! Вот я завтра куплю на них мятных лепешек!

Глава 3

На другой день Доктор сел в поезд и приехал в Майнц. Здесь у него была пересадка, и он ждал поезда 10 минут. В это время он увидел на платформе автомат с мятными лепешками. Он весело вынул 10 пфеннигов, подошел к автомату и вежливо опустил их в щелку, а потом потянул за ручку. Он тянул изо всех сил, но автомат смотрел на него сердито и очень укоризненно и не отдавал ни денег, ни лепешек.

У всех прочих автоматов были кнопки, на которые надо было нажать, и тогда они отдавали или деньги, или конфеты, а этот грозный автомат свою кнопку куда-то спрятал. Тогда Доктору стало стыдно.

Он понял, что у добрых автоматов есть закон: «все за одного, один за всех». Он пристыженно отошел и сказал себе: так тебе и надо, другой раз не обижай бедных автоматов! И когда он так подумал, он исправился. И автомат на другой платформе, приветливо улыбаясь, выдал ему за новые десять пфеннигов коробочку мятных лепешек, выбрав для него самые вкусные.

Автор просит прибавить, что здесь ни одного слова не выдумано.

Теперь возвращаюсь к рассказу «От Майнца до Кельна по Рейну».

Погода с утра была облачная, но не безнадежная. А когда стали подъезжать к Майнцу, то совсем разъяснилось и выглянуло яркое веселое солнышко… Путь от Майнца до Кобленца весь без перерывов идет по самому берегу Рейна, как трамвай «А» по самому берегу Москвы-реки[300]. Вместе с Рейном он вьется то направо, то налево, то прямо назад, между высоких скалистых берегов с зáмками наверху и городками внизу; а на Рейне кишмя кишат пароходы – всё буксиры с барками. Буксиры не глиняно-желтые, как на Волге, а блестяще-черные, с зеленой, темно-синей и белой отделкой; и всё вместе замечательно красиво. Ну и досталось же бедняжечке «бебику»! Некогда было дать ему передохнуть, а у меня рука устала беспрерывно заводить его! Поезд мчит быстро, как все D-Zug’и в Германии, излучина сменяется излучиной, один вид краше другого. Я уж решил, что эту вещь надо показать вам подробно. Бедный «бебочка» совсем задыхался, но снял 5,5 катушки. Погода была очень мила, и только в Кобленце, где все кончилось, солнце зашло за тучи. От Кобленца до Кельна места равнинные, и поезду незачем жаться к реке. Он возвращается к Рейну только урывками. В Кельн приехали в чудесную безоблачную погоду, и я колебался, не застрять ли там из‐за этого на пару часов, но «бебик» сказал, что, по его мнению, не стóит, и я послушался. Через 19 минут снова E-Zug’ом с толстым 1’D’1 покатил дальше в Дортмунд через Дюссельдорф – Дуйсбург – Эссен, то есть все еще вниз по Рейну, но уже далеко от реки. Чудная погода осталась до вечера (только сейчас буря и дождь), и весь путь через Рур был очень интересен, но «бебик», утомясь, спал, и больше ничего не снимал. В Дортмунде успел еще получить в банке толику денег и помчал домой письма читать. Пока спокойной ночи, до завтра! Пишите! Ваш Доктор

‹…› Нютик, по поводу моего атласа. Спасибо, что ты так верно предположила возможные мои чувства в случае отказа и заранее пришла мне на помощь. Но, видишь ли, если даже Springer не возьмет, то можно действовать еще дальше. Во-1‐х, Атцлер говорил, что тогда он его пошлет к Thieme. Во-2‐х, может быть, я тогда поеду с ним нарочно к Bethe во Франкфурт (Bethe очень и очень влиятелен вообще, и у Springer’а в частности). Потом напишу Steinhausen’у и т. д. Словом, увидим, Нютик. Твоя стилизация в конце 2‐го письма (…глазенки все повыглядывала…) – прелесть, как и одна молодая женщина, в которую я, назло тебе, по уши влюблен. Ее зовут нежным-нежным именем: Рудочка или Руднечка. Она темноволосая, с темно-карими глазами. Я ее уже давно не видел, но вижу как живую! Вот!

<Дортмунд, 3/XII>

…Карлинька, вот тебе отчет или дневник. Утром делал съемку; выходит все гладко и хорошо. Потом проработал Нютину, очень интересную статью. Днем, Карлушенька, еще с нею позанялся, а под вечер пошел к Атцлеру в кабинет. Известий от Шпрингера все еще нет, но Атцлера это не беспокоит. Он считает, что это скорее хороший знак, и советует обождать примерно до четверга. …На завтра вечером приглашен к нему ужинать с Горкиным, а на четверг зван к Графу. Вот и визитка дважды еще пригодится, а потом ее продáм, не здесь, так в Берлине. Со вчерашнего дня ввел в свой пищевой обиход апельсины, которые здесь дешевы: 12–15 пф. штука. Ах, Карлушенька, какой вчера Рейн был красивый! Надеюсь, что «бебик» и тебе его покажет… Напиши, чего тебе привезти. Бабы, а, бабы, чего ей привезти или прислать? Новый прицеп со столиками, круглые номерá линий трамваев Франкфурта удивительно напоминают московские трамваи, и я долго не мог понять, почему именно франкфуртский № 15 мне так напоминает Москву. Только здесь уж сообразил. Да, книжка про соборы тебе понравилась? Ведь это тебе сыночий подарок! Пиши! Коля

<Дортмунд, 4/XII>

Анютушка, вот сегодня как раз месяц, что я в Дортмунде. Скоро поеду поближе к вам. Сегодня утром опять делал съемку, то есть делал ее уже сам Леманн, под моим контролем, и, к своему удивлению, установил отличный унисон сирены с камертоном (а он уверяет, что еще в школе слыл самым немузыкальным учеником). После съемки пошел с Frl. Stern, сотрудницей Леманна, переводить мою статью о зеркальной методике[301], которая будет печататься в Arbeitsphysiologie. Я диктовал ей по русскому тексту, а она писала. Потом она подправит стиль, и все будет хорошо. Мы сделали меньше чем за 2 часа 7,5 страницы машинки, то есть целую треть статьи. Сейчас пойду обедать, потом съезжу ненадолго в город, а потом буду делать опыт с Мейером по нистагму…

<Дортмунд, 5/XII>

Татьянка, скверная, сегодняшняя фотохроника превзошла все ожидания. И снимки отличные, и идея их еще лучше, и текст отличный, а всего лучше виньетки… Сейчас моя биография такая: днем после обеда делал чертежи к зеркальной статье, потом сделал с Горкиным съемку (и здесь предотъездная съемочная страда, как была в Москве), сейчас вернулся, и вот надо переодеваться, идти бриться и отправляться с визитом к Графу. Предвкушаю отъезд – буду ближе к дому и в пространстве, и по оставшемуся времени. А ваши письма, чертяки, такие уютные, что аж хочется поскорей домой!

Новую четверть-тысячу[302] начинаю по адресу одной старушки, именуемой Карловна. Она, по-видимому, плохо себе представляет, что одному сыну очень хочется ее повидать и очень ее, старой ворчуньи, недостает. Она отлично вышла на снимке в фотохронике, но еще лучше на рисунках. И мне очень-очень хочется попить с ней чайку и даже разложить пасьянс. Скучаю я и по своей жинке, но этого ей говорить не надо; наоборот, скажи, что совсем про нее забыл. Да, Карлинька, спроси Татьяну, чего это она плохо отвечает на мои вопросы – уж как давно не писала, и, в частности, какие же мне будут заказы от всяких лабораторий и будут ли 4800 марок? А из Дортмунда мне уже немножко жалко уезжать, я к нему привык, жаль чудной комнаты и спокойного комфорта. На Берлин буду смотреть как на этап, за которым поеду домой! Надо будет только закупить все необходимое. Ну, об атласе все ничего не известно, завтра опять буду советоваться с Атцлером. Целую Карлиньку и шлю ей кусочек старого Франкфурта. Сынок

А что, Карлушенька, эти домики при тебе уже были, или их после построили?[303]

Уважаемая Татьянушка, получил сегодня список заказанной аппаратуры на сумму 5669 марок и остался им недоволен. Во-1‐х, никаких сведений о том, какими суммами я буду располагать. Во-2‐х, кроме двух десятков лампочек, ничего нет по нашей лаборатории. Я допускаю, что в этой области вы предоставляете выбор мне, но тогда заявляю: 1) что я истрачу на нашу лабораторию тысячу марок, и поэтому если их всего 4800, как писали, то я урежу присланный список на 2000 марок (если меня так урезали в моих командировочных – чего же мне стесняться резать) и 2) немедленно пришли мне все материалы по ходу наших заявок, что выписывалось на нынешний год, что получено, что недополучено, что запрошено на этот год, что надо, по вашему общему мнению. Ильину скажи, а) что прошлый год Маршак привез себе кучу вещей и я своего не упущу, хоть бы Каплун меня потом убил; b) что я умелым распределением заказов сэкономлю тоже не менее 1000 марок. Доктор…

<Дортмунд, 9/XII>

Мергешенька, как живешь? Сегодня Доктор струсил, что за завтрашний день не поспеет, и принялся укладываться. И хорошо сделал, ибо это очень сложное предприятие. У меня 3 чемодана, и я сегодня набил битком все три нижних этажа; влезут ли остатки наверх – это еще вопрос. Нижний этаж парижского чемодана набит до отказа бумажным хламом: оттиски, открытки, каталоги, письма и т. д. Пять конвертов с трамвайными билетами. ‹…› Погода у нас гнусная, то есть непрерывные бури, и со вчерашнего дня и дожди похаживают. Институт весь насквозь продувает; удивительно еще, что качки пока нет. Ну, пока. Врач

Карлинька… приезд мой близится. Слава богу, укладываюсь в предпоследний раз. Уложусь через 4 недели еще раз в Берлине и айда! А у вас к этому времени все книжки будут уже читаные, старые и вам неинтересные, вещи потрепанные, чулки поштопанные, вкусности – слопанные, и вы скажете: «Что же ты, Доктор, ничего нам не привез?» Так и быть, кое-каких мелочишек привезу. Завтра последний мой день в институте; мне уж его немножко жалко: обжился малость и подружился. Сегодня бывший на съезде в Бостоне д-р Мюллер показывал мне свои американские снимки. Woolworth уже превзойден колоссальным Chrysler’ом[304]. «Бебик» мой начинает успокаиваться и отдыхать:

Мой «бебик» что-то присмирел

И, кажется, жалеет денег;

Он все на марки не смотрел –

Теперь считает каждый пфенниг.

Целую всех, жду берлинских писем. Сынок, Доктор, Врач и Коль

<Дортмунд, 10/XII>

Ребятушки, успею еще написать вам письмецо, а следующее будет уж из Берлина, завтра к вечеру, т. к., едучи прямо по направлению к вам, нет смысла посылать письма с дороги. Вообще, прожив так долго на Западе, я ощущаю Берлин уже как что-то вроде Риги или Вильно: предместье России; и завтра всю дорогу буду чувствовать, что еду в направлении к дому. Уложил сегодня остатки своих вещей; сейчас мне затопили ванну; вымоюсь, снятое с себя белье и губку тоже уложу и буду совсем готов. Обошел сегодня публику, со всеми очень мило распрощался. Атцлер еще раз подтвердил, что будет возиться с атласом и в конце концов пристроит его. Мне кажется, однако, что если это и удастся, то лишь после моего возвращения в Москву[305]. Сегодня не напишу вам много, т. к. чего-то устал и голова разболелась (не сильно). Должно быть, от предотъездной суеты. Я вообще не люблю уезжать, но слава богу, это последний раз, т. к. следующий отъезд – из Берлина – будет уже не отъезд, а приезд.

22:20[306]. По писанию видно, ребятки, что уже и ручка уложена. Вымылся чистенько в ванне, и голова почти прошла. Уложено все, кроме ночной рубашки и умывальных принадлежностей. В карманы пальто засунуты мятные лепешки и три апельсина. Мой квартирный хозяин (сегодня немного подвыпивший) простился со мной очень трогательно и даже сентиментально. Итак, земные счеты с Дортмундом покончены. Завтра встаю в полвосьмого, одеваюсь. Моюсь, пью кофе и засовываю в чемодан последние детали туалета. Приезжает такси (Ruf 3-4444, Tag und Nacht!)[307], забирает доктора и везет его на славненький барокковый вокзал, как в церковь. Там уже стоит, лицом к востоку, паровоз, огромный и жирный, как толстый поп, и кадит на восток своим приятно-пахучим дымком. Дьякон возглашает «Fertig»[308], и поп молча и важно направляет свои стопы на восток, а доктор за ним, вприпрыжку.

Здесь шпалы кладут чаще, чем у нас, вероятно 1700 на км, и стыки приходятся на шпалу (двойную); поэтому я завтра пронесусь через 465 × 1700 шпал (сосчитайте сами, линейки у меня нет) и буду на это самое число шпал к вам ближе. Целую всех, ваш доктор. Допускаю, что первая берлинская открытка придет раньше этого письма! СЫН

<Берлин, 11/XII>

Анютушка и все мои хорошие ребятки, пишу вам наконец из Берлина… Мне чрезвычайно посчастливилось сразу найти отличную и, по берлинским понятиям, дешевую комнату – 2.50 в сутки с утренним кофе. Это такое везенье, что дальше некуда! Получайте адрес: «bei Frln Kruschke, Berlin-Charlottenburg, Leibnitz Str. 9» (фамилия к ней как раз подходит). Итак, не надо будет никаких гостиниц с паршивыми и неуютными комнатами, всего, что так неприятно при приезде в чужой город. Сейчас повезу часть багажа домой. Уже в кармане лежат ключи, а «бебик» отсыпается с дороги дóма. …Комната меньше моей дортмундовской громадины, но порядочная, наверное 3 × 5 м. Центральное отопление, что тоже очень важно. Ну, все подробности и маленькие приключения расскажу в закрытом письме, а тут скажу лишь, что, не захоти я купить апельсинов (любовь к трем апельсинам), не было бы комнаты так быстро; а не проснись я так рано, «бебик» спал бы сейчас не так уютно (решение – в следующем №). Целую вас всех очень-очень. Берлин – прелесть, люблю его по-прежнему. Ваш очень славный господин Коля

<Берлин, 12/XII>

С добрым утром, ребятушки хорошие, я выпил 3 чашки кофе, сижу у открытого настежь окна, через которое видны стены облачно-ясного Шарлоттенбурга. Совсем тепло. Электрические и паровые поездá беспрерывно толкутся под окном (как они это делают – вы ужо увидите). Спал Доктор как убитый, а поездá ни капли не мешали – устал вчера. Продолжаю сравнивать: если моя часть города – Passy или Grenelle[309], то она лучше: ergo Париж круче опадает к окраинам (σ <сигма> меньше, Нютик); впрочем, и вся Франция в сравнении с Германией – то же самое. ‹…› Дала мне сегодня хозяйка другую комнату, окончательную, в полтора раза больше первой (4,5 × 6 м), с венецианским окном, письменным столом, обеденным столом, 3 лампами (на столе, наверху и у кровати) и т. д.!

<Берлин, 13/XII>

Анютонька, ну и корреспонденция у меня сегодня! Сижу с 5 часов, не вставая, за столом. Сегодня виделся и очень подробно говорил со здешним Шапошниковым, Feinmechaniker H. Engelke[310], работающим на Askania-Werke[311], и передал ему эскизы. После этого надо было преподробно писать Атцлеру и всем прочим, чтобы утвердить заказы; тогда начнем благословясь. Engelke производит отличное впечатление: и не такие вещи выделывал! Камера будет на ять[312], вот увидишь. Описание дам в закрытом письме. Ездил сегодня с Фелишем смотреть новые Taschen-Mikroskopen[313], которые мне очень и очень понравились. Будет тебе, очевидно, подарок. Taschen[314] – это только название, то есть они очень маленькие, а так они штативные, честь честью, и увеличивают до 200 раз. За то, что ты такая умная и труженица, будет тебе подарок…

Мергеша, сегодня купил по случаю книжку «Das Wunderbuch der Technik»[315], за полцены, не хуже английских, прогляжу и пришлю. В Берлине много интересного в витринах – куда тебе Париж! Там ничего нет, хожу и изучаю, а к вечеру здорово устаю. Meccano-заказ обработал, может быть – завтра сдам. «Бебик» спит в шкафу – некогда пока с ним играть. Комната у меня хорошая, пребольшая и очень теплая, а кровать – блаженство, вроде Карлушиной. Перина внизу и наверху, и лампочка на ночном столике. Я как ложусь, так мгновенно засыпаю. Ну, твое письмо – шестое у меня за сегодняшний день; пощади, а то аж руку свело. …Карлушенька и Нютушка… обе мои хорошие, сегодня Атцлер прислал такой предварительный ответ от Шпрингера: «Относительно атласа я еще не принял решения. Один мой близкий анатом заявил, что он не компетентен, порекомендовал другое лицо, коему я и отдал на заключение. Он сейчас занят этим делом, и я надеюсь уже скоро дать вам определенный ответ». Ну, вот какие делá. Целую вас обеих крепко, не скучайте, до совсем скорого свидания. Доктор

<Берлин, 14/XII>

…Я – один из 106 братьев, которые были переданы Доктору Гвидону царевной Лебедью. Тяжек воздух нам земли, поэтому мы будем лежать в Докторовом чемодане до его возвращения в Москву, к славному Салтану. Я уполномочен заявить, что Доктор здоров, хорошо себя чувствует, но к вечеру балдеет, так как у него куча дел. Он спешит все аппаратурные делá поскорее покончить, а вам он кланяется. Ваш C. Von Henschel[316]. ‹…› Нютонька, получил сегодня твое Postlagernd[317] от пн. 9-го, пребольшое и совершенно замечательное. Замечательно в нем не только то, что ты меня там перехваливаешь, а все письмо в целом… Знаешь, если сравнить его с твоими первыми письмами, то видно, что встретившаяся тебе впервые практика писем выработала у тебя отличный и интересный эпистолярный стиль. Только твои письма очень сложные, в них много вводных предложений и отклонений; я думаю, что теперь ты начни искать более простой и сжатый стиль. ‹…›

<Берлин, 15/XII>

‹…› Я сегодня встал поздно по случаю воскресенья, в десятом часу, и все утро сидел за правкой окуневской статьи. Такого эфиопского перевода я еще не видывал. «Итак» переводится «und so»[318]. Я вскакивал, стонал и садился опять. Ну, я ж ее и начистил зато. Сейчас схожу где-нибудь пообедаю и пойду побродить, а вечером сяду списки составлять. ‹…›

Здравствуйте, человеки! Вот как поздно добрался до беседы с вами, мои хорошие! Но только, если бы вы знали, сколько я сегодня сидел за письменным столом, несмотря на воскресенье! Все утро правил окуневские ужасы; вот пусть Татьяна посмотрит нарочно у Окуневой, сколько мне было с ней дела: я завтра отсылаю рукопись назад, для переписки. Мне же приятно было тут то, что, оказывается, немецким языком (и не языком только, а речью) я владею довольно прилично (хотел сказать «сносно», но этой похвалы я все-таки еще не заслужил). ‹…› Очень срочное поручение: немедленно сообщить мне диаметр линз и оправы конденсатора нашего промерного аппарата: хочу купить новые. Срочность такова, что я бы очень рад был, если бы Татьяна дала Володе 2 трамбилета и 10 копеек и чтобы он опустил бы письмо в почтовый вагон поезда 18:40 Москва – Негорелое. Не думаю, чтобы вы догадались в это письмо вложить кстати и от себя по нескольку строчек, – поэтому напоминаю про это.

Давайте болтать теперь. Вот вам план моей комнаты[319].

Хотите знать, что я сегодня делал, покончив с Окуневой? ‹…› Пошел сперва по своему Лейбницу до Курфюрстендамм. Хотите погулять вместе? Ну, пойдем. Leibnitz, как и прочие второстепенные улицы Charlottenburg’а, напоминает первосортные улицы довоенного Петербурга: Николаевскую, Каменноостровский севернее Большого и т. д., или лучшие улицы Василь. о-ва; впрочем, все залито асфальтом, как и весь Берлин. Большие улицы этого района (Кант, Бисмарк, Вильмерсдорф, Курфюрстен) хуже Champs d’ Elysees, но лучше всех прочих парижских улиц. Ну, надо сказать, что улицы, равной Ch. d’ Elysees… я нигде не видал (может, и есть в Австралии или Юж. Америке), а эти, т. е. Бисмарк, Вильмерсдорф и проч., которых десяток в одном Шарлоттенбурге и сотня во всем Берлине, примерно равноценны довоенному Невскому севернее гор. Думы. Это яркие широкие улицы с типично питерскими (Невский в районе Конюшенной-Морской) большими домами, блестящими магазинами и т. д., очень хорошо, но не безумно освещенные. ‹…› Я прошел по Kurfürstendamm до Platz am ZOO. Это самое яркое (в буквальном смысле) место во всем Берлине. Тут такое изобилие светорекламы всех цветов, что светло как днем. Тут самые и шикарные автомагазины, кафе и т. д. На тротуарах палаточные торговцы продают мелкие игрушки, елочные свечки, шарфы и т. п. Народу масса. Отсюда пошел по огромной, блестящей Tauentzien Str. Это одна из лучших берлинских улиц. Масса народу, улица широченная, с преизящной зеленой дорожкой посредине для трамваев. На этой улице стоит Kaufhaus d. Westens, в который я зашел и потолкался (открыт по воскресеньям)… Это не Karstadthaus (огромный и богатый, всего 2 Мосторга, но весь изящный и шикарный). ‹…› Кстати, если у вас под руками план Берлина, поезжайте от Potsdamer Platz к юго-западу, на Hauptstrasse. У самого края плана, у самой окраины почти окраины города ее пересекает Kaiser-Allee. И вот эта окраинная Hauptstrasse, соответствующая примерно нашей Стромынке, – опять такая же огромная, великолепная широченная улица… сияющая витринами и шикарными кинотеатрами. А в Париже Стромынка так и есть – Стромынка. Где я еще бродил и для разнообразия на трамваях ездил, а они быстроходнее всех прочих немецких городов, да и наших трамов, это не стóит описывать. …Затем пошел в планетарий.

Ну, у вас теперь свой есть планетарий[320], такой же точно Carl Zeiss Jena (в присланном мне институтском списке аппаратуры сказано и повторено «Zeiss und Jena»[321]), – так что нечем мне перед вами хвастаться. Но может быть, случайно, вы в своем планетарии еще не были, так я вам немножко расскажу, так и быть. Я попал на лекцию (оч. популярную). Зал планетария уставлен стульями (как аудитория), широкими и глубокими. Посередине стоит хорошо вам известная гантель, огромная, от шарика до шарика метра 3 с лишком. Стоит она 300 000 марок.

Лектор начинает с общего введения. (Лекция об астрономических гипотезах по поводу звезды волхвов – рождественская тема.) В зале, под огромным шаровым куполом темно. Лектор стоит на возвышенном пульте позади всей публики и показывает один за другим несколько диапозитивов, отбрасывая их через головы слушателей на склон купола. Но как же ему показать какое-нибудь место на экране? Чем дотянуться? А вот он проецирует диапозитив дюреровского «Поклонения волхвов», вот упоминает о звезде, нарисованной там, но по-средневековому неуклюжей и похожей на фонарь. Он должен указать на нее, иначе публика и не поймет, что это звезда. Но как же он это сделает? Бац! И на экране светлая стрелочка, тычущая как раз в звезду. У лектора на пульте маленький проекционный фонарик в шаровом суставе; он может показывать стрелочкой куда и как хочет.

«У нас зимой Капелла бывает в зените», – говорит он, и хлопс! Стрелочка уже танцует на самой вышке купола. Лектор рассказывает, как в наших широтах низко стоит декабрьское солнце, какую малую дугу оно описывает. «Давайте посмотрим это», – говорит он. И вот в темной зале начинает темнеть, густеть медленно и переходит в совсем черный непроглядный мрак. Потом на юго-востоке горизонт начинает светлеть чуть-чуть. И вот из‐за тумана показывается тусклый круг солнца и ползет по небу, слегка светлея (но все же оставаясь очень тусклым). Оно описывает низкую дугу (стрелочка так и суетится кругом него – больно много надо успеть указать и объяснить) и снова садится в туманы за горизонт. Пульт лектора – нечто вроде машины времени. Сейчас он пустил солнце так: сутки в минуту. А можно сделать месяц в минуту. «А теперь посмотрим наше зимнее звездное небо», – говорит лектор. Чик, фррр… и над нами загорается знакомое звездное небо, со всеми созвездиями, и медленно ползет над нашими головами – сутки в минуту. Вот из‐за горизонта вылезает Орион; вон на северном склоне Полярная звезда, вокруг которой тихо поворачиваются обе Медведицы. «Земная ось совершает прецессионное движение, – рассказывает лектор, – и 1900 лет назад полюс мира был не там, где сейчас». Чик – и на небе засветились огромные координаты и круг прецессии, и созвездия медленно ползут через них. Чик – остановились. «Давайте сделаем так, как было 2000 лет назад». Фррр – медленно поползло все звездное небо вбок, Полярная звезда ушла со своего места, и все повернулось по-иному. «С широты Палестины звездное небо видно по-иному, чем здесь», – продолжает лектор. И вот небесный свод послушно поехал в сторону, полюс стал склоняться к северному горизонту, и показались южные созвездия. И вот опять пошел суточный ход; но теперь звезды восходят непривычно для нас: почти вертикально от горизонта; и видны все незнакомые созвездия, и знаменитый «угольный мешок» в Млечном Пути невдалеке от Южного Креста. Среди звезд сидит шарик Юпитер, преувеличенно большой (в ¼ лунного диаметра) и шарик Сатурна с кольцом – совсем крошка. Лектор отвлекся от суточного вращения Земли и остановил звезды. Теперь мы движемся вместе с Землей вокруг Солнца, но не вращаемся вокруг земной оси. Поэтому можно переключать машину времени на более быстрый ход, а то при суточном вращении все так мелькало бы, что ничего нельзя было бы увидеть. Поедем теперь два месяца по кругу. И вот шарики Юпитера и Сатурна поползли медленно-медленно, пробираясь между неподвижных звезд, как крупные дождевые капли на стекле. Каждые 30 секунд через все небо, как ведьма на метле, проносится тусклая Луна, торопливо выделывая свои несложные па – лунные фазы. Юпитер ползет чуть быстрее, Сатурн чуть медленнее; вот останавливаются, вот тихо-тихо поползли в обратную сторону. Лектор хочет показать знаменитое соединение планет, которое, может быть, соответствовало Вифлеемской звезде. Незаметно прошло полгода, и опять Юпитер и Сатурн ползут в прежнем направлении и теперь уже явно сближаются. Вот из‐за горизонта вынырнул розовый Марс, совсем быстренько подъехал к Юпитеру, повернулся на одной ножке и укатил прочь. А все еще тихо ползают друг возле дружки; в эту интересную эпоху они проделывали редчайшее дело – три соединения подряд. Лекция кончилась, медленно рассвело в зале, и звездный свод погас. Но лектор хочет еще потешить публику. Он опять затемняет зал, засвечивает на небе неподвижные звезды и координаты и ставит машину времени на 2 года в минуту. Вззз! Теперь уже очередь Солнца нестись по эклиптике со скоростью вихря. Но что творится кругом него! Планета Меркурий, Венера и Марс так и вьются мягко-скругленными извивами вокруг него, точно комары в хороводе: залетят вперед, быстро перекинутся назад и по новой и изящной кривой опять улетают вперед. А Юпитер и Сатурн шагают небыстро и степенно, не обращая внимания на солнце и не куртизанничая с ним. Они обе ползут налево: восемь шагов вперед, шаг назад; а Солнце то и дело проносится направо, а около него мечутся мелкие планеты, как шарики бильбоке на упругих ниточках. Кончено, хватит. Идите, граждане, на улицу и глядите повнимательнее на настоящую Луну и всамделишные звезды. Какая же все-таки гипотеза насчет Вифлеемской звезды? Их три: 1) новая звезда, 2) комета, 3) соединение Юпитера и Сатурна. Но которая же всех правдоподобнее? «Я склоняюсь более всего к четвертой гипотезе, – тонко улыбаясь, говорит лектор. – Ведь упоминание о звезде волхвов только и имеется что у Матфея; а ведь Матфей, между нами говоря, был простой рыбак и не много понимал толку в звездах. Он ведь мог и ошибиться. И даже прифантазировать что-нибудь – не так ли?..»

<Берлин, 16/XII>

Анютушка, получил твои письма от 9‐го и 11-го и всей душой поздравляю тебя с блестящим докладом. Очень рад, что вполне заслуженный успех окрылит тебя и что твой препротивный шеф остался с носом. Горжусь Аннушкой и очень ее уважаю! Теперь дело: получил рецепты на очки. У Карлуши все понятно, а в твоем рецепте почерка сам черт не разберет (подлинный рецепт), я так и не смог всего прочесть. Поэтому ответь тотчас на вопросы: 1) оба ли глаза одинаковые Concav 3.25[322]; 2) какое расстояние между осями (Мерьга измерит у вас обеих, это надо делать при смотрении вдаль); 3) нет ли астигматизма…

Карлушенька, получил письма от обеих баб и очень ими обеими доволен. Татьяна отлично со всем управляется, а Нютка так прямо молодец, какой доклад загнула! Похвали от меня ту и другую. У меня много хлопот, это неприятно, и мне хочется уж скорее со всем покончить, но это не удается, так как бóльшей части казенных денег все нет и нет. Ну, Карлинька, сейчас побегу дальше делами ворочать, а это пишу на почтамте. Пишите мне побольше напоследок, буду рад приехать домой и отдохнуть. Я не загордился, но если эти черти из ИОТа не будут меня достаточно уважать теперь, так уж я им покажу! Целую Карлушу, Коль

Нютонька, моя хорошая, родненькая, еще раз перечел твое письмо с сообщением о докладе, и так был рад за тебя, ты себе не можешь представить. Ты понимаешь, я ведь знаю давно, какой у тебя прекрасный дар слова (устного) и как ты владеешь вопросом и т. д., так что я ничуть не удивляюсь твоей удаче и успеху; а я очень-очень рад, что это тебя душевно ободрило и должно было до некоторой степени примирить с отрицательными сторонами твоей службы. Я чувствую себя очень хорошо и бодро, Нютонька, роднушечка, но только сегодня очень устал, поэтому я сейчас полежу тихонько с книжкой, а письмо буду кончать уж вечером.

22:35. Ну, опять здравствуйте, ребятки. Сегодня много уж вам, видно, не напишу, а лягу пораньше спать. Я не повалялся и 20 минут, как пришел наведаться очень назойливый и противный пансионский сосед, мне захотелось удрать от него, и пошел в кино, тут же у нас на углу. Оказалось крошечное кинушко, с двумя очень непритязательными фильмами подряд: очень-очень грустной драмой и очень-очень смешной комедией. Мне как-то не грустилось на драме и не смешилось на комедии, но зато вход 80 пфеннигов и от соседа удрал. Но развлекся все-таки. Вернулся домой в полдесятого, поужинал и сел читать брошюру о планетарии, которую вам пришлю. Она чрезвычайно интересная, а я из нее извлек науку и мораль. Расскажу подробнее. Первая идея планетария пришла в голову директору мюнхенского Deutsches Museum[323], и он дал заказ Цейсу – изобретать. Это – пролог. Теперь 1‐е действие: Цейс изобретал-изобретал, и изобрел великолепный планетарий, который и водрузил в Мюнхенском музее. 2‐е действие: планетарий в Мюнхене имел огромный успех, прямо фурор: 11 больших городов в Германии и дюжина городов заграничных так и загорелись: хотим и у себя тоже иметь планетарии. 3‐е действие: директор музея сидит и думает: «Эге, 25 машин заказано, и еще в перспективе невесть сколько! Это тебе не то что один экземпляр; над этим стóит поработать. Das lohnt sich!»[324] И вот он сзывает всех своих сотрудников, и они сообща сочиняют проект ТАКОГО планетария, которому первая модель и в подметки не годится. Все заказавшие города получают себе по штуке. 4‐е действие, оно же эпилог: в Мюнхене – самый плохой и несовершенный планетарий во всей Германии, в Бармене и то лучше. Директор Мюнхенского музея сидит в глубоком кресле у камина и кусает пальцы: «Зачем я это изобретал? Дал бы какому-нибудь барменцу изобрести!» А сзади его стоит худая, сердитая жена и говорит: «Вот ты всегда так, Фридрих. Всегда ты вперед лезешь!»

Что я сегодня делал? Не особенно много… Получил ваши письма и пришел в тупик от Нютиного рецепта, такого почерка я еще не видывал – ничего понять нельзя. Время пока еще есть; посылаю рецепт обратно. Если вы его сумели прочесть, перепишите срочно и пришлите; но лучше сделайте, ребятушки, так (это и к Карлуше относится): по прочтенному мною (в Нютушкиной копии) Карлушину рецепту я заключаю, что окулист попался вам плохой. А вы учтите, что я в Берлине, а не в Москве, тут не 45 сортов очковых стекол, а 4500. Меня тут засмеют с такими несолидными рецептами. Будьте такие милые, добрые, хорошие, преодолейте вашу инерцию, которая всегда на мои письма приносит мне через много-много дней отрицательный ответ («мы, Коленька, обсудили и решили…», «знаешь, пожалуй, не стóит») и т. д.; ну, преодолейте, не мучайте меня, беспомощного на таком расстоянии; ведь уж, по-видимому, пылесос проволокитили (в жизнь не прощу!!!). Съездите сейчас же к Гурвичу, объясните, что дело идет о берлинской оптике, и тотчас пришлите мне хороших два рецепта, написанные по-немецки, чтобы Optiker Ruhnke мог прочесть. Ох, господи! Сделают или не сделают? 8 дней ведь ждать. Научи, владычица! Вразуми, владычица! Коля. Я сержусь, я волнуюсь. Не буду больше вам сегодня писать. Спокойной ночи, завтра стану добрее. Ребятки, если Гурвич уехал на Рождеств. каникулы в Узкое, не пишите мне об этом, пожалуйста, с вопросом «Как теперь быть?», а пойдите сразу к Авербаху или Одинцову. Только не откладывайте. Я уж и так стараюсь поскорее тут со всем разделаться, чтобы домой ехать. А вот вы меня, пожалуй, такого сердитого, и домой не примете. Нет, я не сердитый, простите меня, ребятки. Я только волнительный, потому что я устал и на отдых мне пора. Целую вас всех, спокойной ночи. До завтра. Коля

18/XII

…Нютик мой золотенький, ты учти: у меня сейчас так сложно и хлопотно, так каждый день, почти каждый час рассчитан, так это утомительно, что мне очень-очень сейчас нужно, чтоб кругом меня были ролики, которые по возможности мне помогали бы. Поэтому выходит иногда, что я пишу недовольное письмо тебе или Татьяне; ведь письма идут туда и назад ужас как долго; пока они еще обернутся! И вот и неприятно, когда какая-нибудь заминка, задержка, из‐за пустяка. Это все равно, как когда на съемке не клеится что-нибудь. Давайте дружно все приналяжем и уж все-все кончим, и тогда я спокойно приеду… Но вот сегодня меня Татьянка опять, скверная, разволновала до смерти. Ты подумай: пишет она – ты, говорит, не смущайся, что денег только 1200 на весь институт, я и хлопотать не очень буду, – говорит, на нашу лабораторию хватит, а те как знают. Да нет, нельзя же так, когда я точно пишу, что не так. Ведь у меня тут вертится под боком гнусная «фифочка»; эта стервь уже закупила на 100 марок для своих Маршачьих дел и требует еще разных вещей. Я вокруг нее вьюсь ужом и только мечтаю, чтобы она уехала, но ведь все-таки нужно будет и для них купить там чего-нибудь, иначе она меня в Москве съест. Видите, вам всего издали не видно, а потому делайте совсем точно и быстро, что я прошу. Я уж знаю, чего прошу. И день и ночь обдумываю (вру: ночь я сплю, и очень крепко). Нужно изо всех сил жать на высылку остальных денег или по крайней мере на официальное уведомление пока, что столько-то денег будет…

Карлушенька родненькая, получил твою открытку сегодня, мне и самому не меньше хочется повидать и обнять мою хорошую старушечку. Напишу вечером подробнее, а сейчас спешу кинуть в почтовый вагон, сижу на перроне и пишу. Целую Карлиньку хорошую, будут тебе глаза новые, не бойся, только рецепт уж пришли! Сынок

Мергешенька… я, видишь, пока и книги перестал посылать, некогда. Я хочу купить у Wichmann’a[325] готовальню Richter Prazision N XVP, если имеешь что возразить – напиши, успеешь возразить. Ну, привет, я и по братишке подсоскучился! Врач

<Берлин, 19/XII>

Анютушка, сегодня ни одного письмеца из дому – ни Postlagernd, ни на дом! Сегодня было много дела, но не суетливо. …Сейчас пришло твое письмо от 15-го. Ну, уже пришло на мой домашний адрес, значит, связь установлена – слава богу! Нютик, и верно, скоро приеду, и что устал, тоже верно… Ты пишешь «не в последний ты раз за границей», а вот Карлуша всегда пишет: «Помни, что когда-то ты еще поедешь». Ну, и потом посмотрю еще, что выйдет с Тринклером. Может, ничего, а может – будет интересно. А потом атлас. А потом кимоциклокамера. Вот и не знаю. Домой хочу страсть.

Анютушка, Карлинька, Мергеша, Татьянушка! (не по предпочтению, а по алфавиту)

Карлинька, Мергеша, Татьянушка, Анютушка! (не по пристрастию, а по существу)

Мергеша, Карлуша, Танька, Анютка! (не по привязанности, а по алфавиту фамилий)

Танька, Анютка, Мергеша, Карлу-ушенька! (не по кумовству, а по порядку рождения в году)

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

Сегодня над городом летал очень низко большущий толстый дирижабль (не такой, конечно, как «цеппелин», но под «цеппелина»), а на нем было написано: «Покупайте и ешьте все шоколад такой-то!» Он летал взад и вперед над вокзалом Фридрихштрассе и очень смешно качался и клевал носом, и очень был похож на подвыпившую свинку. «Бебик» проснулся, но не испугался и даже попробовал немножко снять его. Кстати, знаете, какие надписи над книжно-журнальными киосками на всех станциях Stadt– и Untergrundbahn. Очень удачные и смешные, по-моему:

LESESTOFF.

Это точный перевод слова «чтиво», правда?

Съездил к Фелишу, сдал евойной машинистке переписать докладную записку для Springer’а, потом поехал к Böse, где служит приятель Вейтемейера по фамилии Böse[326], и вправду встретил меня этот толстый и сердитый старичок очень злобно «Вам кого угодно?». Когда я отрекомендовался, он мгновенно растаял, стал очень приветлив и любезен, повел в свою рабочую комнату (точь-в-точь комната из сов. учреждения), усадил и заставил все рассказывать про Вейтемейера, что я только знаю. Очень его хвалил и жалел, что тому пришлось уехать из Германии. Передал мне все то, что поручил Вейтемейер, так что и это дело, как немцы говорят, «abgemacht»[327]. (Я Вейтемейеру сегодня об этом напишу.) Я был очень доволен, на радостях купил плитку «Gala-Peter» (60 пф.), а сейчас пойду в планетарий (целая марка, знай наших!). Вправду пойду, послушать лекцию про Юпитера. А вернусь, буду дальше вам писать. Целую всех предварительно; а приславшую мне сегодня письмо – первое по моему домашнему адресу – целую еще 4 раза особо. Коля

Ну вот, побывал я в планетарии, от которого я в полном восхищении. Если иметь хорошее зрение, то постепенно становится видно, что звезды не настоящие, а только тускловатые кружки; но если чуть-чуть прищуриться, то иллюзия полная, и небесный свод кажется глубоким и необъятным. Пришел домой и сразу стал писать деловые письма к Горкину и Леманну – торопить их с ответом по поводу кимоциклокамеры. Я сейчас вообще ужас сколько пишу; если не в городе, то непременно сижу за столом, и ручка в руках. К вечеру аж пальцы деревенеют.

Как это хорошо, что Брандуков у нас играл! Хорошо бы его как-нибудь приучить – попробуй! Попроси Карлиньку кланяться от меня ему и Дашетте[328].

Нютик, как? Ты умеешь уж вышивать? Я поражен и восхищен, и вообще не устаю от тебя приходить в восторг! А вдруг я приеду, и ты мне преподнесешь хорошенький рисуночек цветными карандашами? А ведь это возможно! Нютик, надоело тебе письма писать? Потерпи, скоро это кончится. Ты глупости пишешь, моя умница, что мне, может быть, не хочется читать твою «болтовню». Очень-очень хочется. Пиши, что только влезет, мне все очень приятно читать. И стихи твои ведь пресимпатичные!

Что-то скажут про мой тест?

Слушатель меня не съест?

Скажут: явствует из теста,

Что мало́ ей это место,

Что ведь ей (то все узрят)

Не к лицу второй разряд[329]!

И она (заметно, право)

Несравненно лучше зава:

Тот мычит и «бе» и «ме»,

Но нуждается в уме.

Эта ж бойкая чернушка,

Не глупа, совсем не кружка,

Славно знает свой предмет,

В голове – не винегрет;

О несбыточном не грезит,

За словом в карман не лезет;

Это вам не по нутру,

Александр Петрович Бру [Бружес А. П.]?

Спешу опустить письма на вокзале, целую крепко-крепко, очень крепко. …Вам, может, интересно знать, как у меня с деньгами? Так себе. Если даже к моим деньгам присчитать всю ту сумму, которую Ильин перевел на закупку аппаратуры, то и выйдет всего 3320 марок. Слабовато, правда? Ну, как-нибудь дотяну уж до приезда…

<Берлин, 20/XII>

…Сегодня прохладно и совсем ясно, Юпитер сияет в Тельце, совсем как в планетарии (я сегодня послал вам его преинтересное описание). Интересно, что, когда планетарий долго вертит небо взад-вперед и наконец лектор захочет узнать, куда же он заехал на машине времени, ему стоит только повернуть выключатель, и в зените появляется эпископическое изображение счетчика. Другой выключатель – и загораются координаты эклиптики, огромным кругом на все небо, и солнце стоит на календарном числе.

Книга «Süddeutschland»[330], Нютик, – та самая, что мне подарил Kraut: отдари его чем-нибудь – тут в Берлине только безумно дорогие вещи. Вот ты поняла, как трудны и даже болезненны впечатления в одиночку, без милого партнера. Тут-то и хватаешься жадно за «бебика», чтобы хоть он запомнил побольше. Насчет безделушек – слушаюсь, не буду везти их, ну их!

Карлинька, какая же ты умная, что так часто пишешь! И ты привыкла писать! Только вот очень серьезное дело: мне не нравится, что ты так бисерно-мелко пишешь, портишь глаза; а затем ты пишешь, что глаза мелькают и рябит в них. Видишь, тебе необходима не пара новых стекол, а две, и ты мне обязана их сообщить; я их тотчас вышлю! Сегодня вышел на улицу с «бебиком», поснимал витрины и предрождественскую суету на улицах. Весь город пропитан предстоящим Рождеством… Сейчас получил письмо от Springer’а: благодарит за объяснительную записку и сообщает, что ужé передал ее дающему заключение профессору. Коля

Берлин, 21/XII

Анютонька, получил сейчас твою открыточку с почтамта, от 18-го. Какая ты умница, что кинула на почтамте: вот оно как быстро пришло! Ты сообщаешь, что дядя Фелиш не захотел подарить Карлуше свой пылесос. Ну что ж, мы ведь давно знали, что он жаден и глуп. Черт с ним. Обойдемся, купим и сами когда-нибудь. Чтобы тебе показать, как быстро бегают письма, я это письмо сделаю пока недлинное (вечером напишу еще) и опущу в варшавский поезд (17:53)… Забыл сказать, что сегодня написали с Фелишем предложение к Meyer’у: фабриковать мой глубиномер… Сегодня замечательный солнечный день, но здóрово холодно, и я побранил себя, что ушел, не надев вязанки. Ходили с «бебиком» и все рассуждали, что надо еще снять, чтобы оставить вам впечатление о Берлине. Решили, что надо снять Фридрихштрассе, проехаться на передней площадке трамвая по Potsdamer– и Leipziger-штрассам и еще снять вблизи дирижабль Schokolade Trumpf. Так и сделали. Но сделали между делом, так как я сегодня опять возился в центре. ‹…› Ау, ребятки! Поеду я в Мюнхен или нет (что-то внутри говорит, что нет), а по настроению оно у меня явно ликвидаторское. Кляну паршивое Рождество, которое уворует у меня три дня времени, кляну поляков, которые сдерут с меня 21 марку за счастье проехать сквозь их чудную страну. Сейчас разобрал чемодан с печатным барахлом, выкинул весь ультрасор, а просто сор еще оставил. Все, что не сор, – давным-давно лежит у Мерьги на столе. Очень скверно хозяйничать одному. Не говорю о том, что неуютно; с этим я уже свыкся. А худо то, что не можешь ни с кем посоветоваться, так, хоть для виду. Сказать: «Ну что ж, так сделаем?» Нютушка думала бы во время этого вопроса о чулках, а Мерьга – о проспекте пароходства: «In dem 1-sten Klasse von Taimyr bis Macao, Vergnügungsreise»[331]; Татьяна думала бы, как поссорить Окуневу и Шпильберг ровно настолько, чтобы держать в повиновении Зальцгебер, – и каждый ответил бы мне, не слыша вопроса: «Да, да». А мне и этого было бы достаточно.

Во всем Берлине (Берлине!) нет такой логлинейки, какая мне нужна, – поди разыщи ее! Денег казенных полтора гроша – поди уложись! А Фифочка[332] (теперь мне уже вполне ясно, что она очень глупа) – ведь она меня в Москве съест – и как быть, не знаю. Помогите, православные! Штатив опять же. Выбрал не штатив, а душеньку. Так нет. Пришел домой, давай каталоги листать. Нашел другой, кажется – еще лучше, и дешевле. Звоню опять же Фелишу, приостанавливаю заказ. И так во всем. Очень бестолковое времяпрепровождение. Аддиаторы высмотрел, записал в заказе. Забрел вчера по Фридрихштрассе на самый Юг, к Belle-Alliance Platz, куда ни один человек не заходит, и даже шуцман побежал ко мне навстречу спросить, не заблудился ли я, а потом сказал, что живого человека он видит только два раза в день, – когда жена приносит ему нехитрую пищу; нашел еще большой магазин счетных машин, зашел, там аддиаторы другие, тоже интересные. Опять катай, меняй заказ, записывай название фирмы и т. д. А сколько нужно всего помнить! Записывать многого нет смысла, так как тогда надо будет помнить, что у меня записано и где записано. И вот ходишь, ходишь, аж обалдеешь. Думаешь «давай лучше домой поеду, что зря-то бродить!». Приедешь домой, дóма сильнее чувствуешь одиночество, видишь, что делать нечего. А без дела сидеть, читать Эдгара По – как-то неловко. Вот и начинаешь жалеть, что Окунева прислала одну безграмотно переведенную статью, а не три: сидел бы сейчас и выправлял – и время бы прошло, и все-таки видимость есть, что дело делаешь.

Одним словом – кончать пора. Немцова говорит, что надо будет постараться устроить нам обоим отдых после поездки. И в самом деле, неплохо бы, все-таки напряжение было изрядное. Ребятки, еще раз прошу я Татьянушку подготовить почву насчет моего транжирства: то есть что я почти (если не всю сумму) просажу на нашу лабораторию. Я бы прямо ожил и духом воспрял, если бы получил еще хоть марок 600, или хоть дайте заверение, что они будут, – я бы заказал самонужнейшие вещи для Немцовой. А то подумать страшно. Она тут стала томная, толстая и какая-то беременная; значит, плохо будет мое дело. Вот так. Надеюсь и продолжаю надеяться, что в две недели справлюсь. Ох и налегке поеду домой! И не говорите! Мне кажется, что мое путешествие было долгое-предолгое: например, в Берлине я был в первый раз (когда вам снимочки присылал) еще в прошлом году… В Париже был ранней весной, в феврале – марте – скоро год. Полгода прожил в Дортмунде. Очень мило мы с Горкиным в начале октября ездили в Бармен и Дюссельдорф. Вот уже скоро месяц, как я снова в Берлине; ну, право же, уезжать пора. Никто не обнимет необъятного! Если бы я был Каплун[333], я бы вам всем привез подарки. Татьяне привез бы фильмпак[334] «Agfa» 10 × 15, Мерьге – «Rolleiflex»[335], Нютушке – увеличительный конус для «Лейки»[336], Карлуше – электроутюг на 220 вольт. Но я не Каплун и поэтому ничего не привезу. Если вы меня любите – будете рады мне и с пустыми руками. Недавно я перечитывал «Гулливера» Свифта и очень удивился там на республику Лагадо: там, по словам Свифта, больше всего чтут и берегут пыль, а ввоз пылесосов воспрещен под страхом смертной казни. Каковы были воззрения на вещи во времена Свифта! Ну, буде болтать, целую вас крепко. Завтра напишу еще. Доктор.

Нютушка, написав в завтрашнем письме слово «ЗАВТРА», Коля не удержался и вздохнул. Правда, жалко его? Утешь его скорее и пришли ему хорошие-хорошие рецепты на очковые стекла для Карлуши. Целýю милую мою писательницу! Нютик, тебе осталось писать 6–7 дней! Доктор

<Берлин, 22/XII>

…У нас сегодня маленький морозик и ясное утро, а снегу все нет. Доктор поспал на сей раз хорошо, и ради воскресенья – долго. Теперь пойду побродить и, может быть, хороших книжек поискать (кое-где сегодня открыто у предрождеств.). Мне даже смешно, что когда вы полýчите эти письма, то уже сможете считать время по пальцам. Мне пальцев еще не хватает: нужны еще нос, глаза и язык. Ребятки, давайте начистоту: если у вас есть еще какие-нибудь заказы, отжаривайте их скорее, а то уж поздно будет. Сообразите поскорее и пишите. Книжные и фотозаказы сможем сделать и весною. …Я сегодня утром читал всякие газеты, а потом пошел бродить, конечно, с сынишкой[337], так как очень ясно и хорошо на дворе. Надел вязанку, и больше не было холодно. Погулял и поснимал около ZOO, потом сел на трамвай и поехал через весь город, почти наудачу. Приехал к дворцам, вылез, пошел ходить кругом собора, дворца, ратуши и т. д. Я все больше поражаюсь, до чего Берлин похож на Питер (очевидно, потому, что оба – города 18‐го и 19‐го веков). Это очень трудно схватить на фотографии, но улицы, дворцы, речки-Мойки, мосты на них – это все Питер, как живой. То есть – Ленинград. Потом взял билет на будущее воскресенье в Staatsoper на «Парсифаль» – надо же его хоть раз в жизни послушать! Потом пошел осмотреть дворец Вильгельма 1-го. Это – небольшой двухэтажный дом. Если в полтора раза повысить потолки в доме Холчевой[338], то выйдет как раз!.. Сам старый император (он дожил до 91 года) жил в первом этаже, в 4 комнатах, совсем не больших. Убранство их простое, но все завалено кучами всяких подарков (бронзы, безделушек, фотокарточек и т. д.). Комнаты его жены во 2‐м этаже, их штук 6, они больше и пышнее, но это все шуточки по сравнению с Зимним дворцом. Все хорошие и дорогие вещи, сколько их есть, все без исключения дарены шурину Николаем 1‐м, женатым на стариковой сестре. Совсем был бедный и скромный царь. Завтракал он от спешки всегда стóя, ему ставили поднос на краешек шкафа, подобного Татьянину желтому. Очень любил окно, у себя на 1‐м этаже, и раскланиваться с подданными. Окна выходят прямешенько на Unter den Linden. После этого посещения я пообедал и пошел в Karstadt-Haus, где купил пару славных книжек за 3.20. Затем приехал домой, но, очевидно из‐за воскресенья, почты нету. Надо быть, завтра утром. Что делается сегодня в Karstadt-Haus! Народищу куда больше, чем в Мосторге после получки. Все Fahrtreppen (эскалаторы) битком набиты, а около них стоят приказчики и погоняют: живей, живей! Но никто не злится отчего-то.

Вот, письмо это приедет к вам, ребятки, в день отдыха (см. признаки делимости на 5), в Рождество (см. журнал «Безбожник»), а от меня оно уезжает в многознаменательный трехмесячный юбилей того момента, как я сидел в полутемном русском купе и был настроен весьма уныло и грустно. Вспоминал эйдетическим способом последние зрительные впечатления от вас на перроне, трехмесячный срок впереди представлял себе очень смутно и все это резюмировал так: «Скорей бы только приехать в Париж. Там – отдохну». Все это настраивает на воспоминания: «Я родился в…»[339]

23/XII, 20:30. На этом месте меня прервали. Вошел – не «разноцветная девица»[340], а влез мой скучный старый сосед. Он просидел у меня больше часа, и когда он наконец ушел, то я так устал и так хотел спать, что в голове не оказалось ни одной мысли. И я и в самом деле лег спать. Поэтому продолжаю сегодня, но уже из осторожности не напишу ни о своем появлении на свет, ни о собачьем налоге[341], а то опять прервут.

Сегодня утром пришло наконец письмо от Атцлера с официальным подтверждением заказа на кимоциклокамеры. Затем появился приехавший из Дортмунда Горкин, которому я был очень рад. Он рассказал, что в Дортмунде все время шла усиленная циклосъемка, в которой приняли участие и еще новые сотрудники и их темы. Горкин привез мне переписанный и выправленный перевод моей «зеркальной» статьи, которую он же увезет обратно. Она тотчас же пойдет в Arbeitsphysiologie, и, по его словам, публика в Дортмунде очень ею заинтересована. Горкин же привез и чемодан с камерой, но я его не буду отправлять к вам с Немцовой, едущей завтра, так как камера должна сперва пойти к Тринклеру, а разница во времени выходит очень небольшая; да и Немцова такая дурища, что я бы все равно побоялся ей доверить. Таких дур надо бить, по-моему, хотя пользы все равно будет мало. Отправились с Горкиным первым делом в Торгпредство, где он себе накупил всякой муры: бритву, Füllfeder[342], еще что-то; кстати, удалось выяснить, что и с пишущей машинкой ничего выйти не может; это я все дóма расскажу подробнее. ‹…› Потом пообедали и поехали на автобусе в страшенную даль, во Friedenau, к мастеру будущей камеры, Engelke. Ехать от центра верст 7, и все время по непрерывным Литейным и Каменноостровским. ‹…› У Энгельке я любовался на тот самый станочек, о котором я мечтаю, увы – пока платонически: станочек будет зависеть от результатов атласа. Это уж решено; будет атлас – будет станочек; нет – так и подождем пока. …Как ты думаешь, а, дружище? (Дружище – такого русского слова, как известно, нет. Оно встречается только в переводах с английского, где им обозначают неизвестно почему словечко old chap.) Нютик, поклонись от меня Геллерштейну, желаю тебе успеха… и затем ни пуха ни пера, ни масла и сахару, ни крупы и т. д., можно продолжать сколько хочешь. Нютонька, телеграммы на именины не получил, чем был сегодня повергнут в недоумение. А про сами именины так и не вспомнил.

Очень большая просьба (не о лорнете, так как, вне всякого сомнения, ты лорнетную просьбу уже исполнила давным-давно), а очень-очень-очень-очень-очень прошу тебя с’антропометрировать свою обутую ногу так: а) сверху вниз, от каблука к носку, б) латерально, подошвой вверх, в) медиально, подошвой сбоку, то есть всего в трех направлениях. Далее сообщи мне: 1) тип (лодочка, туфля и т. п.); 2) цвет, 3) размер (номер), 4) форма каблука; равно прислать мне абрис подошвы. Я думаю, что буду иметь возможность купить и прислать тебе лодочки. Я не ручаюсь, что сделаю, но очень прошу прислать мне вышеупомянутые три мерки.

Мне приснился страшный сон, что ты еще не послала окончательные рецепты на глаза. Я пришел в ужас и решил на всякий случай погрозить тебе, что не уеду из Берлина, пока не получу в целости оба рецепта. Вот, теперь все только от тебя зависит. …В Берлине такая же штука, как и у нас: если имеешь точные сведения о том, чего тебе очень хочется, то это не так-то просто найти. В магазинах потребителя задуривают изобилие и разнообразие, и он берет то, что ему подсовывают. А чтобы найти определенную вещь, нужно или очень много бегать, или заказать (это можно в любой лавочке) и ждать неделю или больше ‹…› Ну, вот что, ребятки: ныне отпущаеши раба твоего. Разрешаю вам в 1930 г. не написать мне ни одного письма: хватит, пописали, будя! В Вильно тоже не поеду. Уговорили. Зато в 1929 г. извольте приналечь за оставшиеся вам 5 дней написать мне очень подробно и деловито все-все, что нужно… Целую всех. Доктор.

P. S. Получил сегодня и с большим удовольствием вашу коллективную открытку от 20-го, но более бестолковой открытки не видел с начала дней моих. Например, ничего нет про лорнет. Затем, ни одного ответа на мои срочные вопросы, хотя я написал вам их по крайней мере третьего дня, если не раньше. А вы пишете про какую-то Wonder Book, посланную уже неделю назад, – на что мне это старье? Отвечайте сразу, пожалуйста: сегодня я написал, а завтра чтобы имел ответ! Доктор

<Берлин, 24/XII>

Анютонька, получил сегодня утром твое заказное письмо от 20-го, где ты сообщаешь устные подробности о твоих глазах. Все-таки пришли настоящие рецепты. Видишь, я угадал верно: врач астигматизма даже не исследовал, а я подозреваю, что он у тебя есть. Ну, наверно, ты уж все послала. Нютик, доклада ты не откладывай, а «сбачь» его поскорее, и тогда останется 3–5 дней до свиданья. Карлиньке скажи, что и чемодан будет в целости (если не поцарапается по дороге). ‹…›

Сочельник, ребятки, и мороз аховый! Снегу на улицах нету, но метет маленькая поземка из сухой серебристой пыли – как елочные украшения, – ровно настолько, чтобы сделать асфальт темноватым и скользким. И настолько то же, чтобы задувать в рукава, за воротник, щипать за уши… Вообще настроение у погоды карнавальное. За сегодняшний благословенный день, от Р-ва Христова такой-то, ничего особенного не произошло. Зато произошло вечером, когда мне подали телеграмму от гр. POPVA c уведомлением о высылаемых от Института девятистах рублях с грошами. Я растерялся; негодую на слабость, но владеть собой не в силах боле – сначала ничего не мог понять. Наконец путем блестящей логической победы над немощью разума решил, что выцарапали еще на аппаратуру, и порадовался, что одна дура уже едет по направлению к Breslau[343]. Сейчас же позвонил к находящемуся временно здесь Simonson’у и условился с ним, что он придет ко мне послезавтра. Зачем мне Симонсон? Об этом важном обстоятельстве узнаете из следующей главы.

Итак, Симонсон, едущий в СССР по харьковскому приглашению и, вероятно, имеющий побывать и в Москве (если паче чаяния он будет в Институте до меня – примите по-царски и все-все покажите, и Володя пусть ему отпечатков подарит дюжины две – все это нужно), – сей Симонсон сговорился с директором Askania-Werke, что тот отпустит ИОТу полный комплект Симонсоньей газоаппаратуры в кредит. Так как моя дурища об этом именно и выла, то выходит, что ее можно будет удоблетворить, и без наличных (удоблетворить – не неприличное слово, а старинная форма русского языка: ДЪОБЛЕ ТВОРИТИ, откуда «доблестный»). Итак, поговорив с Симонсоном, я смогу похозяйничать над 9-стами. Что я сделаю? Я закажу важнейшее из присланного мне общего списка, то есть мелкие и химические вещи, марок на 1400. Марок 200 пойдет на неотвратимые Маршачьи дела. Остальными тремястами замкну наши дыры…

Изложу вам по порядку день. С утра я повез чемодан в Charité, Тринклеру, который был восхищен. Он показал мне вербовские [Вербов А. Ф.] циклограммы ходьбы, которые оказались идентичными кекчеевским: 3 простые лампочки (f, s и p)[344] и обтюратор с дырами шире перекрытия. Я их изругал, и по праву: по-моему, уж кто-кто, а мы с Татьяной имеем право вслух херить этакое (имея на плечах: я – атлас, а Татьяна – учебник). Оставил все добро у Тринклера. Пойду к нему 28‐го с утра, он пригласит директора Киноинститута и будет ему сперва показывать. Тринклер за время праздников оповестит проф. Jaensch [Erich Rudolf Jaensch], очень известного невропатолога, занимающегося походками, и я буду иметь рандеву и с ним. Не буду предрекать, но тут, кажется, мы тоже заразим кое-кого всерьез нашей методикой. Тринклер – премилый старичок, очень любящий и хорошо знающий русский язык, а слово из 4 букв на Ж он произносит так вкусно, что Карлуша бы порадовалась. Оттуда я пошел к Вольфу насчет лампочек…

Сегодня утром было письмо от Аннушки, заказное. Отвечаю моей многоуважаемой, хорошей женушке. Что мне Татьяна написала про твой доклад? Думаешь, слишком расхвалила? Вот уж ничего подобного! Написала дословно так: «конечно, чего и ждать было от Нюты, сам знаешь, но было совсем плохо. Она мялась, мочалу жевала, путала понятия „тест“ и „тесто“ и т. д. В конце доклада не оставалось уже ни одного слушателя – все сбежали, а мадам велела немедленно создать для Нюты новый чин „сотрудница 4 разряда“. Горько мне сообщать тебе об этом, но уж должна…» Вот что мне сообщено. Но я думаю, что не все в этом правда! Нютик, теперь серьезно. Доклад у Геллерштейна – ничуть не страшно, только дай я тебе посоветую. К докладу надо подготовиться, но особым образом. Поработай над ним исключительно в 29‐м году. Все 1‐е и 2‐е совершенно им не занимайся. И пусть у тебя даже появится впечатление, что ты потеряла нить, что хорошие выражения, и аргументы, и примеры ушли и т. д. Это ничего. Как доклад начнется, ты нить найдешь, и она уверенно поведет тебя к цели, как некогда Тезея. Если же ты будешь оба последних дня до доклада теребить эту нить в руках, то она перетрется и лопнет…

25/XII

С праздником, публика, хочу вам дать весточку посвежее. Поспал хорошо, скоро пора двигать в Потсдам. «Бебика» уже поднял, умыл и накормил (зарядил). Сегодня для праздника подбелило снежком, но у немцев все-таки на снег голодная норма. Т. к. у нас перепроизводство, то я бы предложил его сюда импортировать. Зато льду – искусственного – здесь очень много и он недорог. В одном магазине на Königgrätzer strasse стоит над стойкой с бутербродами большая ледяная рыба, которая в топленом помещении не тает, т. к. все время подмораживается изнутри…

<Потсдам, 25/XII>

Дорогие ребятки, приветствую вас из Потсдама. Льет страшный дождь, который мы пережидаем в Оранжерее. Потсдам не хуже Версаля. Особенно хорош Schloss Sans-Souci снаружи и Большой дворец внутри. Холодно писать. Напишу ужо вечером. Целую всех. Коля

<Берлин, 25/XII>

Анютушка и все ребятки! Сегодня от вас вестей не было; жду завтра. В 10:47 сели мы с Горкиным в Stadtbahn[345] и покатили в Потсдам. За городом Stadtbahn производит точно такое впечатление, как наш мытищинский электропоезд; я убедился, что вагоны очень похожи и обстановкой, и скоростью, так что вам будет очень легко себе представить. Потсдам отличить от Версаля может только очень опытный и привычный глаз. Это обыкновенный немецкий городок, пристроившийся сбоку у огромной территории, занятой парками, дворцами, озерами. При всей аналогии с Версалем, в Потсдаме дворцов больше. Stadtschloss соответствует Grand Palais не только ролью и внешним видом, но и местоположением относительно города и вокзала (и вокзал очень похож на Версальский). Sans-Souci расположен относительно Stadtschloss опять-таки точно так, как Grand Trianon, и очень подходит к томý по стилю. За Sans-Souci, в pendant к Petit Trianon расположены: ветряная мельница и Китайский домик. Но в Потсдаме Фридрих, которому не пришлось свергаться с престола, успел еще выстроить обширную Оранжерею и пребольшой Neues Palais. Парки огромны и очень красивы, хотя знаменитой версальской прудовой перспективы тут нет: преобладают тополя, березы и еще кто-то, зимою не разберешь. Внутри интересны все три дворца. Там больше всего превосходного рококо, но в Stadtschloss есть и хороший empire. Очень много живописи, и очень много вкуса. Сохранились: один из первых в мире роялей, на котором в присутствии Фридриха импровизировал И. С. Бах (говорят, что Бах именно у Фридриха впервые узнал и «признал» wohltemperiertes Klavier[346]). Собственная пресловутая флейта Фридриха, его рукописи и чертежи и т. д. Старик сам очень энергично планировал и сочинял все эти дворцы и парки. В общем, впечатление восхитительное, несмотря на то что снаружи была оттепель и препротивные дождь и слякоть. Судя по обильной растительности, тут должно быть очень красиво летом, а сейчас, конечно, парки оценить трудно… Собор очень нелепый: купол и 4 колокольни лондонского собора St. Paul’ а, поставленные на простой прямой куб.

Очень красив Carillon[347] на 4 колокольнях, и жалко, что его нельзя снять «бебиком»; звуки очень стройны и мелодичны, не то что фальшивое позванивание Спасской башни Кремля. Из-за дождя и мокрети «бебик» не показывал носу из норки; да и в самом деле, сюжеты эти не про него. Открытки лучше передают суть дела. ‹…› Сейчас сидел и правил корректуру Верещагина. Перевод совсем уже оказался приличный, сравнить нельзя с окуневским, но все же я его немножко почистил – такой уж я стал немец, что мне все обрусевшее в немецкой речи глаз режет. А статья сама – конфетка, передайте с моим приветом милому Н. К. Ведь правда, что он умница? Сегодня я без почты, и отвечать не на что; расскажу, что делал вечером. Неугомонный Горкин (который мне очень нравится за то, что умный) потащил меня в кино смотреть плоховатый тон-фильм о шахтерах. Ох, уж подробно и описывать неохота – лучше все рассказывать устно – вы подумайте! На обратном пути сделал несколько лишних концов по UGB, уж очень занятно: детишки с родителями возвращаются с елок, с подарками. Одни возбужденные, ракрасневшиеся, другие сонные, третьи подавленные… Жалел, что поздно и «побебить» нельзя…

<Берлин, 26/XII>

Здравствуйте, хорошие, наконец-то прошли распроклятые праздники! Для кочующего человека нет ничего отвратительнее. Вчера случайно от вас ничего не было, а сегодня почту не носят: я три дня без писем. Все закрыто, ничего достать нельзя, я уже забыл, какой вкус у моих милых апельсинов; дéла тоже никакого не сделаешь – ну, словом, завтра оживу опять…

<Берлин, 27/XII>

Здравствуйте, мои хорошие, сегодня получил сразу целую стопочку писем, залежавшихся за праздники на здешней почте. ‹…› Анютонька, получил сейчас оба рецепта с твоим письмом от 24‐го и очень-очень рад, что упросил тебя сходить к Гурвичу. Во-первых, расстояние зрачков определено, и, конечно (как я и понял сразу из предыдущего письма), вы с Мерьгой не сумели правильно померить. Тут ведь нужен специалист. Карлушин рецепт совпадает с амбулаторным, а твой – нет; очень-очень хорошо вышло! Завтра все сделаю.

Карлинька, я не устаю, и только длинные ненужные праздники с их вынужденным бездействием утомили немножко. Сейчас опять все в порядке, я очень рад, что и у вас хорошо. Осталась мне в Берлине всего неделя с хвостиком, и я думаю, что все успею, что надо…

Татьянушка… купил тебе сегодня подарок, а по вкусу ли будет – не знаю: книжку Fairy-Book[348], иллюстрированную как будто тем же, что «Ветряный Петушок»[349], и очень полную книжку Nursery Rhymes[350]. Деньги я еще не получил, но, очевидно, теперь уж быстро. Хотел бы я знать, кто это засаботажил до такого позднего срока. Нет, ребятушки, «бросьте прыгать», я не приеду, конечно, ни 4-го, ни раньше. Считайте – 7-го, если не будет ничего экстраординарного… Ну, пока, надо чаю попить и ехать смотреть Hagenbeck’а. Приветствую вас от души, будьте умники, через 10 дней везите шубу. А у нас сегодня солнце весь день и выше нуля. Д-р

<Берлин, 28/XII>

Анютушка, у меня неприятность. Я сейчас вернулся домой после целого дня беготни и нашел дóма: 1) отсутствие писем от вас и 2) мой атлас с письмом от Шпрингера. Отзыв был не в пользу издания, и Шпрингер отказался издавать. Неприятность состоит главным образом в том, что он так долго держал атлас под спудом. Если бы это сделалось месяц тому назад, то я мог бы сам еще многое предпринять; а сейчас, первое дело – уезжать пора, второе дело – каникулы, все поразъехались кто куда, и сейчас никого и нигде не сыщешь. Эта штука меня совсем спутала, и я никак не соображу, что надо делать.

Запутал меня еще Штейнгаузен [Wilhelm Steinhausen]. Я ему писал уже давно, когда только приехал в Берлин, а он ответил только вчера, что будет проездом в Берлине и хочет со мной повидаться. Вчера же пришла от него телеграмма, что он приезжает вечером в 7 часов в гостиницу Excelsior, и чтобы я созвонился с ним и сообщил, где со мной можно увидеться. Я в половине восьмого позвонил в отель, там какие-то невероятно бестолковые портье уверяли, что никакой Штейнгаузен не приезжал; я рассердился и ушел с Горкиным в цирк (куда у нас накануне были взяты билеты). Штейнгаузен не звонил и ничего не давал о себе знать; я пошел тогда сегодня к нему сам. Среди всякой беготни поспел в отель «Эксцельсиор» в полпятого; портье сказал, что таковой Штейнгаузен имеется, но куда-то вышел. Я оставил визитную карточку с просьбой позвонить мне по телефону. Придя домой и застав мой бедный атлас распростертым без чувств на столе, я решил сам позвонить Штейнгаузену – повидаться и посоветоваться с ним. Звоню – отвечают «уехал из Берлина». По-моему, это все вместе, с его стороны, – свинство. В мое отсутствие он тоже не звонил, так как всех звонивших мне мои хозяева отмечают на записочке. И вот что я начинаю думать:

1) Шпрингер ни словом не обмолвился, кто был второй begutachtender[351]. 2) Штейнгаузен, которому я написал 11-го, ответил мне только 27-го. 3) Он заехал в Берлин из Грейфсвальда на один день; приехал вчера вечером, уехал сегодня вечером, и сегодня же принесли мне обратно атлас. 4) Я написал 11‐го Штейнгаузену и об атласе, и о том, что его мнение о желательности издания меня интересует; он, следовательно, и на это мне ничего не ответил; и в его вчерашнем письме ничего об атласе нет, точно я и не писал. 5) Все выглядит так, точно Штейнгаузен нарочно постарался избежать делового свидания со мной.

Из всего этого я начинаю заключать, что, может быть, он-то и давал отзыв об атласе, и отзыв дал отрицательный. Самое обидное (если это так) то, что мотивировка, цитируемая Шпрингером в письме ко мне, такая: «По сравнению с работами Брауне и Фишера данная работа только в одном пункте вносит существенно новое, и это недостаточно для того, чтобы идти на большие расходы по изданию». Вот если это Штейнгаузен отозвался, что «не ново», то это свинство после того, как он столько набрал у меня и советов, и указаний, и циклограмм для своей статьи; если же это кто-нибудь другой, то это просто глупо.

Словом, я сейчас в неопределенном состоянии, так как еще совершенно не знаю, что надо предпринять; а ко всему и времени осталось так мало. Атцлер говорил мне определенно, что в случае неудачи со Шпрингером он пошлет атлас к Thieme, но все же я боюсь, что в мое отсутствие он будет менее активен. Очевидно, утро вечера мудренéе; завтра что-нибудь придумаю, а сегодня пойду спокойненько с Фелишем в кино. Не исключена, кажется, возможность, что я съезжу к Атцлеру лично и поговорю с ним об этом деле; а может быть, мне это кажется сейчас сгоряча. Очень хорошо, что я имею в запасе подробную телеграмму к вам; как только что-нибудь выяснится, я сообщу. Вот еще: поговорю завтра с Горкиным; может быть, он, как умный и хладнокровный парень, что-нибудь посоветует. Во всяком случае, если издание атласа потребует лишних 100 марок расхода – съездить туда или сюда, – то на это уж надо пойти. Я собирался сделать себе костюм; не сделаю его, вот и крышка. Не принимай пока моих гипотез всерьез; всерьез я буду думать завтра, а сейчас просто все выкладываю, а потом буду пить чай с апельсином и пойду в киношку. Здешние мои дела идут очень хорошо. Лорнет и очки заказаны (то есть пенсне без ободков, а не очки) и будут готовы в понедельник. Гурвичу купил в подарок книжку «Sittengeschichtedes Theaters»[352] – по-моему, ему должно быть по вкусу. Фелиш отправил в институт уже 2 посылки, в понедельник пошлет третью. Сегодня смотрел предназначенный к отправке Lomara-Mikroskop[353] и остался им очень доволен. Утром был у Тринклера в Charité, разговаривал с двумя клиницистами, глупыми, как все клиницисты; но оба они – молодежь (предпочитающая всем методам кино), а старики все опять-таки в разъезде. Чтоб все черти побрали эти праздники! У Тринклера пустыня, до седьмого никто в Берлин не вернется, и, значит, и тут делать нечего. Был еще у Энгельке. У того готов уже эскиз кимоциклокамеры, мы его обсудили, теперь он примется за рабочие чертежи, которые будут готовы к субботе, 4-го, и я их тогда утвержу. Следовательно, и по этой части в субботу освобожусь. Камера будет душенька, корпус из литого алюминия, отделанный с поверхности под «черный иней», как все модные цейсовские вещи. Энгельке делает сразу три штуки: для меня, для Дортмундского института и для Копенгагена. Камера будет Maximar c Тессаром 4,5[354] и затвором «Compur». …Итак, если решу, что в связи с атласом мне никуда ехать не нужно, то еду в воскресенье домой. Если решу съездить к Атцлеру, то тоже могу не опоздать, так как поеду тогда 1‐го утром и вернусь 3‐го утром. Если Штейнгаузен действительно похерил меня у Шпрингера, то, значит, он мне больше не нужен, нечего и жалеть, что я с ним разминулся. Остается Бэте; нужно ли его повидать или писать ему – опять не знаю; все это завтра не спеша соображу. Ну, Нютик и все мои ребятушки, вы за меня не волнуйтесь. Конечно, это неприятно, но что же делать? Целую вас крепко, до завтра! Ваш Коль

С НОВЫМ ГОДОМ!

<Берлин, 29/XII>

Ребятушки, кажется, Доктор придумал правильно. …Вот как я думаю. Ехать мне в Дортмунд не стоит, так как возможность отказа Шпрингера была нами с Атцлером предусмотрена. До 2 января я его вообще, вероятно, там не застану; а 2‐го я позвоню ему по телефону в Дортмунд и подробно поговорю (это стóит 80 пф. в минуту). …Анютушка, я как будто бы напрасно подумал на Штейнгаузена. По крайней мере, сегодня утром пришло от него экспресс-письмо из Эрфурта, где он пишет, что пробыл в Берлине только ночь и поехал дальше; что будет проезжать Берлин во вторник или в среду (о чем еще сообщит) и очень просит его встретить, – что я, конечно, сделаю. Сейчас дам ему телеграмму во Франкфурт; дам телеграмму и в Дортмунд, узнать, не здесь ли Атцлер, и если нет, то когда с ним всего удобнее договориться по телефону. Может быть, в Дортмунд не буду телеграфировать, а позвоню с той же целью секретарше Института. Во всяком случае, все-таки мне досадно не только то, что атлас не приняли, сколько дурацкая формулировка. Сказали бы «дорого»; наконец, сказали бы «плохо», я бы стерпел; но сказать «не ново», когда там все ново от начала до конца, – это тупость. Ну, вот и досадно. Хочется поговорить, а не с кем, все на вакациях. Ну, буду Атцлера добивать…

<Берлин, 30/XII>

Нютонька, ты меня очень огорчила твоим сегодняшним письмом, скажу откровенно. Не писала ты мне 2 дня, а эти два дня были для меня самые трудные и грустные, из‐за атласа; и тут-то никого около меня не было, ни ласкового слова, ни привета… Я должен утвердить постройку кимоциклокамеры. Он представит мне окончательные чертежи в субботу. Тогда я их проштемпелюю и смогу уже спокойно ехать. Наконец, атлас. Я его пошлю в Дортмунд с Горкиным, который едет 1-го, с письмом к Атцлеру, Горкин поговорит еще и устно… Вот видишь, Нютонька, каковы причины моего промедления. Читаю на твоем лице, Нютик, немой вопрос: почему же мне тогда не ехать в субботу 4-го? Это очень просто: а укладываться когда? Кроме того, нужно очень сообразить, что, куда и как класть, чтобы какой-нибудь сексот не думал, что я что-нибудь прячу. Понимаешь, все должно быть на виду; ну а на дно я что положу? Газетную бумагу? Ну вот, предыдущий листок был окрашен в серо-лиловый цвет, давай, Нютик, теперь пустим же в ход розовую бумагу, – так гораздо интереснее. Сегодня получил чудесные «глаза». Теперь я стал зрячий, так как, надев пенсне и приложив одновременно к глазам лорнет, я отлично все вижу, читаю и вывески, и газету, все что угодно. И запасные стекла есть и к тому и к другому. Оба орудия в хороших футлярчиках, честь честью, причем лорнетный футляр сделан из броневой стали и весит 1,2 кг, чтобы обладатель лорнета его не сломал и не раздавил. Ну вот, это дело сделано, и хорошо сделано.

Много все еще беготни, Нютик. Вот, например, я очень хотел привезти несколько новейших грампластинок, что здесь сейчас играют. Узнавал в Торгпредстве: категорически запрещено. Плюнул. В Торгпредстве очень милую делают разницу между тем, что можно везти и что можно «провозить», и дают советы и о том и о другом, но я решительно не хочу ничего «провозить», ну его, хочу ехать совсем без хлопот и забот… Вот опять перечитал сейчас за чаем ваше с Татьяной письмо от 27-го. Татьяна пишет: «Хватит тебе там, черт, сидеть». Да будто я сам не знаю, что хватит? Уж хоть не писала бы! Хватит и по горло. И через край, да ведь нельзя, ребятки, поймите!

Был вчера в Staatsoper на «Парсифале». Начало в половине седьмого, окончание в половине двенадцатого. Театрик маленький, меньше «Зимина»[355], немногим больше Малого театра. Очень вытянутый, так как иначе не поместился бы большой оркестр… Резюме такое: певцы очень средние, особенно сам Парсифаль, который при весьма посредственном голосе имеет тонкие ножки, пузик и лицо как у Паташона. Оркестр превосходный и, как по Парсифалю полагается, огромный. Постановка, то есть режиссура, не выходит из рамок старой оперной условности и, временами, вампуки[356]. Изумительно хороша зато декорационная часть. Я впервые видел в опере декорации не плоскостные, а трехмерные, вроде пейзажей МХАТа. Но тут режиссура и смелее, и лучше оборудована по части световых эффектов, так что все вместе удивительно красиво, особенно… ландшафт предпоследней картины. Представь себе большой-пребольшой луг, слегка волнистый, уходящий вдаль, к панораме голубых гор. Луг ярко-зеленый и лучистый, и освещен он contre-jour[357] (первый раз вижу в театре вообще!), и тени от нескольких березок на одном из ближайших планов яркими полосами и пятнами падают на авансцену. Досок пола, обычных в операх, нету: все пушистый зеленый ковер. Замечательно красиво сделан и фантастический сад Клингзора. Интересно, что там многое есть из Руслана (приоритет Глинки) и оттуда многое есть в «Майской ночи»[358] (приоритет Вагнера). Что до музыки вообще, то вот что пока скажу. Очень многое (особенно бурные и патетические места) на рояле непередаваемы, и они звучат очень хорошо. Вполне удается на рояле все литургическое. Клингзоровский сад очень красив, но его тоже трудно на рояле сыграть (приеду – попросим Мерьгу попробовать). Первое действие длинно и скучно. Сюжет и либретто, по-моему, ужасная чепуха и бессмыслица… Готовальню я выбрал окончательно другую, чем та, что писал Мерге. Ах, Мерьга, Мерьга! И как это удачно, что ты мне написал про плюс-минус шарниры и Geradeführungen[359], а то ведь я в этих делах совсем «Уйя»! Не бойся. Все будет на месте…

Берлин, Sylvesterabend. Нюте

Анютушка, пишет тебе дед Садко свои последние письма. Скоро будет он царю морскому великому платить дани-пошлины и вернется в велик-славный Новгород, к своей верной Любаве Буслаевне. Но так как он не нэпман, каким был Садко, а просто ученый, то у него не было никакой Волховы, да и дани-пошлины будут соответственно меньше, чем у Садко: того, как известно из былины, задержали у границы и не отправляли поезд, пока он не согласился лично отправиться к царю морскому для объяснения. Близится великий день возвращения; я быстренько заканчиваю свои дела и тороплю дни. Посылаю сегодня телеграмму – кажется, все теперь уже понятно. Новый год такой, Нютик, я вижу в первый раз в жизни: 5–6 градусов тепла, иногда сыро, а иногда ясно и тепло, солнышко светит и греет; что такое «снег» – не укажут и в справочном бюро. Около Bf. Friedrichstrasse, на улице стоит зеленая елочка, ярко разукрашенная электрическими свечками. Это не реклама, так как стоит она вдали от магазинов, около стоянки такси: это Рождество Шоферов. Скоро-скоро прощай, Берлин. Целую мою хорошую, не грусти (как писала вчера). Или, может быть, ты не хочешь, чтобы я приехал?? К. …Купил еще (на прощанье!) 5 книжек, и их пошлю почтой, а то они займут слишком много мéста в чемодане. Пошлю их в пятницу, чтобы пришли уже при мне – это гораздо интереснее. «Меккановые» дела тоже кончил. Купил немного табачку, чтобы обкурить трубку…

ТЕЛЕГРАММА. Berlin

Prijedu wtornik otschki kupil o springere bolsche nie gorjuju poschlem thieme nabegalsia rwus wam zeluju kol

Анютонька и ребятки все, вот мне осталось еще 5 дней в Берлине, и всего 6 дней вдали от вас. Подумай, Нютушка, какая это была большущая пропасть – три месяца с половиной, и как это было странно и жутко, когда это все предстояло! Точно целый подвиг, эти три месяца. А теперь это все уже позади, все пройдено; для вас с получением этого письма остается всего два дня (по Карлушенькину счету даже один), точно я поехал к приятелям в Сергиево с двумя ночевками. Мне одно только мешает вкусно поджидать милого дня – отсутствие писем от вас, да еще большая бивуачность моей обстановки. Очень трудно пользоваться всем с комфортом: некуда разложить, да боишься потерять, и т. д.; и вот все, кроме самого необходимого, уложено где-то в чемодане. Книги, какие у меня были, тоже уже «сданы в багаж», то есть увязаны и готовы к отсылке, кроме одной, которую оставил себе читать. Ну, целую крепко Нютушку; ты поцелуй Карлушу очень крепко и скажи ей, что очки чудные (то есть пенсне без ободков) и что сынок очень старается ее порадовать, и всех вас тоже. Коль-Коль

1930

<Берлин, 1/I>

Анютушка, с Новым годом! Я уже своевременно поздравил вас, но то письмо было грустное, хоть я и постарался нейтрализовать его телеграммой. А сейчас у меня опять хорошее, «предотъездное» настроение. Писем от вас, правда, все нет, ну да бог с вами; в самом деле, не стóит и писать, раз так уж скоро встретимся и поговорим устно. Я таки порядочно соскучился – так хочется домой! Ну, послушай, вчера с Горкиным и несколькими приятелями я встречал Новый год. Это здесь делается совсем особенно – на улице и очень весело. Погода для нас совсем непонятная, октябрьская: тепло, мягко, иногда шел дождик. Уже с десяти часов на Friedrichstrasse начинается оживление: выстраиваются вереницы ларьков, в которых продается всякая мура: целлулоидные очки и монокли, длинные носы, чалмы, дудки, мягкие бумажные метелки, конфетти, серпантин и т. д. С одиннадцати на Фр. – штр. непротолченная труба народу – как у нас около Исторического музея после службы. Все вооружаются дудками и жестяными «саксофонами», наряжаются кто во что горазд и карнавалят вовсю. Целую, милые; до вторника! Коль

<Берлин, 2/I>

Карлушенька, с Новым годом! Как-то вы его встречали? Мы с Горкиным немедленно обзавелись очками и длинными носами и очень важно шествовали, отстреливаясь шутками и терпеливо вынося всегда, когда нас щекотали мягкими метелками по физиономиям и дергали за носы. Очень много и неряженой публики, этих не трогают; но какой-нибудь карнавальный пустяк на тебе – уже знак, что с тобой можно шутить. Шутят очень добродушно, хорошо, молоденькую девушку смело можно пустить одну в самую гущу. Ни одного «материнского» выражения; подвыпивших очень много; по берлинскому масштабу многовато и пьяных. Эти не злые, как русские, и не сантиментальны, как хохлы, а «angeregt»[360]. Частным автомобилям буквально нет проезда: на них тотчас вскакивает молодежь, забрасывает серпантинами, щекочут сидящих внутри метелочками или раскачивают изо всех сил коляски. И никто не бранится. Достается и автобусам. В 12 часов начинается рев – все гудки сразу, и вместе с ними «Prost Neujahr»[361]! Вернулся я домой в начале второго. А сейчас попью кофе и пойду бродить. Ну, целую до вторника. Коля

Нютонька, вот спасибо-то тебе за письмо (которое последнее, от 28-го). Оно шло ужасно долго – 5 дней, но это даже хорошо: я с понедельника не имел писем, а сегодня четверг – значит, пришло мне утешение на последние дни. Я не могу еще окончательно обещать тебе, роднуля, с туфлями, но если смогу, то пришлю. Вчера утром мы с Фелишем пошли гулять на окраину города, в Dahlem, которая оказалась необычайно похожей на Стрешнево или Серебряный Бор, только осенью. Я не видал еще такого Нового года: зеленые деревья (вечнозеленые), мох, много зеленой травки и 5 гр. тепла. Вечером встретил на вокзале Steinhausen’а и провел с ним 2 часа. Мои подозрения совершенно рассеялись. Он очень милый парень, очень восхищается нашими работами (в особенности апериодическим анализом – вот не думал!), любовался атласом и хочет еще в субботу специально приехать из Грейфсвальда (вчера он был от поезда до поезда), чтобы поговорить со мной и со Шпрингером и т. д. Ну, роднуля, эта открытка придет уже накануне моего приезда! – и все доскажу устно. Тороплю минуты! Целую крепко. Коль

Ребятушки, а вдруг это письмо придет еще до моего приезда? Стóит ведь написать! Сегодня пришла Нютушкина пречудесная телеграмма, от которой у меня сразу стало веселое настроение. А в общем я сейчас колеблюсь насчет атласа между двумя путями: Steinhausen соблазняет. Он в хороших отношениях со Springer’ом и атласом восхищен, но уверенно и спокойно говорит, что издание его в таком виде потребует огромных денег. Он соблазняет издать атлас все же у Springer’а, но сокращенно, дав в цифрах то, что не будет дано в графике, – это гораздо дешевле. Он снова приедет в Берлин завтра к вечеру (звонил мне сегодня из Грейфсвальда по телефону) и уже успел условиться со Springer’ом о личном свидании, куда зовет и меня. Завтра буду думать. Казенных денег все еще нет, так что я, очевидно, ничего уж больше не куплю, а все деньги оставлю тут до выписки. С горячностью кончаю последние дела. Когда это письмо придет, то или Нютик будет меня чаем поить, или вы все будете говорить: «Завтра утром». Целую вас всех. Карлушеньке доброй, славной привезу глазищи огромные; не сидится от нетерпения. Ура, родимые!

FINIS CORONAT OPUS! NICOLAUS

КОНЕЦ – ДЕЛУ ВЕНЕЦ! КОЛЯ. Берлин, 3/1.1930, 9:35

Список сокращений

АМН – Академия медицинских наук

АН – Академия наук

АПН – Академия педагогических наук

БМЭ – Большая медицинская энциклопедия

ВАСХНИЛ – Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина

ВИНИТИ – Всероссийский институт научной и технической информации РАН

ВИЭМ – Всесоюзный институт экспериментальной медицины

ВНД – Высшая нервная деятельность

ВОВ – Великая Отечественная война

ВЦСПС – Всероссийский центральный совет профессиональных союзов

ГИМН – Государственный институт музыкальной науки

Главнаука – Главное управление научными, художественными и музейными учреждениями

Главпрофобр – Главное управление профессионально-политехнических школ

ГЦОЛИФК – Государственный центральный ордена Ленина институт физической культуры

ЖВНД – Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова

ИВНД – ФГБУН Институт высшей нервной деятельности и нейрофизиологии РАН

ИМБП – ФГБУН ГНЦ РФ Институт медико-биологических проблем РАН

Институт биофизики – Институт биофизики клетки РАН – обособленное подразделение ФГБУН «Федеральный исследовательский центр „Пущинский научный центр биологических исследований РАН“»

ИОТ, НИИ ГТ и ПЗ – Институт охраны труда, он же НИИ гигиены труда и профессиональных заболеваний АМН СССР, ФГБНУ «Научно-исследовательский институт медицины труда им. академика Н. Ф. Измерова»

ИПМ – ФГБУН Институт прикладной механики РАН

ИППИ – ФГБУН Институт проблем передачи информации им. А. А. Харкевича РАН

ИРЭ – ФГБУН Институт радиоэлектроники им. В. А. Котельникова РАН

МГПИ – Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина, ФГБОУ ВО Московский педагогический государственный университет

МИИТ – Московский институт инженеров транспорта, Российский университет транспорта

ММИ – Московский медицинский институт

МОНИКИ – Московский областной научно-исследовательский клинический институт им. М. Ф. Владимирского, ГБУЗ МО МОНИКИ им. М. Ф. Владимирского

МСО – Министерство Социального Обеспечения РСФСР

МЭИ – Национальный исследовательский Университет Московский энергетический институт

НИИ – научно-исследовательский институт

НИИ Мозга, Институт мозга – Отдел исследований мозга ФГБУ Научного центра неврологии РАМН

НК РКИ – Рабкрин, РКИ – Рабоче-крестьянская инспекция – система органов власти, занимавшаяся вопросами государственного контроля. Систему возглавлял Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ). Создан в 1920 году, расформирован 11 февраля 1934 года

РАЕН – Российская академия естественных наук

РАМН – Российская академия медицинских наук

РАН – Российская академия наук

РОНО – Районный отдел народного образования

РСДРП – Российская социал-демократическая рабочая партия

РУДН – Российский университет дружбы народов

ЦЕКУБУ – Центральная комиссия по улучшению быта ученых

ЦИТ – Центральный институт труда

ЦИТО – ФГБУ «Национальный медицинский исследовательский центр травматологии и ортопедии им. Н. Н. Приорова» МЗ РФ

ЦИУВ – Центральный институт усовершенствования врачей

ЦИЭТИН – Институт экспертизы трудоспособности и организации труда инвалидов, ФГБУ «Федеральное бюро медико-социальной экспертизы» Министерства труда и социальной защиты Российской Федерации

ЦК – Центральный комитет

ЦНИИПП – Центральный НИИ протезирования и протезостроения

ЦНС – центральная нервная система

ЭМГ – электромиограмма

ЭЭГ – электроэнцефалограмма, регистрация электрической активности мозга поверхностными электродами

ФГБУ – Федеральное государственное бюджетное учреждение

Физтех, МФТИ – Московский физико-технический институт

Научные степени

д. б. н., к. б. н. – доктор, кандидат биологических наук

д. м. н., к. м. н. – доктор, кандидат медицинских наук

д. т. н., к. т. н. – доктор, кандидат технических наук

д. ф.-м. н., к. ф.-м. н. – доктор, кандидат физико-математических наук

Научные должности

мнс, снс, внс – младший, старший, ведущий научный сотрудник

Глоссарий

Агонисты, антагонисты – мышцы-антагонисты – это две мышцы одного сустава, которые при сокращении осуществляют тягу в противоположные стороны, мышцы-агонисты осуществляют тягу в одну сторону.

Аксон (нейрона) – передает сигнал от нейрона к нейрону.

Акцептор действия, акцептор результатов действия (лат. Acceptor – принимающий) – термин, введенный П. К. Анохиным, подразумевающий существование в ЦНС физиологического аппарата предвидения и оценки результатов действия.

Аносмия – потеря обоняния. Обычно подразумевается полная потеря обоняния, но чаще встречается частичная (избирательная) аносмия на некоторые вещества.

Антиципация (лат. ante – прежде, capere – схватывать) – предвидение или предвосхищение будущих событий, возникающее до акта их восприятия, ожидание наступления события.

Аффекторный – проводящий нервный сигнал от периферии к центру.

Безусловный рефлекс – стереотипная реакция (рефлекторное движение) живого организма на раздражитель, осуществляющаяся посредством рефлекторной дуги.

Временные связи в коре – совокупность нейрофизиологических, биохимических и ультраструктурных изменений мозга, возникающая в процессе сочетания условного и безусловного раздражителей и формирующая определенные взаимоотношения между различными мозговыми образованиями. Механизм памяти фиксирует эти взаимоотношения, обеспечивая их удержание и воспроизведение.

Гиппокамп (др.-греч. ἱππόκαμπος – морской конек) – часть лимбической системы головного мозга (обонятельного мозга). Принимает участие в механизмах формирования эмоций, консолидации памяти (то есть перехода кратковременной памяти в долговременную).

Дендрит (др.-греч. δένδρον – дерево) – разветвленный отросток нейрона, который получает информацию через химические (или электрические) синапсы от аксонов других нейронов и передает ее через электрический сигнал телу нейрона.

Зеркальное письмо – письмо справа налево зеркально отраженными буквами.

Инвариант – термин, обозначающий нечто неизменяемое. В математике – выражение, остающееся неизменным при преобразованиях определенного типа.

Камера условных рефлексов – специально оборудованное помещение, предназначенное для изучения условно-рефлекторной деятельности животных, обычно изолированное от звуков и электрических сигналов.

Клетки Пуркинье – нервные клетки коры мозжечка, крупнейшие в мозжечке.

Коактивация – одновременное напряжение двух и более мышц.

Кольца Гельмгольца (катушки Гельмгольца) – две соосно расположенные одинаковые радиальные катушки, расстояние между центрами которых равно их среднему радиусу. В центре системы имеется зона однородного магнитного поля. Используются для получения постоянного, переменного или импульсного магнитного поля с зоной однородности.

Мезенцефалическое животное – животное с сохраненным средним мозгом, но с удалением всех вышерасположенных частей головного мозга. Способно принимать «нормальную» позу, выполнять движения бега и прыжка с нормальной быстротой и уверенностью.

Мозжечок (лат. cerebellum – малый мозг) – отдел головного мозга позвоночных, отвечающий за координацию движений, регуляцию равновесия и мышечного тонуса.

Мотонейрон, или двигательный нейрон (лат. motor – приводящий в движение) – крупная нервная клетка в передних рогах спинного мозга, аксон которого образует синапсы на мышечных волокнах.

Непроизвольное движение – движение, осуществляемое нейронными механизмами мозга по типу простого рефлекторного акта.

Облегчение реакции – усиление реакции в ответ на одинаковый стимул.

Обратная связь, принцип обратной связи – в биологии – использование афферентных сигналов для регуляции активности (см. рефлекторное кольцо).

Персевера́ция (лат. perseveratio – настойчивость, упорство) – устойчивое повторение какой-либо фразы, деятельности, эмоции, ощущения.

Подпороговое раздражение – раздражение, не вызывающее регистрируемой реакции.

Положительное, отрицательное подкрепление – положительное – поощряющее действие (например, пища), отрицательное – наказывающее, ограничивающее действие (например, боль от удара электрического тока). Оба вида подкрепления используются при выработке условного рефлекса.

Пороговое раздражение – минимальное раздражение, способное вызвать реакцию.

Произвольное движение – целенаправленное движение, управляемое волевым усилием.

Проприоцепция, проприоцептивный поток (лат. proprius – собственный и receptor – принимающий; от лат. capio, cepi – принимать, воспринимать) – глубокая чувствительность, использующая рецепторы, проприорецепторы, расположенные на коже, мышцах и суставах, для того чтобы ощущать свое тело изнутри: ощущать положения, движения конечностей и тела, совершаемые усилия, действие силы тяжести на тело.

Рефлекторное кольцо – термин, введенный Н. А. Бернштейном, вместо использованной И. П. Павловым рефлекторной дуги. В рефлекторном кольце информация от чувствительного рецептора, расположенного в исполнительном органе (например, мышце), возвращается в ЦНС для оценки произведенного действия, так что движение осуществляется с учетом этой информации с помощью кольцевых коррекций.

Реципрокность (лат. reciprocus – взаимный) – рефлекторный механизм, при котором сокращение одной группы мышц сопровождается расслаблением других мышц, например антагонистическое, попеременное напряжение бицепса и трицепса на предплечье человека.

Синапс – функциональное соединение (электрическое или химическое) нервной клетки с другими клетками, с помощью которого нервные импульсы могут влиять на деятельность постсинаптической клетки, возбуждая или тормозя ее.

Стабилометрия – определение положения проекции центра тяжести всего тела в пределах опорного контура стоп человека, стоящего на стабилометре (прибор регистрирует момент сил, возникающий в голеностопном суставе).

Степени свободы – в механике характеристики движения механической системы.

Теория «равновесной точки» – теория управления движениями, предложенная А. Г. Фельдманом, в которой мышечная активность может описываться одним параметром, называемым «равновесной точкой» (или порогом рефлекса на растяжение). В рамках этой теории все движения производятся ЦНС посредством сдвига равновесной точки, то есть «пороговым контролем». Нервная система не имеет дела напрямую с динамикой конечности, а состояние системы настраивается состоянием мышц и спинальных рефлексов.

Торможение – активный нервный процесс, противоположный возбуждению, проявляющийся в ослаблении присущей данной системе организма деятельности.

Уровни построения движений Н. А. Бернштейна – в книге «О построении движений» приводится пример кругового движения руки, выполняемого в зависимости от задачи на разных уровнях построения движений… например, на «уровне А – при очень быстром фортепианном „вибрато“… с частотой 68 раз в секунду, когда нередко точки кисти и предплечья движутся у выдающихся виртуозов по небольшим кружочкам (или овалам). На уровне В можно описать рукой круг в воздухе в порядке выполнения гимнастического упражнения или хореографии. На уровне С… человек может обвести карандашом нарисованный… круг (С1) или же срисовать круг (С2), который он видит перед собой. На уровне D он может совершить круговое движение рукой, делая стежок иглой или распутывая узел. Е – доказывая геометрическую теорему, он может изобразить на доске круг, являющийся составной частью чертежа…».

Условные рефлексы – реакция, приобретенная в течение жизни на основе безусловного рефлекса при действии условного раздражителя (свет, стук, время и т. д.).

Хронаксиметрия, хронаксия (др.-греч. χρόνος – время и ἀξία – цена, мера) – минимальное время, требуемое для возбуждения мышечной либо нервной ткани постоянным электрическим током удвоенной пороговой силы (реобаза).

Центр тяжести тела – общим центром тяжести (ОЦТ) человека называют точку приложения равнодействующих всех сил тяжести частей его тела. ОЦТ располагается на уровне I–V крестцовых позвонков.

Эффекторный – проводящий нервный сигнал от центра к исполнительному органу.

Аннотированный указатель имен

Абдергальден Эмиль (Abderhalden Emil) (1877–1950) – швейцарский биохимик и физиолог. В его учебнике была опубликована статья Н. А. Бернштейна «Die kymocyclographische Methode der Bewegungsuntersuchung»: Handbuch der biologischen Arbeitsmethoden / Ed. E. Abderhalden. 1928. Bd. 5. Teil 5a

Аберкромби Майкл (Abercrombie Michael) (1912–1979) – британский ученый, эмбриолог, пионер исследования биологии клетки. Его открытия в области движения и взаимодействия клеток сохраняют актуальность в связи с взаимодействием здоровых и раковых клеток в организме (Roycroft A., Mayor R. Michael Abercrombie: contact inhibition of locomotion and more // J. Dev. Biol. 2018. № 62). Феномен «контактного торможения» клеток из‐за «нехватки места» описан в работе 1970 г. «Contact inhibition in tissue culture». Статья И. М. Гельфанда на близкую тему вышла в 1973 г. в журнале Национальной академии наук США, членом которой он был

Адамович Сергей Валентинович (р. 1960) – выпускник кафедры живых систем МФТИ (1983), к. ф.-м. н., с 1986 по 2003 г. – сотрудник ИППИ РАН, с 1994 г. – в США, проф. биомедицинской инженерии Технологического института штата Нью-Джерси

Аитов Владимир Давидович (1879–1963) – российский и французский кардиолог, общественный деятель, доктор медицины Парижского университета. Регбист, на Олимпийских играх 1900 г. в Париже награжден золотой медалью. В 1904 г. приехал в Россию и заведовал терапевтическим отделением французской больницы в Санкт-Петербурге, выдержав экзамен при Военно-медицинской академии. Участвовал в Первой мировой войне военврачом. В 1918 г. вернулся во Францию. Во время оккупации Франции был депортирован в лагерь Бухенвальд, освобожден в 1945 г. Член временного правления Содружества русских участников Сопротивления. Масон, член-основатель ложи «Астрея» (1921), казначей ложи «Консистория России» (1931), член-основатель и видный деятель ложи «Лотос» (1932–1963)

Аитов Давид Александрович (1854–1922) – отец В. Д. Аитова, промышленник, консул, общественный деятель

Аитов Сергей Владимирович (1913–1940) – сын В. Д. и М. Н. Аитовых, брат Е. В. Аитовой-Франкель. Окончил в 1935 г. Политехническую школу в Париже. Во время Второй мировой войны был офицером связи при английской армии. Погиб на фронте, посмертно награжден орденом Почетного легиона

Аитова (Бернштейн) Маргарита Николаевна (тетя Мушка) (1876–1969) – тетя Н. А. Бернштейна, младшая сестра его отца, А. Н. Бернштейна. Училась и работала в Институте Пастера в Париже, доктор медицины, микробиолог, общественный деятель. Жена Э. С. Маргулиеса, мать Ю. Э. Маргулиеса. Во втором браке жена В. Д. Аитова, мать С. В. Аитова и Е. В. Аитовой-Франкель

Аитова-Франкель Елена Владимировна (1919–2003) – дочь В. Д. и М. Н. Аитовых. Доктор медицины, офтальмолог. Окончила медицинские факультеты Парижа и Стокгольма. После Второй мировой войны жила в Швеции, в 1950 г. вернулась в Париж. Работала в Парижском госпитале, в муниципальном Центре здоровья под Парижем. Принимала в своем доме русских больных, консультировала их бесплатно под эгидой Российского общества Красного Креста (РОКК). Сотрудничала как врач в организациях эмигрантов и политических беженцев

Аксельрод-Рубина Ина Моисеевна (р. 1928) – переводчик с немецкого, писатель, мемуарист. Дочь капитана госбезопасности Моисея Марковича Аксельрода. В 1976 г. вместе с мужем Виталием Рубиным, китаистом (погиб в автокатастрофе), репатриировалась в Израиль, работала в Центральном сионистском архиве. Вдова И. М. Фейгенберга. Написала книгу «Жизнь как жизнь: воспоминания». Иерусалим, 2006

Алексеев Матвей Архипович (1913–1983) – советский физиолог, д. б. н., до войны работал в лаборатории электрофизиологии ВИЭМ в Ленинграде. В 1944 г. после ранения был демобилизован и поступил на работу в Институт физиологии ЛГУ, где в 1946 г. защитил кандидатскую диссертацию. В 1951 г. перешел на работу в Москву во вновь организованный ИВНД АН СССР, в 1959 г. был назначен зам. директора института, одновременно руководил лабораторией кортикальных механизмов двигательной деятельности человека. В 1970 г. вместе со своей лабораторией перешел в ИППИ, где и работал до конца жизни

Аллилуев Сергей Павлович (1928–2017) – д. ф.-м. н., заслуженный проф. МФТИ. Племянник Н. С. Аллилуевой, второй жены И. В. Сталина. С 1954 г., после окончания аспирантуры физического факультета МГУ, работал на кафедре теоретической физики МФТИ, а с 1993 по 1998 г. заведовал ею. Основные работы в области квантовой механики и физики элементарных частиц. Учебные пособия: «Квантовая теория сложного атома и квантовая теория излучения», «Введение в теорию симметрии и ее применение в физике»

Аничков Николай Николаевич (1885–1964) – генерал-лейтенант медицинской службы (1943), д. м. н. (1912), проф. (1920), ак. АН (1939) и АМН (1944) СССР, президент АМН СССР (1946–1953)

Анохин Константин Владимирович (р. 1957) – внук П. К. Анохина. Нейробиолог, проф., чл.-к. РАМН (2002) и РАН (2008). Руководитель отдела нейронаук НИЦ «Курчатовский институт», игрок «Что? Где? Когда?». Предложил понятие «когнитом» для формирования единой теории разума

Анохин Петр Кузьмич (1898–1974) – советский физиолог, создатель теории функциональных систем, ак. АМН СССР (1945) и АН СССР (1966), лауреат Ленинской премии (1972). На Павловской сессии подвергался критике. Известна цитата из выступления проф. Э. А. Асратяна: «…Когда с отдельными антипавловскими недомыслиями выступают ‹…› Штерн, Ефимов, Бернштейн и им подобные лица, не знающие ни буквы, ни духа учения Павлова, это не так досадно, как смешно. Когда с антипавловскими концепциями выступает такой знающий и опытный физиолог, как И. С. Бериташвили, который не является учеником и последователем Павлова, то это уже досадно. Но когда ученик Павлова Анохин под маской верности своему учителю систематически и неотступно стремится ревизовать его учение с гнилых позиций лженаучных идеалистических “теорий” реакционных буржуазных ученых, то это, по меньшей мере, возмутительно…» (цит. по: Шноль С. Э. Герои, злодеи, конформисты российской науки. М.: Крон-пресс, 2000)

Аршавский Юрий Ильич (р. 1929) – советский и американский физиолог, нейробиолог, проф., окончил биофак МГУ в 1952 г. Докторская диссертация (1974) посвящена теме «Электрофизиологические исследования функциональной организации коры мозжечка и ее афферентных связей», в. н. с. ИППИ РАН (1975–1987). С 1988 г. – в США, научный сотрудник Института биологических сетей Калифорнийского университета в г. Сан-Диего в Калифорнии

Асратян Эзрас Асратович (1903–1981) – советский нейрофизиолог, ученик И. П. Павлова, чл.-к. АН СССР (1939), ак. АН Армянской ССР (1947). Как пишет С. Э. Шноль в книге «Герои, злодеи, конформисты…» (2001): «После триумфа павловского учения победители разбирали должности и звания. На заседании биологического отделения Академии наук СССР происходили выборы в академики. Баллотировался член-корреспондент Э. А. Асратян в действительные члены. Его заслуги с трибуны в пышных выражениях живописали перед голосованием члены отделения – академики. Выступили почти все. После вскрытия урны с бюллетенями оказалось, что все против! Каждый надеялся, что хоть один будет за»

Атцлер Эдгар (Atzler Edgar) (1987–1938) – немецкий физиолог, один из основоположников гигиены труда. В 1921–1926 гг. – руководитель лаборатории спортивной физиологии Высшей школы физических упражнений, а затем директор Института физиологии труда им. кайзера Вильгельма (1926–1938) в Берлине (с 1929 г. располагался в Дортмунде). С 1928 г. – основатель и главный редактор журнала Arbeitsphysiologie, в котором в 1927–1931 гг. печатался Н. А. Бернштейн

Бабский Евгений Борисович (1902–1973) – советский физиолог, член АН УССР (1948). В 1932–1949 гг. проф. МГПИ, затем работал в Институте физиологии АН УССР, с 1952 г. – в учреждениях АМН СССР. Основные работы посвящены изучению моторики пищеварительного тракта, общей физиологии нервной системы, химическим факторам возбуждения, механизмам мышечного сокращения, нервной регуляции и ионным механизмам автоматии сердца, обмену веществ миокарда в разные фазы сердечного цикла, медицинской электронике и кибернетике, истории физиологии человека и животных

Баев Александр Александрович (1903–1994) – советский и российский биохимик, врач, выдающийся ученый. Основные работы посвящены биохимии, биотехнологии, генетике и молекулярной биологии

Балабан Павел Милославович (р. 1951) – советский и российский биолог, специалист в области клеточных механизмов памяти и обучения, директор ИВНД РАН с 2005 г., член-корр. РАН (2011), академик РАН (2022)

Безредка Александр Михайлович (1870–1940) – французский микробиолог и иммунолог, ученик И. И. Мечникова. Родился в Одессе в семье писателя, публиковавшегося под псевдонимом Э. Иш-Но’оми. Учился на кафедре естественных наук физико-математического факультета Новороссийского университета, где увлекся химией. Уехал во Францию, где без сдачи экзаменов был зачислен на второй курс медицинского факультета Сорбонны, на добровольных началах работал препаратором в одной из лабораторий Пастеровского института, где после окончания университета продолжил работу ассистентом лаборатории морфологической микробиологии, которой заведовал зам. директора института И. И. Мечников. В 1910 г. Безредка стал проф., а в 1919 г. зам. директора этого института. Живя за границей, Безредка сохранил тесную связь с русской наукой, под его руководством работали многие русские ученые

Беленький Виктор Евгеньевич (1931–2008) – советский и российский физиолог, д. м. н. (1996), проф., заведовал лабораторией биомеханики и клинической физиологии Центрального научно-исследовательского института травматологии и ортопедии им. Приорова (ЦИТО), а затем лабораторией клинической биомеханики Московского центра медицинской реабилитации

Белецкий Владимир Васильевич (1930–2017) – член-корр. РАН, специалист в области небесной механики, динамики твердого тела, механики космического полета. Выпускник мехмата МГУ 1954 г. Работал в ИПМ АН СССР под руководством М. В. Келдыша и Д. Е. Охоцимского, занимался динамикой двуногой ходьбы и исследовал соотношение хаотических и регулярных траекторий в прикладных проблемах динамики. На мехмате МГУ читал курс «Динамика роботов и прикладные задачи устойчивости и стабилизации механических систем»

Беритов (Бериташвили) Иван Соломонович (1884–1974) – грузинский физиолог, основатель и руководитель физиологической школы Грузии. Академик АН СССР (1939), АМН СССР (1944), АН Грузинской ССР (1941), Герой Социалистического Труда (1964), лауреат Сталинской премии II степени (1941)

Бернштейн (Горпинич) Валентина Федоровна (1938–1993) – невестка Н. А. Бернштейна, жена его сына, А. Н. Бернштейна

Бернштейн (Иогансон) Александра Карловна (1867–1941) – мать Н. А. Бернштейна. Из семьи обрусевшего немца, рядового путевого обходчика на линии Москва – Санкт-Петербург. Фельдшер, после замужества не работала

Бернштейн (Попова) Татьяна Сергеевна (1902–1992) – жена С. А. Бернштейна. Окончила физмат МГУ. Работая с Н. А. Бернштейном, вместе с З. В. Могилянской написала основное методическое пособие по циклографии (Техника изучения движений. Л.; М., 1934). Сохранила домашний архив семьи Бернштейн, в частности перепечатала письма Н. А. Бернштейна, копируя его рисунки и переплетая их в самодельные книги

Бернштейн-Серебряная Матильда Марковна – бабушка Н. А. Бернштейна, мать его отца. Жила в Одессе. В рукописном сборнике стихов Николая и Сергея Бернштейнов есть «поздравление-акростих» ее старшего внука Николая («Мои стихи я посылаю, А сам приехать не могу… 1912. ноябрь 26»).

Бернштейн Александр Николаевич (1938–1997) – сын Н. А. Бернштейна, фотограф, художник, хозяйственник. Жил и умер в пос. Междуреченск Удорского района Коми АССР. Депутат районного Совета 1994 г.

Бернштейн Александр Николаевич (Натанович) (1870–1922) – отец Н. А. Бернштейна. Психиатр, психотерапевт, психолог, один из инициаторов, организаторов и лидеров российского психоаналитического движения. Доктор медицины (1901), проф. Впервые описал особое шизофреническое слабоумие (1912). Именем Бернштейна названы: разновидность олигофрении; признак кататонии – симптом Бернштейна: если врач резко меняет положение части тела больного, искусственное положение, в котором находится вторая часть, также меняется. «Клинические приемы психологического исследования душевнобольных» (1911); «Клинические лекции о душевных болезнях» (1912)

Бернштейн Елизавета Николаевна (1872–1910) – тетя Н. А. Бернштейна, сестра его отца, А. Н. Бернштейна

Бернштейн Натан Осипович (1836–1891) – дед Н. А. Бернштейна, отец А. Н. Бернштейна. Начальное домашнее образование получил у своего деда Соломона Эйгера в Познани, куда в это время переехала семья. С четвертого класса учился во 2‐й гимназии в Одессе, где его отец открыл лавку колониальных товаров (впоследствии на его деньги в Одессе был учрежден сиротский дом). В 1858 г. окончил медицинский факультет Московского университета; в 1861 г. защитил диссертацию на степень доктора медицины и, не имея права жительства, вернулся в Одессу. Работал сверхштатным ординатором городской больницы, редактировал журнал «Сион». С 1865 г. – доцент анатомии и физиологии Новороссийского университета. Был гласным думы, попечителем городской больницы, почетным мировым судьей и попечителем одесской Талмуд-торы. Состоял в Обществе одесских врачей, восемь лет был товарищем председателя и 14 лет – председателем этого общества

Бернштейн Рихард (Герман) – двоюродный брат отца Н. А. Бернштейна, сын Пиуса Осиповича Бернштейна (умер в 1902 г.). И. М. Фейгенберг в книге «Николай Бернштейн…» (2004) пишет: «…Прадед Н. А. Бернштейна, Озиас (Осип) Бернштейн имел трех сыновей – Пиуса, Натана и Германа… Герман продолжил дело отца. А Натан и Пиус стали врачами. Пиус уехал в Германию, в Дрезден, где занялся врачеванием»

Бернштейн Сергей Александрович (1901–1958) – младший брат Н. А. Бернштейна. В 1921 г. окончил физико-математический факультет Московского университета, а в 1926 г. – МИИТ. Работал в Мостоиспытательном бюро научно-технического комитета Наркомата путей сообщения СССР (1926–1932), заведовал лабораторией стальных конструкций Центрального НИИ промышленных сооружений (1935–1937). Одновременно с 1929 г. преподавал строительную механику в Военно-инженерной академии им. В. В. Куйбышева и в Военной академии бронетанковых и моторизованных войск (зав. кафедрой сопротивления материалов в 1938–1957), д. т. н. Основные научные работы в области теории прочности, теории ферм, расчетов сооружений на устойчивость и динамического воздействия

Бернштейн Сергей Натанович (1880–1968) – дядя Н. А. Бернштейна, младший брат его отца, А. Н. Бернштейна. Выдающийся математик, ак. АН СССР (1929), ак. Парижской академии наук (1955), Сталинская премия (1942). Окончил Парижский университет (1899) и Парижскую высшую электротехническую школу (1901). «…Работы С. Н. Бернштейна относятся к различным разделам математики: теории дифференциальных уравнений с приложениями к геометрии и вариационному исчислению, теории функций, где им построена целая новая область, теории вероятностей и математической статистики. Результаты Сергея Натановича и созданные им методы оказали огромное влияние на развитие математики в XX столетии и давно признаны классическими…» (Александров П. С., Ахиезер Н. И., Гнеденко Б. В., Колмогоров А. Н. Сергей Натанович Бернштейн (некролог) // Успехи математических наук. 1969. Т. XXIV. Вып. 3 (147))

Бете Альбрехт Юлиус Теодор (Bethe Albrecht Julius Theodor) (1872–1954) – немецкий физиолог, основатель журнала Pflügers Archiv, автор учебников. Отец Ханса Бете, физика, лауреата Нобелевской премии по физике (1967)

Блинков Самуил Михайлович (1904–1996) – советский и российский невролог, зав. морфологическим, клинико-физиологическим, клиническим отделами, зам. директора по научной работе в Институте мозга АМН СССР. С 1952 г. – зав. лабораторией нейрохирургической анатомии и экспериментальной неврологии Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко. Установил новые критерии оценки симметрии структур височной доли головного мозга, дал анатомические обоснования хирургических операций на ЦНС, открыл некоторые свойства нервных центров, связи между кровоснабжением головного мозга и направлением роста опухолей больших полушарий и мозгового ствола, разработал количественные методы определения функционального состояния ЦНС путем измерения времени двигательной реакции на различные раздражители, методику подсчета капилляров в нервной ткани и др. Более 270 научных работ, в том числе 14 монографий

Бонгард (Бонгард-Полонский) Михаил Моисеевич (1924–1971) – советский кибернетик, один из основоположников теории распознавания образов, автор фундаментальных работ в области цветоразличения, выдающийся исследователь процессов восприятия и адаптивного поведения. Один из основателей (наряду с М. Л. Цетлиным) научной школы, круг интересов которой составляли проблемы математического моделирования в биологии, физиологии, медицине и этологии

Бошьян Геворк Мнацаканович (1908–1997) – примыкал к «передовой мичуринско-павловской» биологии, совершавшей перевороты в микробиологии и иммунологии, в частности утверждал, что из вирусов возникают бактерии, а бактерии могут распадаться на вирусы. В 1949 г. высказал противоречащие научным взгляды на вопросы о происхождении вирусов и микроорганизмов, утверждал, что опроверг выводы Луи Пастера, Феликса Д’Эрреля и многих других. Лженаучные взгляды Бошьяна были раскритикованы учеными, сам он был лишен ученой степени, руководимые им отделы закрыты

Брандуков Анатолий Андрееевич (1858–1930) – русский виолончелист и педагог, близкий друг С. В. Рахманинова, с 1921 г. – профессор Московской консерватории

Брауне Вильгельм (Braune Wilhelm) (1831–1892) и его студент Отто Фишер в 1891 г. первыми провели трехмерный математический анализ человеческой походки. Кроме того, Брауне и Фишер впервые изучили массу, объем и центр масс человеческого тела (проведя исследования на трупах) и получили данные, которые долгое время использовались как биомеханический стандарт. Ими был также предложен метод определения массы сегментов тела и его объема путем погружения частей тела в воду

Бружес Александр Петрович (1887–1971) – однокашник Н. А. Бернштейна, коллега по работе в ЦИТ. Дочь Бружеса, Алла Александровна Андреева, пишет в своих воспоминаниях об отце: «Александр Петрович Бружес был наполовину датчанин, наполовину литовец. Линия его матери шла от остзейских баронов фон Дитмаров и была, видимо, обедневшей ветвью этого рода ‹…› Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Многие ученые тогда были такими. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, чем этот неверующий физиолог. ‹…› На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Папа там работал сколько-то лет. Он был одним из основоположников физиологии труда, а директором института был поэт Алексей Гастев. Его потом расстреляли, а сына, моего ровесника, посадили. Через много лет мы с ним вспоминали наш двор, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев…» (Андреева А. А. Плаванье к Небесному Кремлю. М.: Ред. журн. «Урания», 1998)

Быков Константин Михайлович (1886–1959) – советский физиолог, исследовал влияние коры головного мозга на внутренние органы. Ученик И. П. Павлова. Один из основных обвинителей, выступавших на печально известной совместной сессии АН СССР и АМН СССР 1950 г., так называемой «Павловской сессии»

Бюль Люсьен (Bull Lucien) (1876–1972) – французский ученый, пионер хронофотографии. Ассистент Этьена Маре, после смерти Маре в 1904 г. фактический директор Института Маре (1904–1949) при формальном директорстве Рише, Лапика и Пьерона. Усовершенствовал технику фотосъемки до 2400 кадров в секунду (1900–1904), а затем до 50 тысяч кадров в секунду (1928). Работал с русским исследователем Оршанским над регистрацией движения глаз человека во время чтения

Васильев Юрий Маркович (1928–2017) – советский и российский цитолог, проф., член-корр. РАН (1991). Зав. лабораторией механизмов канцерогенеза Российского онкологического научного центра им. Н. Н. Блохина РАМН c 1962 по 2000‐е гг.; с 1963 по 2006 г. – проф. кафедры вирусологии биологического факультета МГУ и руководитель группы клеточных регуляций в Институте физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского. Профессор Ратгерского университета в США. В течение многих лет совместно с И. М. Гельфандом изучал механизмы движений нормальной и опухолевой клетки. Вместе с И. М. Гельфандом в 1967–1970 гг. проводил занятия по молекулярной биологии и генетике в знаменитой «Второй школе». Принимал участие в биологическом семинаре И. М. Гельфанда

Вейнберг Дагмар (Weinberg Dagmar) (1897–1946) – французский психолог, основоположница современных методов в психологии. В 1916–1920 гг. училась в университете в Москве, затем в Берлине. В Париже получила диплом по практической психологии, сотрудничала с Эдуаром Тулузом и Жан-Мари Лаи в Психологической лаборатории Службы ментальной профилактики, затем Анри Ложье доверил ей Психотехническую лабораторию Государственных железных дорог в Вирофле, а вскоре и Биометрическую лабораторию Национального центра научных исследований. Знание польского, русского, немецкого и английского языков позволяло ей поддерживать связи с иностранными учеными. Основным научным интересом Д. Вейнберг была математическая статистика, в приложении которой к методам отбора, обучения и других тестов состоит ее особая заслуга в развитии психологической науки. Во время оккупации вынуждена была скрываться, что сказалось на ее здоровье и привело к преждевременной смерти

Вербов Александр Федорович (Фриделевич) (1891–1977) – советский ортопед и травматолог, автор трудов по восстановительной физиотерапии и массажу

Верещагин Николай Константинович (1893–1962) – советский физиолог, в 1945–1962 гг. руководил кафедрой нормальной физиологии Свердловского медицинского института, в 1945–1947 гг. по совместительству работал и на кафедре физиологии биологического факультета Уральского университета

Вержбилович Александр Валерианович (1849–1911) – российский виолончелист. С 1887 г. преподавал в Санкт-Петербургской консерватории

Винер Норберт (Wiener Norbert) (1894–1964) – американский математик, «отец кибернетики». В 1960 г. был в Москве на I конгрессе Международной федерации по автоматическому управлению (ИФАК)

Виноградова Тамара Николаевна – д. м. н., проф. Института протезирования и протезостроения, в 1945–1948 гг. аспирантка проф. В. Д. Чаклина

Вишнякова Ирина Николаевна – зав. архивом АМН СССР до 2009 г.

Вовси Мирон Семенович (1897–1960) – советский ученый-медик, врач-терапевт, один из главных обвиняемых по «делу врачей» в 1953 г. После окончания медицинского факультета Московского университета в 1919 г. служил врачом в Красной армии, с 1922 г. – ординатор и ассистент клиники факультетской терапии Московского университета, затем старший научный сотрудник Медико-биологического института. В 1935 г. – зав. кафедрой внутренних болезней Центрального института усовершенствования врачей и руководитель терапевтического отделения Московской клинической больницы им. С. П. Боткина. В 1941–1950 гг. Вовси был главным терапевтом Красной (впоследствии Советской) армии. Генерал-майор медицинской службы (РЕЭ)

Газенко Олег Георгиевич (1918–2007) – советский и российский физиолог, ак. РАН, генерал-лейтенант медицинской службы, основоположник космической медицины, лауреат многих премий, включая Государственную премию СССР, премию Правительства РФ, премию «Триумф», Демидовскую премию. Член редколлегии журнала «Наука и жизнь»

Ганзен (Васильева) Анна Васильевна (1869–1942) – переводчица, вместе с мужем, Петром Ганзеном, перевела на русский язык произведения многих скандинавских писателей

Гантмахер Феликс Рувимович (1908–1964) – советский математик, механик. С 1947 г. работал в МФТИ, читал курсы лекций по математическому анализу, теоретической механике, теории устойчивости, теории матриц. С 1954 г. возглавлял кафедру теоретической механики. «…До 1964 г. эти дисциплины читал проф. Гантмахер, ученый с мировым именем, который, однако, так и не стал не только академиком, но и членом-корреспондентом АН. В 1964 г. он тяжело заболел, и было ясно, что читать свой курс тогдашним второкурсникам он не сможет. Он лежал в больнице и понимал, что не выйдет из нее никогда. В расписание поставили его ученика и друга – проф. Айзермана. Но Гантмахер хотел прочесть хотя бы первую, вводную, лекцию, чтобы продемонстрировать студентам величие и великолепие любимой науки. Его привезли из больницы в карете скорой помощи и занесли на второй этаж на руках. В актовый зал набились студенты двух потоков. Гантмахер читал лекцию, лежа в кресле, а его ассистент писал на доске формулы и делал чертежи с глазами, полными слез. В зале не было слышно ни шепота, ни случайного кашля – все понимали, что являются свидетелями акта необычайного мужества и преданности науке» (Созерцатель. Легенды и мифы Московского физико-технического. Мемуар). Классическая монография Ф. Р. Гантмахера, «Теория матриц», выделяется среди аналогичных работ широтой охвата и ясностью изложения, переведена на иностранные языки и служит настольной книгой уже нескольким поколениям математиков во всем мире

Гаркави Михаил Наумович (1897–1964) – один из самых известных советских конферансье, актер, юморист, автор юмористических скетчей. Учился на медицинском факультете Московского университета и на театральном отделении Московского филармонического училища

Гастев Алексей Капитонович (1882–1939) – российский революционер, профсоюзный деятель, поэт и писатель, теоретик научной организации труда. В 1901 г. вступил в РСДРП, за революционную деятельность был исключен из Московского учительского института. В 1906 г. – делегат IV съезда РСДРП. С 1906 г. работал в Союзе металлистов (сам был слесарем). В 1908 г. отходит от РСДРП, но не прекращает участия в революционном движении. В 1917–1918 гг. – секретарь ЦК Всероссийского союза рабочих-металлистов. В беседе с В. И. Лениным 3 июня 1921 г. получил поддержку своих идей и в том же году организовал в Москве Центральный институт труда (ЦИТ) при ВЦСПС. Одновременно с руководством ЦИТ в 1924–1926 гг. Гастев был зам. председателя, а затем председателем Совета по научной организации труда. В 1938 г. был арестован, 15 апреля 1939 г. расстрелян в «Коммунарке»

Гастев Юрий Алексеевич (1928–1993) – сын А. К. Гастева, математик. Из-за репрессий не окончил университет, был арестован, вернулся в Москву после смерти Сталина и окончил пединститут. Занимался математической логикой, впоследствии диссидент, в своей первой книге выражает «благодарность проф. Чейну и проф. Стоксу», намекая, что написать эту книгу ему позволило периодическое (Чейн-Стоксово) дыхание, упоминавшееся в бюллетене о состоянии здоровья Сталина перед смертью (в ночь на 5 марта 1953 г.). Известны его слова на защите диссертации: «…Особенно мне бы хотелось отметить глубокое и плодотворное влияние, оказанное на меня выдающимися работами доктора Джона Чейна и доктора Уильяма Стокса, и в первую очередь их замечательный результат 1953 г., которому не только я в значительной мере обязан своими успехами, но и все мое поколение»

Геллерштейн Соломон Григорьевич (1896–1967) – советский ученый, д. б. н., проф., один из основателей отечественной психологии и психофизиологии труда, авиационной психологии, участник психотехнического движения

Гельфанд Израиль Моисеевич (1913–2009) – советский и американский математик, биолог, педагог и организатор математического образования (до 1989 г. – в Советском Союзе, после 1989 г. – в Соединенных Штатах). Автор более 800 научных статей и около 30 монографий; основатель крупной научной школы. Д. ф.-м. н. (1940), проф. МГУ (1941–1990), Ратгерского университета (1990–2009). В 1966–1970 гг. – президент Московского математического общества (ММО). Основные труды по функциональному анализу, алгебре и топологии. Автор многочисленных работ по нейрофизиологии, клеточной миграции в тканевых культурах, протеомике и алгоритмизации клинической работы врачей. Гельфанд известен также и тем, что сумел стать крупнейшим ученым путем самообразования, не имея оконченного среднего образования и не пройдя курс обучения в университете

Гильберт Давид (Hilbert David) (1862–1943) – немецкий математик, внес значительный вклад в развитие многих областей математики. В 1910–1920‐х гг. (после смерти Анри Пуанкаре) был признанным мировым лидером математиков. Гильберт разработал широкий спектр фундаментальных идей во многих областях математики, в том числе теорию инвариантов и аксиоматику евклидовой геометрии. Он сформулировал теорию гильбертовых пространств, одну из основ современного функционального анализа. В 1900 г. на II Международном математическом конгрессе Гильберт формулирует знаменитый список 23 нерешенных проблем математики, послуживший направляющим указателем приложения усилий математиков на протяжении всего XX в.

Гиляровский Василий Алексеевич (1876–1959) – российский и советский психиатр, в 1911–1920 гг. ординатор и прозектор Московской Преображенской психиатрической больницы, одновременно старший ассистент (1915–1923) психиатрической клиники Московских высших женских курсов. «…Уже в этом раннем периоде своей деятельности Василий Алексеевич обратил на себя внимание как талантливый клиницист и патологоанатом, и когда А. Н. Бернштейн начал организовывать в Москве клиническое психиатрическое учреждение нового типа – Центральный приемный покой для душевнобольных, он пригласил в качестве своего ближайшего помощника Василия Алексеевича, которому и поручил работу старшего ординатора и прозектора» (Петрюк П. Т., Петрюк А. П. Академик Василий Алексеевич Гиляровский – выдающийся отечественный психиатр и бывший сабурянин (к 130-летию со дня рождения) // Український вісник психоневрології. 2006. Т. 14. Вип. 2)

Гиппенрейтер Юлия Борисовна (р. 1930) – советский и российский психолог, д. психол. н., проф. МГУ. Области научной деятельности: экспериментальная психология (психология восприятия, психология внимания, психофизиология движений), системная семейная психотерапия, нейролингвистическое программирование. Автор многочисленных популярных публикаций по психологии

Глаголева Елена Георгиевна (1926–2015) – советский и российский математик, педагог, к. пед. н., жена М. Б. Беркинблита, выдающийся представитель династии педагогов Глаголевых. Училась в знаменитой 110‐й школе, где работала учителем математики ее мать. С отличием окончила физико-математический факультет Московского городского педагогического института им. Потемкина, поступила в аспирантуру к известному математику С. П. Финикову. Работала в лаборатории математики НИИСИМО (Научно-исследовательский институт содержания и методов обучения АПН РСФСР), перешла на кафедру математики МАТИ (Московский авиационно-технологический институт), а затем – в лабораторию математических методов в биологии И. М. Гельфанда. Была его главной помощницей в создании ВЗМШ (Всесоюзной заочной математической школы). Принимала большое участие в написании двух первых пособий для заочного обучения в этой школе (Гельфанд И. М., Глаголева Е. Г., Кирилов А. А. Метод координат. М.: МЦНМО, 2009; Гельфанд И. М., Глаголева Е. Г., Шноль Э. Э. Функции и графики. М.: МЦНМО, 2005), переведенных на ряд языков, в том числе на японский

Глезер Вадим Давыдович (1923–2017) – д. б. н., главный научный сотрудник лаборатории физиологии зрения Института физиологии им. И. П. Павлова РАН. Автор свыше 300 статей, 7 монографий. Из интервью c В. Л. Талис (2010): «Вы Бернштейна никогда не видели, но только разговаривали по телефону, собираясь пообщаться?» – «Он прочитал мою книжку, и мы собирались встретиться, а потом он умер». – «Какую книжку?» – «Книжка называлась “Информация и зрение”. Он прочел и захотел контактировать, поскольку это было связано с его построениями. Там был кибернетический подход и информативный подход. Он сам, кажется, позвонил из Москвы, и мы общались по телефону. Был такой краткий разговор, что было бы интересно обсудить некоторые проблемы, то, что его заинтересовало. Потом, кажется, было сказано, что он позвонит, когда мне приехать. Я в Москве часто бывал тогда. Он мне не позвонил. Потом я позвонил ему, и мне сказали, что он умер». – «Вы участвовали в семинарах Гельфанда?» – «Да. Единственное, что я хорошо помню, так это один из этих семинаров, где какой-то придирчивый человек начал ко мне придираться, и Гельфанд его очень резко осадил. Да, Шахнович это был, была такая фигура. На эти семинары допускались избранные». – «Какова была фигура Гельфанда?» – «Он был такой вспыльчивый, обидчивый. Я помню, мы были в Доме ученых, и он там очень вспылил. А когда зашел разговор, а почему вы вообще здесь, то он вытащил свое удостоверение член-корреспондента и доказывал всем в Доме ученых, что он больше, чем они, имеет право быть здесь… Помню, я выступал в академии и кто-то такой же, типа Шахновича, все время перебивал с вопросами с места. И президент академии сказал, чтобы он вышел из зала и не мешал, так тот после этого на цыпочках (!) вышел из зала»

Гнесин Михаил Фабианович (1883–1957) – советский композитор, педагог, заслуженный деятель искусств РСФСР (1927), представитель династии музыкантов-педагогов Гнесиных

Гольденберг Израиль Зиновьевич (1912?–1942?) – первый муж Н. А. Гурвич, отец Т. И. Павловой

Гольденберг Элькан Зиновьевич (1901–1937) – начальник строительства Камыш-Бурунского железорудного комбината. Родился в местечке Мирополь Волынской губернии; образование высшее; член ВКП(б). Проживал: Москва, ул. 2-я Извозная, д. 17, кв. 45. Арестован 13 апреля 1937 г., обвинялся в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 15 июля 1937 г. Место захоронения – Москва, Донское кладбище. Реабилитирован 30 апреля 1957 г. ВКВС СССР (Источник: Москва, расстрельные списки – Донской крематорий)

Гольденберг Эммануил Зиновьевич (1904–1936) – начальник 2‐го отделения Отдела трудовых колоний УНКВД ЛО. Родился в д. Саксагань Днепропетровской области (по другим данным, г. Васильков Киевской губернии); кандидат в члены ВКП(б) в 1930–1936 гг. Проживал: Ленинград, ул. Слуцкого, д. 45, кв. 42. Арестован 10 июля 1936 г. Приговорен: Выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР в г. Ленинград 29 декабря 1936 г., обв.: по ст. ст. 17-58-8, 58–11 УК РСФСР. Приговор: 10 лет тюрьмы (Источник: Ленинградский мартиролог: 1937–1938)

Гольдовская Татьяна Игнатьевна (1898–1978) – советский врач-психиатр, работала в Московском НИИ психиатрии, автор многих работ по клинико-социальным и организационным вопросам оказания психиатрической помощи

Горелик Андрей Габриэлович – д. ф.-м. н., проф., зав. кафедрой оптико-электронных систем Московской государственной академии приборостроения и информатики

Горелик Габриэль Симонович (1906–1956) – отец А. Г. Горелика, советский ученый-радиофизик, педагог, автор популярного учебника «Колебания и волны» (1959)

Горкин Зиновий Давидович (1896–1970) – советский ученый в области гигиены, д. м. н. (1939), проф. (1934). Окончил Харьковский мед. институт (1922). В 1925–1931 гг. зам. директора, в 1931–1937 – директор Украинского центрального института труда и профессиональных заболеваний (Харьков). В 1938–1968 гг. – зав. кафедрой гигиены труда Харьковского мед. института, одновременно в 1938–1947 гг. – декан санитарно-гигиенического факультета. Die Beziehungen zwischen der Länge des arbeitenden Muskels und dem Energieverbrauch // Arbeitsphysiologie. 1931. № 4. S. 86–96; Дальнейшие исследования по применению ультрафиолетовой радиации в гигиене труда и в клинике профессиональных заболеваний // Вопросы общей и частной гигиены. Киев, 1963

Граф Отто (Graf Otto) (1893–1973) – немецкий психофизиолог. Untersuchungen über die Wirkung zwangsläufiger zeitlicher Regelung von Arbeitsvorgängen. I.: Beiträge zur Erforschung der Arbeitsbedingungen bei Fließarbeit // Arbeitsphysiologie. 1930. № 2

Гращенков Николай Иванович (1901–1965) – советский невролог, член-корр. АН СССР (1939), ак. АН БССР (1947; президент в 1947–1951) и АМН СССР (1944). Член КПСС с 1918 г. Окончил медицинский факультет Московского университета (1926). С начала 1930‐х гг. руководил рядом научно-исследовательских медицинских учреждений, в 1937–1939 гг. – первый зам. наркома здравоохранения СССР. Основные работы по физиологии и патологии органов чувств, диэнцефальной патологии, электрофизиологии, травматическим и инфекционным (клещевой и комариный энцефалиты) заболеваниям центральной нервной системы. Подробно изучил и описал газовую гангрену мозга, предложил комплексные методы терапии огнестрельных ранений позвоночника. Заместитель генерального директора Всемирной организации здравоохранения (1959–1961)

Губерман Игорь Миронович (р. 1936) – советский и израильский писатель, поэт, получивший широкую известность благодаря своим афористичным сатирическим четверостишиям – «гарикам». В 1958 г. окончил МИИТ с дипломом инженера-электрика. Несколько лет работал по специальности, параллельно занимаясь литературой

Гузиков (Гусиков) Михаил Иосиф (1806–1837) – виртуоз игры на соломенной гармонике. Родился в семье бедного шкловского клезмера (еврейского народного музыканта), флейтиста Иосифа. Усовершенствовал белорусский народный инструмент «брусочки», создав тем самым прообраз ксилофона. С 1833 г. начал давать концерты, играя в ансамбле с двумя скрипачами и контрабасистом. После успешных концертов в Москве и Киеве посетил Одессу, где знаменитый Ламартин убедил его предпринять заграничное путешествие. С огромным успехом концертировал в Вене, Париже, Берлине, Брюсселе. В его репертуар были включены обработки пьес Н. Паганини, К. М. Вебера, арий Дж. Россини, попурри из оперных мелодий, собственные импровизации, обработки еврейских, белорусских, польских, русских и украинских народных песен и танцев. Летом 1837 г. Гузиков гастролировал в Бельгии, тяжело заболел… но в немецком городе Аахене… вынужден был играть, ибо грозила большая неустойка. Адольф Когут завершает повествование о Михаиле Гузикове следующими словами: «Умер больной артист, как умирают воины на поле битвы: он скончался в театре, не выпуская из рук инструмента». Ему не было и 28 лет. Место захоронения неизвестно. Российская печать о смерти Михаила Гузикова не сообщила

Гуляев Юрий Васильевич (р. 1935) – советский и российский физик, научный руководитель ИРЭ РАН, директор Института нанотехнологий микроэлектроники РАН (ИНМЭ РАН), ак. и член Президиума РАН, проф. и зав. кафедрой твердотельной электроники и радиофизики факультета физической и квантовой электроники МФТИ, главный редактор журналов «Радиотехника и электроника», «Биомедицинская радиоэлектроника»

Гурвич (Шендерович) Софья Павловна (1887–1984) – мать Н. А. Гурвич

Гурвич Александр Абрамович (1887–1940?) – отец Н. А. Гурвич. Родился в Ростове-на-Дону; беспартийный; работал помощником начальника по строительству Иркутского завода № 125. Арестован 21.09.1938. Обвинение по статьям 58-7, 58-9, 58–11 УК РСФСР. В 1940 г. реабилитирован постановлением УНКВД Иркутской области. (Источник: Книга памяти жертв коммунистического террора Иркутской обл.)

Гурвич Ирина Александровна (1918?–1972) – младшая сестра Н. А. Гурвич. По сведениям Н. А. Ковалевой, «она жила в Москве тоже на Щукина с Софьей, своей матерью, в одной комнате. Работала в НИИ. Замужем никогда не была. Умерла в 54 года и похоронена на Донском кладбище»

Гурвич Наталия Александровна (1912–1968) – вторая жена Н. А. Бернштейна. Ей посвящены стихи Н. А. Бернштейна, датированные 1933 г., где упоминается Институт охраны труда (ИОТ), в котором они, по-видимому, познакомились. По сведениям их внучки Н. А. Ковалевой, брак между Н. А. Гурвич и Н. А. Бернштейном был зарегистрирован в 1934 г. В III главе монографии «Исследования по биодинамике локомоций» (М.: ВИЭМ, 1935) Н. А. Бернштейн благодарит лаборантов, в том числе Гурвич (в алфавитном порядке)

Гурфинкель Виктор Семенович (1922–2020) – советский и российский физиолог, д. м. н., проф., ак. РАН (1994). В 1944 г. окончил Одесский медицинский институт, был призван в действующую армию. После демобилизации в 1946 г. назначен на должность старшего врача Особого конструкторского бюро, поступил в аспирантуру при Центральном научно-исследовательском институте протезирования и протезостроения (ЦНИИПП), где познакомился с Н. А. Бернштейном. Работал в лаборатории физиологии и патологии в должности с. н. с., с 1953 по 1958 г. заведовал этой лабораторией. В 1958 г. перешел в Институт экспериментальной биологии и медицины Сибирского отделения АН СССР (Новосибирск), где организовал физиологическую лабораторию, разрабатывавшую вопросы гемодинамики. В 1960 г. в связи с организацией теоретического отдела в Институте биологической физики АН СССР назначен с. н. с., а с 1962 г. – зав. лабораторией биофизики сложных процессов. 1970 г. за участие в создании протеза предплечья с биоэлектрическим управлением удостоен Государственной премии СССР

Донской Дмитрий Дмитриевич, младший (1910–2008) – сын Д. Д. Донского-старшего, родился в Мюнхене, куда были сосланы его родители. После революции с 1922 г. в ссылке с отцом и матерью в Нарымском крае. В 1932 г. окончил 1‐й Ленинградский мединститут. В 1936 г. разработал первую программу по теории движений, которую впоследствии взял за основу первой программы по биомеханике (1958), обязательной для всех институтов физкультуры. Во время войны сражался на разных фронтах (Киев, Сталинград), в октябре 1941 г. 28 дней выходил из окружения. В боях практически лишился слуха. После демобилизации в 1946 г. – научный сотрудник ЦНИИФК в лаборатории Н. А. Бернштейна. В 1950 г. Донской вынужден покинуть Москву и переехать в Омск, где заведует кафедрой анатомии Омского института физической культуры. В 1955 г. новый директор ЦНИИФК Н. Г. Озолин добивается возвращения Донского в институт на должность заместителя директора по научной работе. В 1956 г. Донской переходит на работу в ГЦОЛИФК на кафедру анатомии сначала в должности доцента, а затем профессора. С 1963 г. преподавал биомеханику в ГЦОЛИФК, в 1970‐х гг. – один из наставников Олимпийской сборной СССР по лыжам, обучивший спортсменов способу бега, который ныне используют все ведущие лыжники

Егоров Борис Григорьевич (1892–1972) – советский нейрохирург, ак. АМН СССР (1953), заслуженный деятель науки РСФСР (1958). Отец космонавта-врача Б. Б. Егорова. Директор Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко АМН СССР (1947–1964)

Ермакова Ирина Владимировна (р. 1952) – советский и российский биолог, д. б. н. До сентября 2010 г. – научный сотрудник Института высшей нервной деятельности и нейрофизиологии РАН. Известна как автор встретивших серьезную критику научного сообщества работ, в которых утверждается, что генетически модифицированная соя негативно влияет на репродуктивные функции животных. Считает, что технологию создания ГМО человечеству дали инопланетяне. Сторонница теории происхождения мужчин от женщин-гермафродитов

Жирмунская Елена Александровна (1911–2004) – д. б. н., проф. В 1945 г. организовала кабинет клинической электрофизиологии в Институте неврологии АМН СССР и в течение 30 лет возглавляла эту службу, специалист по электроэнцефалографии (ЭЭГ); известна классификация ЭЭГ по Жирмунской

Зальцгебер Ольга Альфредовна – сотрудница Н. А. Бернштейна до войны по ВИЭМ, после – в Институте протезирования (см.: Биодинамика локомоций ампутированных // Труды Московского научно-исследовательского института протезирования: Сборник 1. М., 1948). Участвовала в кружке техники речи при Московском доме ученых под руководством актрисы Е. А. Юзвицкой, которая учила дикции многих известных людей, в том числе Ю. Б. Левитана. В РГАЛИ хранятся письма Зальцгебер к Юзвицкой, в частности из эвакуации, когда Зальцгебер жила в г. Томске

Зимонт (Шендерович) Елена Павловна (ок. 1880–1918) – сестра Софьи Павловны Гурвич, тещи Н. А. Бернштейна. Певица меццо-сопрано. Ее биография описана в воспоминаниях ее сына, Л. Д. Зимонта, где он рассказывает, как «дочь очень небогатого, обремененного большой семьей дамского портного из Ростова-на-Дону» стала выдающейся певицей»

Зимонт Леонид Давидович (1909–1986) – сын Е. П. Зимонт. После окончания института работал инженером-гидротехником на разных объектах страны: канал Москва – Волга, Днепробугский канал, Придивинская судоверфь, Цнинстрой, канал Волга – Дон, порты Саратова, Ярославля, Горького и т. п. Автор нескольких печатных работ по гидротехнике

Игумнов Константин Николаевич (1873–1948) – российский и советский пианист, педагог, публицист. Народный артист СССР (1946). Лауреат Сталинской премии I степени (1946). Доктор искусствоведения (1940)

Иогансон Екатерина Карловна (1870–1910) – сестра Александры Карловны Бернштейн (Иогансон), матери Н. А. Бернштейна. «…Начала… службу в Бурашевской колонии для душевнобольных Тверской губернии, затем перевелась в клинику душевных болезней при Московском университете, где прослужила около 12 лет. В 1907… поступила в центральный приемный покой, при котором и служила до последних своих дней в качестве надзирательницы… Покойная обладала необыкновенной добротой, подвижным и энергичным характером. Всегда улыбающаяся и добрая, она успокаивала всех, кто только обращался к ней в тяжелую минуту за нравственной поддержкой. …И этот человек, полный духовных и физических сил, безвременно погиб от инфекционной болезни…» (из некролога от 14.10.1910). Похоронена в Твери на семейном кладбище

Йенш Эрих Рудольф Фердинанд (Jaensch Erich Rudolf Ferdinand) (1883–1940) – немецкий психолог-экспериментатор, известный своими эмпирическими исследованиями о типологии памяти и эйдетизме (сохранение яркого образа предмета после прекращения его воздействия на органы чувств). Эти исследования подогревались энтузиазмом исследователя по отношению к нацистской идеологии. 11 ноября 1933 г. был среди более 900 ученых и преподавателей немецких университетов и вузов, подписавших «Заявление профессоров о поддержке Адольфа Гитлера и национал-социалистического государства»

Кабанов Александр Николаевич (1894–1984) – советский ученый, физиолог и педагог, д. м. н., проф., зав. кафедрой физиологии Московского педагогического института, с 1946 г. заведовал лабораторией возрастной физиологии в Институте возрастной физиологии и физического воспитания АПН СССР

Каган Эзро Моисеевич (1887–1948) – российский и советский физиолог, д. м. н., проф. Участник революционного движения, в 1903–1905 гг. подвергался арестам в Витебске и Ровно за пропаганду идей Бунда. В 1923 г. Каган около полугода провел в научной командировке в Германии у проф. Лемана, Краузе и Ома в Нюргбурге и Берлине и по возвращении из‐за границы был избран проф. Харьковского медицинского института, где организовал первую в СССР кафедру гигиены труда, которой руководил до 1938 г. В 1938 г. Э. М. Кагану припомнили членство в Бунде и заграничные поездки. Последовали арест и ссылка в Кировскую область. В августе 1942 г. Особым совещанием при НКВД СССР по ходатайству Управления лагеря был досрочно освобожден из заключения, и с тех пор работал в качестве врача больницы для вольнонаемных Управления Вятлага НКВД СССР. Впоследствии медицинский институт ходатайствовал о предоставлении проф. Э. М. Кагану права въезда в Омскую область и проживания в г. Омске, чтобы он мог взять на себя руководство кафедрой гигиены труда, и в 1945–1948 гг. проф. Каган заведовал кафедрой гигиены труда Омского медицинского института. Э. М. Каган похоронен в Омске, где был открыт надгробный ему памятник в ноябре 2010 г. на мемориальном Старом еврейском кладбище по ул. Береговой

Казальс Пабло (Pau Casals) (1876–1973) – каталонский виолончелист, дирижер, композитор, музыкально-общественный деятель

Кандель Эдуард Израилевич (1923–1990) – один из ведущих советских врачей-нейрохирургов, д. м. н. В начале 1950‐х гг. после защиты кандидатской диссертации был назначен м. н. с. Института нейрохирургии, однако из‐за начала так называемого «дела врачей» его быстро уволили из института и восстановили в должности только после смерти Сталина. В 1965–1990 гг. зав. нейрохирургическим отделением НИИ неврологии АМН СССР

Капица Петр Леонидович (1894–1984) – советский физик, ак. (1939). Основатель Института физических проблем (ИФП), директором которого оставался вплоть до последних дней жизни. Один из основателей МФТИ. Первый зав. кафедрой физики низких температур физического факультета МГУ. Лауреат Нобелевской премии по физике (1978) за открытие явления сверхтекучести жидкого гелия, ввел в научный обиход термин «сверхтекучесть». С 1921 по 1934 г. работал в Кембридже под руководством Резерфорда

Каплун Сергей Ильич (1897–1943) – советский ученый-медик, врач, гигиенист, проф. МГУ, основатель научной школы, организатор первой кафедры гигиены труда. В 1942 г. добровольно пошел служить в Красную армию, погиб в 1943 г.

Карпович Андрей Леонович (р. 1946) – биолог, к. б. н., специалист по локомоции животных, окончил кафедру биофизики физфака МГУ, сотрудник ИППИ РАН до 2013 г. Особенности локомоции многоножки Scolopendra cingulata при изменении скорости // Биофизика. 2009. Т. 54. Вып. 2

Кедер-Степанова Инесса Августовна (1923–2001) – физиолог, д. б. н., сотрудник ИППИ РАН (Характеристики дыхательных нейронов разных уровней центральной нервной системы // Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем. М.: Наука, 1966)

Кекчеев Крикор Хачатурович (1893–1948) – советский психофизиолог, специалист в области физиологии и психофизиологии труда. Д. м. н., проф., член-корр. АПН РСФСР. В статье «К 15-летию советской физиологии» 1934 г. А. А. Ухтомский пишет: «На том пути, на который встал Н. А. Бернштейн, дал весьма ценные работы проф. К. Х. Кекчеев, применяя методику хроно-циклограмметрии к общим рабочим движениям человека, к изучению патологических походок, утомления и т. п. ‹…› К. Х. Кекчееву принадлежит ценный учебник по физиологии труда, расходящийся сейчас вторым изданием»

Кобринский Борис Аркадьевич (р. 1944) – советский ученый, д. м. н., проф., ак. РАЕН. Председатель научного совета Российской ассоциации искусственного интеллекта

Ковалев Николай Игоревич (1986–2022) – правнук Н. А. Бернштейна, сын Н. А. Ковалевой (Бернштейн)

Ковалев Сергей Адамович (1930–2021) – советский и российский биофизик, к. б. н., правозащитник. В 1964–1969 гг. работал в МГУ зав. отделом межфакультетской лаборатории математических методов в биологии. В 1966 г. организовал в Институте биофизики сбор подписей под обращением в Президиум Верховного Совета СССР в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, которые были осуждены за «антисоветскую пропаганду». В 1969 г. уволен с должности заведующего. С 1968 г. – активный участник движения в защиту прав человека в СССР. Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации в 1994–1995 гг. Один из авторов Российской декларации прав человека и гражданина (1991) и 2‐й главы Конституции России – «Права и свободы человека и гражданина» (1993)

Коновалов Николай Васильевич (1900–1966) – советский невропатолог, д. м. н. (1937), проф., ак. АМН СССР (1950), вице-президент АМН СССР (1950–1953). Лауреат Ленинской премии (1961). В 1947–1948 гг. зам. директора по научной работе в НИИ неврологии АМН СССР, в 1948–1966 гг. – директор этого же института. Одновременно, в 1948–1952 гг., – главный невропатолог Лечебно-санитарного управления Кремля, был в числе медиков, наблюдавших И. В. Сталина в последние дни его жизни

Конорский Ежи (Юрий Маврикиевич) (1903–1973) – польский нейрофизиолог, врач-психиатр, член Польской АН. Один из создателей модели инструментального условного рефлекса; предложил новые гипотезы, касающиеся механизмов внутреннего торможения. Интегративная деятельность мозга. М.: Мир, 1970

Конради Георгий Павлович (1905–1981) – советский физиолог, д. м. н. Окончил биологическое отделение физико-математического факультета Петроградского (Ленинградского) университета (1925), продолжил учебу в аспирантуре физиологической лаборатории университета под руководством А. А. Ухтомского, работал в физиологической лаборатории Военно-медицинской академии под руководством И. П. Павлова, в Институте профзаболеваний в Москве, в Ленинградском институте гигиены и охраны труда, в отделе общей физиологии ВИЭМ. В 1934–1939 гг., по-видимому, был в административной ссылке по причине дворянского происхождения и родства с «контрреволюционерами». В 1957 г. Г. П. Конради возглавил лабораторию физиологии кровообращения Института физиологии им. И. П. Павлова АН СССР в Ленинграде

Коробков Анатолий Витальевич (1924–1981) – советский ученый, д. м. н., проф. В 1947 г. окончил факультет подготовки военно-морских врачей Военно-морской медицинской академии в Ленинграде, с 1947 по 1949 г. служил на флоте старшим лейтенантом медицинской службы. С 1949 г. работал преподавателем кафедры физиологии Военного института физической культуры и спорта им. В. И. Ленина в Ленинграде. В 1960 г. – начальник лаборатории физической подготовки Военного института физической культуры и спорта. В 1962 г. демобилизован в звании подполковника медицинской службы и назначен директором ЦНИИФК

Коц Яков Михайлович (1931–2019) – советский и американский физиолог, д. м. н., проф. В 1955 г. окончил 1‐й ММИ, затем аспирантуру в Институте физиологии детей и подростков под руководством В. С. Фарфеля. Кандидатскую диссертацию защитил в 1961 г. (официальный оппонент Н. А. Бернштейн, с которым были написаны совместные статьи по физиологии в энциклопедии). Работал в Институте биофизики АН СССР под руководством И. М. Гельфанда в лаборатории биофизики в группе В. С. Гурфинкеля. С 1964 г. – в ГЦОЛИФК, где с 1973 г. руководил кафедрой физиологии. С 1986 г. в США. Мировую известность приобрел как автор методики электростимуляции мышц

Коштоянц Хачатур Седракович (Сергеевич) (1900–1961) – советский физиолог, ак. АН Армении, член-корр. АН СССР, лауреат Сталинской премии II степени (1947). Основные труды по проблемам эволюционной физиологии, разработке энзимо-химической теории возбуждения нерва, основанной на взаимодействии процессов обмена веществ и на структуре их белков. Исследования Х. С. Коштоянца сыграли важную роль в формировании современного представления о химической основе механизмов нервной деятельности. Его именем названа улица в Западном административном округе Москвы

Краут Генрих (Kraut Heinrich) (1893–1992) – немецкий специалист по физиологии питания, с 1928 г. – руководитель химического отдела в Институте физиологии труда им. Кайзера Вильгельма, с 1956 по 1965 г. – директор Института Макса Планка физиологии питания в Дортмунде

Крепелин Эмиль (Kraepelin Emil) (1856–1926) – немецкий психиатр, автор близкой к современной нозологической концепции в психиатрии, учения о ряде психических расстройств, в том числе dementia praecox, маниакально-депрессивном психозе и паранойе

Кринский Валентин Израилевич (р. 1938) – советский и российский биофизик, д. ф.-м. н., проф. Выпускник МФТИ 1961 г. по специальности «Радиотехника». Работал в Институте биофизики в Академгородке г. Пущино. Лауреат Ленинской премии (1980). С начала 1990‐х гг. – во Франции, Германии

Купалов Петр Степанович (1888–1964) – советский физиолог, ученик И. П. Павлова, ак. АМН СССР (1946), заслуженный деятель науки РСФСР (1943)

Лаи Жан-Морис (Lahy Jean-Maurice) (1872–1943) – французский физиолог и социолог. Сын каменщика и модистки, Лаи стал пионером психотехники, методов проверки профпригодности, в том числе при выборе работы, наборе сотрудников и распределении работ. Известен критикой и переработкой системы организации труда Ф. У. Тейлора для производства во Франции. Начав исследования до Первой мировой войны, в начале 1920‐х гг. Лаи изучает труд работников транспорта, в 1924 г. создает психотехническую лабораторию в парижской транспортной компании STCRP, а в 1931 г. – аналогичную лабораторию в компании «Северные железные дороги». Коммунист, франкмасон, участник Сопротивления. В 1941 г. в связи с масонством Лаи уволен со всех должностей. Умер предположительно от сердечного приступа при побеге из гестапо. Обстоятельства его смерти долгое время оставались неясными

Ландау Кора (Ландау-Дробанцева Конкордия Терентьевна) (1908–1984) – жена Л. Д. Ландау, автор воспоминаний о муже «Академик Ландау: как мы жили»

Ландау Лев Давидович (1908–1968) – советский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (1962). В 1929–1931 гг. учился в Германии, Дании, Англии и Швейцарии, встречался с А. Эйнштейном, посещал семинары Макса Борна, работал с Нильсом Бором. Заведовал теоретическим отделом Института физических проблем в Москве

Ланжевен Поль (Langevin Paul) (1872–1946) – французский физик и общественный деятель, создатель теории диамагнетизма и парамагнетизма. Родился в Париже в семье рабочего, учился в Высшей школе промышленной физики и химии, в Высшей нормальной школе, учился и работал в Кембридже, в Кавендишской лаборатории, под руководством сэра Дж. Дж. Томсона. Занимался изучением электропроводности газов. После возвращения в Сорбонну Ланжевен в 1902 г. под научным руководством Пьера Кюри получил докторскую степень и в 1904 г. стал проф. физики в Коллеж де Франс. В 1926 г. возглавил Высшую школу промышленной физики и химии, в которой учился сам. Наиболее известная его работа заключалась в применении ультразвука с использованием пьезоэлектрического эффекта Пьера Кюри. Во время Первой мировой войны работал над обнаружением подводных лодок с помощью ультразвука. Многое сделал для распространения теории относительности во Франции, сформулировал Парадокс близнецов

Латаш Лев Павлович (1924–2002) – советский и американский нейрофизиолог. Окончил 2‐й ММИ. Аспирант ак. Л. С. Штерн и один из немногих, кто не отрекся от нее во время сталинских репрессий, за что был сослан в Казахстан с семьей, где прожил четыре года до смерти Сталина, работая невропатологом в больнице. В 1959 г. защитил кандидатскую диссертацию, которая легла в основу его первой книги «Электрические феномены спинного мозга», опубликованной в 1962 г. С 1987 г. – в США. Отец М. Л. Латаша

Латаш Марк Львович (р. 1953) – советский и американский нейрофизиолог, биомеханик. Выпускник кафедры физики живых систем МФТИ (1976). С 1987 г. – в США. Основатель журнала «Motor control», сообщества «Internation Society of Motor Control», которое каждые два года проводит международную Бернштейновскую конференцию по управлению движениями. Автор книг и учебников по управлению движениями и биомеханике

Лебединский Виктор Васильевич (1927–2008) – советский и российский патопсихолог, создатель оригинальной классификации нарушений психического развития. К. психол. н., доцент кафедры нейро– и патопсихологии факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова. Лауреат Ломоносовской премии. К его 85-летию выпущен сборник статей «Идеи Виктора Васильевича Лебединского в психологии аномального развития» под ред. М. К. Бардышевской, Л. С. Печниковой, А. Л. Рыжова. М.: Акрополь, 2012

Левантовский Владимир Исаакович (1924–1999) – выпускник механико-математического факультета МГУ 1948 г., с августа того же года начал работать в Гостехиздате АН СССР. В этом издательстве он проработал до конца 1989 г., где с 1962 г. бессменно возглавлял созданную им редакцию процессов управления и механики космического полета

Левин Лев Григорьевич (1870–1938) – врач-терапевт, д. м. н., проф. Окончил естественное отделение физико-математического факультета Новороссийского университета (Одесса) и медицинский факультет Московского университета (1896). В 1896–1897 гг. стажировался в клиниках Берлина и Парижа. С 1897 г. – лечащий врач и консультант в больницах Москвы. С 1920 г. работал в Кремлевской больнице, позже по совместительству – врачом и консультантом в санчасти ОГПУ – НКВД СССР. Лечащий врач Ф. Э. Дзержинского, В. Р. Менжинского, Г. Г. Ягоды и др. В 1937 г. арестован, на процессе по делу «антисоветского правотроцкистского блока» (1938) обвинен в убийстве М. А. Пешкова, В. Р. Менжинского, В. В. Куйбышева и М. Горького. Расстрелян

Леман Гюнтер (Lehmann Gunther) (1897–1974) – немецкий медик, специалист по физиологии движения. В 1928–1938 гг. – руководитель отдела физиологии и гигиены, в 1938–1966 гг., после смерти Эдгара Атцлера, – директор Института физиологии труда им. кайзера Вильгельма (Института Макса Планка) в Дортмунде

Леонтович Татьяна Алексеевна (1923–2007) – советский и российский гистолог, морфолог, д. м. н., проф., руководила лабораторией нейронной структуры мозга НИИ мозга РАМН

Леонтьев Алексей Николаевич (1903–1979) – советский психолог, философ, педагог и организатор науки, д. пед. н., действительный член АПН РСФСР. Занимался проблемами общей психологии (эволюционное развитие психики; память, внимание, личность и др.) и методологией психологического исследования, первый декан факультета психологии МГУ

Лепешинская Ольга Борисовна (1871–1963) – советский биолог и революционный деятель. Лауреат Сталинской премии I степени (1950), ак. АМН СССР (1950). Основные труды посвящены исследованию оболочек животных клеток, гистологии костной ткани. Широкую известность в СССР получило обсуждение (в дальнейшем не подтвержденной) теории О. Б. Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества». Теория Лепешинской на совместном совещании АН и АМН СССР 1950 г. была поддержана рядом гистологов и всеми выступавшими докладчиками, включая Т. Д. Лысенко. Профессорам медицинских вузов было вменено в обязанность в каждой лекции цитировать учение Лепешинской о превращении в живое неживого. Впоследствии осуждено как политизированное и антинаучное направление в советской биологии

Летавет Август Андреевич (1893–1984) – советский врач-гигиенист, ак. АМН СССР (1950). По окончании университета в 1917 г. работал санитарным инспектором НКТ, затем (1924–1931) – ассистентом кафедры гигиены труда 2‐го ММИ и ЦИТ (1925–1927). Позже работал в Центральном институте гигиены труда и промышленной санитарии Наркомздрава РСФСР (1927–1935), затем в Центральном институте гигиены труда и профзаболеваний (1935–1945). В 1948–1971 гг. работал директором НИИ гигиены труда и профзаболеваний и одновременно (1931–1955) зав. кафедрой промышленной гигиены Центрального института усовершенствования врачей. С 1957 г. – ак. – секретарь отделения гигиены, микробиологии и эпидемиологии АМН СССР

Лидский Виктор Борисович (1924–2008) – советский и российский математик, д. ф.-м. н., заслуженный проф. МФТИ

Лобачевский Николай Иванович (1792–1856) – российский математик, один из создателей неевклидовой геометрии, деятель университетского образования и народного просвещения. Лобачевский 40 лет преподавал в Императорском Казанском университете, в том числе 19 лет руководил им в должности ректора; его активность и умелое руководство вывели университет в число передовых российских учебных заведений

Ложье Анри (Laugier Henri) (1888–1973) – французский физиолог и общественный деятель, участвовал в создании Национального института труда и профориентации, лаборатории биометрии Национального центра научных исследований, Дворца открытий в Париже. В 1930–1937 гг. преподавал физиологию труда в Национальной консерватории искусств и художеств, в 1939–1940 и 1943–1944 гг. – директор Национального центра научных исследований. С 1940 г. находился в Монреале, Квебеке и впоследствии во Французском Алжире, был участником Сопротивления, одним из организаторов эвакуации французских ученых в США и Великобританию. В 1946 г. стал заместителем Генерального секретаря ООН. Участвовал в написании Всеобщей декларации прав человека, в создании ВОЗ и ЮНИСЕФ, в 1952 г. вошел в Исполнительный совет ЮНЕСКО. Масон, член Великой коллегии шотландского устава, член 33‐го градуса Древнего и принятого шотландского устава

Лоош Эберхард (Loosch Eberhard) (1954–2016) – немецкий ученый, проф. кинезиологии и спортивной психологии Института наук о спорте и движении Педагогической высшей школы в Эрфурте, историк спорта, один из биографов Н. А. Бернштейна. Изучал социальную психологию в Йенском университете, где защитил диссертацию в 1986 г. и получил звание доцента в 1990 г. Занимался вопросами вариативности в спортивных и художественных движениях, особенностями восприятия и движения, а также теоретическими и историческими вопросами физиологии движений. Соредактор первой биографии Н. А. Бернштейна на английском языке (Feigenberg I. M. Nikolai Bernstein. From Reflex to the Model of the Future / Loosch E., Talis V. (Eds) Berlin: LIT, 2014)

Лурия Александр Романович (1902–1977) – советский психолог, основатель российской нейропсихологии, ученик и лидер школы Л. С. Выготского

Лэшли Карл Спенсер (Lashley Karl Spencer) (1890–1958) – американский психолог и физиолог, специалист в области поведенческой психологии и нейропсихологии. Член Национальной академии наук США (1930), иностранный член Лондонского королевского общества. Занимаясь поиском локализации памяти в мозге, пришел к выводу, что память не сосредоточена в некоторой области мозга: эта функция распределена по мозгу. Отвергая «мозговую локализацию», ввел понятие «эквипотенциальности» и «массового действия», основываясь на опытах по удалению мозга у крыс, когда не место, а количество удаленного мозга влияло на обучение и запоминание. Исследуя зрительные зоны мозга крыс, ввел понятие «энграмм» – распределенных структур, которые управляют определенными функциями мозга

Ляпунов Алексей Андреевич (1911–1973) – советский математик, один из основоположников кибернетики, чл.-к. АН СССР. В МГУ с 1954 г. в течение 20 лет работал семинар по кибернетике под руководством А. А. Ляпунова

Майер Фриц (Meyer Fritz) – немецкий физиолог, сотрудник Института физиологии труда им. кайзера Вильгельма, специалист в области физиологии движения

Маккалок Уоррен Стерджис (McCulloch Warren Sturgis) (1898–1969) – американский нейропсихолог, нейрофизиолог, теоретик искусственных нейронных сетей и один из отцов кибернетики. В 1943 г. У. С. Маккалок и его ученик У. Питтс сформулировали основные положения теории деятельности головного мозга. Ими была разработана модель нейрона как простейшего процессорного элемента; предложена конструкция сети таких элементов для выполнения логических и арифметических операций; сделано основополагающее предположение о том, что такая сеть способна обучаться, распознавать образы, обобщать полученную информацию

Максвелл Роберт (Maxwell Robert) (1923–1991) – британский медиамагнат еврейского происхождения. Родился в Закарпатье, большинство его родных стали жертвами холокоста. Во время Второй мировой войны воевал в рядах Французского иностранного легиона и Чешской дивизии в составе французской армии, затем вступил добровольцем в британскую армию. Участвовал в высадке в Нормандии, награжден Военным крестом. После войны получил британское гражданство и занялся издательским бизнесом. В 1964–1970 гг. член парламента Великобритании от Лейбористской партии. Погиб в море при неясных обстоятельствах, после его смерти вскрылись финансовые злоупотребления, все его предприятия обанкротились

Максимов Вадим Викторович (1937–2015) – советский и российский ученый, автор публикаций по нейронам сетчатки, цветовому и машинному зрению, к. т. н. Выпускник МФТИ 1961 г. по специальности «Радиофизика». С 1964 г. – сотрудник лаборатории сенсорных органов Института биофизики, возглавляемой Николаем Нюбергом (в 1967 г. лаборатория вошла в состав ИППИ РАН), ученик и последователь М. М. Бонгарда

Максимова Елена Владимировна (р. 1952) – руководитель научно-методической группы ООО Центр «Со-творение». Выпускница кафедры физиологии человека и животных биологического факультета МГУ (1975), кафедры олигофренопедагогики Московского института открытого образования (2003). Действительный член и официальный преподаватель Профессиональной психотерапевтической лиги, автор методики «Со-творение» – телесно ориентированной терапии с опорой на теорию построения движений Н. А. Бернштейна

Малкин Виктор Борисович (1923–2003) – советский и российский физиолог, специалист в области авиационной медицины, истории шахмат и медико-биологических проблем шахматистов. Выпускник 2‐го ММИ (1945), д. м. н. (1963), кандидат в мастера спорта по шахматам (1949), действительный член Академии космонавтики (1991). Опубликовал более 250 научных работ

Мальпиги Марчелло (Malpighi Marcello) (1628–1694) – итальянский биолог и врач. Один из основоположников микроскопической анатомии растений и животных, проводил исследования в области гистологии, эмбриологии и сравнительной анатомии

Маргулиес Юрий Эммануилович (1902–1971) – сын Э. С. Маргулиеса и М. Н. Аитовой (Бернштейн), историк, синолог, переводчик (с испанского, французского, немецкого, английского), в 1926 г. защитил в Сорбонне докторскую диссертацию «Китайские кууэн» и на протяжении 10 лет читал в Сорбонне курсы лекций «Китайский язык» и «Китайская литература». Последние 25 лет жизни возглавлял отдел переводов на китайский и с китайского при ООН, коллекционер старинных книг

Маркушевич Алексей Иванович (1908–1979) – советский математик и педагог, книговед, д. ф.-м. н., вице-президент АПН СССР (1967–1975); зам. министра просвещения РСФСР (1958–1964). Автор работ по теории функций, педагогике и методике преподавания математики, истории науки, многочисленных научно-популярных работ по математике

Маршак Моисей Ефимович (1894–1977) – физиолог, заслуженный деятель науки РСФСР (1946), чл.-к. АМН (1957). С 1924 по 1933 г. заведовал лабораториями гигиены и физиологии труда ИОТ. С 1933 г. заведовал лабораторией климатофизиологии, а затем до 1972 г. – лабораторией физиологии дыхания и кровообращения, последовательно находившейся в составе ВИЭМ, Института физиологии АМН СССР, Института нормальной и патологической физиологии АМН СССР. Одновременно с 1938 по 1949 г. заведовал кафедрой физиологии Института физической культуры. Опубликовал свыше 100 научных работ

Мейен Сергей Викторович (1935–1987) – советский геолог, эволюционист, палеоботаник, д. г.-м. н. (1969). Родился в Москве в семье потомка голландских эмигрантов, приехавших в Россию по призыву Петра I. В 1941 г. его отец, Виктор Александрович Мейен, был арестован по доносу, а в 1942 г. погиб в лагерях. Как сыну репрессированного, С. В. Мейену могла быть закрыта дорога к высшему образованию, поэтому он учился в музыкальной школе по классу виолончели, готовясь стать профессиональным исполнителем. Но, окончив школу в год смерти Сталина, смог поступить на геологический факультет МГУ, последовав своему рано проявившемуся интересу к палеонтологии

Мельничук Павел Владимирович (1921–1995) – советский и российский врач-невролог, д. м. н. Окончил 1‐й ММИ, работал в Чите (зав. кафедрой неврологии, нейрохирургии и медицинской генетики Читинской медицинской академии с 1960 по 1968 г.), затем в Москве (аспирант, потом руководитель отделения функциональной диагностики по нейрофизиологии 1‐го ММИ)

Мешалкин Евгений Николаевич (1916–1997) – советский и российский кардиохирург, ак. РАМН (1992), ак. АМН СССР (1978). Лауреат Ленинской премии (1960). Был первым, кто разработал и освоил три медицинские дисциплины: анестезиологию, лучевую диагностику и кардиохирургию врожденных и приобретенных пороков сердца, еще в конце 1940‐х гг. ввел в хирургическую практику интубационный наркоз (до этого многие операции делали при местной анестезии). Впервые в СССР опробовал и внедрил технику зондирования и рентгеноконтрастных исследований сердца и сосудов. В его институте был освоен метод гипотермии (понижение температуры тела пациента с полной остановкой сердца), который позволил оперировать в условиях открытого сердца

Микаэлян Андрей Леонович (1925–2010) – советский и российский ученый в области радиооптики, оптической памяти, нейронных сетей, ак. АН СССР (1990), с 1958 г. – начальник и научный руководитель лаборатории (отдела) лазерной техники, а затем Института радиооптики в составе Концерна радиостроения «Вега» (c 1946 г. – НИИ-17, российское предприятие радиоэлектронного комплекса)

Миллионщиков Михаил Дмитриевич (1913–1973) – советский ученый, ак. АН СССР (1962), государственный и общественный деятель, организатор науки и международного научного сотрудничества, специалист в области аэрогидродинамики, прикладной физики и ядерной энергетики. Ученик академиков А. Н. Колмогорова и Б. Н. Юрьева. Председатель Верховного Совета РСФСР (1967–1973)

Мирский Лев Моисеевич (1894–1978) – отец Михи Мирского. В детстве ходил в хедер, потом пошел в Виленскую еврейскую гимназию. Учился в Виленском еврейском учительском институте, стал учителем физического воспитания в гимназии. Всю жизнь занимался теорией, методикой, историей физического воспитания, преподавал в Московском институте физического воспитания им. Сталина

Митин Марк Борисович (1901–1987) – советский философ, публицист, политический и общественный деятель, один из главных идеологов и апологетов сталинизма. Д. филос. н., проф., ак. АН СССР, лауреат Сталинской премии I степени (1943). Автор работ по диалектическому и историческому материализму, «критике буржуазной философии»

Могилянская З. В. – в 1930‐х гг. сотрудница Н. А. Бернштейна во Всесоюзном центральном институте экономики, организации и оздоровления труда (в конце 1935 г. реорганизован в Всесоюзный центральный научно-исследовательский институт охраны труда), вместе с Т. С. Поповой соавтор пособия «Техника изучения движений» (1934)

Мюллер Эрих Альберт (Müller Erich Albert) (1898–1977) – немецкий физиолог, с 1929 г. руководитель филиала Института физиологии труда им. кайзера Вильгельма в Мюнстере

Нейман Джон фон (Neumann John von) (1903–1957) – венгеро-американский математик, физик и педагог, сделавший важный вклад в квантовую физику, квантовую логику, функциональный анализ, теорию множеств, информатику, экономику и другие отрасли науки. С его именем в первую очередь связывают понятие «архитектура большинства современных компьютеров» (так называемая архитектура фон Неймана), применение теории операторов к квантовой механике (алгебра фон Неймана), участник Манхэттенского проекта и создатель теории игр и концепции клеточных автоматов

Новиков Александр Дмитриевич (1906–1972) – советский ученый, директор ВНИИФК (ЦНИИФК) с 1935 по 1941 г. Более четверти века (1930–1936, 1946–1951, 1954–1972) возглавлял кафедру теоретико-методических основ физической культуры и спорта ГЦОЛИФК

Нюберг Николай Дмитриевич (1899–1967) – советский математик, физик, биофизик, основатель математической колориметрии, выполнил ряд фундаментальных работ в этой области (при этом ряд решенных им задач некоторые зарубежные исследователи считали до этого нерешаемыми). Книга Нюберга «Теоретические основы цветовой репродукции» стала фундаментальной для теории и практики цветовоспроизведения. В международной литературе имеется термин «цветовое тело Лютера – Нюберга» как признание фундаментальных математически обоснованных работ Нюберга в колориметрии. В 1960‐х гг. Нюберг стал заниматься распознаванием образов. Работал в НИИ полиграфии, НИКФИ, консультировал «Ленфильм» и Государственный оптический институт, был членом технического совета Министерства кинематографии, членом редколлегии журналов «Биофизика» и «Проблемы передачи информации». Последние 13 лет жизни Нюберг руководил лабораторией зрения Института биофизики АН СССР (в дальнейшем в составе ИППИ АН СССР). Под влиянием Нюберга был разработан новый колориметрический метод электрофизического исследования цветового зрения животных

Окс Сидни (Ochs Sidney) (р. 1924) – американский нейрофизиолог и педагог. Основы нейрофизиологии. М.: Мир, 1969; A History of Nerve Functions: From Animal Spirits to Molecular Mechanisms. NY: Cambridge University Press, 2004

Орбели Леон Абгарович (1882–1958) – российский и советский физиолог, один из создателей эволюционной физиологии, ак. и вице-президент АН СССР. Генерал-полковник медицинской службы

Орехович Василий Николаевич (1905–1997) – советский ученый-биохимик, д. м. н. (1941), ак. АМН СССР, с 1949 по 1989 г. директор Института биомедицинской химии (ныне «Научно-исследовательский институт биомедицинской химии им. В. Н. Ореховича» (ИБМХ))

Орловский Григорий Николаевич (1932–2021) – советский и шведский физиолог, д. м. н., проф. МГУ. В 1956 г. окончил Московский электротехнический институт связи (МЭИС). «Профессиональная деятельность: инженер-физик, Физический институт им. Лебедева (Москва, 1956–1960), начальник вычислительного отдела Института биофизики (Москва, 1960–1964). Научный сотрудник межфакультетской лаборатории математических методов в биологии в МГУ (1964–1972). Начальник отдела нейрофизиологии НИИ физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского в МГУ (1972–1989). Главный научный сотрудник Нобелевского института нейрофизиологии, отделения нейронаук, Королевского института Стокгольма (1990–1998). С 1998 г. – почетный проф., но с работающей лабораторией» (http://www.neuro.ki.se/grillner/cv/grishacv.html)

Осовец Самуил Маркович (1911–1983) – советский инженер, физик, физиолог, специалист в области физики плазмы, д. ф.-м. н., лауреат Ленинской премии (1958) за исследования мощных импульсных разрядов в газе для получения высокотемпературной плазмы (1956–1957)

Павленко Петр Ильич – сотрудник Н. А. Бернштейна. Стабилизация и синхронизация в циклографии // Исследования по биодинамике ходьбы, бега и прыжка / Под ред. Н. А. Бернштейна. М.: Физкультура и спорт, 1940; Счетно-импульсный хронометр. М.: Физматгиз, 1963

Пастернак Евгений Борисович (1923–2012) – старший сын Б. Л. Пастернака. Литературовед, историк литературы, военный инженер, биограф. По окончании школы в 1941 г. был вместе с матерью в эвакуации, в Ташкенте поступил в Среднеазиатский государственный университет на физико-математический факультет, где проучился один курс. В 1942–1954 гг. служил в армии, участник Великой Отечественной войны. В 1946 г. окончил Академию бронетанковых и механизированных войск по специальности инженер-механик по электрооборудованию и системам автоматического управления. В 1969 г. защитил диссертацию, к. т. н. С 1954 по 1975 г. – старший преподаватель факультета автоматики и телемеханики МЭИ, откуда его, как он сам вспоминал, фактически выгнали за то, что он провожал в аэропорту Шереметьево семью Александра Солженицына, отбывавшую для воссоединения с ним

Петропавловский Владимир Поликарпович (1889–1957) – советский физиолог, д. м. н., проф., с 1947 г. – зав. кафедрой нормальной физиологии Чкаловского мединститута

Питтс Уолтер (Pitts Walter) (1923–1969) – американский нейролингвист, логик и математик. Уолтер Питтс и его ближайший друг Уоррен Маккалок работали над созданием искусственных нейронов, именно эта работа заложила основы разработки искусственного интеллекта и революционного представления о мозге как о компьютере, что стимулировало развитие кибернетики, теоретической нейрофизиологии, компьютерных наук

Плетнев Дмитрий Дмитриевич (1871/72–1941) – российский и советский научный деятель и публицист, профессиональный врач-терапевт. Пациентами Плетнева в разное время были В. И. Ленин, Н. К. Крупская, И. П. Павлов и многие другие партийные и государственные деятели СССР. В 1937 г. был арестован и осужден по делу антисоветского правотроцкистского блока. В ходе 3‐го Московского процесса осужден на 25 лет тюремного заключения. Расстрелян 11 сентября 1941 г. в Медведевском лесу неподалеку от г. Орла накануне вступления в город частей вермахта

Попов Сергей Александрович (1873–1942) – директор Товарищества суконной торговли «М. Попов с сыновьями». Выпускник юридического факультета Московского университета, член Ревизионной комиссии Товарищества Ивановской суконной фабрики, директор правления гостиницы «Лоскутная»

Попова (Бостанджогло) Лючия Федоровна (1875–1956) – мать Т. С. Поповой, жена С. А. Попова

Прокофьев Григорий Петрович (1883–1962) – российский и советский пианист, педагог, музыковед, музыкальный психолог. Д. пед. н. (1935). В 1909 г. окончил Московскую консерваторию по классу фортепиано К. Н. Игумнова. Вместе с М. М. Ипполитовым-Ивановым, А. Б. Гольденвейзером был членом директората Московской консерватории в первые годы революции. В 1924–1941 гг. – действительный член и председатель фортепианной методологической секции ГИМН. В 1931–1941 гг. – организатор и руководитель научно-исследовательской музыкально-педагогической лаборатории, при которой Бернштейн и Попова проводили исследования фортепианного удара. Основные научные интересы Прокофьева были связаны с психологическими проблемами музыкального исполнительства, в особенности формирования исполнительского мышления на разных стадиях обучения музыканта

Промыслов Мордко Шумилович – специалист по нейробиохимии Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко, лауреат Государственной премии по медицине (1995). Обмен веществ в мозге и его регуляция при черепно-мозговой травме. М.: Медицина, 1984

Протопопов Виктор Павлович (1880–1957) – советский психиатр, ак. АН УССР, ученик И. П. Павлова, разработчик двигательно-оборонительной методики на собаках (совместно с В. М. Бехтеревым)

Пьерон Луи-Шарль-Анри (Piéron Louis Charles Henri) (1881–1964) – французский психолог, один из основоположников французской экспериментальной и физиологической психологии. В 1912 г. стал директором психологической лаборатории Сорбонны, на основе которой в 1920 г. создал Институт психологии при Парижском университете. В 1923–1951 гг. – проф. Коллеж де Франс. В 1928 г. основал Национальный институт труда и профориентации и психологические лаборатории по исследованию ребенка при Высшей практической школе. Основные труды Пьерона посвящены психофизиологии ощущений, занимался также вопросами филогенеза в психике, мозговой локализации психических функций и др.

Пятецкий-Шапиро Илья Иосифович (1929–2009) – советский, израильский и американский математик в области аналитической теории чисел, теории представлений групп и алгебраической геометрии

Разенков Иван Петрович (1888–1954) – российский и советский физиолог, д. м. н., проф. 1‐го ММИ, лауреат Сталинской премии I степени по медицине (1947). Вице-президент АМН СССР, ак. АМН СССР (1944). Председатель Всесоюзного общества физиологов (1929–1954), редактор и член редколлегии журналов «Архив биологических наук», «Журнал экспериментальной медицины»

Ратов Игорь Павлович (1928–2000) – советский и российский специалист в области биомеханики спорта, проблем обучения движениям и использования технических средств в практике подготовки спортсменов. Д. пед. н., проф. Выпускник факультета физического воспитания Московского областного педагогического института им. Н. К. Крупской (1952). В 1978–1981 гг. – директор ВНИИФК. Действительный член Международной академии информатизации (1994)

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) – российский и советский композитор. Известно, что неудачная премьера его Первой симфонии 15 марта 1897 г. послужила причиной серьезной нервной болезни, в 1897–1901 гг. композитор не мог сочинять и лишь с помощью опытного психиатра, доктора Николая Даля, сумел выйти из кризиса

Родионов Иван Михайлович (1928–2004) – проф. кафедры физиологии человека и животных биологического факультета МГУ, специалист в области физиологии кровообращения и вегетативной нервной системы. Автор 250 научных работ, опубликованных в отечественных и зарубежных журналах, и одной монографии

Рудник Анна Исааковна, Нюта (1902–1987) – первая жена Н. А. Бернштейна. Врач, в 1920‐х гг. работала с Н. А. Бернштейном, впоследствии в Институте неврологии АМН СССР. В шуточном стихотворении «Цыганке ко дню рождения» от 12 марта 1926 г. Н. А. Бернштейн пишет: «…заставил я тяготы несть страдающую Нюту. И шить, и резать, и паять, и негативы проявлять, и не бояться току-с, и наводить на фокус…» По сведениям ее родственницы Анны Харрко, А. И. Рудник родилась в г. Вильно (ныне Вильнюс). Ее брат Элиас иммигрировал в 1910 г. в Чили, а брат Яков, привлеченный, как и Анна, идеями большевизма, вступил в Вильно в Красную армию и был послан на Украину, где вступил в НКВД (умер в Харькове в 1946 г.). У Анны были сестры – Екатерина, в 1920 г. проживавшая в Вильно, Гитель, которая, уже будучи замужем, погибла во время холокоста, и Соня, которая иммигрировала в 1929 г. в Чили к брату Элиасу. Анна Исааковна Рудник похоронена на Новодевичьем кладбище рядом со своим последним мужем В. К. Яцунским

Рузер Е. И. – российский и советский психолог, первый переводчик К. Г. Юнга на русский язык. Родственницей Е. И. Рузера, по сведениям А. С. Бернштейна, была русская советская поэтесса и прозаик Вера Инбер, которая, как и Е. И. Рузер, родилась в Одессе, где в их семье с 9 до 15 лет жил и воспитывался Л. Д. Троцкий (двоюродный брат отца) в пору своей учебы в реальном училище в Одессе (1889–1895)

Сабсович Вера Рафаиловна (?–1963) – врач, мать А. М. Ревича

Сафронов Вадим Александрович (1933–2018) – д. б. н., в. н. с. Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко

Северин Федор Васильевич (1942–1969) – советский физиолог. «Первые шаги в биологии: роль юного натуралиста, „Арбузятника“ в фильме „Огни на реке“ (1953). Учеба в МГУ: Ленинский стипендиат по кафедре ВНД биолого-почвенного факультета МГУ, затем аспирантура в НИИ биофизики АН СССР (научный руководитель М. Л. Шик), защита в срок кандидатской диссертации и зачисление в штат ИППИ АН СССР. ‹…› Благодаря таланту и упорству Федора Васильевича под руководством М. Л. Шика и при участии Г. Н. Орловского, был разработан препарат мезенцефалической кошки с управляемой ходьбой… Работа принесла авторам мировую славу» (от Г. А. Павловой)

Семашко Николай Александрович (1874–1949) – врач, советский партийный и государственный деятель, один из организаторов системы здравоохранения в СССР. С июля 1918 до 1930 г. – нарком здравоохранения РСФСР

Сентаготаи Янош (János Szentágothai) (1912–1994) – венгерский ученый-анатом и физиолог, нейробиолог, педагог, проф., основатель научной школы функциональной нейрогистологии. Президент Венгерской академии наук (1977–1985)

Симонов Павел Васильевич (1926–2002) – советский психофизиолог, биофизик и психолог, ак. РАН (1991, АН СССР с 1987), д. м. н. (1961), проф. (1969), заслуженный проф. МГУ (1999), директор ИВНД с 1981 по 2000 г. Лауреат Государственной премии СССР (1987) за создание и разработку методов диагностики и прогнозирования состояния мозга человека. Отец народной артистки России (1995) Евгении Симоновой

Симонсон Эрнст (Simonson Ernst) (1898–1974) – немецкий и американский физиолог. Родился в г. Тигенхоф, в Германии. После окончания медицинского института в Грейфсвальде в 1924 г. начал изучать проблемы мышечного сокращения и физиологии труда. С 1928 г. работал в отделении промышленной физиологии Франкфуртского университета, организовав и затем возглавив отделение промышленной гигиены в Институте социальной гигиены. В 1919–1933 гг. – проф. промышленной гигиены, в 1930–1937 гг. – директор по науке в Институте промышленной физиологии и проф. физиологии в 1‐м медицинском институте в Харькове, в 1937–1939 гг. – зав. отделением промышленной физиологии Центрального психотехнического института в Праге. В 1939 г. переехал в США, где работал в Университете Миннесоты и больнице Маунт-Синай над вопросами ЭКГ, став признанным лидером в этой области

Синявский Вадим Святославович (1906–1972) – советский журналист, радиокомментатор, основоположник советской школы спортивного радиорепортажа

Скоропадский Павел Петрович (1873–1945) – генерал-лейтенант Русской императорской армии, после 1917 г. – украинский военный и политический деятель, гетман Украины с 29 апреля по 14 декабря 1918 г.

Смирнов Михаил Сергеевич (1921–2007) – сотрудник лаборатории обработки сенсорной информации ИППИ РАН (1963–2007). Кроме своей основной работы, в 1960–1970‐х гг. проводил научные исследования паранормальных явлений у человека – телекинеза, телепатии

Смолянский Н. А. – сотрудник Института протезирования в 1940‐х гг. Опыт применения электрических методов измерения механических величин в протезном деле // Труды ЦНИИПП. М., 1949. Вып. 4

Тер-Ованесян Арам Аветисович (1906–1996) – советский спортсмен, легкоатлет, заслуженный мастер спорта СССР, тренер, педагог, проф., д. пед. н. (1972). Выпускник ГЦИФК 1931 г., участник Великой Отечественной войны. После войны работал в Тбилиси, Харькове, Ереване, Москве, позже вернулся в Украину. Здесь работал во Львовском институте физкультуры, с 1951 г. – зам. директора по научно-исследовательской работе, зав. кафедрой теории физического воспитания

Торбек Георгий Георгиевич (1890–?) – второй сын Егора Егоровича (также Георга) Торбека, купца 2‐й гильдии, производителя патронов из с. Ростокина Московского уезда. В 1920‐х гг. – сотрудник НК РКИ, в 1930‐х гг. – зам. директора Всесоюзного центрального института экономики, организации и оздоровления труда. Репрессирован

Тулуз Эдуар (Toulouse Edouard) (1865–1947) – психиатр и журналист. В 1901 г. открыл в Вильжюифе лабораторию экспериментальной психологии. Создатель Комитета ментальной гигиены, направленного на улучшение условий лечения душевнобольных (1920). Изучал Э. Золя с точки зрения связи между гениальностью и безумием. Был масоном. Архив Э. Тулуза хранится в библиотеке Межан в г. Экс-ан-Прованс

Ухтомский Алексей Алекссевич (1875–1942) – российский и советский физиолог, ак. АН СССР (1935), создатель учения о доминанте. В 1921 г. тайно принял монашеский постриг с именем Алипий. Епископ Охтинский (1931–1942)

Фарфель Владимир Соломонович (1904–1972) – основоположник отечественной физиологии спорта, выдающийся специалист в области физиологии труда (вместе с Г. П. Конради и А. Д. Слонимом соавтор учебника «Физиология труда», 1935). В 1933 г. д. б. н., проф. С. Фарфель работал в Москве в лаборатории Н. А. Бернштейна и преподавал на кафедре физиологии ГЦОЛИФК, а с 1936 г. заведовал этой кафедрой. Во время борьбы с «космополитизмом» подвергся травле и вынужден был отречься от Н. А. Бернштейна (см. «Выступление члена ВКП(б), доктора биологических наук, руководителя лаборатории спорта ГЦНИИФК, проф. Фарфеля В. С.» в архиве Д. Д. Донского из архива ГЦОЛИФК)

Фелиш Иван Альбертович (Felisch) – сын выдающегося мастера фотографии А. Э. Фелиша, который с 1866 г. в 27 лет переселился из Германии в Санкт-Петербург. После смерти отца И. А. Фелиш с 1898 г. работал в магазине по продаже фотопринадлежностей доверенным И. И. Стеффена, крупнейшего в России продавца фотоаппаратуры, оборудования и фотоматериалов. С 1905 г. стал ответственным редактором журнала «Фотографические новости», созданного по инициативе Н. Е. Ермилова и И. А. Фелиша и финансировавшегося фирмой «И. Стеффен и Ко». В начале 1920‐х гг. переселился в Германию. В 1925 г. работал управляющим берлинским торговым отделением Акционерного общества «Мимоза» (Фабрика фотографических бумаг в Дрездене) и был уполномоченным Всероссийского союза фотографов по подписке на журнал «Фотограф» в Берлине. В 1929 г. был владельцем фотоателье «Foto-Felisch, Berlin, W-8, Taubenstr., 34»

Фельгенгауэр Евгений Оттович (1920–1973) – муж Д. А. Гинзбург, переводчик, отец П. Е. Фельгенгауэра

Фельгенгауэр Отто Эрнестович (?–1953) – немец, лютеранин, отец Е. О. Фельгенгауэра. Приехал в Россию в 1918 г. через Сибирь. Участвовал в Гражданской войне, во время которой познакомился с будущей женой. В 1922–1923 гг. уехал с семьей в Америку, а в 1937 г. вернулся в Россию

Фельгенгауэр Павел Евгеньевич (р. 1951) – сын Д. А. Гинзбург, биолог, военный эксперт, журналист

Ферстер Отфрид (Foerster Otfrid) (1873–1941) – невролог, один из основателей немецкой и мировой нейрохирургии. Создатель неврологического исследовательского института в Бреслау. Лечащий врач Ленина в 1922–1924 гг.

Фессар Альфред (Fessard Alfred) (1900–1982) – французский нейрофизиолог, член Французской академии наук и Национальной медицинской академии. Окончил в 1925 г. факультет физики и физиологии Парижского университета (Сорбонны). Работал в лаборатории Пьерона в Коллеж де Франс, в 1936 г. защитил докторскую диссертацию. В 1943–1949 гг. директор лаборатории; в 1949–1972 гг. проф. общей физиологии в Коллеж де Франс и одновременно директор организованного им в 1949 г. Центра физиологических исследований нервной системы; являлся также директором Национального центра научных исследований (1947–1972). Основные исследования А. Фессара посвящены проблемам электрофизиологии клетки, механизмам деятельности головного мозга (БМЭ)

Фишер Отто (Fischer Otto) (1861–1917) – см. Брауне Вильгельм.

Фомин Сергей Васильевич (1917–1975) – советский математик, д. ф.-м. н., проф. Поступил в МГУ в возрасте 16 лет, в 19 лет доказал некоторые новые результаты в теории бесконечных абелевых групп, которые были изданы в его первой статье. В 1939 г. окончил МГУ и начал работать там же под руководством А. Н. Колмогорова. В 1964 г. стал проф. кафедры теории функций и функционального анализа, а в 1966 г. – проф. на кафедре общих проблем управления мехмата МГУ (будучи фактически ее организатором и руководителем)

Хургин Яков Исаевич (1919–2005) – советский и российский специалист в области чистой и прикладной математики и ее конкретных приложений: в радиотехнике и радиофизике, теории связи и кибернетике, нейрофизиологии и медицине, геологии и геофизике, гидромеханике и разработке нефтяных и газовых месторождений, нефтепереработке и экономике. Д. ф.-м. н., проф. Более 40 лет был проф. кафедр высшей математики, прикладной математики, нефтегазовой и подземной гидромеханики МИНХ и ГП им. И. М. Губкина, где создал и возглавлял лабораторию прикладной математики

Цетлин Михаил Львович (1924–1966) – советский ученый и инженер, физик, много сделавший в таких разных областях, как математика, физика, биология и медицина. После его безвременной кончины проводились чтения, посвященные его памяти

Чайлахян Левон Михайлович (1928–2009) – советский и российский физиолог, специалист в области физиологии растений, директор ИТЭБ РАН, чл.-к. АН СССР, чл.-к. РАН, организатор Института теоретической и экспериментальной биофизики РАН в г. Пущино и его директор в течение 11 лет. Автор более 450 работ, в том числе по исследованию сердечной аритмии, анализу сердечного синцития и дендритов нервных клеток

Чаклин Василий Дмитриевич (1892–1976) – один из основоположников отечественной ортопедии, хирург-травматолог и ортопед, член-корр. АМН (1945), полковник медицинской службы. С 1944 г. – директор и научный руководитель Московского НИИ протезирования Наркомата (Министерства) социального обеспечения РСФСР. В ноябре 1947 г. исключен из партии, в январе 1948 г. на IV сессии АМН лишен звания член-корр. АМН «за поступки, недостойные высокого звания советского ученого-патриота» (сделал сложную операцию сотруднику посольства Норвегии и неоднократно бывал на приемах в этом посольстве); в 1959 г. единогласно восстановлен в звании на общем собрании АМН. С 1958 г. – главный ортопед-травматолог Москвы

Чхаидзе Леван Владимирович (1911–2001) – ученик Н. А. Бернштейна, подготовивший под его руководством кандидатскую и докторскую диссертации. Бескомпромиссно продолжал поддерживать и пропагандировать научные взгляды своего учителя в годы травли Бернштейна. Соавтор первой научно-популярной биографии Н. А. Бернштейна (Чхаидзе Л. В., Чумаков С. М. Формула шага. М.: Физкультура и спорт, 1972)

Шахнович Александр Романович (р. 1930) – невролог, д. м. н., проф., научный руководитель центра неврологии и патологии мозгового кровообращения при НИИ нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко РАМН

Шендерович Михаил Павлович (? –1942) – отец А. М. Ревича

Шеррингтон Чарльз Скотт (Sherrington Charles Scott) (1857–1952) – британский ученый в области физиологии и нейробиологии. Лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (совместно с Эдгаром Эдрианом; 1932) «за открытия, касающиеся функций нейронов»

Шик Лев Лазаревич (1911–1996) – физиолог, д. б. н. (1947), проф. (1949). В 1931 г. окончил биологический факультет МГУ. С 1935 г. – зав. физиологической лабораторией в Московском институте труда, одновременно преподавал в МГУ. Был на фронте, работал в Институте физиологии. В 1956 г. назначен зав. отделом физиологии и функциональной диагностики Института хирургии им. А. В. Вишневского. Занимался физиологией дыхания. В 1965–1984 гг. – зав. кафедрой физики живых систем МФТИ. В конце 1980‐х гг. выехал с семьей в Израиль. Похоронен в Тель-Авиве

Шмальгаузен Иван Иванович (1884–1963) – советский биолог, д. б. н., ак. АН СССР, ак. АН УССР, выдающийся теоретик эволюционного учения

Шнейдер Анатолий Юльевич (1935–2014) – советский и немецкий ученый-механик, сотрудник кафедры прикладной механики и управления мехмата МГУ, с 1989 по 1996 г. – сотрудник лаборатории нейробиологии моторного контроля ИППИ РАН. Автор теории управления манипуляционными системами, способными, например, выполнять сборку хрупких деталей. С середины 1990‐х гг. работал в г. Магдебурге (Германия)

Шноль Симон Эльевич (1930–2021) – советский и российский биофизик, историк советской и российской науки. Д. б. н., действительный член Российской академии естественных наук, проф. кафедры биофизики физического факультета МГУ

Шпильберг Полина Иосифовна (1900–?) – сотрудница Н. А. Бернштейна в 1930‐х гг. в Институте охраны труда (ИОТ) и ВИЭМ, д. м. н. Согласно данным личного дела филиала Архива РАН в Санкт-Петербурге, П. И. Шпильберг родилась 25 августа 1900 г. в с. Барановка Волынской губернии, в 1925 г. окончила Харьковский медицинский институт, с 1929 г. работала в разных учреждениях на научных должностях. Последняя запись в личном деле – об увольнении из Института физиологии им. Павлова с 16 августа 1950 г. Согласно И. М. Фейгенбергу, 19.11.1936 в газете ВИЭМ № 26 (47) была опубликована подписанная ею клеветническая статья «О работе тов. Фарфеля в Отделении физиологии движения»

Штейнберг Лев Петрович (1870–1945) – российский и советский дирижер, композитор, педагог, народный артист СССР (1937)

Штейнгаузен, Вильгельм (Wilhelm Steinhausen) (1887–1954) – выдающийся немецкий физиолог, близкий друг и коллега Альфреда Бете

Штилькинд Теодор Израилевич (р. 1946) – выпускник МФТИ, ученик С. В. Фомина, к. ф.-м. н. (диссертация «О биодинамике ходьбы и поддержании равновесия человека», 1974), с 2002 по 2003 г. – директор института НИИгазэкономика Газпрома. В настоящее время – директор по вопросам сотрудничества России с ЕС Российского энергетического агентства

Штрупплер Альбрехт (Struppler Albrecht) (1919–2009) – немецкий физиолог, невролог, ученый. С 1968 г. – проф., в дальнейшем директор неврологической клиники Мюнхенского технического университета вплоть до выхода на пенсию в 1989 г.

Шульговский Валерий Викторович (р. 1941) – советский и российский физиолог, д. б. н., проф., зав. кафедрой высшей нервной деятельности биологического факультета МГУ (1987–2014). Заслуженный профессор МГУ (2005). Область научных интересов: исследование сложных форм поведения приматов (включая человека) под контролем зрения. Физиология центральной нервной системы: Учебник для студентов биологических и медицинских вузов. М.: Изд-во МГУ, 1997

Эшби Уильям Росс (Ashby William Ross) (1903–1972) – английский психиатр, специалист по кибернетике, пионер в исследовании сложных систем. Схема усилителя мыслительных способностей // Автоматы. М., 1956; Введение в кибернетику. М., 1959; Конструкция мозга. Происхождение адаптивного поведения. М., 1964; Кибернетика сегодня и ее будущий вклад в технические науки // Вычислительные машины и здравый смысл / Под ред. М. М. Таубе. М., 1964; Принципы самоорганизации // Принципы самоорганизации. М., 1966. В ноябре 1964 г. посетил Москву, чтобы потратить деньги в рублях за издание его книги на русском языке

Юсевич Юдифь Самойловна (1901–1996) – психолог, физиолог, д. б. н. (1956). Окончила педагогический факультет 2‐го МГУ (1926) и аспирантуру (1926–1929). Работала с. н. с. в Институте детской литературы. В связи с разгромной критикой педологии и закрытием института работала в области детской психологии (1932–1937), с 1940 г. – в области электрофизиологии. Одной из первых в СССР применила клиническую электромиографию. В 1941–1943 гг. работала в эвакогоспитале в Челябинской области, в 1943–1970 гг. – в электрофизиологической лаборатории Института неврологии АМН СССР

Якобсон Яков Савельевич (1918–?) – советский инженер-механик, сотрудник Института протезирования (1945–1948). Исследование кинематических цепей рабочих протезов предплечья: Автореф. дис. на соискание ученой степени к. т. н. АН СССР. М.: Ин-т машиноведения, 1960

Янсон Харальд Арнольдович (р. 1934) – советский и латвийский биомеханик, д. м. н., проф., возглавлял ЛНИИТО (г. Рига), заслуженный деятель науки Латвии, биограф Н. А. Бернштейна

Яцунский Виктор Корнельевич (1890–1966) – советский историк, специализировавшийся в области исторической географии и экономической истории России, последний муж А. И. Рудник

Иллюстрации

Александра Карловна Бернштейн (Иогансон). 1890 г.

Сергей и Николай Бернштейны – гимназисты.

А. Н. Бернштейн с сыновьями Николаем и Сергеем. Апрель 1916 г.

С. А. Бернштейн, Т. С. Попова (Бернштейн), Н. А. Бернштейн, К. Тизенгаузен, Е. В. Околович. 1925 г. Надпись на обороте: «Отъезд С. А. Бернштейна на строительную практику».

Т. С. Попова (Бернштейн) 3 ноября 1929 г. Надпись на обороте: «Мой кабинет. У окна (магний)».

А. И. Рудник. 26 ноября 1929 г. Надпись на обороте: «Нюта читает письмо».

Н. А. Бернштейн.

Фото, принадлежавшее Александре Карловне Бернштейн (Иогансон), любезно предоставлено Т. И. Павловой.

Соболев, В. В. Первовский, В. И. Лаврентьев, П. И. Шпильберг (сидит). 23 октября 1929 г. Надпись на обороте: «Обитатели комнаты № 10 в саду».

Н. А. Бернштейн в домашнем кабинете за съемкой титров для своих кинофильмов. 1 мая 1930 г. Надпись на обороте: «Доктор снимает надписи бебка (магний)».

Осень 1931 г.

Фото любезно предоставлено Т. И. Павловой.

Т. С. Попова (Бернштейн), Н. А. Бернштейн, Соболев (стоит), В. И. Лавреньтьев (играет на фортепиано), неизвестный, Знаменская, неизвестный. 24 февраля 1935 г. Надпись на обороте: «На чествовании доктора (группа)».

Н. А. Бернштейн с племянником Сашей. Сходня 1937 г. Надпись на обороте: «Саша встретил папу Колю».

Н. А. Бернштейн с племянником Сашей на коленях, неизвестный, А. К. Бернштейн (Иогансон), Т. С. Попова (Бернштейн). Сходня, 23 июня 1934 г. Надпись на обороте: «Саша, Д-р, бабушка и мама на платформе станции».

Сходня, 1936 г. Надпись на обороте: «Дачный поезд у Большого Оврага».

Н. А. Бернштейн, 23 августа 1936 г. Надпись на обороте: «Папа Коля снимает речку Сходню».

С. А. Бернштейн с сыном Сашей. Сходня, 15 августа 1936 г. Надпись на обороте: «Папа и Саша на крыльце».

Н. А. Бернштейн на даче. 1938 г. Надпись на обороте: «Доктор и поезда № 2 в саду».

Н. А. Бернштейн с сыном Сашей. Москва, Останкино, 1948 г.

Фото любезно предоставлено Д.А. Гинзбург.

1938 г. Надпись на обороте: «Доктор сидит на крыльце».

1938 г. Надпись на обороте: «Доктор в саду».

Н. А. Бернштейн. Около 1948 г.

С сыном Сашей. 1938 г.

Саша и Таня. 9 сентября 1950 г. Надпись на обороте: «На память маме от ее детей: Амурского крокодила и Буратино».

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Н. А. Гурвич (фото на паспорт).

Фото любезно предоставлено Т. И. Павловой.

Н. А. Бернштейн в лаборатории.

А. Н. Бернштейн. Московская обл., деревня Малино, 23 июля 1953 г.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Н. А. Бернштейн. Московская обл., деревня Малино, 23 июля 1953 г.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Н. А. Бернштейн у ж/д линии, 23 июля 1953 г.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Н. А. Бернштейн у могилы отца на Новодевичьем кладбище. Около 1965 г.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Н. А. Бернштейн с сыном. Москва, сентябрь 1962.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Н. А. Гурвич и Н. А. Бернштейн.

Фото любезно предоставлено Т. И. Павловой.

Л. В. Чхаидзе, Н. А. Бернштейн, В. В. Новиков во время открытия научной конференции «Кибернетика и спорт» в старом здании ГЦОЛИФК на ул. Казакова, д. 18. Ноябрь 1965 г.

Фото любезно предоставлено архивом ГЦОЛИФК.

Л. В. Чхаидзе и Н. А. Бернштейн, 1959 г.

Н. А. Бернштейн. 9 июня 1965 г.

Фото любезно предоставлено Р. С. Персон.

Н. А. Бернштейн. 9 июня 1965 г.

Фото любезно предоставлено Р. С. Персон.

А. Н. Бернштейн с дочерью Н. А. Ковалевой (Бернштейн) и внуком Николаем. Сыктывкар, около 1988.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

А. Н. Бернштейн с женой В. Ф. Бернштейн и сестрой Т. И. Павловой. Бердянск, около 1963 г.

Фото любезно предоставлено Н. А. Ковалевой (Бернштейн).

Автореферат Д. А. Гинзбург с ее дарственной надписью.

Одно из писем А. Н. Бернштейна В. Л. Найдину с благодарностью за публикацию статьи о Н. А. Бернштейне «Чудо, которое всегда с тобой» в журнале «Наука и жизнь» № 6, 1976.

Могила Бернштейнов на Новодевичьем кладбище в Москве.

План квартиры Бернштейнов (Большой Левшинский пер., 10, кв. 4) 1911–1922 (1); 1922–1941 (2); 1945–1990-е (3).

Родословная семьи Бернштейнов.

Открытка Н. А. Бернштейна Б. И. Ходорову.

Первая страница отзыва Н. А. Бернштейна на статью Р. С. Персон.

Открытка Н. А. Бернштейна Д. Д. Донскому.

Сноски

1

В 2018 г. в издательстве «Когито-Центр» вышла книга И. Е. Сироткиной «Мир как живое движение: Интеллектуальная биография Николая Бернштейна».

2

Большой Левшинский переулок (с 1939 по 1994 г. – ул. Щукина), д. 10, кв. 4. Доходный дом (1901, архитектор Н. И. Якунин). В доме жил виолончелист А. А. Брандуков, с которым, судя по письмам 1929–1930 гг., семья Бернштейнов дружила.

3

Книга переведена на английский язык М. Л. Латашом и опубликована с комментариями в 2021 году (Bernstein’s construction of movements: the original text and commentaries edited by Mark L. Latash. New York: Routledge, 2021).

4

Медведниковская гимназия основана в Москве в 1901 г. купцом Иваном Логиновичем Медведниковым и его женой Александрой Ксенофонтовной. Из книги И. М. Фейгенберга «Николай Бернштейн…»: «…Дети учились в… одной из лучших московских гимназий того времени, где был очень сильный состав преподавателей, включавший ряд доцентов Московского императорского университета. Были хорошо оборудованы физический и химический кабинеты, имелся хороший гимнастический зал. В коридорах висели репродукции картин крупных художников. Из этой гимназии вышел ряд ярких людей – актер Завадский, конструктор Яковлев и другие» (о Медведниковской гимназии см. также в программе «Путешествие по времени» В. Раевского.

5

Цитаты в этой статье, если не указано особо, взяты из личного дела члена-корреспондента АМН СССР Н. А. Бернштейна (Архив АМН СССР. Ф. 9120. Оп. 8/3. Ед. хр. 19).

6

Регистрация движений человека методом хронофотографии, разработанная В. Брауне и О. Фишером (Braune W., Fischer O. Der Gang des Menschen. I. Teil – 1895; II. Teil – 1899; III. Teil – 1900; IV. Teil – 1901; V. Teil – 1903; VI. Teil – 1904. Abhandlungen der Königlichen Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaften. Mathematisch-physikalische Klasse).

7

Ухтомский А. А. Собр. соч. Л., 1952. Т. 3. С. 767.

8

Там же. Т. 5. С. 74, 75.

9

ВИЭМ – Всесоюзный институт экспериментальной медицины. Был организован в 1932 г. в Ленинграде по инициативе А. М. Горького, в 1934 г. вместе с другими институтами АН СССР переведен в Москву. Из книги Л. Разгона «Плен в своем отечестве» (М.: Книжный Сад, 1994): «…Для его (ВИЭМа. – В. Т.) размещения было задумано строительство целого больничного городка на Октябрьском Поле… Его создатели и руководители полагали, что им очень скоро удастся найти в человеческом организме „что-то такое“, на что можно воздействовать и таким образом быстро побороть болезни, и среди них самую вредную – старость».

10

Таблицы пятизначных десятичных логарифмов чисел от 1 до 10 000 000 000 (1942). Пятизначные десятичные логарифмы нужны для вычислений при определении места судна в море по астрономическим данным. Известно, что в апреле 1942 г. коллектив математиков под руководством академика С. Н. Бернштейна, дяди Н. А. Бернштейна, разработал и вычислил таблицы для определения местонахождения судна по радиопеленгам. В 1943 г. были подготовлены штурманские таблицы, которые нашли широкое применение в боевых действиях дальней авиации.

11

ЦНИИФК был создан в 1931 г. в системе Института физкультуры (тогда ГЦИФК), в 1933 г. преобразованный в самостоятельный Центральный научно-исследовательский институт физической культуры (ЦНИИФК). Многие преподаватели продолжали работать и в ЦНИИФК, и в ГЦОЛИФК (Государственный центральный ордена Ленина институт физической культуры).

12

Институт протезирования выдвинул Н. А. Бернштейна на Сталинскую премию «за труды… по локомоции человеческого тела» и «конструктора В. Е. Кононова за изобретенный им активный протез руки» (Архив ЦНИПП).

13

Цитируемый выше доклад А. Г. Воробьева хранится в архиве Д. Д. Донского-младшего. Его архив в ЦНИИФК (Ф. 9. Оп. 1, всего 640 ед. хр.; документы, относящиеся к деятельности Н. А. Бернштейна: Ед. хр. 260–292).

14

Тезисы, подписанные «инженером А. М. Резниковым от 4 октября 1948 г. «Об основных ошибках, допущенных в работе профессора Бернштейна Н. А. „Исследования по биодинамике локомоций“» (ВИЭМ, 1935) (Там же).

15

Письма Николая Александровича Бернштейна к Левану Владимировичу Чхаидзе // Теория и практика физической культуры. 1991. № 3.

16

В предисловии к книге Н. А. Бернштейна «О ловкости и ее развитии», впервые опубликованной в 1991 г. издательством «Физкультура и спорт», В. М. Зациорский вспоминает: «…Когда вдруг выяснилось, что идейный вождь борцов с антипавловцами, космополитами, „вульгаризаторами теории физического воспитания“ и Н. А. Бернштейном (а заодно с А. Д. Новиковым, А. А. Тер-Ованесяном и др.), кандидат наук П. И. Жуков, не имеет высшего образования, его тихо перевели с заведования одной кафедрой (теории физического воспитания) на заведование другой (педагогики), дали возможность сдать экзамены за институт и получить диплом».

17

Публикация этой книги осуществилась благодаря Рудольфу Дриллису (1893–1983), биомеханику латышского происхождения, который регулярно переписывался с Бернштейном с 1928 по 1964 г., а с 1951 г. работал в США. Рассказ об этом, как и часть переписки между издательством Pergamon Press, Н. А. Бернштейном и Р. Дриллисом, представлен Х. А. Янсонсом в статье «Бернштейн: микроскопия движения» в сб. «Биолокомоция: сто лет исследования с помощью движущихся картин» (Bernstein: the microscopy of movement // Biolocomotion: a century of research using moving pictures. Roma: Promograph, 1992).

18

От 15.06.1949, дополнено 30.01.1952.

19

Суконщики Поповы: Записки о московской жизни и не только. М.: Русский Путь, 2010.

20

Здесь и далее в квадратных скобках даны фамилия и инициалы упоминаемых людей.

21

См. схему квартиры на вкладке.

22

Газета «Вечерняя Москва».

23

Ноты из собрания семьи Бернштейнов содержат дарственную надпись А. Н. Бернштейну от издателя П. И. Юргенсона.

24

«Ноябрь. На тройке». Из цикла «Времена года» П. И. Чайковского.

25

Вторая (и последняя) командировка Н. А. Бернштейна за границу (во Францию и Германию) с сентября 1929 по январь 1930 г.

26

Из письма Н. А. Бернштейна к матери (Берлин, 25.IX, 15:30): «Карлушенька… Бернштейнов в Берлине 250, Рихардов двое, но все неподходящие…» Рихард Бернштейн – двоюродный брат А. Н. Бернштейна.

27

В списке выпускников Московского государственного академического художественного училища памяти 1905 г. за 1955–1961 гг. фамилия Бернштейна найдена не была.

28

Речь идет о дискуссиях в районной газете по поводу критических публикаций А. Н. Бернштейна, который, будучи депутатом совета района, писал о приватизации собственности в середине 1990‐х гг. (в том числе по поводу предприятия «Мезеньлес» в статье «Все гораздо проще» (Выльтуйод. 15.08.1995) и по поводу жилищно-коммунального хозяйства в статье «Жуткая бедность Угорского МЖКХ» (Выльтуйод. 20.07.1995).

29

В предисловии к письмам Т. С. Попова так пишет на тему «чулок»: «Мечты „баб“, то есть Нюты и Татьяны, „о тряпках“ были категорически отвергнуты. Коля согласился только на одну их просьбу – прислать им по нескольку пар фильдеперсовых чулок – в Москве с ними было очень плохо». В письмах тема «чулок» всплывает неизменно: «Потом пошли… выбирать чулки, которые стоят 20–29 фр. пара. Выбрали в самом лучшем месте все, что сумели» (Париж, 04.10.1929). «Нютонька, посланные мною тебе чулки вернулись сегодня обратно из‐за неправильной упаковки. Я это предвидел, так как после их отправки мне все это объяснили. Завтра отошлю их в новой упаковке по всем правилам» (Париж, 15.10.1929). «Очень рад, что тебе наконец купили хорошие чулки и что они в самом деле хорошие. Если только и в этот раз так же заботливо сверяли их цвета с раскрашенной бумажкой, как я это делал, то, значит, совсем хорошо. Ты ведь знаешь, как я в свое время пыхтел над выбором. Ну, теперь только узнай и сообщи мне, когда тете Мушке послать тебе из Парижа чулки, которые она купила» (Дортмунд, 14.11.1929). «Нютушка, еще раз радуюсь, что тебя так порадовали чулки, которые я так старательно выбирал» (Дортмунд, 15.11.1929). «…Что ты делаешь, когда тебе грустно… Татьяну вытащишь чулки поглядеть…)» (Дортмунд, 24.11.1929). «Приезд мой близится. …у вас к этому времени все книжки будут уже читанные… чулки поштопанные, вкусности – слопанные, и вы скажете: „Что же ты, Доктор, ничего нам не привез?“» (Дортмунд, 09.12.1929). «…Худо то, что не можешь ни с кем посоветоваться, так, хоть для виду. Сказать: „Ну что ж, так сделаем?“ Нютушка думала бы во время этого вопроса о чулках, а Мерьга – о проспекте пароходства… – и каждый ответил бы мне, не слыша вопроса: „Да, да“. А мне и этого было бы достаточно…» (Берлин, 21.12.1929, 21:30, Нюте).

30

Н. А. Ковалева (Бернштейн) также вспоминает со слов своего отца, что «Белка признавала только Николая Александровича, потому что, как говорил Николай Александрович, в Белке он видел личность, и Белка это ценила».

31

Очевидно, «Принцесса Луиза Тосканская. История моей жизни» (М.: Товарищество И. Д. Сытин и К°, 1912) – мемуары дочери великого герцога Тосканского, ставшей женой саксонского короля.

32

Бернштейн Н. А. Башня Эйфеля // Наука и жизнь. 1964. № 9. С. 33–39.

33

И. Е. Сироткина подвергает сомнению причины, побудившие Н. А. Бернштейна не публиковать книгу в связи со смертью И. П. Павлова, выдвигая предположение, что это решение было принято в связи с развернувшимися в 1937 г. репрессиями и невозможностью свободной научной дискуссии (Маргиналии: история книги Н. А. Бернштейна «Современные искания в физиологии нервного процесса» // Вопросы истории естествознания и техники. 2014. № 1).

34

Бернштейн Н. А. Современные искания в физиологии нервного процесса / Под ред. И. М. Фейгенберга, И. Е. Сироткиной. М.: Смысл, 2003.

35

Один из вагонов, сделанных Н. А. Бернштейном, хранится в музее Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко.

36

Стихотворение «Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене», по устному свидетельству И. М. Губермана, было написано в 1960‐х гг. и ходило в самиздате.

37

Опера А. Аренского «Рафаэль», 1894.

38

Действительно, дочери С. В. Рахманинова, Татьяна (1907–1961) и Ирина (1903–1969), были моложе Н. А. Бернштейна, однако в свидетельстве о крещении Н. А. Бернштейна, состоявшемся 2 октября 1896 года в «Московской Троицкой, что в Зубове, церкви» «восприемниками» указаны «Профессор Московского Университета, Коллежский Советник, доктор медицины Сергей Сергеевич Корсаков и жена потомственного дворянина Екатерина Владимировна Перевощикова» (Дело Н. А. Бернштейна № 177 канцелярии по студенческим делам Императорского Московского Университета за 1914 г.).

39

Н. А. Бернштейн поступил на историко-филологический в 1914 г. и перешел на медицинский факультет в 1915 г., который окончил в 1919 г. (Там же).

40

По-видимому, имеется в виду особняк по адресу: Большой Левшинский, д. 15, городская усадьба Е. Н. Богданова – Е. В. Белоусовой – В. И. Сучковой (1818; 1856; 1886, архитектор В. А. Шимановский; 1891, архитектор И. П. Машков).

41

У Л. Н. Толстого «маленькая княгиня» Лиза Болконская, жена князя Андрея, – урожденная Мейнен.

42

Ныне Ярославский вокзал.

43

Жена М. И. Калинина, Е. И. Калинина, была в заключении с 1938 по 1945 г.

44

Из автобиографии Н. А. Бернштейна от 29.05.1945 из архива АМН: «Преподавательскую работу веду с 1923 г., не занимая постоянной кафедры. В виде целого ряда спорадических курсов: а) по физиологии органов чувств (1923–1925); б) по физиологии движения (1923 по сие время); в) по физиологии нервной системы (1938)». В 1948/49 учебном году Н. А. Бернштейн читал лекции в МГУ.

45

Девичья фамилия матери Н. А. Гурвич – Шендерович. О польских корнях семьи С. П. Гурвич см. интервью с А. М. Ревичем ниже.

46

В 2019 году архив Бернштейна, находившийся в Риге, был передан в Москву.

47

Оля Марсова (1909–1921) и Варвара Сергеевна Марсова (1878–1959) похоронены рядом с могилой Бернштейнов на Новодевичьем кладбище. Среди стихов Н. А. Бернштейна есть стихотворение «Оле Марсовой ко дню рождения» (1918) (рукописная книга стихов братьев Бернштейнов).

48

«Приглашение на эксперимент Петру Ильичу Павленко» (1939) (рукописная книга стихов братьев Бернштейнов).

49

«Подражания русских и нерусских поэтов А. П. Чехову. I. Накануне поста (Вильгельм Буш, перевод Льдова» (1917) (Там же).

50

Опубликовано в книге И. М. Фейгенберга «Николай Бернштейн…» 2004 г. Имеет сразу несколько эпиграфов: «Отто Шмидт, обвиненный в троцкизме, назначается полпредом в Аргентину», «Л. Д. Троцкий, находящийся не у дел уже более года, отдыхает в настоящее время на одном из кавказских курортов» Не из газет» (1925) (рукописная книга стихов братьев Бернштейнов).

51

«Цыганке ко дню рождения» (1926 Март 12) (Там же).

52

По сведениям родственницы А. И. Рудник, Анны Харкко, все ее три сестры были старше. По-видимому, выражение «малютку младшую сестру» относится к самой Анне, как младшему сотруднику Н. А. Бернштейна.

53

Нильса Бора в 1943 г., через три с половиной года после начала немецкой оккупации, перевезли на лодке в Швецию и уже оттуда – на самолете в Англию (Википедия).

54

Стихотворение Н. А. Бернштейна «Н. А. Гурвич» датировано 1935 г.

55

См.: автограф письма В. Л. Найдину от А. Н. Бернштейна на вкладке.

56

Эпическая дилогия «В лесах» и «На горах» П. И. Мельникова-Печерского.

57

Сын Наталии Ковалевой (Бернштейн) трагически погиб в автомобильной катастрофе 30 марта 2022 г. 5 апреля 2022 года ему исполнилось бы 36 лет.

58

Воспоминания Л. Д. Зимонта см.: http://luzim.narod.ru/memuary/ZiLDm26.html.

59

Расширенное заседание ВАСХНИЛ, организованное в 1948 г. Т. Д. Лысенко.

60

На Ленинском проспекте, 33 находится целый ряд научных институтов, в том числе Институт биохимии им. А. Н. Баха, Центр паразитологии Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова.

61

Проект переустройства рабочего места вагоновожатого московского трамвая на биомеханических основаниях // «Рабочие трамвая» / Под ред. И. Шпильрейна. М.: НКВД, 1928.

62

«…С 1927 по 1933 г. в лаборатории физиологии труда… Гос. института охраны труда… было проведено изучение и рационализация рабочего места трамвайного вагоновожатого, вылившееся в 1934 г. в проекте рационального рабочего места машиниста метро, принятого в соображение при постройке вагонов метрополитена» (Бернштейн Н. А. Автобиография. 29.05.1945. Архив АМН).

63

Блинков С. М., Глезер И. И. Мозг человека в цифрах и таблицах. Л., 1964. С. 180.

64

Бернштейн Н. А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. M.: Медицина, 1966.

65

Latash M. L. Synergy. N. Y.: Oxford University Press, 2008.

66

Ссылки на статью: Беркинблит М. Б., Гельфанд И. М., Фельдман А. Г. Модель управления движениями многосуставной конечности // Биофизика. 1986. № 1. Т. 31. С. 128–138.

67

Беркинблит М. Б., Глаголева Е. Г., Глаголева Н. С. Заочная математическая школа // ТрВ. 12.01.2016. № 195.

68

«Для работ Николая Александровича были характерны, с одной стороны, логика и математические модели (в частности, при разработке методик тоже использовалась математика), а с другой стороны, романтический стиль и некоторое количество фантазий (например, при описании иерархических уровней построения движений)» (из лекции, прочитанной М. Б. Беркинблитом школьникам в 1996 г. к 100-летию со дня рождения Н. А. Бернштейна).

69

Совместная сессия АН СССР и АМН СССР (1950) и объединенное заседание расширенного президиума АМН СССР и пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров (1951), на которых Л. А. Орбели, А. Д. Сперанский, И. С. Бериташвили, П. К. Анохин, Л. С. Штерн подверглись резкой критике за отклонение от учения И. П. Павлова.

70

Fookson O. I., Berkinblit M. B., Feldman A. G. The spinal frog takes into accound the schema of its body during the wiping reflex. Science, 1980.

71

Гельфанд И. М., Цетлин М. Л. О математическом моделировании механизмов центральной нервной системы // Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем. М.: Наука, 1966.

72

По-видимому, открытое заседание ученого совета ГЦОЛИФК от 15 апреля 1949 г. (фонд Д. Д. Донского, архив ГЦОЛИФК).

73

Эдуард Бернштейн (1850–1932).

74

Перефразированные слова герцога Веллингтона, который, когда ему напоминали об его ирландском происхождении, говорил: «Если вы родились на конюшне, это еще не значит, что вы лошадь».

75

«…Аспирантки института тт. Евгеньева и Шуст подчеркнули в своем выступлении, что в институте отсутствует творческая обстановка. Молодые кадры научных работников были предоставлены самим себе» («Очистить наши ряды от безродных космополитов» // Советский спорт. 1949. 22 марта. № 29).

76

Видимо, неточность (в интервью Р. С. Персон рассказывает, как она устраивала панихиду Н. А. Бернштейна в Институте высшей нервной деятельности).

77

«Постановили утвердить в должностях по Институту неврологии АМН СССР: Бернштейн Н. А. – зав. отдел. физиологии движения. Инспектор отдела учета управления кадров АМН СССР» (копия постановления № 14 заседания Президиума АМН СССР от 28 марта 1945 г. Архив АМН СССР).

78

Шноль С. Э. Гении и злодеи российской науки. М.: Крон-Пресс, 1997.

79

«…Но так как предстоящее может быть расценено или предвидено не иначе, как в порядке вероятностного прогнозирования (удачный термин И. М. Фейгенберга), то ясно, что подход к анализу всех вскрывшихся здесь физиологических процессов должен основываться на теории вероятностей и ее новейших ветвях» (Бернштейн Н. А. Новые линии развития в современной физиологии // Материалы конференции по методам физиологических исследований человека / Под ред. А. А. Летовета и В. С. Фарфеля. М., 1962. Цит. по: Бернштейн Н. А. Физиология движений и активность. М.: Наука, 1990).

80

Bernstein N. A. (1996) On dexterity and its development // Latash M. L., Turvey M. T. (Eds.) Dexterity and Its Development. Erlbaum: Mahwah, NJ. P. 1–244.

81

Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд – персонажи романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». См., например: «…По городским спускам бежали тиражные служащие. В облаке пыли катился к пароходу толстенький Платон Плащук. Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд выбежали из трактира „Плот“».

82

Неточная цитата из стихотворения И. Губермана «Обгусевшие лебеди»:

Прекрасна улица Тверская,

где часовая мастерская.

Там двадцать пять евреев лысых

сидят – от жизни не зависят.

Вокруг общественность бежит

и суета сует кружит;

гниют и рушатся режимы,

вожди летят неудержимо;

а эти белые халаты

невозмутимы, как прелаты,

в апофеозе постоянства

среди кишащего пространства.

На верстаки носы нависли,

в глазах – монокли,

в пальцах – мысли;

среди пружин и корпусов,

давно лишившись волосов,

сидят незыблемо и вечно,

поскольку Время – бесконечно.

83

Бернштейн Н. А., Найдин В. Л. Движение // Детская энциклопедия. М.: Педагогика, 1966. Т. 7 (Человек).

84

Неточность: Д. Д. Донской окончил школу в Москве, а в 1932 г. окончил 1‐й Ленинградский мединститут, работал в Московском институте курортологии. В 1933–1941 гг. жил и работал в Харькове.

85

Обнаружена только одна подписанная Д. Д. Донским статья в открытой печати, которую можно назвать антибернштейновской: в журнале «Теория и практика физической культуры» (1950), где в разделе «Критика и библиография» обсуждается книга А. Д. Новикова «Физическое воспитание». Статья подписана тремя авторами: Сатировым Г. Н., Александровым В. Л., Донским Д. Д. (последним, не по алфавиту).

86

В «Правде» от 21 августа 1950 г. в статье «Против вульгаризации физического воспитания» за подписью «П. Жукова и заслуженного мастера спорта, кандидата педагогических наук А. Кожина» написано: «На откровенно антипавловских позициях стоит член-корреспондент Академии медицинских наук СССР Н. А. Бернштейн… В книге „О построении движений“ (1947) Бернштейн расшаркивается перед многими буржуазными учеными… Бернштейн нагло клевещет на Павлова, отрицает его великий вклад в науку, отрицает оригинальность его учения…»

87

Протез руки, за который В. С. Гурфинкель с коллегами получили Ленинскую премию в 1970 г.

88

По Н. А. Бернштейну, к уровню E относятся высшие кортикальные действия символических координаций, в частности письма и речи.

89

Сироткина И. Е. Выдающийся физиолог. Классик психологии? (К 100-летию со дня рождения Н. А. Бернштейна) // Психологический журнал. 1996. № 5. С. 116–127.

90

Раздел «Топология и метрика движений. Моторное поле» очерка «Проблемы взаимоотношений координации и локализации», опубликованного в журнале «Архив биологических наук» (1935. Т. 38. № 1) и книге «Очерки по физиологии движений и физиологии активности» (М.: Медицина, 1966).

91

Губерман И. М. Бехтерев: страницы жизни. 1977. (guberman.lib.ru).

92

Губерман И. М. Третий триумвират. М.: Детская литература, 1974.

93

«Пройдет не так много лет после его смерти, и склонные к скепсису англичане провозгласят развитие теории движений „эпохой Николо Бернштейна“» (Найдин В. Л. Чудо, которое всегда с тобой // Наука и жизнь. 1976. № 4–6).

94

«Эпигоны учения И. П. Павлова резко и непростительно исказили облик выдающегося ученого мирового масштаба, посмертно канонизировав его учение… Этот образ действий принес с собой весь тот вред, который всегда сопровождал в науке переход от аргументации убеждением к аргументации силой. Это тривиально и не требует дальнейшей детализации» (Бернштейн Н. А. На путях к биологии активности // Вопросы философии. 1965. № 10. Т. 19. С. 74).

95

Главный дом городской усадьбы купца Семена Лепешкина (Пятницкая ул., 48). Сегодня по этому адресу располагается Институт астрономии РАН, а также часть лабораторий ИППИ РАН.

96

Бернштейн Н. А. Кое-что о письме и почерке // Наука и жизнь. 1964. № 7.

97

Бернштейн Н. А. Крушение Тэйского моста // Наука и жизнь. 1966. № 2. Перед этой статьей, опубликованной в разделе «Биографии инженерных сооружений», имя автора, «профессор Н. Бернштейн», обведено траурной рамкой. От редакции сказано: «Когда номер печатался, умер автор этой статьи, крупный советский ученый, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, лауреат Государственной премии, профессор Николай Александрович Бернштейн, известный далеко за пределами нашей родины своими трудами по физиологии движений. Николай Александрович с большой душевной щедростью делился своими знаниями, тратил много сил на популяризацию науки. Энциклопедически образованный человек, Н. А. Бернштейн известен нашим читателям как автор статей о почерке, о миражах, об Эйфелевой башне и многих заметок по истории техники. Увлеченный биографиями инженерных сооружений, он написал и эту статью».

98

ЭМГ – электромиограмма. Ритмику отдельного мотонейрона впервые удалось зарегистрировать в 1929 г. Эдриану и Бронку, которые ввели игольчатый электрод в мышцу человека при произвольном ее сокращении. Р. С. Персон была пионером мировых исследований координации человека методом игольчатой ЭМГ.

99

«Из текущей информации. Был в Москве Норберт Винер, меня с ним познакомили на его докладе в университете. А. Р. Лурия и я выполняли функции переводчиков, и оба изнемогли под конец, так как доклад был очень специальный, на узкоматематические темы (фазовые пространства, теория групп, колец и еще чего-то). Было отчего упариться. Сам же он очень милый и простой старичок. Я ему подарил оттиск своей статьи 1935 г., из „Архива биологических наук“ (12.12.1960)» (Чхаидзе Л. В., Чумаков С. В. Формула шага. М.: Физкультура и спорт, 1972).

100

В архиве АМН сохранился печатный экземпляр за подписью Н. А. Бернштейна, относящийся, судя по тексту, к апрелю 1949 г. См. его текст в приложении к интервью на с. 279.

101

Бернштейн Н. А. Логарифмические свойства клавиатуры музыкальных инструментов // Журнал психологии, неврологии и психиатрии. 1922. Т. 1. С. 153–155.

102

Постановление от 23 января 1952 г., протокол № 3/294 заседания Президиума АМН СССР.

Выписка 17. Об утверждении должности старшего научного сотрудника и должности старшего лаборанта в Институте неврологии АМН СССР и назначении члена-корреспондента АМН СССР Н. А. Бернштейна на должность старшего научного сотрудника.

Постановили: 1. Утвердить должность старшего научного сотрудника и должность старшего лаборанта в Институте неврологии АМН СССР, исключив эти должности из штатов Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко АМН СССР.

2. Назначить члена-корреспондента АМН СССР Н. А. Бернштейна на должность старшего научного сотрудника Института неврологии АМН СССР с 11 января 1952 г.

3. Имущество и оборудование лаборатории, руководимой проф. Н. А. Бернштейном, передать из Института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко АМН СССР в Институт неврологии АМН СССР.

Вице-президент Академии медицинских наук СССР Н. Н. Жуков-Вережников.

Академик-секретарь Академии медицинских наук СССР А. И. Нестеров.

103

C. Э. Шноль в книге «Герои, злодеи, конформисты российской науки» (М.: Крон-Пресс, 2001) пишет: «Вот список состава „судей чести“, судивших своих товарищей 5.06.1947… И. П. Разенков – академик Медицинской академии, ему предстояло вскоре организовать разгром физиологии…» Однако в комментариях к рассказу о «павловской» сессии 1950 г. С. Э. Шноль пишет: «Ивану Петровичу Разенкову досталась трудная роль. Он не мог от нее отказаться. Ему, „по жизненным показаниям“, как и многим другим незаурядным людям, пришлось быть конформистом. Однако его „конформизм“ не обманул „руководство“ – вскоре после Павловской сессии он был отставлен от всех постов и умер в сравнительно молодом возрасте». См. также: Охнянская Л. Г., Вишнякова И. Н. Иван Петрович Разенков (1888–1954). М.: Наука, 1991.

104

Sollwert (нем.) – требуемое, istwert (нем.) – фактическое.

105

Бернштейн Н. А., Ливанов М. Н. К вопросу о структурном анализе биоэлектрических кривых // Физиологический журнал СССР. 1947. № 33.

106

Возможно, по причине энцефалопатии, вызванной отравлением свинцом.

107

В ответ на поздравление с получением Сталинской премии Н. А. Бернштейн 02.06.1948 замечает, что теперь «…про условное торможение и доминанту ни слова нет, аллилуйщины и т. п.», через запятую поминая своего «вечного противника» Павлова и Ухтомского (Чхаидзе Л В. Николай Александрович Бернштейн (к 100-летию со дня рождения) // Успехи физиологических наук. 1997. Т. 28. № 1. С. 117–133).

108

По адресу ул. Казакова, 18 сейчас находится Министерство спорта РФ.

109

См.: Хилл А. Механика мышечного сокращения. Старые и новые опыты / Пер. с англ. М.: Мир, 1972.

110

Научно-исследовательская клиника ортопедии и протезирования (директор М. И. Фридлянд) была организована в Москве в мае 1940 г., а в 1943 г. ее переименовали в ЦНИИП. С 1943 по 1947 г. ЦНИИП возглавлял В. Д. Чаклин. Если до 1940‐х гг. вопросами протезирования занимался Врачебно-протезный институт (будущий ЦИТО), то постепенно эта функция была передана ЦНИИП. В 1948 г. ЦНИИП был объединен с Конструкторским бюро протезостроения и реорганизован в ЦНИИПП.

111

«Выработка навыка» – приобретение навыка.

112

См.: «Временные связи в коре» в разделе «Глоссарий».

113

В очерке «Новые линии развития в физиологии и биологии активности», впервые опубликованном в 1963 г., Н. А. Бернштейн пишет: «Термин „обратная афферентация“, предложенный П. К. Анохиным, малоудачен, так как никакой „необратной“ афферентации (нецентростремительного направления) вообще не существует» (Бернштейн Н. А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966).

114

Согласно И. М. Фейгенбергу, «в апреле 1924 г. Николай Александрович был командирован в Ленинград для ознакомления с работами физиологических лабораторий И. П. Павлова и Института В. М. Бехтерева» (Фейгенберг И. М. Николай Бернштейн – от рефлекса к модели будущего. М.: Смысл, 2004).

115

Бернштейн Н. А. Проблема взаимоотношений координации и локализации // Архив биологических наук. 1935. Т. 38. Вып. 1.

116

«Дорогому Марку Львовичу Шику от автора. 13.IV.60 г. Н. Бернштейн». Фото опубликовано в статье: Wiesendanger М. Bernstein’s principle of equal simplicity and related concepts // Progress in Motor Control. Vol. 1. Bernstein’s traditions in movement studies / Ed. M. Latash. Human Kinetics, 1998.

117

См.: Бернштейн Н. А., Крестовников А. Н., Маршак М. Е. Физиология человека: Учебник / При участии Б. С. Гиппенрейтера и Н. И. Товастшерна; под ред. проф. М. Е. Маршака. М.: Физкультура и спорт, 1946. Н. А. Бернштейн (совместно с А. Крестовниковым) – автор нескольких глав по вопросам нервной и двигательной физиологии, в том числе статьи «Онтогенетическое развитие координации».

118

«Начиная с третьего курса медицинского института я „пропадал“ на кафедрах госпитальной хирургии, факультетской хирургии, готовясь стать общим хирургом, чтобы делать полостные операции. На пятом курсе началась травматология и ортопедия с проф. Василием Дмитриевичем Чаклиным. Я к нему не ходил, проводя много времени на хирургических кафедрах. Но надо же было появиться и у него, а то скоро экзамены, а я там ни разу не появился. Прихожу, сажусь. А у него был такой модус: он читал лекции и тут же разбирал больных. Он увидел новое лицо и пальцем подозвал меня на кафедру („Подать сюда Тяпкина-Ляпкина“): „А ну-ка разберите больного“. Больной был с ложным суставом плеча после ранения и повреждением лучевого нерва. А я, поскольку работал в госпиталях, нагляделся этого раньше. Я ему говорю этот диагноз. „Напишите на доске“. Я пишу. „А на латыни можете написать?“ – „Могу“. Пишу: „Pseodoarthrosis osis humeri, lesio nervi radialis“. „Садитесь“. Когда лекция закончилась, он обратился ко мне: „А вы задержитесь“. И он мне говорит: „Не могли бы вы прийти ко мне сегодня вечером домой?“ Я говорю: „Никак не могу. У меня сегодня урок английского языка“. – „Ах так! Тогда завтра“. Что-то такое он во мне увидел. Да еще язык изучаю! А для него знание языков было очень важно, потому что он сам знал много языков. Он знал английский, немецкий, французский, итальянский. Так получилось, что к концу 1943 г. ему предложили место директора в Институте протезирования в Москве. А я оканчивал институт в августе. Короче говоря, после окончания Свердловского мединститута и по возвращении в Москву я к нему пришел. Он спросил: „Вы хотите быть у меня аспирантом?“ (ни больше ни меньше). А я отвечаю: „Я подумаю“. Что-то протезирование, ампутированные конечности меня не очень привлекали. Но моя доктор, которая лечила меня в Свердловске по поводу обострений моей язвы, мне посоветовала: „Идите, становитесь кандидатом наук, а потом видно будет“. Я послушался и пришел к В. Д. Чаклину. Я стал у него аспирантом. Нас было пять аспирантов: Валентина Ивановна Федорова, Тамара Николаевна Виноградова, Вася Евдокимов и, кажется, Олейник. Чаклин написал нам темы. Там была тема „Полая стопа“. Вас. Дм. мне говорил, что в ортопедию надо входить начиная со стопы, потом переходить к колену, другим суставам, а вершина – это позвоночник» (из интервью И. М. Митбрейта в 2011 г.).

119

См.: Зальцгебер О. А. Исследования по биодинамике локомоций / Под ред. Н. А. Бернштейна. М.: ВИЭМ, 1935; Зальцгебер О. А. Исследования по биодинамике ходьбы, бега, прыжка / Под ред. Н. А. Бернштейна. М.: Физкультура и спорт, 1940; Бернштейн Н. А., Зальцгебер О. А. Анализ некоторых трехмерных движений руки и предложения по конструкции рабочих протезов // Труды Московского научно-исследовательского института протезирования. М., 1948. Там же: Зальцгебер О. А. Биодинамика локомоций ампутированных.

120

Гурфинкель В. С. Наш опыт решения вопроса о переносе протезированной конечности над опорой (после односторонней ампутации бедра): Автореф. дис. на степень кандидата мед. наук. М.: ЦНИИП, 1949.

121

Bethe A. Allgemeine Anatomie und Physiologie des Nerven systems. Lpz., 1903.

122

Бернштейн Н. А. Исследование биодинамики ходьбы и бега. Вопросы динамики мостов // Сб. отдела инженерных исследований Наркомата путей сообщений. 1927. № 63. С. 51–76.

123

Перефразированная строка из стихотворения С. А. Есенина «Письмо к женщине»: «Лицом к лицу / Лица не увидать. / Большое видится на расстоянье. / Когда кипит морская гладь, / Корабль в плачевном состоянье».

124

«Идея этого вида опытов состояла в подаче показаний педальных тензометров при велосипедном педалировании на экран осциллоскопа, помещенный в поле зрения исследуемого на велоэргометре. Это мероприятие переключало сигнализацию об усилиях педалирующих ног с проприоцептивного канала на зрительный, обладающий в одно и то же время большей точностью и большей осознаваемостью воспринимаемых им сигналов. В концепции Л. В. Чхаидзе это являлось вместе с тем переключением с внутреннего коррекционного кольца на внешнее, связанное с организованными по-другому кортикальными приборами сличения. Такая временная деавтоматизация двигательного акта на том этапе его развития, когда настоящие автоматизмы еще не могли успеть выработаться и закрепиться, не вносит в вырабатываемый навык никаких нарушений, а при этом способствует тому, чтобы автоматизации подвергались как раз наиболее совершенные механизмы управления двигательным актом. Может быть, особенно важно то, что обучающийся, которому перед опытом были показаны конфигурации динамических осциллограмм лучших мастеров, значительно быстрее вырабатывает в себе правильные навыковые формы, чем при старых способах обучения и тренировки „вслепую“. Эта методика была заимствована и использована также работниками Центрального научно-исследовательского института физической культуры в Москве (В. Муравьев, В. Девишвили) в применении как к велосипедному педалированию, так и к другим видам легкоатлетических упражнений со столь же отчетливым успехом» (Бернштейн Н. А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966. С. 27).

125

См.: «Рефлекторное кольцо» в разделе «Глоссарий».

126

Наиболее яркий, часто цитируемый пример Н. А. Бернштейна о представлении одного и того же движения на разных уровнях взят им из исследований А. Н. Леонтьева и его сотрудников (ВИЭМ, Институт психологии): «…Даже в случае грубого периферического нарушения движений вследствие анкилоза или тяжелой контрактуры амплитуда возможных произвольных движений пораженной руки способна изменяться в очень широких пределах за счет изменений одной только формулировки двигательного задания, то есть переключения исполняемого движения на тот или другой уровень. Например, на приказание поднять руку как можно выше больной поднимает ее до определенного штриха на (невидимой ему) измерительной рейке. На следующее затем приказание тронуть пальцем высоко расположенную видимую точку на листе бумаги больной поднимает руку уже на 10–12 см выше. Если же задание будет заключаться в том, чтобы снять с крючка висящий на нем предмет, то это обеспечит увеличение амплитуды подъема еще на десяток сантиметров. Контрольная проба подъема по беспредметному заданию (как в начале опыта) показывает, что завоеванные уже десятки сантиметров сохраняют силу только по отношению к вызвавшим их формулировкам. Легко заметить, что три последовательных задания А. Н. Леонтьева относятся соответственно к… уровням В, С и D. Пример показывает, как различны между собой иннервационные и мышечные формулы, производящие совершенно однотипные на вид движения, но в разных уровнях» (Бернштейн Н. А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966. С. 99).

127

Ссылку на А. Лурию мы нашли только при описании другого известного примера Н. А. Бернштейном в книге «О построении движений» в разделе «Уровни, лежащие выше уровня действий (группа E)»: «В ответ на предложение нарисовать дом больной, персеверирующий в уровне D, изображает либо общепринятую схему домика много раз по одному месту, либо целую улицу схематических домиков».

128

Конференция Neuroscience Annual Meeting, Чикаго, США.

129

По поводу приоритета Н. А. Бернштейна перед западными учеными во времена железного занавеса см.: Stuart D. G. Integration of posture and movement. Contribution of Sherrington, Hess, and Bernstein // Hum Mov Sci. 2005. № 24. Р. 621–643.

130

Lashley K. S. Integrative function of the cerebral cortex // Physiological Reviews. 1933. № 13 (1). Р. 1–42.

131

Гельфанд И. М., Цетлин М. Л. О математическом моделировании механизмов центральной нервной системы // Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем. М.: Наука, 1966.

132

Речь идет об открытии локомоторного генератора в спинном мозге кошки (см., например: Shik M. L., Orlovsky G. N. Neurophysiology of locomotor automatism // Physiol Rev. 1976. Jul. № 56 (3)).

133

Feldman A. G. Spatial frames of reference for motor control // Progress in Motor Control. Bernstein’s traditions in movement studies / Ed. M. Latash. 1998. Vol. 1. P. 289–313.

134

Имеется в виду рисунок, помещенный в начале книги Н. А. Бернштейна «О построении движений» (1947) под названием «Семейство линий зависимости между мерой возбуждения, длиной и напряжением мышцы (схема)», на котором представлена зависимость прироста напряжения мышцы от изменения ее длины (оба параметра даны в логарифмическом масштабе, и график имеет вид прямой). В книге А. Г. Фельдмана «Центральные и рефлекторные механизмы управления движениями» на с. 27 зависимость силы мышцы от ее удлинения имеет вид параболы, так как дана в линейном масштабе.

135

В последнем абзаце последней страницы последней прижизненной книги Н. А. Бернштейна «Очерки по физиологии движений и физиологии активности» (1966) читаем: «Теперь стало очевидным, что на путях математизации биологических наук речь должна идти не о каком-то приживлении или подсадке математики к биологии извне (именно такие попытки делались и, несомненно, еще будут делаться впредь), а о выращивании новых, биологических глав математики изнутри, из самого существа тех вопросов, которые ставятся перед науками о жизнедеятельности. Оснащенные (может быть, уже в недалеком будущем) настоящим, адекватным математическим аппаратом, биология и биокибернетика сольются тогда в синтетическую науку, которая станет для них новой и высшей ступенью».

136

Гурфинкель В. С., Гурфинкель Е. В., Девянин Е. А., Ефремов Е. В., Жихарев Д. Н., Ленский А. В., Шнейдер А. Ю., Штильман Л. Г. Макет шестиногого шагающего аппарата с супервизорным управлением // Исследование робототехнических систем. М.: Наука, 1982.

137

Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем: Сб. ст. / Под ред. И. М. Гельфанда. М.: Наука, 1966.

138

О создании кафедры живых систем в МФТИ см. на ее юбилейном сайте (http://mfti-biology.com).

139

От биомеханики к физиологии активности (научная школа Н. А. Бернштейна) // Труды конференции «Технологии информатизации профессиональной деятельности». Ижевск, 10–14 ноября 2008. С. 404–429.

140

Из интервью В. С. Гурфинкеля И. Е. Сироткиной (ЖВНД. 2013. № 1. Т. 63): «…Меня приняли в аспирантуру Института протезирования… Лаборатория физиологии и патологии движений была создана для Бернштейна, она просуществовала до 1949 г. Я поступил в конце 1946 г. В лаборатории была одна женщина (видимо, Зальцгебер. – В. Т.), его зам, потом она ушла, и так получилось, что все административные дела перешли ко мне». Судя по данным Википедии, В. С. Гурфинкель именно в Институте протезирования «с 1950 г. работал в лаборатории физиологии и патологии в должности ст. научного сотрудника, с 1953 по 1958 возглавлял ее».

141

Воспоминания Ю. М. Васильева об истории биологических семинаров И. М. Гельфанда (http://iitp.ru/ru/userpages/325/105.htm).

142

См.: Балаховский И. С. Некоторые режимы движения возбуждения в идеальной возбудимой ткани // Биофизика. 1965. № 10. С. 1063–1067.

143

См.: интервью В. В. Смолянинова в августе 2012 г. (http://oralhistory.ru/talks/orh-1447).

144

ИРЭ РАН и сегодня располагается по адресу ул. Моховая, 11, корп. 7.

145

Автоматы: Сб. / Под ред. К. Э. Шеннона и Дж. Маккарти. М.: Изд-во иностр. лит., 1956.

146

Концерн радиостроения «Вега» – российское предприятие радиоэлектронного комплекса. Основным направлением концерна являются радиолокационные средства авиационного (А-50), наземного («Перископ-В») и космического («Алмаз-1») базирования, а также системы разведки и управления, в том числе на основе БЛА (Википедия).

147

Фриш С. Э., Тиморева А. В. Курс общей физики. М.: ФИЗМАТГИЗ, 1961 (10‐е издание).

148

Факультет радиотехники и кибернетики МФТИ.

149

Н. С. Аллилуева – вторая жена И. В. Сталина.

150

Дом на набережной – жилой комплекс 1931 г. постройки на Берсеневской набережной Москвы-реки, памятник архитектуры конструктивизма. До 1952 г. был самым высоким жилым зданием Москвы. Известен как место жительства советской элиты, пострадавшей в ходе сталинских репрессий. Многократно упоминается в литературе, в частности в одноименной повести Ю. Трифонова.

151

Эшби У. Р. Конструкция мозга. Происхождение адаптивного поведения. М., 1964.

152

Смолянинов В. В. О некоторых особенностях организации коры мозжечка // Модели структурно-функциональной организации некоторых биологических систем. М.: Наука, 1966.

153

Смолянинов В. В. Некоторые задачи волновой биомеханики. 49-я научная конференция МФТИ. 24–25 ноября 2006 г. Москва – Долгопрудный – Жуковский.

154

Лаборатория механизмов канцерогенеза была создана в 1962 г. членом-корреспондентом РАН Ю. М. Васильевым в нынешнем ФГБУ «НМИЦ онкологии им. Н. Н. Блохина».

155

«…В 1967 г. я отдыхал в Крыму, в Новом Свете, и там сосны… длинноигольчатые такие… Я под этой хвоей обнаружил многоножек… Они длинные такие, у них примерно семьдесят сегментов. И ножки вот так вот в ряд выстроены. И по ножкам бежит волна, когда она движется…» (из интервью В. В. Смолянинова на http://oralhistory.ru/talks/orh-1457).

156

Тредбан – бегущая дорожка.

157

См.: Штилькинд Т. И. О биодинамике ходьбы и поддержании равновесия человека: Автореферат дис. на соискание ученой степени кандидата физико-математических наук / АН СССР. Ин-т биол. физики. Пущино, 1974.

158

См.: Белецкий В. В., Кирсанова Т. С., Чудинов П. С. Управление ходьбой и динамика двуногих систем // Биомеханика, 1. Рига, 1975.

159

В списке получивших Ленинскую премию за 1970 «за создание протеза предплечья с биоэлектрическим управлением» указываются также Я. Славуцкий, Е. Полян, Я. Якобсон, М. Брейдо, Б. Попов, А. Сысин и др.

160

См.: Бернштейн Н. А. Письма к А. А. Ляпунову в 1957–1959 гг. в виртуальном музее А. А. Ляпунова.

161

Н. А. Бернштейн в заключении последней своей книги «Очерки по физиологии движений и физиологии активности» 1966 г. ссылается на статьи Гурфинкеля В. С. «Задержка в афферентной обратной связи и координации движений» (Труды ЦНИИПП. 1958), Гельфанда И. М., Гурфинкеля В. С., Цетлина М. Л. «О тактиках управления сложными системами в связи с физиологией» (в сб.: Биологические аспекты кибернетики. Изд. АН СССР, 1962), Цетлина М. (Усп. математических наук. 1963. Т. 18. Вып. 4) и Пятецкого-Шапиро И. И., Шика М. Л. (Биофизика. 1964. Т. 9. Вып. 4) со словами о том, что теория, изложенная в его главной книге «О построении движений», 1947, «смогла получить… и моделирующее математическое выражение, и экспериментальное подкрепление».

162

НИИ нормальной физиологии им. П. К. Анохина РАМН на ул. Моховая, д. 11, стр. 4.

163

По этому адресу и в настоящее время располагаются несколько лабораторий ИППИ РАН.

164

Современный Новомосковск (до 1933 – Бобрики, с 1933 по 1961 г. Сталиногорск), промышленный город в Тульской области, территория которого входит в Подмосковный угольный бассейн.

165

Бабский Е. Б., Косицкий Г. И., Ходоров Б. И. Физиология человека: Учебник. М.: Медицина, 1985.

166

С 1992 г. – ФГБНУ «Научно-исследовательский институт биомедицинской химии им. В. Н. Ореховича» (ИБМХ).

167

Шульговский В. В. Физиология высшей нервной деятельности с основами нейробиологии: Учебник. М.: Академия, 2008 (2‐е изд.).

168

Протопопов В. П. Реакция выбора у собак по методу сочетательно-двигательных рефлексов // Новое в рефлексологии и физиологии нервной системы. М.; Л.: Госиздат, 1925. № 1. С. 244–248.

169

Петропавловский В. П. К методике условно-двигательных рефлексов // Физиол. журн. СССР. 1934. Т. 17. № 2. С. 217–225.

170

Орфография сохранена.

171

Карандашная пометка архива (Архив АМН СССР. Ф. 9120. Оп. 8/3. Ед. хр. 19).

172

Колина маленькая кинокамера, с которой он не расставался. – Примеч. А. С. Бернштейна.

173

Большого Города. – Примеч. Т. С. Поповой.

174

Видимо, с 1924 г., когда у Н. А. Бернштейна была командировка на конференцию от ЦИТ в Чехословакию.

175

Полицейские (нем.).

176

Бернштейн разыскивал Рихарда (Генриха) Бернштейна, двоюродного брата отца в Германии, но, судя по этому письму, безуспешно.

177

Мраморный крест на могиле отца. – Примеч. А. С. Бернштейна.

178

Ослепляющие впечатления (фр.).

179

Здесь: в привычном смысле слова (фр.).

180

Местный колорит (фр.).

181

Здесь и далее подчеркивания в письмах даны курсивом.

182

Meccano – старейшая система конструкторов. Изобретена в Англии Франком Хорнби в 1898 г.

183

Приятельница и вечная помощница-хозяйка тети Мушки. – Примеч. А. С. Бернштейна.

184

С проседью, не совсем седая (фр.).

185

Двоюродный брат нашего Коли, добрый и заботливый к близким, но не очень умный. – Примеч. А. С. Бернштейна.

186

Предместье (фр.).

187

Очень модный и смешной персонаж детских мультфильмов и открыток. – Примеч. А. С. Бернштейна.

188

Немного (нем.).

189

«Наука о труде» (фр.).

190

Кладбище Новодевичьего монастыря, где в это время устанавливался большой католический крест на могиле отца, сохранившийся по сей день.

191

После освобождения Ленинграда – снова Дворцовая. – Примеч. А. С. Бернштейна.

192

«Коппелия, или Красавица с голубыми глазами» – комический балет французского композитора Лео Делиба. Либретто написано по новелле Э. Гофмана «Песочный человек». Премьера 25 мая 1870 г.

193

«Ромео и Джульетта» – опера французского композитора Шарля Гуно, шла на сцене Гранд-опера с 1888 г.

194

Гостиница в самом центре Москвы, на месте которой сегодня располагается гостиница «Москва».

195

Улица Берлина.

196

Е. Атцлер стал директором Института физиологии труда им. Кайзера Вильгельма (Kaiser Wilhelm Institute fur Arbeitsphysiologie) в 1926 г., а торжественное открытие нового здания Института труда под руководством Е. Атцлера в Дортмунде состоялось 22/23.10.1929. Институт состоял из четырех подразделений – физиолого-гигиенического под руководством Г. Лемана, психологического (О. Граф), химического (Г. Крауф) и теоретико-физиологического (Tabellarischer Lebenslauf der Dortmunder Max-Planck-Institute, 1994).

197

Начиная со слов «Что касается новых аспирантов…» до этого места, письмо написано по-французски.

198

Прозвище двоюродного брата Н. А. Бернштейна Германа, сына С. Н. Бернштейна.

199

Изысканный (фр.).

200

Весенняя соната № 8 Л. ван Бетховена.

201

Фешенебельный поезд «Золотая стрела» (Golden Arrow, Flèche d’ Or) ускорил сообщение между Лондоном и Парижем, будучи согласованным с расписанием пароходов в Кале и Дувре. Движение по территории Франции в пульмановских вагонах открылось в 1926 г., в Англии – 15 мая 1929 г.

202

Такую роль в Англии выполняет так называемая Lollipop Lady, так как для преграждения пути машинам держит жезл с диском с надписью «Стоп», напоминающий леденец на палочке Lollipop.

203

Шедевр (фр.).

204

Сейчас Gare d’ Austerlitz, до 1985 г. Gare d’ Orléans-Austerlitz.

205

После 1934 г. – Киевский вокзал.

206

В настоящее время на территории Бабьего городка расположены Центральный дом художника и парк «Музеон».

207

Очевидно, имеется в виду asile d’ allénés – психиатрическая больница, дом умалишенных (устар., фр.).

208

Время реакции – время от нанесения стимула до вызванной на него реакции.

209

Accelerando – ускорение темпа (муз.).

210

Циклографические регистрации игры пианиста К. Н. Игумнова.

211

Вертикальные усилия в центре тяжести всего тела при ходьбе.

212

Магазин каталогов техники G. Boulitte.

213

Современное название – Музей искусства и промышленности. Основан в 1794 г., находится в Париже в районе Марэ, улица Сен-Мартен, 292.

214

Опубликовано в книге «Формула шага». М.: Физкультура и спорт, 1972.

215

Которые говорят сами за себя (фр.).

216

Эти русские вечно изобретают поразительные вещи (фр.).

217

Если рассматривать последовательность имен Могилянской, Шпильберг и Зальцгебер как последовательность с уменьшением степени доверия, приходится отметить малую прозорливость Николая Александровича. Так, в предисловии к книге «Техника изучения движений» (1934) Г. Г. Торбек пишет: «Для приведенных здесь критических замечаний по поводу установок Н. А. Бернштейна нами использованы материалы обсуждения его доклада на конференции института, и в особенности критические выступления и материалы участницы настоящего пособия З. В. Могилянской». От имени Шпильберг в газете «ВИЭМ» 19 ноября 1936 г. в № 26 (47) напечатана обвинительная статья «О работе тов. Фарфеля в Отделении физиологии движения», утверждающая, что научные сотрудники ничего не видят в результатах обработки экспериментальных исследований (цит. по: Фейгенберг И. М. Николай Бернштейн – от рефлекса к модели будущего). Зальцгебер впоследствии работала в Институте протезирования, о ее публичной критике Н. А. Бернштейна нам неизвестно.

218

Мост через Рейн, строительство которого началось в мае 1927 г., а открытие состоялось в октябре 1929 г. В ходе Второй мировой войны разрушен 14 октября 1944 г., восстановление, начатое в 1949 г., завершилось в 1951 г.

219

Приложена открытка «Munster i. W. Turm der Lamberkirche».

220

По-видимому, парк Покровское-Стрешнево на северо-западе Москвы.

221

Faber-Castell AG – немецкая компания, производитель карандашей, ручек и иных канцелярских товаров, а также продукции для художников. Основана в 1761 г.

222

Американская международная сеть розничной торговли, основанная Ф. У. Вулвортом.

223

В минувшие дни (без писем) семья Коли купила в Мосторге «автокнипс» – автоматический спуск затворов фотоаппаратов, чтобы можно было снимать самих себя, и вся семья была страшно заинтересована этой прелестной вещицей, о чем Коля постоянно спрашивал в письмах, а получив первые «автоматические» снимки своей семьи, пришел от них в полный восторг. – Примеч. А. С. Бернштейна.

224

Бернштейн Н. А. Клинические пути современной биомеханики: Сб. в честь 30-летия проф. Р. А. Лурии. Казань, 1928.

225

«Женщина на Луне» (нем. Frau im Mond, 1929) – приключенческий художественный фильм Фрица Ланга, поставленный по мотивам фантастического романа Теа фон Харбоу, супруги режиссера на тот момент. Один из первых фильмов в истории, в котором было показано космическое путешествие.

226

Это обычное письмо Коли, отправленное им обычной почтой в его московскую квартиру. Но его шуточный текст содержит придуманную Колей его беседу с родными (якобы по международному телефону Дортмунд – Москва). – Примеч. А. С. Бернштейна.

227

Алло? Это Москва 3-57-20? Вас вызывает Дортмунд. Алло! Алло! (нем.)

228

Радиостанция в Германии.

229

Помощник Коли по лаборатории в ИОТ. – Примеч. А. С. Бернштейна.

230

На период командировки Коли за границу Татьяна стала замзавом Колиной лабораторией. – Примеч. А. С. Бернштейна.

231

Попова Т. С., Могилянская З. В. Техника изучения движений. Глава «Техника плоскостной съемки» (1934).

232

Печатная продукция (нем.), здесь имеются в виду каталоги, открытки, письма и др.

233

Приспособления к фотоаппаратам. – Примеч. А. С. Бернштейна.

234

Один из новых фотоаппаратов, купленных Колей одновременно Нюте и Татьяне в Мосторге незадолго до Колиной командировки. – Примеч. А. С. Бернштейна.

235

Домашнее прозвище фотоувеличителя – «хрюшка» или «свинушка» за пузатость его корпуса. – Примеч. А. С. Бернштейна.

236

Давняя стряпуха и домработница. – Примеч. А. С. Бернштейна.

237

Книга «Охотники за микробами» американского микробиолога Поля де Крюи была издана в 1926 г.

238

Огромный диван в моем кабинете. – Примеч. А. С. Бернштейна.

239

В письме помещена схема разреза замка крышки сбоку.

240

Пыленепроницаемый (нем.).

241

Geisenheyner M. Mit «Graf Zeppelin» um die Welt. Frankfurt a. M., 1929. (С «Графом Цеппелином» вокруг земли»); Gail O. W. Mit Raketenkraft ins Weltenall. Stuttgart: Thienemann Verlag, 1928. (На ракете в космос).

242

Мятные леденцы.

243

По-видимому, имеется в виду Шевес А. С. и молодые сотрудницы, которыми руководила Попова Т. С.

244

Пучок волос на верхушке головы. – Примеч. А. С. Бернштейна.

245

В Германии французский термин Imprimés заменен на Drucksachen. – Примеч. А. С. Бернштейна.

246

Киоски для продажи прохладительных напитков (нем.).

247

Тоненькая ленточка в коробочке, поджигающаяся в зависимости от нужного освещения при фотографировании. – Примеч. А. С. Бернштейна.

248

Имеется в виду завод Гужона в Москве (с 1922 по 2011 г. – завод «Серп и Молот»).

249

Лошадь Ганс породы орловский рысак, жившая в Германии в начале XX в. и получившая известность из‐за того, что якобы обладала высочайшим интеллектом и могла производить в уме арифметические операции и решать другие математические (и не только) задачи. Ганс сменил нескольких владельцев (первым из них был Карл Кралль).

250

См. поэму Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

251

Стихотворение А. Н. Плещеева «За что балуешь ты солдата, / Как мать лишь может баловать? / Она смеется, но слезинки в глазах задумчивых дрожат… / И говорит, вздохнув, старушка: „И у меня сынок солдат“».

252

À livre ouvert – свободно, бегло (фр.); Э. Несбит – английская писательница, книги которой Н. А. Бернштейн посылал домой.

253

Паровоз серии С – один из типов пассажирских паровозов (конструкции Сормовского завода; прозвища – «Гончая Малаховского», «Русский Прери») – первый российский пассажирский паровоз типа 1-3-1. Тип 1-3-1 – паровоз с одной бегунковой осью, тремя движущими осями в одной жесткой раме и одной поддерживающей осью (другие методы записи: американский – 2-6-2 («Прери»), французский – 131, германский – 1C1).

254

Далее в письме идет подробнейшее описание поездов, вагонов, тендеров и пр. с рисунками, частично опущенное.

255

Это вообще характерно для пассажирских вагонов стран Западной Европы, кроме Австрии и Чехословакии. – Примеч. А. С. Бернштейна.

256

Тяжелый груз (нем.).

257

Освещение с помощью газокалильной сетки, многократно усиливающей светимость газового пламени, использовавшегося тогда для освещения (так называемый ауэровский колпачок).

258

Добрый день! Добрый вечер! (нем.)

259

Приятного аппетита! (нем.)

260

Общепринятый современный тип рельса, имеющий вид длинной двутавровой балки, верхняя полка которой, суженная и утолщенная, образует головку рельса, то есть ту часть его, которая поддерживает и удерживает на пути колеса вагонов и паровозов.

261

Киоск для продажи прохладительных напитков (нем.).

262

Посадка (нем.).

263

Готово (нем.).

264

По-видимому, имеется в виду дежурный по станции.

265

При проезде по мосту и некоторое время после съезда автомобиля с моста записываются диаграммы прогибов или напряжений в несущих элементах моста. Логарифмический декремент колебаний характеризует скорость затухания колебаний, то есть уменьшения их амплитуды.

266

Главная проезжая улица Берлина в районе Шарлоттенбург-Вильмерсдорф (нем. Википедия).

267

Звуковое кино (нем.).

268

Булонский лес (фр.).

269

Дословный перевод Коли названия Дортмунда – «Дорт-Мунд» – на русский язык. – Примеч. А. С. Бернштейна.

270

Торвальдсен Бертель – датский художник, скульптор, ярчайший представитель позднего классицизма. – Примеч. А. С. Бернштейна.

271

Приведены шаржи схем путей. – Примеч. А. С. Бернштейна.

272

Пожалуйте на первую платформу! (нем.)

273

Реалистичный (нем.).

274

Die Kymocyclographische Methode der Bewegunguntersuchung (Кимоциклографическая методика исследования движений (нем.)) // Handbuch der biologischen Arbeitsmethoden / E. Abderhalden, Wien, Abt. 5, Teil 5a: 629–680 (1928).

275

Сокращенное от «Микроевропа» – туристическая компания с высококомфортными поездами и гостиницами. – Примеч. А. С. Бернштейна.

276

А. С. Пушкин в переводе на немецкий. – Примеч. А. С. Бернштейна.

277

Конец письма не сохранился. – Примеч. Т. С. Бернштейна.

278

Имеется в виду роль Мэри Пикфорд в фильме «Маленький лорд Фаунтлерой» (1922).

279

Татарская домашняя шапочка. – Примеч. А. С. Бернштейна.

280

«Мертвые души» (нем.).

281

Огнев Н. Дневник Кости Рябцева (1928).

282

Чарская Л. Лизочкино счастье (1907).

283

Персимфанс – оркестр, существовавший в Москве с 1922 по 1932 г. Отличительной чертой этого оркестра было отсутствие в нем дирижера.

284

Карманная счетная машинка. – Примеч. А. С. Бернштейна.

285

«Мышиная башня» (на острове посреди Рейна около Франкфурта).

286

Рыночная (центральная) площадь (нем.).

287

(Центральная) городская справочная контора по обслуживанию туристов (нем.).

288

Приятельница Нюты. – Примеч. А. С. Бернштейна.

289

Bernstein N. Kymozyklographion, ein neuer Apparat für Bewegungsstudium (Кимоциклограф – новый аппарат для изучения движений) // Pflügers Archiv fangewandte Physiol. Bd. 217. N. 5/6.:783–793.

290

Здесь и далее описываются открытки, приложенные к письму, далее по тексту не представленные.

291

Драматический театр (нем.).

292

Компания по изготовлению игрушек братьев Бинг (1863–1933), широко известная моделями железных дорог и паровыми машинами.

293

Пат и Паташон (нем. Pat & Patachon) – датский дуэт актеров-комиков эпохи немого кино.

294

Крытый перрон (нем.).

295

Ankunft, Abfahrt, Bahnsteig – прибытие, отправление, платформа.

296

Су – серия паровозов Коломенского завода 1925–1929 гг.

297

FD-Zug (Fernschnellzug) – скорый (курьерский) поезд дальнего следования.

298

«Митропа» – среднеевропейское акционерное общество спальных вагонов и вагонов-ресторанов.

299

Защитный вагон (нем.)

300

Маршрут «А» в Москве в 1911 г. был кольцевым и шел в основном по Бульварному кольцу («кольцу А»), замыкаясь, в частности, по Пречистенской, Кремлевской и Москворецкой набережным.

301

Untersuchung der Körperbewegung und Körperstellung im Raummittels Spiegelaufnahmen. Arbeitsphysiologie. Ztschr. Physiol. Menschen Arbeit und Sport. Bd. 3. H. 3. S. 179–206 (1930).

302

Письмо № 251.

303

См. стр. 407.

304

Автомобилестроительная компания.

305

Факсимильное издание атласа осуществилось в Германии только через 90 лет. Atlas des Ganges und Laufes des Menschen / Bernstejn N., Loosch E., Court J., Müller A. [Erfurt]: Deutsche Gesellschaft für Geschichte der Sportwissenschaft e. V., FG Sport– und Bewegungswissenschaften der Universität Erfurt, 2019.

306

Карандашом. – Примеч. Т. С. Поповой.

307

Круглосуточный вызов такси по тел. 3-4444.

308

Готово (нем.).

309

Районы Парижа.

310

Механик по точным работам Х. Энгельке (нем.).

311

Производство по изготовлению изделий точной механики, в том числе часов, в Берлине.

312

Фразеологизм от названия буквы ять (используется в смысле «на пять»).

313

Портативные микроскопы (нем.).

314

Карман (нем.).

315

«Чудеса техники» (нем.)., серийное иллюстрированное издание детских и юношеских книг (до 1945 г.).

316

Henschel-Werke – крупный немецкий машиностроительный концерн.

317

До востребования (нем.).

318

Слово «итак» (also) делится на слова «и» (und) и «так» (so).

319

Ближнее окружение квартиры и ж. д. вид из окна. – Примеч. А. С. Бернштейна.

320

Московский планетарий был открыт 5 ноября 1929 г.

321

Инженер Карл Цейс был основателем фабрики оптических систем в немецком городе Йена.

322

Concav 3.25 – близорукость 3.25 дптр.

323

Музей естествознания и техники.

324

Это того стоит! (нем.)

325

Gebr. Wichmann – фирма по производству точной механики «Братья Фихнер» (осн. в 1873 г.).

326

Злой (нем.).

327

Сделано (нем.).

328

Брандуков – знаменитый виолончелист, жил в нашем же подъезде, но не на втором этаже, а на 4‐м; «Дашетта» – его жена, давняя приятельница нашей Карловны. – Примеч. А. С. Бернштейна.

329

Низшая категория научного сотрудника.

330

Южная Германия (нем.).

331

«От Таймыра до Макао в 1‐м классе, увеселительная поездка» (нем.).

332

Немцова О. Л., сотрудница ИОТ. – Примеч. Т. С. Поповой.

333

Один из руководителей ИОТ. – Примеч. Т. С. Поповой.

334

Коробка с 12 пленками.

335

Производство нового компактного фотоаппарата 6×6 Rolleiflex началось в 1929 г.

336

«Лейка» – малоформатный шкальный фотоаппарат серийного производства.

337

Камера «бебик».

338

Особняк на углу Смоленского бульвара и 1‐го Неопалимовского переулка. – Примеч. Т. С. Поповой.

339

Чехов А. П. – Примеч. А. С. Бернштейна.

340

Тоже из шутливо-печальных воспоминаний Чехова. – Примеч. А. С. Бернштейна.

341

Снова Чехов! – Примеч. А. С. Бернштейна.

342

Авторучка, самописка, вечное перо.

343

Ныне Вроцлав, Польша, до 1945 г. – восточная граница Германии.

344

F; s; p – обозначение точек на тазобедренном (f); коленном (s) и голеностопном (p) сочленении.

345

Городская (внеуличная) железная дорога (нем.).

346

«Хорошо темперированный клавир» (нем.).

347

Перезвон колоколов (фр.).

348

Книга о феях (англ.).

349

Книга Э. Шерп «История ветряного петушка» (ил. Чарльз Робинсон) вышла на русском языке в 1910 г. 175 графических черно-белых рисунков и 10 цветных на вклейках были исключительно красиво оформлены.

350

Детские стишки (англ.).

351

Рецензент (нем.).

352

Schidrowitz L. Sittengeschichtedes Theaters, 1925 – История театральных обычаев (нем.). Детальная монография о театральных постановках и их развитии за два тысячелетия.

353

Карманный микроскоп Ultra-Lomara.

354

Камера фирмы Zeiss Ikon Maximar c линзами Tessar и относительным отверстием – 4.5.

355

Оперный театр Зимина (1904). Сейчас в этом здании располагается Театр оперетты.

356

Вампуки – банальные, нелепые ходы в оперной постановке.

357

Против света; спиной к свету (фр.).

358

«Майская ночь» – опера Н. Римского-Корсакова по мотивам одноименной повести Н. В. Гоголя.

359

Прямонаправляющие (нем.) – механические направляющие элементы, с помощью которых одна механическая часть движется по другой по прямой.

360

Оживленный, возбужденный (нем.).

361

С Новым годом! (нем.)

Content

Вера Талис
Доктор, который любил паровозики. Воспоминания о Николае Александровиче Бернштейне

От автора-составителя

Предисловие Дугласа Стюарта

Краткая биография Н. А. Бернштейна

Личный листок по учету кадров

ЧАСТЬ I «ПАПА КОЛЯ, БОЛЬШОЙ ЛЕВШИНСКИЙ» Интервью с родственниками Н. А. Бернштейна

Бернштейн Александр Сергеевич

Павлова Татьяна Ивановна

Ковалева (Бернштейн) Наталия Александровна

Ревич Александр Михайлович

ЧАСТЬ II «Я ВИДЕЛ ГЕНИЯ…» Интервью с учениками Н. А. Бернштейна

Беркинблит Михаил Борисович

Гинзбург Даниэлла Ароновна

Фейгенберг Иосиф Моисеевич

Найдин Владимир Львович

Персон Раиса Самуиловна

Охнянская Лия Григорьевна

Зациорский Владимир Михайлович

Ходоров Борис Израилевич

Шик Марк Львович

Митбрейт Иосиф Моисеевич

Мирский Миха

Девишвили Важа Михайлович

ЧАСТЬ III «МОДЕЛЬ ПОТРЕБНОГО БУДУЩЕГО» Н. А. Бернштейн и современное состояние науки об управлении движениями. Интервью с классиками современной науки об управлении движениями

Фельдман Анатолий Григорьевич

Смолянинов Владимир Владимирович

Беседа М. Е. Иоффе и Б. И. Ходорова

ПРИЛОЖЕНИЕ ИЗБРАННЫЕ ПИСЬМА Н. А. БЕРНШТЕЙНА

Список сокращений

Глоссарий

Аннотированный указатель имен

Иллюстрации

Сноски