Черных Иван Васильевич

Иду на перехват

Иван Черных

Иду на перехват

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Встреча с «Дельфином»

Неизвестный разведывательный самолет почти каждый день курсирует вдоль нашей границы в нейтральной зоне над международными водами. Установлено, что на его борту новейшая радиолокационная аппаратура, с помощью которой он имеет возможность вести наблюдение за работой наших военных объектов. Когда он подходит к границе особенно близко, навстречу ему вылетают наши перехватчики. Разведчик разворачивается и улетает. Нам запрещено подходить к нему на дистанцию действия бортового оружия, был случай, когда перехватчик с соседнего аэродрома, приблизившийся к разведчику, упал в океан. Найти его не удалось, и причина гибели летчика осталась невыясненной. Может быть, его сбил разведчик, а может, что-то случилось иное.

Недавно на предварительной подготовке к полетам между нами, молодыми летчиками-инженерами, зашел горячий спор о том, как отучить этого шпиона заглядывать в чужие окна. «Надо установить барражирование истребителей», предлагали одни. «Надо отгонять его, имитируя атаки», — говорили некоторые. «Надо поднимать наш самолет с системой помех и забивать его аппаратуру», настаивали остальные.

Надо, надо, надо! Но все эти прожекты имеют существенные недостатки. Ни один из них использовать нельзя. Барражировать — это значит установить дежурство в небе. Бесцельно часами утюжить воздух, жечь топливо, изматывать силы летчиков. А разведчик станет летать чуть дальше, чуть левее или правее от района барражирования. Запас топлива у него на добрый десяток часов. Отгонять, имитируя атаку, тоже нельзя: ложную атаку он может принять за нападение, а это — инцидент. Что же касается создания радиотехнических помех, то это палка о двух концах: помехи в такой же степени будут мешать и нашим летчикам. Командир полка полковник Мельников спокойно и равнодушно слушал наш спор, а когда мы высказались и затихли, он неторопливо окинул всех взглядом и сказал спокойно, но внушительно:

— Я верю: вы храбрые летчики. Но если кто из вас нарушит мои указания, подойдет к разведчику на выстрел, такого летчика я потом не подпущу на пушечный выстрел к истребителю. Уразумели?

И все же, когда мы вышли на перерыв, Юрка Лаптев, мой однокашник и друг, весело подмигнул мне.

— Раз говорят нельзя, — значит, в этом есть что-то интересное.

Юрка — парень бесшабашный. Он и в училище выкидывал сногсшибательные номера и однажды за это чуть не распрощался с небом. Была у него слабость девушки.

В 1960 году, незадолго до окончания училища, когда мы чувствовали себя уже летчиками, он ушел в самовольную отлучку. Возвращался в казарму последним, почти пустым автобусом в превосходном настроении, мурлыкая под нос песенку о девушке с голубыми глазами. Вдруг на одной из остановок в автобус вошел майор Потиха, комендант училища, исключительно педантичный и суровый человек. Прибыл он к нам недавно, но уже проявил себя на комендантском поприще, заполнив пустовавшую ранее гауптвахту арестованными.

В училище у нас и до него был строгий порядок. Внешнему виду курсантов, строевой выправке, отданию чести придавалось большое значение. А Потиха, ко всему, установил, чтобы внутри «коробочки» — так мы называли плац между зданиями училища, расположенными квадратом, — курсанты ходили только строевым шагом. Кто нарушал это правило, получал самое строгое взыскание. А с майором Потихой лучше было не встречаться: он всегда мог отыскать изъян во внешнем виде и либо отчитать, либо отправить к дежурному по училищу на работы, а то и похуже — на гауптвахту.

И вот этот майор Потиха вошел в автобус и сразу же уставился на Юрку своими черными глазами, у Юрки похолодело в груди, рука сама собой потянулась было к расстегнутому воротничку. Но он тут же овладел собою, понимая, что ни в коем случае нельзя выказывать замешательства.

Он смекнул, что надо выдать себя за курсанта-отпускника из другого училища. Сделав равнодушный вид, он отвернулся к окну, продолжая мурлыкать песенку.

Потиха долго не отрывал от него вначале сурового, а потом любопытного взгляда.

Шофер объявил остановку: «Училище!» Здесь Потиха должен был сойти, а Юрка решил проехать еще одну остановку и потом вернуться.

— Товарищ курсант, — раздался над его ухом властный голос, — прошу сойти со мной!

Юрка ожидал этого.

— Зачем? — с улыбкой повернулся он к Потихе. — Уже первый час ночи, это последний автобус… Мне потом нечем будет добираться домой.

Шофер переключил скорость, но майор подал ему знак подождать.

— Мы вас доставим, — тоже улыбнулся Потиха.

Юрка соображал. Препирательство могло привести к тому, что майор доставит его прямо в комендатуру, тогда будет хуже. Майору же, видимо, неудобно проверять документы в автобусе. Это и Юрке не на руку.

— Вы отказываетесь сойти со мной? — снова спросил майор.

— Почему? — наивно удивился Юрка. — Если я могу вам быть в чем-нибудь полезен, пожалуйста.

Он встал и вышел вслед за майором. Автобус тронулся.

— Откуда в такой поздний час? — спросил майор насмешливо и сурово.

— Само собой, от девушки, — бесцеремонно ответил Юрка.

— А увольнительная?

— Я в отпуске. Из Качинского училища.

— И давно прибыли в наш город?

— Не только в ваш. Это и мой город. Я здесь родился, — солгал Юрка, соображая, как быть дальше. — Я живу… третья остановка отсюда, улица Гамарника, дом 35, квартира 40. Курсант Пантелеймонов. Заходите к нам в гости, будем рады. Отец у меня тоже был военным. — Юрка входил в раж и готов был рассказывать свою историю, пока майору не надоест слушать.

Но Потиха был не из простачков, которые верят на слово.

— Значит, уже встали на учет в комендатуре? Что ж, зайдемте к дежурному по училищу, позвоним туда, тогда я вас отпущу.

Юрка понял, что влип. О побеге нечего и думать: майор все время настороже.

«Коробочка» наша сообщалась с городом через небольшую проходную.

Потиха пропустил Юрку вперед.

— Этот со мной, — сказал он часовому.

Теперь, когда они вошли в «коробочку», Потиха ослабил бдительность. Он поверил, что курсант не из нашего училища: таких разгильдяев у нас не было. К тому же из «коробочки» он никуда не денется. И тут Юрка рванул к подъезду нашей казармы. Потиха понял свою оплошность, но решил, что курсант далеко не уйдет. И все же погоня началась в ту же минуту. На ноги были подняты все — дежурный по училищу, его помощник, патрули и посыльные.

Потиха увидел, где скрылся Юрка, и устремился за ним. На первом этаже стоял дневальный. Майор к нему:

— Где курсант?

— Видел, товарищ майор, — вытянулся в струнку дневальный. — Побежал выше.

Дневальный на втором этаже сообщил то же, что и первый. На третьем этаже произошла заминка. Дневальный, то ли не захотел выдавать Юрку, то ли на самом деле не видел его, доложил, что на лестничной площадке никто не появлялся.

Потиха смекнул, что кто-то — либо дневальный второго этажа, либо третьего — лжет. Поиски начались сразу же на обоих этажах.

А Юрка тем временем, тяжело дыша, сбрасывал с себя обмундирование. Наши койки стояли рядом, и, услышав торопливую возню, я проснулся. Спросил, что случилось. Юрка в двух словах рассказал о своем приключении, кое-как сложил обмундирование — и под одеяло. Майор возглавлял поиски на третьем этаже. Наметанным глазом окинув койки и тумбочки с ровными квадратами сложенного обмундирования, он стремительно обошел свободные комнаты и убедился, что нарушителя там нет. Не нашел его и дежурный по училищу на втором этаже. Обе поисковые группы объединились и поднялись к нам на четвертый.

В нашей казарме, широкой и длинной, помимо курсантов-выпускников, размещалась только что сформированная рота из новичков, лишь два дня назад обмундированных. Они располагались по одну сторону казармы, мы по другую. Нас разъединял проход.

— Это, несомненно, от них, — донесся до меня голос майора. — У нас таких разболтанных нет.

И тут мой взгляд упал на кое-как сложенное Юркино обмундирование. Оно сразу выдаст его. Надо как-то выручать друга, пока Потиха не вошел в казарму и не включил свет. Я встал, схватил Юркины брюки, натянул их на себя, гимнастерку положил на свою тумбочку, а свое обмундирование — на его.

Вспыхнул яркий свет. Я натянул сапоги и нарочито сонной походкой отправился в туалет. Дежурный уставился было на меня, но Потиха не задержал даже взгляда: спутать меня с Юркой он никак не мог: я черноволосый и худощавый, а Юрка белокурый и полный, как колобок.

Поиски в нашей казарме затянулись. В роте у новичков оказалось несколько свободных коек. Дежурный по роте стал сбивчиво объяснять, сколько курсантов и где находятся в наряде. Потиха потребовал рапортичку, в которой все было расписано, и выявил одного самовольщика.

На другой день Лаптев как ни в чем не бывало рассказывал однокурсникам о своем ночном приключении. А спустя еще два дня его вызвал начальник училища — генерал. В кабинете сидел майор Потиха.

— Вы знакомы? — выслушав рапорт Юрки, спросил генерал, кивнув на Потиху.

— Так точно! — Лаптев не моргнул глазом. — Комендант нашего училища майор Потиха.

— Это вы три дня назад сбежали от него? — генерал смотрел в Юркины глаза пристально и весело.

— Так точно! — бодро отчеканил Юрка.

Потиха побледнел от такой наглости, а в серых глазах генерала блеснули смешинки. Он помолчал, а потом заговорил назидательно и, как утверждал Юрка, даже ласково:

— За самовольную отлучку вы заслуживаете отчисления из училища. Недисциплинированных летчиков нам не надо. Но, — генерал снова помолчал, мне понравилась в вас одна черта, без которой нет летчика. Находчивость.

— Это дерзость, товарищ генерал! — Черные глаза Потихи горели негодованием.

— Может быть, и дерзость, — спокойно согласился генерал. — Без дерзости тоже нет летчика. Эскадрилья, в которой я служил, в первый день войны не потеряла ни одного самолета. А базировались мы у самой границы. И думаете, почему? Потому что один наш летчик накануне проявил дерзость сбил заблудившегося фашистского разведчика. Так мы и узнали о готовящемся нападении и приняли необходимые меры. Так-то… А за самовольную отлучку, дружок, — генерал повернулся к Юрке, — я вас накажу. На первый раз — трое суток ареста. На раздумья. А в другой раз, я обещаю майору, отчислю из училища. Несмотря на то, что вы мне нравитесь… и на носу государственные экзамены…

Так Юрка отделался легким испугом. И вот он снова что-то задумал.

— Эх, если бы командиром полка был не полковник Мельников, а наш генерал, — вздохнув, многозначительно сказал Лаптев и подмигнул мне. — Он благословил бы нас на дерзкий поступок…

И Юрка изложил свой план. Когда вылетим на задание и обнаружим разведчика, один из нас пойдет выше, параллельным с ним курсом, чтобы отвлечь внимание, а другой в это время на малой высоте устремится к нему.

Юркин план мне понравился. Мы бросили жребий. Подходить к разведчику выпало мне.

Мы летим рядом, крыло в крыло, чтобы на индикаторе радиолокационной станции разведчика была одна засветка. Пусть летчики принимают нас за бомбардировщик или другой крупный самолет.

Разведчик идет параллельным курсом вдоль границы, выше нас, километрах в двадцати. Но мы не торопимся, чтобы летчики немного привыкли к нам, успокоились. Засветка наша их, несомненно, заинтересует. Пусть ломают голову, что это за самолет и с какой целью бороздит здесь небо. Пусть тщетно ловят частоту работы наших радиолокационных прицелов.

День ясный, спокойный. Под нами океан, синий, безмолвный, без конца и края. Видны мелкие барашки волн, неторопливо бегущих к далекому берегу. Словно их оттуда манит земля. Земля! Древнегреческий герой Антей черпал в ней свою силу. Мы, летчики, подобны тому Антею: когда летим над землей, чувствуем себя спокойно и уверенно. Если что случится с самолетом, можно сесть или катапультироваться, земля примет. Здесь же, над океаном, смертельная бездна. Холод воды проникает, кажется, даже сюда, в кабину истребителя. Откажи двигатель — и на спасение рассчитывать трудно. Даже если удастся катапультироваться. Легче найти иголку в стоге сена, чем человека в океане. Мы с Юркой идем на большой риск. Оправдан ли он? Может, пока не поздно, вернуться? Стоит только сказать Юрке по радио. Тем более на этот счет есть строгое указание командира полка. За такие штучки он по головке не погладит. Но если мы откажемся от задуманного, вернемся домой, в другой раз такой возможности может и не быть, мы не увидим шпионский самолет, не будем знать, что он представляет собой, его летные и боевые характеристики. А может быть, завтра нам придется скрестить с ним свое оружие.

Накануне я хорошо продумал, как и что надлежит делать. Надо выявить систему защиты разведчика, перехитрить его. Стоит только подойти к нему.

…Лаптев качнул крыльями — мы соблюдаем режим радиомолчания, разведчик ничего не должен знать — и стал набирать высоту, а я резко пошел на снижение и на сближение с неизвестным самолетом. Удастся ли наш трюк?

Юрка и разведчик шли прежним курсом. Я удалялся от своего напарника. Слева вверху на фоне голубого неба сверкнул серебристый зайчик. Разведчик. Включаю форсаж[1], и мой истребитель несется к цели. Расстояние быстро сокращается. Разведчик, кажется, заметил меня и стал разворачиваться, чтобы отдалиться от нашей границы. Но поздно, я уже под ним. Рывком беру ручку управления на себя, и истребитель, словно разгоряченный конь, делает рывок и возносит меня ввысь.

До этого я видел иностранные самолеты только на фотографиях да в киножурналах, разведчика представлял себе несколько иначе: длинным, сигарообразным, как и все современные реактивные машины. Этот же был совсем другой: толстый, с виду неуклюжий, с четырьмя подвешенными к крыльям двигателями. Под фюзеляжем, в носовой части и в хвосте, выглядывали круглые, как лысые головы, радиолокационные антенны. Вместо государственного знака, обозначающего принадлежность самолета, нарисован дельфин. Для чего? Чтобы показать, что самолет занимается поисками косяков рыб? Кто этому поверит? А может, сравнивают свой самолет с дельфином для того, чтобы подчеркнуть свою оснащенность? В последнее время в печати публикуется много статей об этих морских животных. Некоторые ученые утверждают, что дельфины обладают поразительной способностью ориентироваться в пространстве и фиксировать положение живых целей с помощью ультразвуковых сигналов, частота которых колеблется от семисот пятидесяти герц до трехсот тысяч. Кое-кто за границей уже ведет поиски путей использования дельфинов в военных целях.

Что ж, у разведывательного самолета диапазон частот аппаратуры не меньший, чем у дельфина. Но посмотрим, чего он стоит!

Летчики, вероятно, немало были удивлены, увидев вынырнувший снизу, рядом с их самолетом, советский истребитель. Они резко отвернули в сторону, но я удержался рядом. Показал им большой палец — этот знак похвалы понятен всем. Но хвалил, разумеется, я не летчиков и не их самолет. Просто, чтобы успокоить шпионов. И правый летчик (я был справа) улыбнулся мне и тоже поднял большой палец. Он без гермошлема и без кислородной маски. Лицо немолодое, упитанное: такое ответственное задание молодым вряд ли доверят. Для шпионажа подбирают экипаж из опытных, не раз, видно, летавших вдоль нашей границы пилотов.

Затем я показал знаками, что их самолет тихоходный, неуклюжий, а свой похвалил, снова подняв большой палец. Пилот закивал головой. Я показал руками, что сейчас выполню фигуры высшего пилотажа. Не знаю, понял ли он меня, однако согласно кивнул.

Толкаю ручку управления от себя, и истребитель будто проваливается в яму. Разведчик остается где-то позади. Когда истребитель набирает достаточную скорость, ввожу его в петлю Нестерова. Иностранец проскакивает подо мной. Включаю радиолокационный прицел и захожу в заднюю полусферу разведчика. Экран прицела в сплошных засветках. Понять, которая из них от самолета, невозможно. Отворачиваю вправо. Экран чист. Еще раз влево. И снова густая рябь засветок. Едва выхожу из задней полусферы «дельфина», как засветки исчезают. Все ясно — система помех только в задней полусфере нешироким расходящимся лучом, откуда обычно атакуют истребители. Носовая и подфюзеляжные антенны — для других целей.

Настигаю разведчика и захожу теперь слева. Левый летчик, командир экипажа, тоже без маски и гермошлема. На большой лысой голове вижу наушники. Горбоносый, длиннолицый. Наблюдает за мной внимательно, недружелюбно. Чтобы развеять его подозрения, решаю выйти вперед и выполнить пару бочек. В это время в наушниках раздается команда штурмана наведения следовать на свой аэродром.

Круто отворачиваю влево и взглядом ищу Юрку. Его нигде не видно, но потом он внезапно появляется, и мы уходим.

На командном пункте, несомненно, нас засекли, поэтому и приказали вернуться. Будет теперь взбучка.

Но я ошибся. Команда следовать на аэродром была дана нам совсем по другой причине. О ней мы узнали на земле.

На самолетной стоянке никого, кроме нескольких техников, чьи машины находились в небе, не было. Ко мне подбежал Юрка, и мы вместе направились к стартовому командному пункту, где толпились летчики и техники.

— Что-то с самолетом Мельникова произошло. Кажется, отказало управление двигателем, — пояснил нам старший лейтенант Кочетков, Юркин сосед по комнате, спокойный, до флегматичности, летчик. — Сядет, равнодушно заключил он, пуская в морозный воздух кольца папиросного дыма.

Все с напряжением вслушивались в доносившийся из репродуктора далекий голос Мельникова:

— Не помогает. Обороты прежние…

— Снижайтесь до двух тысяч, — скомандовал Макелян, командир третьей эскадрильи, руководивший полетами. — Видимо, катапультироваться надо, командир.

— Буду садиться. Обеспечь полосу, — спокойно, но властно приказал Мельников.

Посадить истребитель с отказавшим управлением двигателя — дело трудное и рискованное. При снижении произойдет разгон скорости. Надо точно рассчитать, где отсечь двигатель стоп-краном, то есть выключить его. Если произойдет недолет или перелет, исправить положение почти невозможно. А кругом сопки.

Мельникова все знают как опытнейшего летчика. Но бывает, бьются и асы.

Все, кто был на аэродроме, затаив дыхание, следили за опасной попыткой командира спасти непослушную машину. Мельников имел право катапультироваться. Но он не делает этого. И другой летчик на его месте, пожалуй, поступил бы так же. Самолет бросают в крайнем случае, когда нет ни одного шанса посадить его. А здесь есть. Правда, шанс очень незначительный.

Истребитель пронесся над аэродромом со звоном и свистом, как пущенная стрела, и исчез в сероватой морозной дымке.

— Как с топливом? — запросил Макелян.

— На пределе, — ответил Мельников. — Буду садиться.

Круг он сделал маленький и направил истребитель к взлетно-посадочной полосе. Даже невозмутимый Кочетков застыл с папиросой во рту, не отрывая взгляда от дальней приводной радиостанции, откуда стремительно несся истребитель. Посадить его мог только ас, человек, обладающий высоким летным искусством и железной выдержкой.

Обладает ли этими качествами Мельников? За четыре месяца пребывания в полку я убедился, что летает он превосходно, знал, что он участник Великой Отечественной войны, сбил в воздушных боях тринадцать фашистских самолетов, и все же волновался.

Истребитель рос на глазах. Донесся его свистящий гул и тут же оборвался. Кто-то вздохнул, и вздох этот был похож на стон. Я глянул в ту сторону и увидел бледное лицо инженера полка. Он переживает вдвойне: и за Мельникова — друга, с которым вместе воевали на фронте, и за то, что выпустил в полет неисправную машину.

Двигатель смолк слишком рано. Это поняли не только летчики, но и авиаспециалисты.

— Кончилось топливо, — высказал кто-то предположение.

Теперь истребитель «посыплется» вниз и ничем ему уже не помочь. Надо немедленно катапультироваться, пока есть высота.

Но Мельников не катапультировался, истребитель не «сыпался», а планировал прямо к посадочному знаку. Вот он опустил хвост, выровнялся и чиркнул колесами по бетону.

Испуг на лицах наблюдавших сменился восторгом.

Истребитель остановился на середине взлетно-посадочной полосы. Мельников вылез из кабины и направился по снегу напрямую к стартовому командному пункту.

Мы не расходились, поджидали его. Он подошел, раскрасневшийся, спокойный, будто ничего и не случилось, окинул нас взглядом и сказал обычно, ровно:

— Полеты окончены, можете идти отдыхать, — и стал подниматься по ступенькам стартового командного пункта.

Мы провожали его восторженным взглядом, пока он не скрылся за дверью. Да, это настоящий летчик, думал я. Какое самообладание, хладнокровие, мужество! Я завидовал ему и благодарил судьбу за то, что она послала мне такого командира.

Вечер. Мороз обжигает щеки и уши. Мы после ужина идем из столовой к нашему невзрачному гарнизонному клубу. Сегодня привезли не такой уж старый кинофильм «Тридцать три» — кинокомедию Юркиного вкуса. Между ведущим артистом фильма и Юркой большое сходство. Юрка такой же невысокий, коренастый, с круглым лицом и носом картошкой. Такой же энергичный и никогда не унывающий.

У кассы уже толпился народ. Кино у нас — главное развлечение. И хотя бывает, что одни и те же фильмы привозят по нескольку раз, мы смотрим их: все равно больше пойти некуда.

Из библиотеки вышел Геннадий, наш однокашник и друг, с кипой книг под мышкой.

— Ого! — присвистнул Юрка, пробегая взглядом по корешкам книг. — Быть тебе философом.

— Так надо ж, — смутился Геннадий. — Завтра политзанятия.

— И в кино не идешь? — удивился Юрка.

— А-а, — махнул рукой Геннадий. — Було б добрэ.

Геннадий украинец. Когда он волнуется или смущается, то почти полностью переходит на свой родной язык.

— Эх ты, женатик, — толкнул его в плечо Юрка. — Философией занялся. А знаешь, в чем философия супружества?

— Та иди ты. — Геннадий незлобиво оттолкнул Юрку и зашагал домой.

С Геннадием мы сдружились с первых дней пребывания в училище. Нас, абитуриентов, посылали на всевозможные работы: чистить картошку на кухне, посыпать песком дорожки, мыть туалетные комнаты… Всюду, где требовалась рабочая сила, карантинщики были незаменимы. Однажды на спортивной площадке мы рыли ямы. Палило солнце, старшина разрешил нам раздеться до пояса. Во время перерыва мы собрались у снарядов, каждый стал показывать, что умеет. До училища я занимался спортом и поэтому решил не отставать от других, показать, на что способен. Геннадий стоял в сторонке, смущенно поглядывая на нас. К нему подошел старшина.

— А ты почему не попробуешь? Снарядов боишься? — Он окинул взглядом Геннадия с ног до головы и хлопнул его по груди. — Парню восемнадцать лет, а грудь, как у старого… — старшина усмехнулся, — зайца. И ты думаешь стать летчиком-истребителем?

Геннадий покраснел, нахмурился. Действительно, телосложение у него было неважное: узкоплечий, худой и долговязый.

На следующий день, когда я пришел в спортивный городок, Геннадий был уже там. Он напрягался изо всех сил, стараясь забраться на турник. Завидев меня, отошел в сторону.

— Иди сюда, — позвал я. — Хочешь научиться?

Геннадий кивнул. Я стал с ним заниматься. А через год он превзошел меня на снарядах. И какая у него стала фигура! Откуда взялись плечи, грудь, бицепсы! Он научился хорошо играть в волейбол и вошел в сборную училища. Не одна пара девичьих глаз следила за ним, когда он участвовал в состязаниях. Однако из-за своей стеснительности держался он от девушек на расстоянии.

Летному делу Геннадий отдавался всецело, а там, где не хватало способностей, брал упорством и усидчивостью. Терпению его мог позавидовать каждый. Первое время у него не ладилось со взлетом и посадкой. У нас в группе было пять человек, и все, кроме него, летали самостоятельно. Инструктор стал подумывать, стоит ли возить его дальше, но Геннадий с еще большим упорством взялся за тренировки. Он не вылезал из кабины самолета, летал за пассажира с каждым курсантом. Мне было жаль его, и когда он летал со мной, я отдавал ему ручку управления, помогал пилотировать. В конце концов Геннадий взял и этот барьер.

Женился он сразу после окончания училища на красивой деревенской девушке, такой же застенчивой, как и он. От Дуси своей Геннадий без ума и держит ее чуть ли не взаперти, над чем постоянно подтрунивает Юрка…

Так за разговором мы подошли к кассе кино. Очередь была небольшая, но Лаптев стал искать приятелей, кто бы взял нам билеты. Вдруг взгляд его остановился на молоденькой смуглолицей нанайке. Юрка толкнул меня локтем, подмигнул многозначительно и тут же подошел к девушке.

— Извините, вы много билетов берете? — спросил он ласково.

— Один, — улыбнувшись, ответила ему девушка.

— Возьмите и мне… с приятелем. — Он сунул ей в руку деньги.

В кино Юрка сидел рядом с девушкой. Как только погас свет, он что-то шепнул ей. Девушка засмеялась. Потом они шушукались почти весь сеанс. Когда кино кончилось, Юрка протянул мне руку:

— До завтра. Думаю, ты один не заблудишься.

На его лице самодовольство: еще бы, так легко добился расположения симпатичной смуглянки. Но я знал, это ненадолго, такова Юркина натура, постоянства он не признает.

Люди из зала выходили веселые и беззаботные. А мне почему-то вспомнились наши дневные полеты. Всего несколько часов назад мы играли со смертью. Сейчас смеемся, развлекаемся, влюбляемся. А что ждет нас завтра?

Я неохотно побрел в свое холостяцкое общежитие.

Дятлов

Я кружу в зоне, поджидая «противника». Воздух чист и крепок от мороза, на много километров вокруг видны убегающая к горизонту тайга, волнистые, как синие дюны, сопки; лишь самая высокая, Вулкан, островерхая, похожая на конус, выделяется среди них, как великан среди лилипутов. В хорошую погоду она служит нам маяком, но в плохую лучше быть от нее подальше. По названию сопки и наш военный городок именуют Вулканском.

На душе у меня легко и торжественно. Такое состояние я испытываю каждый раз, когда поднимаюсь ввысь. Нежная синь неба ласкает глаз и радует сердце, в голову лезут слова песни: «Небо, небо, небо…», будто их поет двигатель.

Небо. Как можно его не любить! Не зря про него поется в песнях, не зря его назвали пятым океаном. То синее и бездонное, без конца и края, то серое и непроглядное, затянутое облаками, то черное и безмолвное, усыпанное звездами. То тихое и ласковое, то гневное и беспощадное. Но я люблю его всяким.

Еще мальчишкой, лежа на песке или траве, я часами неотрывно наблюдал за тем, как чьи-то невидимые руки собирали на нем облака и строили из них белоснежные сказочные дворцы, к которым не поднимались даже птицы. И столько во всем было тогда для меня таинств и загадок!

Я хотел раскрыть эти таинства. Когда мне исполнилось восемнадцать, ни уговоры отца, ни слезы матери не поколебали моего решения поступить в летное училище. Четыре месяца назад я окончил его и вот уже нахожусь в боевом полку, учусь сложным полетам. Сегодня предстоит воздушный бой.

Моим «противником» будет Дятлов — старший лейтенант, командир нашего звена, низкорослый, широкоплечий, с гоголевским носом. Весь он будто вырублен из крепкого и сучковатого дерева: руки длинные с толстыми узловатыми пальцами, ноги короткие, как у медведя. Характер — твердый и невозмутимый. Мне предрекали у него в звене нелегкую жизнь, особенно после одной стычки…

Мы выполняли маршрутный полет. Дятлов шел впереди меня и ниже; я его не видел, но знал это из переговоров с командным пунктом. Внезапно под нами появились облака. Я за ориентировкой особенно не следил, надеясь на штурмана наведения: он приведет на аэродром. Но расчет командного пункта увлекся наведением другого перехватчика, предоставив меня самому себе. Правда, аэродром был где-то рядом, и я, чтобы не выдать своей оплошности и не отвлекать других от дела, решил пробить облака и визуально восстановить ориентировку — убедиться собственными глазами, где нахожусь.

Облака оказались не особенно толстыми. Я выскочил из них и увидел слева свой аэродром, а над головой у меня, под самой кромкой облаков, летел перехватчик. Это, несомненно, был Дятлов. Я обогнал его и отвернул вправо.

— Кто прошел подо мной? — раздался в наушниках строгий голос Дятлова. Я не ответил, ушел подальше, чтобы потеряться из поля зрения, а потом запросил разрешение на снижение. Мне дали «добро», и я как ни в чем не бывало стал строить заход на посадку. В небе помимо нас были другие самолеты, пусть попробует разобраться, кто прошел ниже.

Так думал я, но Дятлов был не из тех, кого можно легко провести.

Когда я вылез из самолета, он подошел ко мне, и мы вместе отправились в домик, где летчики ожидали своей очереди.

— Как слеталось? — спросил командир звена, пристально заглядывая в мои глаза. Я понял, что он догадывается, кто нарушил правила по безопасности полетов. Но доказательств у него никаких, а обвинить только по интуиции не рискнет: он из тех людей, которые зря слова не скажут. Будет думать об этом нарушении месяц, год, подозревать меня, но не упрекнет до тех пор, пока не появятся компрометирующие меня факты.

Я не торопился с ответом. А Дятлов уже думал об этом случае сосредоточенно, напряженно. Я решил освободить его от душевных мук.

— Это я пролетел под вами, — сказал я.

Дятлов не поднял головы.

— Я знал, — ответил он. — И думал, признаешься ты или нет.

— Только пусть останется это между нами, — попросил я его.

— Между нами? — Дятлов резко поднял голову и гневно сверкнул глазами. — А если бы ты в меня вмазал?..

На другой день командир эскадрильи майор Синицын дал мне такую взбучку, что я пожалел о своей откровенности. Майор устроил мне настоящие экзамены по штурманской подготовке, заставил решать задачи по самолетовождению, рисовать район полета. И я, конечно, пустил «пузыри», засыпался. Комэск дал пять дней на подготовку к повторному зачету.

— И пока не изучишь, к самолету не подходи, — предупредил он.

А слов на ветер майор не бросает.

После нашей «задушевной» беседы подошел Дятлов и спросил, есть ли у меня учебник по самолетовождению. Решил проявить участие.

— Нет! — резко ответил я.

— Зайдешь ко мне на квартиру, я дам.

— Обойдусь!

— А я тебе не билет в кино предлагаю, — повысил тон Дятлов. — Ясно?

— Так точно! — Я щелкнул каблуками и демонстративно вытянулся в струнку: — Разрешите идти?

Он не ответил, круто повернулся и зашагал прочь.

Вот тогда мне и сказали, что Дятлов этого не простит.

Вечером я все же зашел на квартиру к своему КЗ — так мы иногда между собой величали командиров звеньев. Дятлов был дома один, за няньку. Он сидел посередине комнаты и что-то стругал, видимо, мастерил игрушку сыну, который терся около его ног, собирал стружки, прикладывал их друг к другу, оттопыривал губы и гудел, представляя то ли самолет, то ли машину.

Я рассмотрел, что делал Дятлов. Это были волк и журавль. Меня поразила тонкая, я бы сказал, искуснейшая работа. Потом я увидел на комоде ворону и лисицу, кота и повара, волка и ягненка. Комод, сервант, специальные полочки у стен были уставлены резными скульптурками.

— Ого! — не сдержал я восхищения. — Так сказать, полное собрание сочинений дедушки Крылова. Скульптурные иллюстрации.

— А у нас и Гагарин есть, — похвастался мальчики юркнул от отца в угол, где стояло что-то под покрывалом. Мальчик сдернул его, и я увидел белую мраморную статую. Да, это был Гагарин — высокий лоб, открытое простое лицо с обаятельной улыбкой…

— Еще не закончил, — пояснил Дятлов.

— Так вы, оказывается, не только летчик, а и скульптор!

— Занимаюсь понемногу…

— И куда вы думаете ее деть? — кивнул я на статую.

— Ты как Пал Палыч, отец нашей библиотекарши, — усмехнулся Дятлов. Спросишь еще, сколько дадут за нее.

— Но не в квартире же ей стоять!

— Верно, не в квартире… Может быть, в клубе нашем поставим.

— В библиотеке бюст Чкалова… тоже ваша работа?

— Моя. — Дятлов снова усмехнулся. — Вот о нем Пал Палыч и спрашивал. Зашел как-то, увидел и: «Батюшки, богатство-то какое. Поди тыщу — не менее стоит». Я ему говорю: «Может, и побольше». Разглядел он все, а потом попросил внука своего поучить. Говорит, мастак он на такие штучки. Внук сын нашей библиотекарши, ему лет четырнадцать. Пусть, говорю, приходит, учится. И он приходил. А потом, когда я отдал бюст в библиотеку, дед в тот же вечер забрал мальчика. Я удивился: почему? А Пал Палыч: «Пустое дело!» И увел. Потом я выяснил, в чем дело. Когда Пал Палыч спросил у дочери, сколько мне «отвалили», она ответила, что ни копейки. Вот он и разочаровался в профессии скульптора. Так-то, брат, — многозначительно подмигнул Дятлов.

Ушел я от него без злости в душе. Через пять дней сдал экзамен и стал снова летать. Не было на него у меня обиды и теперь. Но все же червячок самолюбия сверлил мозг. «Посмотрим, какой ты в бою, — нашептывал он о Дятлове. — Это тебе не скульптурки выстругивать».

В победе я был почти уверен: я моложе, крепче физически, и в училище воздушные бои у меня получались превосходно.

Внизу показался самолет Дятлова. Он идет с набором высоты, ровно, уверенно. Ложусь на попутно-пересекающийся курс и одним движением ручки бросаю истребитель вниз. Дятлов выдерживает несколько секунд по прямой, но едва я начинаю выравнивать машину для атаки, он резко уходит вправо. Скорость моего истребителя намного больше. Я, чтобы не проскочить мимо Дятлова (тогда он останется у меня в хвосте, и песенка моя будет спета), тяну ручку управления на себя. Истребитель взмывает вверх, меня вдавливает в сиденье. Нет, я не проскочил, но и успеха не добился. За мной осталось преимущество по высоте.

А Дятлов, воспользовавшись тем, что я фюзеляжем и крыльями своего самолета временно закрыл его от наблюдения, дает крен влево и боевым разворотом стремится зайти мне в хвост. Вовремя разгадываю его замысел. Сваливаю истребитель на крыло и камнем несусь к нему. Он, чтобы не потерять скорость, вынужден из боевого разворота перейти в глубокий вираж. Мы носимся по окружности, как два метеора. У меня по-прежнему скорость больше, больше и радиус виража, но никак не могу добиться успеха. Иду на хитрость: выпускаю тормозные щитки. Но Дятлов — стреляный воробей. Он тоже разгадал мой замысел: едва скорость наших самолетов стала уравниваться, перешел на спираль. Я за ним. Мною овладел азарт охотника.

Дятлов набирает скорость. Что он задумал? Я начеку и готов упредить его маневр. Одновременно стараюсь не упустить момент и поймать его самолет в прицельное кольцо.

Витки спирали все увеличиваются в диаметре: Дятлов «отпускает пружину». Вдруг он выравнивает машину и взмывает вверх. И снова глубокий вираж, потом — набор высоты. Нет, и на этот раз я не даю ему возможности оторваться. Мой истребитель будто на привязи. Выше и выше…

Истребитель начинает плохо слушаться рулей, на большой высоте воздух очень разрежен. А Дятлов все набирает высоту. Я до отказа послал вперед рычаг управления оборотами двигателя. Истребитель дрожит от напряжения. Скоро силы его истощатся, и он пойдет только по горизонту. Что задумал Дятлов? Надо сорвать его замысел, навязать ему свою волю. Чуть увеличить крен и уменьшить радиус спирали, а потом можно выравнивать машину. Истребитель Дятлова сам попадет в прицел. Пусть на секунду, этого вполне хватит, чтобы нажать на кнопку фотопулемета. Увеличиваю перегрузку. Но что это?! Истребитель вдруг заскользил вниз, не слушаясь рулей. Чтобы не сорваться в штопор, я отдаю ручку от себя и вывожу машину из крена. Наконец она снова, хотя и вяло, слушается меня. Ищу взглядом истребитель Дятлова. Его нигде нет. Неужели он успел зайти мне в хвост? Бросаю истребитель вниз, вправо. Но поздно: Дятлов великолепным боевым разворотом выходит из атаки. Нескольких секунд ему хватило, чтобы решить исход боя.

От обиды я закусил губу. Устремляюсь вслед за Дятловым. У него теперь преимущество и в высоте и в скорости.

А что, если включить форсаж? Правда, по заданию не требуется. Но ведь это же бой, а в бою все методы хороши.

В училище нам часто напоминали о том, что нам, молодым летчикам, предстоит многое сделать в обновлении тактики современного воздушного боя. Когда мне после окончания училища предложили остаться летчиком-инструктором, я наотрез отказался. О какой новой тактике может идти речь в училище, где человека впервые знакомят с самолетом, с небом? Курсанта надо научить управлять машиной, а настоящим военным летчиком он станет лишь в боевом полку, где инициатива, дерзость, творчество являются главными слагаемыми летного мастерства…

Включаю форсаж. Самолет вздрагивает, словно позади разорвался снаряд, и торопливо набирает скорость. Внимательно обшариваю небосвод взглядом. Вот и серебристая «птичка» — самолет Дятлова. Включенный на мгновение форсаж помог мне быстро настигнуть его. Ловлю «птичку» в кольцо прицела и нажимаю на гашетку.

На душе стало легче…

Из истребителя выхожу мокрый, по лицу, шее и спине скатываются капельки пота. Но и Дятлову не лучше: он идет ко мне, вытираясь платком.

— Лучше поздно, чем никогда, — бросает он с усмешкой.

Инна

В субботу на построении командир полка объявил, что вечером состоится коллективная поездка в Нижнереченский театр. Наш Вулканск расположен от города в сорока километрах, и бываем мы там нечасто.

— Поедем? — спросил я Геннадия.

— Надо с жинкой посоветоваться, — ответил Геннадий, почесав затылок, словно перед ним была трудноразрешимая задача. — Та вот еще, — хлопнул он рукой по учебнику, с которым не расставался ни дома, ни на службе, — к занятиям надо готовиться… — Ну как хочешь, а мы с Юркой поедем, — сказал я и пошел разыскивать Лаптева. Геннадий поплелся следом.

Юрку мы отыскали в классе тактики.

— Едем? — спросил я.

— Что за вопрос, — ответил он. — Только вот беда — смуглянке я обещал сегодня прийти.

— Пригласи ее, — посоветовал я.

— Оно, конечно, можно, — чмокнул Юрка толстыми губами. — Но там и без нее девочки будут… Ничего, не обидится, — наконец решил он. — Ты Инну пригласишь?

— Разумеется.

С Инной я познакомился в Нижнереченске, когда ехал к месту своего назначения. Мы вместе летели из Москвы. Но обратил на нее внимание я еще в Домодедовском аэропорту, во время регистрации билетов. Девушку провожал мужчина лет тридцати пяти в модном пальто и черной каракулевой папахе. Он ни на минуту не покидал ее и был чрезмерно внимателен и услужлив. Мне она сразу понравилась: лицо симпатичное, серьезное, большие серые глаза, умные, с небольшой грустинкой.

В самолете мы оказались в разных салонах. Я несколько раз поднимался со своего места, проходил мимо нее в надежде завязать разговор, но девушка либо спала, либо о чем-то думала, закрыв глаза. На коленях у нее лежал журнал «Советская медицина», и я заключил, что она молодой врач, недавно закончила медицинский институт и летит на Дальний Восток по назначению.

Остановившись около пилотской кабины, я закурил и стал наблюдать за незнакомкой. У нее были густые темно-русые волосы, прямой тонкий нос, лицо чуть бледноватое с едва заметной ямочкой около губ. Одета она была не броско, но со вкусом: белоснежная кашмилоновая кофта, черная юбочка и белые с высокими голенищами сапожки; шубка и шапочка у нее тоже были белые, она оставила их в гардеробе.

В Хабаровском аэропорту, пока я получал свой чемодан, симпатичная незнакомка куда-то исчезла Я не надеялся больше встретиться с ней. Но в Нижнереченске, на остановке такси, обернувшись на голос «Вы последний?», я снова увидел ее.

— Да, — ответил я, обрадовавшись. — Вы можете поехать со мной, быстро сообразил я пригласить ее. — Ведь вам до гостиницы?

Она удивленно и несколько холодно посмотрела на меня. О том, что ей надо именно в гостиницу, не трудно было догадаться: будь у нее в городе знакомые или родственники, они непременно встретили бы ее.

Девушка не ответила. Но когда подошло такси, она взялась за чемоданы. Я помог ей уложить их в багажник.

Дорогой после некоторого молчания она спросила:

— Почему вы решили, что я еду в гостиницу?

— У меня бабушка была цыганкой, — обернувшись, с улыбкой ответил я.

— Ну и что же? — В ее глазах не было больше холодности. Она посмотрела на меня с некоторым интересом.

— Да ничего. Наследственность. Или медицина отрицает способность человека угадывать судьбу людей?

— Вот как? — удивленно сказала она. — Что выскажете обо мне еще?

— Могу сказать, что вас хорошо встретят, будут уважать, но вы здесь не приживетесь. Дальневосточный климат не для вас.

Девушка усмехнулась:

— Вот теперь вы ошибаетесь. Либо из-за слабой наследственности, либо из-за того, что были неприлежным учеником у бабушки…

В гостинице мы заполнили листки прибывающих. Вечером ужинали в ресторане за одним столом. Утром она поехала в горздрав за назначением, а я, пожелав ей хорошо устроиться, — в Вулканск.

В первую же субботу после этого мы с Юркой разыскали ее. Инна устроилась работать в городской больнице, ей дали комнату.

Втроем мы бродили по городу, смотрели кино, а вечером пошли в Дом офицеров на танцы.

Наше знакомство продолжалось, но мир ее для меня был загадкой, такой же трудной и интересной, как когда-то небо. Чтобы разгадать небо, нужны были сила, упорство и дерзость, здесь же требовалось что-то другое. Рядом с Инной я чувствовал себя скованно и неуверенно: Инна красива, начитанна, хорошо разбирается в живописи и музыке. У меня же обо всем этом знания не выходят за пределы школьных. В военном же училище нас учили другому. Внешностью я тоже не выделяюсь: среднего роста, чернявый, что и позволило мне выдать себя за внука цыганки, хотя в роду нашем таковых не было. Мешало мне стать на равную ногу с ней и то обстоятельство, что Инна была старше меня на два года. Юрка не раз подтрунивал надо мной:

— Тоже мне перехватчик! Такая цель, такие идеальные условия, а он никак на рубеж атаки не выйдет. Поверь, чтобы добиться победы над девушкой, тоже нужна дерзость. Придется тебе провозные[2] дать.

— Обойдусь без инструктора.

— После пожалеешь. Женщины любят смелых и напористых.

— Не ставь ты Инну в один ряд со своими знакомыми.

— Святая наивность, — усмехался Юрка. — Робость мужчины перед женщиной делает его ее рабом.

Юрка любит похвастаться своим опытом по этой части, щегольнуть фразой. Но я прощаю ему эту слабость: он хороший товарищ и насмешничает беззлобно.

Отъезд в театр был назначен на пять вечера. В половине пятого мы с Юркой зашли за Геннадием с Дусей. Они были уже в сборе. Дуся сияла, как перед венцом: она впервые ехала в театр. Геннадий же хмурился, молчал, а пока надевал шинель и закрывал на ключ дверь, не раз тяжело вздохнул. Наверное, жалеет о затраченном времени. Вот человек, прямо-таки фанатик. За что возьмется или что ему поручат — в лепешку расшибется, а добьется своего. И откуда у него такое упорство, такая старческая расчетливость? Ему, как и нам, двадцать три года, но в выходной мы никак не можем усидеть за учебником, он же просиживает часами.

На наши холостяцкие развлечения он смотрит неодобрительно, словно пора его юности давно миновала и холостяком он никогда не был.

К автобусу, который поджидал нас около клуба, мы пришли одними из первых. На задней скамейке сидели лишь старший лейтенант Кочетков да его ведомый лейтенант Винницкий. Мы с Юркой сели с ними рядом, а Геннадий с Дусей впереди нас.

Потом появился Дятлов со своей женой, такой же невысокой и угловатой, как и он сам, за ними — еще пара и еще. Автобус быстро заполнился. Свободной оставалась первая скамейка. На ней будет сидеть старший — майор Синицын.

Ровно в пять к автобусу подъехал командирский газик. Мельников вошел вовнутрь и окинул нас взглядом. На нем папаха, парадная, стального цвета, шинель, из-под которой видны темно-синие брюки с острыми, как ножи, складками. Несмотря на полноту, он выглядит подтянуто.

По внешнему виду командира можно было безошибочно заключить, что этот человек любит во всем чистоту, аккуратность, порядок. В первый день приезда мы обратили внимание на ровные, очищенные от снега и посыпанные песком дорожки. Вокруг штаба и казарм — покрашенная изгородь, всюду около дверей щетки для обуви. Такого у нас не было даже в училище.

Потом, когда мы увидели Мельникова, поняли, откуда это идет. Костюм на нем был без единой складочки, словно только что из ателье, лицо выбрито до синевы. Таким мы видели его всегда. Таким он стоял перед нами и теперь.

— Все в сборе? — спросил он.

— Синицына нет еще, — ответил за всех Дятлов.

Мельников глянул на часы.

— Начальство задерживается, — сказал он как-то равнодушно. Трудно было понять, осуждает он майора или оправдывает. Он остановил взгляд на первом сиденье и о чем-то задумался.

Кстати, к задумчивости полковника мы привыкли, как и к его отутюженному костюму. Иногда он так задумывался, что становился рассеянным. Рассказывали такой случай. Однажды Мельников после полетов сел в автобус (газик его был в ремонте). Сел на переднее сиденье и задумался. Рядом оставалось свободное место. Пришел комэск третьей, подполковник Макелян, и спросил:

— Разрешите сесть, товарищ полковник?

— Разрешаю, — ответил Мельников. — Доложите, как шасси.

Автобус задрожал от хохота. Летчики решили, что Мельников сострил. Но когда они увидели его недоуменный взгляд, поняли, в чем дело. Смех оборвался.

— Фу ты черт, — выругался Мельников, — совсем зарапортовался. Садись, садись, старина.

И он услужливо подвинулся к стенке. Видимо, из-за рассеянности при всем его летном таланте и командирском авторитете он выше командира полка не дослужился. Правда, говорили, что рассеянным и задумчивым он стал лет десять назад, когда по его вине произошла катастрофа, но, как бы там ни было, летал он отменно. В небе и на КП, когда руководил полетами, рассеянным его никто не видел.

В автобусе воцарилась тишина. Все с интересом наблюдали за Мельниковым и чего-то ждали. Мне стало жаль командира, хотелось как-то оградить его от очередной оплошности. Но полковник не нуждался в моей помощи. Он поднял голову, еще раз глянул на часы и повернулся к шоферу. Я понял, какое решение он принял. В это время в автобус вошли Синицыны. Мельников пропустил их, не сказав ни слова, вышел.

Жена Синицына, круглолицая красивая брюнетка, извинилась за опоздание. Комэск сел с ней рядом молча. Лицо его было холодно и непроницаемо, и не потому, что испортил настроение полковник: такое выражение было присуще ему, как задумчивость Мельникову.

Синицына командир полка не особенно жалует, несмотря на то, что в их характерах много общего: оба немногословны, открыты, несколько суховаты, знают себе цену. Последнее, пожалуй, и лежало между ними водоразделом. Мельников отличный практик, но не особенно силен в теории. Синицын же наоборот: летает хуже, зато знаний у него — палата. Разборы полетов и постановка задач у нас — это сущие академические занятия. Поэтому не случайно какой-то остряк окрестил нашу эскадрилью академией.

Синицын махнул шоферу рукой, и автобус тронулся.

— Ты уверен, что Инна придет? — обернулся ко мне Геннадий. Он Инну еще не видел, а Юрка так расписал ее, что у него разгорелось любопытство.

Я пожал плечами. Если бы я был уверен в ней! Каждый раз, когда я ехал на свидание, я думал о том, что рано или поздно нашим встречам придет конец. У меня не выходил из памяти мужчина в каракулевой папахе, провожавший Инну в аэропорту. Разговора о нем мы не заводили: Инна не из тех, у кого легко все выведать…

К театру мы подъехали в начале седьмого. Инна должна прийти через двадцать минут. Мороз был невелик, и мы решили подождать ее у центрального входа. Но вскоре у Дуси стали мерзнуть ноги, и они с Геннадием ушли.

Юрка не пропускал взглядом ни одну хорошенькую женщину. В их адрес сыпались то комплименты, то убийственные остроты. И если бы те, к кому они относились, слышали, что он болтает, ему бы несдобровать.

Вот из автобуса вышла Инна. На ней, как и при первой нашей встрече, была белая нейлоновая шубка, белая шапочка и белые, на меху, сапожки.

Мы пошли ей навстречу.

— Здравствуйте, снегурочка. — Юрка первый протянул ей руку. — Вы все хорошеете? Дальневосточный климат вам на пользу.

— Вам тоже обижаться не следует: все поправляетесь, — ответила с улыбкой Инна.

— Откуда? Одни кости остались. — Юрка щелкнул ногтями по ровным белым зубам.

Мы вошли в вестибюль. Геннадий с Дусей поджидали нас. Я представил им Инну.

До начала спектакля оставалось полчаса, и мы отправились в буфет.

Геннадий с интересом рассматривал Инну. Несколько раз он переводил взгляд на Дусю, наверное, для сравнения. Пожалуй, Дуся была красивее: у нее черные с синеватым отливом глаза, такие же черные густые волосы, заплетенные в косы и уложенные на затылке валиком, тонкие, почти сросшиеся у переносицы брови. И все же, несмотря на красоту, ей не хватало той непосредственности, с которой держалась Инна.

Публика медленно заполняла зал. В основном это была молодежь. Юрка успел кого-то присмотреть и улизнул от нас.

— Пойду, закажу по телефону номер в гостинице, — сказал он.

Прозвенел звонок. Мы заняли свои места, а Лаптев все не появлялся. Дуся забеспокоилась.

— Вдруг он ненароком билет потерял и его не пускают? — высказала она свои предположения.

Инна мельком взглянула на меня, и по этому взгляду я понял, что она тоже догадалась, куда исчез Юрка.

— Ничего он не потерял, — сухо ответил Геннадий. Он досадовал на Дусину несообразительность. — Вон сколько свободных мест, сел где-нибудь сзади.

Я давно не был в театре: в училище нас редко пускали в увольнение, из Вулканска тоже не всегда вырвешься в город — то полеты, то дорогу заметет и чувствовал себя теперь особенно хорошо. Глядя на сцену (шла пьеса «Барабанщица»), я полностью ушел в мир героев спектакля. Порою мне казалось, что мы с Инной являемся непосредственными участниками событий, разыгрываемых актерами. Инну я ставил на место Нилы Снижко, советской разведчицы, и, когда отвлекался от сцены, задумывался, а как бы действительно поступила она, окажись в подобной ситуации? Наверное, так же, не посчиталась бы с личным благополучием, с любовью. Ведь поехала же она из Москвы сюда, в медвежий угол. У настоящего человека личное всегда на втором плане. Есть вещи более важные, чем личное счастье.

А я разве не пожертвовал бы своей любовью, если мне сейчас приказали бы вылететь на ответственное задание и, может быть, не вернуться?

Перед тем как зачислить нас в училище, с нами, будущими курсантами, беседовал начальник училища генерал Соколов, тот самый генерал, которому понравилась Юркина находчивость. Мы знали его еще до поступления в училище по книгам и газетам как героя. Каждое его слово было для нас откровением.

— Все вы, — говорил генерал, — решили стать летчиками-истребителями. А задумывались ли вы над тем, что представляет собой летная профессия, чего она требует от вас?.. Красивая форма, симпатия девушек, романтика… Ведь так думают некоторые из вас? Главное ли это? Конечно, нет. Главное: летчик — это человек, способный на самопожертвование. Да, да. Я не оговорился, способный на самопожертвование. Авиация потребует от вас многого: оставить в любое время семью или любимую, жить в жарком Туркестане или на Крайнем Севере, не спать, может быть, несколько ночей подряд — словом, делать все то, что вам прикажут. Полеты — тоже не прогулка, не развлечение. Полеты это труд, тяжелый и опасный. Огромные перегрузки, нервное напряжение, подчинение привычек и желаний разуму, приказу. Вы можете спросить: во имя чего такие лишения, что получите вы взамен? Я отвечаю: во имя самого дорогого — во имя жизни на земле. В ваших руках будет судьба соотечественников, а может быть, — всего человечества. Взамен же вы получите их любовь. Тем, кому этого мало, лучше в авиацию не идти.

Да, прав генерал. Служба наша не из легких. Но мы знаем, во имя чего живем в суровом, далеком краю, во имя чего поднимаемся в небо.

Инна сидела тихо, лицо ее спокойно. Нельзя было понять, нравится ей спектакль или нет. Мне даже показалось, что она думает о чем-то совсем ином.

Когда окончился спектакль и мы пошли в гардероб, Инна внимательно посмотрела на меня и неожиданно спросила:

— Тебе часто приходится летать?

— Когда как, — пожал я плечами.

— Не раскаиваешься, что избрал такую профессию?

— Разве я похож на кающегося?

На душе у меня стало особенно хорошо: я понял, что Инна думала о том же, о чем и я. Мир ее, загадочный и недоступный, впервые показался мне близким и родным. Если бы она заговорила о театре, игре актеров, я, наверное, изменил бы о ней мнение: не люблю людей, щеголяющих начитанностью, эрудицией, подчеркивающих свою образованность. Да и нужно ли болтать об искусстве? Достаточно того, что оно рождает новые мысли, делает человека возвышеннее, благороднее.

К нам подошел Лаптев.

— В гостинице мест нет, — сказал он мне, но так, чтобы слышала Инна.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Дуся. — Веселее будет ехать обратно. Ты расскажешь нам что-нибудь смешное.

— Ничего не выйдет, — возразил Юрка. — Мы останемся здесь, даже если нам придется ночевать на улице.

Он подмигнул мне, и я понял, что места в гостинице есть.

Мы получили свою одежду, и Юрка заторопился.

— Меня там ждут, — кивнул он на дверь, обращаясь ко мне. — Буду по старому адресу. Понял? Квартира двадцать пять.

— Это значило, что наш номер в гостинице двадцать пятый.

Инна простилась с Дусей и Геннадием.

— Поезжай и ты, — сказала она мне. — Я сяду на автобус и через пятнадцать минут буду дома.

— Я провожу тебя.

Она пожала плечами.

Мы шли по центральной улице. Над домами плыла большая круглая луна. Свет ее смешивался с электрическим и, дробясь в снежинках, золотыми блестками играл перед глазами. Искристая россыпь была повсюду: на крышах домов, на деревьях, на проводах и даже на сером асфальте. Она плавала в воздухе, будто кто-то сыпал ее перед нами. Легкий морозец приятно освежал лицо.

Улица была многолюдна и оживленна. Гуляли молодые и старые, у подъездов стояли парочки. Дыхание весны донеслось уже и до Нижнереченска, правда, пока еще слабое, но с каждым днем оно крепло и набирало силу.

— Наконец-то зима отступает, — сказала Инна, остановившись у подъезда своего дома. — Я никак не могу привыкнуть к здешним холодам. Помнишь, какой мороз встретил нас в день приезда? Это было пятого января… Я тогда так замерзла! Если бы не холод, мы и не познакомились бы. Я осталась бы ждать другое такси. — Она сделала паузу. — Правда, твои прогнозы заинтересовали меня. Ты тогда, кажется, предсказывал, что я здесь не приживусь, — она лукаво посмотрела на меня. — Теперь уже апрель.

«Инна вспомнила нашу встречу! — подумал я. — Значит, она для нее не какое-то мимолетное, ничего не значащее событие».

Я положил руки на ее плечи. Инна не отстранилась. В ее больших глазах вспыхнули огоньки. Тогда я обнял ее и привлек к себе. Кровь застучала у меня в висках…

Прав Юрка: дерзость нужна не только в бою. Но, как и в том полете с Дятловым, я не чувствовал уверенности. Инна опытнее меня в жизни, одно неверное слово, жест могут привести к отчуждению. А этого я не хотел. Инна нужна была мне, как небо, как полет.

— До завтра, — ласково сказала Инна. Глаза ее горели, волновали меня и дразнили.

— Ты оставляешь меня под открытым небом? — сказал я и почувствовал, как в горле моментально пересохло. — В такой мороз!

— Ты замерз? — Инна сделала шутливо-серьезное лицо и пощупала мои руки, затем лоб. — О-о! Да у тебя температура. Немедленно отправляйся в гостиницу. Выпей таблетку аспирина и — в постель. — Голос ее был насмешлив, но решителен.

— Но в гостинице нет мест.

— Есть. Я ведь тоже обладаю некоторыми телепатическими способностями. Хочешь скажу, какой у вас номер?

Юркин шифр был разгадан.

— Все равно аспирину я там сейчас нигде не достану.

— Замени холодным обтиранием. Еще полезнее. До завтра, если не полегчает, я пропишу тебе другое лекарство.

— Когда мне явиться на прием?

Инна немного подумала:

— Приходи к двенадцати.

Не очень многого я добился своей хитростью, но и поражения не чувствовал. Настроение было приподнятое, радостное.

Юрка спал в гостинице богатырским сном. Он не проснулся даже тогда, когда я преднамеренно грохнул сапогом об пол. А мне так хотелось поделиться с ним своим счастьем! Что поделаешь, его не всегда будила даже самая громогласная команда «Подъем!». Поэтому я бросил свою затею и лег.

Разбудило меня странное пыхтение и кряхтение, будто в комнате возились дюжие борцы. Я открыл глаза. Юрка, упершись головой в коврик, мял и без того свою бычью шею. Я выругался.

— Хватит дрыхнуть, — поднял Юрка свое кумачовое лицо. — Надо ночью спать, а не звезды считать.

— Иди к черту.

Он набрал в стакан воды, плеснул на меня:

— Холодная вода хорошо укрепляет нервы.

Спать больше не хотелось. Я встал.

— Давно бы так, — сказал Юрка. — Давай физзарядкой заниматься.

Он обхватил меня крепкими, как клещи, руками. Маленький, толстый, но упругий, он никак не давал взять себя в полную силу и теснил меня к кровати. Это ему удалось. Он напрягся и швырнул меня на матрац. Падая, я успел поймать его за голову, крутнул под себя. Мы свалились с кровати и покатились по ковру. В дверь забарабанили.

— Что тут у вас происходит? — Дежурная по гостинице пристально смотрела на нас. Мы рассмеялись.

— Это вот он виноват, — свалил на меня Юрка — Ночь гуляет, а днем не добудишься.

— А-а, — поняла дежурная. — А я уже хотела в комендатуру звонить.

Мы позавтракали и договорились, что встретимся в гостинице в три часа дня. Я приду с Инной, а Юрка со своей знакомой. Он сел в такси и укатил. Торопиться было некуда, в моем распоряжении имелся целый час, и я пошел пешком по тем улицам, по которым вчера бродил с Инной, перебирая в памяти наш разговор.

День выдался исключительный: тихий, солнечный, со слабым морозцем. Я шел неторопливо, мысленно представляя встречу с Инной. Теперь я не сомневался, что она любит меня. Ее интерес к моей профессии, беспокойство за мою судьбу, наконец, поцелуй убеждали меня в этом. Я чувствовал себя счастливее Тесея, покорившего гордую Антиопу, царицу амазонок. Ноги сами несли меня по ступенькам.

Вот и дом, в котором живет Инна. Ее комнатка на четвертом этаже. Поднимаюсь по лестнице и слышу, как учащенно бьется сердце. Где-то наверху отворилась дверь.

— Ты не заблудишься в нашем городе? — узнаю насмешливый голос Инны.

— Как-нибудь сориентируюсь, — ответил шутливо мужской голос.

Мои ноги словно пристыли к ступенькам. Мимо меня легкой походкой шагал вниз мужчина в каракулевой папахе. Лицо его сияло от счастья. На меня он даже не обратил внимания.

Все случилось так неожиданно, что я был просто ошеломлен.

До слуха моего явственно доносились удаляющиеся шаги. Скрипнула дверь наверху, затем хлопнула внизу, и все стихло… С минуту я стоял в растерянности, не зная, куда идти, вверх или вниз. Значит, этот мужчина в папахе, о котором я никогда у нее не спрашивал, но который всегда стоял между нами, здесь. Почему же она не сказала мне? А может быть, он приехал утром? Нет, поезда в Нижнереченск приходят только вечером. Знала, что он приедет, поэтому и не позволила мне вчера зайти к ней… Видимо, рано я пришел сегодня.

Я повернулся и зашагал прочь.

К трем часам возвратился в гостиницу. Юрки еще нет. Подхожу к книжному киоску и бесцельно рассматриваю книги. Из головы не выходит встреча на лестнице, в ушах звенит насмешливый голос Инны: «Ты не заблудишься в нашем городе?» Кто он ей? Кто бы ни был, во всяком случае, более близкий человек, чем я. А со мной она забавлялась, как с мальчишкой. Входная дверь распахнулась с треском: Юрка, как всегда, торопился.

— А где Инна? — спросил он, оглядывая вестибюль. — Э-э, да и вид у тебя кислый. Что случилось?

— Ничего особенного.

— Понятно. Я предупреждал тебя, — сказал Юрка. — Все они одинаковы. И все же без них было бы скучно. Не принимай близко к сердцу. Жизнь наша не так уж длинна, чтобы переживать из-за всякой чепухи. Едем со мной.

Мне было все равно, и я согласился.

Около гостиницы Юрку поджидало такси, в котором сидела, кутаясь в чернобурку, крашеная блондинка лет двадцати восьми.

— Мой друг Борис, — представил меня Юрка. — Летчик высшего класса. А это Люся, подруга дней моих суровых. — И, повернувшись к шоферу, скомандовал: — К «Северу».

Через пять минут такси остановилось у ресторана.

— Что мы будем здесь делать? — кокетливо спросила Люся.

— Да, что? — переспросил Юрка и тут же ответил: — Съедим вначале райское яблоко. Кстати, мы с ним еще не обедали, — кивнул он на меня. — А мне не есть никак нельзя: малокровие. Составьте нам, пожалуйста, компанию.

Люся не заставила себя упрашивать, первая поднялась с сиденья.

Почти все столы были свободны. Мы расположились в дальнем углу, в самом укромном местечке.

— Какое вино вы пьете? — спросил Юрка у Люси, протягивая ей меню. Что будете заказывать?

Люся кокетливо пожала плечами.

— Отлично. Тогда позвольте распорядиться мне. Девушка! — позвал Юрка официантку. — Пишите: бутылку шампанского, три икры, триста конфет «Мишка на Вулкане»…

— Чего, чего? — Официантка недоуменно уставилась на Юрку.

— Простите, опечатка. «Мишек на Севере» триста, три шашлыка, лимон не забудьте и поставьте запятую.

— В следующий раз я вам не доверюсь, — погрозила ему Люся, когда официантка ушла.

— Точно, в следующий раз. А сегодня положитесь на меня.

Юрка болтал без умолку. Я не принимал участия в разговоре, но, чтобы не выдать своего настроения и не портить компанию, поддерживал Юркины тосты. Неужели Юрка прав: Инна такая же, как его Люся? Нет. Инна ни в чем не виновата. Кто для нее я? Случайный знакомый, и только. Она красива, образованна, он — человек ее круга. Доцент, а то и профессор… На что я надеялся?

Юрка был похож на ресторанного завсегдатая, на самом же деле за три года курсантской жизни я ни разу не видел его нетрезвым. Просто такой разбитной человек, которого куда ни посади, он всюду как дома.

Люся мне не нравилась. Я решил избавить Юрку от ее общества и предложил уйти, ссылаясь на службу.

— Соскучился по нашей дыре? — не понял Лаптев — Или по Синицыну? Успеешь завтра выслушать его нравоучения. Поедем утром.

Спорить с Юркой, когда он заупрямится, бесполезно, да и настроение у меня было не такое, чтобы переубеждать его.

— Как хочешь. Жду тебя в гостинице…

Я простился и ушел. В номере, ожидая друга, прилег на диван и не заметил, как уснул. Утром, глянув на его пустую кровать, я забеспокоился: как бы не опоздал на автобус. В девять мы должны быть в Вулканске на построении, иначе не оберешься неприятностей.

Больше я спать не мог. Встал, сунул голову под кран с холодной водой. Решил освежиться и отправиться на поиски Юрки. Но только намылился, как дверь распахнулась, на пороге появился он сам. У меня отлегло от сердца. Я открыл кран до отказа.

Юрка хлопнул меня по спине тяжелой рукою.

— Поторапливайся, соня…

На улице ветер чуть ли не валил с ног, обжигал лицо. Небо затянуло облаками. Мы стояли на остановке и ждали автобуса на вокзал, чтобы там взять такси. Стояли довольно долго, ноги начали пристывать к сапогам.

Наконец подошел автобус. Он почти пуст. Мы почувствовали облегчение.

На привокзальной площади без труда нашли такси, но шофер, едва услышав про Вулканск, замахал руками:

— Ни за какие деньги. Чтоб зимовать там?

Мы упрашивали, грозили написать жалобу — не помогло!

— Чтоб ты радиатор заморозил, кот ленивый, — пожелал ему Юрка и потянул меня к другой, только что подъехавшей машине. — Сейчас мы уедем, только ты молчи.

Он спросил, свободна ли машина, и, получив утвердительный ответ, сел как в свою собственную. Я последовал его примеру.

— Поехали, — скомандовал Юрка. — По Речной.

«Волга» помчалась по центральной улице.

— На Невельской свернете направо.

А теперь? — после поворота спросил шофер.

— А теперь прямо до Вулканска, — невозмутимо ответил Юрка.

Шофер затормозил и остановил машину.

— Да вы что, ребята, смеетесь? — умоляющим голосом сказал он. — Метель вот-вот начнется, как я оттуда вернусь?

— Метель будет во второй половине дня. — Юрка возразил так твердо, что даже я поверил ему. — Ты хорошо заработаешь. — Достав десятку, он втиснул ее в руку шофера. — Да оттуда возьмешь пассажиров. Жми только покрепче. Человек на боевое дежурство опаздывает, — кивнул он на меня.

Шофер включил скорость. И все же мы опоздали: личный состав уже выстроился на линейке. Майор Синицын проводил меня суровым взглядом. Наш командир эскадрильи не понравился мне с первой встречи: сухой и педантичный человек, кроме службы и полетов ничего не желающий знать. Знакомство со мной он начал с проверки, чему меня научили в училище и чему недоучили, сразу же предупредил, что порядки в эскадрилье жесткие, нарушения их он не потерпит. Читал нравоучения, будто первокласснику, впервые пришедшему в школу. Я тогда пожалел, что пренебрег советами и не попросился в третью эскадрилью, которой командует подполковник Макелян.

От Макеляна никто не слышал грубого слова, окрика. С летчиками он живет душа в душу, наказывает редко, предоставив право решать дисциплинарные вопросы своему заместителю и командирам звеньев. С офицерами и солдатами он разговаривает по-товарищески, поэтому подчиненные делятся с ним самыми сокровенными тайнами. Макелян умеет хранить их. В своем кругу летчики называют его Седым за серебристые волосы. Поседел он рано, лет двадцати восьми, и все в полку знали почему.

Однажды, когда Макелян был еще инструктором в училище, к нему на аэродром пришел восьмилетний сынишка и стал просить, чтобы отец покатал его. Макелян должен был лететь на учебном самолете. Посадил он сына в заднюю кабину и стал кружить над полем, где работали женщины. Те озорно помахали ему платками: давай, мол, к нам. Заиграла кровь в Макеляне, пороховым зарядом вспыхнул его южный темперамент. Забыв про все на свете строгий приказ, запрещающий пилотаж на малой высоте, то, что в задней кабине находится сын, не пристегнутый ремнями, — он перевел самолет в крутое снижение. Разогнав машину, у самой земли сделал одну бочку, другую. И вдруг вспомнил про сына. Сердце у него замерло… Обернулся — в кабине пусто. Он сразу пошел на посадку, тут же, в поле. Сел, выключил мотор и, не зная, куда бежать, где искать сына, дрожащими ногами ступил на землю. В это время сын вылез из кабины и как ни в чем не бывало спросил: «Что, пап, прилетели?»

Оказалось, когда отец стал бочки крутить, сын согнулся в три погибели, уцепился ручонками за сиденье и не поднимал головы от страха, пока отец не выключил мотор.

Из того полета вернулся Макелян седым. Эту историю он не скрывал и нередко сам рассказывал ее в кругу летчиков…

Когда строй распустили, Синицын позвал меня в штаб эскадрильи.

— Вот что, товарищ Вегин, — сурово начал он. — С красивой девушкой встречаться, безусловно, приятно, но ночевать надо дома. И если бы сегодня были полеты, вас к самолету я не подпустил бы. Учтите это на дальнейшее.

После занятий ко мне подошел Юрка:

— Ну как?

— Получил предупреждение, что в следующий раз буду отстранен от полетов.

— Серьезно? Синицын?

— А кто же!..

— Вот академик! Говорил тебе, просись к нам. Я, как услышал, что вашу эскадрилью академией величают, сразу понял, в чем дело. А наш Седой только посмеялся. Что, говорит, Лаптев, не выспался?

В комнату вползают сумерки. Ветер бьет в стекло и жалобно скулит. На душе тяжело и тоскливо: я не могу отогнать дум об Инне. Почему она так сделала? Зачем ей надо было затевать эту жестокую игру? Прошло четыре дня с тех пор, когда мы стояли у подъезда ее квартиры, но мне кажется, что я все еще чувствую на губах ее поцелуй и слышу ее дыхание. Почему она так запала мне в душу? Ведь знаю я ее немногим более трех месяцев, а если брать дни, когда мы встречались, их не наберешь и десятка.

Сегодня я встал рано — летал на стрельбы по наземным целям. Готовился старательно, хотелось доказать Синицыну, что не такой уж я мальчишка, как он считает. Но еле вытянул на четверку. Поздно отыскал цель. Ориентиров никаких, а тут еще надо выполнить противозенитный маневр. Третья эскадрилья снова показала лучшие результаты. Почти все летчики отстрелялись на «отлично». Юрка тоже. Он на хорошем счету, командир эскадрильи ставит его в пример. А на меня Синицын все еще смотрит исподлобья и изучающе, никак, наверное, не раскусит. Зато я его раскусил: ему в пехоте учебным взводом командовать бы. Летчики есть летчики.

После полетов лег отдохнуть, думал, забуду все земные неприятности. Но сон так и не пришел.

Инна, Инна! Она стоит у меня перед глазами, тревожит сердце. И все же злость на нее пропала. Я думаю о случившемся с тоской и сожалением: минуты, проведенные с нею, самые дорогие для меня и самые памятные.

За стеной забренчала гитара: Юрка тоже тоскует. Я встал, оделся и зашел к нему. Лаптев полулежит в постели, наигрывает: «И месяц погас, и лучи догорели…» Сосед его, Петр Кочетков, читает книгу. Я поздоровался.

— А, Борис, — Кочетков отложил книгу. — Здорово, здорово. Ну, как мы сегодня вашу «академию» обставили? Неплохо?..

— Заткнись, Петух, — оборвал его Юрка. — В глаза постыдился бы людям смотреть, а он хвастается.

— Это почему?

— Потому. Я говорил тебе.

Юрка был хмурый и задумчивый. Таким я видел его редко, очень редко.

— А ты думаешь, они не так делали? — приподнялся Кочетков.

— Спроси…

— Ты, Борис, сколько заходов на полигоне сделал? — спросил Кочетков.

— Два, — ответил я.

— Холостых?

— Нет, со стрельбой.

— А холостых?

— Холостых у нас никто не делал.

— А теперь скажи, сколько ты сделал? — в упор глянул на Кочеткова Юрка.

— Столько, сколько и ты. — Кочетков, как всегда, был невозмутим. Мишени надо было посмотреть!

— А им не надо? — Лаптева злила его невозмутимость.

— Так кто ж им не велел?

— Совесть… и сознание, что они учатся воевать, а не оценками козырять. Из нас никто не стал делать противозенитный маневр, а они делали. Все до одного!

— Знаешь, что я тебе скажу, — возразил Кочетков. — В современной боевой обстановке против самонаводящихся ракет этот маневр что мертвому припарка.

— Тогда зачем вообще учиться стрелять, летать? Все равно от нас толку не будет, так, по-твоему?

— Ты недалек от истины, — согласился Кочетков. — По-моему, самолеты в современной войне — неэффективное оружие…

— Точно! — Юрка отбросил гитару, встал. Лицо его было багровым. Неэффективное. С такими летчиками, как ты. Пойдем, Борис, поужинаем. А то Петух не такие еще песни начнет кукарекать.

Мы шли молча, погруженные в свои думы, не глядя друг на друга, будто во всем виноваты сами. Откровение Кочеткова было для меня большой неожиданностью. Как мог такое позволить Макелян, командир лучшей эскадрильи! А может, прав Кочетков, что время авиации отходит и самолеты станут скоро музейными реликвиями? Ракеты летают быстрее и выше, удары их мощнее. Но разве можно решить ракетами все те задачи, которые выполняет авиация? Конечно, нет. Взять хотя бы разведку вражеских объектов, переброску войск. Нельзя ракетой отыскать малоразмерную цель и тут же поразить ее. А может быть, уже что-то изобретено? Ведь техника ныне развивается такими темпами, что о новинках мы узнаем спустя несколько лет. Что мы знали в школе о счетно-вычислительных кибернетических машинах? А они уже были изобретены. Машины считают, машины прогнозируют, машины решают. Машины, машины, машины… Насколько они облегчают труд человека и насколько усложняют жизнь! Новая техника — новые проблемы…

На пути в столовую нам повстречалась Дуся — нарумяненная морозом, на ресницах и выбившихся из-под пухового платка волосах — иней. Она несла сумку с продуктами.

— А Геннадий где? — с напускной суровостью спросил Юрка, и его глаза, минуту назад злые, засветились лаской.

— У Гены столько работы!.. — заступнически сказала Дуся. — Отдохнул с часик после полетов и за книги. Завтра, говорит, новую тему проходить будут.

— Ах, варвар, ах, троглодит! Так эксплуатировать жену! — Юрка забрал у Дуси сумку. — Ну-ка идемте я поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

Дуся смущенно улыбалась, не понимая, шутит Юрка или серьезно готовится устроить Геннадию головомойку за невнимание к ней.

— Он ни при чем, — продолжала она оправдывать мужа. — Это я сама пошла в магазин, чтобы не мешать ему. Понемногу, понемногу и вот целую сумку всякой всячины накупила. И зачем столько, сама не знаю. Мне одной этих продуктов на месяц хватит. Хорошо, что зима, есть где хранить, не испортятся.

Дуся охотно делилась с нами своими заботами, как с близкими подругами, с которыми год не виделась: чувствовалось, что она изрядно наскучалась, сидя одна дома, и рада поговорить с любым знакомым.

Я слушал ее, и в груди моей рождалось какое-то непонятное, необъяснимое чувство. Мне почему-то становилось жаль Дусю, хотя жалеть ее, собственно, причин не было. Геннадий — заботливый муж, хороший семьянин, и Дусю он любил. Я знал, как произошло их знакомство и женитьба. Геннадий во время последнего отпуска гостил в соседнем селе у старшего брата, тот и познакомил их. Восемнадцатилетняя черноглазая девчушка с первого взгляда покорила Геннадия. Незадолго до отъезда в часть он сделал ей предложение. Дуся, как рассказывал потом Геннадий, ничего конкретно ему не ответила, сказала: «Как батя».

Батя — властолюбивый, суровый старик, державший свою большую семью в беспрекословном повиновении, выслушал лейтенанта с гордо поднятой головой, как генерал во время чествования по случаю блестящей победы, и сказал с достоинством:

— Дуська — дивчина гарна. Шестеро их у меня, а она самая послушная и работящая. Да и ты, слыхал, хлопец добрый. Хай буде так, як вы порешили.

Что Дуся работящая, мы заметили уже давно: руки у нее широкие и сильные, как у мужчины, с загрубевшей от постоянного труда кожей. Она, как и Геннадий, с ранних лет познала почем фунт лиха. Но если Геннадия это сделало сильным и волевым, то ее — послушной, покладистой и безвольной. Целыми днями она сидит дома, пока муж на службе (знакомств водить он ей не разрешает, боясь дурного влияния некоторых легкомысленных особ), а вечером он посылает ее вместо прогулки по магазинам, а сам садится за учебники и газеты. И Дуся не только не возмущается своим заточением, она даже оправдывает Геннадия, хотя по тону ее и вот по этой сумке, нагруженной покупками, сделанными не из-за необходимости, а только из-за того, чтобы что-то делать, растянуть время пребывания на воле, видно, что счастье ее призрачное.

О чем могут говорить эти разные люди, думал я, какая общая тема может их интересовать? Геннадий — серьезный и рассудительный, с крестьянской хваткой и практичностью, Дуся — бесхитростная говорунья, доверчивая и наивная, как ребенок. Геннадий любит одиночество, Дуся же — наоборот, не может без людей. А Геннадий не хочет с этим считаться.

Мои размышления прервал Дусин вопрос:

— Ваши начальники не собираются еще раз свозить нас в театр?

— А зачем ждать начальников? — остановился у подъезда Юрка. — Сами собрались да поехали.

— Гену разве вытащишь!..

— А вы без него. Вот со мной, например. А он пусть занимается, ему полезно. Согласны?

— Правда? — вполне серьезно спросила Дуся. — А когда?

— Давайте в субботу.

— Только надо с Геной поговорить.

— Это я беру на себя, — уверенно сказал Юрка и, не спрашивая разрешения, открыл дверь Дусиной квартиры.

Геннадий сидел над конспектом, обложившись журналами и газетами. На секунду поднял на нас глаза.

— А, это вы! — И снова принялся писать.

— О знанье, знанье! Тяжкая обуза, когда во вред ты знающим дано! — процитировал Юрка и поставил перед Геннадием, прямо на конспект, Дусину сумку. — Заруби себе на носу: над Дусей я беру шефство и не позволю больше ее эксплуатировать и держать, как турецкому султану, взаперти. В субботу мы едем с нею в театр, а ты будешь конспект дописывать.

— Ладно, ладно, — согласился Геннадий. — Тебе тоже за книгу треба систы, а не в шефы набиваться. Ось побачу твою учителку и скажу, шоб вона над тобой шефство взяла. А то, мабуть, забув, в каком роци и революция звершилась…

Геннадий говорил хотя и спокойно, но видно было, что он недоволен. А Юрка того и хотел. Теперь он будет донимать его еще пуще. Чтобы положить конец их препирательству, я напомнил об ужине.

На улице было уже темно, и мы гуськом молча шли друг за другом по протоптанной в снегу тропинке. Впереди Юрка, за ним Геннадий и я замыкающим. Я думал о Дусе с Геннадием. Симпатичные, скромные, хозяйственные… В комнате у них чистота и порядок, спокойствие и благополучие. И все же что-то в их благополучии мне не нравилось. Не такого семейного счастья я бы хотел…

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Меч» и «Щит»

— Семнадцатому и двадцать первому — воздух! — раздалась команда в репродукторе.

Дятлов и я бросились к самолетам. Пока мы надевали парашюты, пристегивали кислородные маски, техники подготовили двигатели к запуску. Дятлов начал выруливать на исполнительный старт. Я пристроился ему в правый пеленг. От ураганного рева двигателей содрогнулся воздух, и наши истребители, как две пущенные стрелы, понеслись в небо. Из виду быстро исчезли серая бетонированная полоса, синие купола сопок… Под нами море бескрайнее бледно-голубое поле, сливающееся с горизонтом. Глазу не за что зацепиться, а нам надо ориентироваться, чтобы постоянно знать свое местонахождение. Но не зря Синицын гонял нас по штурманской подготовке на каждом занятии.

Я слежу за радиокомпасом, настроенным на нашу приводную радиостанцию, за скоростью и временем, мысленно произвожу расчеты.

— Двадцать вправо! — Голос в наушниках спокойный, деловитый. Это капитан Пилипенко, начальник командного пункта. Я узнаю его по голосу.

Мы доворачиваем на заданный курс. Навстречу нам бегут белые коготки перистые облака. Высота истребителей быстро нарастает, и облака остаются под нами.

— Разворот на девяносто! — командует Пилипенко.

Наши истребители словно спаренные. Я до метра выдерживаю интервал и дистанцию. Дятлов, как и Синицын, любит чистоту полета. Он хороший парень. Не кичится своим старшинством, справедлив и рассудителен. И не злопамятен, как мне говорили.

Несколько вечеров мы вместе занимались в гимнастическом зале. Дятлов отлично работает на брусьях и кольцах. Мы подружились…

«Противник» впереди, дальность…

— Вижу, — ответил Дятлов.

Я тоже увидел серебристую точку. Мы увеличили скорость. Расстояние с каждой секундой сокращается. Теперь уже можно определить тип самолета. Это бомбардировщик.

«Противник» обнаружил погоню и перешел на снижение. Внизу облака. Если мы не успеем его атаковать или атакуем неудачно, он нырнет в них. А я еще не получил разрешения на полеты в облаках.

— Берем в клещи! — скомандовал Дятлов. — Отходи вправо.

Мы разомкнулись и с двух сторон устремились в атаку. Дятлов шел первым. Едва он приблизился на дистанцию открытия огня, как бомбардировщик круто отвернул влево. Я был наготове. «Противник» сам подставил себя под фотопулемет. Мне только того и надо. Как только он вошел в прицельное кольцо, я нажал на гашетку. Потом атаковал его Дятлов.

Мы снова сомкнулись и только стали разворачиваться на обратный курс, как Пилипенко дал новую вводную. Где-то недалеко появились новые самолеты «противника». Снова напряглись нервы, обострилось зрение. Вскоре впереди показались две белые ленточки, тянущиеся за самолетами и тут же тающие. Это идут истребители-бомбардировщики.

Сближение проходило значительно медленнее, чем с бомбардировщиком, и я подумал, что наша внезапная атака вряд ли удастся, а истребители-бомбардировщики — не слабый противник.

Однако они по-прежнему шли ровно и беспечно, не меняя ни высоты, ни скорости, ни курса. Мы уже приготовились к атаке, когда преследуемая пара внезапно, будто наскочив на что-то острое, раскололась: ведущий нырнул вниз, влево, а ведомый устремился вверх, вправо. Такой маневр истребителей-бомбардировщиков был настолько дерзок и необычен, что мы на мгновение оказались обескураженными и продолжали лететь по прямой, не зная, как поступить. Атаковать обоих сразу по сложившимся со дня рождения авиации летным законам мы не имели права: ведущий и ведомый — это неразрывная пара, «меч» и «щит». Но если мы атакуем только одного, второй тем временем успеет оторваться от нас, высокая скорость позволит ему достигнуть объекта и нанести удар. На это, по-видимому, и рассчитывали летчики истребителей-бомбардировщиков.

«Воздушный бой требует быстроты, смекалки, инициативы, поисков новых тактических приемов, особенно теперь, когда на вооружении поступают новые, более скоростные и мощные самолеты», — вспомнились мне слова начальника училища, сказанные однажды на разборе полетов. Вот их подтверждение на практике. Смекалка, инициатива, поиски… А почему бы не разомкнуться и нам?

— Семнадцатый, разреши атаковать ведомого? — запросил я.

Дятлов секунду помолчал.

— Атакуй! — наконец решительно сказал он и бросил свой истребитель вниз. Я увеличил обороты двигателя до максимальных, скорость быстро нарастала. Боевым разворотом устраняю преимущество «противника» по высоте и, настигнув его, успешно атакую. Перевожу самолет на снижение.

Дятлов не менее быстро расправился с ведущим. Мы тем же правым пеленгом направились домой. На аэродроме нас поджидал Синицын.

— Ну, как? — спросил он у Дятлова.

— Хорошо, — ответил старший лейтенант. — Пора в сложных учить.

— Пора так пора. — Синицын достал папиросу. — Готовьтесь, товарищ Вегин, к ночным и облакам. Полетаете — и на боевое дежурство пошлем. Хватит на старичках отыгрываться.

Разбор полетов, вопреки заведенному в полку порядку, проходил не поэскадрильно, а в полковом масштабе. Проводил его сам Мельников. На этот раз он и на разборе полетов выглядел задумчивым и рассеянным. Мне невольно вспомнилась первая встреча с ним, когда я ему представлялся.

— …У нас, батенька, погода отвратительная, — говорил он, барабаня своими короткими пухлыми пальцами по столу, думая о чем-то другом. Внезапные бураны, туманы, метели, в общем, всякая чертовщина. Рядом море. Кругом сопки. По какому разряду, говоришь, окончил училище? — Он посмотрел на меня.

— По первому, — ответил я.

— Хорошо, — похвалил полковник. — Перехватчик должен управлять машиной, как игрушкой. Чистота, точность — вот в чем искусство полета. И никаких, — он сделал паузу, — вольностей. Нынче, батенька, отошли времена летать под мостом. Дисциплина прежде всего. Кстати, много взысканий привез? — хитро улыбнулся он, пристально заглядывая мне в глаза.

— Ни одного.

— Добро. Наш полк восьмой год безаварийно летает, и не на плохом счету. Третья эскадрилья у нас отличная. Не устал меня слушать? — улыбнулся он. — Я и впрямь заговорился. Откуда родом?

— Из Воронежской области.

— А я из Черниговской. Украина, — мечтательно сказал он, — край садов. Всю зиму моченые яблоки, груши. Н-да… Ну, что ж, иди к Синицыну, представляйся.

Я не придал особого значения тому, что сегодняшний разбор полетов Мельников решил сделать сам, тем более не мог подумать, что причиной этому являемся мы с Дятловым.

Мельников перечислял запланированные и выполненные упражнения, называл фамилии летчиков и давал им оценку за полет, не делая ни анализа, ни вывода. Говорил он медленно и равнодушно, и мне снова показалось, что он устал и чем-то озабочен.

Летчики сидели тихо, позевывая и глядя бесцельно в одну точку. Монотонный голос полковника действовал успокаивающе и усыпляюще, кое-кто подремывал. Я с интересом наблюдал, как клевал носом Геннадий: его карие зрачки подкатывались вверх, длинные прямые ресницы медленно смыкались, голова начинала валиться, казалось, вот-вот он стукнется носом о стол. Но Геннадий вдруг вздрагивал, вскидывал голову и неподвижно уставлялся на Мельникова. Однако ненадолго. Наверное, вчера снова допоздна просидел над учебниками.

— …Старший лейтенант Дятлов и лейтенант Вегин, — назвал наши фамилии Мельников. Мы встали. — Сидите, сидите, — махнул рукой полковник. Перехват. Хорошо. — Он помолчал. — Но можно было бы поставить и отлично, снова пауза, — и плохо. Отлично — за взлет, набор высоты, посадку и за первый перехват; плохо — за второй. Лейтенант Вегин в бою покинул своего ведущего. Правда, Дятлов утверждает, что сделано это было с его разрешения, тогда тем хуже для обоих. Во время войны такое новаторство стоило бы кому-то жизни. Если бы в воздухе оказались еще самолеты противника, они посбивали бы их поодиночке… как цыплят… — И он стал рассказывать случай, свидетелем которого был.

Я слушал его с недоумением. Неужели он, опытный командир и летчик, не раз встречавшийся с врагом в настоящем воздушном бою, летавший не на одном типе самолетов и, безусловно, лучше меня знавший возможности современной техники и оружия, не понимал, что мы поступили именно так, как требовала обстановка? Во время Великой Отечественной войны скорости самолетов были значительно меньше. Воздушный бой нередко представлял собой что-то наподобие карусели. Тогда, безусловно, «меч» и «щит» являлись неразделимыми. А какую роль играет сейчас ведомый? Я не раз летал в паре на перехват, ну и что же? Всякий раз дублировал атаки ведущего, сколько бы самолетов «противника» ни было. О «карусели» не могло быть и речи. Современный воздушный бой — это считанные секунды. Тот выйдет победителем, у кого быстрее реакция, сообразительность, кто грамотнее тактически и более подготовлен практически. И если бы мы поступили иначе — проиграли бы. Удар современного бомбардировщика сокрушителен. Даже если бы та разъединившаяся пара, которую мы атаковали, имела прикрытие, все равно наш маневр был тоже удачен, потому что он давал больше шансов на победу над противником. Время «щитов» прошло, как прошло время кольчуг. Теперь ведомый, как и ведущий, должен превратиться в «меч», чтобы не только прикрывать напарника, но и самому наносить удары. Когда Мельников кончил, я поднял руку.

— Что у вас? — спросил полковник.

Я встал, высказал свое мнение.

— Садитесь. — Он прошелся по классу. — Кто еще так думает? — глянул он на летчиков.

— Я! — поднялся Юрка.

— Хорошо. Сидите. Еще кто?

Лицо полковника по-прежнему было равнодушно, и понять, одобряет он нас или осуждает, нельзя было. Поднялось еще несколько рук.

— Так, — одобрительно кивнул полковник. — Ясно. Так вот, мнение товарища Вегина неверное. Делайте так, как вас учили, и никакой отсебятины. Уразумели?

Он перешел к постановке задачи на следующий летный день, не объяснив, в чем я не прав. «А может быть, я действительно ошибаюсь?» — закралось у меня сомнение.

Во время перерыва я разыскал Дятлова.

— А что думает о «мече» и «щите» командир? — спросил я его.

Дятлов не торопился с ответом и после длинной паузы сказал уклончиво:

— Тактика — дело серьезное. Не забывай: Мельников отличный летчик. И командовать умеет. До него в полку знаешь сколько дров наломали? А поставили его — восьмой год летаем без происшествий.

В наш разговор вмешался Геннадий.

— Если каждый захочет экспериментировать, на шо это буде похоже? — спросил он у меня.

— Но без экспериментов не рождались бы новые приемы. Шаблон в тактике — обреченность на поражение. Это доказано жизнью.

— Чого ты споришь? — не согласился Геннадий. — Нам треба осваивать азы, учиться хорошо летать, як велят инструкции. А эксперименты оставь тем, кому положено этим займаться…

Геннадию все ясно, все понятно. Он и жизнь свою строит, как по инструкции.

Мимо проходил Синицын. Посмотрел на меня, остановился. Глаза его, всегда суровые и холодные, на этот раз показались мне добрыми.

— А мысль ваша заслуживает внимания, — сказал он одобрительно и пошел дальше.

Услышать похвалу от Синицына — все равно, что услышать среди зимы жаворонка…

Возле столовой меня поджидал Юрка.

— Пляши, — потребовал он, пряча руку за спину.

— Постой здесь, пока я пообедаю, — шуткой ответил я, не придавая значения письму.

Экстренных сообщений я ниоткуда не ждал.

— Нет, ты постой, — ухватил меня Юрка за куртку. — Ты посмотри, от кого письмо. Из Нижнереченска…

«Борис, почему ты не зашел? — запрыгали строчки у меня перед глазами, когда я разорвал конверт. — Я ждала тебя. Ко мне из Москвы приезжал двоюродный брат. Я хотела вас познакомить. Он говорил, что видел тебя на лестничной площадке. Что же случилось? А я почти поверила в твои способности читать мысли других и проникать в их судьбы. Инна».

Наверное, лицо мое сияло, как у именинника.

— Значит, все в порядке? — улыбнулся Лаптев.

— Когда идет автобус в город?

— Вон оно что! — Юрка присвистнул: — Ничего не выйдет. Во-первых, завтра полеты, удовольствие тебе может обойтись дорого, во-вторых, никогда сразу не бросайся, если тебя поманила женщина. Мужчина всегда должен быть мужчиной. В-третьих, вспомни завет генерала: «Авиация требует отдать ей всего себя…»

— Ты прав. Но, черт возьми, до субботы еще три дня!

— Ничего, выдержишь…

В субботу, едва закончились полеты, я помчался в город. Был пятый час вечера, а Инна работала до трех, поэтому я сразу поехал к ней на квартиру. Из письма ее выходило, что тот, кого она выдавала за брата, уехал. Не верить Инне у меня не было основания, и все же я не мог убедить себя, что это брат. Слишком он был любезен и предупредителен, когда провожал ее из Москвы. А здесь, на лестничной площадке!.. Такое счастливое лицо бывает только у влюбленных, встречающихся после долгой разлуки. При этой мысли мое сердце наполнялось ревностью… Тогда я вспоминал концовку письма: «А я почти поверила в твои способности читать мысли других». Что она хотела сказать этим? То, что я обязан был понять ее отношение к себе?.. Может быть, может быть… Во всяком случае, в этих словах было что-то успокаивающее и обнадеживающее.

Инна ждала меня. Это я понял по ее одежде. В первый раз, когда мы с Юркой разыскали ее, она была одета по-домашнему: в ситцевом цветастом халате и комнатных туфлях. Сейчас же на ней было голубое, с серебристыми крапинками, платье, замшевые, на тонком каблуке, туфли. В небольшой, светлой и строго обставленной комнате было чисто и прибрано. Даже газеты на столе были сложены в стопку.

— Снимай шинель и проходи, — предложила Инна. — Я взяла билеты на Магомаева. Тебе нравится, как он поет?

Она говорила так просто и непосредственно, словно ничего не случилось.

— Ты знала, что я приеду?

Инна лукаво усмехнулась:

— У меня тоже иногда бывают проблески телепатии. Я ждала тебя, сказала она серьезно. — Никогда не думала, что ты обратишься в бегство при виде соперника. И это — летчик!

— Не бросать же мне было ему перчатку…

— Да, перевелись нынче рыцари. А ведь я действительно нуждалась в твоей помощи.

— Твой голос никак не походил на голос взывающего о помощи.

— Все же ты был плохой бабушкин ученик. — Она подошла к столу, взяла журнал «Советская медицина» и, перевернув несколько страниц, протянула мне. — Прочитай.

«В угоду принципу» — бросились мне в глаза крупные буквы заголовка, под которыми стояла фамилия Инны.

— Ты пишешь статьи? — удивился я.

— Это не самое страшное, — улыбнулась Инна.

Я углубился в чтение. Инна писала о больнице, о своих впечатлениях, о том, что ее радует и что беспокоит. Все содержание сводилось к тому, что некий профессор Мальцев вот уже в течение двух лет при операциях по восстановлению связок коленного сустава применяет искусственную ткань. Этот метод кажется смелым и многообещающим: проще и безболезненнее операция, неограниченное количество материала. Но многочисленные факты показывают, что инородное тело приживается в организме значительно хуже, более продолжительно, чем при восстановлении связок при помощи ткани из живого организма…

«В медицине, как и в другой науке, не может быть застоя, — писала в заключение Инна. — Но это не значит, что все новое гениально. Профессор Мальцев, опытный и талантливый хирург, не может не видеть, что его метод не выдержал испытания. Однако в угоду принципу он не хочет прислушиваться к голосу разума, к советам своих коллег и продолжает идти неверной дорогой, не считаясь ни со своим попусту растраченным временем, ни с пациентами…»

Еще одна черта характера Инны открылась мне. Кто бы мог предположить, что у нее, такой хрупкой на вид, столько смелости и решительности!

— Это же вызов! — сказал я. — Как же ты станешь теперь с ним работать?

Инна глубоко вздохнула:

— И ты о том же. Нет, Борис, это не вызов. Это деловой разговор, который должен быть в каждом учреждении. К сожалению, не только ты так понял статью: Олег прилетел из Москвы спасать меня. Уговаривал вернуться.

— И ты не послушалась старшего брата?

— Напрасно ты иронизируешь. Он действительно мой брат, двоюродный. Когда погиб мой отец и умерла мать, дядя, отец Олега, забрал меня к себе. Мне было тогда девять лет. Я им обязана многим: и тем, что врач, и тем, что поехала сюда. Да, ты прав. Олег был мне больше, чем брат. Он просиживал со мной ночи, когда я готовилась к экзаменам, оберегал от мальчишек, помогал во всем, когда мне было трудно. Я благодарна ему… А он уважение принял за любовь… Приехал он сюда совсем неожиданно. Вначале я было возмутилась, а потом обрадовалась: ведь должен был прийти ты… Он достаточно умен и горд. Он оставил бы меня в покое. — Инна умолкла, на мгновение нахмурилась, но тут же вскинула голову и улыбнулась, как всегда, лукаво и мило. — Вот так, неудачный провидец.

— Что ж, бывает, — виновато ответил я. — Провидцы тоже всего лишь люди, им свойственно ошибаться.

— Провидцам, конечно, можно, но летчикам!.. Ведь летчики, я слышала, как и саперы, ошибаются один раз в жизни…

— Ты хорошо осведомлена о нашей профессии. Будь я начальником, предложил бы тебе работать у нас в гарнизонной поликлинике.

Инна удивленно посмотрела на меня:

— А знаешь, я начинаю верить в телепатию. Мне действительно предложили работать… только не у вас, а рядом, в селе Вулканском. Там открывается новая больница.

— Так соглашайся! Это же здорово!

— Не так уж здорово, но подумать стоит… — Инна стала одеваться. — На улице все так же тепло, можно по-весеннему?

— Вполне.

Инна достала из шифоньера голубое, отороченное норкой пальто и такую же голубенькую шляпку.

— Обновка. Сегодня купила. Нравится?

Шляпка действительно была прехорошенькая, и я показал большой палец.

Мы вышли на улицу. Солнце, хотя уже и клонилось к вершине сопки, грело еще ощутимо. С крыш свисали громадные сосульки, стучала капель. Весна наступала бурно, стремительно.

Перед тем как идти на концерт, мы зашли в гостиницу, чтобы заказать мне номер.

— Свободных мест нет, — коротко и сухо ответила женщина-администратор.

— Не может быть, — вырвалось у меня.

— Вполне может, — категорически возразила женщина. — У нас проходит межзональное совещание работников сельского хозяйства, ни одного места…

— Придется Магомаева слушать тебе одной, — сказал я с сожалением, выходя из гостиницы.

Инна помолчала, о чем-то думая.

— Все же послушаем вместе, — сказала она решительно и взяла меня под руку.

Магомаева, несмотря на его изумительный голос, я слушал невнимательно и сидел как на иголках, с нетерпением ожидая окончания концерта. Я ломал голову над тем, почему Инна приняла такое решение, как мне вести себя дальше. Я снова почувствовал себя неуверенно, как перед строгим командиром, от которого не знаешь, чего ожидать — благодарности или взыскания. Я следовал за Инной, как за ведущим. Но так продолжаться долго не могло. Ведущим должен быть я, иначе… какой же я мужчина?

После концерта мы зашли в гастроном, чтобы купить что-нибудь на ужин. Я остановился у винного отдела.

— Не переношу запаха спиртного, — сказала Инна хорошо поставленным учительским голосом.

Я равнодушно пожал плечами.

Ужин у нас прошел скучно, как на каком-нибудь приеме в посольстве. Инна держалась гостеприимно, но как-то скованно и сразу же после ужина принялась стелить мне постель на диване. Я подошел к ней, обнял за плечи и притянул к себе. Она выпрямилась, строго посмотрела мне в глаза:

— Не злоупотребляй доверием и не заставляй меня изменить мнение о тебе.

Так и остался я на положении ведомого. Но любовь моя от этого не уменьшилась.

Мне снились облака, и мы над ними: я и Инна. Мы неслись куда-то в неведомое. Облака то клубились под нами, как туман, разгоняемый ветром, то расстилались ровным белоснежным полем, то вырастали на нашем пути темными непреодолимыми горами. Такие облака я не раз видел во время полетов. Особенно запечатлелись они при первом перехвате в стратосфере. После того они стали сниться мне. Вдруг небо потемнело, сверкнула молния, загрохотал гром…

Я просыпаюсь. В окно стучит ветер, гремит где-то на крыше железо, словно раскаты грома.

Комната залита утренним светом. Я переношу взгляд на кровать. Иннины волосы рассыпались по плечам. На лице улыбка. Никак она не была похожа в эти минуты на серьезного врача, способного написать смелую критическую статью. Я тихонько, чтобы не разбудить ее, взял со стола книгу.

Инна открыла глаза и улыбнулась:

— Как спалось?

— Как космонавту, которому перед стартом дали отставку.

— Серьезно? Наверно, космонавт не был готов к такому ответственному делу. Лучше подождать, чем раскаиваться потом. А теперь, космонавт, закрой глаза, пока я оденусь.

После завтрака мы отправились бродить по городу. Но погода была совсем не для прогулок. От вчерашней тишины и солнца ничего не осталось. Дул сырой, пронизывающий ветер, с моря ползли облака. Пока они были только серыми, но я знал, что через час или два они станут темно-сизыми, такими, какие снились мне во сне. Начнется метель. Надо немедленно уезжать в Вулканск, иначе придется стоять перед Синицыным. А на этот раз он не ограничится выговором, слов на ветер наш командир эскадрильи не бросает.

Я объяснил Инне, что мне надо поторапливаться домой.

— Конечно, поезжай, — сказала она. — Надо — значит надо. Когда приедешь?

— В следующую субботу. А если буду занят, тогда уж на майские праздники.

— Да, до мая осталось всего полторы недели. Приезжай, я буду ждать.

Она проводила меня на вокзал.

«Дельфин» нарушает границу

Таких метелей я еще не видел. Снег не падал и не сыпал, он обрушивался лавиной, а ветер ломал деревья, рвал телеграфные провода, бил стекла. Это был настоящий ураган. Он пронесся в воскресенье вечером, нарушив телефонную и телеграфную связь, лишив жителей гарнизона воды и света. Потом ветер снизился до штормового и не утихал несколько дней. Казалось, зима спешила вытряхнуть все свои запасы. Лишь накануне праздника небо очистилось от облаков, ветер утих.

Все, кто был свободен от дежурства и нарядов: летчики и авиаспециалисты — офицеры и солдаты, — вышли на борьбу со снегом. Надо было очистить стоянки. Пока бушевала пурга, днем и ночью на аэродроме не смолкал гул тракторов и снегоочистительных машин. И все же в постоянной боевой готовности содержались лишь главные объекты: взлетно-посадочная полоса, линия предварительного старта, где находились дежурные самолеты, и рулежная дорожка к ней.

Солнце пригревало ощутимо, снег был влажный и тяжелый. Вскоре я взмок в своей меховой куртке. Пришлось ее снять.

Техник приволок откуда-то громадный лист дюраля. Мы резали снег на куски, укладывали их на лист и, впрягшись, оттаскивали за хвост самолета, где курсировал трактор с волокушей.

Во время перерыва летчики собрались в курилке, с наслаждением затягивались дымом и грелись на солнце.

Геннадий подошел последним, вытирая потное лицо.

— Это тебе не с молодой женой спать, — насмешливо сказал старший лейтенант Шадрин, невысокий губастый татарин с черными лукавыми глазами.

— Ничего себе, с молодой, — возразил его друг лейтенант Юсупов. Четыре месяца женаты…

— Разве это много?

— Конечно! Молодая жена бывает первый месяц. А потом считается домашним комендантом…

Геннадий, не обращая внимания на их реплики, сел рядом со мной.

— Черти, — беззлобно выругался он неизвестно на кого. — Забрали механика какие-то транспаранты развешивать, а мы с техником вдвоем вкалываем.

— Ничего, ты выдержишь, — пошутил я. — Вон… жирком стал обрастать.

— Какой там жирок! Всю неделю ни воды, ни света. А тут, как на грех, дрова кончились. В сарае не повернешься — ни пилить ни колоть. А тут еще Дуся что-то захандрила. Простыла, что ли. Надо после работы в аптеку за лекарством бежать… — Помолчав, Геннадий неожиданно переменил разговор: Как поживает Инна?

— Больше недели в городе не был.

— Сегодня поедешь?

— Если дорогу расчистят.

— Привет ей передавай от нас обоих. Дуся о ней часто вспоминает. Слушай, давай привози ее сюда, вместе отпразднуем. Юрка придет со своей смуглянкой… Повеселимся, потанцуем.

— Но ты же говорил, что Дуся болеет…

— Не болеет, а приболела. Насморк. А с насморком мы на высоту летаем. Пойдем с Юркой поговорим.

— Идем.

В это время раздался вой сирены. Летчики недоуменно переглянулись.

— Мельников решил перед праздником пошутить, — ухмыльнувшись, высказался Шадрин.

— Скорее всего, кто-либо из начальства приехал, — возразил Юсупов. Мельников на такие шутки не способен.

— Тогда хуже. — Шадрин бросил в урну окурок и поднялся. — Теперь до вечера торчать тут придется. По местам, что ли?

Заглушая вой сирены и гул тракторов, взревели турбины. К взлетной полосе быстро подрулила дежурная пара. На шутку не было похоже. Летчики бегом припустились к своим самолетам.

Перехватчики с угрожающим ревом унеслись в небо. На стоянку примчались тягачи и топливозаправщики. Аэродром загудел, как встревоженный улей. Самолеты подцепляли к тягачам, вытаскивали из снега и увозили на линию предварительного старта. Там их встречали техники и механики по вооружению. К пушкам подводились набитые снарядами ленты.

Прибежал Синицын, лицо вспотевшее, озабоченное.

— Дятлов, Шадрин! — крикнул он. — Приготовиться к взлету!

— А что случилось? — спросил у Синицына инженер эскадрильи.

— Границу пересек неизвестный самолет, — коротко бросил Синицын.

Весть о нарушителе мгновенно облетела аэродром. Одно это слово согнало с лиц улыбки, сделало людей сосредоточенными и молчаливыми. Все с нетерпением ждали новых сообщений. В душе я завидовал летчикам дежурной пары. У меня даже мысли не возникало, что их могут сбить или они не справятся с заданием. Я уже представлял себе, как один наш перехватчик выходит вперед разведчика и покачиванием крыльев дает знак следовать за собой, а второй держит его в прицеле. Мне хотелось быть на их месте. Я даже завидовал Дятлову и Шадрину: у них есть надежда пойти на помощь товарищам… А вдруг за нарушителем следует второй, третий и в их люках атомные бомбы? По спине у меня побежали холодные мурашки.

На аэродроме затих гул тракторов и машин, смолкли человеческие голоса. Лица у людей суровые, полные ожидания. Известий — никаких.

Я забрался в свой истребитель и включил радиостанцию. Послышался слабый треск, а затем спокойный голос: «Сорок третий и сорок четвертый, наберите максимальную высоту!»

Голос Пилипенко. Уж он-то наведет! Я был уверен в нем. Не раз мне приходилось летать на перехват. Когда за индикатором радиолокационной станции находился Пилипенко, я чувствовал себя уверенно и всегда справлялся с заданием.

Юрка рассказывал, что Пилипенко раньше был летчиком-истребителем, но его списали по состоянию здоровья. Знание тактики и возможностей летчика позволяли ему умело выводить перехватчиков на цель.

— …Курс сто девяносто! — командовал Пилипенко.

«Нарушитель еще над морем», — прикинув, догадался я.

Ко мне по стремянке поднялся техник.

— Ну, что? — спросил он.

— Идут на сближение…

— Сорок третий, курс девяносто, — дал новую команду Пилипенко. Включи форсаж.

— Вас понял, — ответил ведущий.

— Нарушитель дает тягу, — высказал я предположение технику.

— Сорок третий, видите цель?

— Цель не вижу. Что-то случилось с локатором, — тревожно доложил летчик.

— Смените частоту!..

— Бесполезно…

— Ищите визуально!..

— Иду в облаках.

«Перехватчик попал в радиолокационный луч „дельфина“», — мелькнула у меня догадка.

— Атакуй сбоку!.. — крикнул я и осекся. Я не имел никакого права вмешиваться в этот ответственный момент в разговор.

— Ты с ума сошел! — ужаснулся техник и выключил радиостанцию. — Ну, будет теперь дело.

— Какое дело! — Я сорвал с головы шлемофон. — Доучились. Над нашей землей вражеский самолет, а мы сделать ничего не можем.

— Зато восьмой год премии за безаварийность получаем, — вздохнул техник.

Вернулась дежурная пара. Она пронеслась над аэродромом плотно, как на параде, но ни у кого не вызвала восторга.

Летчики собирались группами. Все говорили об одном — о нарушителе и о причинах неудачного перехвата. Еще никто не видел летчиков дежурной пары их сразу вызвали на командный пункт, — но все утверждали, что пролетал не кто иной, как разведчик. Возможно, тот самый «дельфин», к которому мы с Юркой подходили.

Более точную информацию должны были дать вернувшиеся, да и то едва ли: ведь они так и не увидели самолет-нарушитель из-за помех. Но никто не расходился с аэродрома, поджидая летчиков.

Юрка сегодня был неузнаваем. Лицо сосредоточенное и задумчивое, будто у него случилось большое горе. Правда, у других тоже настроение было не лучше. Всех волновали одни и те же мысли.

— Дайте закурить, — подошел к нам Кочетков. Геннадий протянул ему папиросы.

— Вот сволочи! — выругался невозмутимый Кочетков. — Перед самым праздником.

Юрка поднял голову:

— А ты думал, они оповестят о своем визите? Это тебе не на полигоне, где по пять холостых заходов можно делать!

— А я при чем? — удивился Кочетков. — Чего тына меня взъелся? Если бы не отказал во время того полета прицел…

— Да летчики поумнее, — вставил Лаптев. — Дошурупить не могли, что из луча выйти надо. Привыкли, когда хвост подставляют… Так садануть можно было…

— А может, и саданули, — высказал предположение Кочетков. — Команда летчикам была — прекратить преследование. Притом, знаешь, не нам с тобой судить о таких вещах. Слишком мы маленькие начальники для этого.

— Нет, нам, нам! Привыкли, чтобы за нас все время кто-то думал. Скажет командир: изучите вот это — изучаем, сделайте вот то — делаем; а не скажет, забудет, мы никто не напомним… Зачем утруждать себя!.. Разве мы не знали, что надо уметь перехватывать в условиях помех? Почему не подсказали командиру, не потребовали?

— Ха, — усмехнулся Кочетков, — не потребовали. Гляди… какой прыткий! Почему же ты не потребовал? Герой…

— Я бы потребовал, если бы не было таких, как ты. Помнишь, когда на разборе стрельб я сказал насчет очковтирательства? Вы зашипели на меня, как на предателя…

Спор прервала команда «Строиться!»

Нас повели в клуб.

На сцене висела крупномасштабная карта Дальнего Востока. Мельников подошел к ней с указкой.

Мне показалось, что я вижу совсем другого человека. Он не был похож на того уставшего, чем-то озабоченного полковника, каким мы привыкли его видеть. Лицо Мельникова было сосредоточенно, брови нахмурены, из-под них смотрели не задумчивые, вызывающие сочувствие глаза, а холодные, как зимнее небо.

— Неизвестный самолет — облегченный разведывательный вариант, — начал полковник, как всегда, спокойно, но голос его был хриплым, будто он надорвал его или простудился, — пересек нашу границу вот в этом месте. Указка нацелилась на точку в море. — Наша радиолокационная станция обнаружила его вот здесь. — Указка переместилась немного восточнее. — Я хочу особо подчеркнуть работу расчета. Пилипенко здесь? — Голос вдруг окреп, хриплость исчезла.

— Нет, он на КП, — поднялся начальник штаба полка.

— Напишите приказ, объявите ему и всему расчету благодарность. Ставлю всем его в пример. Вот так надо служить, товарищи офицеры. Радиолокационная станция давно выработала свой срок, надо было отправлять ее на капитальный ремонт, на это пошло бы немало средств. Пилипенко попросил разрешения отремонтировать ее своими силами. Я разрешил. И вот видите, какие дала результаты станция! Точнее, не станция, а люди. Пилипенко мастерски навел летчиков Назарова и Кудашова. Здесь они?

— У них еще не кончилось дежурство, — сказал, встав, командир третьей эскадрильи подполковник Макелян.

— Какое дежурство?! — Кустистые брови полковника поднялись вверх. Впервые в его голосе я услышал недовольство. Он не повысил голоса, но в нем зазвучали железные нотки. — Я приказал снять их.

— Сняты, товарищ полковник, — снова поднялся начальник штаба. — На их место назначены летчики из второй эскадрильи.

— Вам, товарищ Макелян, — командир полка ткнул указкой в сторону подполковника, — этот случай непростителен. Как слепые котята оказались ваши летчики. — Он перевел взгляд на начальника штаба. — Третьего мая назначаю полеты. Будем учиться перехватывать в условиях радиопомех. Полковник поставил указку и вышел.

Я не сумел позвонить Инне и предупредить, что не приеду.

Третьего мая начались учения. Полковник Мельников рано утром вместе с инженером полка устроил проверку знаний правил по безопасности полетов. Двоих летчиков отстранил от полетов и приказал снять с летного пайка. В двенадцать часов на аэродроме приземлился Ил-14. Прилетела комиссия из штаба округа.

В учениях участвовали все эскадрильи. Наша эскадрилья играла роль обороняющейся стороны. Полеты проводились днем и ночью.

Отдыхали мы на аэродроме, в классе. По случаю учений сюда привезли матрацы и подушки, солдатские одеяла и простыни. В общем, мы были на казарменном положении. Ночью у нас были полеты, и после обеда нам разрешили поспать. Мы улеглись рядом: я, Юрка, Геннадий. Но спать не хотелось.

— Говорил тебе, не женись, — подшучивал Юрка над Геннадием. — Не послушался. С кем вот теперь молодая жена?

— Мне-то что, — посмеиваясь, отвечал Геннадий. — Во-первых, она знает, где я, во-вторых, она жена, никуда не денется. А вот Борису я не завидую.

— Да, — согласился я. — Нехорошо получилось. Обещал еще в ту субботу или на праздники, а вместо этого… Быстрее бы кончилась эта кутерьма, что ли…

— Эх ты, кутерьма! — усмехнулся Лаптев. — Это только цветочки, ягодки впереди. Ты думаешь, почему Мельников устроил эту игру?

— Кто гарантирует, что нарушители снова не появятся, — ответил я.

— Это одна сторона дела. Мельников сейчас, пожалуй, больше боится не нарушителей, а комиссии. Он, рассказывают, сам все праздники сидел за учебниками и на тренажерах.

— Да, — вздохнул Геннадий. — Уж кому-кому, а ему-то за этот пролет будет на орехи.

— Ты прав, — сказал Юрка. — Командиру много дается, с него больше и спрашивается… В общем, хватит об этом, давайте спать. — Юрка закрыл глаза. — Полеты предстоят нелегкие, как бы и мы не получили на орехи.

Ночь темная, звездная. Светлых ночей я здесь еще не видел. Даже когда сияет луна, чернота редеет еле-еле: широта крымская, а долгота колымская, как шутят остряки, солнце опускается отвесно, под всю толщу земли. Кажется, я мчусь к звездам. Высокое, свистящее пение двигателя радует сердце. Я чувствую себя счастливчиком. Из всех молодых летчиков только я участвую в ночных полетах. Геннадий, Юрка и другие пошли отдыхать. Им сказали, что они, возможно, полетят завтра днем. Мельников не особенно надеется на нас, молодых. Синицын настоял на своем, оставил меня в плановой таблице. Он мне доверяет. Это кое-что значит!

— Двадцать первый, курс сто тридцать! — Мне нравится голос Пилипенко, звучный, с украинским акцентом. Пилипенко не уходит с КП. Он наводил днем, наводит и сейчас, ночью. Когда он только спит?! — Набирайте максимальную высоту.

Увеличиваю обороты двигателя до максимальных, и перехватчик быстро наращивает скорость. Если бы в том полете на перехват нарушителя был я!..

— Курс двести сорок. Ввожу самолет в разворот.

— Дальность…

Экран радиолокационного прицела в сплошных засветках. Словно кто-то рассыпал по нему фосфористые блестки. «Противник» применяет помехи. Надо в этом калейдоскопе отыскать нужную отметку от самолета. Переключаю прицел с одного диапазона на другой — не помогает. Эффективнее, пожалуй, было бы отвернуть чуть в сторону, выйти из луча помех и атаковать сбоку. Правда, дело это трудное — слишком велика скорость, — но верное. И все же я не иду на это: все надо делать так, как требует инструкция, как требует Мельников. Иначе при малейшей оплошности он спросит сполна. К тому же мне хочется убедиться, могли ли Назаров и Кудашов этим способом добиться успеха при перехвате нарушителя.

Убираю резкость. Нажимаю на одну кнопку, на вторую. Засветки от помех теряют яркость. Сверху, в правом углу, отыскиваю отметку цели. Пилипенко сегодня неточен: видно, устал. Доворачиваю истребитель вправо. Надо бы сказать об этом Пилипенко, да не хочется его огорчать, он потрудился немало. К тому же времени для разговора нет: «птичка» растет и приближается к центру, скоро нажимать на кнопку фотопулемета.

— Двадцать первый, почему ушли с курса? — вдруг раздается строгий голос в наушниках. Это запрашивают с КП. — Вы атакуете свой самолет!

«Откуда он взялся?» — чуть не выкрикнул я.

Стремительно выхожу из атаки.

— Возвращайтесь на свою точку.

Радости как не бывало. Я ломал голову: откуда и зачем появился второй «наш» самолет, почему молчал Пилипенко? И я, как назло, не доложил ему.

Синицын встретил меня ледяным взглядом:

— Почему не доложили об отвороте?

— Посчитал лишним.

— Лишним… Вы считаете лишним посмотреть перед полетом в инструкцию. За каким чертом я включал вас в плановую… Убирайтесь с глаз…

Я шел с аэродрома к нашей гарнизонной гостинице, в которой живем в основном мы, холостяки (гости и начальство заглядывают к нам редко), по глухой тропинке, ни с кем не желая встречаться. Было начало двенадцатого, во многих окнах еще горел свет, и я держался от них подальше. В ушах гудел бас Синицына, будто шум от увесистой оплеухи. Мне было и стыдно, и обидно. Не сумел перехватить цель. А я-то считал себя…

Не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Разве только бы с Инной, Она спит, наверное, безмятежно и не знает, что творится у меня на душе. Мне захотелось ее увидеть. Не для того чтобы поделиться своим горем, нет: сочувствия мне не надо. Просто хотелось быть рядом с близким человеком. А Инну в этот миг я считал близкой и родной.

Говорят, чтобы сбылось желание, надо сильно захотеть. Наверное, я очень хотел увидеть Инну. У нашей проходной стояло такси, призывно подмигивая своим зеленым глазком. Когда я поравнялся с ним, шофер открыл дверцу и заманчиво предложил:

— Садись, летчик, прокачу с ветерком. И красотка обрадуется до смерти.

Вот он, наверное, был телепатом, если сумел прочитать мои мысли. Решение созрело мгновенно.

— Поедем. — Я сел с шофером рядом. — Только подверни к гостинице, переодеться надо.

И вот мы уже мчимся в город.

— Поднажми, поднажми еще, — прошу я, хотя жать больше некуда, стрелка спидометра перевалила за сто, лучи фар мечутся по дороге и обочине, как перепуганный выстрелом заяц.

А мне хочется ехать все быстрее и быстрее, словно в этом стремительном движении все мое счастье. Я ни о чем не думаю — ни о случае в воздухе, ни о предстоящей встрече с Инной. В мыслях только одно — скорее, скорее. Куда мы мчимся и зачем — мне совершенно безразлично. Только бы не останавливаться, мчаться и мчаться без конца. Подальше от аэродрома, от Синицына, от Мельникова…

Из-за сопки выскочили огоньки и побежали нам навстречу. Нижнереченск. Только теперь вдруг мелькнула мысль: куда и зачем я еду? Первый час ночи. Как расценит такое позднее появление Инна? Что подумает обо мне? Заявиться к ней сейчас — все равно что оскорбить ее.

Я подал знак шоферу остановиться. Он затормозил и недоуменно посмотрел на меня.

— Поворачивай обратно, — сказал я.

— Да ты что, лейтенант? Или передумал? — Шофер говорил шутливо, но я видел, что ему не до шуток. — В теплую постельку. Мечта!

— Разворачивайся! — повторил я более требовательно.

— Не выйдет. — Шофер тоже заговорил серьезно и твердо: — Во-первых, горючки не хватит, во-вторых, у меня пересмена. Так что…

— Черт с тобой, давай к вокзалу.

У вокзала я расплатился и отправился в буфет… В гарнизон вернулся утром. В моей комнате сидел Юрка, поджидая меня.

— Где ты был? — спросил он обеспокоенно. — Мельников всех на ноги поднял, тебя разыскивает.

Я тяжело опустился на стул.

Учения закончились пятого утром. Личному составу разрешили отдыхать до шестнадцати часов. В шестнадцать обед, а в семнадцать — разбор учений. Мельников торопился. Обо мне он то ли забыл, то ли другие, более важные дела отодвинули мой вопрос на второй план. Завтра, ходят слухи, прилетают представители из Главного штаба Военно-Воздушных Сил. В гарнизоне всюду идет уборка: расчищают и посыпают песком дорожки, обновляют в казармах плакаты, стенды.

После завтрака я спать не пошел — было не до сна. Завернул в сквер около клуба и стал расхаживать взад-вперед по аллеям. Здесь было пусто, никто не мешал мне думать. Из головы не выходил ночной перехват. Фактически я сбил своего товарища: успел нажать на гашетку фотопулемета. И все из-за такой мелочи: не доложил, что изменил курс всего на десять градусов! Прав был мой первый инструктор капитан Новиков, он не раз говорил: «В авиации мелочей нет». Я забыл этот совет. Но разве я один виноват? Моя ошибка сложилась из серии ошибок.

Перед завтраком я зашел на КП к Пилипенко и узнал все. Когда я шел на сближение с «противником», у Пилипенко отказала радиолокационная станция. Но планшетисты продолжали следить за мной по командам и докладам и прокладывали линию пути на планшете. Пилипенко решил наводить меня по планшету, такое у него уже бывало, и он справлялся успешно. О случившемся он никому не доложил. Все, пожалуй, обошлось бы благополучно, если бы не третья мелочь. Мельников в это время находился на запасном КП. Для большей гарантии перехвата он вдруг решил поднять в воздух еще один истребитель. Не рассчитав время и место моей атаки, он дал команду «Воздух!» второму летчику. Его наводили с запасного КП. Второй перехватчик оказался впереди меня чуть правее. Его-то я и принял за «противника». Пилипенко на планшете не мог увидеть ни моего отворота, ни второго истребителя; поэтому он не предупредил меня.

Шагая по аллеям, я старался воссоздать в воображении обстановку той ночи и объективно разобраться в ошибках. Как сложен современный бой! Мы многое недооцениваем, полагаемся на точность автоматических приборов, рассчитываем на помощь других.

Я отлично сознавал свою ошибку, но не мог не думать и о вине других. Пилипенко взялся отремонтировать такую сложную технику, как радиолокационная станция, фактически в полевых условиях. Разве мог он выполнить этот ремонт так, как на заводе? А Мельников разрешил, проявив при этом не расчетливость, а скорее всего — недальновидность. Так я о нем думал еще и потому, что на учениях он допустил ряд непростительных ошибок: между командными пунктами не было согласованности, в воздух посылались самолеты шаблонно, без точных предварительных расчетов.

Но что скажет на разборе сам Мельников?

И снова мы в клубе. Это самое большое здание, где может разместиться весь личный состав полка. Стены увешаны схемами и таблицами. Когда их только успели вычертить! В центре оперативная карта с нанесенной обстановкой — базами, аэродромами и стартовыми ракетными площадками. Мельников верен своим принципам: всюду аккуратность, пунктуальность, эффектность.

…Войска синих в ночь со второго на третье мая… — Лицо Мельникова, как всегда, спокойно, но с еще большей печатью усталости и озабоченности, хотя голос его звучит тверже обычного. Он подробно объясняет обстановку, в которой развертывались летно-тактические учения, разбирает действия летчиков — тех, кто успешно справился с заданием. Хвалит нашу эскадрилью. Об эскадрилье Макеляна — ни слова. Не назвал он ни разу и фамилию Пилипенко. «Может быть, и обо мне не вспомнит, — подумал я. — Не в его интересах показывать членам комиссии наши недостатки. Потому все внимание он и сосредоточил на положительных примерах».

— Плохо на этом учении действовали, — полковник сделал паузу, летчики эскадрильи, где командиром подполковник Макелян.

— Я знал, что он так скажет, — буркнул Юрка.

— Почему?

— Кто-то же должен за все ответить. Вот он и нашел козла отпущения.

— А он-то где был? Третья эскадрилья — его эскадрилья…

— Двадцать первый, — назвал полковник мой позывной.

Я встал.

— Почему самовольно изменили курс и не доложили об этом на КП? Полковник холодно смотрел мне в глаза.

Посчитал, что десять градусов — величина несущественная, не хотел отвлекать штурмана наведения.

— Благие намерения. — Полковник помолчал, о чем-то думая. Меня и восхищало его невозмутимое спокойствие, будто ничего серьезного не произошло, излило: словно перед ним был не летчик, а нашкодивший мальчишка, которого он на месте преступления схватил за ухо и держит на виду у товарищей. — А куда вы исчезли после полета?

Полковник говорил со мной на «вы», и это не предвещало ничего хорошего.

— Уехал в город.

Я тоже старался отвечать спокойно, будто не чувствовал за собой вины. Невозмутимость полковника, кажется, нарушилась, его кустистые брови взметнулись вверх, глаза удивленно округлились.

— В город? — Но полковник умел держать себя. — Хотя, собственно, удивляться нечему, — он снова говорил хладнокровно, без эмоций, — сначала бросили в бою командира звена, потом не выполнили приказ штурмана наведения и, наконец, покинули поле боя. — Полковник помолчал секунду, повернулся к начальнику штаба: — Подполковник Аникин, оформите записку об аресте на пять суток. Сегодня же отправьте. Сейчас. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла не об аресте, а о двухдневной командировке.

Аникин нагнулся к офицеру штаба и что-то сказал ему. Тот встал и, бесшумно ступая на носках, направился к выходу; глянув на меня, позвал кивком головы.

Я пошел за ним.

Гауптвахты у нас в гарнизоне нет, есть только в Нижнереченске. Туда-то и надо было ехать.

— Эх, черт возьми, — схватился за голову мой сопровождающий, когда мы вышли из клуба. — Уже поздно. Кто же тебя там примет?

Я пожал плечами.

Мы пришли в штаб. Капитан позвонил в Нижнереченск, в комендатуру. Дежурный ответил, что прием арестованных из частей производится только до семнадцати часов.

— Вот что, — положил трубку капитан, — смывайся куда-нибудь, чтоб тебя не видели, а завтра утром зайдешь, и я выпишу тебе записку об аресте.

— А вы выпишите сейчас, — попросил я. — Я уеду в город, там переночую у знакомых, а завтра утром явлюсь в комендатуру.

Капитан подумал:

— Нет, давай уж лучше завтра. А то еще что-нибудь случится, а мне отвечать.

В город я приехал в одиннадцатом часу. Зашел к Инне в больницу. Лицо ее просияло, на щеках появились ямочки.

— Наконец-то заявился, — сказала она с усмешкой, скрывая радость. Заходи, пока нет больных.

Я вошел в кабинет. Кругом все белое — и стол, и диван, и какие-то приборы. На Инне тоже белый халат, белая косынка на голове, из-под которой выбиваются темно-русые волосы. Белый цвет ей очень идет. Да и что ей не идет? Сколько я ее вижу, с каждым разом она кажется мне все милее.

— Что случилось? — Она провела ладонями по моему лицу. — Осунулся, бледный…

Я повернулся, и мой взгляд упал на стеклянный шкаф. Стекло отражало все, как зеркало, и я увидел свои нервно поблескивающие глаза, под которыми появились темные круги; нос выгорбился, лицо удлинилось и, кажется, действительно побледнело.

— Это пройдет, — улыбнулся я.

А почему ты не приехал на праздник?

— Не смог. Был занят. Учения…

— Я думала, случилось с тобой что-нибудь. Второго и третьего хотела дозвониться к вам, но коммутатор почему-то не давал воинскую часть. А потом узнала, что пролетал иностранный самолет. С ним было связано?

— Не совсем.

— Ты сегодня свободен? — спросила Инна.

— Нет. Я уезжаю в командировку на пять дней.

Мне было неловко, но приходилось лгать.

— Так долго тебя не будет?

В ее больших глазах появилось огорчение.

— Ничего не поделаешь — служба.

— Во сколько поезд?

— Точно не знаю. — Я не ожидал такого вопроса. — Где-то около двенадцати.

— Ты торопишься?

— Нет… Да… Меня там ждут товарищи.:

— А почему у тебя такой печальный вид?

Просто мне не хочется от тебя уезжать.

Мне действительно хотелось остаться с нею. Я попытался ее обнять. Она приложила палец к губам.

— Тихо, больной. На приеме ведут себя прилично. Хочешь, я отпрошусь тебя проводить?

— Нет, нет. Спасибо, Инна. — Я собрался уходить, — Мне еще надо зайти в штаб.

— Когда ты вернешься?

— Числа шестнадцатого.

— Так нескоро, — огорченно вздохнула Инна. — Ты потом зайдешь?

— Обязательно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Арест

Думы, думы… О чем только не передумал я за эти дни, показавшиеся мне целой вечностью!

В камере нас три человека: я, лейтенант-артиллерист и капитан-танкист. Лейтенанта посадили за опоздание на дежурство, капитана — еще за какие-то погрешности. На два часа нас ежедневно выводят на улицу, во двор, отрабатывать строевой шаг, остальное время находимся в камере. Лейтенант и капитан не унывают. Они из хлеба сделали шашки, на бумаге нарисовали доску и с утра до вечера сажают друг друга в сортир.

Я в игре не принимаю участия. Либо хожу из угла в угол, либо, облокотившись на подоконник, смотрю сквозь решетку во двор комендатуры.

Думы, думы… Я ни на минуту не мог избавиться от мыслей о происшедшем. Образ Мельникова стоял у меня перед глазами, а его хрипловатый равнодушный голос звучал в ушах, и порою гнев и отчаяние распирали мою грудь. Вот каким оказался мой кумир, этот красивый, подтянутый полковник, завидно невозмутимый, пунктуальный и аккуратный во всем, располагающая внешность — и холодная бесчувственная душа. С каким спокойствием и равнодушием Он объявил мне пять суток!

Но не за арест меня душила обида… Наказал меня Мельников справедливо: уехать из гарнизона во время учений — все равно что покинуть в разгар сражения поле боя. Поступил я безрассудно, а за ошибки надо платить. Обидно было за свою незрелость, самонадеянность. Я-то считал: класс покажу на учениях, жалел, что не мне довелось атаковать «дельфина»… Всюду ошибки.

Мельников оказался совсем другим человеком, каким представлялся нам поначалу. Его консерватизм в тактике воздушного боя рано или поздно должен был сказаться на боеготовности. И сказался: «дельфин» ушел безнаказанно, на летно-тактических учениях атакован свой самолет. Разные случаи, происшедшие в разное время с разными людьми. А причина одна — недоученность. Конечно, если бы на перехват «дельфина» взлетел сам Мельников или, скажем, Синицын, нарушитель, несомненно, был бы сбит. Но на то Мельников и командир, чтобы учить подчиненных тому, чему научили его. А он ко всем, кроме себя, относится с недоверием, особенно к нам, молодым. Когда я высказал мнение насчет «меча» и «щита», он не пожелал даже говорить на эту тему: яйца курицу вздумали учить. Или мой ночной перехват. Мельников был против того, чтобы молодые летчики участвовали в летно-тактических учениях. Он не доверял нам и, когда меня подняли на перехват, решил послать еще один истребитель для гарантии. Вот и поплатился за недоверие. Правда, больше всех поплатился пока я, но, по всей вероятности, Мельникову это тоже даром не пройдет. Члены комиссии видели, как проходили учения, и многое, наверное, поняли. Интересно, понял ли свои ошибки Мельников? Судя по последним событиям, он настолько самоуверен, что свои действия и решения считает непогрешимыми, а все неудачи полка объясняет ошибками других.

С гауптвахты я вышел в субботу. Когда уходил туда, не везде еще растаял снег, а теперь — весна в разгаре. На газонах зеленеет травка, почки набухли и лопаются, вот-вот покажутся листики. Солнце висит высоко над крышами домов и печет по-летнему. Я несу шинель на руке, на голове шапка. Чувствую себя не совсем приятно: на меня оглядываются прохожие, смеются мальчишки. Но ничего не поделаешь! На душе по-прежнему муторно. Стараюсь заглушить прошлое думами о встрече с Инной. Время — двенадцать часов. Она кончает работу в три. Я решил подождать ее. Переночую в Нижнереченске, а в Вулканск поеду завтра вечером.

Я стоял на автобусной остановке, напротив больницы, поджидая Инну. Вот она легко сбежала по ступенькам и, пересекая улицу, направилась прямо ко мне. Она увидела меня.

— Ты?

Брови ее приподнялись, глаза засветились радостью.

— Нет, не я.

Она взяла меня под руку.

— Пройдемся. А почему у тебя снова кислый вид? — спросила она, едва мы отошли от остановки. — Неприятности?

Я усмехнулся:

— Если рассматривать твой вопрос с философской точки зрения, то жизнь человеческая от начала и до конца состоит из неприятностей. Приятными бывают лишь мгновения.

— Я тебя понимаю, можешь не рассказывать, — сказала Инна. — Служба есть служба.

Я не стал ее переубеждать, чтобы не бередить душу разговорами о моих неприятностях.

Мы дотемна гуляли по городу, ходили на набережную. Река уже очистилась ото льда и разлилась по противоположному берегу, затопив островки, кустарник, низкорослые деревца… В вечерних сумерках она казалась глубокой и бескрайней — как море; движения воды не замечалось; было тепло и тихо. Утихло и у меня на сердце. Я держал Инну за руку, забыв о всех невзгодах.

А когда я проводил ее домой и собрался уходить, мысли мои невольно перенеслись в полк. Завтра снова встреча с Мельниковым, с Синицыным И на душе снова заскребли кошки.

Инна заметила перемену моего настроения.

— Зайдем ко мне, — предложила она.

Умная, милая Инна!..

Мы долго стояли у окна, молча вглядываясь в ночную темноту, словно желая увидеть там свою судьбу. Инна подняла на меня свои глаза, большие, ласковые и доверчивые. Они сияли. Вдруг она обвила мою шею руками, губы ее прильнули к моим. Я обнял ее, ко Инна тут же отстранилась и сказала твердо:

— А теперь спать…

Утром мы вместе готовили завтрак, ели, весело болтая о всяких пустяках. Мне казалось, что мы давно уже живем вот так под одной крышей.

В одиннадцатом часу мы оделись, решив пройтись по городу. Я попросил у Инны щетку для обуви и вышел на площадку. За пять суток, проведенных на гауптвахте, мои сапоги так потускнели, словно переживали вместе со мной. Внизу послышались шаги.

— На четвертом?

Я узнал голос Дуси.

— На четвертом.

Это уже говорил мой друг Лаптев.

— А если мы не застанем их дома? — спросил Геннадий.

Я подхватил крем, щетку и поспешил в комнату.

— К тебе гости, — предупредил я Инну.

— Какие? — удивилась она.

— Дуся, Геннадий и Юрка. Подшутим над ними? Я спрячусь.

— Иди на кухню.

Резко и настойчиво зазвонил звонок. Инна открыла дверь. Послышались приветствия, шутки, любезности…

— А где Борис? — Юрка, наверное, осмотрел всю комнату.

— Его нет. — Голос Инны был несерьезен, лгать она не умела.

— Выходи сейчас же! — скомандовал Лаптев. — Я прибыл за тобой с конвоем. Синицын приказал доставить тебя живым или мертвым. Он еще вчера звонил в комендатуру.

Я поспешил выйти: Юрка мог выдать, где я находился.

— А чего он волнуется? — поздоровавшись, спросил я у Юрки. — Я только вчера вернулся из командировки.

Юрка меня понял. Дуся глянула на Геннадия, улыбнулась глазами — тоже поняла.

— Он ждал, что ты в этот же день явишься к нему и доложишь. Таков порядок в вашей «академии».

— Слишком многого он хочет. Доложу завтра. Вчера была суббота, а сегодня выходной.

— Он считает, что ты в командировке достаточно отдохнул, и назначил тебя на сегодня в наряд начальником караула.

Я еще раз пожалел, что попал в первую эскадрилью.

— Не унывай, — толкнул меня в бок Юрка. — Ты не одинок. Я тоже сегодня заступаю на ответственный пост — дежурным по пищеблоку. Так что кормить буду тебя по сверхреактивной норме.

Инна была рада, что заехала Дуся. Они уже говорили о своих заботах.

— Я завидую тебе. — Дуся листала какой-то медицинский учебник. — Знать все болезни, как их лечить… Так интересно! И ты все время с людьми. А я каждый раз жду воскресенья как большого праздника. И так всю жизнь. Раньше ждала, чтобы отдохнуть от работы. За неделю так, бывало, в поле намаешься!.. А теперь — от безделья. Ведь целыми днями одна. И заняться нечем. Дома хоть хозяйство было, а тут даже кошки нет. А когда он летает, кивнула Дуся на Геннадия, — так места себе не нахожу.

— А почему бы вам не устроиться на работу? — спросила Инна.

— Да я хотела, а Геннадий не разрешает.

— Почему? — удивилась Инна.

Геннадий поморщился:

— Куда она может устроиться? Официанткой?.. Да и зачем? Что, денег не хватает?

— Но дело разве в деньгах? — возразила Инна. — Человек сыт не хлебом единым. Труд для него — потребность. Ведь вы не смогли бы жить, ничего не делая? А ее держите.

— Вулканск — не Нижнереченск, — ушел от прямого ответа Геннадий. — У нас большинство жен офицеров не работают. И ничего, не плачут.

Он повернулся к нам, не желая продолжать этот, видимо, не раз происходивший между ним и Дусей, разговор. Насколько я знал, причина совсем не в том, что в гарнизоне трудно устроиться на работу. Просто Геннадий стыдился, что Дуся не имеет ни образования (она окончила всего семь классов), ни специальности. Сказать ему об этом — значило коснуться больного места. И я решил пойти на хитрость.

— Геннадий живет домостроевскими правилами: моя квартира, моя жена, моя воля. Собственник. Что с него возьмешь!

Он отделался шуткой:

— Так и в Библии записано: жена да убоится мужа. Ты лучше подумай, как добираться будешь до Вулканска. Автобусы сегодня переполнены.

— Доберемся, — уверенно ответил Лаптев. — Поедем в два тридцать.

— Зачем так рисковать? Можете не сесть.

— Сядем, — твердо сказал Юрка.

Беда не приходит в одиночку.

На вокзал мы поехали в два часа вдвоем с Юркой. Геннадий с Дусей остались в городе, чтобы сделать кое-какие покупки.

В автобусе народу немного. Я сел у окна, Юрка — рядом.

— Комиссия из Москвы была? — тихо спросил я.

— Была. Два дня, как уехали. Разгон москвичи дали правильный. У нас в эскадрилье вскрыли завышение оценок, липовых отличников, приписки налета при оформлении документов на классификацию. В общем, Седой наш крепко погорел. Отстранили. Временно командует Фирсов.

— А Мельников?

— Мельникову что? Как-никак полк был не на плохом счету, восьмой год без аварий и происшествий.

— А какой ценой это достигалось?

— За упрощенчество и перестраховку ему, конечно, ответ держать придется. В общем, вывод начальники кое-какой сделали. И еще вот какая новость: скоро получим новые самолеты. Данный — Юрка закрыл глаза и чмокнул губами. — Закачаешься! Вместо пушек — ракеты «воздух — воздух». Вот это машина! Представляешь?!

— Представляю. Возьмут ли нас?

— Хэ, — усмехнулся Лаптев. — А почему нет? Да, кстати, у вас в эскадрилье меньше всего недостатков. Говорят, вы первые поедете на завод переучиваться.

— Надо полагать, — гордо ответил я. — Синицын хоть и крутой, а дело знает. Не зря же вы нашу эскадрилью «академией» зовете.

Народ в автобусе прибывал. Рядом с Юркой встали трое парней в широких, свисающих с плеч, коротких пиджаках. От них несло водкой. Впереди освободилось место, один из них сел, второй прошел вперед, а третий, здоровенный детина с полным лицом, облокотился на Юркино плечо. Лаптев высвободился и с возмущением взглянул на детину. Тот ухмыльнулся и демонстративно снова положил руку на погон.

— Уберите руку. — Юрка резко стряхнул его локоть.

— Не чирикай, птенец.

Детина выпрямился и неожиданно ударил Лаптева в лицо. Юрка не заставил ждать сдачи, в ту же секунду левой рукой снизу нанес ответный удар в челюсть обидчику. Детина рухнул на противоположное сиденье, смяв сидевших там женщин. Раздался визг и крики. На помощь детине бросились его дружки. Мы выскочили в проход и приготовились к защите. Первым против нас стоял долговязый парень. Детина оказался оттесненным, но рвался вперед, мешая своим дружкам. На некоторое время создалась заминка.

— Успокойте своего друга, — спокойно, но внушительно сказал я.

— Бей их! — заорал детина.

Подхлестнутый выкриком, долговязый замахнулся, но я парировал удар и заломил ему руки назад. Второй хулиган ударил меня в лицо. Его скрутил Юрка. Мы стиснули их, загородив проход и преградив путь наступления третьему.

Автобус мчался без остановок прямым сообщением к милиции. Хотя помимо нас в автобусе находились другие мужчины и парни, никто из них не пытался прийти нам на помощь. Некоторые смотрели на драку с удовольствием. Лишь женщины продолжали истерически визжать, словно тумаки и удары сыпались на них.

Детина, воспользовавшись тем, что руки наши были заняты, то и дело доставал нас кулаками, но ему мешали, и удары были слабыми. Тогда он решил пробраться к нам через сиденья. Но тут автобус резко остановился, в распахнутые двери вскочили два милиционера.

— Пройдемте в отделение, — приказали они нам всем.

— Простите, — подошел я к старшему по званию, — мы спешим на дежурство, через десять минут уходит наш автобус.

— Вам надо дать объяснение.

— Что объяснять? Разве вы не видите — они пьяные. Вон тот, здоровый, ударил моего товарища. С того и началось.

Они, родимый, не виноваты, — вступилась за нас пожилая женщина. — Ты вон тех веди.

— Тех обязательно, гражданка, — заверил милиционер.

Как из-под земли вырос маленький бледнолицый капитан с красной повязкой на рукаве. Комендантский патруль.

— Что здесь произошло? — Он глянул на наши лица. Они выглядели не совсем прилично: у меня вздулся под глазом синяк, у Юрки была рассечена губа.

— Подрались, не видишь, что ли, — сострил кто-то из мужчин.

— Прошу со мной. — Капитан козырнул.

— Куда с вами? — раздраженно спросил я. — Спрашивайте с тех, кто виноват, а нам некогда. Пойдем, Юра.

— Товарищи лейтенанты! — крикнул капитан, едва мы сделали шаг. — Я вам приказываю!

— Поймите, — повернулся я к нему, — мы опаздываем на дежурство! Сейчас отходит автобус.

— Меня это не касается, — невозмутимо отрезал капитан. — Пройдемте в комендатуру, там разберемся. Здесь недалеко.

— Никуда мы не пойдем. Поехали, — кивнул я Юрке. «Не будет же он применять к нам силу», — подумал я.

— Товарищи солдаты! — крикнул капитан. К нам, смущенно улыбаясь, подошли два солдата.

Милиционеры давно увели хулиганов. Теперь толпа зевак окружила нас. Лучше было подчиниться.

Комендант — приземистый подполковник, расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Капитан четко, как прилежный ученик, зазубривший урок, доложил, что задержал нас потому, что мы устроили драку с гражданскими лицами, при задержании пытались не выполнить приказ, пререкались.

— Особенно вот этот. — Капитан указал на меня.

Подполковник повернулся к нам, важный, суровый, окинул с ног до головы грозным взглядом.

— Пьяные?

— Никак нет!

Юрка щелкнул каблуками и приложил руку к фуражке. В глазах его играли чертики. Видимо, комендант своей напускной суровостью смешил его. Но мне было не до смеха.

— А это что? — ткнул подполковник пальцем, указывая на ссадину на моем лице.

— Следы самозащиты, — четко ответил Лаптев. — Вы позвоните в железнодорожную милицию, и вам скажут, кто виноват.

— Хорошо, мы разберемся, — сказал подполковник и повернулся к капитану: — Доложите подробнее, как было…

Ответ капитана прервал вбежавший в кабинет запыхавшийся мужчина лет пятидесяти, с испуганным лицом.

— Беда, Павел Иванович, — от двери начал он. — Машина с моста свалилась.

— Как так? — Подполковник недоуменно уставился на него.

— Да вот так. Возвращались с рыбалки, а сынок ваш… дай, говорит, поучусь. Ну я, дурная голова, и дал ему… Все хорошо было. А на мосту… Еле выплыли. Вот переоделся и к вам. Машина цела, удачно упала. Только как вот теперь вытащить ее? Вода ледяная.

Пока шофер рассказывал, подполковник нервно расхаживал по кабинету.

— Как же быть? — растерянно спросил он, позабыв о нас.

— Выход есть, — вдруг сказал Лаптев.

Что он задумал? Я искоса глянул на нею. Юрка, как всегда, был весел и непроницаем.

— В городе есть отряд водолазов, — после небольшой паузы продолжил Юрка. — Надо поехать туда и договориться с кем-либо. У вас какая машина?

— ГАЗ-69, — ответил подполковник.

— Так ее вытащит любой грузовик, главное — трос зацепить.

— Верно, — обрадованно согласился подполковники заторопился: — Товарищ капитан, запиши их фамилии и — на все четыре стороны…

Юркина находчивость спасла нас от гауптвахты, но не спасла меня от немилости Мельникова.

В комендатуре записали наши фамилии, номер части и отпустили. Мы бегом кинулись на автобусную остановку. Приехали к вокзалу. Времени было двадцать минут четвертого. Развод караулов в пять. Мы рассчитывали уехать на такси, но злой рок преследовал нас и здесь. Ни одной машины!

Мы выехали на автобусе в четыре часа дня и опоздали на сорок пять минут. Развод уже произвели. На мое место назначили другого. Дежурный по части передал, чтобы я позвонил Синицыну. Юрка пошел в столовую. У него все обошлось благополучно: старый дежурный терпеливо ждал его и никому не докладывал.

Я позвонил Синицыну.

— Завтра будем разговаривать, — коротко бросил он и повесил трубку.

Утром меня вызвал Мельников.

— Что вы теперь скажете? — Он говорил все так же спокойно. — Хорошо разукрасили. Не успел выйти с гауптвахты. Ни в воздухе, ни на земле от вас покоя нет.

— Не от меня это зависело.

— А от кого? От меня? Или все вас обижают, такого паиньку мальчика?

— Да нет… — я понял, что доказывать ему бесполезно, — пока еще каждому обидчику я могу дать сдачи.

— Ага, и тут, значит, герой. Ну вот что, герой. Понянчился я с тобой, хватит. Судить будем. Судом офицерской чести.

Комендант все же сообщил, что мы были задержаны и за что.

Суд чести

Клуб наш стал для меня местом пыток, и я возненавидел его больше, чем гауптвахту. Здесь меня обвинили чуть ли не в трусости, арестовали на пять суток, здесь я предстал перед судом чести.

Зал заполнен. Перед сценой за длинным столом, застланным красной скатертью, сидят члены суда. Рядом слева стою я. Сотни глаз устремлены на меня. Одни холодные, другие равнодушные, третьи сочувствующие. У меня горит лицо, сердце, кажется, остановилось. Я еще никогда не испытывал такого позора и Унижения.

Суд офицерской чести… Председатель суда просит рассказать, как я докатился до такой жизни.

— А что рассказывать? Мне надоело повторять одно и то же.

Всю неделю по нескольку раз в день я давал объяснения — и командирам, и замполиту, и комсомольскому бюро, а затем комсомольскому собранию, и военному дознавателю, и просто товарищам. Каждому я должен был подробно и точно рассказать, как все было, с чего началось. Устно и письменно. По комсомольской линии мне объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. В личное дело вложат протокол суда. Так сказать, путевка на всю жизнь.

И мне предлагали повторить все сначала. Еще раз вывернуть себя наизнанку. Мне стало все постылым и безразличным.

— Что рассказывать? — Я не узнал своего голоса. Он стал глухим и хриплым, будто после длительной болезни. — Все правильно.

— Признаете вы себя виновным?

— Признаю.

— Что вы скажете суду и своим товарищам?

Я молчал.

— Неужели вам нечего сказать?

— Нет.

— Ну, что ж… У кого какие будут вопросы?

— Разрешите? — Я узнал баритон Синицына. — Почему вы, товарищ Вегин, не хотите сказать товарищам, как вы думаете служить дальше?

Я мельком глянул на него. Серовато-зеленые глаза внимательны и насторожены.

— Опозданий на службу и дежурство больше не будет. Не будет, безусловно, и нарушений в воздухе.

Вопросов больше не было.

— Кто желает высказаться? — спросил председательствующий.

Встал Синицын. Глянул на меня сурово, кашлянул и заговорил:

— Вот вы, товарищ Вегин, на мой вопрос, как думаете служить дальше, ответили, что опозданий на службу и на дежурство больше не будет, не будет и нарушений в воздухе. Значит, как я вас понял, вы признаете свою вину только в этом?

Я молчал.

— А разве и этого мало? — продолжал Синицын после короткой паузы. Вчера вы опоздали в строй, сегодня опоздали на дежурство, а что будет завтра? Опоздаете в бой? Вы можете возразить: к чему, мол, такие крайности? Но такова закономерность падения. Вспомните первые дни своей службы в нашем полку. Вы были исполнительны, старательны и точны. Скажу без преувеличения, я возлагал на вас большие надежды. А что получилось? Стали нарушать дисциплину, мало интересуетесь военной литературой, вопросами тактики. Кстати, это касается не только вас. У нас и некоторые командиры живут старым багажом. А современная техника этого не прощает, мы убедились на горьком опыте. — Он снова сделал паузу. — В душе вы, наверное, возмущаетесь, почему мы так строго спрашиваем с вас. Я отвечу. Потому, что воинская служба, а летная в особенности, не допускает расхлябанности и несерьезности. Мы не можем оставить ваши проступки безнаказанными, и не только ваши, а каждого, кто вздумает нарушать армейские порядки.

Потом выступил Дятлов. Говорил долго и красноречиво, как заправский оратор. Мысль та же, что и у Синицына: за проступки надо платить. Еще бы его ученик и поклонник!

Слово попросил Геннадий. Я насторожился. Накануне у меня с ним произошел спор. Он тоже хотел убедить меня, что моя вина настолько серьезна, что не судить меня будто бы нельзя. Что он скажет теперь?

— Вегин мои друг. Мы вмисти учились в училище, вместе с ним стажировались. — Геннадий волновался, и его украинский акцент звучал сильнее обычного. — Вмисти жили здесь в одной комнате. И все же я не могу его защищать. Майор Синицын прав: Вегин пошел не по тому пути…

У меня зазвенело в ушах. Геннадий говорил что-то о законе дружбы, о современном бое, о дисциплине в воздухе и на земле. До моего сознания доходили лишь обрывки фраз. Он осуждал меня… Генка, мой друг!

Встал Юрка. Лицо красное, на широком носу и лбу видны капельки пота.

— Вегин и мой друг, — голос его дрожит. — Такой не бросит ни в бою, ни в беде. В этом я уверен. И я не могу равнодушно слушать, как некоторые, говоря о службе и дружбе, думают прежде всего о том, как угодить начальникам.

Председатель суда постучал карандашом о графин.

— Прошу без намеков.

— А я без намеков. Вот тут выступающий до меня товарищ говорил о законах воинской службы и дружбы. Я согласен: они суровы и не допускают компромисса. Но чем нарушил их Вегин? Тем, что с разрешения командира вышел из строя, чтобы не дать возможность второму самолету «противника» прорваться к объекту? Или тем, что ночью, в сложнейшей обстановке, сделал все, чтобы атаковать цель? Да, он атаковал свой самолет. Но разве это только его вина?

— Товарищ Лаптев, вы уклоняетесь от основного вопроса, не говорите по существу дела, — сделал новое замечание председатель суда.

— Нет, я говорю по существу, — не уступал Юрка. — Или тем, что пришел на помощь товарищу, на которого напали хулиганы? Да, мы опоздали на дежурство. Но разве это было умышленно или из-за разгильдяйства? Нет. Так за что же вы судите Вегина? В чем он виноват?

Юркины глаза горели негодованием, он бросал вызов всем, и это только подлило масла в огонь. Едва он сел, как поднялся Мельников и с такой холодной яростью и железной логикой стал доказывать мою виновность, что суд офицерской чести принял решение ходатайствовать перед командующим о снижении меня в воинском звании на одну ступень.

Из клуба я вышел как пьяный. Стыдно было смотреть товарищам в глаза. И я не смотрел. Рядом справа шел Юрка. Мне хотелось плакать. Но слез не было. Они комом застряли в горле.

На плечо легла рука. Я не поднял головы.

— Послушай, Борис, — услышал я голос Геннадия.

— Убери руку, — спокойно, но требовательно сказал я, не глядя на него.

Геннадий повернулся и не сказал больше ни слова.

За окном брезжит рассвет. Я натягиваю на голову простыню. Сон не идет. В ушах все еще звучит голос председателя офицерского суда чести: «Возбудить ходатайство перед командующим о снижении лейтенанта Вегина в воинском звании на одну ступень…»

Я затыкаю уши и вдавливаюсь головой в подушку. Становится душно будто не простыня сверху, а толстое ватное одеяло. Сбрасываю ее. В комнате совсем светло. На спинке стула рядом с кроватью висит тужурка, на погонах, словно дразня, поблескивают по две звездочки. Скоро останется по одной. Мне представилось, как на меня смотрят товарищи, Инна. Нет, они не увидят моего позора! Уйду в гражданку.

Зазвенел будильник: вставать на полеты. Я не запланирован. Да это теперь и не имеет значения. Все равно мне делать на аэродроме нечего. С силой нажимаю на кнопку. Что-то хрустнуло, звонок захлебнулся. Сломался. Черт с ним! Больше ему будить меня не придется.

Зашел Юрка:

— Вставай!

— Я сказал тебе вчера.

— Не дури. Подумай, как ты будешь без истребителя…

— Переживу. Не я первый, не я последний.

— Напрасно ты. Тебя даже комэск ваш ценит. И на Генку не обижайся.

Он глянул на часы:

— Бегу, опаздываю.

Юрка ушел. Я снова укрылся простыней. Сон не идет. Думы, думы… Лезут они, непрошеные, и жалят, как осы. Что скажут родители и знакомые, как посмотрят односельчане? Мне казалось, что я уже слышу вслед едкие реплики: «Борьку-то Вегина выгнали из летчиков». Уехать куда-нибудь в город и устроиться там на работу… Да, пожалуй, так будет лучше! Ни упреков, ни насмешек. А Инна, если любит, приедет…

Предутреннюю тишину разорвал свистящий гул двигателей: перехватчики пошли в небо. Юрка Дятлов, Синицын. А я… Сердце разрывалось от обиды.

В дверь постучали.

— Войдите, — не совсем приветливо пригласил я.

Вошел Дятлов: невысокий, с крупными чертами лица, широкоплечий и длиннорукий, как тигролов, вернувшийся с охоты. Не ожидая приглашения, он прошел в комнату и сел у кровати. Я отвернулся.

— Что, бойкот объявил? — в голосе беззлобная насмешка. — Такие концерты девушке своей будешь закатывать, а к тебе пришел командир, товарищ, соизволь встретить его как положено.

Я не ответил. Дятлов достал папиросу и закурил.

— В гражданку, слышал, собрался? Что ж, жалеть не будем. Случайные люди нам не нужны. Ишь, циркач, на гастроли приехал: нравится — пожалуйста, не нравится — до свидания. Черт с тобой, уматывай, меньше забот будет.

И Дятлов тяжелой походкой направился к выходу. Глухо хлопнула дверь.

Я встал, открыл кран и подставил под ледяную струю голову. Стало легче. Оделся и вышел на улицу. Солнце висело над сопками, размыв своими лучами их очертания. Они казались печальными и задумчивыми. Ветер гнал по небу рваные облачка.

На душе саднило. Никого не хотелось видеть, и я бесцельно побрел по тропинке.

Из задумчивости меня вывел автомобильный сигнал. Мимо промчалась санитарная машина, обдав клубами пыли. Когда пыль рассеялась, я увидел аэродром Так вот куда привели меня ноги!

За санитарной машиной пронеслась командирская «Победа», а за ней, завывая сиренами, — пожарные. На аэродроме стояла тишина. «Что-то случилось?», — мелькнуло у меня тревожное предчувствие.

Я побежал к стартовому командному пункту. У будки толпились летчики. Около них остановилась грузовая автомашина, и они в одно мгновение заполнили кузов. Из кабины вышел коренастый офицер и что-то сказал. Летчики неохотно стали спрыгивать на землю. Осталось человек шесть. Один из них, высокий, в шлемофоне, махал мне рукой. Это был Геннадий.

Я напряг силы, но машина тронулась. Она ехала мне навстречу. Когда до меня осталось метров пятьдесят, Геннадий забарабанил по кабине. Машина затормозила, и я прыгнул в кузов.

Геннадий был бледный как полотно. Я глянул на других. У всех подавленный вид.

— Что случилось? — спросил я.

— Лаптев упал… В океан…

У меня внутри словно что-то оборвалось, и, чтобы не свалиться, я уцепился руками за борт. Ветер завывал в ушах, словно оплакивал моего друга. Лучшего друга! Геннадий шмыгал носом, часто сморкался и вытирал глаза.

— Может быть, катапультировался, — неуверенно сказал старший лейтенант Пчелинцев, техник самолета, на котором улетел Лаптев. Его слова заронили надежду.

— Как все случилось? — спросил я.

— Говорили ему: не подходи к «дельфину».

Геннадий словно поперхнулся. Страшная догадка мелькнула в моем сознании, и надежда на Юркино спасение тут же развеялась. «Дельфин» улик не оставит. Океан широк и глубок. Попробуй найти на дне остатки самолета. Это понимал каждый летчик. И все же не верилось, что Лаптева нет больше в живых. Нет этого никогда не теряющегося, не унывающего человека.

Машина привезла нас на стоянку транспортных самолетов и вертолетов. На одном самолете уже работали двигатели, готовился к полету вертолет.

Геннадий разделил приехавших на две группы. Первая во главе с ним отправилась на самолет, вторая, куда вошел и я, — на вертолет.

Мы взлетели и взяли курс к океану. Он открылся нашему взору сразу же, как только вертолет перевалил гряду сопок. Один только вид его поверг нас в еще большее уныние. Пустынный, без конца и края, веющий могильным холодом. И, как всегда, по нему бежали и бежали к берегу сизые волны с пенистыми гривами. Я до боли всматривался через иллюминатор вдаль, отыскивая там красную точку. Если Юрка каким-то чудом спасся, он плывет в красной резиновой лодке, на нем красный резиновый жилет. А если он услышит гул самолета или заметит нас, зажжет сигнальную шашку, и мы издалека увидим красный дым.

Но ни дыма, ни лодки, ни какой-либо подозрительной точки… Ничего! Мертвая пустыня. Даже рыбацких шхун не видно.

Мы на вертолете шли по курсу «дельфина» с севера на юг, а другая группа на самолете — с юга на север. Летчики непрерывно держали между собой связь и информировали друг друга. Но пока ни тот ни другой никого и ничего не обнаружили.

Потом мы вернулись на свой аэродром, заправили вертолет горючим и взлетели снова. И снова под нами могучий и суровый океан Теперь мы шли восточнее курса «дельфина» и чуть было не попали в циклон. Вначале встречались перистые облака, потом слоистые и слоисто-кучевые, опускающиеся ниже и ниже. Вертолет наш стало бросать как щепку, и летчики вынуждены были повернуть обратно.

Солнце начинало опускаться к горизонту, скоро наступит темнота. Ночью поиски бесполезны. Хотя они были бессмысленны уже теперь. Это понимал каждый. Океан умеет хранить тайну.

Но судьба распорядилась так, как мы и не предполагали.

Наш вертолет держал курс к берегу, когда летчики с поискового самолета сообщили, что видят красную лодку и кружат над ней. Мы повернули к ним. Лица наши посветлели. И если до этого за несколько часов полета никто не обмолвился словом, то теперь заговорили все. Высказывали предположения, строили обнадеживающие догадки.

Я мало верил, что Юрка жив, а лодку могло просто выбросить взрывом из самолета… Но взгляд мой уже шарил по океану.

Показался наш поисковый самолет, и в ту же секунду техник Пчелинцев крикнул: «Вижу!»

Да, это была лодка. Красная. Юркина. Другой здесь и не могло быть.

Вертолет снизился и пошел над самой водой, поднимая клубы брызг. Лодка росла на глазах. Волны швыряли ее то вверх, то вниз, с гребня на гребень. Мы ждали, когда поднимется Юрка и станет махать руками, но в лодке никого не было видно. Страх за его судьбу снова овладел мною…

Вертолет приподнялся над водой, замедлил скорость и повис над лодкой. Теперь я увидел Юрку. Он лежал на дне лодки, распластав руки. Неужели мертв?!

Бортовой техник открыл люк и спустил трап. Юрка не пошевелился. Я подошел к технику.

— Разреши?

Он секунду подумал и, кивнув головой, обвязал меня для страховки веревкой.

Упругие потоки воздуха, нагнетаемые лопастями винта, ударили сверху и закачали меня вместе с трапом. Пока я спускался, лодку отогнало в сторону, и вертолет пошел следом за ней, неся меня и обдавая солеными холодными брызгами. Наконец трап попал в лодку, и я опустился в нее.

Лаптев лежал бледный и неподвижный, не подавая признаков жизни. Я положил руку ему на лоб; тогда он застонал и открыл глаза. Жив! Жив! Я обнял его и стал тормошить, стараясь привести в чувство. По он смотрел на меня бессмысленными глазами и что-то говорил непонятное, заглушаемое шумом мотора.

Я отвязал от себя веревку и опоясал ею друга. Подал знак тянуть.

Когда я поднялся в кабину, над Юркой уже хлопотал врач. Через несколько минут его привели в сознание, и он торопливо заговорил, будто боясь, что не успеет рассказать о случившемся.

Лаптев шел на перехват учебной цели, когда невдалеке появился неизвестный самолет. Он держал курс к нашей границе. Юрке дали команду идти ему навстречу. Разведчик, обнаружив перехватчика, развернулся и пошел вдоль побережья.

Юрке напомнили, чтобы близко к самолету не подходил. Но перед ним был враг, может быть, тот самый, который несколько дней назад нарушил нашу границу. К тому же вражеский летчик не думал удаляться от нашего берега, словно желая похвастаться своей безнаказанностью; радары на его борту работали на полную мощность. И Юрка решил убедиться, такая ли действительно сильная защита у «дельфина», что ничего нельзя было сделать при прошлом перехвате. Он пошел следом за разведчиком, медленно сближаясь, включил радиолокационный прицел, давая понять, что следит за шпионскими действиями экипажа. Лаптев был убежден, что летчики, чьи бы они ни были, не только не посмеют, но и мысли не держат, чтобы открыть огонь по советскому истребителю. Одно дело — шпионить, совсем другое — убивать в мирное время.

Разведчик продолжал идти вдоль границы до тех пор, пока расстояние между ним и перехватчиком не сократилось до эффективного действия радиолокационного прицела. Тогда он круто повернул к востоку, увеличил скорость и перешел на снижение. Перехватчик не отставал. Экран прицела рябил от засветок, и Лаптев то менял положение относительно «дельфина», то переключал каналы, то увеличивал и уменьшал резкость изображения, проверяя все методы и способы борьбы с помехами.

У Юрки от напряжения слезились глаза: надо было не только получать сведения о помехах, но и следить за пилотажными приборами. Высота небольшая, и малейшая оплошность в пилотировании грозила не меньшей опасностью, чем снаряды врага.

Лаптев не выпускал разведчика из прицела. Оставалось загнать «птичку» — отметку цели — в малое кольцо и нажать кнопку фотопулемета. Но в это время истребитель вздрогнул, будто что-то попало в сопло и, переворачиваясь, стал падать. Все случилось так неожиданно и непонятно, что Юрка о дальнейшем не имеет представления. То ли он сам катапультировался, то ли его выбросило взрывом.

Осознал происшедшее он уже в воде. Спасательный жилет, мгновенно наполненный газом, вытолкнул его на поверхность. Рядом плавала лодка, тоже наполненная газом. Лаптев отстегнул парашют, нащупал рукой шнур от лодки и потянул к себе. Ледяная вода стремительно проникала в унты, под куртку, обжигала тело. Юрка поспешил забраться в лодку и только тут почувствовал острую боль в правой ноге. Голова гудела и была тяжелой, гермошлем сдавливал ее, словно тисками. Летчик с трудом снял его и увидел на руке кровь: видно, ударился головой при катапультировании.

Чтобы быстрее согреться, он достал из кармашка лодки ласты и стал усиленно грести, ориентируясь по наручному компасу. Попутный ветер обнадеживал его и вселял уверенность, что ему удастся достигнуть берега.

По его расчетам выходило, что истребитель упал в нескольких милях от границы, поэтому он греб, не переводя дыхания. Холод легко проникал под мокрый меховой костюм, коченели руки. Летчик напрягался до предела, но и движения никак не могли его согреть. Вскоре он выбился из сил и снял ласты. Ныла нога и болела голова. Ломило руки и поясницу, а в маленькой лодчонке нельзя было повернуться. Тогда он засунул руки в карманы куртки. Отдохнув несколько минут, снова стал грести.

Ветер повернул к югу. Летчик почувствовал в этом угрозу: против часовой стрелки ветер поворачивает при приближении шторма. Надо было встретить его полным сил, отдохнувшим. Лаптев поудобнее лег в лодке. В кармане у него была плитка шоколада (неприкосновенный бортовой паек он второпях отстегнул и бросил вместе с парашютом). Юрка отломил кусочек и положил в рот. Он понимал, что в океане придется быть, возможно, не одни сутки, и решил экономить. Шоколад разжег аппетит, и Юрка отломил еще кусочек и стал сосать. По всему телу разлилась слабость, и будто потеплело.

По небу бежали лохматые облака, но они не страшили пилота. «Меня скоро найдут, — думал он. Уже вылетели самолет и вертолет, вышли пограничные корабли. Эту красную лодку далеко видно».

Волны заметно росли и начали швырять лодку как мячик. Юрку укачало, стало тошнить. Он закрыл глаза — только на минутку, иначе поисковый корабль или самолет может пройти мимо, а он не увидит. И забылся… А когда открыл глаза, ужаснулся: черные пенистые волны вздымались над ним, как горы. Казалось, они вот-вот раздавят его. Но пока они только забавлялись, швыряли его в поднебесье и окатывали солеными колючими брызгами.

Подкатила рвота, и он перегнулся через борт лодки. Коварная волна будто только и ждала этого, ударила в днище и вышвырнула его за борт. Он захлебнулся и чуть не потерял сознание. Выплевывая горечь, он все же попытался догнать лодку, но она, подхваченная ветром, уносилась от него, как перекати-поле, тащила за собой.

Океан бушевал. Свинцовые волны, похожие на рушащиеся горы, с грохотом валились на человека и окатывали его с головой, швыряли, словно букашку. Он тянул лодку за шнур к себе, но она почти не поддавалась. Им овладел страх. В такой холодной воде долго не продержаться, уже сейчас немеют руки. Неужели смерть?.. Нет!

Лаптев собрал все силы и стал наматывать шнур от лодки на руку. Лодка приближалась по сантиметру. Вот она уже рядом. Еще усилие — и он будет в ней. Юрка напрягся. А океан будто смеялся над ним. Руку свела судорога, и ветер рванул лодку, разматывая шнур.

Сил больше не было. Ныло все тело, ломило кости, туманилось сознание, но надо было начинать все сначала.

Ветер пролетел и стих так же внезапно, как и начался. Заходящее солнце просвечивалось сквозь пепельную дымку облаков, обливало волны кровавым отблеском. Скоро наступит ночь. Пилот понял, что смерть рядом. А как хотелось жить! Он еще раз собрал силы и настиг лодку. И тут сознание покинуло его…

На аэродроме нас поджидала санитарная машина. Юрку сразу же увезли в госпиталь.

— Как он? — подошел ко мне Геннадий. Их самолет приземлился раньше.

— Ничего, терпимо.

— Только летать ему больше не придется, — сказал Пчелинцев. — Перелом ноги, травма черепа.

Лаптев не будет летать! Я мог представить себе что угодно, только не это. «Как ты будешь без истребителя?» — вспомнились его слова. Разве сможет он жить, не летая! Только теперь я стал сознавать, что для нас значит летное дело.

Геннадий тоже стоял удрученный. Я взял его за руку.

— Прости, я был не прав.

— Да шо ты! Вот Юрка… — Голос его сорвался. Он помолчал, а потом поднял голову: — Ты бы сходил к Синицыну.

— Да, иду.

Я взглянул на часы и направился к штабу. Из летной столовой после ужина выходили летчики. Мне было не до еды: я раздумывал, захочет ли после всего случившегося разговаривать со мною Синицын? Но все-таки пойду к нему. Надо уметь отвечать за свои поступки и иметь смелость признаваться, когда не прав. Пусть даже выгонит меня из кабинета, все ж будет легче: буду знать, что исполнил все, что должен исполнить честный человек.

Дежурный по штабу сказал, что Синицын в парткоме.

Я подошел к кабинету с табличкой «Партком», дверь была приоткрыта, оттуда доносились голоса:

— …не стоит. Из него выйдет неплохой летчик.

Я узнал бас Синицына. Видимо, говорили обо мне.

— А вы как думаете, Николай Андреевич? — спросил незнакомый мне голос.

— Может быть, товарищ генерал, — не определено ответил Мельников, как всегда, спокойно, но что-то в его голосе почудилось мне новое, непонятное. — Но наказать его стоит. Не ради моего принципа, ради самого Вегина, чтобы не случилось с ним, как с Лаптевым или, того хуже, с Кедровым.

— А это еще кто?

— Забыли, товарищ генерал? Тот самый лейтенант Кедров, из-за которого вы в академию меня не пустили.

— Ого, кого вспомнил! Поди лет пятнадцать прошло!..

— Может, пятнадцать, может, более, а мне кажется, будто это произошло вчера. — Мельников вздохнул, и я понял, что появилось в его голосе новое грусть и раскаяние. — Он стоит у меня перед глазами. Не хотел я тогда выпускать его в полет, словно предчувствовал. Нет, не предчувствовал, знал: у него и раньше ни один полет не проходил без фокусов. А я, по существу, попустительствовал: летчику-де свойственна дерзость.

— Поэтому вы в другую крайность ударились, за ручку стали водить своих летчиков? Молодежь побоялись даже в летно-тактические учения включить? Генерал спрашивал насмешливо, но сурово.

— Да, не хотел рисковать. Вы сами говорили, что погибнуть летчик имеет право только в бою.

— Я и теперь это утверждаю. Но безаварийность достигается не путем упрощенчества, а высокой выучкой. У вас в полку самый малый налет по сложным видам боевой подготовки.

— Считал, незачем торопиться. Помните, сколько мы ходили вокруг самолета, прежде чем подняться в небо?

— Тогда другое время было. Если мы сегодня таким темпом будем продвигаться, нас растопчут. Вы поняли, почему ваши летчики упустили нарушителя?

— Понял, товарищ генерал. Вот вам мой рапорт. — Зашелестела бумага. Я строго спрашивал за ошибки, — продолжил после паузы Мельников. — Себе тем более не могу их простить.

Наступила тишина. Я повернулся и вышел из штаба. Откровение Мельникова словно сдернуло с глаз моих темную повязку, и я увидел командира совсем другим человеком. Теперь понятны были его задумчивость и суровость. Да, носить на своей совести вину за гибель человека — это, пожалуй, потяжелее, чем лишиться звездочки на погоне. И вместо прежней неприязни я испытывал теперь к Мельникову сочувствие и уважение. И на свои проступки смотрел по-иному. Было стыдно за них. Да, летчику, как и саперу, права ошибаться не дано, за каждую ошибку надо расплачиваться.

Я сидел на скамейке возле курилки, мучаясь раскаянием, и не заметил, как ко мне подошел Синицын.

— Вы меня дожидаетесь, товарищ Вегин? — спросил он.

— Вас, товарищ майор, — поднялся я. — По личному вопросу.

Синицын посмотрел на часы.

— Вот что, идемте ко мне домой и там поговорим. А то у меня детишки одни, не знаю, как они там, поели или нет.

Он жил в старом двухэтажном доме, без парового отопления и канализации. В таких домах жило большинство летчиков. Но в гарнизоне строили и новые дома с удобствами. Два дома уже были сданы под жилье. Квартиры получили командиры, начальники служб и инженеры. Синицын же, неизвестно почему, не пожелал переселяться из старой квартиры.

Едва мы переступили порог, как нам навстречу из второй комнаты бросился черноволосый мальчик лет пяти, с большими черными глазами. Он был похож на мать как две капли воды. Ее я видел в Нижнереченском театре и в нашем клубе. Я не раз, глядя на них, думал, как могла полюбить этого некрасивого и сурового человека такая обаятельная женщина?

— Папка пришел! — крикнул мальчик и в одно мгновение очутился на руках у отца.

Следом за ним из той же комнаты вышла девочка лет девяти — такая же, как отец, рыжеволосая, с серо-зелеными глазами. Увидев меня, она остановилась, поднесла пальчик к пунцовым, будто накрашенным, губам и, потупив взгляд, тихонько поздоровалась.

— А ты почему не здороваешься? — спросил Синицын сына.

Тот недоверчиво сверкнул на меня глазами, но тут же улыбнулся, звонко крикнул «Здрасте!» и протянул мне руку.

— Мне сразу как-то стало легко и весело. Я взял его ручонку и слегка потряс.

— Здравствуй!

— Э-э, а что ж у тебя такие грязные руки? — спросил вдруг отец.

— Варенье ел, — коротко ответил мальчик.

— Надо было помыть.

— А воды нету, — развел мальчик ручонки и указал на кран.

— Почему-то не течет, — все так же тихо пояснила девочка.

— Опять эта водокачка! — Синицын опустил сына на пол. — Садитесь, Борис Андреевич. — Он пододвинул мне стул. — Посмотрите пока газеты, а я принесу воды. — Он взял ведро и вышел.

Я развернул «Красную звезду», но читать не хотелось, да и вряд ли я смог бы сосредоточиться на чтении. Невольно стал рассматривать комнату. Здесь все было скромно, чисто и уютно, без намека на роскошь: диван-кровать в парусиновом чехле, круглый стол под льняной скатертью, полумягкие стулья, большой, во всю стену, книжный шкаф. Сквозь стекло виднелись корешки книг. Сочинения В. И. Ленина, К. Маркса, «Политэкономия», тома Горького, Гоголя, Чехова, военные журналы… На небольшом письменном столе у окна лежали общая тетрадь, учебник по самолетовождению и «Педагогическая поэма» А. Макаренко. Шелковая голубая тесемка, служившая закладкой, говорила о том, что книгу только начали читать. Мальчик, перехватив мой взгляд, подошел к письменному столу и, глядя на книгу, серьезно сказал:

— Это папа читает. Для детей не интересно. — Как бы желая убедить меня, дополнил: — Про то, как надо воспитывать невоспитанных ребят. А я и Лена — воспитанные.

— Я не мог сдержать улыбку:

— А тебя как зовут?

— Вова.

— Молодец, Вова. Значит, слушаешься папу и маму?

— Слушаюсь.

— И любишь книжки читать?

— Я еще не умею. Мне читает папа. Про Конька-горбунка, про ковер-самолет. — Мальчик вдруг сосредоточил взгляд на моем нагрудном знаке и подошел ко мне. — А ты летчик? — спросил он.

— Да, летчик.

— И папа мой летчик. — В его голосе было столько гордости. Истребитель! Ты видел его самолет?

— Видел.

— И я. Правда, папа здорово летает?

— Правда.

— Я тоже, когда вырасту, буду летчиком. Вначале солдатом, а потом летчиком.

— А зачем же солдатом? — удивился я.

Мальчик задумался.

— Чтоб быть таким сильным, как папа, — наконец сказал он.

— А кем ты будешь? — повернулся я к притихшей, но внимательно наблюдавшей за мной девочке.

— Учительницей, — ответил за сестру Вова. — Она уже в школу ходит, во второй класс.

— А учишься как? — Я хотел, чтобы она не смущалась.

— Хорошо, — ответила Лена. В глазах ее загорелись маленькие огоньки: видно, ей нравилось говорить о школе.

— На пятерки, — опять дополнил ответ сестры Вова. — А я, когда пойду в школу, буду учиться на шестерки, — вполне серьезно заверил он.

— А шестерок совсем и нет, — рассмеялась довольная Лена.

— Есть, — не сдавался Вова, — папа говорил. — Я понял, что отец для него — непререкаемый авторитет. — Это только вам, девчонкам, таких отметок не ставят.

Папа пошутил.

— А где же мама? — спросил я, желая выручить Вову из неудобного положения.

— В больнице, — ответил Вова. — Поехала мне братика покупать.

— А если братиков не будет?

— Тогда сестричку. Мы все равно будем ее любить.

В это время дверь открылась, вошел Синицын. Глянув на нас, он понял, что между нами идет оживленная беседа, и улыбнулся:

— Познакомились?

— Познакомились, — ответил я. — У вас сын прямо-таки герой. Летчиком, говорит, буду и учиться хочет на шестерки. Хороший мальчик. На мать очень похож.

— И вовсе не на маму, — запротестовал Вова. — Это у Лены губы мамины, а я весь — вылитый папа.

— Ладно, ладно. — Отец обнял его и похлопал по плечу, как взрослого. Ты почему все же не помыл руки? Ведь в умывальнике есть вода.

— Так ее ж Ленка нагрела, — снова горячо возразил Вова, — посуду мыть.

— Ну и что же?

— Как что? Ты сам говорил, что горячей и теплой водой умываться нельзя: вредно для здоровья.

— Ах да, я совсем забыл, — сделал Синицын серьезное лицо. — Ну хорошо, теперь я принес холодной воды. Леночка, иди ему помоги.

Вова и Лена убежали на кухню.

— Да, Леночка, — крикнул отец вслед, — включи, пожалуйста, плитку и поставь чайник, мы с дядей чайку попьем.

— Хорошо, — ответила Лена.

Из этих разговоров мне ясно представилась жизнь Синицына. Я бы хотел жить так, как Синицын, хотел, чтобы у меня были такие же смышленые и послушные дети, чтобы они любили меня…

— Как Лаптев?

Лицо Синицына стало серьезным.

— Плохо. Доктор сказал, что не летать ему больше.

— Да, — Синицын вздохнул, — так-то оно, брат. Летное дело не прощает ни малейшего отступления от требований «Наставления по производству полетов». Каждая фраза тут написана кровью. Вот почему с тобой разговаривали так строго.

— Я это понял.

— Вот и хорошо. А как насчет гражданки? Слыхал, демобилизоваться хочешь?

— Нет. Я буду летать!

— Правильно решил. Умел сорваться, умей и выкарабкаться. На ошибках учатся. Главное — не повторять их…

В гостиницу я возвращался под вечер, думая о Мельникове и Синицыне. Оказывается, не всегда под суровой внешностью кроется злая душа.

Я вошел в гостиницу и направился к дежурной за ключом. Открыл дверь и встал как вкопанный. Столько за эти дни было пережито, что, казалось, ничто меня не удивит. А тут новая неожиданность — в комнате дежурной сидела Инна.

Она быстро встала и подошла ко мне.

— Мне Дуся позвонила, — сказала она.

Я понемногу пришел в себя. Взял ключ и пригласил ее в комнату. Кровать у меня была не убрана, книги разбросаны по столу, на тумбочке и на окне лежали газеты. Мне стало стыдно за беспорядок.

— Ты извини, — невнятно пробормотал я и поспешил заправить кровать.

Инна принялась складывать в стопку книги.

— Не надо, я сам все сделаю.

Она подошла ко мне, провела ладонями по моему лицу и улыбнулась. На сердце у меня сразу полегчало.

— Хорошо, что ты приехала. — Я обнял ее. — Оставайся у меня.

Она подняла на меня улыбающиеся глаза, теплые и ласковые. Покачала головой.

— Послушай, Инна, я вполне серьезно. Мы должны быть вместе навсегда!

Лукавые огоньки в ее глазах погасли. Инна задумчиво посмотрела на меня и доверчиво прижалась к моей груди.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Туман

Кругом, вверху и внизу, блещут звезды. Большие, как электрические лампочки. Истребитель будто застыл в каком-то громадном звездном шаре. Лишь стрелки приборов говорят о его стремительном полете.

Внизу подо мной облака, плотные и черные, как океан, и звезды отражаются в них, словно в зеркале, Я возвращаюсь на свой аэродром после перехвата учебной цели. Изредка с командного пункта поступают команды штурмана наведения. Он отлично меня видит — радиолокационная станция на КП теперь новая, работает превосходно. Невольно приходит в голову пословица: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Гром прогремел.

Командиром полка у нас теперь полковник Щипков — немолодой, высокий и сутулый. Глаза умные, проницательные. Он уже проводил предполетную подготовку, полеты и разбирал их. В вопросах тактики, аэродинамики и техники разбирается отлично. От него не ускользнет ни малейшая ошибка. При перехватах «противника» некоторые летчики из третьей эскадрильи действовали по старинке. Щипков, просматривая фотопленки, обнаружил, что они атаковали шаблонно, огонь вели с дальней дистанции.

— Вы учитесь не фотографировать, а уничтожать противника, — отчитывал он провинившихся летчиков. — Почему вы атаковали только с задней полусферы, на попутных курсах? Легче так? А в бою тоже будете выбирать положение?.. Современное оружие позволяет бить врага под любым углом, и надо учиться этому…

Синицын наш — заместитель командира полка, а командиром эскадрильи стал капитан Дятлов. Теперь все на своих местах. И учение пошло интереснее. Только нет с нами Юрки. Месяц назад он уехал в Москву. Провожали его почти все летчики третьей эскадрильи; разумеется, и мы с Геннадием. С нами были Инна и Дуся. Юрка шутил, смеялся, а в светло-серых глазах его была тоска, глубокая и неизгладимая. Он думает устроиться на завод и учиться в юридическом институте. Не представляю себе, каким Юрка будет судьей или прокурором…

— Двадцать первый, увеличьте скорость и высоту полета, аэродром закрыт туманом.

Такие явления здесь не редкость. Коварный океан часто устраивает нам испытания.

— Двадцать первый, как у вас с топливом? — запрашивает через несколько минут Синицын. Сегодняон особенно озабочен.

Я смотрю на топливомер. Стрелка недалеко от нуля. Поблизости есть аэродромы, но они восточнее нашего, и туман закрыл их раньше.

— На пределе, — докладываю я.

— Внимательно следите за высотой, — советует Синицын. Голос его спокоен и властен. — Строго выполняйте наши команды.

Значит, туман опередил меня.

— Займите эшелон шестьсот… Разворот на девяносто влево. Снижайтесь до четырехсот… Выполняйте третий…

Третий разворот. Начинается самое трудное. Аэродрома не видно. Надо точно выйти в створ посадочных знаков, правильно рассчитать и выдержать линию снижения, не потерять преждевременно скорость и высоту. Кругом сопки. Туман окутал их и запрятал, как море подводные рифы. Малейшая ошибка — и поминай как звали. Но думать об этом некогда. Все внимание — приборам.

Четвертый разворот. Отсюда обычно хорошо видны два ряда посадочных огней. А сегодня кругом чернота, будто земля залита тушью. В кабине тускло мерцают приборы. Высота триста метров. В последний раз мигнули звезды и исчезли в непроглядной пелене тумана. Я держу стрелки радиокомпаса и гиро-полукомпаса на нуле — точно по посадочной полосе. Высота уменьшается метр за метром.

— Двадцать первый, идете левее, — сообщает руководитель посадки.

«Что-то он ошибается, — смотрю я на стрелки. — Приборы не обманывают».

В этот момент пелена оборвалась, внизу, в мощных лучах прожектора, я увидел полосу. Но доворачивать поздно. Энергично увеличиваю обороты двигателя, беру ручку на себя. Истребитель с ревом снова врезается в пелену.

«В чем дело? — пытаюсь я понять свою ошибку, — Все сделано правильно, приборы показывали…»

— Проверьте ГПК[3] по компасу, — советует Синицы и.

Точно! Перед третьим разворотом я не сличил показания ГПК с компасом, расхождение в пять граду, сов. Команды руководителя посадки были правильными.

Повторяю заход. От напряжения по лицу льет пот.

Зазвенел звонок ближайшей приводной радиостанции. И ни одного огонька!

— Идете правильно, — как бы поняв мое беспокойство, подсказал руководитель посадки.

Стрелка высотомера отсчитывает последние метры. Как они дороги в этот момент летчику!

Расплывчатый свет врывается в кабину. Передо мной посадочная полоса. Убираю обороты двигателя. Колеса будто прилипают к бетонке и, шурша, катятся вдоль огней.

Земля. Как она мила и как бывает порой беспощадна!

С аэродрома мы идем втроем: я, Геннадий и Дятлов. Теперь мы живем в одном доме: мне дали отдельную комнату. Инна переехала ко мне, она перешла работать в районную больницу.

Еще издали вижу свет в окне, Инна поджидает меня. Придется отругать: два часа ночи, а ей рано вставать на работу. И так вот всегда. Но на душе у меня тепло и радостно.

— Твоя опять не спит, — кивает на окно Дятлов. — Так и не расписался с ней?

— Нет.

Мы действительно все еще не расписались: никак не выберем свободного времени. То Инна занята, то я.

— Романтики, — ворчит Дятлов беззлобно. — Все хотят по-новому. Вроде и своя и чужая, — острит он. — Вот я ей завтра скажу, что ты специально перед командировкой не расписываешься, холостяком хочешь там слыть.

— А скоро поедем? — спрашивает Геннадий.

— Пятого августа.

— Через пять дней? Вот здорово! — Геннадий обрадовался, как мальчишка, уезжающий в пионерский лагерь.

— Только жен своих и… девушек, — он искоса глянул на меня, предупредите, чтобы не носились с этой новостью по соседям.

Квартира наша на третьем этаже. Я через ступеньку шагаю по лестнице. Чем ближе к дому, тем быстрее несут меня ноги. И так всегда, как бы я ни устал.

Инна открывает дверь, когда я делаю последний поворот на лестнице, и с улыбкой смотрит на меня. В коридоре она прижимает свои теплые ладони к моим щекам.

— Устал? На улице туман. Тебе трудно было? Она уже знает, когда мне бывает нелегко.

Возвращение

Истребители летели плотным правым пеленгом. Длиннотелые, с короткими крыльями, они больше походили на ракеты, отлитые из серебра. На их гладкой поверхности играли ослепительные солнечные блики. Я с восхищением смотрел на самолеты, будто видел их впервые, хотя знакомство с этой новой машиной произошло три месяца назад. Мы изучали ее конструкцию, учились управлять ею и теперь возвращаемся на свой аэродром. Вот это настоящая машина! Могучая, грозная, стремительная. Словно стальная стрела, пущенная гигантской рукой в небо.

Мы летели на огромной высоте. Сопки проносились под нами, как волны за кормой быстроходного катера. На душе было радостно. То ли от сознания своей человеческой силы, то ли от предстоящей встречи с Инной. Три месяца я не был в Вулканске, истосковался по ней. Мы прожили вместе больше двух месяцев, но я никак не мог привыкнуть к мысли, что она моя жена. Да и она вряд ли это чувствовала. Мы так и не расписались с ней. Перед отъездом в командировку собрались было пойти в загс, но Инну вызвали к больному. Вернулась она поздно…

— Успеем, — сказала она. — Все равно это ничего не изменит.

Действительно, если она разлюбит меня, ее не Удержит ничто. Не смог же удержать Олег. А с ним ее связывало многое — Москва, институт травматологии, блестящие перспективы. Правда, она говорила, что с Олегом у нее произошла ошибка, что чувства уважения и благодарности он принял за любовь. Но не ошиблась ли и она в чувствах ко мне? От таких мыслей у меня холодело в груди. Я отгонял их, старался думать о другом, но они возвращались снова. Да, я мало знаю Инну, не могу понять ее до конца. Она все еще остается для меня загадкой. Может быть, это и влечет меня к ней человек всегда стремится к неразгаданному.

У Геннадия все просто: он любит Дусю, верит ей, и ничто его не волнует. Дуся регулярно, каждую неделю, посылала ему письма. Я почти уверен, что в каждом письме она говорила о том, что скучает и ждет его не дождется. Иннины письма были короткими и сдержанными, будто она берегла свою ласку. Я тоже много ей не писал: жив, здоров, дела идут неплохо. А вот Геннадий… Он часами просиживал за своими посланиями. Лишь однажды, получив письмо, он прочитал его и нахмурился.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Та, — махнул рукой Геннадий. — Дуся в самодеятельность записалась. И, помолчав, сказал примирительно: — Хай поет.

— Конечно, хай, — решил подтрунить я над ним. — Человек — как птица: поет либо от радости, либо от тоски.

Геннадий холодно посмотрел на меня.

— Деревенськи девушки далеки от высоких материй и любят намертво, сказал он твердо.

Да! Геннадий был уверен в Дусе… Больше на эту тему мы разговор не заводили.

Внизу мелкие гряды сопок сменились более крупными и величественными, кое-где на их вершинах уже лежал снег. Мы приближались к Вулканску. Я начинал испытывать нетерпение. Если бы разрешили включить форсаж, я бы сделал это.

Истребитель Дятлова качнул крыльями: пора снижаться.

Сопки заметно росли. Теперь уже никак нельзя было принять их за волны. Некоторые, наиболее приметные, я узнавал. Здесь мы летали не раз.

А вот и Нижнереченск. Белые игрушечные кубики домов вытянулись рядами вдоль реки. Милый, родной город!

Я хотел отыскать улицу, на которой жила Инна. Но где там! Под нами был уже Вулканск. Мы пронеслись над нашим поселком на малой высоте звеньями, крыло в крыло. Представляю себе, как зазвенели стекла в домах, как кинулись к окнам жены и дети.

Пока мы делали круг над аэродромом, садились, заруливали на стоянку и сдавали техникам машины, у проходной собралась толпа.

День был тихий, безоблачный. Стояло позднее бабье лето. Солнце, хотя и перевалило за полдень, почти не грело. Кое-где в низинах виднелась изморозь, по ночам уже изрядно подмораживало.

Мы молча шли втроем: Дятлов, Геннадий и я. Не доходя до проходной, сквозь решетку ворот увидели, как от толпы отделились Дуся и жена Дятлова с трехлетним мальчиком. Инну я пока не видел. Сердце у меня зачастило. Быстро прошли проходную. Дуся обхватила Геннадия за шею и громко поцеловала. Дятловы встретились более сдержанно: улыбнулись друг другу. Иван взял сына на руки, чмокнул его в розовую пухлую щечку и прижал к себе. Я взглядом окинул женщин. Инны среди них не было.

— Инну Васильевну, по-видимому, вызвали к больному, — сказала жена Дятлова. — Она ждала вас.

«Мою Инну называют по имени и отчеству. Значит, уважают ее», — с гордостью подумал я.

Мы миновали толпу и вышли на дорогу. Дуся, обеими руками уцепившись за руку Геннадия, увлекла его вперед. Она прижалась головой к его плечу и о чем-то весело рассказывала. Дятлов нес на руках сына и разговаривал то с ним, то с женою. Я шел рядом, но чувствовал себя лишним. Отстать тоже было неловко.

Геннадий, видимо, вспомнил обо мне и остановился.

— Ты чего отстал? — крикнул он. — Или к начальству поближе?

Я догнал их. Дуся подхватила меня под руку.

— Да ты не расстраивайся, — с веселой улыбкой сказала она, — никуда твоя Инна не денется. Работа, что же ты хотел!

Дуся шла между нами, бодрая и веселая. Только теперь я обратил внимание на ее новое, цвета морской волны, демисезонное пальто с нежной отделкой из норки; на голове — зеленая, с коричневой лентой, Шляпка. Вместо длинных волос у Дуси теперь короткая прическа. А давно ли она приехала в Вулканск в темно-синем пальто, сшитом без всякого вкуса, в тупоносых черных валенках, покрытая серым пуховым платком, тихая и застенчивая. А теперь рядом со мной шла изящно одетая женщина.

— Ты знаешь, — повернулась она ко мне, — мы сегодня в честь вашего прилета даем концерт. А потом танцы. Приходите с Инной. А то я знаю вас, мужиков, наскучались там…

Нет, Дуся изменилась только внешне.

Едва я переступил порог комнаты, как на меня дохнуло теплом и уютом, знакомым запахом «Красной розы». Эти духи любит Инна, и я к ним привык, как к чему-то родному. Все мои сомнения и терзания улетучились вмиг. На столе в хрустальной вазе стояли живые цветы, огромный букет георгинов, а около него лежала записка. Крупными буквами Инна написала:

«Срочно вызвали к больному. Скоро вернусь, Инна».

Я ходил по комнате, трогая руками каждую вещицу, словно не был дома век. На туалетном столике рядом стояли два небольших портрета, Иннин и мой. Когда она успела их заказать?!

У соседей заиграла радиола.

Смотри, пилот, какое небо хмурое.

Огнем сверкает темной тучи край.

Суровый день грозит дождем и бурею.

Не улетай, родной, не улетай!..

Это у Александра Романова, моего однокашника. К нему жена приехала незадолго до нашей командировки. Нелегко было ей одной. Нигде не работает, знакомых завести не успела. А когда человек не занят делом, одиночество переносить особенно тяжело. Это я прочувствовал на гауптвахте. Да, трудная жизнь у наших жен, не зря мы зовем их боевыми подругами. Не каждая выносит такую долю. Как чувствует себя Инна, какое у нее настроение? Нижнереченск все же город, там большая больница, операции. А что здесь? Прослушивание сердца и легких, измерение температуры и выписка рецептов. Не раскаивается ли она?

Я так задумался, что не слышал, как поднялась по лестнице Инна. Она открыла дверь и вошла в комнату, улыбающаяся и счастливая, но, как всегда, сдержанная. Поставила чемоданчик в прихожей, подошла ко мне и, прижавшись, уткнулась лицом в мою грудь. Потом долго смотрела на меня своими ласковыми глазами.

— А ты похудел, — сказала она, как, бывало, говорила мне мать после долгой разлуки. Но, помимо материнской теплоты, в голосе Инны было что-то еще, переполнившее меня счастьем.

— А ты стала еще красивее, — сказал я, снимая с ее головы голубенькую шляпку, ту самую, которуюона купила весной, когда мы не были еще женаты, и которая мне очень нравилась.

— Я так тебя ждала!..

Оркестр играл слаженно. Жора Мехиладзе, летчик третьей эскадрильи, добился-таки своего: за полгода создал неплохой самодеятельный духовой оркестр. Когда он только находил время для репетиций? Помимо всего, он еще и капитан футбольной команды, об успехах которой мы знали из писем и по сообщениям в окружной газете.

Жора стоял у самого парапета, одной рукой держа кларнет, другой дирижируя. С лица его не сходила улыбка.

В клубе становилось тесно. В этот вечер вряд ли кто остался дома. Люди соскучились не только по родным, но и друг по другу. С какой, например, радостью я встретился с Кочетковым, хотя мы не были друзьями, нередко спорили.

Мы стояли с Геннадием, когда он подошел к нам. Тепло поздоровавшись, мы отошли в уголок в более спокойное место — по всему фойе кружились пары.

— Ну, как учения? — спросил Кочетков.

— Как обычно, — ответил я. — Теория, потом практика.

— А как истребитель? Говорят, строгий?

— Разумеется. Такая скорость! Видел, какие крылья? Ракета! Но летать на нем — одно удовольствие.

Пока мы беседовали, Инна и Дуся рассматривали фотомонтажи, но вот они подошли к нам.

— Хватит вам тут о своих самолетах говорить, — сказала Дуся, — успеете на службе наговориться. Дам своих хоть догадались бы на танец пригласить.

Она поправила складку на темно-бордовом платье, туго облегающем талию. Губы у нее были ярко накрашены, а брови соединены, как у индианок. «К чему такой камуфляж, — удивился я, — когда и без того она красива?»

Лавируя между танцующими, к нашей компании пробрался Игорь Винницкий ведомый Кочеткова. Он поздоровался и сказал Дусе, что ей пора на сцену.

Лицо Дусино загорелось кумачом, и она засуетилась: взяла у Геннадия сумку, что-то в ней стала искать.

— Да вы не торопитесь, успеете, — сказал Винницкий и пошел разыскивать остальных участников самодеятельности.

— Это ваш хормейстер? — спросил я у Дуси.

— Да, — как-то неуверенно ответила Дуся и смутилась.

Вначале я не придал этому значения, решив, что Дуся волнуется перед выходом на сцену. Но через несколько минут, когда мимо снова прошел Винницкий и кивком головы позвал ее, лицо Дусино вспыхнуло снова, и она, не взглянув на меня, торопливо поспешила на сцену.

Я больше не сомневался, что причина ее волнения — Винницкий. Он ей нравился. Заметил ли это Геннадий? Нет. Он с увлечением рассказывал что-то Инне. Я мысленно сравнивал его с Винницким. Геннадий — высокий и широкоплечий, со смуглым, восточного типа лицом, медлительный и грубоватый. Винницкий — чуть ниже ростом, тонок и строен, как черкес, лицо худощавое, холеное, манеры изысканные. Он начитан, разбирается в музыке и неплохо играет на рояле.

Да, соперник он опасный. Интересно, далеко ли зашло у них с Дусей? Впрочем, почему отношения у них должны зайти дальше обычного знакомства? Мало ли кто кому нравится! Ведь помимо чувств есть еще рассудок, и Дуся не из тех женщин, которые легко идут на измену.

А когда мы вошли в зал и я увидел Дусю среди других жен офицеров участниц самодеятельного хора, подозрения мои окончательно развеялись.

Как хорошо, когда рядом любимый человек! Голова Инны лежала на моей руке, мы говорили и говорили. Инна рассказывала о своей работе, о людях, с которыми приходится ей встречаться, и я убеждался, что она довольна Вулканском. Уснул я со спокойной душой.

Разбудили меня длинные, настойчивые звонки в коридоре. Инна уже проснулась и включила свет: еще было темно, заря едва занималась. Щелкнул замок.

— Инна Васильевна, — услышал я мужской голос, — беда стряслась: Иван Кондратьич себя ранил. На охоте был, переплыл на лодке Тунгуску, стал сходить и ружье за ствол потянул. На грех, курок за сиденье зацепился, а ружье было заряжено. Выстрелил прямо в грудь. Спасать надо…

— Сейчас. Проходите в комнату.

— Не беспокойтесь.

— Вы на чем приехали?

— На мотоцикле.

— А как же его везти?.. Надо машину, — решительно сказала Инна.

— Оно… конечно, да пока ее раздобудешь…

— Я возьму у дежурного по части, — сказал я, сбрасывая одеяло.

Одеться было делом нескольких минут, и вскоре мы уже мчались по проселочной дороге, петлявшей то среди кочковатой мари, то среди низкорослых, с еще не опавшими, бурыми листьями дубков. Рядом с шофером сидел мужчина, приехавший за Инной на мотоцикле, и указывал дорогу. Мотоцикл пришлось оставить в гарнизоне: наш газик надежнее, к тому же дорога каждая минута. Я, воспользовавшись тем, что нам дали выходной (во время переучивания выходных у нас не было), поехал с Инной.

Ехали мы долго, несмотря на то что шофер не сбавлял скорости даже на ухабах. Нас кидало из стороны в сторону, подбрасывало вверх до самой обшивки кабины. Я держал на коленях Иннин чемодан с инструментами, беспокоясь, как бы не побить ампулы с кровью, за которой мы заезжали в больницу. Инна была сосредоточенна, но спокойна. Я переживал за нее: сумеет ли она справиться с такой задачей? Выстрел прямо в грудь. Таких операций ей еще не приходилось делать…

Газик миновал редколесье и выскочил на невысокий холм. Справа сверкнула зеркальная гладь реки. Мы помчались вниз, и река снова исчезла из виду.

— Теперь направо, — сказал наш проводник, когда газик спустился в лощину.

Километра через полтора мы уткнулись в кустарник. Шофер затормозил.

— Здесь, — сказал проводник, вылезая из машины.

Я и Инна последовали за ним. Прошли метров двести и вышли к реке. На обрывистом берегу стоял юноша. Завидев нас, он торопливо спустился к лодке и стал заводить мотор. Мы плыли еще минут двадцать. Наконец лодка причалила. От самого берега по траве к кустарнику тянулся кровавый след. Юноша, бледный и растерянный, не говоря ни слова, пошел вперед.

Через минуту мы увидели печальную и жуткую картину. Под кустом, на охапке сена, лежал большой, грузный мужчина в резиновых сапогах и расстегнутом ватнике, из-под которого виднелись пропитанные кровью тряпки, обмотанные вокруг груди кое-как. Лицо мужчины было бледным, с заострившимися чертами, покрытое редкой седой щетиной, губы синие и потрескавшиеся, глаза глубоко запавшие, с остановившимся взглядом. Мне показалось, что он уже мертв.

Инна наклонилась над ним, взяла руку и стала прощупывать пульс.

— Костер! — властно сказала она.

Такой тон я слышал впервые.

Я, проводник и юноша кинулись выполнять ее приказание. Хвороста было много, и через пять минут костер пылал. Инна достала из чемодана круглую металлическую банку из-под шприцев и послала меня за водой. Пока я ходил, она вспорола повязку, обнажив грудь раненого. Вокруг раны застыли сгустки запекшейся крови, лишь кое-где сочились еще алые струйки.

Мне стало страшно — и за мужчину, и за Инну.

— Пакет! — повелительно потребовала Инна и сверкнула на меня сердитыми глазами. Я протянул ей небольшой в непромокаемой бумаге сверток. Она одним движением вскрыла его, отрезала кусок марли и, окунув в спирт, стала обрабатывать рану.

Я удивился ее хладнокровию. Она действовала так спокойно и уверенно, словно через ее руки прошли сотни раненых.

— Еще пакет… Йод! — Она требовала от меня то, что я знал; инструменты, названия которых мне были незнакомы, она брала сама.

— Приподними его за плечи.

Мужчина был тяжелый, в полусогнутом положении я еле его удерживал. Инна наложила ему на грудь плотную повязку и туго ее затянула. Раненый по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Много потерял крови, — ответила Инна на мой вопросительный взгляд. Придется сделать переливание, иначе не довезем.

Она взяла прокипяченные на костре иглы, выбрала самую большую и достала ампулы с кровью.

— Закатай ему левый рукав!

Рука у мужчины была худая, желтая, с землистым оттенком. Вены не было видно. Тогда Инна взяла скальпель и сделала небольшой надрез в локтевом изгибе. По краям выступили крохотные росинки крови. В глубине разреза я увидел синеватую вену. Инна поддела ее пинцетом, воткнула иглу и отпустила зажим на резиновой трубке, соединяющей иглу с ампулой. Но кровь в вену не поступала. Тогда Инна подсоединила резиновую грушу и стала качать. В малой ампуле побежала тонкая красная струйка, кровь пошла.

Не знаю, сколько это длилось, но мне показалось мучительно долго. Я держал ампулу и смотрел, как медленно, почти незаметно, убывает кровь. Инна периодически считала пульс, следила за дыханием.

После того как опустела вторая ампула, она облегченно вздохнула.

— Пульс наполняется, — сказала она, убирая в чемодан инструменты.

Губы раненого чуть порозовели, стало заметно дыхание.

— Берите его и несите в лодку, — сказала Инна.

Когда мы его стали поднимать, он застонал и закашлялся.

Юноша перевез нас на противоположный берег к машине. В газике мы все поместиться не могли, а раненого надо было сразу везти в Нижнереченск: ближнюю дорогу туда знал только проводник.

— Езжайте, я дойду пешком, мне торопиться некуда, — сказал я.

Газик тронулся и через несколько минут скрылся из виду.

Только теперь я глянул на часы. Было начало одиннадцатого. А мне казалось, что день уже на исходе. Солнце висит над Вулканом, золотя вытянутую У горизонта кромку перистых облаков. В низинах стелется редкий, уползающий к реке туман, высокая, но уже жухлая трава искрится от изморози. А с деревьев еще не опала листва… Побуревшие дубки стоят могуче и непоколебимо, клены щеголяют яркостью красок и лишь тонкие белоствольные березки с поблекшими и поредевшими листьями, задумчивые и притихшие, кажется, приготовились к суровым зимним вьюгам.

Я всей грудью вдыхал терпкий, щекочущий ноздри воздух и поглядывал вокруг, любуясь красотой осени. Настроение, несмотря на несчастный случай, было хорошее. Я был уверен, что охотник останется жив, и радовался за Инну. Я шел по еле заметкой тропинке, полностью доверившись ей, зная, что, как бы ни петляла, все равно она приведет меня к Вулканску.

К гарнизону я подходил во втором часу. На окраине увидел Дятлова с женой и сыном. Они, видимо, возвращались с прогулки. Мальчик бегал по полю и срывал с кустов не успевшие осыпаться желтые листья. Я ускорил шаг и нагнал их.

— А-а, тоже вышел подышать свежим воздухом, — приветствовал меня Дятлов. — А почему один?

— Так вот получается, — шуткой ответил я. — Современные женщины считают, что, чем мы реже их видим, тем больше любим.

— Так тебе и надо, — улыбнулся Дятлов. — Говорил тебе — распишись. Или ждешь родительского благословения? Что ж, тоже верно, родители есть родители, в этом серьезном вопросе их обходить нельзя.

Я насторожился, стараясь понять, к чему он клонит. Дятлов искоса глянул на меня.

— Хочешь в отпуск?

Так вот в чем дело! Кто не ждет этого счастливого времени! Но я совсем не собирался к родителям, о чем успел их предупредить. Можно неплохо отдохнуть и здесь. Куплю ружье, рыболовные снасти и буду днями пропадать в тайге, а то махнем с Инной недельки на две куда-либо. Пожить вдвоем в лесу, в бревенчатом домике, разве не удовольствие! Ее отпустят.

— Можно и в отпуск, — сдержанно ответил я.

— Вот и хорошо. Завтра с Манохиным можете оформляться. Там вам доктор путевки в Сочи приготовил. Отдохнете, а потом — готовиться к дежурству на наших «ласточках».

Так мы называли новые истребители.

Вечером, направляясь в столовую, я зашел за Геннадием. Он, как всегда, занимался, читал газету. Дуся гладила белье. Лицо у нее было грустным.

— В отпуск собираешься? — спросил я.

— К батьке на свеженину, — ответил Геннадий. — Как раз письмо прислал, что кабана заколол.

— А путевку?

Геннадий пожал плечами, взглядом указывая на Дусю.

— Чего уж там, — не отрываясь от работы, отозвалась Дуся. — Раз врач рекомендует, значит, надо! Поезжай один. Я не о том, — повернула она ко мне голову. — Мне курорт не нужен, еще не устала. Но мне надоело одной сидеть в этих стенах. Когда он был на переучивании, я места себе не находила. Всякие мысли в голову лезли. Хорошо хоть люди в самодеятельность затянули. Теперь вот снова одной.

— Поезжайте вместе, — посоветовал я. — Ты устроишься на квартире.

— Вдвоем мы не можем, — возразила Дуся. — Один билет сколько стоит. Я прошу его о другом. Скажи ему, Борис, что в том плохого, если я пойду поработаю на овощном складе? Там сейчас так нужны рабочие: картошку перебирать, капусту засаливать.

— Видал, надумала? — усмехнулся Геннадий. — Тильки ее там и не хватало. Не наработалась в колхозе. Мать пише, шоб отдыхала, а она…

— Да пусть поработает, тебе-то что? — спросил я.

— Мне ничего, — ответил Геннадий. — Так другие-то не идут. А она чем хуже?

Другие рассуждают точно так, как ты: мол, жене летчика унизительно в земле ковыряться. Слишком важными персонами некоторые считать себя стали.

— Ты говоришь так потому, что Инны это не касается.

— Нет. Я никогда не стал бы навязывать ей свою волю, тем более в выборе профессии.

— Вот именно… в выборе профессии. Ладно, не будем спорить. Ты на ужин?

Он снова решил уйти от этого разговора, и я замолчал: не стоит обострять их отношения. Сами разберутся. Геннадий — не глупый мужчина и поймет, что Дусе, как никому другому, надо быть среди людей. В одиночестве мельчают даже сильные натуры, а Дусю я не мог отнести к сильным. Другая бы сумела настоять на своем, а она нет. К тому же Дуся впечатлительна и легкоранима. После Юркиной аварии недели две не могла без ужаса смотреть на летящий самолет…

— Да, на ужин.

— Я сейчас. — Геннадий сложил газеты и стал одеваться.

Когда мы вышли на улицу, я не сдержался и сказал:

— Твоя забота становится ей в тягость. Если ты не дашь ей отдушину в работе, она найдет ее в другом.

Я еще не знал, как был близок к истине.

В воскресенье мы уезжали в Сочи. До Хабаровска — поездом, а там возьмем билеты на самолет Инна и Дуся поехали с нами в Нижнереченск. До отправления поезда оставалось более двух часов, и мы зашли в вокзальный ресторан. За столиком, недалеко от входа, сидели Кочетков и Винницкий. Завидев нас, они поднялись навстречу.

— Привет отпускникам! — помахал рукой Кочетков — Прошу к нашему шалашу. У нас сегодня тоже торжественное событие. Вот этому юноше, — он кивнул на Винницкого, — исполнилось двадцать три. Правда, знаменательное событие?

— Извините, — приложил к груди свою тонкую холеную руку Винницкий. — Прошу.

Он выглядел великолепно. Стройный и тонкий, в отлично сшитом и отутюженном костюме, с длинными волнистыми волосами. Голубые глаза сияли то ли от выпитого вина, то ли от того, что он увидел Дусю. Он не отрывал от нее взгляда, и Дуся, заметив это, зарделась румянцем. На Инну он тоже, кажется, произвел приятное впечатление. Но что-то в Винницком мне не нравилось. В полк он прибыл немного позже нас из другого училища и до сих пор ни с кем не сдружился. Кочетков — не в счет, это его ведущий, так сказать, начальство. Не прослужив в полку и года, Винницкий уже рвется в академию. Может быть, такое стремление и похвально. Говорят: плох тот солдат, который не стремится стать генералом. Но у меня на этот счет свое мнение для летчика главное не должность и звание, а мастерство.

— Я приглашаю вас выпить за именинника, — продолжал Винницкий и повернулся наконец от Дуси к Инне — Надеюсь, грозные мужья не будут возражать против этого.

Отказываться было неудобно, и мы, подставив к столу еще два стула, сели Винницкий, как гостеприимный хозяин, сразу же подозвал официантку и заказал вина и закусок.

— Этот тост — поднял рюмку Винницкий, — я предлагаю за смысл жизни.

— Интересно, — сказала Инна, приготовившись слушать — В чем же он заключается?

Способен лишь возвышенный предмет

Глубины человечества затронуть.

Ведь узкий круг сужает чашу мысль

С возросшей целью человек взрастает! —

прочитал Винницкий.

— О-о! Вы знаете Шиллера? — удивленно воскликнула Инна.

— Кое-что — Винницкий на секунду смутился. — Да, это в свое время сказал Фридрих Шиллер. Но это предисловие, суть впереди. Итак, в чем смысл жизни? Вы ожидаете лозунгов — их не будет Я человек смертный и бессмертия не жажду. Выпьем за то, чтобы нам, пока мы живы, всегда светила Венера. Он бросил мимолетный, но многозначительный взгляд на Дусю. — Улыбалась фортуна… Чтобы жизнь наша играла, как это шампанское.

— Да, суть у вас здорово расходится с предисловием, — заметила Инна.

— Пустое. Главное, чтобы в жизни планы не расходились с делами.

Он выпил и принялся ухаживать за женщинами. Но к Инне он обращался лишь для видимости. Все его внимание было приковано к Дусе. Она, понимая это, трепетала под его взглядом. Да, Винницкий был ей не безразличен. Теперь я убедился окончательно. Кажется, заметила это и Инна. Лишь Геннадий ничего не замечал. Он был уверен в своей Дусе.

— Нам пора, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

— Мы вас проводим, — вызвался Винницкий.

— Нет, нет, — категорически запротестовала Инна. — Дайте нам возможность побыть с мужьями одним.

Винницкий снова театрально приложил к груди руку:

— Извините.

Уезжал я с каким-то неприятным осадком на сердце. И мысли мои были не о нас с Инной. Впервые я был спокоен за свою жену и не спокоен за Дусю, эту деревенскую женщину, которая любит намертво.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Шар-шпион

Как быстро бежит время! Вот и еще год остался позади.

В жизни моей никаких изменений не произошло, если не считать, что я досконально изучил и освоил новый самолет, стал летчиком второго класса и допущен к боевому дежурству. «Дельфин» по-прежнему нередко появляется у нашей границы, и мы вылетаем ему наперерез. Но границу он больше не нарушает. Наши летчики ведут себя с ним осторожно, помня случай с Лаптевым.

Юрка изредка пишет. Учится в юридическом институте и с тоскою вспоминает о полетах, о Дальнем Востоке.

Геннадий теперь командир звена, и я у него в подчинении. Он стал еще серьезнее и будто постарел на десять лет: всегда озабочен чем-то, внимателен и вездесущ. Он первым узнает, кто из солдат был в самовольной отлучке, кто имел замечание в увольнении, кто из молодых летчиков допустил в воздухе ошибку… Дятлов на него не нарадуется, но кое-кому из старых летчиков такое усердие не по душе, и они острят по этому поводу. Геннадий не обращает на это внимания. Почти все свободное время он пропадает на службе — либо в казарме среди солдат, либо в библиотеке за учебниками. На полеты приходит первым и уходит последним…

Мы с Геннадием лежим рядом на койках в дежурном домике. На нас летное обмундирование и противоперегрузочные костюмы. Напротив домика в полной боевой готовности стоят наши «ласточки». На стене перед нами висит динамик. В нем слышатся слабые шорохи, изредка откуда-то издалека доносятся короткие доклады и команды. Где-то идут полеты. Стоит только услышать нам «Двадцатый и двадцать первый — воздух!», как мы пулей вылетим из домика и в считанные секунды поднимемся в небо. Но такие команды бывают не всегда. Сегодня вряд ли нас побеспокоят: день на исходе, через два часа придет смена.

Я поглядываю на Геннадия и думаю о нем. В последнее время с ним творится что-то неладное: ходит задумчивый и хмурый, сильно похудел, под глазами появились темные круги. Не помогла и недавняя поездка в Сочи. На этот раз он ездил с Дусей, у нее тоже ни с того ни с сего разболелись поясница и ноги. Сейчас Дуся чувствует себя хорошо. Про нее и про Игоря Винницкого в гарнизоне ходят нехорошие слухи, но, скорее всего, это сплетни. Возможно, кто-то, как и я, заметил, что Дуся при встречах с Винницким смущается, а может быть, он когда-то проводил ее домой после репетиции, их увидели, вот и пошло… Как бы там ни было, Дуся теперь в самодеятельности не участвует, и Геннадий с нею почти нигде не показывается.

Дружба наша с Геннадием тоже начала затухать. Правда, на службе мы говорим по-приятельски, но в гости друг к другу не ходим. То ли он считает, что командиру не следует быть с подчиненными запанибрата, то ли тому причиной Дуся, которая почему-то стала избегать Инну.

Как-то я спросил у Инны, в чем дело. Она испытующе посмотрела на меня, подумала, а потом ответила загадкой:

— Людей сближают общие интересы и взгляды на жизнь. Видимо, так лучше для Дуси — не встречаться, особенно теперь…

Она чего-то недоговаривала, а я допытываться не стал: если не хочет говорить, зачем принуждать ее?

К дежурному домику подъехала легковая автомашина. Мы встали. Вошел полковник Щипков. Геннадий отдал ему рапорт. Щипков поздоровался и посмотрел на часы.

— Наверное, домой уже настроились? — улыбнулся он.

— Никак нет, — ответил Геннадий. — Еще два часа дежурить. Можно не раз подняться в воздух.

— Это верно, — согласился полковник. — В наше время и минута — срок немалый. Ну-ка, дайте вашу карту.

Геннадий отстегнул наколенный планшет, достал полетную карту. Щипков развернул ее.

— Вот здесь, — он указал пальцем точку неподалеку от крупного города, — на большой высоте летит шар. Запущен он с одной из военных баз, вот с этого острова. Проследите путь его движения. — Щипков прочертил линию от нашей южной границы. — Как видите, маршрут получается довольно удачный. Шар ни в коем случае не должен вернуться к тем, кто его запустил. Понимаете, ни в коем случае… Ракетчики просят доверить это дело им: но командующий разрешил испытать наши «ласточки». Надо не подкачать. Вам первым выпала такая ответственная и, скажу прямо, трудная задача…

Полковник проинструктировал, как действовать в воздухе, и мы побежали к своим самолетам.

День стоял погожий. В сентябрьском небе плыли редкие перистые облака. Истребители наши глотали высоту сотнями метров. Я не ощущал ни меняющегося давления, ни перегрузки, все было сконцентрировано в едином желании отыскать и уничтожить шар-шпион. С командного пункта дали нам курс и смолкли. Скорость набора высоты стала падать, истребители приближались к практическому потолку. С каждой минутой самолеты становились все менее послушны. Приходилось работать рулями плавно и осторожно. Надо было выдержать место в строю (мы шли фронтом), не потерять друг друга из виду, чтобы не принять засветку от своего самолета за цель: ракета не разбирает, свой это или чужой, стоит только выпустить ее.

— Эшелон занял, — доложил Геннадий.

Наши истребители перешли в горизонтальный полет.

— Цель впереди, дальность…

Теперь нами командовал уже Пилипенко. В ответственные моменты он всегда на КП и наводит сам.

— Начинайте поиск.

Я склонился к тубусу. На экране радиолокационного прицела, вверху, вижу, как при развертке вспыхивает маленькое светло-зеленое пятнышко отметка от шара.

— Цель вижу, — доложил Геннадий. — Двадцать первый, пристраивайтесь в правый пеленг. Атакую!

Если бы Геннадий не увидел цель, ее атаковал бы я. А теперь моя задача следовать за ним и наблюдать. В случае неудачной стрельбы или каких-либо осложнений мы поменяемся местами.

Геннадий снова перевел истребитель в набор высоты — шар был все еще намного выше нас. Но, несмотря на то что мы выжимали из двигателей все, стрелка вариометра[4] никак не хотела подниматься выше единицы, а через несколько секунд снова опустилась на ноль.

— Захват, — передал Геннадий.

Я глянул в прицел. «Птичка» — засветка цели — по-прежнему была вверху, в большом кольце. А чтобы произвести выстрел, надо «загнать» ее в малое. Невольно рука моя потянула ручку управления на себя, однако «птичка», вместо того чтобы переместиться к центру, скользнула вверх и исчезла за большим кольцом. Я сразу же перенес взгляд на ведущего. Нет, ничего с самолетом не случилось. Геннадий находился на своем месте, слева, чуть впереди.

— Проскочили, — с досадой сказал он. — Заходим вторично.

Пилипенко снова навел нас. Теперь я уже не смотрел в прицел, а следил за Геннадием и за небом. Спустя несколько секунд после его доклада о захвате цели я увидел шар. В вечерних лучах солнца он казался позолоченным. Стремительно приближаясь, он рос на глазах, будто его надували. И снова Геннадий не сумел выстрелить, да и немудрено: шар был выше нас. Мы стали ходить по «коробочке». Щипков был прав: задача оказалась чрезвычайно сложной. На разворотах, при всем нашем старании, истребители теряли высоту; на прямой, хотя мы ее и набирали, эффекта не получалось. Геннадию нужно было одно лишь мгновение: поднять в определенном месте нос самолета настолько, чтобы шар попал в луч радиолокационного прицела. Но как раз этот момент и невозможно было определить. Едва Геннадий начинал готовиться к пуску ракеты, как наши истребители проскакивали шар.

— Двадцать первый, выходи вперед, — приказал Геннадий, — может быть, у тебя получится.

Но и моя попытка не увенчалась успехом. Я так старался, что чуть не сорвался в штопор. Топливо у нас было на исходе, и Щипков приказал возвращаться.

Он поджидал нас на стоянке. Геннадий подавленным голосом доложил о результатах полета. Нам стыдно было смотреть в глаза командиру. Я ожидал упреков или даже нотации, но Щипков сказал сочувственно:

— Не отчаивайтесь. Жаль, конечно, что не мы, а ракетчики сбили, да что ж поделаешь.

И все же на сердце было тяжело. Я чувствовал себя виноватым. Чего-то мы с Геннадием недодумали. Инна заметила мое мрачное настроение.

— Ты очень устал? Сегодня в клубе хорошая картина — «Прощайте, голуби». Может, сходим? — Всегда, когда у меня неприятности, она уводит меня либо в кино, либо в библиотеку, либо побродить у реки или по лесу. И это хорошо помогает. Но сегодня мне никуда не хотелось идти, я действительно сильно устал.

— Тогда почитай, — согласилась Инна.

Я взял газету, лег в постель и стал читать, но в голове неотступно вертелась мысль, что где-то, в чем-то мы с Геннадием совершили ошибку.

Инна управилась с делами, погасила свет и молча легла, не донимая меня вопросами. Она знала, что есть такие вещи, о которых нам, военным людям, нельзя говорить даже женам. Притом расспросы, когда человек не в духе, еще больше взвинчивают нервы.

Я был благодарен Инне за ее чуткость.

«При увеличении скорости наших истребителей, — продолжали бежать мои мысли, — труднее выбрать момент, когда поднимать нос истребителя. Мы проносились под шаром буквально в считанные секунды, по существу, он являлся неподвижной целью. Уменьшить же скорость мы не могли — истребители потеряли бы высоту. Итак, единственная возможность уничтожить шар — это либо достичь его потолка, либо создать такое положение истребителю, чтобы он устойчиво, хотя бы несколько секунд, двигался в сторону шара. Для этого нужен запас мощности двигателя, но где его взять? А если эту мощность взять не у двигателя, аза счет инерции? Достигнуть практического потолка, со снижением разогнать самолет до предельной скорости и перевести его в набор высоты в направлении цели. Нужно только рассчитать площадку разгона и момент перехода в набор высоты. Летчику сделать в полете это невозможно, а штурман наведения может легко».

Я встал, включил настольную лампу и принялся за расчеты. Вот когда понадобились знания высшей математики, которая так трудно нам давалась в училище.

Пришлось порыться в конспектах, чтобы вспомнить кое-какие формулы. Инна, увидев мое усердие, приподнялась на локтях.

— Тебе помочь?

— Помоги, — с радостью согласился я, поняв, что она переживает из-за моих неприятностей не меньше, чем я.

Утром о своих расчетах я рассказал Геннадию.

— Да, ты прав, — согласился он, — если бы у нас был запас скорости, мы бы сбили этот чертов шар.

Надо доложить командиру полка.

— Иди доложи один, — как-то нехотя сказал он. — А мне надо поговорить с летчиками…

Щипков заставил меня повторить все расчеты, показать на чертежах и доказать свои доводы. Мы просидели с ним более часа, потом он вызвал Пилипенко, и мы занялись расчетами совместно.

— Будем надеяться, что ваша теория подтвердится практикой, — тепло сказал на прощание полковник.

Катастрофа

Будильник разбудил меня в четыре утра. Сегодня полеты предстояли особенно интересные и сложные — воздушные бои в стратосфере. Большие высоты, скорости, перегрузки…

Я снова лечу в паре с Дятловым. Давно мы не мерялись силами. Теперь я на его удочку не поддамся. Посмотрим кто кого.

Я быстро собрался и в столовую пришел одним из первых. Следом Геннадий. Прошел мимо меня и не поздоровался. Видно, встал не с той ноги. А может быть, считает, что первыми должны здороваться подчиненные?

Я посмотрел на него. Нет, в лице не было ни надменности, ни высокомерия; наоборот, оно было каким-то подавленным и изможденным. Перед Геннадием стояла тарелка со вторым, к которому он не притронулся, и стакан с какао.

«Что с ним происходит?» — недоумевал я.

Рассвет наступил незаметно. «Воробушки», наши прежние машины, стояли уже без чехлов. Воздушный бой мы будем проводить на них. На «ласточках» это почти невозможно: слишком велика скорость. Одним словом — перехватчики: настиг, увидел, атаковал. Если же первая атака почему-либо сорвется, второй может и не быть: небольшой отворот займет столько времени, что противник успеет уйти за пределы захвата радиолокационного прицела, надо снова будет наводить с земли.

На предварительной подготовке к полетам некоторые летчики высказали мнение, что воздушный бой при современной технике — отжившее понятие, что нужны другие тактические приемы, незачем устраивать воздушную карусель. Дятлов дал этим летчикам отповедь. Действительно, что, как не воздушный бой, развивает у летчика дерзость, смекалку, мастерство, военную хитрость и быстроту реакции?..

На утреннем построении мы снова встретились с Геннадием. И снова он не поздоровался. Но теперь вид его был не таким подавленным. Он проверил у нас карты, спросил, как подготовлены истребители, и дал последние напутствия. Говорил кратко, спокойно и деловито. И все же вид у него был необычный: глаза нервно поблескивали, под ними залегли темные круги.

Поговорить с Геннадием мне так и не удалось. С построения он сразу отправился на самолет и забрался в кабину. Ему взлетать первому в паре с Пальчевским — молодым летчиком, самоуверенным и ершистым.

Через несколько минут в воздух поднялись и мы с Дятловым. Бой у нас получился затяжным и безрезультатным, и мы, пробыв в зоне положенное время, взяли курс на аэродром. А когда сели, услышали потрясающее известие разбился Геннадий.

К вечеру прилетела комиссия для расследования причины происшествия. Два дня она собирала остатки самолета, исследовала их, но толком ничего не могла установить. А на третий день к нам пришла опухшая от слез Дуся и заявила, что во всем виновата она.

Мои подозрения подтвердились. Оказалось, Дуся действительно полюбила Винницкого, и они встречались. Об этом узнал Геннадий, накануне между супругами произошло объяснение. Дуся во всем призналась. Геннадий не спал всю ночь. И вот… То ли он потерял сознание на перегрузках, то ли умышленно не стал выводить истребитель из пикирования… Тайна осталась с ним.

…Геннадия мы похоронили у подножия Вулкана. Какой был сильный и напористый человек, но каким оказался слабым в минуты душевного потрясения!..

Дуся после похорон уехала в Нижнереченск. Ей дали там квартиру. Оставаться в гарнизоне ей было бессмысленно — все здесь напоминало о Геннадии, а кое-кто из жителей смотрел на нее с презрением, догадываясь об истинной причине гибели Геннадия.

Снова шар

А жизнь течет своим чередом, несмотря ни на что.

В субботу, перед самым уходом со службы, Дятлов объявил всем летчикам и техникам, входившим в состав дежурных расчетов, чтобы никто никуда из гарнизона не выезжал. Причина ясная: приехала инспекция, в любое время могут объявить тревогу.

— Ждешь, ждешь этого воскресенья, — недовольно заворчал молодой летчик лейтенант Пальчевский, — месяц в городе не был.

— Не умрешь, — ответил ему Дятлов. — Да и делать там нечего. В кино здесь сходишь.

— В кино! — усмехнулся Пальчевский. — Тоже занятие…

Домой я не пошел: Инна еще не вернулась с работы, а без нее я чувствую себя как неприкаянный. Направился в клуб, в бильярдную. Вечером там всегда, полно народу, не дождешься очереди сыграть. А сейчас, наверное, никого нет…

Недалеко от клуба меня догнал лейтенант Пальчевский и вызвался в партнеры.

Едва мы сыграли партию, как в бильярдную вошли полковник Щипков и Синицын. Он уже подполковник.

— Вот кто тут гремит шарами, — улыбнулся Щипков. — Вы пообедать-то успели?

— А как же, — ответил Пальчевский. — Какая игра на пустой желудок! Вы как раз вовремя пришли. Пожалуйста, кий. Самоклад.

Щипков и Синицын играли молча и сосредоточенно. Оба спокойные, неторопливые, они обдумывали каждый удар, словно снайперы, следя за зеленым полем стола и выжидая, когда шар выйдет в ударное положение.

Синицын чаще бил дуплетом… и неплохо. Щипков это преимущество компенсировал умением удерживать ударный шар у борта. Противники были равны. Мы с интересом наблюдали за их поединком. Но доиграть им не удалось. В бильярдную быстро вошел дежурный по части и доложил Щипкову, что в воздухе снова обнаружен шар и командующий приказал уничтожить его нашим дежурным истребителям.

— …Самолеты уже вылетели, — продолжал докладывать дежурный. — На командном пункте начальник штаба.

Но Щипков уже шел к двери, на ходу надевая шинель. За ним направился Синицын.

Я некоторое время стоял будто оглушенный. «Шар снова в воздухе», звучало у меня в ушах. Как я жалел в эту минуту, что не мне выпала доля дежурить! Ведь я так готовился к этому дню. С тех пор как мы с Геннадием пропустили шар, наверное, не было такого дня, чтобы я не думал о нем и не мучился мыслью, что не сумел выполнить такое ответственное задание. Но вот шар снова в воздухе. «Кто сегодня дежурит? — подумал я. — Кажется, капитаны Демченко и Сергеев из второй эскадрильи. Хорошие летчики…»

Нашу ошибку с Геннадием разбирали со всеми, потом проводили занятия по моей теории уничтожения воздушных шаров. Но теория есть теория. Сумеют ли Демченко и Сергеев доказать ее на практике? Дело это довольно сложное и трудное, требующее точности, выдержки и большого искусства. Отражающая поверхность шара неэффективна, и ракета, оторвавшись от самолета, может не поразить цель. Надо что-то предпринять… По той же самой причине она может и не разорваться, даже если точно попадет в шар и прошьет его. Поэтому момент пуска ракеты с самолета надо рассчитать так, чтобы разорвалась она вблизи шара, только тогда будет достигнут эффект.

Я схватил с вешалки фуражку и почти бегом направился на КП. Остановился перед дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен», чтобы перевести дыхание, и тут только подумал: а зачем я пришел? Не покажусь ли я командирам слишком назойливым, не подумают ли они, что я считаю себя умнее их? Мне стало стыдно, но уйти обратно я не мог.

Я ходил по коридору взад-вперед, ожидая, когда кто-нибудь выйдет и расскажет, как обстоят дела в воздухе. Но никто не выходил, а из-за двойной двери, обшитой дерматином, не было слышно ни звука. Прошло не менее получаса, когда дверь открылась и в коридор вышли Щипков, начальник штаба и Синицын. По их довольным, улыбающимся лицам я понят, что полет закончился успешно. Я отступил к стене, давая им дорогу.

— Ты тоже здесь? — остановился рядом Щипков, глядя на меня тепло и ласково. — Молодец, товарищ Вегин! — Он протянул мне руку. — Поздравляю вас со сбитым шаром. Это ваша победа. Вы верно рассчитали. Сбивать эти шары нашими самолетами можно и должно. — Он помолчал и повернулся к Синицыну: Завтра же представьте на него материал на снятие взыскания и на восстановление в звании.

Воскресенье. Утро морозное, безветренное. Все покрылось белым инеем. Лето пролетело незаметно. Скоро опять подуют ветры и забушуют метели. Жаль расставаться с золотой порой. Я после километрового пробега и гимнастики стою около подъезда нашего дома и смотрю на восток, ожидая, когда из-за сопки покажется размытое легкой дымкой солнце. Небо у горизонта багрянится, и вершины сопок, отливая бронзой, похожи на шлемы сказочных великанов; к подножию сопок цвет переходит в темно-фиолетовый, сквозь него еле просматриваются контуры построек и деревьев; но небо с каждой минутой светлеет, багрянец поднимается выше и выше, тени редеют и уползают в низины. Занимается заря…

Не зря, видно, поэты в своих стихах воспевают утренние зори. Сколько в них красоты и таинственной силы, вливающей в тело бодрость, а в душу волнующие чувства! Никто, наверное, не встречает столько зорь, сколько мы, летчики, и каждый раз я смотрю на занимающийся пожаром небосклон зачарованно, как будто вижу его впервые.

Из-за угла вывернулся Дятлов — в шинели, побритый, начищенный.

— Где это вы так рано успели побывать? — полюбопытствовал я.

— В казарме, на подъем ходил. — Он постоял около меня молча, о чем-то задумавшись. — Да, — наконец продолжил он, — мало еще офицеры бывают в казарме, особенно летчики. Возложили воспитание солдат на старшину да на сержантов, а сами устранились. — Снова помолчал. — Вот тебе первое партийное поручение, — он пристально заглянул мне в глаза. — Прочитаешь в среду солдатам политинформацию о происках империалистов на Ближнем Востоке.

Вчера я попросил у Дятлова рекомендацию для вступления в партию. Он обещал подумать, и вот первое поручение.

— Рекомендацию я дам, — сказал он и вошел в подъезд. — Да, повернулся он уже около лестничной площадки, — чем вы сегодня думаете заняться?

— Не знаю. Чем-нибудь займемся. Инна сегодня обещает быть дома.

— Можете сходить на рыбалку. Только далеко не забирайтесь. Идите к утесу. В случае чего я пришлю за тобой посыльного…

Я бегом поднялся по лестнице. Инна хлопотала на кухне, готовя завтрак. Она раскатывала тесто, справа под жерлом прикрученной к столу мясорубки в тарелке лежал фарш.

— Эх, как некстати ты занялась этим делом, — с сожалением сказал я.

— А что случилось? — Инна подняла на меня тревожные глаза.

— Ничего особенного. Просто мы пойдем сейчас с тобой на рыбалку.

— Правда? — обрадовалась Инна. — Вот хорошо. А как же с пельменями?

— Оставим их на вечер. Найдется у тебя что перекусить?

— Найдется. Есть колбаса и рыба.

Через двадцать минут мы шагали к реке. Инна несла спиннинги, а у меня за плечами висел рюкзак с едой. Мы решили пробыть на реке весь день, если, конечно, меня не вызовут.

И вот мы на берегу реки. Здесь трава была невысокая, сильно утоптанная, и мы пошли рядом. Лицо Инны от ходьбы разрумянилось и стало совсем юным, как у шестнадцатилетней девчушки.

Неподалеку от утеса она остановилась, залюбовавшись красками противоположного берега; он весь зарос высоким ивняком с еще зелеными и неопавшими листьями. Чуть дальше начинались сопки. Ближние — тронутые дымкой, с пятнами осеннего багрянца, и дальние — синие, похожие на раскинутые палатки неведомых туристов. Река текла неторопливо и почти бесшумно, будто дремала. На небольших мелких заводях поблескивал серебром тонкий ледок.

Мы подошли к утесу — громадному черному камню, за которым влево от основного русла уходила неширокая, но довольно стремительная протока. Течение возле утеса было слабое, и на ровной, почти без ряби поверхности то и дело всплескивала рыба.

Я показал Инне, как действовать спиннингом. Инна замахнулась, свистнуло удилище, и катушка завертелась. Инна не успела затормозить ее пальцем, и леска свилась в клубок.

— «Борода», — сказал я, указывая на спутанную леску. — Это так рыбаки называют.

Инна склонилась над катушкой, но запутала леску еще больше. Я стал помогать ей. Мы возились минут пятнадцать. Наконец спиннинг был настроен.

— Давай я буду забрасывать, — предложил я и направил блесну туда, где только что всплеснула рыба. — Крути!

Инна взяла удилище и стала крутить катушку. А я сделал заброс своим спиннингом. Но рыба почему-то не брала. Я сменил белые блесны на желтые.

— Давай я буду сама забрасывать, — попросила Инна. — Все равно не ловится, так хоть научусь бросать.

— Учись, — согласился я. — Только не стремись бросать далеко. — И вот снова заброс. Я вел блесну у самой поверхности воды — верхогляд хватает рыбешек наверху, поэтому и зовут его верхоглядом.

— Есть, Боря! — вдруг радостно крикнула Инна.

Я увидел в ее руках изогнутое удилище и натянутую леску.

— Помоги, я, наверное, не сумею вытащить.

Я бросил свой спиннинг и кинулся к ней. Через несколько минут на берегу бился красавец верхогляд килограммов на пять. Инна вся сияла от счастья.

А через час у нас в садке плавали девять красноперок и шесть верхоглядов.

— Может быть, пойдем домой? — предложил я.

— Что ты, — возразила Инна. — Такой день!

День действительно был чудесный. Солнце давно расплавило льдинки и высушило изморозь. Стало тепло, как ранней осенью, хотя была середина октября. Инна сняла куртку и, бросив ее на траву, развязала рюкзак. Достала небольшую скатерку и выложила на нее бутерброды, консервы, яблоки. Я наблюдал за ней, любуясь ее плавными движениями.

— Давай сварим уху, — глянула на меня Инна и удивленно приподняла брови. — Ты почему на меня так смотришь?

— Давно не видел.

Она потянулась ко мне губами. Но, едва коснувшись моих губ, отстранилась и лукаво погрозила пальцем.

— Не отвлекайся от дела. Оставь поцелуи до восхода луны.

Домой вернулись уже в сумерках.

Конец «Дельфина»

Ночью с моря подул теплый ветер, и аэродром наш окутало туманом. Вот уже двенадцатый час дня, но в дежурном домике полумрак, и мне кажется, что все еще утро. О вылете наперехват в такую погоду мы и не думали; поэтому я, не раздеваясь, прилег на кровать подремать, а мой напарник Сизов, высокий, тощий лейтенант, похожий на артиста Филиппова, играл с техником самолета в шахматы.

Ночь прошла у меня неспокойно. Во втором часу Инну вызвали к больному, и я долго потом ворочался в постели, а когда уснул, вернулась Инна. Хотя она тихонько открывала дверь, чтобы не разбудить меня, я проснулся и снова около часа мучился от бессонницы. Встал утром с тяжелой головой. Не помогла и гимнастика. Вот я и решил отдохнуть, пока ничто не тревожило.

Я задремал, когда в динамике раздалась команда:

— Двадцать первый и двадцать второй, приготовиться к вылету!

Сна будто не бывало. Через минуту я и Сизов уже бежали к самолетам. Техники помогли нам пристегнуть парашюты и подготовить оборудование к запуску. Мы доложили о готовности к взлету.

— Ждите, — ответили нам с КП.

Я не думал, что в такую погоду нас пошлют наперехват. Просто, по-видимому, прибыл кто-то из проверяющих: решил убедиться, как мы несем боевое дежурство. Конечно, при необходимости можно взлететь и при таком тумане, но садиться тогда придется на другом аэродроме.

Прошло пять… десять… пятнадцать минут. Команды на взлет не поступало. Я совсем было уверился, что команда дана для проверки, когда сквозь туман увидел на рулежной дорожке командирский газик, мчавшийся к нам.

Щипков остановился у моего самолета. Я открыл фонарь кабины и почувствовал, как напряглись нервы в ожидании чего-то важного.

Щипков легко поднялся ко мне:

— Вашу карту.

Я отстегнул наколенный планшет.

— Вот здесь, — Щипков пальцем указал точку на карте, — неизвестный самолет нарушил нашу границу. Видимо, наш старый знакомый «дельфин». Идет в этом направлении, — палец незначительно переместился к юго-западу, — на довольно малой высоте. Приказываю вам уничтожить его. — Голос полковника звучал глухо и сурово. — Близко не подходить. Огонь открывать с максимальной дистанции. Ясно?

— Так точно!

— Садиться будете на запасном аэродроме.

Только я успел запустить двигатель, как раздалась команда:

— Двадцать первому, воздух!..

Гудело небо, вздрагивала приборная доска. Истребитель, распарывая серую непроглядную пелену, несся за нарушителем. Самолет-шпион постоянно менял курс, шел над сопками невдалеке от городов. Наверное, фотографировал их с помощью радиолокационного прицела. Видимо, пилоты неизвестного самолета рассчитывали, что в туман за ними не будет погони. Однако удаляться от границы на большое расстояние побаивались, держались ближе к побережью, надеясь в случае чего улизнуть в нейтральную зону. Что ж, посмотрим, как теперь это им удастся. Я сжимал ручку управления истребителя и щупал большим пальцем колпачок, под которым находилась кнопка пуска ракет. «Дельфин» это или другой самолет — все равно близко к нему подходить не потребуется, ракета достанет его за несколько километров. И радиолокационный прицел на нашем новом перехватчике такой, что помехи шпиону не помогут. Хотя не слишком ли я переоцениваю свои возможности? Ведь иностранная разведка тоже не сидела сложа руки. Полтора года назад нашу границу нарушил их самолет, чтобы испытать на деле систему защиты. Какую цель он преследует теперь? Может быть, на самолете-шпионе новое оружие или незнакомая нам система помех? Надо быть начеку, чтоб не застигла врасплох какая-нибудь неожиданность. Атаковывать стремительно, но до последнего момента не показывать, что я готовлюсь к атаке. Не спешить с включением радиолокационного прицела.

— Двадцать первый, курс сто десять! — скомандовал Пилипенко.

Я развернул истребитель влево и несколько минут летел этим курсом. По моим расчетам выходило, что я нахожусь над береговой чертой. Значит, шпион уже обнаружил меня и дал тягу.

— Двадцать первый, дальность до цели…

Я включил прицел, и на индикаторе вспыхнули бледно-зеленые блестки. Их было много, но новый прицел позволял легко отыскать среди них нужную.

— Захват, — передал я на КП.

Все тело сжалось в комок, напряглись нервы. Передо мной был враг, лишивший Юрку мечты и чуть не погубивший его. За мной он тоже следит, ждет удобного момента… Либо он меня, либо я его. «Птичка» — отметка цели появилась вверху прицела. Значит, разведчик идет выше меня. Набираю высоту, и «птичка» плывет к центру. Вдруг она, словно ударившись обо что-то, резко уходит вниз! Инстинктивно отдаю ручку управления от себя и тут же удерживаю ее: самолет не мог так резко пойти на снижение — высота незначительная, легко врезаться в воду. Что-то шпион мудрит, готовит сюрприз…

А «птички» уже не было в сетке прицела. Достаточно было чуть изменить режим, как самолет вышел из радиолокационного луча. Шпионский экипаж превосходно знает свое дело. Если так будет продолжаться дальше, через несколько минут он будет над нейтральными водами. А на его борту ценные разведданные. Ну, нет!..

Готовлюсь к пуску ракет и меняю резкость изображения на индикаторе. Пилипенко дает курс. И вот она, «птичка», снова в кольце! Нажимаю на гашетку. Истребитель вздрагивает, из-под крыльев, оставляя огненные хвосты, вырываются две ракеты. Они тут же исчезают в туманной дымке. Слежу за ними по индикатору. Но что это?! «Птичка» опять скользнула вниз.

Так вот какой сюрприз приготовил шпионский экипаж! Он применяет какие-то новые помехи…

Что же предпринять? Думай, Борис, думай! Ведь у «дельфина» была защищена только задняя полусфера. Узкий, направленный луч… Командиры учили нас атаковывать не только с задней полусферы. Трудное это дело поймать цель в кольцо при большом угловом перемещении на попутно-пересекающемся курсе, но возможное.

— «Чайка», наведи с ракурсом в две четверти, — попросил я Пилипенко, отворачивая в сторону.

— Понял, — ответил Пилипенко. — Пройди курсом восемьдесят. Так. Теперь сто семьдесят пять…

Выравниваю перехватчик и начинаю поиски. Самолет-разведчик идет попутно-пересекающимся курсом, надо не прозевать, когда он попадет в луч истребителя, сразу же произвести пуск, иначе опять придется дело иметь с помехами. Надо быть готовым ко всему. Могут быть еще сюрпризы.

И вот она, коварная! Теперь «птичка» яркая, чистая, без малейших посторонних засветок.

Нажимаю гашетку. И молния распарывает облака. Мысленно отсчитываю секунды, не выпуская «птичку» из кольца. Даже если ракета пройдет недалеко от самолета, взрыватели сработают, и этого вполне будет достаточно, чтобы его уничтожить.

Индикатор прицела вспыхивает одним сплошным бликом и тут же рассыпается искрами. Засветки так же быстро исчезают, как и появляются. Что это, новый сюрприз?..

Включаю «захват». Индикатор чист. Делаю отвороты вправо, влево, вверх, вниз. Та же картина.

— Молодец! — раздается в наушниках голос Пилипенко. — Идите на посадку на точку «восемь». Курс двести двадцать. Эшелон — восемь тысяч!

Голос у Пилипенко торжествующий.

На аэродроме, где я приземлился, меня встретил командир полка, невысокий круглолицый подполковник, посадил в свою машину и отвез в гостиницу. Он уже знал, что я сбил самолет-шпион, и разговаривал со мной уважительно.

— Отдыхайте, а завтра, если погода улучшится, полетите домой.

Но вылететь на свой аэродром мне удалось лишь через двое суток.

Погода безоблачная и тихая. Выпавший снег серебром искрится в лучах солнца. Небо синее-синее, совсем не похожее на осеннее. Истребитель мой идет на небольшой высоте. Внизу проносятся похожие одна на другую сопки. И хотя скорость за тысячу, мне кажется, что лечу я медленно: не терпится попасть домой. Накануне я говорил с Инной по телефону. Она сообщила, что к нам заехал Юрка. Он снова летчик, только теперь гражданский, едет к месту своего назначения. Будет летать на Ан-2.

Не выдержала его душа земного спокойствия. «Летать рожденный — не должен ползать», — вспомнил я перефразированный им стих.

Звенел, раскалываясь за кабиной, воздух, веселую песню пел двигатель. На душе у меня было радостно. И от того, что светило солнце, и от того, что небо было чистым и доступным, и от того — я особенно остро чувствовал это теперь, — что жизнь так прекрасна. Впереди меня ожидали встречи с Инной, с Юркой и новые интересные дела.

1969

Примечания

1

Форсаж — дополнительная подача топлива для увеличения мощности двигателя.

2

Провозные — показные полеты с инструктором.

3

ГПК — гирополукомпас.

4

Вариометр — прибор, показывающий вертикальную скорость самолета в метрах в секунду.

Content

Черных Иван Васильевич Иду на перехват

Иван Черных Иду на перехват

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Встреча с «Дельфином»

Дятлов

Инна

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Меч» и «Щит»

«Дельфин» нарушает границу

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Арест

Суд чести

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Туман

Возвращение

ГЛАВА ПЯТАЯ

Шар-шпион

Катастрофа

Снова шар

Конец «Дельфина»

Примечания