Дафна дю Морье

Трактир «Ямайка»

Глава первая

Был серый холодный день конца ноября. Погода за ночь переменилась: сильный ветер принес с собой гранитное небо и моросящий дождь, и хотя было чуть больше двух часов пополудни, бледный зимний вечер уже опустился на холмы, окутав их туманом. К четырем, наверное, совсем стемнеет. Воздух, сырой и холодный, насквозь пронизывал дилижанс, несмотря на плотно закрытые окна. Кожаные сиденья стали влажными на ощупь, а в крыше, наверное, была щелка, потому что время от времени тонкие струйки дождя попадали внутрь, пачкая обивку и оставляя темно-синие пятна, похожие на чернильные кляксы. Ветер налетал порывами, сотрясая дилижанс на поворотах дороги, а на открытых местах дул с такой силой, что тот весь дрожал и раскачивался, шатаясь между высоких колес, словно пьяница.

Кучер, по уши закутанный в пальто, чуть не пополам сложился на облучке, тщетно пытаясь укрыть себя от непогоды своими же собственными плечами, а понурые лошади угрюмо тащились по дороге, утомленные ветром и дождем, уже не чувствуя кнута, который время от времени щелкал у них над головами, поворачиваясь в онемевших пальцах возницы.

Колеса скрипели и стонали, утопая в дорожных колеях, и швыряли в окна жидкую грязь; она смешивалась со струйками дождя и безнадежно скрывала от взгляда окружающую местность.

Немногочисленные пассажиры сбились в кучку, чтобы согреться. Одна колдобина оказалось особенно глубокой, и путники вскрикнули в унисон, а старик, который постоянно на все жаловался с тех самых пор, как подсел в Труро, в ярости поднялся с места. Повозившись с оконной рамой, он с грохотом опустил ее, и на него и на остальных пассажиров тут же обрушился поток дождя. Старик высунул голову наружу и заорал на кучера высоким капризным голосом, обзывая того мошенником и убийцей: он, дескать, всех их уморит прежде, чем они доберутся до Бодмина, если будет гнать очертя голову; все пассажиры и так уже чуть живы, и уж сам-то он, конечно, никогда больше не сядет в дилижанс.

Неизвестно, услышал его кучер или нет. Скорее всего, поток ругательств унесло ветром, потому что старик, подождав с минуту и достаточно выстудив внутренность дилижанса, поднял окно, уселся обратно в свой угол, обернул колени пледом и заворчал себе в бороду.

Его соседка, общительная краснощекая женщина в синем плаще, тяжело и сочувственно вздохнула и, подмигнув неизвестно кому и кивнув в сторону старика, наверное, в двадцатый уже раз сказала, что такой ненастной ночи и не припомнит, а она видывала всякое; хотя, стоит ли удивляться, это вам не лето. Потом, порывшись в глубинах большой корзины, женщина вытащила огромный кусок пирога и вонзила в него крепкие белые зубы.

Мэри Йеллан сидела в противоположном углу, как раз там, где струйка дождя просачивалась сквозь щель в крыше. Холодные капли падали ей на плечо, и она стряхивала их беспокойными пальцами.

Девушка сидела, подперев подбородок ладонями и уставившись в заляпанное грязью и дождем окно, в отчаянной надежде, что луч света все же пробьется сквозь тяжелое серое одеяло неба и былая голубизна небес, еще вчера осенявших Хелфорд, просияет хотя бы на миг, предвещая удачу.

Всего лишь сорок миль дороги отделяли Мэри от места, целых двадцать три года бывшего ее домом, а надежда в сердце девушки уже угасла, и непоколебимая сила духа, столь важная часть ее натуры, которая так пригодилась ей во время затянувшейся агонии матери, дрогнула под первым натиском дождя и пронзительного ветра.

Места кругом были чужие, что уже само по себе повергало в уныние. Глядя сквозь мутное окно кареты, Мэри видела мир, совсем не похожий на тот, от которого ее отделял всего один день пути. Как теперь далеки от нее светлые воды Хелфорда, его зеленые холмы и веселые долины, кучка белых домиков у кромки воды! Может быть, ей не суждено увидеть это снова! В Хелфорде дожди были ласковые, они шумели в листве многочисленных деревьев и терялись в сочной траве, соединяясь в ручьи и мелкие речушки, которые вливались в широкую реку, погружались в землю, а та в благодарность за это дарила цветы.

Хлещущий, безжалостный дождь терзал окна кареты и пропитывал твердую, бесплодную землю. Здесь почти не было деревьев, за исключением одного или двух, протянувших обнаженные ветви навстречу всем четырем ветрам, согнутых и скрученных веками шторма; и так черны были они от времени и бури, что даже если бы весна дохнула на них, то ни одна почка не осмелилась бы развернуться в лист, из страха, чтобы ее не убил запоздалый мороз. Убогая земля, без живых изгородей или лугов, страна камней, черного вереска и чахлого ракитника.

Здесь, верно, не бывает ни весны, ни осени, подумала Мэри; только жестокая зима, как сегодня, или сухой палящий жар середины лета, и ни одной тенистой долины, и трава жухнет и рыжеет уже в мае. Окрестности сделались серыми от непогоды. И даже люди на дороге и в деревнях изменились. В Хелстоне, где Мэри села в первый дилижанс, она ступала по знакомой земле. Так много детских воспоминаний было связано с Хелстоном. Девушка вспоминала еженедельные поездки на рынок с отцом в былые времена; и ту стойкость, с которой мать потом, когда его не стало, заняла место мужа, разъезжая взад и вперед, зимой и летом, как это делал он, с курами, яйцами и маслом в повозке; как сама она сидела рядом с мамой, крепко держа корзину с себя величиной, положив подбородок на ручку. Народ в Хелстоне был дружелюбный, Йелланов в городке знали и уважали, ибо после смерти мужа вдова упорно сражалась с жизнью, а ведь мало кто из женщин смог бы жить, как она — с маленьким ребенком и фермой на руках, даже не помышляя о другом мужчине. Был один фермер в Манаккане, который посватался бы к ней, если бы осмелился, и еще один, в Гвике, выше по реке, но по глазам вдовы они видели, что никто ей не нужен, ибо она душой и телом принадлежит мужчине, который умер. Непосильная работа на ферме в конце концов сказалась на матери Мэри, потому что та не щадила себя. И хотя все семнадцать лет вдовства женщина нещадно погоняла и нахлестывала свою энергию, та все-таки иссякла, и сила духа покинула ее.

Мало-помалу живность на ферме убывала, а времена настали плохие — так ей говорили в Хелстоне, — и цены упали ниже некуда, и денег совсем не осталось. Так было по всей стране. На фермах вот-вот мог начаться голод. Потом странная болезнь поразила землю и поубивала скот и птицу в окрестных деревнях. У нее не было названия, и от нее не было лекарства. Эта болезнь поражала все и все уничтожала, совсем как неожиданно нагрянувшие поздние заморозки, она приходила в новолуние и затем отступала, не оставляя после себя никаких следов, кроме маленькой цепочки мертвых существ. Для Мэри Йеллан и ее матери это было тревожное, тягостное время. Они видели, как один за другим заболевают и умирают цыплята и утята, которых они растили, как однажды теленок где стоял, там и упал на лугу. Жальче всего было старую кобылу, которая прослужила им двадцать лет; это ее широкую, крепкую спину Мэри впервые оседлала когда-то в детстве. Однажды утром лошадь умерла в стойле, положив голову на колени Мэри. Когда хозяева похоронили ее в саду под яблоней и поняли, что их любимица больше никогда не повезет их в Хелстон в базарный день, мать повернулась к Мэри и сказала:

— Какая-то часть меня ушла в могилу вместе с бедняжкой Нелл, Мэри. Уж не знаю, в чем тут дело, но только сердце мое устало, и я больше так не могу.

Она пошла в дом и села в кухне, бледная как полотно и постаревшая сразу на десять лет. Ко всему безразличная, мать только пожала плечами, когда Мэри сказала, что позовет доктора.

— Слишком поздно, доченька, — сказала она, — уже семнадцать лет прошло. — И мама, которая никогда не плакала, стала тихо всхлипывать.

Мэри позвала старого доктора, который жил в Могане, того самого, что когда-то помог ей появиться на свет. Они ехали обратно в его двуколке, и доктор сказал, покачав головой:

— Я догадываюсь, что это такое, Мэри. Твоя мать не щадила ни души, ни тела с тех пор, как умер твой отец, и наконец сломалась. Мне это не нравится. Недобрые времена наступают, девочка.

У ворот их встретила соседка, горя желанием сообщить дурную весть.

— Мэри, твоей матери хуже! — закричала она. — Она только что вышла из дверей, глаза как у призрака, вся дрожит, и вдруг упала. Миссис Хоблин помогла ей, и Уилл Сирл тоже. Они обе занесли внутрь бедняжку. Они говорят, глаза у твоей мамы закрыты.

Доктор решительно растолкал столпившихся у двери зевак. Они с Сирл подняли с пола неподвижное тело и перенесли мать наверх, в спальню.

— Это удар, — сказал доктор, — но она дышит; пульс ровный. Этого-то я и боялся — что она вот так внезапно однажды сломается. Одному Богу известно, да, может, ей самой, почему это случилось именно сейчас, когда прошло уже столько лет. Теперь, Мэри, ты должна доказать, что ты достойная дочь своих родителей, и помочь матери пройти через это. Ты одна способна это сделать.

Шесть долгих месяцев, если не больше, Мэри ухаживала за матерью, заболевшей в первый и последний раз в жизни, но несмотря на все заботы со стороны дочери и врача, у вдовы не было воли к выздоровлению. У нее не было желания бороться за жизнь.

Бедняжка, казалось, жаждала избавления и молча молилась, чтобы оно поскорее пришло. Она сказала Мэри:

— Я не хочу, чтобы ты боролась в своей жизни так, как я. Это ломает тело и душу. После моей смерти тебе незачем оставаться в Хелфорде. Лучше всего отправиться к тете Пейшенс в Бодмин.

Бесполезно было говорить матери, что она не умрет. Она уже всё решила.

— Я не хочу бросать ферму, мама, — возразила Мэри. — Я здесь родилась, и мой отец, и ты тоже хелфордская. Йелланы должны жить здесь. Я не боюсь бедности и того, что ферма придет в упадок. Ты семнадцать лет проработала здесь одна; почему я не могу сделать то же самое? Я сильная, я умею выполнять мужскую работу, ты это знаешь.

— Такая жизнь не для девушки, — заявила мать. — Я это делала все эти годы ради твоего отца и тебя. Если женщина работает для кого-то, это приносит ей покой и удовлетворение; но работать для себя — совсем другое дело. Тогда в этом нет души.

— В городе от меня не будет толку, — сопротивлялась Мэри. — Я ничего не знаю, кроме этой жизни на реке, да и знать не хочу. С меня хватает поездок в Хелстон. Мне лучше будет здесь, с теми цыплятами, которые у нас еще остались, с зеленым садом, и со старой свиньей, и с лодкой на реке. Что я стану делать там, в Бодмине, с тетей Пейшенс?

— Девушка не может жить одна, Мэри. Она обязательно или повредится в уме, или впадет в грех. Одно из двух. Помнишь бедняжку Сью, которая каждое полнолуние в полночь бродила по кладбищу и звала любимого, которого у нее никогда не было? А еще тут была одна девушка, это случилось еще до твоего рождения, которая осиротела в шестнадцать лет. Так она сбежала в Фолмут и связалась там с матросами. Мы не обретем покоя в могиле — ни я, ни твой отец, — если ты не будешь в безопасности. Тетя Пейшенс тебе понравится: она всегда знала толк в веселье и забавах, и сердце у нее широкое. Помнишь, она приезжала сюда двенадцать лет назад? У нее были ленты на шляпке и шелковая нижняя юбка. Пейшенс тогда приглянулась одному парню, который работал в Триллорене, но решила, что слишком хороша для него.

Да, Мэри помнила тетю Пейшенс, ее кудряшки и большие голубые глаза, и как та смеялась и болтала, и как она поднимала юбки, на цыпочках переходя через грязный двор. Тетушка была прелестна, как фея.

— Я не знаю, что за человек дядя Джошуа, — сказала мать, — потому что я в глаза его не видела, да и никто не видел. Но когда десять лет назад в день святого Михаила твоя тетя вышла за него, она написала всякую восторженную чепуху, словно была девчонкой, а не женщиной тридцати с лишним лет.

— Они подумают, что я неотесанная, — медленно произнесла Мэри. — Наверняка тетя и ее муж — люди хорошо воспитанные. Нам и говорить-то будет почти не о чем.

— Они полюбят тебя такой, как есть, без всякого жеманства. Я хочу, чтобы ты мне пообещала, доченька: когда меня не станет, ты напишешь тете Пейшенс и передашь, что моим последним и самым большим желанием было, чтобы ты поехала к ней.

— Я обещаю, — сказала Мэри, но на сердце у нее стало тяжело и смутно. Будущее казалось таким шатким и неопределенным, совсем скоро она лишится всего, что знала и любила, и даже знакомая исхоженная земля не поможет девушке пережить трудные времена, когда те настанут.

День за днем мать слабела; день за днем жизнь уходила из нее. Она протянула время жатвы, и время сбора плодов, и дожила до первого листопада. Но когда по утрам стали сгущаться туманы и на землю опустились заморозки, когда вздувшаяся река потоком устремилась к бурному морю, а волны с грохотом стали разбиваться на отмелях Хелфорда, вдова беспокойно заворочалась в постели, хватаясь за простыни. Она называла дочь именем своего мертвого мужа и говорила о том, что давно прошло, и о людях, которых Мэри никогда не видала. Три дня больная прожила в своем собственном маленьком мире, а на четвертый день умерла.

Мэри видела, как все, что она любила и понимала, постепенно переходит в чужие руки. Живность продали на Хелстонском рынке. Мебель раскупили соседи. Одному человеку из Каверака понравился их дом, и он его купил. С трубкой в зубах новый хозяин расхаживал по двору и указывал, где и что он будет менять, какие деревья срубит, чтобы открылся вид. Мэри с ненавистью молча наблюдала за ним из окна, складывая пожитки в отцовский сундук.

Этот чужак из Каверака сделал ее нежеланной гостьей в собственном доме: девушка по глазам видела, как он хочет, чтобы она поскорее убралась, да и сама она теперь думала только о том, чтобы уйти от всего этого раз и навсегда. Мэри снова перечитала письмо от тети, написанное неразборчивым почерком на простой бумаге. Тетя писала, что она поражена ударом, который обрушился на ее племянницу, что она понятия не имела о болезни сестры, и вообще так много лет прошло с тех пор, когда она гостила в Хелфорде. «У нас произошли перемены, о которых ты не знаешь, — продолжала тетушка. — Я теперь живу не в Бодмине, а почти в двенадцати милях от него, по дороге в Лонстон. Это дикое и уединенное место, и если ты к нам приедешь, я буду рада твоему обществу, особенно зимой. Я спросила твоего дядю: он не возражает, если только ты воздержана на язык и не болтлива, и согласна нам помогать, когда понадобится. Как ты понимаешь, он не может давать тебе деньги или кормить задаром. За жилье и стол ты будешь помогать нам в баре. Видишь ли, твой дядя — хозяин трактира „Ямайка“».

Мэри сложила письмо и убрала в сундук. Странное приглашение от той улыбчивой тети Пейшенс, которую она помнила.

Холодное, пустое письмо; ни единого слова утешения, никаких сведений, лишь упоминание о том, что племянница не должна просить денег. Тетя Пейшенс, красавица в шелковой юбке, такая деликатная, — и вдруг жена трактирщика! Мама, должно быть, ничего об этом не знала. Это письмо сильно отличалось от того, что десять лет назад написала счастливая невеста.

Как бы там ни было, Мэри дала слово, а обещания надо выполнять. Родной дом продан; здесь ей нет места. Как бы ни приняла ее тетя — она мамина родная сестра; только об этом и следовало помнить. Старая жизнь осталась позади — милая родная ферма и светлые воды Хелфорда. Впереди лежало будущее — и трактир «Ямайка».

Вот так Мэри Йеллан и оказалась в скрипучем тряском дилижансе, который направлялся на север через Труро, стоящий у истоков реки Фал, с его крышами и шпилями, широкими мощеными улицами. Голубое небо над головой все еще напоминало о юге, люди у дверей улыбались и махали рукой вслед громыхавшей карете. Но когда Труро остался в долине позади, небо заволокло, а земля по обе стороны большой дороги стала грубой и невозделанной. Все реже встречались деревни, разбросанные там и сям, и в дверях домов почти не было видно улыбающихся лиц. Деревья попадались лишь изредка; живых изгородей не было вообще. Потом задул ветер и принес с собой дождь. И наконец карета вкатилась в Бодмин, такой же серый и неприветливый, как окружающие его холмы, и пассажиры один за другим стали собирать вещи и готовиться к выходу — все, кроме Мэри, которая неподвижно сидела в своем углу. Кучер — лицо его было мокрым от дождя — заглянул внутрь через окно.

— Вы собираетесь дальше, в Лонстон? — спросил он. — Сегодня ночью лучше не ехать через пустоши. Знаете, вам лучше остаться в Бодмине и уехать утренним дилижансом. Иначе вам придется ехать одной.

— Но меня ждут сегодня, — возразила Мэри. — Я не боюсь поездки. Да я и не собираюсь ехать до самого Лонстона; вы ведь сможете высадить меня у трактира «Ямайка»?

Кучер взглянул на нее с удивлением.

— У трактира «Ямайка»? — переспросил он. — Зачем вам трактир «Ямайка»? Это не подходящее место для девушки. Ей-богу, вы, должно быть, ошиблись. — Он уставился на нее в упор, явно не веря.

— Да, я слышала, что это довольно уединенное место, — ответила Мэри. — Но я и сама не городская. На реке Хелфорд, откуда я родом, всегда тихо, зимой и летом, но мне никогда не было там одиноко.

— Дело тут вовсе не в одиночестве, — ответил кучер. — Может, вы не понимаете, раз вы не местная. Я думаю вовсе не о двадцати с лишним милях пустоши, хотя большинство женщин это испугало бы. Подождите-ка. — Он окликнул через плечо женщину, которая стояла в дверях отеля «Ройял», зажигая лампу над крыльцом, потому что уже стемнело. — Будьте добры, — сказал кучер, — подойдите сюда и урезоньте эту девушку. Мне сказали, что она едет в Лонстон, но она попросила высадить ее у «Ямайки».

Женщина спустилась по ступенькам и заглянула в карету.

— Места там дикие и страшные, — сказала она, — и если вы ищете работу, то на фермах вы ее не найдете. Там, на пустошах, чужих не любят. Лучше вам остаться в Бодмине.

Мэри улыбнулась.

— Со мной все будет хорошо, — сказала она. — Я еду к родным. Мой дядя — хозяин трактира «Ямайка».

Воцарилось долгое молчание. В полутьме кареты Мэри заметила, что мужчина и женщина уставились на нее. Ей вдруг стало зябко и тревожно; она хотела услышать хоть слово ободрения, но этого не последовало. Затем женщина отодвинулась от окна.

— Извините, — медленно проговорила она. — Это, конечно, не мое дело. Спокойной ночи.

Кучер, покраснев, принялся насвистывать, как будто хотел сгладить неловкость положения. Мэри порывисто наклонилась вперед и взяла его за руку:

— Скажите мне… Я не обижусь. Моего дядю здесь не любят? Что-нибудь не так?

Кучеру было явно не по себе. Он говорил сердито и избегал ее взгляда.

— У «Ямайки» дурная слава, странные толки ходят. Знаете, как это бывает. Но я не хочу зря вас путать. Может, это все и неправда.

— Какие толки? — спросила Мэри. — Там что, много пьют? Или мой дядя привечает дурных людей?

Кучер не поддавался.

— Не хочу зря вас пугать, — повторил он, — к тому же я ничего не знаю. Только то, что другие говорят. Порядочные люди в «Ямайку» больше не ходят. Вот и все, что мне известно. В прежние времена мы там поили лошадей и кормили их, и сами заходили промочить горло и перекусить. Но больше мы там не останавливаемся. Мы нахлестываем лошадей, пока не доберемся до перекрестка Пяти Дорог, да и там не задерживаемся.

— Почему люди туда не ходят? В чем причина? — настаивала Мэри.

Кучер медлил с ответом, как будто подыскивая слова.

— Боятся, — произнес он наконец и покачал головой. Больше этот парень ничего не скажет. Возможно, он чувствовал, что нагрубил девушке, или ему стало ее жалко, но минуту спустя он снова заглянул в окно и заговорил: — Не хотите выпить чашку чая перед отъездом? Дорога длинная, а на пустошах холодно.

Мэри покачала головой. Какая уж тут еда. И хотя от чая она бы согрелась, девушке не хотелось выходить из кареты и идти в «Ройял», наверняка та женщина станет ее разглядывать, а люди вокруг — перешептываться. Кроме того, внутри Мэри вдруг кто-то трусливо заныл: «Останься в Бодмине, лучше останься в Бодмине», Девушка боялась, что может сдаться в тепле и уюте «Ройял». Но она ведь пообещала матери поехать к тете Пейшенс и не должна нарушать данное слово.

— Тогда лучше едем, — сказал кучер. — Сегодня ночью мы будем единственными путниками на всей дороге. Вот вам еще один плед на колени. Когда мы перевалим через гору и выберемся из Бодмина, я погоню лошадей, потому что эта ночь — не для путешествий. Я не успокоюсь, пока не доберусь до Лонстона и не лягу в свою постель. Не многие из нас любят ездить через пустоши зимой, да еще в такую грязь. — Он захлопнул дверь и залез на облучок.

Карета загрохотала вниз по улице, мимо надежных и прочных домов, мимо мерцающих огней, мимо случайных прохожих, которые торопились к ужину домой, сгибаясь под напором ветра и дождя. Сквозь ставни на окнах пробивались узкие полоски теплого света свечей: там, должно быть, в очаге горит огонь, на столе постелена скатерть, женщина с детьми садится за ужин, а мужчина греет руки у веселого пламени. Мэри подумала об улыбчивой крестьянке, своей попутчице; та, наверное, тоже сидит сейчас у себя дома, за столом, рядом с детьми. Какая она была уютная, с румянцем во всю щеку, с грубыми натруженными руками! Какую уверенность и спокойствие излучал ее глубокий голос! И Мэри сочинила для себя маленькую историю о том, как она вышла бы из кареты вслед за попутчицей и напросилась бы к той в компанию, и попросила бы ее приютить. Конечно, ей бы не отказали — девушка была в этом уверена. Для нее нашлись бы и улыбка, и дружеская рука, и постель. Она стала бы служить этой женщине, и полюбила бы ее, и вошла бы в ее жизнь, и познакомилась бы с ее близкими.

Но лошади тащились в гору, прочь из города, и в задние окна кареты Мэри видела, как огни Бодмина быстро исчезают один за другим, и вот уже последний отблеск мигнул, задрожал и исчез. Теперь она осталась один на один с ветром и дождем, с двенадцатью милями бесплодной пустоши, отделявшими ее от конечной цели путешествия.

Девушка подумала, что так, должно быть, чувствует себя корабль, покинув безопасную гавань. Ни одно судно не могло бы ощутить себя более одиноким, чем она сейчас, даже если бы ветер грохотал в его снастях и море лизало палубу.

Теперь в карете было темно, потому что факел горел болезненным желтым огнем, и струйка воздуха из щели в крыше заставляла пламя колебаться, угрожая кожаной обивке, поэтому Мэри решила, что лучше его потушить. Дувушка забилась в угол, раскачиваясь из стороны в сторону в трясущейся карете, и ей казалось, что никогда раньше она не знала, каким злым бывает одиночество. Даже карета, которая весь день укачивала ее, как колыбель, теперь, казалось, скрипела и постанывала угрожающе. Ветер пытался сорвать крышу, а потоки ливня, ярость которых больше не сдерживали холмы, с новой злобой барабанили в окна. По обе стороны дороги раскинулась бескрайняя земля. Ни деревьев, ни тропинок, ни отдельных домиков, ни деревушки; только миля за милей холодная пустошь, темная и нехоженая, тянущаяся вплоть до невидимого горизонта. Невозможно здесь жить, подумала Мэри, оставаясь при этом как все люди. Даже дети должны здесь рождаться скрюченные, как почерневшие кусты ракитника, согнутые ветром, который дует здесь всегда, с востока и с запада, с севера и с юга. Их души тоже должны быть скрюченными, а мысли — злобными, потому что этим людям приходится жить среди болот и гранита, жесткого вереска и осыпающегося камня.

Здешние жители — наверняка потомки странного племени, которое спало на этой земле как на подушке, под этим черным небом. В них должно остаться что-то от дьявола. Дорога всё вилась и вилась по темной и молчаливой земле, и ни один огонек ни на мгновение не вспыхнул лучом надежды для одинокой путешественницы в карете. Возможно, на протяжении всей долгой двадцати одной мили, составляющей расстояние между Бодмином и Лонстоном, не имелось никакого жилья; возможно, здесь не было даже пастушьего шалаша на пустынной большой дороге; ничего, кроме одной-единственной мрачной вехи — трактира «Ямайка».

Мэри перестала ориентироваться во времени и пространстве: возможно, они проехали уже сотню миль, а время, наверное, приближалось к полночи. Теперь она цеплялась за безопасность кареты; по крайней мере, карета была ей хоть как-то знакома. Мэри села в нее еще утром, а это было так давно. Каким бы чудовищным кошмаром ни казалась эта бесконечная поездка, все-таки Мэри защищали четыре стены и жалкая протекающая крыша, и рядом — достаточно было окликнуть — сидел кучер. Всё это успокаивало девушку. Наконец ей показалось, что возница погнал лошадей еще быстрее; Мэри слышала, как он орет на них, ветер донес до окна его крик.

Путешественница подняла раму и выглянула наружу. Ее встретил порыв ветра и дождя; он ослепил ее на миг, а потом, отряхнув волосы и откинув их с глаз, Мэри увидела, что карета бешеным галопом мчится по гребню холма, а по обе стороны дороги лежит невозделанная пустошь, чернея сквозь дождь и туман.

Перед ней на вершине холма, слева, в стороне от дороги, возвышалось какое-то строение. На фоне темного неба мрачно чернели высокие трубы. Рядом не было никакого другого дома или хижины. «Ямайка» стояла в гордом одиночестве, открытая всем ветрам. Мэри закуталась в плащ и застегнула пряжку на поясе. Кучер натянул поводья, и лошади остановились; они взмокли от пота, несмотря на дождь, и над их спинами облаком поднимался пар.

Кучер слез с облучка, прихватив с собой сундук пассажирки. Он торопился и постоянно оглядывался через плечо на дом.

— Приехали, — сказал он. — Идите через двор. Постучите в дверь, и вас впустят. Мне надо торопиться, а то я сегодня не попаду в Лонстон.

Через секунду кучер уже был на козлах, с поводьями в руках. Он гикнул на лошадей, лихорадочно их нахлестывая. Трясясь и раскачиваясь, карета в мгновение ока спустилась по дороге и исчезла, поглощенная тьмой, будто ее никогда и не было.

Мэри стояла одна со своим сундуком. Она услышала, как в темном доме позади нее отодвигают засовы, и дверь распахнулась. Огромная фигура вышла во двор, размахивая фонарем.

— Кто там? — донесся громкий голос. — Что вам здесь нужно?

Мэри шагнула вперед и взглянула в лицо мужчины.

Свет слепил ей глаза, и девушка ничего не могла разглядеть. Человек размахивал перед ней фонарем и вдруг рассмеялся, схватил ее за руку и грубо втащил на крыльцо.

— Ах, так это ты? — сказал он. — Значит, все-таки приехала! Я твой дядя, Джосс Мерлин. Добро пожаловать в трактир «Ямайка»!

Он снова засмеялся и, смеясь, затащил девушку под защиту дома, захлопнул дверь и поставил фонарь на стол в коридоре. Хозяин и гостья оказались лицом к лицу друг с другом.

Глава вторая

С виду это был великан: не человек, а глыба, почти семи футов ростом, со сросшимися черными бровями и смуглым цветом кожи, как у цыгана. Густые темные волосы закрывали уши, на глаза спадала челка. Похоже, дядюшка был силен как бык: мощные плечи, длинные, почти до колен руки и огромные, как два окорока, кулаки. Его тело было таким огромным, что голова казалась слишком маленькой и утопала в плечах, а в сочетании с черными бровями и густой шапкой волос это делало его похожим на гигантскую ссутулившуюся гориллу. Но несмотря на длинные конечности и мощное сложение, в чертах лица дяди не было ничего обезьяньего: крючковатый нос изгибался почти до самого рта, который когда-то, пожалуй, был безупречной формы, но теперь ввалился, а его большие темные глаза оставались все еще красивыми, несмотря на морщинки, мешки и красные прожилки.

Самым лучшим из всего, что осталось у этого человека, были зубы, крепкие и очень белые, так что когда он улыбался, они ярко сверкали на смуглом лице, придавая ему сходство с тощим и голодным волком. И хотя между улыбкой человека и обнаженными клыками волка разница огромная, у Джосса Мерлина это было одно и то же.

— Итак, ты — Мэри Йеллан, — сказал он наконец, возвышаясь над ней как башня и наклонив голову, чтобы получше рассмотреть племянницу, — и ты проделала весь этот путь, чтобы присматривать за дядей Джоссом. Это очень мило с твоей стороны.

Он снова рассмеялся, дразня девушку, и его смех разнесся по всему дому, больно ударив по натянутым нервам Мэри.

— А где тетя Пейшенс? — спросила она, вглядываясь в тускло освещенный коридор, унылый, выложенный холодными каменными плитами, с узкой шаткой лестницей. — Значит, она меня не ждет?

— Где тетя Пейшенс? — передразнил он. — Где моя дорогая тетушка, которая меня поцелует, и приголубит, и будет со мной нянчиться? Ты что, ни минутки не можешь без нее обойтись? И разве ты не поцелуешь дядю Джосса?

Мэри отшатнулась. Мысль о том, чтобы поцеловать этого человека, возмутила ее. Он явно был или не в себе, или пьян. А может, и то и другое. Однако сердить хозяина девушка не хотела; для этого она была слишком напугана.

Дядюшка угадал ее мысли, что пронеслись в ее голове, и снова засмеялся.

— Не бойся, — сказал он, — я тебя не трону. Со мной ты как в церкви, в полной безопасности. Мне никогда не нравились темноволосые женщины, дорогая, и у меня есть чем заняться, кроме как играть в «кроватку» с собственной племянницей.

Он презрительно осклабился на девушку сверху вниз, словно сочтя ее за дурочку и устав от собственных шуток. Затем запрокинул голову и проревел:

— Пейшенс, какого черта ты там возишься? Тут девчонка приехала, хнычет, тебя зовет. Ее уже тошнит от моего общества.

Наверху послышались какая-то возня и шарканье. Потом показался огонек свечи, и раздалось восклицание. Вниз по узкой лестнице спустилась женщина, рукой заслоняя глаза от света. На ее жидких седых волосах, космами свисавших на плечи, был засаленный домашний чепец. Тщетно пытаясь восстановить кудряшки, она закрутила кончики волос, но ее волосы давно перестали виться. Лицо хозяйки истаяло, и кожа плотно обтягивала скулы. Глаза, большие и удивленные, как будто все время о чем-то спрашивали, а губы нервно двигались, то плотно сжимаясь, то разжимаясь. На женщине была застиранная полосатая юбка, когда-то вишневая, а теперь вылинявшая до розовой; на плечи наброшена залатанная шаль. Она, видимо, только что прикрепила новую ленту к чепцу, в слабой попытке украсить свой наряд, и это внесло в наряд фальшивую и нелепую ноту. Ярко-алая лента резко контрастировала с бледностью ее лица. Мэри тупо глазела на хозяйку, пораженная внезапной жалостью. Неужели это бедное, истерзанное существо, одетое как побирушка, выглядящее много старше своих лет, и есть та очаровательная тетя Пейшенс, образ которой она хранила в своих мечтах и воспоминаниях?

Маленькая женщина спустилась по лестнице в прихожую; она взяла руки Мэри в свои и пристально взглянула ей в лицо.

— Ты и в самом деле приехала? — прошептала тетушка. — Ты и правда моя племянница Мэри Йеллан? Дитя моей дорогой сестры?

Мэри кивнула, благодаря Бога за то, что мать не видит ее сейчас.

— Дорогая тетя Пейшенс, — ласково сказала она, — я очень рада снова видеть тебя. Так много долгих лет прошло с тех пор, как ты приезжала к нам в Хелфорд.

Женщина продолжала трогать девушку руками, разглаживая ее одежду и ощупывая ее, и вдруг прижалась к Мэри, уткнула голову в ее плечо и начала плакать, громко и ужасно, судорожно всхлипывая.

— А ну прекрати! — зарычал ее муж. — Разве так встречают гостей? С чего это ты раскудахталась, дурища? Ты что, не видишь, девчонке надо поужинать? Отведи ее на кухню и дай ей бекона и чего-нибудь выпить.

Он нагнулся и закинул на плечо сундук Мэри, как будто тот весил меньше бумажного пакета.

— Я отнесу вещи в ее комнату, — сказал он, — и, если на столе не будет ужина к тому времени, когда я вернусь, тебе будет из-за чего поплакать: и тебе тоже, если захочешь, — добавил он, резко придвинув свое лицо к лицу Мэри и приложив огромный палец к ее губам. — Ты как, ручная или кусаешься? — И снова его смех загремел до самой крыши. Дядюшка с грохотом поднимался вверх по лестнице с сундуком на плечах.

Тетя Пейшенс взяла себя в руки. Она предприняла отчаянное усилие и улыбнулась, поправляя жидкие локоны старым жестом, который Мэри смутно помнила, а затем, нервно моргая и гримасничая, повела племянницу в еще один мрачный коридор, а оттуда в кухню, которая была освещена тремя свечами; в очаге тлел торф.

— Ты не должна обижаться на дядю Джосса, — сказала тетушка совсем другим тоном, почти заискивающе; так забитая собака, постоянной жестокостью приученная к полному повиновению, несмотря на все пинки и ругательства будет драться за своего хозяина, как тигр. — Знаешь, твоему дяде нужно потакать; он всегда все делает по-своему, и те, кто его не знает, сначала не могут его понять. Он очень хороший муж и всегда был таким со дня нашей свадьбы.

Хозяйка механически хлопотала на кухне: двигалась туда-сюда по каменному полу, накрывала на стол, доставала хлеб, сыр и сковородку из большого буфета за деревянной перегородкой. Мэри скорчилась у огня в безнадежной попытке согреть озябшие пальцы.

Кухня была полна торфяного дыма. Он поднимался до самого потолка, заползал в углы и висел в воздухе прозрачным голубоватым облаком. Дым щипал Мэри глаза, забирался в ноздри, оседал на языке.

— Тебе скоро понравится твой дядя Джосс, ты привыкнешь к его странностям, — продолжала тетя. — Он очень хороший человек и очень храбрый. Его в округе все знают и очень уважают. Никто и слова дурного не скажет про Джосса Мерлина. У нас здесь бывает большая компания. Тут не всегда так тихо, как сейчас. Знаешь, это ведь большая дорога. Почтовые кареты ездят каждый день. И все дворяне очень любезны с нами, очень любезны. Вот как раз вчера сюда заглянул один сосед, и я испекла ему пирог на вынос. «Миссис Мерлин, — сказал он, — вы единственная женщина в Корнуолле, которая умеет печь пироги». Вот так прямо и сказал. И даже сам помещик — знаешь, сквайр Бассат из Норт-Хилла, ему принадлежат все земли в округе, — он тут на днях проезжал мимо меня по дороге — во вторник это было, — так он снял шляпу. «Доброе утро, мадам», — сказал сквайр и поклонился мне с лошади. Говорят, в свое время он был большой повеса. А тут как раз выходит Джосс из конюшни, он там чинил колесо у двуколки. «Как жизнь, мистер Бассат?» — говорит. «Огромна, как и ты, Джосс», — отвечает сквайр, и оба расхохотались.

Мэри что-то пробормотала в ответ на эту речь, но ей было больно и страшно смотреть, как, рассказывая, тетя Пейшенс прячет от нее глаза, да и сама по себе беглость ее речи была подозрительна. Хозяйка говорила, как ребенок, который обладает талантом выдумщика и сам себе рассказывает истории. Мэри больно задело то, что тетя играет такую роль, и ей хотелось, чтобы та поскорее замолчала, потому что этот поток слов пугал еще больше, чем слезы. За дверью послышались шаги, и с замиранием сердца Мэри поняла, что Джосс Мерлин уже спустился и, вполне возможно, слушал разговоры жены.

Тетя Пейшенс тоже его услышала; она побледнела и судорожно задвигала ртом. Хозяин вошел и остановился, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Что, уже раскудахтались? — спросил он. Ни смеха, ни улыбки, глаза его сузились. — Быстро же ты перестаешь плакать, если можно поговорить. Я тебя слышал, глупая трещотка — кулдык, кулдык, кулдык, как индейка. Думаешь, твоя драгоценная племянница поверила хоть единому слову? Да ты и ребенка не одурачила бы, не то что такую охапку нижних юбок, как она.

Дядюшка оттащил от стены стул и грохнул им об стол, а затем сел, и стул заскрипел под его тяжестью. Потом хозяин взял хлеб, отрезал себе толстый ломоть и густо намазал его жиром. Он запихнул хлеб в рот, так что жир потек у него по подбородку, и жестом поманил Мэри к столу.

— Тебе нужно поесть, я вижу, — сказал трактирщик, аккуратно отрезал ей тонкий кусочек хлеба, разделил на четыре части и намазал маслом. Все это дядя проделал очень деликатно, явив полный контраст тому, как делал для себя — Мэри едва ли не ужаснулась этому внезапному переходу от животной грубости к утонченной заботливости. Как будто в пальцах этого человека скрывалась какая-то сила, которая превращала их из орудий насилия в ловких и искусных слуг. Если бы он отрезал ломоть хлеба и швырнул Мэри в лицо, она бы не так испугалась; это соответствовало тому, что она уже видела. Но его переход к любезности, быстрые и изящные движения рук оказались внезапным и довольно зловещим открытием — зловещим, потому что это было неожиданно и необычно. Гостья тихо поблагодарила хозяина и стала есть.

Тетя, которая ни слова не сказала с тех пор, как вошел ее муж, жарила над огнем бекон. Все молчали. Мэри чувствовала, что Джосс Мерлин наблюдает за женой через стол; она слышала, как позади нее тетя неловкими пальцами возится с горячей ручкой сковородки. Через минуту она ее уронила и огорченно вскрикнула. Мэри поднялась с места, чтобы помочь, но Джосс грозно велел ей сесть.

— Одной дуры вполне хватит, куда уж тут две! — заорал он. — Сиди, а твоя тетка пусть уберет, что она там напакостила. Не впервой. — Он откинулся на спинку стула и стал ковырять пальцами в зубах. — Что будешь пить? — спросил он. — Бренди, вино или эль? Ты здесь скорее умрешь от голода, чем от жажды. У нас в «Ямайке» глотка не пересохнет. — И Джосс засмеялся, подмигнув племяннице, и показал язык.

— Я выпью чашку чаю, если можно, — сказала Мэри. — Я не привыкла к спиртному, да и к вину тоже.

— Да ну? Впрочем, тебе же хуже. Можешь сегодня выпить чаю, но, ей-богу, через месяц-другой тебе захочется бренди.

Дядя потянулся через стол и взял ее за руку.

— У тебя премиленькая лапка для девушки, которая работала на ферме, — сказал он. — Я боялся, что она окажется грубой и красной. Знаешь, когда мужика тошнит? Если эль ему наливает уродливая рука. Не то чтобы мои завсегдатаи чересчур привередливы, но ведь у нас в трактире «Ямайка» до сих пор не было девушки за стойкой. — Дядюшка насмешливо поклонился и отпустил ее руку. — Пейшенс, дорогая, — сказал он. — Вот ключ. Сходи и принеси мне бутылку бренди, ради Бога. У меня такая жажда, что ее не утолят все воды Дазмэри.

Жена заторопилась и исчезла в коридоре. Хозяин снова принялся ковырять в зубах, время от времени насвистывая, а Мэри ела хлеб с маслом и пила чай, который он поставил перед ней. Голова у девушки раскалывалась от боли, она едва не теряла сознание. Глаза слезились от торфяного дыма. Но, несмотря на усталость, Мэри продолжала наблюдать за дядей, потому что ей уже отчасти передалась нервозность тети Пейшенс, и она чувствовала, что в некотором смысле они здесь — как мыши в мышеловке, из которой невозможно выбраться, а дядя играет с ними, как чудовищный кот.

Через несколько минут тетушка вернулась с бутылкой бренди, которую поставила перед мужем, и пока она дожаривала бекон и накладывала его Мэри и себе, дядя все пил и пил, тупо уставясь перед собой и постукивая ногой по ножке стола. Вдруг он грохнул по столу кулаком так, что тарелки и чашки затряслись, а одна тарелка свалилась на пол и разбилась.

— Вот что я тебе скажу, Мэри Йеллан! — заорал он. — Я хозяин в этом доме, и я заставлю тебя это понять. Если будешь делать, что велят, помогать по дому и обслуживать моих посетителей, то я тебя пальцем не трону. Но ей-богу, если ты откроешь рот и что-нибудь вякнешь, я тебя обломаю, и ты станешь такая же ручная, как твоя тетушка.

Мэри смотрела ему прямо в лицо через стол. Она зажала руки между колен, чтобы Джосс не видел, как они дрожат.

— Я вас понимаю, — ответила она. — Я по натуре не любопытна и в жизни никогда не сплетничала. Мне неважно, чем вы занимаетесь в трактире и какая у вас тут компания; я стану делать работу по дому, и у вас не будет причин ворчать. Но если вы каким-нибудь образом обидите тетю Пейшенс, я немедленно уйду из трактира «Ямайка», найду судью, приведу его сюда и напущу на вас закон; вот тогда и попробуйте меня обломать, если захотите.

Мэри сильно побледнела. Она знала, что если трактирщик сейчас обрушится на нее, она сломается, заплачет, и он навсегда получит над нею власть. Поток слов вырвался у нее против воли, и, терзаемая жалостью к бедному забитому существу, в которое превратилась ее тетя, Мэри не могла их контролировать. Сама того не зная, она спасла себя, потому что выказанное ею присутствие духа произвело на этого человека впечатление, он откинулся на спинку стула и как будто смягчился.

— Это прелестно, — сказал дядюшка, — и как хорошо сказано. Теперь мы знаем, что у нас за постоялица. Только тронь — и она покажет когти. Ладно, дорогая; мы с тобой больше сродни друг другу, чем я думал. Если придется играть, будем играть вместе. В один прекрасный день у меня может найтись для тебя в «Ямайке» работа, да такая, какую ты никогда не делала. Мужская работа, Мэри Йеллан, когда приходится играть с жизнью и смертью.

Мэри услышала рядом с собой сдавленный вздох изумления.

— Ах, Джосс, — прошептала тетя Пейшенс, — Джосс, прошу тебя!

В ее голосе было столько настойчивости, что Мэри с удивлением взглянула на нее. Она увидела, как тетя наклонилась вперед и старается заставить мужа замолчать. И то, как напряженно вытянулся при этом ее подбородок, и выражение муки в глазах тетушки напугали Мэри гораздо больше всего, что случилось в эту ночь. Ей вдруг стало жутко, зябко и довольно мерзко. Что повергло тетю Пейшенс в такую панику? Что собирался сказать ей Джосс Мерлин? Девушка чувствовала, что за всем этим кроется какая-то болезненная и, наверное, ужасная странность. Дядя нетерпеливо махнул рукой.

— Ступай в постель, Пейшенс, — сказал он. — Надоело видеть твой череп за обеденным столом. Мы с девчонкой понимаем друг друга.

Женщина тут же встала и пошла к двери, в последний раз в бессильном отчаянии оглянувшись на мужа. Они слышали, как она поднимается по лестнице. Джосс Мерлин и Мэри остались одни. Трактирщик оттолкнул от себя пустой стакан и сложил руки на столе.

— У меня есть одно слабое место, и я скажу тебе, что это такое, — заговорил он. — Это пьянство. Я понимаю, что это — настоящее проклятье, но я не могу остановиться. Когда-нибудь оно меня погубит, и поделом. Иногда целыми днями я пью всего ничего, как сегодня. А потом на меня вдруг наваливается жажда, и я начинаю пьянствовать. Насасываюсь часами. Здесь и власть, и слава, и женщины, и царство Божие — всё в одном. Я тогда чувствую себя королем, Мэри. Мне кажется, что двумя пальцами я могу править миром. Это рай и ад одновременно. И тогда я начинаю говорить и говорю до тех пор, пока все, что я наболтал, не разносится на все четыре стороны. Я запираюсь у себя в комнате и выкрикиваю свои секреты в подушку. Твоя тетка запирает меня на ключ, а я, когда протрезвею, молочу в дверь, и она меня выпускает. Об этом ни одна живая душа не знает, кроме нас двоих, а теперь я сказал еще и тебе. Сказал потому, что уже немного пьян и не могу держать язык за зубами. Но я не настолько пьян, чтобы потерять голову. Я не настолько пьян, чтобы разболтать тебе, почему я живу в этом Богом забытом месте и почему я хозяин трактира «Ямайка». — Дядюшка охрип и говорил теперь почти шепотом. Огонь в очаге угасал, и темные тени протянули по стене свои длинные пальцы. Свечи тоже догорали и отбрасывали на потолок чудовищную тень Джосса Мерлина. Трактирщик улыбнулся племяннице и дурацким пьяным жестом приставил к носу палец.

— Я тебе этого не сказал, Мэри Йеллан. Нет-нет, у меня еще осталась капля здравого смысла и хитрости. Если хочешь узнать больше, можешь спросить свою тетку. Она тебе наплетет. Я слышал, как она сегодня расхвасталась, говорила, будто у нас тут хорошая компания, а помещик снимает перед ней шляпу. Вранье. Все вранье. Я тебе скажу больше — ты все равно об этом узнаешь, — сквайр Бассат до смерти боится сунуть сюда нос. Если он меня встретит на дороге, то перекрестится и пришпорит коня. Да и все остальные господа тоже. Ни дилижансы здесь больше не останавливаются, ни почтовые кареты. А мне плевать. У меня достаточно посетителей. Чем дальше держатся от меня все эти господа, тем лучше. Да и с выпивкой тут все в порядке. Есть такие, кто приходит в «Ямайку» в субботу вечером, а есть и другие, кто запирает дверь на ключ и спит, заткнувши уши. Бывают ночи, когда во всех домах на пустоши тихо и темно, и только окна трактира «Ямайка» сверкают на мили вокруг. Говорят, что наши крики и пенье слышны далеко внизу, даже на фермах за Ратфором. Ты будешь в баре в такие ночи, если захочешь, и увидишь, с кем я вожу компанию.

Мэри сидела очень тихо, вцепившись пальцами в стул. Она не смела пошевелиться, боясь внезапной перемены настроения, которую она уже наблюдала в дядюшке и которая заставила бы его перейти от этого неожиданно интимного, доверительного тона к резкой и вульгарной грубости.

— Они все меня боятся, — продолжал трактирщик, — вся это чертова свора. Боятся меня, который не боится никого. Говорю тебе, если бы у меня было образование, если бы я в свое время учился, я бы сейчас разгуливал по Англии рядом с самим королем Георгом. Мне мешает пьянство, пьянство и моя горячая кровь. Это наше родовое проклятье, Мэри. Не было на свете ни единого Мерлина, который тихо умер бы в своей постели. Моего отца повесили в Эксетере — он сцепился с одним парнем и убил его. Моему деду отрезали уши за воровство; его выслали на поселение, и он умер в тропиках от укуса змеи — впал в буйное помешательство и умер. Я старший из трех братьев, и все мы родились под сенью Килмара, там, за пустошью Двенадцати Апостолов. Если идти через Восточную пустошь, до Тростникового брода, то увидишь огромную гранитную скалу, которая пронзает небо, как рука дьявола. Это и есть Килмар. Тот, кто родился под сенью Килмара, обязательно пристрастится к выпивке, точь-в-точь как я. Мой брат Мэтью утонул в Труартском болоте. Мы думали, что парень подался в матросы, и ничего о нем не знали, а потом летом случилась засуха, семь месяцев не было дождя, и мы увидели Мэтью. Он торчал в трясине, вытянув руки над головой, а вокруг него летали кроншнепы. Мой братец Джем, черт бы его побрал, был тогда еще совсем младенец. Держался за мамины юбки, когда мы с Мэтом уже были взрослые мужчины. Мы с Джемом никогда ни в чем не сходились. Слишком уж он умен, больно остер на язык. Ох, когда-нибудь его поймают и повесят, точь-в-точь как моего отца.

Хозяин ненадолго замолк, уставясь на пустой стакан. Потом поднял его и снова опустил.

— Ну ладно, — сказал он, — я сказал достаточно. На сегодня хватит. Иди в постель, Мэри, пока я не свернул тебе шею. Вот свечка. Твоя комната над крыльцом.

Мэри, не говоря ни слова, взяла подсвечник и хотела было пройти мимо дяди, но тот схватил ее за плечо и повернул лицом к себе.

— Будут ночи, когда ты услышишь стук колес на дороге, — сказал он, — и эти колеса не проедут мимо, а остановятся у трактира «Ямайка». И ты услышишь шаги во дворе и голоса под окном. Когда это случится, ты останешься в постели, Мэри Йеллан, и с головой завернешься в одеяло. Понятно?

— Да, дядя.

— Очень хорошо. А теперь убирайся, и если ты задашь мне еще хоть один вопрос, я переломаю тебе все кости.

Мэри вышла из кухни в темный коридор, ударилась о скамью в прихожей и поднялась по лестнице, нащупывая дорогу руками, пытаясь понять, где она находится, оглядываясь и снова поворачиваясь лицом к лестнице. Дядя сказал, что ее комната — над крыльцом, и девушка осторожно пошла через темную площадку мимо дверей — по две с каждой стороны; должно быть, это комнаты для гостей, и они ждут путешественников, которые здесь не появляются и не ищут крова под крышей трактира «Ямайка». Она наткнулась еще на одну дверь, повернула ручку и в дрожащем пламени свечи увидела, что это ее комната, потому что дорожный сундук стоял на полу.

Стены были грубо сколочены и не оклеены обоями, дощатый пол — голый. Перевернутый вверх дном ящик с треснутым зеркалом на нем служил туалетным столиком. Ни кувшина, ни таза не было; Мэри подумала, что умываться придется на кухне. Кровать заскрипела, когда девушка на нее присела, а два тощих одеяла казались влажными на ощупь. Она решила не раздеваться, а лечь поверх постели прямо в дорожном платье, каким бы оно ни было пыльным, и завернуться в плащ. Мэри подошла к окну и выглянула наружу. Ветер стих, но дождь все еще шел — мелкая гадкая морось, которая струйками стекала по стене дома и размазывала грязь по подоконнику.

С дальнего конца двора донесся шум, странный звук, напоминающий стон больного животного. Было слишком темно, но девушка смогла разглядеть какой-то темный силуэт, тихо раскачивающийся из стороны в сторону. На один кошмарный миг воображение, воспламененное россказнями Джосса Мерлина, заставило ее подумать, что это виселица, а на ней — мертвец. Но потом Мэри поняла, что это всего лишь вывеска трактира. Поскольку хозяин не обращал на нее внимания, она расшаталась и теперь раскачивается взад-вперед при малейшем дуновении ветра. Всего-навсего жалкая разбитая доска, когда-то гордо водруженная здесь; а теперь белые буквы расплылись и выцвели, и надпись, раскачиваясь в стороны, сообщала всем четырем ветрам: «Трактир „Ямайка“», «Трактир „Ямайка“». Мэри опустила ставень и забралась на кровать. Зубы у нее стучали, руки и ноги окоченели. Девушка долго сидела, скорчившись на постели, предаваясь отчаянию. Она раздумывала, можно ли вырваться из этого дома и найти обратную дорогу, проделать двенадцать долгих миль до Бодмина. Мэри прикидывала, не слишком ли она устала и не свалится ли в смертельном изнеможении на обочине, и не заснет ли прямо на месте лишь для того, чтобы утренний свет разбудил беглянку и она увидела бы возвышающуюся над собой огромную фигуру Джосса Мерлина.

Мэри закрыла глаза и тут же увидела его улыбающееся лицо, а потом улыбка сменилась хмурой гримасой. Гримаса распалась на тысячу морщин, когда трактирщик затрясся от ярости, и она увидела огромную шапку черных волос, крючковатый нос и длинные мощные пальцы, в которых сквозила такая смертоносная грация.

Мэри чувствовала, что попалась, как птичка в силки, и как бы ни боролась, спасенья нет. Если она хочет стать свободной, то нужно уйти прямо сейчас — вылезти в окно и бежать, как сумасшедшая, по белой дороге, которая змеей протянулась через пустоши. Завтра будет поздно.

Она подождала, пока не услышала на лестнице шаги. Девушка слышала, как трактирщик что-то бормочет себе под нос. Затем он, к ее облегчению, свернул и пошел по другому коридору, налево от лестницы. Вдалеке хлопнула дверь, и наступила тишина. Мэри решила, что больше не будет ждать. Если она останется под этой крышей хотя бы на одну ночь, силы покинут ее, и она пропадет. Пропадет, сойдет с ума и сломается, как тетя Пейшенс. Девушка открыла дверь и прокралась в коридор. На цыпочках подошла к лестнице. Остановилась и прислушалась. Ее рука была на перилах, а нога на верхней ступеньке, когда она услышала звук, доносившийся из другого коридора. Кто-то плакал. Кто-то, чье дыхание вырывалось со всхлипываниями и спазмами; кто-то, пытавшийся заглушить звук подушкой. Это была тетя Пейшенс. Мэри подождала минуту, а потом повернулась и пошла обратно в свою комнату, бросилась на кровать и закрыла глаза. Что бы ни ждало ее в будущем и как бы она ни была напутана, она не уйдет из трактира «Ямайка» сейчас. Она должна остаться с тетей Пейшенс. Она нужна здесь. Может быть, Мэри сможет утешить тетю Пейшенс, и они придут к взаимопониманию, и каким-нибудь образом — сейчас девушка была слишком утомлена, чтобы понять, как именно, — она сможет защитить тетю Пейшенс и встанет между нею и Джоссом Мерлином. Семнадцать лет ее мать жила и работала одна и испытала больше трудностей, чем когда-либо придется испытать Мэри. Уж она бы не убежала, испугавшись полубезумного дядюшки. Мама бы не испугалась дома, пропахшего злом, как бы одиноко ни стоял он на открытом всем ветрам холме — одинокой вехой, бросающей вызов человеку и буре. У матери Мэри хватило бы смелости сразиться с врагами. Не только сразиться, но и победить их в конце концов. Эта женщина была не из тех, кто отступает.

Мэри долго лежала на жесткой постели, и ее голова была переполнена мыслями, когда она молилась на сон грядущий. Каждый звук оказывался новым ударом по нервам — от мышиного шороха в углу позади нее до скрипа вывески во дворе. Девушка считала минуты и часы бесконечной ночи, и только когда первый петух пропел в поле за домом, она перестала считать, вздохнула и заснула как убитая.

Глава третья

Когда Мэри проснулась, с запада дул сильный ветер и сквозь пропитанный влагой воздух светило бледное солнце. Дребезжание окна пробудило девушку от сна. Дневной свет и цвет неба подсказали Мэри, что она заспалась и сейчас, должно быть, уже больше восьми часов. Выглянув в окно, она увидела открытую дверь конюшни и свежие следы копыт на грязи. Испытав огромное облегчение, девушка поняла, что хозяин, должно быть, уехал из дома и она хоть немного сможет побыть с тетей Пейшенс наедине.

Мэри торопливо распаковала сундук, вытащила толстую юбку, цветной передник и тяжелые туфли, которые носила на ферме. Через десять минут она уже умывалась в глубине кухне, там, где моют посуду. Тетя Пейшенс вернулась из курятника за домом, неся в переднике свежие яйца, только что собранные из-под кур, и вынула их со слегка таинственной улыбкой.

— Я подумала, что тебе захочется съесть яичко на завтрак, — сказала она. — Я видела, что вчера ты была слишком усталой и не могла как следует поесть. И я приберегла тебе капельку сливок.

Сегодня тетушка держалась вполне нормально и, несмотря на красные ободки вокруг глаз, говорившие о беспокойной ночи, совершенно очевидно старалась быть бодрой. Мэри решила, что лишь в присутствии мужа Пейшенс раскисает, как испуганный ребенок, а в его отсутствие обладает способностью все забывать — тоже как ребенок, — и может получать удовольствие от таких мелочей, как приготовление завтрака для Мэри.

Обе они избегали упоминаний о минувшей ночи и хозяине. Куда он отправился и зачем, Мэри не спрашивала, да ей было и все равно: она была только рада от него избавиться. Мэри видела, что тете хотелось поговорить о вещах, не связанных с ее нынешней жизнью; казалось, она боится любых вопросов, и Мэри, щадя Пейшенс, погрузилась в описание последних лет жизни в Хелфорде, болезни и смерти матери.

Трудно было сказать, насколько вникает во все это тетя Пейшенс; конечно, она время от времени кивала и поджимала губы, и качала головой, и издавала короткие восклицания; но Мэри казалось, что годы страха и тревог отняли у бедняжки способность сосредоточиться и что какой-то подспудный ужас не дает ей полностью заинтересоваться какой бы то ни было беседой.

Все утро женщины занимались обычной работой по дому, и таким образом Мэри смогла получше осмотреть трактир.

Это было мрачное, несуразное строение с длинными коридорами и неожиданно возникающими комнатами. В бар вел отдельный вход с боковой стороны дома, и хотя комната эта теперь пустовала, в ее атмосфере чувствовалось что-то тяжелое, напоминающее о том времени, когда она была в последний раз полна: застоявшийся привкус старого табака, кислый запах спиртного и потных и грязных человеческих тел, тесно прижатых друг к другу на темных замызганных скамьях.

Несмотря на все неприятные ассоциации, которые она вызывала, это была единственная комната в трактире, казавшаяся обитаемой, а не мрачной и тоскливой. Другие помещения были запущенными и неиспользуемыми; даже гостиная рядом с вестибюлем имела заброшенный вид, казалось, уже много месяцев прошло с тех пор, как честный путник переступил ее порог и согрел свою спину у жаркого огня. Комнаты для постояльцев наверху были в еще худшем состоянии. В одной из них хранился всякий хлам, у стены громоздились ящики и старые попоны, изгрызенные и изорванные выводками крыс или мышей. В комнате напротив на сломанной кровати лежали картошка и репа.

Мэри догадалась, что ее комнатка раньше тоже была в таком же состоянии, и только благодаря тете она теперь хоть как-то обставлена. В комнату хозяев, дальше по коридору, девушка не осмелилась войти. Этажом ниже, в конце длинного коридора, который шел параллельно верхнему в противоположную сторону от кухни, находилась другая комната, дверь ее оказалась заперта. Мэри вышла во двор, чтобы заглянуть туда через окно, но к раме была прибита доска, и она ничего не смогла разглядеть.

Дом и пристройки образовывали три стороны квадратного двора, в центре которого были поросший травой земляной вал и поилка для скота. Дальше лежала дорога, тонкая белая лента тянулась в обе стороны до самого горизонта, окруженная поросшей вереском пустошью, коричневой и набухшей от проливных дождей. Мэри вышла на дорогу и огляделась вокруг: повсюду, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме черных холмов и торфяников. Трактир с его высокими строениями из серого шифера хотя и казался негостеприимным и необитаемым, был единственным жилищем посреди этого ландшафта. К западу от «Ямайки» вздымали свои вершины высокие скалистые холмы. Некоторые из них имели ровные склоны, и трава на них отливала желтизной под непостоянным зимним солнцем; однако другие производили зловещее впечатление своими вершинами, увенчанными гранитом и огромными каменными плитами. Солнце то и дело заслоняли облака, и длинные тени пробегали над пустошью, как пальцы. Цвет появлялся пятнами; временами холмы были пурпурными, чернильными или пестрыми, а затем слабый луч солнца пробивался сквозь тонкое облачко, и один холм становился золотисто-коричневым, тогда как его соседи по-прежнему томились в темноте. Картина ни на миг не оставалась одной и той же: к востоку царил жаркий полдень и пустошь была неподвижна, как песок в пустыне, а к западу арктическая зима уже опустилась на холмы, принесенная рваным облаком, похожим на плащ разбойника с большой дороги и просыпавшим град, снег и колючий дождь на гранитные вершины. Воздух здесь был здоровый, сладко пахнущий, холодный, как в горах, и удивительно чистый. Это явилось откровением для Мэри, привыкшей к теплому и мягкому климату Хелфорда, с его высокими зелеными живыми изгородями и большими деревьями. Даже восточный ветер там не был суровым, так как плечо мыса служило защитой для тех, кто жил на суше, и только река при восточном ветре становилась вдруг бурной и зеленой, а гребни волн взбивались пеной.

Каким бы угрюмым и недружелюбным ни был этот новый для нее край, с бесплодной и невозделанной землей, с трактиром «Ямайка», стоящим в одиночестве на холме, открытом всем ветрам, в воздухе словно витал какой-то вызов, который побуждал Мэри Йеллан пойти на риск. Он будоражил ее, вызывая краску на щеках и блеск в глазах; он играл ее волосами, задувая их в лицо девушке; глубоко дыша, она сквозь ноздри втягивала его в легкие, и это было упоительнее и слаще сидра. Мэри подошла к водостоку и подставила ладони под струю. Вода здесь бежала чистая и холодная, как лед. Девушка сделала несколько глотков; это оказалось не похоже ни на какую воду, которую ей приходилось раньше пить, — странная, горьковатая жидкость с легким привкусом торфа, как от дыма из кухонного очага.

Вкус был глубокий и освежающий, и Мэри полностью утолила жажду.

Она почувствовала себя крепкой телом и сильной духом и отправилась обратно в дом искать тетю Пейшенс, с аппетитом предвкушая обед, который, как она надеялась, уже ждал ее. Девушка с удовольствием набросилась на тушеную баранину с репой и, утолив голод впервые за последние сутки, почувствовала, что смелость вернулась к ней и она готова пойти на риск и расспросить тетю, каковы бы ни оказались последствия.

— Тетя Пейшенс, — начала она, — а как получилось, что дядя стал хозяином трактира «Ямайка»?

Внезапная прямая атака застала женщину врасплох, и она некоторое время в упор смотрела на Мэри, не отвечая. Затем вспыхнула и принялась судорожно двигать ртом.

— Ну, — нерешительно завела она, — это… это очень известное место здесь, на дороге. Ты и сама видишь, это главная дорога с юга на север. Дилижансы проезжают здесь два раза в неделю. Они едут из Труро, из Бодмина и из других мест в Лонстон. Ты сама вчера приехала на одном из таких дилижансов. На дороге всегда есть народ. Путешественники, едущие по служебным и личным делам, и иногда моряки из Фалмута.

— Да, тетя Пейшенс. Но почему они не останавливаются в «Ямайке»?

— Останавливаются. Они часто заказывают выпивку в баре. У нас тут клиентов много.

— Как ты можешь это говорить, если гостиной вы не пользуетесь, а комнаты для гостей забиты всяким хламом и годятся только для мышей и крыс? Я же сама это видела. Я и раньше бывала в трактирах — гораздо меньше вашего. У нас дома, в деревне, тоже имелся трактир. Его хозяин был нашим другом. Мы с мамой много раз пили там чай в гостиной; а наверху, хоть там было всего две комнаты, но они были обставлены как следует и снабжены всем необходимым для постояльцев.

Тетя с минуту помолчала, нервно двигая ртом и сплетая пальцы на коленях.

— Твой дядя Джосс не любит постояльцев, — сказала она наконец. — Он говорит, что никогда не знаешь, кем они окажутся. Ведь в таком уединенном месте нас могут запросто убить в постели. На большой дороге всякие люди попадаются. Так что пускать их слишком опасно.

— Тетя Пейшенс, ты говоришь чепуху. Какой толк от трактира, в котором честному путнику не найдется приюта на ночь? Зачем же тогда его вообще строили? И на что вы живете, если у вас нет клиентов?

— У нас есть клиенты, — угрюмо возразила женщина. — Я тебе уже говорила. Сюда заходят люди с ферм и из окрестных деревень. По всем этим пустошам на многие мили вокруг разбросаны фермы и отдельные дома, и их обитатели приходят к нам. Бывают вечера, когда бар заполнен до отказа.

— Кучер дилижанса вчера сказал мне, что порядочные люди больше не ходят в «Ямайку». Он объяснил, что они боятся.

У тети Пейшенс изменился цвет лица. Она побледнела, ее глаза блуждали из стороны в сторону. Бедняжка сглотнула и провела языком по губам.

— У твоего дяди Джосса тяжелый характер, — сказала она. — Ты это сама видела. Он быстро выходит из себя; он никому не позволит вмешиваться в его дела.

— Тетя Пейшенс, зачем кому-то вмешиваться в дела хозяина трактира, если они законные? А горячий характер трактирщика вовсе не распугивает клиентов. Это не объяснение.

Тетя молчала. Она исчерпала все возможности и теперь просто сидела, упрямая как мул. Было ясно, что разговорить ее не удастся. Мэри попробовала спросить о другом.

— Кстати, почему вы переехали сюда? Мама ничего об этом не знала; мы думали, что вы в Бодмине. Ты написала оттуда, когда вы поженились.

— Я действительно встретила твоего дядю в Бодмине, но мы никогда там не жили, — медленно ответила тетя Пейшенс. — Какое-то время мы жили неподалеку от Пэдстоу, а потом перебрались сюда. Твой дядя купил трактир у мистера Бассата. Кажется, он пустовал много лет, и твой дядя решил, что это ему подойдет. Он хотел где-нибудь обосноваться. В свое время Джосс много путешествовал, много где побывал, я и названий всех этих мест не помню. Кажется, он даже в Америке был.

— Странно, что дядя решил обосноваться именно здесь, — заметила Мэри. — По-моему, хуже не придумаешь, правда?

— Это рядом с его родным домом, — пояснила тетя. — Твой дядя родился всего в нескольких милях отсюда, на пустоши Двенадцати Апостолов. Там сейчас живет его брат Джем в крохотном домишке — когда не бродяжничает. Он сюда заходит иногда, но твой дядя Джосс не очень его жалует.

— А мистер Бассат когда-нибудь бывает в трактире?

— Нет.

— А почему? Он жалеет, что продал его дяде?

Тетя Пейшенс перебирала пальцами и двигала ртом.

— Тут вышло небольшое недоразумение, — ответила она. — Твой дядя купил трактир через одного друга. Мистер Бассат не знал, кто будет новым владельцем, пока мы не въехали, а потом был не очень-то доволен.

— Почему?

— Он не видел твоего дядю со времен его юности. Джосс раньше был буйный парень, он прославился дурным поведением. Это не его вина, Мэри, а его беда. Мерлины все были бешеные. Его младший брат Джем еще хуже, я уверена. Но мистер Бассат наслушался всякого вранья про дядю Джосса и был очень расстроен, когда обнаружил, кому продал «Ямайку». Вот в этом-то все и дело.

Тетушка откинулась на спинку стула, измотанная дотошным допросом. Ее глаза просили пощады, лицо побледнело и осунулось. Мэри видела, что с нее достаточно, но с жестокой дерзостью юности все-таки затронула еще один аспект.

— Тетя Пейшенс, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня и ответила на один вопрос, и больше я тебя не буду мучить. Какое отношение имеет запертая комната в конце коридора к повозкам, которые по ночам останавливаются у трактира «Ямайка»?

Мэри тут же пожалела, что спросила, и, как многие и многие до нее, кто слишком поторопился что-нибудь сказать, от всей души пожелала взять свои слова назад. Однако было уже слишком поздно. Она сама все испортила.

Странное выражение появилось на лице трактирщицы, и ее огромные ввалившиеся глаза в ужасе уставились через стол. Ее губы дрожали, а рука потянулась к горлу. Она выглядела так, будто увидела ужасный призрак.

Мэри оттолкнула стул и опустилась перед тетушкой на колени. Она обхватила тетю Пейшенс руками, прижала ее к себе и поцеловала в голову.

— Прости меня, — сказала она. — Не сердись. Я грубая и назойливая. Это не мое дело, я не имею права расспрашивать тебя, и мне очень стыдно. Пожалуйста, прошу тебя, забудь, что я говорила.

Тетя закрыла лицо руками. Она застыла неподвижно и не обращала на племянницу внимания. Несколько минут они сидели молча, и Мэри гладила плечи тетушки и целовала ее руки.

Затем тетя Пейшенс открыла лицо и взглянула на девушку.

Страх исчез из ее глаз, и она была спокойна. Женщина взяла ладони Мэри в свои и пристально посмотрела ей в лицо.

— Мэри, — сказала она голосом глухим и тихим, почти шепотом, — Мэри, я не могу ответить на твои вопросы, потому что на многое и сама не знаю ответа. Но поскольку ты моя племянница, дитя моей родной сестры, я должна тебя предупредить.

Она оглянулась через плечо, как будто боялась, что сам Джосс стоит в тени за дверью.

— В «Ямайке» творятся такие вещи, Мэри, о которых я не смею даже заикнуться. Скверные вещи. Ужасные дела, о которых я никогда не смогу тебе рассказать; я даже себе самой боюсь в них признаться. Кое-что ты со временем узнаешь. Тебе этого не избежать, раз ты здесь живешь. Твой дядя Джосс якшается со странными людьми, которые занимаются странным ремеслом. Иногда они приходят по ночам, и из своего окна над дверью ты услышишь шаги и голоса, и стук в дверь. Твой дядя их впускает и ведет по коридору в ту самую комнату с запертой дверью. Они входят туда, и из своей спальни, находящейся над этой комнатой, я всю ночь слышу их голоса. Перед рассветом гостей уже нет, и нет никаких следов того, что они вообще здесь были. Когда эти люди придут, Мэри, ты ничего не скажешь — ни мне, ни своему дяде Джоссу. Ты должна лежать в постели, заткнув уши. Никогда не расспрашивай ни меня, ни его, ни вообще никого, потому что, если ты догадаешься хотя бы о половине того, что знаю я, ты поседеешь, Мэри, как поседела я, начнешь говорить запинаясь, и плакать по ночам, и вся твоя прелестная беззаботная юность умрет, Мэри, как умерла моя.

Затем тетушка поднялась из-за стола и оттолкнула в сторону стул, и Мэри услышала, как она взбирается по лестнице на тяжелых, непослушных ногах, как заплетающейся походкой бредет через площадку к себе в комнату и закрывает дверь.

Мэри продолжала сидеть на полу около пустого стула. Она увидела сквозь кухонное окно, что солнце уже почти исчезло за дальним холмом и осталось совсем немного времени до того, как серая злоба ноябрьских сумерек снова опустится на «Ямайку».

Глава четвертая

Джосс Мерлин отсутствовал почти целую неделю, и за это время Мэри смогла кое-что узнать о здешних краях.

Ее присутствие в баре не требовалось, потому что никто не приходил туда, пока не было хозяина, и она могла бродить где угодно после того, как поможет тете по дому и на кухне. Пейшенс Мерлин была плохим ходоком; у нее не возникало желания двинуться куда-нибудь дальше курятника на задворках трактира и начисто отсутствовало чувство направления. У тетушки также имелись смутные представления о названиях вершин; она слышала, как о них упоминал муж, но где они находятся и как их найти, женщина не знала. Так что Мэри обычно около полудня отправлялась в путь на свой страх и риск, и только солнце указывало ей дорогу да некий глубоко укоренившийся здравый смысл, врожденный инстинкт сельской жительницы.

Вересковые пустоши были еще более дикими, чем ей сперва показалось. Как бескрайняя пустыня, они протянулись с востока на запад; кое-где их поверхность пересекали проселочные дороги, и огромные холмы разрывали линию горизонта.

Где проходила их граница, Мэри не могла сказать, ведь только однажды, забравшись на самую высокую вершину позади «Ямайки», она заметила далеко на западе серебристое мерцание моря. Это был безмолвный, безлюдный край, необозримый и не тронутый человеком. На вершинах холмов каменные плиты громоздились одна на другую, удивляя странными очертаниями и формами, — массивные часовые, которые стояли там с тех самых пор, как рука Господня впервые вылепила их.

Некоторые имели очертания гигантской мебели, этакие чудовищные стулья и кривые столы; а иногда более мелкие осыпающиеся камни громоздились на вершине холма, напоминая великана, огромная лежащая фигура которого отбрасывала тень на вереск и пучки жесткой травы. Были здесь и длинные камни, которые стояли вертикально, странным, чудесным образом сохраняя равновесие, как будто опираясь на ветер; встречались и плоские, алтарные — их гладкие отполированные поверхности смотрели в небо, тщетно ожидая жертвы. На высоких вершинах обитали дикие овцы, а также вороны и сарычи; холмы давали приют всем одиноким тварям.

Черные коровы пристально вглядывались в пустошь внизу, их осторожные копыта ступали по твердой земле, и благодаря врожденному инстинкту они избегали пышных, соблазнительных пучков травы, бывших на самом деле топким болотом, издававшим вздохи и шепоты. Когда ветер налетал на холмы, он печально свистел в расщелинах гранита, а иногда вздрагивал, как вздрагивает от боли человек.

Странные ветры дули здесь из ниоткуда. Они стелились по поверхности травы, и трава дрожала. Они дышали на поверхность маленьких лужиц на изъеденных временем камнях, и лужицы покрывались рябью. Иногда ветер кричал и плакал, и крик эхом отдавался в расщелинах и стонал, и снова пропадал. На вершинах царила тишина, она принадлежала другому времени — веку, который прошел и исчез, словно его и не было, эпохе, когда современного человека не существовало, и лишь язычники ступали по холмам. Это был иной мир — древний и диковинный, который был миром не от Бога.

Бродя по пустошам, взбираясь на холмы и отдыхая в глубоких низинах у ручейков и протоков, Мэри Йеллан думала о Джоссе Мерлине и о том, какое у него было детство: он рос уже искорёженным, как чахлый ракитовый куст, и весь цвет с него сдул северный ветер.

Однажды она пересекла Восточную пустошь в том направлении, которое трактирщик указал ей в первый вечер. Пройдя некоторое расстояние, девушка остановилась в одиночестве на гребне холма, со всех сторон окруженного унылой пустошью, и увидела, что земля здесь спускается в глубокое и коварное болото, сквозь которое, весело журча, пробивается ручей. А за болотом, как раз напротив, вздымается утес, огромными каменными пальцами указывая в небо, как расколотая рука, выходящая прямо из пустоши; его гранитная поверхность напоминает изваяние, а склон — зловеще-серого цвета.

Значит, это и была скала Килмар; и где-то там, среди этой сплошной массы камня, где гребни заслоняют солнце, родился Джосс Мерлин, а сейчас живет его брат. Здесь же внизу, в болоте утонул Мэтью Мерлин. Мэри ясно представила, как он шагает по твердой земле, насвистывая песню, и в ушах у него звучит бормотание ручья. Но вот как-то незаметно опустился вечер, и путник замедлил шаг и затоптался на месте. Девушка представила, как он остановился и задумался на минуту, и тихо выругался, а затем, пожав плечами, погрузился в туман, вновь обретя уверенность. Однако, не сделав и пяти шагов, Мэтью почувствовал, как земля осела у него под ногами, споткнулся, упал и внезапно оказался по колено в иле и тине. Он дотянулся до пучка травы, но тот утонул под его тяжестью. Парень стал брыкаться, но ноги не слушались его. Он предпринял новую попытку, и одна нога вырвалась из трясины, но когда Мэтью рванулся вперед, безрассудно, охваченный паникой, то оказался еще глубже в воде и теперь беспомощно барахтался, колотя по тине руками. Мэри слышала, как бедняга вопит от страха, и как кроншнеп поднялся с болота перед ним, хлопая крыльями и издавая скорбный крик. Когда кроншнеп скрылся из виду, исчезнув за гребнем земли, болото уже снова было спокойно; только несколько травинок дрожало на ветру, и стояла тишина.

Мэри повернулась спиной к Килмару и побежала через пустошь, спотыкаясь о вереск и камни, и не останавливалась, пока болото не исчезло за холмом, а утес не скрылся из виду. Она забрела дальше, чем собиралась, и путь домой оказался длинным. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем последний холм был покорен и остался позади, а высокие трубы трактира «Ямайка» возникли перед ней над извилистой дорогой. Пересекая двор, Мэри с замиранием сердца заметила, что дверь конюшни открыта и пони стоит внутри. Джосс Мерлин вернулся.

Она открыла дверь как можно тише, но та царапала по каменным плитам и протестующе скрежетала. Звук разнесся по тихому коридору, и через минуту из глубины дома, наклонив голову под притолокой, появился хозяин. Рукава его рубашки были закатаны выше локтя, а в руке он держал стакан и салфетку. Казалось, трактирщик пребывал в прекрасном настроении, потому что неистово закричал на Мэри, размахивая стаканом.

— Эй, — проревел он, — нечего корчить унылую рожу. Ты что, не рада меня видеть? Ты очень по мне скучала?

Мэри сделала попытку улыбнуться и спросила, приятной ли была поездка.

— Какое к черту приятной, — ответил он. — Я получил деньги, а на остальное мне плевать. Я не во дворце у короля гостил, если ты это имеешь в виду.

Он громко расхохотался своей шутке, и из-за его плеча выглянула жена, согласно и глупо улыбаясь.

Как только смех хозяина умолк, улыбка исчезла с лица тети Пейшенс. К ней снова вернулись напряженное, затравленное выражение и остановившийся, почти идиотски изумленный взгляд, который у нее обычно появлялся в присутствии мужа.

Мэри сразу поняла, что той маленькой свободы, которой ее тетя наслаждалась всю прошедшую неделю, нет и в помине, и что она опять стала прежним нервным, истерзанным существом.

Мэри повернулась, чтобы подняться к себе в комнату, но Джосс окликнул ее.

— Эй, — сказал он, — не вздумай прятаться сегодня вечером. Для тебя будет работа в баре, рядом с твоим дядей. Ты что, не знаешь, какой сегодня день недели?

Мэри задумалась. Она потеряла счет времени. Кажется, она села в дилижанс в понедельник? Значит, сегодня суббота — субботний вечер. Тогда понятно, что имеет в виду Джосс Мерлин. Сегодня в трактире «Ямайка» соберутся люди.

Они приходили поодиночке, люди пустошей, пересекая двор быстро и тихо, как будто не хотели, чтобы их увидели. В тусклом свете им недоставало материальности, они казались всего лишь тенями, когда огибали стену и проходили под навесом главного входа, чтобы постучаться в дверь бара, после чего их впускали. Некоторые несли фонари, но мерцающий свет их, видимо, тревожил хозяев, потому что они пытались заслонить его, прикрывая фонари плащами. Один или двое гостей въехали во двор на пони, чьи копыта звонко стучали по камням. Это цоканье странно звучало в ночной тишине, а за ним следовал и скрип дверных петель в конюшне и приглушенные голоса мужчин, заводивших своих пони в стойла. Другие гости, еще более скрытные, не имели при себе ни лампы, ни фонаря и проносились через двор в низко надвинутых шляпах, до самого подбородка закутавшись в плащи, самой таинственностью своих движений выдавая желание остаться незамеченными. Видимой причины для такой скрытности не было, ибо любой путник, проходящий по дороге, мог видеть, что сегодня трактир «Ямайка» оказывает гостеприимство. Свет струился из окон, обычно наглухо закрытых и запертых, и по мере того, как вечерело и проходил час за часом, в воздухе все слышнее были голоса. Временами раздавались пение и возгласы, и раскаты смеха, показывавшие, что посетители трактира, пришедшие крадучись и будто стыдясь, едва лишь укрывшись в доме, позабыли страх и, оказавшись в тесноте бара вместе со своими товарищами, зажгли трубки, наполнили стаканы и отбросили всякую осторожность.

Странные люди собрались здесь, в баре, вокруг Джосса Мерлина. Надежно защищенная стойкой бара и полускрытая батареей бутылок и стаканов, Мэри могла разглядеть всю компанию и остаться при этом незамеченной. Они развалились на табуретах и растянулись на скамьях, прислонились к стене, навалились на столы; один или двое, чьи головы или желудки оказались слабее, чем у других, уже валялись на полу. Почти все посетители были грязны, оборванны, неопрятны, со спутанными волосами и сломанными ногтями: бродяги, шатуны, браконьеры, воры, конокрады, цыгане. Здесь были фермер, потерявший ферму из-за собственной недобросовестности и неумения справляться с работой; пастух, который поджег стог своего хозяина; барышник, сбежавший от расправы из Девона, где на него спустили собак. Один парень чинил башмаки в Лонстоне и под прикрытием своего ремесла торговал краденым; другой, который сейчас в пьяном забытьи валялся на полу, служил когда-то помощником капитана шхуны в Пэдстоу и посадил свое судно на мель. Коротышка, примостившийся в дальнем углу, грызя ногти, был рыбаком из Порт-Айзека, и ходили слухи, что он хранит дома золотой клад, завернутый в чулок и спрятанный в печной трубе; но откуда взялось это золото — никто не мог сказать. Здесь были люди, жившие по соседству, под сенью скалистых гор, и не знавшие иной земли, кроме вересковых пустошей, болот и гранита; один из гостей Джосса пришел пешком, без фонаря, с Тесного болота за Ратфором, перемахнув через холм, называвшийся Бурым Вилли; другой явился из Чизринга и теперь сидел, уткнувшись лицом в кружку пива, положив на стол сапоги, бок о бок с бедным полоумным парнем, который приковылял по тропинке из Дазмэри. У этого последнего было родимое пятно во всё лицо, словно огромное багровое клеймо, и он все время щипал его и оттягивал щеку, так что Мэри, которую отделяла от парня только батарея бутылок, затошнило, и она чуть не упала в обморок. Что же до запаха прокисшего пива, табачного дыма и зловония, исходившего от кучи немытых тел, то девушка физически чувствовала, как в ней поднимается отвращение, и понимала, что долго ей не выдержать. К счастью, Мэри не надо было двигаться среди гостей; в ее обязанности входило находиться за стойкой бара, оставаясь как можно незаметнее, по мере надобности мыть и вытирать стаканы и снова наполнять их из пивного крана или из бутылки, а Джосс Мерлин уже сам передавал их своим клиентам или поднимал откидную доску бара и выходил в комнату, смеясь с одним, переругиваясь с другим, кого-то хлопая по плечу, кому-то кивая головой. После первого взрыва веселья, первых любопытных взглядов, пожиманий плечами и смешков компания, собравшаяся в трактире, перестала обращать внимание на Мэри. Они приняли ее как племянницу хозяина, нечто вроде прислуги жены Мерлина, как она и была представлена, и хотя кое-кто помоложе с удовольствием заговорил бы с девушкой и даже приударил бы за ней, но все они в присутствии хозяина были осторожны, опасаясь, что любая допущенная ими фамильярность может его рассердить, так как Джосс, возможно, доставил ее в «Ямайку» для своего собственного удовольствия. Так что Мэри не трогали, к ее большому облегчению, хотя если бы девушка знала причину их сдержанности, она в ту же ночь убежала бы из бара, сгорая от стыда и отвращения.

Тетя не появлялась перед клиентами, хотя Мэри временами видела ее тень за дверью и слышала шаги в коридоре, а один раз заметила ее испуганные глаза, глядящие в дверную щелку. Вечер казался нескончаемым, и Мэри жаждала избавления. Воздух был так насыщен дымом и спертым дыханием, что с трудом можно было разглядеть другой конец комнаты, и ее усталым, закрывающимся глазам лица мужчин представлялись бесформенными и искаженными, состоящими только из волос и зубов, с непомерно большими ртами. Те, кто уже напился под завязку и не мог больше принять ни капли, лежали на скамейках или на полу, словно мертвые, уткнувшись лицами в ладони.

Те, кто еще был достаточно трезв, чтобы держаться на ногах, столпились вокруг грязного маленького мерзавца из Редрута, который сделался душой общества. Шахта, на которой он прежде работал, теперь лежала в развалинах, и он пустился бродяжничать в качестве лудильщика, разносчика, побирушки и постепенно собрал целую коллекцию омерзительных песен, возможно, извлеченных им из грязных недр чернозема, где он когда-то чуть не похоронил себя заживо, и вот теперь всеми этими перлами он развлекал компанию в трактире «Ямайка».

От хохота, которым встречали его сальные остроты, дрожала крыша, и все это перекрывал рев самого хозяина. Мэри чувствовала нечто отталкивающее в этом безобразном, визгливом смехе, который каким-то странным образом не содержал в себе ни единой ноты веселья, но разносился по темным каменным коридорам и пустым комнатам наверху; он казался девушке каким-то вымученным. Разносчик выставил на потеху несчастного идиота из Дазмэри, который, совсем обезумев от выпивки, утратил всякий контроль над собой и, не в силах подняться, ползал по полу, как животное. Гости водрузили его на стол, и разносчик заставил идиота повторять слова своих песен, дополняя их действиями, под неистовый хохот толпы; и бедная скотина, возбужденная аплодисментами и поощрительными криками, отплясывала на столе, визжа от удовольствия и царапая свое родимое пятно сломанным ногтем. Мэри больше не могла этого вынести. Она тронула дядю за плечо, и тот обернулся к ней; по его лицу, раскрасневшемуся от жары, стекали струйки пота.

— Я больше не могу, — сказала девушка. — Вам придется самому позаботиться о своих друзьях. Я иду наверх, к себе в комнату.

Трактирщик вытер пот со лба рукавом рубашки и глянул на племянницу сверху вниз. Она с удивлением увидела, что он, хотя и пил весь вечер, остался трезв, и если и верховодил всей этой буйной, ошалевшей компанией, то явно знал, что делает.

— С тебя хватит, правда? — сказал Джосс. — Небось думаешь, что ты чересчур хороша для таких, как мы? Вот что я тебе скажу, Мэри. Ты спокойно простояла сегодня за стойкой, и за это ты должна на коленях благодарить меня. Они тебя не тронули, моя милая, потому что ты моя племянница, но если б ты не имела чести ею быть — ей-богу, сейчас от тебя мало что осталось бы! — Трактирщик зашелся смехом и больно ущипнул девушку за щеку. — А теперь убирайся, — сказал он, — как-никак уже почти полночь, и ты мне больше не нужна. Сегодня ты запрешь свою дверь, Мэри, и опустишь ставень. Твоя тетя уже час как лежит в постели, с головой укрывшись одеялом.

Дядя понизил голос. Нагнувшись к ее уху и схватив племянницу за запястье, он заломил ей руку за спину так, что девушка вскрикнула.

— Вот так-то, — сказал он, — это вроде как наказание впрок, и ты теперь знаешь, чего ждать. Держи рот на замке, и я буду обращаться с тобой как с ягненком. Негоже проявлять любопытство в трактире «Ямайка», и я тебя заставлю помнить об этом. — Джосс уже не смеялся, а нахмурясь, пристально смотрел на Мэри, как будто читая ее мысли. — Ты не такая дура, как твоя тетка, — медленно проговорил он, — вот в чем беда. У тебя умная обезьянья мордочка, и ты, как обезьянка, любишь все разнюхать, до всего докопаться, и тебя нелегко напугать. Но вот что я тебе скажу, Мэри Йеллан: я сломаю этот твой ум, если ты дашь ему волю, и твое тело я тоже сломаю. А теперь отправляйся наверх, в постель, и чтобы я больше тебя сегодня не слышал.

Дядя отвернулся от нее и, все еще хмурясь, взял стакан со стойки и принялся снова и снова вертеть его в руках, протирая тряпкой. Презрение в глазах девушки, должно быть, обеспокоило трактирщика, потому что его хорошее настроение мгновенно исчезло, и он отшвырнул стакан в припадке раздражения, разбив его вдребезги.

— Снимите с этого чертова идиота одежду, — прогремел он, — и отправьте его нагишом домой к мамочке. Может быть, ноябрьский воздух охладит его багровое лицо и излечит парня от собачьих ужимок. Он давно уже тут всем в «Ямайке» надоел.

Разносчик и его команда взвыли от восторга и, опрокинув несчастного недоумка на спину, стали срывать с него куртку и брюки, а ошалевший парень беспомощно отбивался от них руками, блея, как овца.

Мэри выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь, и пока она, закрыв уши ладонями, поднималась по скрипучей лестнице, всё никак не могла отделаться от преследующих ее звуков хохота и дикого пения, которые эхом отдавались в холодном коридоре и следовали за девушкой в ее комнату, проникая сквозь щели в дощатом полу.

Мэри стало совсем плохо, и она бросилась на кровать, обхватив голову руками. Внизу, во дворе, началось вавилонское столпотворение: галдеж, визг и хохот; поток света от мечущегося фонаря отбрасывал луч ей в окно. Девушка встала и опустила ставень, но прежде успела заметить очертания дрожащей голой фигуры, огромными скачками удирающей через двор и вопящей, как заяц. Несчастного преследовала кучка улюлюкающих, гогочущих людей, возглавляемая гигантской фигурой Джосса Мерлина, щелкающего кнутом над головой.

Мэри сделала так, как велел ей дядя. Торопливо разделась и забралась в постель, натянула одеяло на голову и заткнула пальцами уши с единственной целью — быть глухой к ужасу и разгулу там, внизу; но даже зажмурив глаза и уткнувшись лицом в подушку, она видела лицо бедного идиота с огромным багровым пятном, обращенное к мучителям, и слышала слабый отзвук его крика, когда тот свалился в канаву.

Она лежала в том полубессознательном состоянии, которое подстерегает нас на границе сна, когда события прошедшего дня теснятся в голове и беспорядочно смешиваются. Перед нею маячили разные образы и лица незнакомых людей. Мэри казалось, что она бредет через пустошь, где огромный утес на Килмаре возвышается над окрестными холмами, и одновременно она видела тонкую лунную дорожку на полу своей комнаты и слышала поскрипывание ставня. Сперва снаружи раздавались голоса, потом их не стало слышно; где-то далеко по большой дороге вскачь пронесся конь и прогромыхали колеса, но теперь все было тихо. Мэри заснула, но вдруг, совершенно внезапно, почувствовала, как что-то рухнуло в том душевном покое, который окутывал ее. Девушка мгновенно проснулась и села в постели, лунный свет струился на ее лицо.

Мэри прислушалась; сперва она ничего не услышала, кроме биения своего собственного сердца, но через несколько минут до нее донесся другой звук, на этот раз из-под пола ее комнаты — что-то тяжелое волокли по каменным плитам нижнего коридора, и ноша эта ударялась о стены.

Она поднялась с постели, подошла к окну и чуть-чуть приоткрыла ставень. Снаружи, во дворе, остановилось пять повозок. Три были крытые, в каждую впряжено по паре лошадей, а другие две — просто телеги. Одна из крытых повозок стояла прямо под дверным навесом, и от лошадей шел пар.

Вокруг повозок собрались некоторые из тех, кто вечером пил в баре: сапожник из Лонстона стоял под окном Мэри и говорил с барышником; моряк из Пэдстоу пришел в себя и поглаживал голову лошади; разносчик, который мучил бедного придурка, залез в одну из телег и что-то поднимал со дна. Во дворе были и незнакомцы, которых Мэри раньше не видела. Она могла четко разглядеть их лица благодаря лунному свету, яркость которого, видимо, тревожила этих людей, так как один из них указал наверх и покачал головой, а его спутник пожал плечами, причем третий, очевидно, пользовавшийся авторитетом, нетерпеливо махнул рукой, как бы заставляя их поторопиться, и все трое одновременно повернулись и прошли в трактир. Тем временем перетаскивание тяжестей продолжалось, и Мэри, не сходя с места, без труда могла проследить его направление. Что-то волокли по коридору в дальнюю комнату с заколоченным окном и запертой на засов дверью.

Она начала понимать. Тюки привозили в повозках и выгружали в трактире «Ямайка». Они хранились в запертой комнате. От лошадей шел пар, значит, они покрыли большое расстояние — возможно, от самого берега, — и как только повозки разгрузят, они уедут, растворившись в ночи так же быстро и безмолвно, как появились.

Люди во дворе работали быстро, не теряя времени. Содержимое одной из крытых повозок не отнесли в трактир, а переложили на телегу, въехавшую во двор. Тюки были разного размера и формы: большие, маленькие, длинные рулоны, обернутые соломой и бумагой. Когда телега оказалась заполнена, возница, чье лицо было Мэри незнакомо, забрался на облучок и уехал.

Остальные повозки разгружали одну за другой, тюки или увозили со двора в телегах, или заносили в дом. Все делалось молча. Те самые люди, которые не так давно орали и пели, теперь были трезвы, спокойны и заняты делом. Казалось, даже лошади понимают необходимость соблюдать тишину, потому что они стояли неподвижно.

Джосс Мерлин вышел из двери, рядом с ним разносчик. Несмотря на холод, оба были без курток и шляп, с рукавами, закатанными до плеч.

— Это все? — тихо спросил трактирщик, и возница последней повозки кивнул в ответ и поднял руку.

Люди стали залезать в повозки. Некоторые из тех, кто пришел в трактир пешком, поехали с ними, чтобы на пару миль сократить длинный путь домой. Они не остались без вознаграждения; все несли какую-нибудь поклажу: ящики за плечами, узлы под мышкой; а сапожник из Лонстона не только нагрузил своего пони набитыми до отказа переметными сумами, но и к самому себе кое-что добавил, в несколько раз увеличившись в обхвате по сравнению с тем, каким он прибыл сюда.

Итак, повозки и телеги покидали трактир одна за другой, со скрипом выезжая со двора странной погребальной процессией, некоторые поворачивали на север, некоторые — на юг, выезжая на большую дорогу, пока все не уехали, и во дворе не осталось никого, кроме одного человека, которого Мэри раньше не видела, разносчика и самого хозяина трактира «Ямайка».

Они тоже повернулись и ушли обратно в дом, и двор опустел. Девушка услышала, как они идут по коридору по направлению к бару, затем их шаги затихли в отдалении, хлопнула дверь.

Не было слышно никаких звуков, только хрипло тикали ходики в прихожей. После резкой жужжащей ноты, предшествующей бою, часы пробили три раза и продолжали тикать дальше, хрипя и задыхаясь, как умирающий, который никак не может перевести дух.

Мэри отошла от окна и села на кровать. Холодный воздух обдувал девушке плечи, она задрожала и потянулась за шалью. Даже подумать о сне было невозможно. Она слишком основательно проснулась, слишком напряжены были все ее нервы, и хотя неприязнь к дяде и страх перед ним жили в ней по-прежнему, возросший интерес и любопытство взяли верх. Теперь Мэри кое-что понимала в его делах. То, что она видела сегодня ночью, было контрабандой в крупных размерах. Несомненно, трактир «Ямайка» для этой цели расположен идеально, и дядя, должно быть, купил его именно из этих соображений. Конечно, все его разговоры о возвращении в места своего детства — полная чушь. Трактир стоял в одиночестве на большой дороге, которая вела с юга на север, и Мэри понимала, что любой человек, мало-мальски обладающий организаторскими способностями, легко наладит переправку товара от берега моря до реки Тамар, с перевалочным пунктом и главным складом в трактире.

Чтобы дело процветало, нужны были шпионы по всей округе; отсюда моряк из Пэдстоу, башмачник из Лонстона, цыгане и бродяги, и гадкий маленький разносчик.

И все же, при всех своих несомненных достоинствах, энергии и том страхе, который его невероятная физическая сила должна была вызывать в соучастниках, обладал ли Джосс Мерлин достаточной сообразительностью и хитростью, чтобы возглавлять такое предприятие? Действительно ли он планировал каждое передвижение и каждый рейс и, всю прошедшую неделю отсутствуя дома, занимался приготовлениями к сегодняшней работе?

Похоже, что так оно и было. Мэри не видела другого объяснения, и хотя ее отвращение к трактирщику возросло, нельзя было не отнестись с уважением к его умению организовать дело.

Ведь все это нужно было контролировать, тщательно подбирать людей толковых, хотя и обладавших грубыми манерами и дикой наружностью, иначе не удалось бы так долго избегать столкновения с законом. Судья, заподозривший контрабанду, обязательно первым делом подумал бы о трактире, если только он сам не был в доле. Мэри нахмурилась, подперев ладонью подбородок. Если бы не тетя Пейшенс, она прямо сейчас вышла бы из трактира, нашла дорогу в ближайший город и донесла на Джосса Мерлина. Дядюшка мигом оказался бы в тюрьме, и остальные негодяи вместе с ним, и торговле настал бы конец. Однако бесполезно затевать все это без тети Пейшенс, но та все еще хранила собачью преданность мужу, что делало задачу трудной, а в данный момент — и вовсе неразрешимой.

Мэри снова и снова обдумывала, как лучше поступить. Она не была уверена, что во всем разобралась. Трактир «Ямайка» — притон воров и браконьеров, которые ведут выгодную контрабандную торговлю между побережьем и Девоном, по-видимому, их возглавляет ее дядя. Это ясно. Ну, а если она видела только часть дела и ей предстоит еще многое узнать? Девушка вспомнила ужас в глазах тети Пейшенс и ее слова, произнесенные шепотом в тот первый вечер, когда тени ранних сумерек поползли по полу кухни: «В „Ямайке“ творятся такие вещи, Мэри, о которых я не смею даже заикнуться. Скверные вещи. Ужасные дела, о которых я никогда не смогу тебе рассказать; я даже себе самой боюсь в них признаться». Помнится, сказав это, тетушка заковыляла к себе в комнату, запуганная и бледная, с трудом волоча ноги, как старое усталое животное.

Контрабанда — дело опасное; она является преступным промыслом и строго запрещена законами страны. Но такое ли уж это ужасное зло? Мэри не могла в этом разобраться. Она нуждалась в совете, но спросить было некого. Девушка оказалась совсем одна в мрачном и отвратительном мире, который ей вряд ли удастся изменить к лучшему. Будь Мэри мужчиной, она спустилась бы сейчас вниз и бросила вызов Джоссу Мерлину, а заодно и его друзьям. Да, она дралась бы с ними и пролила бы кровь, если бы только ей удалось это сделать. А потом — прочь, верхом на лошади, с тетей Пейшенс позади в седле. И скакать вниз, на юг, обратно к дружелюбному берегу Хелфорда, и обосноваться на ферме неподалеку от Могана или Гвика, и чтобы тетя вела домашнее хозяйство.

Однако в мечтах пользы мало; нужно смотреть в лицо нынешней действительности — и делать это смело, если хочешь чего-нибудь добиться.

Вот она сидит на кровати, девушка двадцати трех лет, в нижней юбке и шали, и ее мозг — единственное оружие, которое она может противопоставить человеку в два раза ее старше и в восемь раз сильнее. И если только этот человек поймет, что она сегодня ночью все видела из окна, он просто возьмет Мэри рукой за шею и, слегка надавив большим и указательным пальцами, положит конец ее любопытству.

И Мэри дала себе зарок. Раньше она это делала только один раз в жизни, когда в Манаккане за ней погнался бык; тогда ей тоже требовалось придать себе даже не просто смелости, но дерзкой, безрассудной отваги.

— Я никогда не выкажу страха перед Джоссом Мерлином и ни перед кем другим, — сказала себе девушка. — И чтобы доказать это, я прямо сейчас спущусь вниз, в темный коридор, и взгляну, что они там делают в баре, а если дядя меня убьет, я сама буду виновата.

Мэри торопливо оделась и натянула чулки, но обуваться не стала. Затем, открыв дверь, она с минуту постояла, прислушиваясь, но ничего не услышала, кроме медленного сдавленного тиканья часов в прихожей.

Девушка прокралась в коридор и подошла к лестнице. Она уже знала, что третья ступенька сверху скрипит, и последняя тоже. Мэри ступала осторожно, одной рукой опираясь на перила, а другой на стену, чтобы уменьшить свой вес, и так спустилась в темную прихожую у входной двери. Там ничего не было, кроме единственного шаткого стула и темного силуэта старинных напольных часов. Их сиплое дыхание громко раздавалось у девушки над ухом и нарушало тишину, словно живое существо. В прихожей было темно, как в погребе, и хотя Мэри знала, что она здесь одна, само одиночество уже казалось угрожающим, а закрытая дверь в пустующую гостиную внушала подозрения.

Воздух был затхлый и душный, по контрасту с холодными каменными плитами, от прикосновения к которым стыли ее ноги в одних чулках. Пока Мэри медлила, набираясь смелости, чтобы продолжить путь, луч света внезапно ворвался в коридор в глубине прихожей, и она услышала голоса. Дверь бара, должно быть, распахнулась и кто-то вышел, потому что чьи-то шаги проследовали на кухню и через несколько минут вернулись обратно, но кто бы это ни был, он оставил дверь по-прежнему приоткрытой, так как приглушенный шум голосов продолжал звучать и луч света остался на месте. Мэри испытывала искушение подняться обратно вверх по лестнице, в свою спальню, и искать спасения во сне, но внутри нее сидел какой-то неугомонный демон любопытства, и он-то и потащил девушку к дальнему коридору и заставил ее прижаться к стене всего в нескольких шагах от двери бара. Ее лоб и ладони покрылись испариной, и сперва Мэри ничего не слышала, кроме громкого биения собственного сердца. Дверь была открыта достаточно широко для того, чтобы она могла видеть откидную стойку бара и батарею бутылок и стаканов, а прямо перед собой — узкую полоску пола. Осколки стакана, разбитого дядей, по-прежнему лежали там, куда упали, а рядом с ними виднелось коричневое пятно от пива, пролитого чьей-то нетвердой рукой. Мужчины, должно быть, сидели на скамьях у противоположной стены, потому что Мэри их не видела. Всё замолкло, а затем внезапно прозвучал мужской голос, дрожащий и высокий — голос незнакомца.

— Нет, и еще раз нет, — сказал он. — Говорю вам в последний раз: я в этом не участвую. Я порываю с вами раз и навсегда и расторгаю наше соглашение. Это убийство — то, что вы заставили меня сделать, мистер Мерлин; по-другому не назовешь — настоящее убийство.

Голос, звучавший высоко и напряженно, вдруг дрогнул на последней ноте, как если бы говоривший оказался захвачен силой своих чувств и утратил власть над собственной речью. Кто-то — несомненно, сам хозяин — тихо ему ответил, но Мэри не смогла расслышать слов. Затем его речь прервал гогочущий смех, который Мэри узнала. Он принадлежал разносчику. Смех этот звучал недвусмысленно — он был оскорбительным и грубым.

Должно быть, в ответе заключался какой-то намек, потому что незнакомец снова заговорил — быстро, словно обороняясь.

— Повесить, да? — сказал он. — Я уже рисковал быть повешенным и не боюсь за свою шею. Нет, я думаю о своей совести и о всемогущем Господе; и хотя я готов с кем угодно сойтись в честной драке и понести наказание, если нужно, но коли дело доходит до убийства невинных людей, среди которых, к тому же, могут оказаться женщины и дети, это прямая дорога в ад, Джосс Мерлин, и вы это знаете не хуже меня.

Мэри услышала скрип стула, незнакомец поднялся на ноги, но в тот же миг кто-то грохнул кулаком по столу и выругался. Тут ее дядя в первый раз повысил голос.

— Не так быстро, мой друг, — сказал он, — не стоит спешить. Ты увяз в этом деле по самую шею, и черт побери твою проклятую совесть! Говорю тебе, теперь нет пути назад, слишком поздно; слишком поздно для тебя и для всех нас. Я сомневался в тебе с самого начала, меня смущали твои джентльменские замашки и чистые манжеты, и ей-богу, я оказался прав. Гарри, запри дверь на засов и заложи доской.

Внезапно вспыхнула драка. Мэри услышала крик и звук падающего тела, и в то же самое время стол рухнул на пол, а дверь во двор захлопнулась. Разносчик еще раз засмеялся, гнусно и непотребно, и стал насвистывать одну из своих песен.

— Может, пощекочем его, как дурачка Сэма, — предложил он, прервавшись на середине. — Полагаю, он окажется совсем крошкой без своей изящной одежки. Мне бы очень сгодились его часы с цепочкой: у бедняков с большой дороги вроде меня нет денег на то, чтобы покупать часы. Пощекочи его кнутом, Джосс, и посмотрим, какого цвета у него кожа.

— Заткни пасть, Гарри, и делай что велят, — ответил трактирщик. — Стой где стоишь, у двери, и проколи его ножом, если он попытается пройти мимо. А теперь послушай-ка, мистер служитель правосудия, или кто ты там есть в городе Труро: ты сегодня одурачил сам себя, но тебе не удастся одурачить меня. Тебе хотелось бы выйти за дверь, правда? И сесть на коня, и удрать в Бодмин? Да, а к девяти утра ты приведешь всех местных представителей закона в трактир «Ямайка» и полк солдат впридачу. Небось считаешь, что ты здорово придумал, да?

Мэри слышала тяжелое дыхание незнакомца, и должно быть, его как следует помяли в драке, потому что, когда он заговорил в ответ, голос его звучал прерывисто и сдавленно, как от боли:

— Делайте свое адское дело, если хотите. Я не могу вас остановить и даю вам слово, что не донесу на вас. Но присоединяться к вам я тоже не стану, и это мое последнее слово вам обоим.

Наступило молчание, а затем Джосс Мерлин заговорил снова.

— Берегись, — мягко сказал он. — Я слышал, как однажды другой человек сказал это, и через пять минут он уже болтал ногами в воздухе. Подвешенный на конце веревки, мой друг, и его большой палец не доставал до пола на полдюйма. Я еще поинтересовался, как ему нравится быть так близко к земле, но он не ответил. Веревка выдавила бедняге язык изо рта, и он перекусил его ровно пополам. Потом говорили, что он умирал почти восемь минут.

Стоявшая в коридоре Мэри почувствовала, как ее лоб и шея стали липкими от пота, а руки и ноги внезапно как будто налились свинцом. Маленькие черные точки запрыгали у нее перед глазами, и с нарастающим чувством ужаса девушка поняла, что, возможно, сейчас упадет в обморок.

В голове у нее билась только одна мысль: нащупать дорогу назад, в пустынную прихожую и добраться до тени часов: что бы ни случилось, она не должна упасть здесь и быть обнаружена. Мэри попятилась прочь от лунной дорожки и ощупью двинулась вдоль стены. У нее дрожали колени, и она знала, что в любой момент они могут подогнуться. Внутри нее уже поднялась волна тошноты, и голова кружилась.

Голос дяди донесся издалека, как будто он говорил, закрыв руками рот.

— Оставь меня с ним наедине, Гарри, — сказал он. — Сегодня в «Ямайке» тебе больше делать нечего. Возьми его лошадь и проваливай, отпустишь ее по ту сторону Кэмелфорда. Я сам справлюсь.

Мэри кое-как нашла дорогу в прихожую и, едва соображая, что делает, повернула ручку двери гостиной и, запнувшись, ввалилась внутрь. Потом она скорчилась на полу, спрятав голову в колени.

Должно быть, на пару минут девушка и вправду потеряла сознание, потому что черные точки у нее перед глазами собрались в одно огромное пятно и весь мир вокруг стал черным. Однако положение, в котором Мэри упала, хорошо способствовало тому, чтобы снова прийти в чувство, и через мгновение она уже сидела, опершись на локоть и прислушиваясь к цокоту копыт во дворе. Девушка услышала, как животному, ругаясь, приказали стоять смирно, — это был голос Гарри-разносчика, — затем он, наверное, сел в седло и пришпорил каблуками пони, потому что топот копыт стал удаляться прочь со двора, вниз по большой дороге, и окончательно затих за склоном холма. Теперь ее дядя был в баре один со своей жертвой, и Мэри подумала, сможет ли она добраться до ближайшего жилья по дороге к Дазмэри и позвать на помощь. Это означало пеший переход в две или три мили по проселку через пустошь, прежде чем встретится первая пастушья хижина; по тому же проселку сегодня вечером удирал куда-то бедный идиот, и может быть, он и сейчас ждет и гримасничает на обочине канавы.

Мэри ничего не знала об обитателях хижины; возможно, они принадлежали к компании ее дяди, и в этом случае она прибежала бы прямо в западню. Тетя Пейшенс наверху, в постели, и она Мэри, конечно, не помощница, а скорее обуза. Ситуация безнадежная, и для незнакомца, кто бы он ни был, по-видимому, не осталось пути к спасению, если только он сам не договорится как-нибудь с Джоссом Мерлином. Обладая известной ловкостью, он мог бы одолеть дядю: теперь, когда разносчик ушел, трактирщик утратил численный перевес, хотя, конечно, физическая сила дяди говорила в его пользу. Мэри была близка к отчаянию. Если бы только где-нибудь нашлись ружье или нож, она могла бы ранить дядю или, по крайней мере, обезоружить его и дать несчастному возможность выбраться из бара.

Теперь девушка не думала о собственной безопасности: в конце концов, рано или поздно ее обнаружат, и нет смысла прятаться здесь, в пустой гостиной. Приступ головокружения и обморок были мгновенными, и Мэри презирала себя за слабость. Она поднялась с пола и, нажав обеими ладонями на щеколду, чтобы действовать как можно тише, на несколько дюймов приоткрыла дверь. В прихожей не слышалось ни звука, кроме тиканья часов, и луч света в дальнем коридоре погас. Дверь бара, по-видимому, была закрыта. Возможно, в этот самый миг незнакомец боролся за жизнь, боролся за возможность дышать, стиснутый в ручищах Джосса Мерлина, катаясь по каменному полу бара. Однако она ничего не слышала; что бы ни происходило за этой закрытой дверью, это происходило в тишине.

Мэри готова была еще раз выйти в прихожую и пробраться мимо лестницы в дальний коридор, но донесшийся сверху звук заставил ее остановиться. Скрипнула половица. Потом — минутная тишина, а затем звук повторился: тихие, осторожные шаги наверху. Тетя Пейшенс спала в другом конце дома, и Мэри сама слышала, как Гарри-разносчик минут десять назад уехал на пони. Девушка знала, что дядя в баре с незнакомцем, и никто не поднимался по лестнице с тех пор, как она сама по ней спустилась. Но вот доска опять скрипнула, и тихие шаги зазвучали снова. Кто-то находился в пустой комнате для гостей этажом выше.

Сердце Мэри опять заколотилось прямо об ребра, и дыхание участилось. Кто бы ни прятался наверху, он пробыл там много часов. Этот человек, наверное, выжидал там чего-то с раннего вечера; стоял за дверью, когда Мэри пошла спать. Если бы он появился позже, она услышала бы его шаги по лестнице. Возможно, неизвестный наблюдал в окно за прибытием повозок, как и она, и видел, как бедный недоумок с воплями бежал по дороге в Дазмэри. Девушку отделяла от него тонкая стенная перегородка, и он, конечно, слышал каждое движение Мэри — то, как она повалилась на постель, а потом — как одевалась и как открывала дверь.

Этот человек хочет остаться незамеченным, иначе он вышел бы на площадку; будь он одним из компании в баре, он, конечно, заговорил бы с Мэри; он бы поинтересовался ее передвижениями. Кто его впустил? Когда он мог войти в комнату? Должно быть, незнакомец прятался там, чтобы остаться невидимым для контрабандистов. Значит, он не один из них; он враг ее дяди. Шаги стихли, и хотя Мэри задержала дыхание и внимательно прислушалась, ничего не было слышно. Однако она не ошиблась, в этом девушка была уверена. Кто-то — возможно, союзник — прятался в комнате для гостей рядом с ней и мог помочь спасти незнакомца в баре. Мэри поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, когда луч света снова вырвался из дальнего коридора. Она услышала, как распахнулась дверь бара. Это дядя направлялся в прихожую. Мэри не успела бы взобраться по лестнице, прежде чем тот завернет за угол, и ей пришлось быстро отступить обратно в гостиную и стоять, прижав дверь ладонью. В темноте прихожей трактирщик ни за что не заметит, что дверь не заперта.

Дрожа от возбуждения и страха, девушка ждала в гостиной и услышала, как хозяин прошел через прихожую и поднялся по лестнице на верхнюю площадку. Его шаги остановились у нее над головой, возле комнаты для гостей, и пару секунд дядя ждал, как будто тоже прислушиваясь к какому-то постороннему звуку. Потом он дважды очень тихо постучал в дверь.

Еще раз скрипнула половица, кто-то пересек комнату наверху, и дверь открылась. Сердце у Мэри оборвалось, и в него вернулось отчаяние. Значит, это не может быть враг ее дяди. Возможно, Джосс Мерлин впустил этого человека самым первым, в начале вечера, когда они с тетей Пейшенс подготавливали бар для компании, и гость затаился там, пока все не ушли. Похоже, это был какой-то близкий друг трактирщика, который не имел желания впутываться в дела нынешнего вечера и не показался даже хозяйской жене.

Ее дядя знал, что этот человек все время был наверху, вот почему он отослал разносчика. Он не хотел, чтобы разносчик видел его друга. Она поблагодарила Бога за то, что не поднялась по лестнице и не постучалась в дверь.

А что, если они пошли к ней в комнату посмотреть, там ли девушка и спит ли она? Если ее отсутствие обнаружено, надеяться почти не на что. Мэри оглянулась на окно: закрыто и заперто на засов. Пути к спасению не было. Теперь они спускались вниз по лестнице; на мгновение остановились у двери гостиной. На миг девушке показалось, что они сейчас войдут. Они были так близко, что сквозь щель в двери она могла бы тронуть дядю за плечо. И тут он заговорил, и казалось, его голос шептал прямо ей в ухо.

— За вами последнее слово, — выдохнул трактирщик. — Теперь вам решать, а не мне. Я это сделаю сам, или мы это сделаем вместе. Приказывайте.

Сквозь дверь Мэри не могла ни видеть, ни слышать нового спутника своего дяди, и знак или жест, который он сделал в ответ, ускользнул от нее. Они не задержались в гостиной, а вернулись через прихожую к дальнему коридору и пошли по нему к бару.

Потом дверь закрылась, и больше Мэри ничего не слышала.

Ее первым порывом было отпереть входную дверь и выскочить на дорогу, прочь, подальше от этого места. Однако, поразмыслив, девушка поняла, что ничего этим не добьется: в конце концов, там могли быть и другие люди — возможно, и сам разносчик, — вдруг дядя расставил их вдоль большой дороги, чтобы предупредить об опасности.

Похоже, что этот новый человек, который весь вечер прятался в комнате наверху, все-таки не слышал, как Мэри вышла из спальни; иначе они уже стали бы ее искать, если только не решили, что роль ее настолько ничтожна, что можно забыть о девушке до поры до времени. Человек в баре был их главной заботой, а Мэри можно заняться и позже.

Она простояла минут десять или даже больше, ожидая какого-нибудь звука или знака, но все было тихо. Только часы в прихожей продолжали тикать, тихо похрипывая и оставаясь полностью глухими к происходящему, — символ старости и безразличия. Один раз Мэри показалось, что она слышит крик; но он мгновенно замер и затих, и был так слаб и далек, что мог оказаться странным порождением ее воображения, подстегиваемого всем, что девушка видела после полуночи.

Потом Мэри вышла в прихожую и направилась в темный коридор. В щелочку из-под двери бара света не пробивалось. Должно быть, свечи догорели. Не сидят ли они там, внутри, все трое в темноте? В ее сознании они составляли безобразную картину, молчаливую, мрачную группу, управляемую какой-то целью, которой она не понимала; но уже одно то, что свет был потушен, делало тишину еще ужаснее.

Мэри добралась до самой двери и приложила ухо к доске. Не было слышно ни шепота, ни дыхания, ни чего-либо, что выдавало бы присутствие здесь живых людей. Старый, затхлый запах спиртного, который висел в коридоре весь вечер, развеялся, и сквозь замочную скважину проникала струйка воздуха. Поддавшись непреодолимому порыву, Мэри подняла щеколду, открыла дверь и вошла.

Никого. Дверь во двор была открыта, и комната заполнена свежим ноябрьским воздухом. Вот откуда сквозило в коридоре. Скамейки пусты, и стол, который рухнул во время первой драки, так и лежал на полу тремя ножками вверх.

Значит, они ушли; должно быть, повернули за кухней налево и отправились прямо на пустошь, потому что Мэри услышала бы, как они переходили дорогу. Ветер приятно холодил ей лицо, и теперь, когда дядя и незнакомцы ушли, комната опять казалась безобидной и безликой. Ужас прошел.

Последний лучик лунного света оставил белый кружок на полу, и в этом круге двигалось темное пятно, похожее на палец. Это была тень. Мэри взглянула на потолок и увидела, что через крюк в потолке перекинута веревка. Ее-то конец и отбрасывал тень в белый кружок, медленно раскачиваясь туда-сюда в потоке воздуха, сквозящем из открытой двери.

Глава пятая

Шли дни, и Мэри Йеллан, приняв окончательное решение, погрузилась в жизнь трактира «Ямайка». Было совершенно очевидно, что на зиму глядя нельзя оставлять тетю одну, но, возможно, с приходом весны Пейшенс Мерлин удастся уговорить, и тогда они вдвоем променяют дикие пустоши на мир и спокойствие долины Хелфорда.

По крайней мере, Мэри на это надеялась; а пока она должна как можно лучше использовать те шесть мрачных месяцев, которые были впереди. Девушка решила по возможности в конце концов одержать верх над дядей и передать его вместе с сообщниками в руки закона. Если бы дело касалось одной только контрабанды, Мэри бы только пожала плечами, хотя вопиющая бесчестность этого промысла и была ей отвратительна; однако все, что она видела до сих пор, служило доказательством того, что Джосс Мерлин и его друзья не довольствовались одной контрабандой: эти отчаянные люди ничего и никого не боялись и не останавливались перед убийством. События той первой субботы не выходили у нее из головы, а обрывок веревки, свисающий с балки, говорил о многом. Мэри нисколько не сомневалась, что незнакомец убит ее дядей и тем, другим человеком, а его тело погребено где-то на пустоши.

Однако доказать это было невозможно, и при свете дня эта история сама по себе казалась фантастической. В ту ночь, обнаружив веревку, девушка вернулась к себе в комнату, потому что открытая дверь бара говорила о том, что дядя может вернуться в любую минуту, и, измотанная всем увиденным, она, должно быть, погрузилась в сон, а когда пробудилась, солнце стояло уже высоко, а внизу, в прихожей были слышны семенящие шаги тети Пейшенс.

Никаких следов вчерашней деятельности не осталось; бар был выметен и вычищен, мебель расставлена по местам, разбитый стакан убран, и никакой веревки не свисало с балки. Сам трактирщик все утро провел в конюшне и коровнике, вилами выгружая навоз и делая всю работу скотника, поскольку работников у него не было. Когда в середине дня Джосс Мерлин пришел в кухню и как волк накинулся на еду, он стал расспрашивать Мэри о живности, которую они держали на ферме в Хелфорде, спросил ее мнение о заболевшем теленке и ни словом не обмолвился о событиях минувшей ночи. Казалось, хозяин пребывает в прекрасном настроении — настолько, что он даже забывал ругать жену, которая хлопотала вокруг него, как всегда, следя за выражением глаз мужа, словно собака, которая хочет угодить хозяину. Джосс Мерлин вел себя как совершенно трезвый нормальный человек, и невозможно было поверить, что всего несколько часов назад он убил себе подобного.

Конечно, он мог быть и неповинен в этом, может, вина лежала на его неизвестном спутнике, но по крайней мере Мэри своими глазами видела, как дядя гнал через двор голого дурачка, и сама слышала, как парнишка вопит под ударами его кнута. Девушка видела, как он верховодит мерзкой компанией в баре; слышала, как дядя угрожает незнакомцу, который воспротивился его воле; а вот теперь он сидел перед ней, набив рот тушеным мясом, и сокрушался по поводу больного теленка.

И Мэри односложно отвечала на вопросы дядюшки и пила чай, наблюдая за ним через край чашки, переводя взгляд с его огромной тарелки с дымящейся едой на длинные, мощные пальцы, ужасные в своей силе и грации.

Прошло две недели, а субботняя ночь не повторялась. Возможно, последний улов удовлетворил трактирщика и его компаньонов, и до поры до времени они угомонились, ибо Мэри больше не слышала шума повозок, и хотя теперь она спала крепко, но была уверена, что шум колес разбудил бы ее. Дядя, похоже, не возражал против блужданий племянницы по вересковым пустошам, и день за днем она все больше узнавала об окрестностях, натыкаясь на тропинки, которых сперва не заметила и которые удерживали ее на возвышенностях, в конце концов приводя к скалистым вершинам. Со временем Мэри научилась избегать низкой мокрой травы, растущей пучками, с метелками на концах, которые самим своим безобидным видом уже вызывали подозрение и действительно оказывались границей предательского и опасного болота.

Мэри была одинока, но нельзя сказать, чтобы несчастна, и эти прогулки в сереньком свете раннего вечера по крайней мере сохраняли ей здоровье и некоторым образом смягчали мрак и уныние длинных темных вечеров в «Ямайке», когда тетя Пейшенс сидела, положив руки на колени и уставясь в огонь очага, а Джосс Мерлин в одиночестве закрывался в баре или исчезал верхом на пони в неизвестном направлении.

Никакой компании у них не было, и никто не заглядывал в трактир отдохнуть или подкрепиться. Кучер дилижанса не солгал, когда сказал Мэри, что в «Ямайке» теперь никто не останавливается: дважды в неделю она наблюдала со двора проходящие мимо дилижансы. Они исчезали мгновенно, громыхая вниз по склону холма и взбираясь на следующий, по направлению к перекрестку Пяти Дорог, возницы не натягивали поводьев и даже не переводили дыхания. Однажды Мэри, узнав своего знакомого кучера, помахала тому рукой, но он в ответ только сильнее стал нахлестывать лошадей, и девушка с беспомощным ощущением безнадежности поняла, что люди видят ее в том же свете, что и ее дядю, и что даже если она попытается дойти до Бодмина или Лонстона, никто ее не впустит, и все двери захлопнутся перед ней.

Будущее порою виделось очень мрачным, особенно потому, что тетя Пейшенс вовсе не была склонна к разговорам; и хотя она то и дело брала Мэри за руку и гладила по нескольку минут, повторяя, как она рада присутствию в доме племянницы, но по большей части бедная женщина пребывала в каком-то полусне, машинально что-то делая по хозяйству, чаще всего — молча. А если тетя все же говорила, то это был поток бессмыслицы — о том, каким великим человеком мог бы стать ее муж, если бы неудачи не преследовали его постоянно. Любой нормальный разговор был практически невозможен, и Мэри научилась потакать тете и говорить с ней ласково, как с ребенком; все это служило дополнительным испытанием для ее нервов и терпения.

И вот однажды утром, находясь в довольно свирепом настроении, которое было следствием ветреного и дождливого дня, делавшего неосуществимой любую попытку выйти из дома, Мэри решила навести чистоту в коридоре с каменным полом, шедшем вдоль всей задней части дома. Тяжелая физическая работа, возможно, и укрепила ее мускулы, но не улучшила настроения, и под конец девушка почувствовала такое отвращение к трактиру «Ямайка» и его обитателям, что еще немного — и она вышла бы в крохотный садик позади кухни, где сегодня работал ее дядя, не обращая внимания на дождь, поливающий его всклокоченные волосы, и выплеснула бы ведро мыльной воды прямо ему в лицо. Вид тети, которая, сгорбившись, помешивала концом палки тлеющий торф в очаге, обезоружил Мэри, и она уже готова была приняться за каменные плиты прихожей, когда услышала цоканье копыт во дворе, и тут же кто-то забарабанил в закрытую дверь бара.

До сих пор никто не появлялся в трактире «Ямайка», и этот вызов уже сам по себе был событием. Мэри вернулась в кухню, чтобы предупредить тетю, но та ушла, и, выглянув в окно, Мэри увидела, как она семенит через садик к мужу, который перекладывал торф из кучи в тачку. Оба они были вне пределов слышимости и не замечали прибывшего. Мэри вытерла руки о передник и пошла в бар. Дверь, видимо, все же была не заперта, потому что, к своему удивлению, Мэри увидела там человека, сидящего верхом на стуле; в руке он держал стакан, до краев наполненный элем, который спокойно сам налил себе из крана. Несколько минут они молча изучали друг друга.

Было в госте что-то неуловимо знакомое, и Мэри призадумалась, где же она видела его раньше. Довольно тяжелые веки, изгиб губ, очертания нижней челюсти, даже смелый и нарочито наглый взгляд, которым он ее одарил, были ей знакомы и определенно неприятны.

Манера гостя, потягивая эль, разглядывать ее с головы до ног, раздражала девушку сверх всякой меры.

— Что вы здесь делаете? — резко спросила она. — У вас нет никакого права входить сюда и самовольничать. Кроме того, хозяин не любит незнакомцев. — В любое другое время Мэри сама бы посмеялась над этой своей попыткой защитить дядю, но оттирание каменных плит лишило ее чувства юмора, по крайней мере, на какое-то время, и девушке захотелось выместить свое дурное настроение на первом, кто попадется под руку.

Мужчина допил пиво и протянулся за новой порцией.

— С каких это пор в трактире «Ямайка» появилась буфетчица? — спросил он и, нащупав в кармане трубку, закурил, выпустив огромное облако дыма прямо девушке в лицо. Его манеры привели Мэри в ярость, она подалась вперед, выхватила трубку у него из руки и швырнула на пол позади себя. Трубка разбилась. Незнакомец пожал плечами и принялся насвистывать, просто так, непонятно что, чем только подлил масла в огонь ее раздражения.

— Это они вас научили так обслуживать посетителей? — поинтересовался мужчина, перестав свистеть. — Честно говоря, я не в восторге от их выбора. В Лонстоне, где я был вчера, есть девушки с манерами получше, да впридачу еще и хорошенькие, как картинка. Вы сегодня смотрелись в зеркало? У вас волосы растрепаны и лицо не слишком чистое.

Мэри отвернулась и пошла к двери, но незнакомец окликнул ее.

— Налейте-ка мне стаканчик. Вы ведь здесь для этого? Я после завтрака проехал двенадцать миль и умираю от жажды.

— Да хоть пятьдесят, — ответила Мэри. — А мне какое дело? Раз уж вы знаете, где что здесь находится, так сами и наливайте. Я передам мистеру Мерлину, что вы в баре; пусть сам вас обслуживает, если захочет.

— О, не беспокойте Джосса; в это время дня он словно медведь, у которого разболелась голова, — раздалось в ответ. — Кроме того, он никогда не испытывает особенного желания меня видеть. А что случилось с его женой? Он что, выставил ее вон, чтобы освободить место для вас? Я бы сказал, что это жестоко по отношению к бедной женщине. Сомневаюсь, что вы выдержите рядом с ним десять лет.

— Миссис Мерлин в саду, — сказала Мэри. — Если хотите ее видеть, можете выйти в дверь и повернуть налево, там садовый участок и курятник. Пять минут назад они оба были там. Здесь я вас не пушу, потому что только что вымыла коридор и не хочу начинать все с начала.

— Ах, не волнуйтесь; время терпит, — ответил гость. Девушка видела, что он по-прежнему разглядывает ее с головы до ног, и не знала, что и подумать; знакомая, несколько ленивая наглость в его глазах бесила ее.

— Так вы хотите поговорить с хозяином или нет? — спросила она наконец. — Потому что я не собираюсь стоять здесь целый день ради вашего удовольствия. Если вы не хотите его видеть и допили свой стакан, можете положить деньги на стойку и уйти.

Мужчина рассмеялся, и его улыбка и сверкнувшие зубы пробудили что-то в ее памяти, но Мэри все еще не могла определить, на кого же он похож.

— А Джоссом вы тоже так командуете? Если да, значит, его подменили. Надо же, сколько в нем, выходит, противоречий! Никогда бы не подумал, что помимо других занятий его привлечет еще и молоденькая женщина. Что же вы делаете с бедной Пейшенс вечером? Скидываете ее на пол или все втроем спите в обнимку?

Мэри вспыхнула.

— Джосс Мерлин — муж моей тети, — сказала она. — Тетя Пейшенс — единственная сестра моей покойной матери. Меня зовут Мэри Йеллан, если хотите знать. Всего хорошего. Дверь позади вас.

Она вышла из бара, направляясь в кухню, и попала прямо в руки трактирщика.

— Какого черта! — прогремел он. — С кем это ты разговаривала в баре? Кажется, я предупреждал тебя, чтобы ты держала рот на замке!

Его зычный голос эхом отдавался в коридоре.

— Ладно, — крикнул мужчина из бара, — не бей девочку. Она сломала мою трубку и отказалась меня обслуживать; не ты ли ее этому научил, а? Иди-ка сюда и дай на тебя взглянуть. Надеюсь, эта девица пошла тебе на пользу.

Джосс Мерлин нахмурился и, оттолкнув Мэри, вошел в бар.

— Ах, это ты, Джем! — сказал он. — Что тебе сегодня нужно в «Ямайке»? Я не могу купить у тебя лошадь, если ты для этого явился. Дела идут плохо, и я беден, как полевая мышь после дождливой жатвы. — Он закрыл дверь, оставив Мэри снаружи, в коридоре.

Девушка вернулась в прихожую, к своему ведру с водой, передником стирая грязное пятно с лица. Значит, это Джем Мерлин, младший брат дяди. Конечно, она все время видела сходство и, как дура, не могла сообразить, что к чему. Дядю — вот кого незнакомец напоминал ей во время разговора. У него были глаза Джосса Мерлина, только без кровавых прожилок и без мешков, и рот Джосса Мерлина, только твердый, а не слабый, как у трактирщика, и узкий, а у старшего брата нижняя губа отвисла. Джосс Мерлин мог быть таким лет восемнадцать-двадцать назад — только Джем сказался меньше ростом, поизящнее и покрасивее.

Мэри выплеснула воду на каменные плиты и принялась их яростно тереть, плотно сжав губы.

Что за мерзкая порода эти Мерлины, с их рассчитанной наглостью и показной грубостью, с их скотскими манерами. Этому Джему тоже присуща некоторая жестокость, как и его брату; сразу видно по форме его рта. Тетя Пейшенс сказала, что из всей семьи младший брат самый худший. Хотя голова и плечи у него меньше, чем у Джосса, и сам он в два раза уже, в нем чувствуется какая-то сила, которой не обладает старший брат. Джем кажется волевым и проницательным человеком. У трактирщика лицо оплывшее, и собственные плечи давят на хозяина как ярмо. Такое чувство, что сила его уже каким-то образом растрачена и рассеяна. Мэри знала, что это результат пьянства, и теперь, когда увидела младшего брата, впервые смогла хоть немного представить себе, в какую развалину превратился Джосс по сравнению с былыми временами. Трактирщик предал сам себя. Если у младшего есть в голове хоть капля разума, он возьмет себя в руки и не пойдет по той же дорожке. А впрочем, может быть, ему и все равно; должно быть, над семьей Мерлинов тяготеет какой-то злой рок, покончивший и с целеустремленностью, и с желанием преуспеть в жизни, и с решимостью. Их прошлое слишком черно. «Против дурной крови не пойдешь, — говаривала ее мать. — В конце концов она обязательно скажется. Можно бороться с ней сколько угодно, но она одержит верх. Если два поколения проживут беспорочно, это иногда может очистить ее поток, но очень возможно, что третье сорвется и начнет все сначала». До чего же это страшно и несправедливо! А теперь и бедная тетя Пейшенс втянута в этот порочный круг вместе с Мерлинами, вся ее честность и веселость покинули бедняжку, и теперь она — если смотреть правде в глаза — немногим лучше того дурачка из Дазмэри. А ведь тетя Пейшенс могла бы стать женой фермера в Гвике и родить ему сыновей, у нее были бы свои дом и земля, и все маленькие радости нормальной, счастливой жизни: болтовня с соседями и церковь по воскресеньям, и поездки на рынок раз в неделю, и сбор плодов, и праздник окончания урожая. Она любила бы и была любима. Тетя познала бы умиротворенность, и спокойно идущие годы со временем покрыли бы ее волосы сединой — годы добросовестного труда и тихого наслаждения. Все это она отвергла ради того, чтобы жить, как неряха, со скотом и пьяницей. Почему женщины так глупы, так близоруки и неразумны, недоумевала Мэри; она скребла последнюю каменную плиту прихожей со злостью, как если бы этим могла очистить мир и стереть все неблагоразумие представительниц своего пола.

Ее энергия развилась до бешенства, и покончив с прихожей, девушка принялась подметать мрачную, темную гостиную, которая годами не видела веника. Облако пыли поднялось Мэри в лицо, и она стала яростно выколачивать жалкий вытертый коврик. Она была так поглощена этим малоприятным занятием, что не услышала, как в окно гостиной влетел камень, и ее сосредоточенность была нарушена только тогда, когда от целого ливня камешков стекло треснуло. Выглянув в окно, она увидела Джема Мерлина, стоящего во дворе рядом со своим пони.

Мэри нахмурилась и отвернулась, но он ответил еще одним дождем камешков и на сей раз разбил стекло по-настоящему, так что кусочек его вывалился на пол, и камень упал рядом.

Мэри отперла тяжелую входную дверь и вышла на крыльцо.

— А теперь что вам нужно? — спросила она, внезапно осознав, что у нее волосы растрепаны, а передник мятый и грязный.

Джем все еще смотрел на нее с любопытством с высоты своего роста, но наглость исчезла, и он даже соизволил дать понять, что ему немножко стыдно — совсем чуть-чуть.

— Простите, если я вам нагрубил, — сказал он. — Сами понимаете, я не ожидал увидеть в трактире «Ямайка» женщину — во всяком случае, молодую девушку вроде вас. Я думал, Джосс нашел вас в каком-нибудь городке и привез сюда как свою любовницу.

Мэри снова вспыхнула и с досадой прикусила губу.

— Ничего особенно привлекательного во мне нет, — сказала она горько. — Хороша бы я была в городе в этом старом переднике и тяжелых башмаках! По-моему, всякий, у кого есть глаза, увидит, что я выросла на ферме.

— Ну, не знаю, — сказал Джем беззаботно. — Надень вы хорошее платье и туфли на каблучках и воткни гребень в волосы, — так, честное слово, вы вполне сошли бы за леди даже в таком большом городе, как Эксетер.

— Наверное, вы думали, что это мне польстит, — ответила Мэри. — Большое спасибо, но я предпочитаю носить старую одежду и быть похожей на самое себя.

— Не сомневаюсь, что у вас имеется наряд и похуже, — согласился Джем, и, подняв глаза, она увидела, что он смеется. Она повернулась, чтобы уйти обратно в дом.

— Постойте, не уходите, — сказал гость. — Понимаю, что заслужил ваш хмурый взгляд тем, что говорил с вами таким образом, но если бы вы знали моего брата так же хорошо, как я, вы бы поняли, почему я ошибся. Это очень странно — прислуга в трактире «Ямайка». Так все же, как вы здесь оказались?

Мэри, стоя в дверях, изучала собеседника. Сейчас он выглядел серьезным, и его сходство с Джоссом на миг исчезло. Ей стало жаль, что он из Мерлинов.

— Я приехала сюда к своей тете Пейшенс, — ответила она. — Моя мать умерла несколько недель назад, и у меня больше нет никаких родственников. Вот что я вам скажу, мистер Мерлин: теперь я даже рада, что моей матери нет в живых и она не видит своей сестры.

— Не думаю, что брак с Джоссом — это ложе из роз, — заметил младший брат. — У него всегда был адский характер, и пьет он как рыба. Интересно, почему она за него вышла? На моей памяти Джосс и раньше был не лучше. Он колотил меня, когда я был мальчишкой, и сегодня бы не отказался, но не посмеет.

— Я думаю, ее обманули его красивые блестящие глаза, — презрительно сказала Мэри. — Мама говорила, что тетя Пейшенс там, в Хелфорде, всегда порхала как бабочка. Она отказала фермеру, который сделал ей предложение, а упорхнула с берега на сушу, где и встретила вашего брата. Наверное, это был худший день ее жизни.

— Так значит, вы не слишком высокого мнения о трактирщике? — заметил Джем насмешливо.

— Нет, — ответила Мэри. — Он драчун, скотина и даже еще хуже. Он превратил мою тетю из веселой, счастливой женщины в жалкую поденщицу, и пока я жива, ни за что не прощу ему этого.

Джем присвистнул и потрепал пони по шее.

— Мы, Мерлины, никогда не были добры к нашим женам, — сказал он. — Я помню, как мой отец бил мою мать смертным боем. И все же она не ушла от него и защищала его всю жизнь. Когда отца повесили в Эксетере, она три месяца не говорила ни с одной живой душой. У нее даже волосы побелели от потрясения. Я не помню свою бабушку, но говорят, однажды у Коллингтона она дралась бок о бок с дедом, когда солдаты пришли его забрать, причем одному из них прокусила палец до самой кости. Не знаю, что уж ей так в дедушке полюбилось, потому что он даже ни разу не спросил о бабушке, когда его забрали, и все свои сбережения оставил другой женщине по ту сторону Тамара.

Мэри молчала. Безразличие в его голосе страшило ее. Джем говорил безо всякого стыда или сожаления, и она предположила, что он, как и вся семья, от рождения бессердечен.

— Как долго вы собираетесь пробыть в «Ямайке»? — резко спросил он. — Ведь для такой девушки, как вы, это неподходящее местечко, правда? Какое уж тут общество.

— Ничего не поделаешь, — сказала Мэри. — Я никуда не уйду, если мне не удастся забрать с собой тетю. Я ни за что не оставлю ее здесь, особенно после того, что я видела.

Джем нагнулся, чтобы смахнуть кусок грязи с подковы своего пони.

— Что же вы успели узнать за это время? — спросил он. — По совести говоря, здесь довольно тихо.

Мэри нелегко было провести. Судя по всему, это дядя подослал своего брата поговорить с ней, надеясь таким образом разузнать, что ей известно. Нет уж, не такая она дура. Девушка пожала плечами, отказываясь говорить на эту тему.

— Я помогала дяде в баре в прошлую субботу, — ответила она, — и я не в восторге от компании, с которой он водится.

— Так я и думал, — сказал Джем. — Парни, которые приходят в «Ямайку», никогда не учились хорошим манерам. Они слишком много времени проводят в местной тюрьме. Интересно, что они подумали про вас? Наверное, сделали ту же ошибку, что и я, и теперь разносят вашу славу вдоль и поперек по всей округе. Смею вас заверить, что в следующий раз Джосс будет играть на вас в кости, а когда проиграет, вы окажетесь позади седла на одной лошади с грязным браконьером откуда-нибудь из-за Ратфора.

— Навряд ли, — возразила Мэри. — Им придется вышибить из меня мозги, прежде чем я поеду на одной лошади с кем бы то ни было.

— С мозгами или без мозгов, все женщины одинаковы, когда дело доходит до этого, — заметил Джем. — Браконьеры на Бодминской пустоши никакой разницы не заметят. — И он снова засмеялся и стал в точности похож на своего брата.

— А чем вы зарабатываете на жизнь? — поинтересовалась Мэри. Ей вдруг стало любопытно, так как во время их беседы она заметила, что Джем говорит лучше, чем брат.

— Я конокрад, — ответил он весело, — но, честно говоря, это не слишком прибыльное дело. У меня вечно в карманах пусто. Здесь нужно ездить верхом. У меня есть маленький пони, который вам прекрасно подойдет. Он сейчас в Труарте. Почему бы вам не отправиться со мной и не взглянуть на него?

— А вы не боитесь, что вас поймают? — спросила Мэри.

— Кражу ужасно трудно доказать, — сообщил Джем. — Предположим, пони сбежал из загона, и хозяин отправился его искать. Вы же сами видели: эти пустоши кишат одичавшими лошадьми и скотом. Не так-то легко будет этому хозяину отыскать своего пони. Скажем, у его пони длинная грива, одна нога белая и на ухе клеймо в виде ромба; это слегка сужает рамки, правда? И вот хозяин отправляется на ярмарку в Лонстон и смотрит в оба. Но он не находит там своего пони. Заметьте, пони скорее всего там, он куплен каким-нибудь посредником и перепродан в глубь страны. Только его грива теперь подстрижена, все четыре ноги стали одного цвета и клеймо на ухе — не ромб, а разрез. Хозяин даже смотреть на него не стал. Довольно просто, правда?

— Так просто, что я не понимаю, почему вы не проезжаете мимо «Ямайки» в собственной карете, с напудренным лакеем на запятках, — выпалила Мэри.

— Да, то-то и оно, — согласился Джем, качая головой. — У меня всегда были нелады с цифрами. Вы не представляете, как быстро текут деньги у меня сквозь пальцы. Знаете, на прошлой неделе у меня в кармане было десять фунтов. А сегодня — всего один шиллинг. Вот почему я хочу, чтобы вы купили этого маленького пони.

Мэри против своей воли рассмеялась. В своей нечестности парень был так откровенен, что у нее не хватило духу на него сердиться.

— Я не могу тратить свои скромные сбережения на лошадей, — сказала она. — Я откладываю деньги на черный день, и если я когда-нибудь выберусь из «Ямайки», мне понадобится каждый пенни, можете поверить.

Джем Мерлин серьезно посмотрел на девушку, а затем, повинуясь внезапному импульсу, направился к ней, сперва глянув через ее голову в дверной проем.

— Послушайте, — сказал он, — сейчас я говорю серьезно; забудьте всю ту чушь, которую я вам наболтал. Трактир «Ямайка» — не место для молоденькой девушки, да и вообще для женщины, если на то пошло. Мы с братом никогда не были друзьями, и я могу говорить о нем все, что захочу. Мы идем каждый своей дорогой, и нам друг на друга наплевать. Но вам-то с какой стати впутываться в его грязные делишки? Почему бы вам не сбежать? Я присмотрю за вами по дороге в Бодмин.

Его интонации были так убедительны, что Мэри едва ему не поверила. Но она не могла забыть, что Джем — брат Джосса Мерлина, а значит, может ее предать. Она не осмелилась довериться этому человеку — по крайней мере, пока. Время покажет, на чьей он стороне.

— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — заявила она. — Я сама могу о себе позаботиться.

Джем перебросил ногу через спину пони и воткнул носки сапог в кожаные стремена.

— Ладно, — сказал он. — Не буду вас больше беспокоить. Если понадоблюсь, мой дом за Ивовым ручьем. По другую сторону Труартского болота, в конце пустоши Двенадцати Апостолов. До весны я там, во всяком случае, побуду. Всего хорошего. — И прежде чем девушка успела сказать хоть слово в ответ, Джем уже скакал по дороге прочь.

Мэри медленно пошла в дом. Она бы доверилась этому человеку, не будь он Мерлином. Ей позарез был нужен друг; но она не могла подружиться с братом трактирщика. В конце концов, он всего-навсего обыкновенный конокрад, бесчестный негодяй. Джем немногим лучше, чем Гарри-разносчик и все остальные. Мэри была готова поверить ему, потому что у него обезоруживающая улыбка и довольно приятный голос, а он, возможно, все это время смеялся над ней исподтишка. В этом человеке течет дурная кровь; всю свою жизнь он каждый день нарушает закон, и с какой стороны на это ни посмотри, нет спасения от одного неизбывного факта: он — брат Джосса Мерлина. Он сказал, будто их ничто не связывает, но даже это могло быть ложью, чтобы заручиться ее симпатией; не исключено, что его вообще подослал сам трактирщик.

Нет, будь что будет, но она должна держаться одна во всем этом деле и никому не доверять. Самые стены трактира «Ямайка» пропахли преступлением и обманом, и громко говорить слишком близко от здания значило накликать несчастье.

В доме было темно и по-прежнему тихо. Трактирщик вернулся к куче торфа в конце сада, а тетя Пейшенс была у себя в кухне. Неожиданный визит привнес некоторое волнение и разнообразие в длинный монотонный день. Джем Мерлин явился из внешнего мира, мира, который не весь был ограничен пустошами и нависшими над ними тоннами гранита, и теперь, когда он уехал, ранняя яркость дня ушла вместе с ним. Небо заволокло, и неизбежный дождь налетел с запада, покрывая холмы туманом. Черный вереск гнулся на ветру. Дурное настроение, охватившее Мэри ранним утром, прошло, и на его место прокралось тупое безразличие, порожденное усталостью и отчаянием. Нескончаемые дни и недели протянулись перед ней, и не было видно ничего, кроме длинной белой дороги, по которой она однажды отсюда уйдет, кроме каменных стен и вечных холмов.

Девушка вспомнила, как Джем Мерлин уезжал с песней на устах, погоняя пони каблуками в бока; он будет ехать без шляпы, не думая про дождь и ветер, выбирая свою собственную дорогу.

Она думала о тропинке, ведущей к деревне Хелфорд, о том, как та вилась, изгибалась и вдруг сворачивала к кромке воды, а утки шлепали по грязи перед приливом, и кто-то сзывал своих коров в поле наверху. И так будет продолжаться изо дня в день, это было частью жизни и шло своим чередом, где-то в стороне от Мэри; а она была прикована к трактиру «Ямайка» своим собственным обещанием не сломаться, и самое шлепанье шагов тети Пейшенс, ходившей взад-вперед по кухне, было напоминанием и предупреждением.

Мэри смотрела, как мелкий колючий дождик брызжет в оконное стекло гостиной; она сидела там одна, подперев ладонью подбородок; так хорошо плакать в дождь. Слезы сбегали по ее щекам, и она позволяла им капать, слишком безразличная, чтобы их утереть, а сквозняк из двери, которую девушка забыла закрыть, шуршал длинной полосой оторванных бумажных обоев. Когда-то там был узор из роз, но теперь он выцвел и посерел, а сами стены покрылись темно-коричневыми пятнами от сырости. Мэри отвернулась от окна, и холодная, мертвая атмосфера трактира «Ямайка» сомкнулась над ней.

Глава шестая

В ту ночь повозки появились снова. Мэри проснулась, когда часы в прихожей били два, и почти тут же она услышала шаги на крыльце и приглушенный голос. Она выбралась из постели и подошла к окну. Да, вот они; на этот раз только две тележки и меньше полудюжины людей стояли во дворе.

В тусклом свете повозки казались призрачными, как катафалки, и сами люди были призраками, неуместными в обыденном мире: они молча двигались по двору, как нечто потустороннее, зловещее, порожденное кошмарной фантазией. Что-то ужасное, зловещее было в самих этих занавешенных повозках, украдкой появляющихся по ночам. В эту ночь впечатление, которое они произвели на Мэри, оказалось еще более глубоким, ибо теперь она понимала смысл их ремесла.

Это были отчаянные люди, работавшие на этой дороге и приводившие конвои в трактир «Ямайка», и когда они в последний раз доставили свои повозки во двор, один из их числа был убит. Возможно, сегодня ночью будет совершено еще одно преступление, и перекрученный конец веревки снова будет свисать с балки внизу.

Сцена во дворе обладала фатальным притяжением, и Мэри не могла отойти от окна. На этот раз повозки прибыли пустыми и были загружены остатками груза, помещенного в трактире в позапрошлый раз. Мэри догадалась, что таков метод их работы. Трактир служил складом иногда по нескольку недель, а затем, когда представлялась возможность, повозки пускались в путь еще раз, груз доставлялся на берег Тамара и таким образом распространялся. Расстояния при этом приходилось покрывать немалые; стало быть, и сама организация у них большая, наверное, повсюду были рассеяны агенты, которые внимательно наблюдали за происходящим. Возможно, сотни людей были втянуты в это дело, от Пензанса и Сент-Айвза на юге до Лонстона на границе с Девоном. В Хелфорде о контрабанде почти не говорили, а если говорили, то при этом подмигивали и снисходительно улыбались, как если бы табачок и бутылка бренди с корабля в порту Фалмута попадали к ним случайно и были безобидной роскошью, вовсе не обременявшей чью-то совесть.

Однако тут все было иначе: мрачное, суровое и кровавое дело, и судя по всему, что видела Мэри, тут было не до милых улыбочек и подмигиваний. Если кто-то вдруг чувствовал уколы совести, он в награду получал веревку на шею. Не должно быть слабых звеньев в цепи, которая протянулась от берега до границы, — вот объяснение веревке на балке. Незнакомец заколебался, и незнакомец умер. Мэри внезапно почувствовала разочарование, подумав, не имел ли утренний визит Джема Мерлина в трактир «Ямайка» определенного смысла. Странное совпадение: повозки появились прямо вслед за ним. Джем сказал, что приехал из Лонстона, а Лонстон стоит на берегу Тамара. Мэри злилась на него и на себя. Несмотря ни на что, вечером, перед тем как заснуть, она думала о возможной дружбе с этим человеком. Дура она будет, если теперь понадеется на это. Два события соединились между собой безошибочно, и было достаточно легко догадаться, что за всем этим стоит.

Джем мог не ладить с братом, но оба они были в одном деле. Он прискакал в трактир «Ямайка» предупредить хозяина, что вечером можно ожидать конвоя. Понять это было достаточно легко. А потом, будучи не вполне бессердечным, Джэм посоветовал Мэри убираться в Бодмин. «Это не место для девушки», — сказал он. Никто не знал этого лучше, чем Джэм, поскольку он — один из них. Это дело гнусное, проклятое во всех отношениях, без единого луча надежды откуда бы то ни было, и Мэри оказалась посреди всего этого, с тетей Пейшенс, бывшей хуже малого ребенка, на руках.

Обе повозки были уже загружены, и возницы забрались на облучки вместе со своими товарищами. Этой ночью представление оказалось не слишком длинным.

Мэри были видны огромная голова и плечи дяди, стоявшего у крыльца; в руке он держал фонарь, свет которого приглушался шторкой. Затем тележки загромыхали со двора и повернули налево, как Мэри и ожидала, в направлении Лонстона.

Она отошла от окна и забралась обратно в постель. Вскоре девушка услышала шаги дяди на лестнице: он пошел по дальнему коридору к себе в спальню. Сегодня в комнате для гостей никто не прятался.

В следующие несколько дней ничего не случилось, и единственным транспортным средством, проезжавшим по дороге, был дилижанс в Лонстон. Он прогромыхал мимо «Ямайки», напомнив Мэри перепуганного черного таракана. Потом наступило ясное, холодное, бодрящее утро. Земля была покрыта инеем, и солнце сияло в безоблачном небе. Скалистые вершины отчетливо выступали на фоне холодного голубого неба, и трава на пустоши, обычно сырая и коричневая, сегодня сверкала, жесткая и белая от мороза. Поилка во дворе подернулась тонкой корочкой льда. Грязь, по которой прошлись коровы, затвердела, и следы их копыт отлились в жесткие формы, готовые продержаться до следующего дождя. Легкий ветерок, напевая, прилетел с северо-востока, он тоже был холодный.

Мэри, у которой при виде солнца всегда поднималось настроение, решила устроить большую стирку и, закатав рукава выше локтя, погрузила руки в кадку; горячая мыльная вода, вскипая пеной, ласкала ей кожу, создавая роскошный контраст с морозным, жалящим воздухом.

Жизнь была прекрасна, и девушка пела за работой. Дядя уехал куда-то на пустоши, а чувство свободы охватывало Мэри всякий раз, когда он отсутствовал. Здесь, за домом, она была до некоторой степени укрыта от ветра, широкий, крепкий дом служил своего рода заслоном, и когда девушка выжала белье и накинула его на чахлый куст дрока, то увидела, что солнце обрушилось туда всей своей силой, так что к полудню все высохнет.

Настойчивый стук в окно заставил Мэри поднять глаза, и она увидела, что тетя Пейшенс, с побелевшим лицом и явно напуганная, делает ей знаки.

Мэри вытерла руки о передник и побежала к задней двери дома. Как только она вошла в кухню, тетя вцепилась в племянницу дрожащими руками и начала болтать что-то невнятное.

— Пожалуйста, успокойся, — сказала Мэри. — Я не могу понять, что ты говоришь. Вот, возьми стул и садись, и ради Бога, выпей стакан воды. Ну, в чем дело?

Бедная женщина качалась на стуле взад-вперед, нервно двигая ртом и все время кивая головой на дверь.

— Это мистер Бассат с Северного холма, — прошептала она. — Я увидела его из окна гостиной. Он приехал верхом, и с ним еще один джентльмен. Ох, боже мой, боже мой, что же нам делать?

Пока хозяйка говорила, во входную дверь громко постучали. Затем, после паузы, удары загрохотали как гром.

Тетя Пейшенс громко застонала, кусая кончики пальцев и ломая ногти.

— Зачем он сюда пришел? — закричала она. — Бассат никогда здесь не был. Он всегда держался подальше. Он что-то прослышал, я точно знаю. Ох, Мэри, что же нам делать? Что же нам говорить?

Мэри лихорадочно думала. Если это мистер Бассат, и он представляет закон, то это ее единственный шанс выдать дядю. Она может рассказать о ночных повозках и обо всем, что видела со времени своего приезда. Она взглянула на дрожащую женщину рядом с ней.

— Мэри, Мэри, ради бога, скажи, что мне говорить? — взмолилась тетя Пейшенс. Она взяла руку племянницы и прижала к своему сердцу.

Теперь в дверь колотили непрерывно.

— Слушай меня, — объявила Мэри. — Нам придется его впустить, а то он вышибет дверь. Соберись хоть как-нибудь. Ничего не нужно говорить вообще. Скажи, что дяди Джосса нет дома, а ты ничего не знаешь. Я пойду с тобой.

Женщина смотрела на нее дикими, отчаянными глазами.

— Мэри, — сказала она, — если мистер Бассат спросит тебя, что ты знаешь, ты ведь не выдашь нас, нет? Я могу доверять тебе, правда? Ты ведь не расскажешь ему о повозках? Если Джоссу будет что-нибудь угрожать, я убью себя, Мэри.

Спорить тут было не о чем. Мэри готова была на самую адскую ложь, лишь бы ее тетя не страдала. Да уж, ирония судьбы. Так или иначе, девушка была не из робких.

— Пойдем со мной к двери, — велела она тете. — Не будем задерживать мистера Бассата. И не бойся: я ничего не скажу.

Они вместе вышли в прихожую, и Мэри отперла тяжелую входную дверь. Снаружи стояли двое мужчин. Один из них спешился, это он барабанил в дверь. Другой был рослый, дородный малый в плаще с капюшоном, верхом на прекрасном гнедом коне. Он надвинул шляпу на глаза, но Мэри смогла увидеть, что его лицо прорезано морщинами и обветрено, и решила, что ему лет пятьдесят.

— А вы здесь не торопитесь, правда? — воскликнул незнакомец. — Кажется, здесь не очень-то рады путникам. Хозяин дома?

Пейшенс Мерлин толкнула племянницу рукой, и Мэри ответила:

— Мистера Мерлина нет дома, сэр. Хотите подкрепиться? Я обслужу вас, если вы пройдете в бар.

— Какое к черту подкрепиться! — возразил он. — Я знаю для этого места получше, чем трактир «Ямайка». Я хочу поговорить с хозяином. Эй, это вы жена трактирщика? Когда вы ждете хозяина домой?

Тетя Пейшенс сделала перед ним легкий реверанс.

— Видите ли, мистер Бассат, — сказала она неестественно громко и отчетливо, как ребенок, выучивший урок, — мой муж уехал сразу после завтрака, и я решительно не могу сказать, вернется ли он сегодня ночевать.

— Хм, — прорычал помещик, — вот незадача. Мне нужно было перекинуться парой слов с мистером Джоссом Мерлином. Послушайте-ка, моя милая, пусть ваш драгоценный муженек купил трактир «Ямайка» за моей спиной, в своей обычной подлой манере, мы больше в это вдаваться не будем. Но одного я не потерплю, а именно — чтобы моя земля стала притчей во языцех как самое распроклятое и бесчестное место во всей округе.

— Право, я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Бассат, — сказала тетя Пейшенс, нервно кривя рот и теребя руками платье. — Мы здесь живем очень тихо, честное слово; моя племянница скажет вам то же самое.

— Эй, погодите, не такой уж я дурак, — ответил помещик. — Я давно приглядываюсь к этому месту. Дом не может заработать дурную славу без всякой причины, миссис Мерлин, а трактир «Ямайка» воняет до самого побережья. Не вздумайте при мне притворяться. Эй, Ричардс, подержи-ка эту проклятую лошадь!

Второй мужчина, судя по платью, слуга, взялся за уздечку, и мистер Бассат тяжело слез на землю.

— Раз уж я здесь, я хочу как следует все осмотреть, — заявил он, — и учтите: перечить мне бесполезно. Я судья, и у меня есть полномочия. — Он протолкнулся мимо женщин и вошел в маленькую прихожую. Тетя Пейшенс сделала движение, как бы пытаясь его удержать, но Мэри покачала головой и нахмурилась.

— Пусть идет, — пробормотала она. — Если мы попытаемся сейчас его остановить, мы только еще больше его разозлим.

Мистер Бассат с отвращением осматривался.

— Боже правый! — воскликнул он. — Здесь пахнет, как в склепе! Что вы такое сотворили с домом? Трактир «Ямайка» никогда не был роскошно обставлен, и пища в нем была простая, но это — сущий позор. Здесь пусто, хоть шаром покати; даже паршивого табурета нет.

Бассат распахнул дверь гостиной и указал хлыстом на сырые стены.

— Вам крыша свалится на голову, если вы не наведете порядок, — сказал он. — Никогда в жизни не видал ничего подобного. Давайте, миссис Мерлин, проводите меня наверх.

Бледная и встревоженная Пейшенс Мерлин повернулась к лестнице, ища глазами поддержки у племянницы.

Комнаты на площадке были тщательно осмотрены. Помещик заглядывал в пыльные углы, поднимал старые мешки и тыкал пальцем в картошку, все время издавая возгласы гнева и отвращения.

— И это вы называете трактиром? — возмущался он. — Да у вас даже для кошки подходящей кровати не найдется. Все прогнило, прогнило насквозь. Да что же это такое, а? Вы что, язык проглотили, миссис Мерлин?

Бедняжка была не в силах отвечать; она только трясла головой и двигала ртом, и Мэри знала, что обе они думают об одном: что же будет, когда они дойдут до запертой комнаты в нижнем коридоре.

— Похоже, супруга трактирщика мгновенно оглохла и онемела, — сухо заметил помещик. — А вы, юная леди? Вам есть что сказать?

— Я совсем недавно сюда приехала, — ответила Мэри. — Моя мать умерла, и я здесь, чтобы помогать тете. У нее не слишком крепкое здоровье, вы сами видите. Она нервная и легко расстраивается.

— Ничего удивительного, если живешь в таком месте, — сказал мистер Бассат. — Ну, здесь наверху смотреть больше не на что, так что будьте добры проводить меня обратно вниз и показать комнату с запертыми ставнями. Я заметил ее со двора и хотел бы посмотреть, что там внутри.

Тетя Пейшенс провела языком по губам и взглянула на Мэри. Она потеряла дар речи.

— Мне очень жаль, сэр, — ответила Мэри, — но если вы имеете в виду старый чулан в конце коридора, то боюсь, что дверь заперта. Мой дядя всегда держит ключ у себя, и куда он его кладет, я не знаю.

Помещик с подозрением оглядел обеих.

— А вы, миссис Мерлин? Разве вы не знаете, где ваш муж держит ключи?

Тетя Пейшенс покачала головой. Помещик фыркнул и повернулся на каблуках.

— Ну, это дело поправимое, — сказал он. — Мы мигом вышибем дверь.

И он вышел во двор позвать слугу. Мэри погладила тетю по руке и прижала ее к себе.

— Постарайся не дрожать так, — яростно прошептала она. — Всякий поймет, что тебе есть что прятать. Единственный выход — притвориться, будто тебе все равно, наплевать, пусть себе осматривает весь дом.

Через несколько минут мистер Бассат вернулся с Ричардсом, который, ухмыляясь во весь рот при мысли о разрушении, тащил старую скамейку, которую нашел в конюшне и явно намеревался использовать как таран.

Если бы не тетя, Мэри с удовольствием наблюдала бы всю эту сцену. Впервые ей удалось бы заглянуть в запертую комнату. Однако тетю, да и ее заодно, обвинят во всем, что бы там ни нашли, и это вызывало в девушке смешанные чувства, и впервые она поняла, что будет очень трудно доказать их полную и совершенную невиновность. Никто не поверит их клятвенным уверениям, раз тетя Пейшенс сейчас слепо защищает трактирщика.

Так что Мэри с некоторым волнением наблюдала за тем, как мистер Бассат и его слуга подхватили скамейку с двух сторон и стали таранить ею дверной засов. Несколько минут он не поддавался, и звук ударов разносился по коридору. Затем дерево раскололось, раздался грохот, и дверь распахнулась. Тетя Пейшенс издала короткий возглас отчаяния, и сквайр протиснулся мимо нее в комнату. Ричардс облокотился о скамейку, утирая пот со лба, и Мэри могла через его плечо заглянуть в комнату. Конечно, там было темно: запертые окна, занавешенные мешковиной, не давали свету проникнуть в комнату.

— Кто-нибудь, дайте мне свечу! — крикнул сквайр. — Здесь черно, как в преисподней.

Слуга достал из кармана свечной огарок, и вспыхнул свет. Он передал свечу сквайру, и тот, подняв ее высоко над головой, шагнул в центр комнаты.

С минуту царила тишина, пока сквайр поворачивался, освещая все углы; затем, обеспокоенно и разочарованно прищелкнув языком, Бассет повернулся ко всем, стоявшим позади него, лицом.

— Ничего, — сказал он. — Абсолютно ничего. Трактирщик опять меня одурачил.

Если не считать кучи пустых мешков в углу, комната была совершенно пуста. Все оказалось покрыто густым слоем пыли, а на стенах повсюду висела паутина величиной с мужскую ладонь. Мебели не было никакой, камин заложен камнями, а пол, как и в коридоре, вымощен каменными плитами.

Поверх мешков лежал кусок крученой веревки.

Сквайр пожал плечами и вернулся в коридор.

— Что ж, на этот раз мистер Джосс Мерлин победил, — сказал он. — В этой комнате улик не хватит даже для того, чтобы доказать убийство кошки. Признаю свое поражение.

Женщины последовали за ним в прихожую и на крыльцо, а слуга отправился в конюшню за лошадьми.

Мистер Бассат постукивал по сапогу хлыстом, задумчиво уставясь перед собой.

— Вам повезло, миссис Мерлин, — заметил он. — Если бы я нашел то, что ожидал найти в этой вашей проклятой комнате, то завтра в это время ваш муж уже был бы в тюрьме графства. А так… — Он еще раз обеспокоенно прищелкнул языком и замолчал, не договорив. — Эй, пошевеливайся, Ричардс! — крикнул Бассат. — Сегодня утром я не могу больше терять времени. Какого черта ты там возишься?

Слуга появился в дверях конюшни, ведя в поводу двух лошадей.

— А теперь послушайте-ка меня, — сказал мистер Бассат, указывая хлыстом на Мэри. — Эта ваша тетушка, может быть, и проглотила язык, да и мозги впридачу, но вы-то, надеюсь, понимаете по-английски. Вы и в самом деле хотите сказать, что ничего не знаете о делах своего дяди? Неужели сюда никто не заглядывает ни днем, ни ночью?

Мэри посмотрела судье прямо в глаза.

— Я никогда никого здесь не видела, — ответила она.

— Вы когда-нибудь заглядывали в ту запертую комнату до сегодняшнего дня?

— Нет, ни разу в жизни.

— Как вы думаете, с чего бы трактирщику держать ее запертой?

— Понятия не имею.

— Вы когда-нибудь слышали стук колес ночью во дворе?

— Я очень крепко сплю. Меня ничем не разбудишь.

— Куда отправляется ваш дядя, когда уезжает из дома?

— Не знаю.

— А вам-то самой это не кажется странным — держать трактир на королевской большой дороге и запирать его на все засовы перед каждым проезжим?

— Мой дядя очень странный человек.

— Это точно. По правде говоря, он так чертовски странен, что половина народу в округе не сможет спать спокойно, пока его не повесят, как повесили в свое время его отца. Можете ему это передать.

— Непременно, мистер Бассат.

— А вам не страшно жить здесь, совсем без соседей, в компании с одной только полоумной тетушкой?

— У каждого свой крест.

— А вы умеете держать язык за зубами, молодка! Ну и родственнички же вам достались, не позавидуешь! Я предпочел бы увидеть любую из моих дочерей в могиле, нежели живущей в трактире «Ямайка», бок о бок с таким человеком, как Джосс Мерлин.

Судья отвернулся, взгромоздился на коня и взял в руки поводья.

— Да, чуть не забыл! — крикнул он, уже сидя в седле. — А вы когда-нибудь видели младшего брата вашего дяди. Джема Мерлина из Труарты?

— Нет, — твердо сказала Мэри, — он здесь никогда не бывает.

— Да неужели? Ладно, сегодня утром больше не буду вас пытать. Всего хорошего вам обеим. — И судья поскакал прочь со двора, вниз по дороге, скрывшись за дальним холмом.

Тетя Пейшенс уже была в кухне и сидела на стуле в полуобморочном состоянии.

— Ну, успокойся, — устало сказала Мэри. — Мистер Бассат ушел несолоно хлебавши и поэтому злой, как черт. Вот если бы комната провоняла бренди, тогда было бы о чем плакать. А так ты и дядя Джосс вышли сухими из воды.

Девушка налила себе стакан воды и выпила его одним духом. Мэри готова была взорваться. Она лгала, чтобы спасти шкуру своего дяди, тогда как всем своим существом жаждала объявить о его вине. Она заглянула в запертую комнату, и пустота ничуть ее не удивила, поскольку Мэри вспомнила о приезде повозок несколько ночей назад. Но еще раз столкнуться с этим отвратительным куском веревки, в котором она тут же узнала тот самый, свисавший с балки, оказалось едва ли не выше ее сил. А из-за тети ей пришлось стоять и молчать. Это было отвратительно, другого слова не найдешь. Да, теперь она обречена, и отступать некуда. Как бы дело ни повернулось, а только теперь и она — в компании из трактира «Ямайка». Мэри пила второй стакан воды и цинично думала, что, возможно, в конце концов будет болтаться на виселице рядом со своим дядюшкой. Она лгала не только ради того, чтобы спасти его, но и для того, чтобы помочь его брату Джему. Джем Мерлин тоже должен ее благодарить. Мэри не знала, почему решила его выгородить. Возможно, он никогда об этом и не узнает, а если узнает, то примет как должное. Чем больше девушка думала об этом, тем сильнее поднимался в ней гнев.

Тетя Пейшенс все еще стонала и всхлипывала у огня, и Мэри вовсе не была расположена ее утешать. Она чувствовала, что на сегодня сделала для своей семьи достаточно, и от всего этого ее нервы были на пределе. Если бы она еще на миг задержалась в кухне, то завопила бы от раздражения. Девушка вернулась к лохани в садике возле курятника и яростно погрузила руки в серую мыльную воду, которая теперь была холодной, как камень.

Джосс Мерлин вернулся почти в полдень. Мэри слышала, как он вошел в кухню через переднюю дверь и тут же был встречен потоком слов своей жены. Мэри оставалась на месте, у лохани; она решила дать тете Пейшенс возможность все объяснить по-своему, а если дядя позовет племянницу, чтобы она это подтвердила, Мэри всегда успеет войти в дом.

Она не слышала, о чем они говорили, но голос тети звучал визгливо и пронзительно, а дядя то и дело резко задавал вопросы. Вскоре он позвал Мэри из окна, и она вошла. Джосс Мерлин стоял у очага, широко расставив ноги, и лицо его было чернее тучи.

— Давай! — заорал он. — Выкладывай! Что ты об этом скажешь? От твоей тетушки я ничего не могу добиться, кроме бессвязного потока слов; сорока — и та болтает с большим смыслом. Что тут произошло? Вот что я хочу знать.

Мэри толково, в нескольких тщательно подобранных словах рассказала ему, что произошло утром. Она ничего не пропустила — кроме вопроса сквайра о Джеме, — и закончила, слово в слово повторив заявление мистера Бассата: «Люди в округе не смогут спать спокойно, пока Джосса Мерлина не повесят, как повесили в свое время его отца».

Трактирщик слушал молча, а когда племянница закончила, обрушил кулак на кухонный стол и выругался, оттолкнув ногой один из стульев на другой конец кухни.

— Чертов трусливый ублюдок! — рычал он. — Да Бассат имеет не больше прав входить в мой дом, чем любой другой. Его разглагольствования о судейских полномочиях — сплошное надувательство, слышите вы, болтливые дуры; нет таких полномочий! Господи, если бы я только был здесь, уж я бы отправил его обратно в Норт-Хилл в таком виде, что и родная жена не узнала бы, а если и узнала бы, толку в этом все равно уже не было бы. Чтоб ему лопнуть! Я покажу мистеру Бассату, кто хозяин на этой земле, и заставлю его мне сапоги лизать, вот что! Напугал он вас, да? Да я сожгу крышу у него над головой, если он снова сюда сунется!

Джосс Мерлин орал во всю глотку, и шум стоял оглушительный. Мэри не боялась дядюшку таким: все это было показное бахвальство; вот если он понижал голос до шепота — то тогда становился смертельно опасен. Как бы трактирщик ни громыхал — он был напуган; девушка это видела. Его самоуверенности был нанесен жестокий удар.

— Дайте мне чего-нибудь поесть, — сказал он. — Я должен опять уйти и не могу терять времени. Прекрати этот вой, Пейшенс, а то я тебе морду расквашу. Ты сегодня держалась молодцом, Мэри, я этого не забуду.

Племянница посмотрела ему в глаза.

— Уж не думаете ли вы, что я это сделала ради вас? — поинтересовалась она.

— Мне плевать, почему ты это сделала, главное — результат, — ответил трактирщик. — Не то чтобы слепой дурак вроде Бассата мог найти здесь что-нибудь; у него от рождения голова не на месте. Отрежьте мне ломоть хлеба, и хватит болтать, и сядьте в конце стола, где вам и положено.

Женщины молча сели, и обед прошел спокойно. Как только трактирщик поел, он сразу же поднялся на ноги и, ни слова не говоря, направился в конюшню. Мэри ожидала услышать, как он снова выводит своего пони и уезжает вниз по дороге, но через пару минут дядюшка вернулся, прошел через кухню в сад и в конце его через перелаз выбрался в поле. Мэри смотрела, как он идет через пустошь и поднимается по крутому склону по направлению к холмам Толборо и Кодде. Она было заколебалась, обдумывая, насколько разумен план, внезапно родившийся в ее голове, но затем звук теткиных шагов наверху подтолкнул девушку к решению. Она подождала, пока закроется дверь спальни, а затем, скинув передник и схватив толстую шаль с крючка на стене, выскочила вслед за дядей. Добежав до края поля, она скорчилась за каменной стеной, пока его фигура не исчезла за горизонтом, а потом снова поднялась и последовала за ним, пробираясь между грудой травы и камней. Несомненно, это было безумное и бессмысленное предприятие, но ее настроение соответствовало безрассудному поступку, и ей нужно было дать выход энергии после утреннего молчания.

Мэри намеревалась не упускать Джосса Мерлина из виду, конечно, оставаясь незамеченной; таким образом она, возможно, узнает что-нибудь о его тайной миссии. Девушка не сомневалась, что визит сквайра в «Ямайку» изменил планы трактирщика и что его внезапный уход пешком через самое сердце Западной пустоши связан именно с этим. Была еще только половина первого, и день как нельзя лучше подходил для прогулки. Мэри, в крепких туфлях и короткой, до лодыжек, юбке, не боялась грубой земли. Под ногами было достаточно сухо — от мороза поверхность земли затвердела, — и ей, привыкшей к мокрой гальке на берегу Хелфорда и жирной грязи скотного двора, пробираться сквозь пустошь казалось достаточно легко. Прежние прогулки научили девушку некоторой осмотрительности, и она старалась по возможности идти по возвышенностям, точно следуя тропинкам, которые выбирал ее дядя.

Задача оказалась трудной, и через несколько миль Мэри начала это понимать. Она была вынуждена держаться на большом расстоянии от дяди, чтобы оставаться незамеченной, а трактирщик шел так быстро и делал такие огромные шаги, что очень скоро Мэри заметила, что отстает. Они прошли вершину Кодда, и он повернул на запад, вниз, к подножию Бурого Вилли. Отсюда этот холм, несмотря на свою высоту, казался маленькой черной точкой на фоне бурого пространства пустоши.

Перспектива карабкаться на высоту тысячи трехсот футов оказалась для Мэри несколько неожиданной, и она на миг остановилась и вытерла мокрое лицо. Для большего удобства она распустила волосы и позволила им овевать ей лицо. Девушка не понимала, почему хозяин трактира «Ямайка» счел необходимым взобраться на самую высокую точку Бодминской пустоши в декабрьский полдень, но отступать было поздно. Мэри казалось, что разгадка уже близка, и она снова двинулась в путь, ускорив шаг.

Теперь земля под ногами у девушки была сырая, потому что здесь утренний иней растаял и превратился в воду, и вся низменная равнина перед ней оказалась мягкой и желтой от зимних дождей. Холодная липкая сырость настойчиво проникала в ее туфли, и подол юбки был заляпан болотной жижей и местами порван. Подняв юбку повыше и подвязав её лентой от волос, Мэри снова бросилась в погоню за дядей, но тот уже прошел худший участок низины с невероятной быстротой, порожденной долгой привычкой, и она едва могла разглядеть его фигуру посреди черного вереска и огромных валунов у подножья Бурого Вилли. Затем трактирщик скрылся за выступом гранитной скалы, и больше она его не видела.

Было невозможно обнаружить тропинку, по которой дядя перешел болото; он исчез в мгновение ока, и Мэри следовала за ним из последних сил, путаясь на каждом шагу. Дура она, что ввязалась в это. Девушка всё понимала, но некое глупое упрямство заставляло ее двигаться дальше. Мэри понятия не имела, где находится тропинка, которая перевела ее дядю посуху через болото, но у нее хватило ума дать большой круг, чтобы избежать предательской почвы, и, проделав две мили в другом направлении, девушка смогла относительно спокойно миновать болото. Теперь она безнадежно отстала, и нечего было даже надеяться снова найти дядю.

Тем не менее Мэри стала взбираться на Бурого Вилли, поскальзываясь и спотыкаясь на камнях, покрытых мокрым мхом, карабкаясь на высокие зубчатые гранитные скалы, которые возникали за каждым поворотом; то и дело горные бараны, испуганные производимым ею шумом, выскакивали из-за валунов и били копытами, уставясь на незнакомку. С запада набегали облака, отбрасывая переменчивые тени на равнину внизу, и солнце уходило за них.

На холмах было очень тихо. Однажды ворон поднялся у ее ног и каркнул; он улетел, хлопая огромными черными крыльями, и с грубыми протестующими криками спикировал вниз, на землю.

Когда Мэри достигла вершины холма, вечерние облака сгрудились у нее над головой, и мир стал серым. Отдаленный горизонт терялся в сгущающихся сумерках, и легкий белый туман поднимался с пустошей внизу. Карабкаясь на вершину по самому крутому и труднодоступному склону, она потеряла больше часа, и скоро ее застигнет тьма. Ее эскапада ни к чему не привела, ибо нигде, насколько хватало глаз, не было видно ни одного живого существа.

Джосс Мерлин давно исчез; возможно, он вовсе и не взбирался на вершину, а обошел ее у подножья, по сухому вереску и мелким камням, а затем один, никем не замеченный продолжил свой путь на запад или на восток — туда, куда ему было нужно, и складки дальних холмов поглотили его.

Теперь Мэри уж точно его не найти. Лучше всего было бы спуститься с вершины кратчайшим путем и как можно быстрее, иначе ей предстоит провести на пустоши зимнюю ночь, с черным вереском вместо подушки, под кровом нависших хмурых гранитных скал. Теперь девушка понимала, какого она дурака сваляла, забравшись так далеко декабрьским днем, потому что по опыту знала: на Бодминской пустоши не бывает долгих сумерек. Темнота наступала быстро и внезапно, без предупреждения, и солнце гасло сразу. Туманы тоже были опасны: они облаком поднимались с сырой земли и смыкались над болотами, как белая преграда.

Обескураженная и подавленная, утратив весь былой энтузиазм, Мэри с трудом спустилась по крутому склону холма, одним глазом поглядывая на болота внизу, а другим следя за темнотой, которая грозила вот-вот поглотить ее. Прямо под нею блестел пруд или родник; говорили, что это исток реки Фоуи, которая бежала прямо к морю, и это-то и было самым опасным: земля вокруг болотистая и предательская, а сам водоем — неведомой глубины.

Мэри взяла влево, чтобы обойти это гиблое место, но к тому времени, как она спустилась вниз в долину, благополучно покинув Бурого Вилли, который теперь в одиноком великолепии вздымал свою мощную главу позади нее, туман и темнота воцарились на пустошах, и теперь Мэри полностью перестала ориентироваться.

Что бы ни случилось, она не должна терять головы и поддаваться нарастающей панике. Если не считать тумана, вечер хороший и не слишком холодный, и разве она не может наткнуться на тропинку, которая выведет девушку прямо к жилью?

Болота не опасны, если держаться возвышенностей. Поэтому, еще раз подвязав повыше юбку и поплотнее закутав плечи шалью, Мэри упорно шла вперед, осторожно прощупывая землю в сомнительных местах и избегая травяных кочек, которые мягко оседали под ногой. То, что она выбрала дотоле неизвестное направление, стало ясно уже через первые несколько миль, когда дорогу Мэри внезапно преградил ручей, который она не проходила по пути туда. Идти вдоль берега значило снова попасть в низину и в болота, и девушка отважно перешла его вброд, промокнув выше колен. Мокрые туфли и чулки ее не беспокоили; Мэри считала, что ей повезло: ручей оказался не так глубок, и ей не пришлось плыть, полностью погружаться в воду. Теперь земля перед ней как будто поднималась, и это было к лучшему: путь стал надежней, и она смело шла по холмистой возвышенности. Дорога показалась девушке бесконечной, но наконец она вышла на проселочную дорогу, ведущую вперед и слегка сворачивавшую вправо. Здесь, по крайней мере, время от времени встречались следы, а где могла проехать телега, там могла пройти и Мэри. Худшее осталось позади; теперь, когда опасность миновала, она почувствовала себя слабой и бесконечно усталой.

Девушка едва передвигала ноги, тяжелые, как будто вовсе ей и не принадлежавшие. У нее возникло такое ощущение, как будто глаза вдруг провалились куда-то внутрь головы. Она брела вперед, повесив голову и опустив руки, думая о том, что вид высоких серых труб трактира «Ямайка», быть может, впервые за все время их существования, будет для нее отрадой и утешением. Дорога стала шире, ее пересекла другая, и Мэри некоторое время стояла в нерешительности на перекрестке, раздумывая, какой путь выбрать. И в этот момент она услышала доносившееся из темноты слева от нее дыхание лошади, тяжелое, как будто всадник скакал очень долго.

Копыта глухо стучали о торф. Мэри ждала посреди дороги, ее нервы напряглись как струна (слишком уж внезапно все произошло), и вот лошадь появилась перед нею из тумана, с седоком на спине, и эти две призрачные фигуры казались нереальными в тусклом свете. Всадник свернул, увидев Мэри, и натянул поводья, чтобы не наехать на нее.

— Эй, — крикнул он, — кто здесь? Что-нибудь случилось?

Он вгляделся в нее с высоты седла и удивленно воскликнул:

— Женщина! Как и зачем вас сюда занесло?

Мэри схватилась за уздечку и успокоила норовистую лошадь.

— Не могли бы вы указать мне дорогу? — попросила она. — Я забрела далеко от дома и безнадежно заблудилась.

— Спокойно, — сказал незнакомец лошади. — А ну, стоять! Откуда вы? Конечно, я постараюсь помочь вам.

Голос у него был тихий и мягкий, и Мэри поняла, что перед ней, должно быть, человек из господского сословия.

— Я живу в трактире «Ямайка», — ответила она и тут же пожалела о своих словах. Теперь, конечно, всадник ей не поможет; самого этого названия достаточно, чтобы он хлестнул лошадь и предоставил девушке самой отыскивать себе дорогу. Дура она, что это брякнула.

Незнакомец с минуту помолчал, как она и ожидала, но когда заговорил снова, голос его не изменился, а остался таким же спокойным и мягким.

— Трактир «Ямайка», — повторил он. — Боюсь, что вы сильно сбились с пути. Вам нужно было идти в противоположном направлении. Знаете, вы сейчас находитесь по другую сторону холмов Хендра.

— Мне это ни о чем не говорит, — ответила Мэри. — Я никогда здесь раньше не бывала; очень глупо с моей стороны отправиться так далеко зимой после полудня. Я была бы очень благодарна, если бы вы указали мне правильный путь, а раз я на большой дороге, то быстро доберусь домой.

Некоторое время незнакомец рассматривал ее, а затем соскочил с седла на землю.

— Вы устали, — сказал он. — Вам больше и шагу не сделать. А главное — я вам не позволю. Мы недалеко от деревни, и вы туда поедете верхом. Дайте-ка мне вашу ножку, и я помогу вам сесть.

Через минуту Мэри была в седле, а всадник стоял внизу, держа уздечку.

— Так лучше, правда? — спросил он. — Вы, должно быть, проделали долгий и неприятный путь по пустошам. Ваши туфли промокли насквозь, и подол платья тоже. Вы отправитесь ко мне, обсушитесь, немного отдохнете, поужинаете, а потом я сам отвезу вас в трактир «Ямайка».

Незнакомец говорил очень заботливо, но при этом спокойно и властно, так что Мэри вздохнула с облегчением, отбросив на время все тревоги и с удовольствием доверившись ему. Он собрал поводья так, чтобы девушке было удобно, и тут она увидела его глаза, смотревшие на нее из-под полей шляпы. Это были странные глаза: прозрачные, как стекло, и так бледно окрашенные, что казались почти белыми; Мэри никогда прежде не встречалась с такой игрой природы. Эти странные глаза пристально смотрели на нее и проникали вглубь, как будто самые мысли ее невозможно было спрятать, и Мэри почувствовала, что слабеет перед ними и сдается; и ей стало все равно. Волосы, спрятанные под черной широкополой шляпой, тоже были совсем белые, и Мэри в некотором недоумении уставилась на незнакомца, ибо на лице его не было морщин, и голос тоже не казался голосом пожилого человека.

Затем, несколько смутившись, девушка поняла, в чем дело, и отвела глаза. Перед ней был альбинос.

Незнакомец снял шляпу и обнажил перед нею голову.

— Пожалуй, мне лучше представиться, — сказал он с улыбкой. — Сколь ни странны обстоятельства нашего знакомства, следует соблюдать правила. Меня зовут Фрэнсис Дейви, и я викарий из Олтернана.

Глава седьмая

Дом викария оказался на редкость мирным, и еще было в нем что-то странное, но Мэри не могла выразить эту странность словами. Он был похож на дом из старой сказки, обнаруженный ее героем однажды летним вечером; вокруг него должен стеной расти терновник, сквозь который герой ножом прокладывает себе дорогу и попадает в целое море невиданных цветов, которых не касалась человеческая рука. Гигантские папоротники должны были бы толпиться здесь под окнами, и еще — белые лилии на высоких стеблях. В сказке по стенам должен был виться плющ, преграждая вход, и сам дом должен был спать тысячу лет.

Мэри улыбнулась своей фантазии и еще раз протянула руки к очагу. Тишина была ей приятна: она смягчала усталость и прогоняла страх. Это был другой мир. В трактире «Ямайка» тишина казалась давящей и чреватой злобой; комнаты, которыми не пользовались, пахли запустением. Здесь было по-другому. Комната, в которой она сидела, обладала спокойной безликостью гостиной, в которой бывают по вечерам. Мебель, стол в центре, картины на стенах были похожи на спящие вещи, на которые случайно наткнулись в полночь. Когда-то здесь жили люди — счастливые, мирные люди: старые приходские священники со старинными книгами под мышкой; а там, у окна, седая женщина в синем платье, ссутулившись, вдевала нитку в иголку. Все это было очень давно. Теперь все эти люди покоятся на кладбище за церковной оградой, и их имена невозможно разобрать на изъеденном лишайником камне. Когда они ушли, дом погрузился в себя и затих, и человек, который жил здесь теперь, постарался, чтобы личные особенности тех, кто ушел, остались неизменными.

Мэри наблюдала, как хозяин накрывает стол для ужина, и думала, как мудро он позволил себе погрузиться в атмосферу дома; другой человек, возможно, стал бы болтать или стучать чашками, пытаясь развеять напряженную тишину. Ее взгляд блуждал по комнате, и девушка принимала как должное стены без обычных картин и рисунков на библейские темы, полированный письменный стол без бумаг и книг, которые в ее представлении ассоциировались с комнатой священника. В углу стоял мольберт, а на нем незаконченный холст: пруд в Дазмэри. Он был изображен в серый пасмурный день: вода лишена всякого блеска, серо-голубая, без ряби. Сцена привлекла взгляд Мэри и зачаровала ее. Девушка ничего не понимала в живописи, но в картине ощущалась сила, и она почти чувствовала дождь на своем лице. Должно быть, викарий следил за направлением взгляда гостьи, потому что подошел к мольберту и повернул картину обратной стороной.

— Не смотрите сюда, — сказал он. — Это было сделано наспех, и у меня не было времени закончить. Если вам нравятся картины, вы увидите кое-что получше. Но прежде всего я собираюсь накормить вас ужином. Не вставайте с кресла. Я придвину стол к вам.

Для девушки оказалось в новинку, что ей прислуживают, но хозяин делал это так спокойно, не выставляя своей заботы напоказ, что это казалось естественным, обычным явлением и нисколько не смущало Мэри.

— Моя прислуга Ханна живет в деревне, — пояснил викарий. — Она уходит каждый день в четыре часа. Я предпочитаю одиночество. Мне нравится ужинать одному, и потом, я могу сам выбрать удобное время. К счастью, Ханна сегодня сделала яблочный пирог. Надеюсь, его можно есть; вообще-то она печет не ахти как.

Викарий налил гостье чашку дымящегося чая и добавил туда полную ложку сливок. Мэри все еще не могла привыкнуть к его белым волосам и бесцветным глазам, составлявшим столь резкий контраст с его голосом, причем черное платье человека духовного звания делало их еще более приметными. Девушка все еще чувствовала усталость и немного стеснялась в непривычной обстановке, и хозяин уважал ее потребность в тишине. Мэри поглощала ужин и время от времени поглядывала на викария из-за чашки с чаем, но тот, казалось, сразу же чувствовал это, ибо тут же обращал на нее взгляд своих холодных белых глаз — словно безлично-пронзительный взгляд слепого, — и она снова принималась смотреть через его плечо на желто-зеленые стены комнаты или на мольберт в углу.

— Провидению было угодно, чтобы я наткнулся на вас сегодня вечером на пустоши, — сказал хозяин наконец, когда гостья отодвинула тарелку и снова погрузилась в кресло, подперев ладонью подбородок. Тепло комнаты и горячий чай навеяли на Мэри дремоту, и его мягкий голос доносился до нее издалека.

— Моя работа иногда приводит меня в самые отдаленные дома и фермы, — продолжал викарий. — Сегодня днем я присутствовал при рождении ребенка. Он будет жить, и его мать тоже. Они смелы и безрассудны, эти люди пустоши. Вы могли и сами это заметить. Я их глубоко уважаю.

Мэри нечего было сказать в ответ. Компания, которая собиралась в трактире «Ямайка», не вызывала у нее уважения. Она удивлялась, откуда берется запах роз, заполнивший воздух в комнате, и тут наконец заметила чашу с засушенными лепестками на столике за своим креслом. Затем хозяин заговорил снова, голосом, по-прежнему мягким, но с неожиданной настойчивостью.

— Почему вы бродили по пустоши сегодня вечером?

Мэри заставила себя проснуться и посмотрела ему в глаза. Они глядели на нее с бесконечным сочувствием, и она жаждала злоупотребить их милосердием.

Девушка и сама удивилась, услышав вдруг свой голос, отвечающий викарию.

— Я оказалась в ужасном положении, — сказала она. — Иногда мне кажется, что я стану, как моя тетя, и тоже выживу из ума. Вы, наверное, разное слышали здесь, в Олтернане, но только пожали плечами и подумали: «Что за ерунда?». Я пробыла в трактире «Ямайка» не больше месяца, а кажется, будто уже двадцать лет прошло. Меня очень беспокоит тетя; если бы только я могла ее увезти! Но она не оставит дядю Джосса, как бы тот с ней ни обращался. Каждую ночь, отправляясь спать, я думаю: «А вдруг я проснусь и услышу шум повозок?» В первый раз их было шесть или семь, и они привезли тюки и ящики, которые эти люди сложили в запертой комнате в конце коридора. Той ночью убили человека; я видела, что внизу с балки свисает веревка… — Мэри замолчала на полуслове, и жар бросился ей в лицо. — Я никогда никому об этом не говорила, — продолжала она. — А вот теперь вырвалось, но это меня не удивляет. Я больше не могла держать это в себе. И все-таки — я не должна была говорить. О Боже, что я натворила!

Некоторое время викарий не отвечал. Он дал девушке опомниться, а потом, когда она пришла в себя, заговорил мягко и медленно, как отец, который успокаивает испуганного ребенка.

— Не бойтесь, — сказал он. — Ваш секрет будет сохранен; никто об этом не узнает, кроме меня. Знаете, вы очень устали, и это я виноват, что привел вас в теплую комнату и заставил поесть. Вот вас и разморило. Я должен был уложить вас в постель. Вы, наверное, провели на пустоши много часов, а отсюда до «Ямайки» путь рискованный: трясина опасней всего в это время года. Когда вы отдохнете, я отвезу вас назад в двуколке и сам объяснюсь за вас с трактирщиком, если хотите.

— Ах нет, не надо, — быстро возразила Мэри. — Если дядя заподозрит хотя бы половину из того, что я сегодня сделала, он убьет меня, и вас тоже. Вы не понимаете. Он отчаянный человек, он ни перед чем не остановится. На худой конец я могу попытаться залезть в окно своей спальни через навес над крыльцом и так попасть в дом. Дядя ни за что не должен узнать, что я здесь была и, вообще, что я вас видела.

— Не кажется ли вам, что ваше воображение слишком разыгралось? — спросил викарий. — Понимаю, что рискую показаться черствым и холодным, но сами знаете, сейчас девятнадцатый век, и люди не убивают друг друга без причины. Я уверен, что имею такое же право везти вас по королевской дороге, как и ваш дядя. Если уж у нас пошел такой разговор, то не кажется ли вам, что лучше рассказать мне всю историю с самого начала? Как вас зовут, и почему вы живете в трактире «Ямайка»?

Мэри взглянула в бледные глаза на бесцветном лице в ореоле стриженых белых волос и опять подумала, каким странным капризом природы был этот человек, которому, возможно, двадцать один год, а возможно, и все шестьдесят. Однако он своим мягким убедительным голосом мог заставить Мэри выдать все тайны её сердца, если бы ему пришло в голову порасспрашивать. Она могла доверять ему; по крайней мере в этом девушка была уверена. И все же она медлила, перебирая в уме слова.

— Ну же, — сказал викарий с улыбкой. — В свое время я слышал немало исповедей. Не здесь, в Олтернане, а в Ирландии и в Испании. Ваша история покажется мне не такой странной, как вы думаете. На свете есть другие миры, помимо трактира «Ямайка».

Его слова успокоили и немного смутили Мэри. Ей показалось, будто он, несмотря на весь свой такт и доброту, смеялся над ней и в глубине души считал истеричной девчонкой. И Мэри очертя голову принялась сбивчиво и несвязно рассказывать ему все, начиная с того первого субботнего вечера в баре, а потом вернулась к тому, как она попала в трактир. Ее история звучала вымученно и неубедительно даже для нее самой, знавшей, что она правдива, а ее непомерная усталость затрудняла рассказ, так что Мэри все время не хватало слов, и она замолкала, чтобы подумать, а затем снова возвращалась к рассказу и повторялась. Викарий терпеливо выслушал ее до конца, ничего не говоря и не задавая вопросов, но девушка все время чувствовала, как его белые глаза наблюдают за ней, и еще у него была привычка время от времени сглатывать; она инстинктивно ощущала, когда это будет, и ждала. Страх, который девушка испытала, страдание и сомнение, облеченные в слова, звучали в ее собственных ушах как несуразная выдумка перевозбужденного ума, так что разговор в баре между ее дядей и незнакомцем превратился в путаную бессмыслицу. Мэри скорее чувствовала, чем видела, что викарий ей не верит, и в отчаянной попытке смягчить свою казавшуюся теперь глупой и слишком цветистой историю превратила своего дядю, главного злодея, в обыкновенного сельского пьяницу и забияку, который бьет жену раз в неделю, а сами повозки предстали в ее рассказе не более опасными, чем тележка посыльного, едущего ночью со срочным грузом. Утренний визит сквайра из Норт-Хилла выглядел убедительно, но пустая комната ослабила интригу, и единственной частью рассказа, которая звучала более или менее правдиво, осталось то, как Мэри вечером заблудилась на пустоши.

Когда она закончила, викарий встал со стула и принялся ходить по комнате. Он тихо, едва слышно насвистывал, играя с оторванной пуговицей на сюртуке, висевшей на нитке. Потом он остановился у очага, спиной к огню, и посмотрел на нее — но Мэри ничего не могла прочесть в его глазах.

— Конечно, я вам верю, — сказал хозяин, помолчав с минуту. — У вас лицо честной девушки, и вы не похожи на истеричку. Но ваша история не прошла бы в зале суда — по крайней мере, в том виде, как вы ее сейчас рассказали. Она слишком похожа на сказку. И вот еще что: все мы знаем, что контрабанда — это позор и беззаконие, но она процветает по всей стране, и половина должностных лиц имеет от этого выгоду. Вас это шокирует, не правда ли? Но уверяю вас, это правда. Будь закон строже, порядка было бы больше, и гнездышко вашего дяди в трактире «Ямайка» давно бы уже уничтожили. Я пару раз видел мистера Бассата и думаю, что он человек честный, но, между нами говоря, немного глуповат. Он побушует, погрозится, но и только. Вряд ли я сильно ошибусь, если скажу, что о своей утренней экспедиции он будет помалкивать. На самом деле судье незачем было входить в трактир и обыскивать комнаты, и если станет известно, что он это сделал и, как ни старался, ничего не нашел, Бассат сделается посмешищем для всей округи. Хотя одну вещь я могу вам сказать: его визит напутает вашего дядю, и тот на некоторое время затаится. Пока что никаких повозок у трактира «Ямайка» появляться не будет. Думаю, вы можете быть в этом уверены.

Мэри слушала его рассуждения с некоторым недоверием. Она надеялась, что викарий ужаснется, раз уж он признал ее историю правдивой; но, по-видимому, она его совершенно не взволновала, он считает, что подобное в порядке вещей.

Хозяин, должно быть, заметил разочарование на лице гостьи, потому что снова заговорил.

— Если хотите, я мог бы повидаться с мистером Бассатом, — сказал он, — и изложить ему вашу историю. Но если он не сможет поймать вашего дядю на месте преступления, с повозками во дворе, шансов осудить его будет очень мало. Вот что я хочу заставить вас понять. Боюсь, что это звучит весьма неутешительно, но положение трудное со всех точек зрения. И опять же, вы не хотите впутывать в это дело вашу тетю, но я не вижу, как этого можно избежать, если дело дойдет до ареста.

— Так что же, по-вашему, мне делать? — беспомощно спросила Мэри.

— На вашем месте я бы подождал, — ответил викарий. — Продолжайте внимательно следить за дядей, и когда повозки действительно снова появятся, можете сразу же сообщить об этом мне. Тогда мы вместе постараемся решить, как лучше поступить. Конечно, если вы почтите меня вашим доверием.

— А как же пропавший незнакомец? — спросила Мэри. — Его убили. Я уверена. Неужели вы хотите сказать, что с этим ничего нельзя поделать?

— Боюсь, что нет, если только не найдут тело, что в высшей степени маловероятно, — сказал викарий. — В конце концов, вполне возможно, что никого вовсе и не убивали. Простите, но я думаю, что вы позволили воображению завести вас слишком далеко. Вспомните, вы ничего не видели, кроме куска веревки. Если бы вы действительно видели этого человека мертвым или хотя бы раненым — ну, тогда это совсем другая история.

— Я слышала, как мой дядя ему угрожал, — настаивала Мэри. — Разве этого недостаточно?

— Дитя мое, люди угрожают друг другу каждый божий день, но за это не вешают. Теперь слушайте меня. Я ваш друг, и вы можете мне доверять. Если вы когда-нибудь будете хоть чем-нибудь обеспокоены или расстроены, я хочу, чтобы вы пришли и рассказали мне об этом. Судя по вашему сегодняшнему поступку, вы не боитесь ходьбы, а до Олтернана всего несколько миль по большой дороге. Если вы придете и не застанете меня дома, здесь будет Ханна, и она о вас позаботится. Ну как, договорились?

— Я вам очень благодарна.

— А теперь надевайте чулки и туфли, а я пока пойду в конюшню за двуколкой. Я хочу отвезти вас обратно в трактир «Ямайка».

Мысль о возвращении была ненавистна Мэри, но с этим пришлось смириться. Главное — не сравнивать мысленно эту мирную комнату, мягко освещенную свечами, с ее теплым очагом и глубоким креслом и холодные, мрачные коридоры трактира «Ямайка», не вспоминать свою крохотную каморку над входом. Надо помнить только об одном: она сможет вернуться сюда, когда захочет.

Ночь была ясная; темные вечерние тучи ушли, и небо сверкало звездами. Мэри сидела рядом с Фрэнсисом Дейви на высоких козлах двуколки, закутанная в пальто с бархатным воротником. Лошадь была не та, на которой викарий ехал верхом, когда она встретилась с ним на пустоши; на этот раз запрягли крупного серого коренастого рысака, который, застоявшись в конюшне, мчался как ветер. Это была странная, захватывающая дух езда. Ветер дул Мэри в лицо, жаля глаза. Подъем от Олтернана сначала был медленным, из-за крутизны холма, но как только они оказались на большой дороге, лицом к Бодмину, викарий погнал рысака; тот только прижал уши и помчался галопом, как безумный.

Копыта грохотали по твердой белой дороге, поднимая облако пыли, и Мэри невольно прижалась к своему спутнику. Он не делал попыток придержать лошадь, и, взглянув на викария, Мэри увидела, что он улыбается.

— Давай, — сказал он коню, — давай, ты ведь можешь еще быстрее. — Голос его при этом был тих и взволнован, будто викарий говорил сам с собой. Это казалось неестественным и слегка пугающим, и Мэри почувствовала некоторое замешательство, как будто ее спутник ушел куда-то в другой мир и забыл о ее существовании.

Сидя на козлах, девушка впервые могла рассмотреть его в профиль и увидела, как ясно очерчены черты его лица, как рельефно выступает тонкий нос; прихоть природы, создавшей этого человека альбиносом, сделала его еще и непохожим ни на кого из тех, кого Мэри когда-либо видела до сих пор.

Викарий напоминал птицу. Скрючившись на козлах, в черном плаще с капюшоном, развевающемся на ветру, он казался крылатым. Какого он возраста, девушка вообще не могла понять. Потом он улыбнулся ей и снова стал человеческим существом.

— Я люблю эти пустоши, — сказал викарий. — Конечно, ваше первое знакомство с ними было скверным, так что вы не можете меня понять. Если бы вы знали их так же хорошо, как знаю я, и видели их в разных состояниях, зимой и летом, вы бы их тоже полюбили. Они обладают очарованием, как ни одна другая часть страны. Эти пустоши существуют с незапамятных времен. Иногда я думаю, что они — пережиток другой эпохи. Первыми, мне кажется, были созданы пустоши; потом появились леса, и долины, и море. Поднимитесь на Ратфор однажды утром, до рассвета, и послушайте ветер в камнях. Тогда вы поймете, что я имею в виду.

Мэри вспомнила пастора из своей родной деревушки. Это был жизнерадостный маленький человечек с целым выводком детей, в точности похожих на него, а жена его была мастерицей делать сливовый мармелад. На Рождество их пастор всегда произносил одну и ту же проповедь, и прихожане могли ему подсказывать с любого места, так как знали ее назубок. Хотела бы она знать, что Фрэнсис Дейви говорит в своей церкви в Олтернане. Не проповедует ли он о Ратфоре и о свете над прудом Дазмэри? Они уже добрались до того места, где дорога резко шла вниз и группа деревьев образовывала маленькую долину у реки Фоуи; перед ними протянулся подъем, ведущий на открытую возвышенность. Мэри уже различала на фоне неба силуэты высоких труб трактира «Ямайка».

Езда закончилась, и веселое возбуждение покинуло ее. Прежний ужас и отвращение к дяде вернулись. Викарий остановил лошадь как раз у двора, под прикрытием земляного вала, поросшего травой.

— Не видно ни души, — спокойно сказал он. — Похоже на обитель мертвецов. Хотите, я попробую открыть дверь?

Мэри покачала головой.

— Она всегда заперта, — прошептала девушка, — и окна на засовах. Вон там моя комната, над крыльцом. Я могу вскарабкаться туда, если вы позволите мне забраться к вам на плечо. Дома я и не в такие места взбиралась. Мое окно наверху открыто; с навеса над крыльцом это будет просто.

— Вы поскользнетесь на шифере, — ответил викарий. — Я не позволю вам это сделать. Что за ерунда. Неужели нет другого способа войти? А если сзади?

— Дверь бара окажется заперта, и кухни тоже, — сказала Мэри. — Если хотите, можно потихоньку подойти и убедиться.

Она провела его за дом и внезапно обернулась, прижав палец к губам.

— В кухне свет, — прошептала она. — Значит, там мой дядя. Тетя всегда ложится рано. На окошке нет занавесок; если мы пройдем мимо, он нас увидит. — Девушка прижалась к стене дома. Ее спутник жестом приказал ей оставаться на месте.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я постараюсь, чтобы ваш дядя меня не заметил. Я хочу заглянуть в окно.

Мэри смотрела, как он сбоку подобрался к окну и стоял там несколько минут, глядя в кухню. Затем он сделал ей знак следовать за ним, с той же напряженной улыбкой на лице, которую она заметила раньше. Его лицо выглядело очень бледным под черной широкополой шляпой.

— Сегодня никакого спора с хозяином трактира «Ямайка» не будет, — объявил он.

Мэри последовала за его взглядом и придвинулась к окну. Кухня была освещена единственной свечой, криво воткнутой в бутылку. Она уже наполовину сгорела и сильно оплыла с одной стороны. Огонек колебался и потрескивал на сквозняке: дверь, ведущая в сад, была распахнута настежь. Джосс Мерлин развалился у стола в пьяном оцепенении, огромные ноги вытянуты в разные стороны, шляпа на затылке. Он глядел перед собой на оплывающую свечу остекленевшими и остановившимися, как у мертвеца, глазами. Другая бутылка с разбитым горлышком валялась на столе, рядом — пустой стакан. Торф в очаге дотлел до конца.

Фрэнсис Дейви указал на открытую дверь.

— Вы можете войти и отправиться наверх спать, — сказал он. — Дядя вас даже не заметит. Заприте за собой дверь и задуйте свечу. Вам только пожара не хватает. Спокойной ночи, Мэри Йеллан. Если только попадете в беду и я вам понадоблюсь, я буду ждать вас в Олтернане.

Он завернул за угол дома и исчез.

Мэри на цыпочках вошла в кухню, закрыла и заперла дверь. Она могла бы захлопнуть ее, если бы захотела, — это не разбудило бы дядю.

Джосс Мерлин отправился в свое царство небесное, и этот жалкий мир перестал для него существовать. Девушка задула свет рядом с ним и оставила дядю одного в темноте.

Глава восьмая

Джосс Мерлин пил пять дней подряд. Большую часть времени он был невменяем и пластом лежал в кухне на импровизированной постели, которую соорудили Мэри с теткой. Он спал с широко раскрытым ртом, и его шумное дыхание было слышно в спальнях наверху. Около пяти вечера дядя просыпался примерно на полчаса, требуя бренди и всхлипывая, как дитя. Жена тут же подходила и утешала мужа. Она давала ему немного бренди, сильно разбавленного водой, говорила с ним ласково, как с больным ребенком, поднося к его губам стакан, а трактирщик озирался вокруг горящими, налитыми кровью глазами, что-то бормоча про себя и вздрагивая, как собака.

Тетя Пейшенс стала совсем другим человеком, выказывая холодное спокойствие и присутствие духа, которых Мэри никак от нее не ожидала. Она полностью предалась заботам о муже. Она все должна была делать для него, и Мэри с чувством глубокого отвращения наблюдала, как тетя меняет пьянице одеяла и белье, потому что сама она не могла бы даже приблизиться к нему. Тетя Пейшенс приняла все это как должное, и проклятия и вопли, которыми трактирщик встречал ее, вовсе ее не пугали. Только в этих случаях она обладала властью над мужем, и он безропотно позволял ей обтирать ему лицо полотенцем, смоченным горячей водой. Затем жена подпихивала под него свежее одеяло, расчесывала его спутанные волосы, и через несколько минут он снова засыпал, с багровым лицом, широко открытым ртом и вывалившимся языком, храпя, как бык. В кухне жить было невозможно, и Мэри с тетей превратили маленькую пустующую гостиную в жилую комнату. Впервые тетя Пейшенс стала племяннице хоть немного близким человеком. Она радостно щебетала о прежних днях в Хелфорде, где она и мать Мэри вместе провели детство; она двигалась по дому быстро и легко, и иногда Мэри даже слышала, как тетушка тихонько напевает отрывки из старых церковных песнопений, снуя в кухню и обратно. Похоже было, что запои у Джосса Мерлина случаются примерно каждые два месяца. Раньше перерывы были длиннее, но теперь запои участились, и тетя Пейшенс никогда не знала, когда это произойдет. Нынешний был вызван визитом в трактир сквайра Бассата — тетушка сказала, что хозяин очень рассердился и расстроился, и когда в шесть часов вечера он вернулся с пустоши, то прямиком направился в бар. Она уже знала, что будет дальше.

Тетя Пейшенс без всяких вопросов приняла объяснение племянницы о том, что та заблудилась на пустоши. Она только сказала, что нужно остерегаться трясин, и разговор на этом был закончен. Мэри вздохнула с облегчением. Она не хотела вдаваться в подробности своего приключения и решила ничего не говорить о встрече с викарием из Олтернана. А пока Джосс Мерлин в оцепенении лежал в кухне, и две женщины провели пять сравнительно спокойных дней.

Погода была холодная и пасмурная, и Мэри не хотелось выходить из дома, но на пятое утро подул ветер и выглянуло солнце, и несмотря на приключение, которое она испытала всего несколько дней назад, Мэри решила еще раз бросить вызов пустошам. Трактирщик проснулся в девять часов и принялся орать во всю глотку, и от этого шума, и от запаха из кухни, которым теперь пропитался весь дом, и от вида тети Пейшенс, которая бросилась вниз с чистыми одеялами в руках, Мэри охватил приступ отвращения и ненависти ко всему этому.

Очень стыдясь самой себя, она выскользнула из дома, завернув в платок корку хлеба, и перешла через дорогу. На этот раз девушка направилась на Восточную пустошь, в сторону Килмара, и поскольку впереди был целый день, она не боялась заблудиться. Мэри продолжала думать о Фрэнсисе Дейви, этом странном викарии из Олтернана, и поняла, как мало он рассказал ей о себе, хотя от нее самой за один лишь вечер узнал историю всей ее жизни. Девушка подумала, как странно он, должно быть, выглядел, рисуя свою картину у вод Дазмэри, стоя, возможно, без шляпы, с ореолом белых волос, поднявшимся вокруг головы, а залетевшие с моря чайки, должно быть, скользили над поверхностью озера. Он, наверное, был похож на пророка Илию в пустыне.

Хотела бы она знать, что привело его к священничеству и любят ли викария в Олтернане. Скоро уже Рождество, и дома, в Хелфорде, люди, должно быть, украшают жилища остролистом, хвоей и омелой. Повсюду в огромных количествах пекут пироги и кексы и откармливают индеек и гусей. Маленький пастор с праздничным видом лучезарно взирает на свой мирок, и в сочельник после чая отправится в Трелуоррен пить джин, настоянный на ягодах терновника. Интересно, украшает ли Фрэнсис Дейви свою церковь остролистом и призывает ли он благословение на свою паству.

Одно несомненно: в трактире «Ямайка» веселья будет мало.

Мэри шла больше часа, пока путь ей не преградил ручей, который разделялся на два, причем оба текли в разные стороны. Девушка остановилась, не зная, куда ей двинуться дальше. Ручей находился в долине между холмов и был окружен болотами. Нельзя сказать, чтобы местность была ей совсем незнакома, и, посмотрев вперед, за гладкую зеленую поверхность стоявшего перед ней скалистого холма, девушка увидела огромную расколотую руку Килмара, указывающего пальцами в небо. Она снова смотрела на Труартское болото, где бродила в ту первую субботу, но на этот раз ее лицо было обращено на юго-восток, и при ярком солнечном свете холмы выглядели совсем по-другому. Ручей весело журчал по камням, и через мелководье были проложены мостки. Болото раскинулось слева от нее. Легкий ветерок заставлял волноваться траву, она дружно подрагивала, вздыхала и шуршала; а посреди бледной манящей зелени росли пучки жесткой травы с бурыми верхушками и желтыми торчащими метелками.

Это были предательские островки трясины, с виду прочные, но на самом деле тонкие, как паутинка, и человеческая нога потонула бы в них немедленно, а маленькие окошки серо-голубой воды, дрожавшие тут и там, вспенились бы и почернели.

Мэри повернулась спиной к болоту и перешла по мосткам через ручей. Она придерживалась возвышенности и шла над ручьем, следуя его течению, вдоль извилистой долины между холмами. Сегодня облаков было мало, они почти не отбрасывали теней, и пустоши, расстилавшиеся позади нее, под солнцем желтели, как песок. Одинокий кроншнеп задумчиво стоял у ручья, разглядывая свое отражение в воде; затем его длинный клюв с невероятной скоростью метнулся в камыши, вонзившись в мягкую грязь, и, повернув голову, он подобрал под себя ноги и поднялся в воздух, издавая жалобный крик и направляясь на юг.

Что-то вспугнуло птицу, и через несколько минут Мэри увидела, что именно. Небольшая группа пони проскакала вниз по холму и с плеском бросилась в ручей — пить. Они шумно топтались среди камней, наталкиваясь друг на друга и помахивая хвостами на ветру. Должно быть, лошади появились через ворота справа, чуть впереди, которые стояли широко распахнутые, подпертые обломком камня, а за ними виднелась покрытая толстым слоем грязи дорога на ферму.

Мэри прислонилась к воротам и стала смотреть на пони; уголком глаза она увидела мужчину, спускающегося по дороге с ведрами в руках. Девушка хотела было двинуться с места и продолжить свой путь вокруг холма, но он помахал в воздухе ведром и окликнул ее.

Это был Джем Мерлин. Деваться было некуда, и Мэри стояла на месте, пока он к ней не подошел. На нем были запачканная рубашка, никогда не видавшая стирки, и пара грязных коричневых брюк, покрытых конским волосом и заляпанных навозом из сарая. Джем был без шапки и куртки, а нижняя челюсть поросла жесткой густой щетиной. Он засмеялся, глядя на Мэри сверху вниз, сверкая зубами, как две капли воды похожий на брата, каким тот, наверное, был двадцать лет назад.

— Так значит, вы нашли дорогу ко мне? — сказал Джем. — Я не ждал вас так скоро, иначе испек бы хлеб в вашу честь. Я не мылся три дня и питался одной картошкой. Вот, подержите-ка это ведро.

Он сунул Мэри в руку одно из ведер, прежде чем она успела возразить, и спустился к воде вслед за пони.

— Пошли прочь! — закричал он. — Эй, назад, нечего мутить воду, которую я пью! Убирайся, ты, черный черт!

Он стукнул самого крупного пони ведром по заду, и все они рванули из воды вверх по склону, взбрыкивая копытами в воздухе.

— Я сам виноват, не закрыл ворота! — крикнул он Мэри. — Принесите сюда второе ведро; на той стороне ручья вода достаточно чистая.

Девушка спустилась с ведром к ручью, и он наполнил их оба, усмехаясь ей через плечо.

— Что бы вы делали, если бы не застали меня дома? — спросил Джем, утирая лицо рукавом. Мэри невольно улыбнулась.

— Я даже не знала, что вы здесь живете, — ответила она, — и уж во всяком случае, пошла в эту сторону вовсе не для того, чтобы найти вас. Если бы я знала, то повернула бы налево.

— Я вам не верю, — заявил Джем. — Вы отправились в путь в надежде увидеть меня, и незачем притворяться, будто это не так. Впрочем, вы пришли как раз вовремя, чтобы приготовить мне обед. В кухне есть кусок баранины.

Он повел девушку по грязной дороге, и, завернув за поворот, они пришли к маленькому серому домику на склоне холма. На задворках виднелись несколько грубых хозяйственных построек и полоска земли под картошку. Тонкая струйка дыма поднималась из приземистой трубы.

— Огонь уже горит, и вы быстро сварите этот огрызок баранины. Надеюсь, вы умеете готовить? — спросил Джем.

Мэри смерила его взглядом с головы до ног.

— Вы всегда так пользуетесь другими людьми?

— Мне нечасто выпадает такой случай, — признался он. — Но раз уж вы здесь, то можете и задержаться. С тех пор, как умерла моя мать, я всегда готовлю сам, и с тех пор в этом доме не было ни одной женщины. Входите же!

Мэри последовала за хозяином, так же, как и он, наклонив голову под низкой притолокой.

Комната оказалась маленькая и квадратная, в два раза меньше, чем кухня в «Ямайке», с огромным открытым очагом в углу. Пол был грязный, усеянный мусором: картофельными очистками, капустными кочерыжками и хлебными крошками. По всей комнате был разбросан всякий хлам, и все покрывал слой торфяной сажи. Мэри испуганно осматривалась.

— Вы что, никогда не прибираетесь? У вас не кухня, а свинарник. Как вам только не стыдно! Оставьте мне ведро воды и найдите метлу. Я не стану обедать в таком месте.

Девушка тут же принялась за работу, потому что вся ее чистоплотная натура возмутилась при виде этой грязи и запущенности. Через полчаса кухня блестела как стеклышко, влажный каменный пол сиял, весь сор был вынесен вон. В буфете она нашла посуду и кусок скатерти и накрыла на стол, а в кастрюле на огне в это время кипела баранина, окруженная картошкой и репой.

Пахло вкусно, и Джем остановился в дверях, нюхая воздух, как голодный пес.

— Придется мне завести женщину, — сказал он. — Теперь я это понимаю. Что если вам оставить свою тетушку и перебраться сюда присматривать за мной?

— Мои услуги стоят слишком дорого, — заявила Мэри. — У вас никогда не будет таких денег.

— До чего же все женщины скаредны, — сказал он, садясь за стол. — Не знаю, что они делают с деньгами, только они их никогда не тратят. Моя мать была точно такая же. Она всегда прятала их в старом чулке, и я даже не видел, какого он цвета. Поторопитесь с обедом: я голоден, как червяк.

— А вы нетерпеливы, — заметила Мэри. — И ни слова благодарности мне, которая все это приготовила. Уберите руки — тарелка горячая.

Она поставила перед Джемом дымящуюся баранину, и он облизнулся.

— Во всяком случае, там, откуда вы родом, вас кое-чему научили. Я всегда говорю, что две вещи женщины должны делать инстинктивно, и готовка — одна из них. Дайте мне кружку воды, а? Вы найдете кувшин снаружи.

Но Мэри уже налила чашку и молча передала ее ему.

— Мы все родились здесь, — сказал Джем, головой указывая на потолок, — там, в комнате наверху. Но Джосс и Мэтт были уже взрослыми мужчинами, когда я все еще оставался мальчишкой и цеплялся за мамину юбку. Мы почти никогда не видели отца, но очень хорошо знали, когда он дома. Я помню, как однажды он бросил в мать нож — он врезался ей над глазом, и кровь потекла у нее по лицу. Я испугался, убежал и спрятался вон там, в углу, у очага. Мать ничего не сказала; она просто промыла глаз водой и подала отцу ужин. Она была храбрая женщина, могу это засвидетельствовать, хотя говорила она мало и никогда не давала нам много еды. Когда я был маленьким, она сделала меня вроде как своим любимчиком, наверное, потому, что я был самый младший, и братья поколачивали меня, когда мама не видела. Не то чтобы они так уж дружили, как можно подумать, — мы никогда не были слишком любящей семьей, и я видел, как однажды Джосс избил Мэтта так, что тот не держался на ногах. Мэтт был забавный: тихий, больше похожий на мать. Он утонул там, в болоте. Там можно кричать, пока не лопнут легкие, и никто не услышит, кроме пары птиц или одичавшего пони. Я и сам в свое время чуть не попался.

— Как давно умерла ваша мать? — спросила Мэри.

— На Рождество будет семь лет, — ответил Джем, подкладывая себе еще баранины. — Отца повесили, Мэтт утонул, Джосс отправился в Америку, а я рос дикий, как ястреб; вот мать и стала религиозной и молилась здесь часами, взывая к Господу. Я этого терпеть не мог и из-за этого убрался подальше. Какое-то время я плавал на шхуне, но море — не для моего желудка, и я вернулся домой. Я увидел, что мать отощала, как скелет. «Тебе нужно больше есть», — сказал я ей, но она меня не слушала, и я опять ушел и некоторое время жил в Плимуте, зарабатывая где шиллинг, где два. Я вернулся сюда к рождественскому обеду и увидел заброшенный дом и запертую дверь. Я чуть с ума не сошел. Я не ел целые сутки. Я пошел обратно в Норт-Хилл, и там мне сказали, что моя мать умерла и ее похоронили три недели назад. С таким же успехом я мог остаться на рождественский обед в Плимуте. В буфете позади вас есть кусок сыра. Хотите половину? Правда, он червивый, но червяки не кусаются.

Мэри покачала головой и предоставила хозяину самому встать и взять сыр.

— Что случилось? — спросил он. — У вас вид, как у больной коровы. Неужели это баранина на вас так подействовала?

Мэри смотрела, как Джем возвращается на место и кладет ломоть высохшего сыра на огрызок черствого хлеба.

— Будет очень хорошо, когда в Корнуолле не останется ни одного Мерлина, — заметила она. — Любая зараза была бы лучше для этих мест, чем семья вроде вашей. Вы и ваш брат так и родились исковерканными и злобными. Вы никогда не думаете о том, как, должно быть, страдала ваша мать?

Джем посмотрел на нее с удивлением, не донеся до рта хлеб с сыром.

— С матерью было все в порядке. Она никогда не жаловалась, привыкла. Ну да, они с отцом поженились, когда маме было шестнадцать; ей некогда было страдать. Джосс родился через год, потом сразу Мэтт. Она была занята тем, что растила их, а к тому времени, когда они отбились от рук, ей пришлось все начать по новой со мной. А меня сначала сделали, а потом подумали. Отец напился на Лонстонской ярмарке, когда продал трех коров, которые ему не принадлежали. Если бы не это, я бы сейчас здесь с вами не разговаривал. Дайте кружку.

Мэри закончила есть. Она встала и молча принялась убирать со стола.

— Как поживает хозяин трактира «Ямайка»? — спросил Джем, раскачиваясь на задних ножках стула и наблюдая, как гостья кладет в воду тарелки.

— Пьет, как и его отец, — коротко ответила Мэри.

— Это погубит Джосса, — серьезно сказал его брат. — Он напивается до бесчувствия и целыми днями лежит как бревно. В один прекрасный день он убьет себя этим. Чертов дурень! Как долго продолжался запой на этот раз?

— Пять дней.

— Ну, это еще ничего. Он проваляется неделю, если ему позволить. Потом очухается и будет стоять на ногах нетвердо, как новорожденный теленок, а уж во рту будет противно, словно в болоте. Когда Джосс избавится от лишней жидкости, а остальная выпивка впитается в него — вот тут за ним нужен глаз да глаз; тогда он опасен. Будьте осторожны.

— Дядя меня не тронет; я об этом как следует позабочусь, — сказала Мэри. — У него и без того есть о чем побеспокоиться. Дядюшке будет чем заняться.

— Не будьте так таинственны, кивая самой себе и поджимая губки. В «Ямайке» что-нибудь случилось?

— Зависит от того, как на это посмотреть, — ответила Мэри, вытирая тарелку и поглядывая на него. — На той неделе у нас побывал мистер Бассат из Норт-Хилла.

Джем с грохотом опустил стул на все четыре ножки.

— Вот черт, — сказал он. — И что же сквайру у вас понадобилось?

— Дяди Джосса не было дома, — объяснила Мэри, — и мистер Бассат настоял на том, чтобы его впустили в трактир и провели по комнатам. Он вышиб дверь в конце коридора — вместе со своим слугой, но комната оказалась пуста. Похоже, он был разочарован и очень удивлен, и уехал взбешенный. Заодно Бассат спросил и о вас, но я сказала ему, что в глаза вас не видела.

Джем насвистывал с отсутствующим выражением лица, пока Мэри рассказывала все это, но когда она высказалась до конца и упомянула его имя, его глаза сузились, и он рассмеялся.

— Почему же вы ему солгали? — поинтересовался он.

— Тогда мне показалось, что так будет спокойнее, — ответила Мэри. — Если бы я хорошенько подумала, то, конечно, сказала бы ему правду. Вам ведь нечего скрывать, верно?

— Почти нечего, правда, тот черный пони, которого вы видели у ручья, принадлежит ему, — беззаботно сказал Джем. — На прошлой неделе он был серый в яблоках и стоил сквайру целого состояния; судья сам его вырастил. Если повезет, я получу за него несколько фунтов в Лонстоне. Пойдемте взглянем на него.

Они вышли на солнце; Мэри вытерла руки о передник и некоторое время стояла в дверях дома, пока Джем ходил к лошадям. Домик был построен на склоне холма над Ивовым ручьем, который вился по долине и терялся в дальних холмах. За домом раскинулась широкая и ровная долина, с обеих сторон поднимающаяся к огромным вершинам, и этот луг — как пастбище для скота — не ограниченный нигде, насколько хватало глаз, не считая скал Килмара, должно быть, и был полосой земли, известной как пустошь Двенадцати Апостолов.

Мэри представила себе, как Джосс Мерлин еще ребенком выбегает из дверей дома, и спутанные волосы челкой спадают ему на глаза, а за ним стоит изможденная, одинокая фигура его матери со сложенными на груди руками и вопросительно смотрит на сына. Целый мир скорби и молчания, а также гнева и горечи, немало, должно быть, произошло под крышей этого маленького домика.

Послышались крик и цокот копыт, и Джем подъехал к ней из-за угла дома верхом на черном пони.

— Вот этого малого я и хотел вам предложить, — сказал он, — но вы оказались скуповаты. Вас бы он тоже хорошо носил: сквайр вырастил его для своей жены. Может, передумаете?

Мэри покачала головой и засмеялась.

— Наверное, вы заставили бы меня привязать его в конюшне «Ямайки», — предположила она, — сказав, что, мол, если мистер Бассат заглянет к нам еще раз, он вряд ли его узнает, правда? Спасибо за заботу, но я, пожалуй, все-таки не стану рисковать. Я уже достаточно лгала ради вашей семьи, Джем Мерлин, мне этого на всю жизнь хватит.

У Джема вытянулось лицо, и он соскользнул на землю.

— Вы отказались от самой выгодной сделки, которую вам когда-либо смогут предложить, — сказал он, — и другого такого случая я вам не предоставлю. В сочельник конь отправится в Лонстон; перекупщики с руками его оторвут. — Он похлопал ладонями по крупу пони. — Пошел прочь!

Животное испуганно рванулось к бреши в земляной ограде.

Джем сорвал травинку и принялся ее жевать, искоса поглядывая на девушку.

— А что, интересно, ожидал увидеть в трактире «Ямайка» сквайр Бассат?

Мэри посмотрела ему прямо в глаза.

— Вам это лучше знать, — ответила она.

Джем задумчиво жевал травинку, сплевывая ее кусочки на землю.

— Что вам известно? — внезапно спросил он, отбросив стебелек.

Мэри пожала плечами.

— Я пришла сюда не для того, чтобы отвечать на вопросы, — сказала она. — Мне этого хватило с мистером Бассатом.

— Повезло Джоссу, что весь товар разошелся, — спокойно заметил младший брат. — Я говорил ему на той неделе, что он слишком зарвался. В конце концов его поймают, это только вопрос времени. А он в целях самозащиты только напивается, вот чертов дурень.

Мэри ничего не сказала. Если Джем пытается что-нибудь вытянуть из нее этой показной откровенностью, он будет разочарован.

— Вам, должно быть, хорошо все видно из той маленькой комнаты над крыльцом, — предположил он. — Они, наверное, нарушают ваш ранний сон?

— Откуда вы знаете, что это моя комната? — быстро спросила Мэри.

Похоже, вопрос застал Джема врасплох; она увидела, как в его глазах мелькнуло удивление. Затем он рассмеялся и сорвал еще одну травинку.

— Когда я в то утро въехал во двор, окно было широко открыто, и кусочек занавески развевался на ветру. Прежде я никогда не видел в трактире «Ямайка» открытых окон.

Объяснение было правдоподобным, но для Мэри явно недостаточным. Ужасное подозрение пришло ей на ум. Не Джем ли это прятался в пустой комнате для постояльцев в ту субботнюю ночь? Внутри у нее все похолодело.

— Почему вы так старательно все замалчиваете? — продолжал Джем. — Вы что, думаете, я пойду к своему брату и скажу: «Так, мол, и так, твоя племянница слишком распускает язык»? Черт возьми, Мэри, вы же не слепая и не глухая; даже ребенок почуял бы неладное, проведя месяц в трактире «Ямайка».

— Чего вы от меня добиваетесь? — спросила Мэри. — И какое вам дело до того, что я знаю и чего не знаю? Я думаю только о том, как бы поскорее забрать оттуда тетю. Я говорила вам об этом, когда вы были в трактире. Наверное, понадобится время, чтобы ее уговорить, и я должна быть терпеливой. Ну, а ваш брат пусть допьется до смерти; мне все равно. Его жизнь — это его жизнь, и его дела — тоже. Меня это не касается.

Джем присвистнул и поддал ногой камешек.

— Значит, контрабанда вас все-таки не смущает? — спросил он. — По-вашему, пусть мой брат набьет хоть все комнаты в «Ямайке» бочонками бренди и рома, правда? Но, предположим, он замешан кое в чем другом; предположим, это вопрос жизни и смерти, а может быть, тут еще и убийства. Что тогда?

Джем повернулся к ней лицом, и Мэри видела, что на этот раз он не шутит. Его беззаботная, насмешливая манера говорить пропала, глаза были серьезные, но она не могла прочесть, что прячется в их глубине.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — сказала Мэри.

Джем долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Казалось, он обдумывал про себя какой-то вопрос и только в выражении ее лица мог найти решение. Все его сходство с братом исчезло. Он сразу стал суровее, старше и — другой породы.

— Очень может быть, — сказал он наконец, — но наверняка узнаете, если останетесь там подольше. Почему ваша тетя похожа на живое привидение — можете вы мне это объяснить? Спросите ее, когда в следующий раз подует северозападный ветер.

И Джем снова принялся тихо насвистывать, засунув руки в карманы. Мэри молча смотрела на него. Он говорил загадками, но только ли для того, чтобы напугать ее, — этого девушка не могла сказать. Джем-конокрад, с его беспечностью и безденежьем был ей близок и понятен; но сейчас в нем появилось что-то новое. Мэри не была уверена, нравится ей это или нет.

Он коротко засмеялся и пожал плечами.

— В один прекрасный день мы с Джоссом крупно поссоримся, и пожалеет об этом он, а не я, — заявил Джем.

И, отпустив это загадочное замечание, он повернулся на каблуках и ушел на пустошь за пони. Мэри задумчиво смотрела на него, кутаясь в шаль. Значит, ее первое предчувствие не обмануло, и за контрабандой в конечном счете кроется что-то еще. Незнакомец в баре той ночью говорил об убийстве, а теперь и Джем повторил его слова. Значит, она вовсе не дура и не истеричка, что бы о ней ни думал викарий из Олтернана.

Трудно было сказать, какую роль во всем этом играет Джем Мерлин, но Мэри ни на миг не усомнилась, что каким-то образом он тоже тут замешан.

А если это он так тихо, крадучись, спустился по лестнице вслед за дядей — что ж, тогда ему должно быть прекрасно известно, что в ту ночь она покинула свою комнату, где-то пряталась и подслушивала их. Тогда он как никто другой должен помнить о веревке, перекинутой через балку, и догадаться, что девушка видела ее после того, как они с трактирщиком ушли на пустошь.

Если это был Джем, тогда понятно, зачем все эти расспросы.

— Что вам известно? — спросил он Мэри; но она ему не сказала.

Этот разговор омрачил для нее всю прогулку. Теперь Мэри хотела уйти и избавиться от него, и остаться наедине со своими мыслями. Она стала медленно спускаться с холма к Ивовому ручью. Девушка уже дошла до ворот в конце дороги, когда услышала, что Джем бежит за ней. Он раньше нее оказался в воротах, похожий на цыгана-полукровку, небритый и в замызганных штанах.

— Куда вы? Что случилось? Еще рано; стемнеет не раньше четырех. Я провожу вас до Тростникового брода. Что с вами? — Джем взял Мэри ладонями за подбородок и посмотрел ей в лицо. — Наверное, вы меня испугались, — сказал он. — Решили, что в маленьких старых спальнях наверху у меня бочки бренди и тюки табаку и что я собираюсь их вам показать, а потом перерезать вам горло. Так ведь? Мы, Мерлины, отчаянные ребята, и Джем хуже всех. Вы так и подумали?

Девушка невольно улыбнулась ему в ответ.

— Примерно так, — призналась она. — Но я вас не боюсь; не нужно так думать. Вы мне даже нравились бы, если бы так не напоминали старшего брата.

— Ничего не могу поделать со своим лицом, — сказал Джем. — И, согласитесь, я ведь гораздо красивее Джосса.

— Да уж, чего-чего, а самомнения у вас предостаточно, — заметила Мэри, — и лицо красивое, в этом вам не откажешь. Вы можете разбить столько сердец, сколько пожелаете. А теперь пустите меня; до трактира «Ямайка» идти далеко, а я вовсе не хочу опять заблудиться на пустошах.

— А когда это вы успели заблудиться? — спросил Джем.

Мэри слегка нахмурилась. Она нечаянно проговорилась.

— На днях я была на Западной пустоши, — сказала она, — а туман поднялся рано. Я проблуждала какое-то время, прежде чем нашла дорогу назад.

— Глупо ходить на такие прогулки. Между «Ямайкой» и Ратфором есть такие места, где может провалиться целое стадо, не то что такая малышка. Во всяком случае, это не подходящее для девушки развлечение. Зачем вы туда отправились?

— Хотела поразмять ноги. Я ведь целыми днями сижу взаперти.

— Ну, Мэри Йеллан, в следующий раз, когда вам захочется поразмять ноги, можете двинуться в этом направлении. Если вы пройдете в ворота, то не заблудитесь, даже если оставите болото по левую руку, как сегодня. Вы поедете со мной в Лонстон в Сочельник?

— Зачем вы собираетесь в Лонстон, Джем Мерлин?

— Всего-навсего продать черного пони мистера Бассата тайком от хозяина, моя дорогая. Если я хоть немного знаю своего брата, то вам в этот день лучше быть подальше от «Ямайки». Он как раз начнет подниматься со своего запойного ложа и лезть на рожон. Если дядя с тетей привыкли к тому, что вы шляетесь по пустошам, их не удивит ваше отсутствие. Я привезу вас домой около полуночи. Скажите, что согласны, Мэри.

— А что, если вас поймают в Лонстоне с пони мистера Бассата? Тогда вы останетесь в дураках, правда? Да и я тоже, вдруг меня засадят в тюрьму заодно с вами.

— Никто не собирается меня ловить, по крайней мере, сейчас. Рискните, Мэри, разве вы не любите приключения, или вы так боитесь за свою шкуру? Должно быть, там, в Хелфорде, вас воспитали неженкой.

Она, как рыба, клюнула на эту наживку.

— Ладно, Джем Мерлин, не нужно думать, что я боюсь. В конце концов, в тюрьме будет не хуже, чем в трактире «Ямайка». А как мы поедем в Лонстон?

— Я отвезу вас туда в крытой двуколке, а черный пони мистера Бассата побежит сзади. Вы знаете дорогу в Норт-Хилл через пустошь?

— Нет, не знаю.

— Нужно просто все время идти прямо. Пройдете милю по большой дороге и увидите дыру в изгороди, на вершине холма справа от вас. Перед вами будет вершина Кэри, а вдалеке справа — Ястребиная, и если вы пойдете все прямо и прямо, то вам негде будет сбиться с дороги. Я встречу вас на полпути. Мы будем держаться пустоши как можно дольше. Перед Рождеством на дороге много путников.

— И когда же мне отправляться?

— Мы предоставим другим возможность поспешить и добраться туда до полудня; для нас улицы будут достаточно полны к двум часам. Можете выйти из «Ямайки» часов в одиннадцать. Согласны?

— Я ничего не обещаю. Если вы меня не увидите, поезжайте своей дорогой. Вы забыли, что я могу понадобиться тете Пейшенс.

— Верно. Так что заранее придумайте отговорку.

— Вот и мостки через ручей, — сказала Мэри. — Вам незачем идти дальше. Я сама найду дорогу. Надо идти прямо через край вон того холма, верно?

— Если хотите, можете передать трактирщику привет и сказать, что я надеюсь — характер у него исправился, да и язык тоже. Спросите Джосса, не хочет ли он, чтобы я повесил пучок омелы над крыльцом трактира «Ямайка»! Осторожно, тут вода. Хотите, я перенесу вас по мосткам? Вы промочите ноги.

— Даже если бы вода была по пояс, мне это не страшно. Всего хорошего, Джем Мерлин. — И Мэри смело запрыгала через ручей, держась рукой за запруду. Ее нижняя юбка погрузилась в воду, и девушка подняла ее, чтобы не мешала. Мэри слышала, как Джем смеется с того берега ручья. Однако она пошла вверх по холму, не оглянувшись и не помахав ему рукой.

Пусть попробует потягаться с людьми с юга, думала она, с парнями из Хелфорда и Гвика, и Манаккана. В Константине есть кузнец, который одним мизинцем его повалит. Джему Мерлину нечем особенно гордиться. Конокрад, обыкновенный контрабандист, мошенник, а впридачу, может быть, еще и убийца. Да, славные люди водятся тут, на пустошах.

Мэри не боится Джема; и чтобы доказать это, она обязательно поедет рядом с ним в его двуколке в Лонстон накануне Рождества.

Уже смеркалось, когда девушка перешла дорогу и вошла во двор. Как всегда, трактир казался темным и необитаемым, двери были заперты, ставни закрыты. Она обошла дом и постучалась в дверь кухни. Ей тут же открыла тетя, бледная и встревоженная.

— Дядя весь день спрашивал про тебя, — сказала она. — Где ты была? Уже почти пять часов, а тебя нет с самого утра.

— Я гуляла на пустоши, — ответила Мэри. — Я не думала, что меня будут искать. Зачем я понадобилась дяде Джоссу? — Она почувствовала некоторое беспокойство и взглянула на его постель в углу кухни. Та была пуста. — Куда он делся? Ему лучше?

— Дядя захотел посидеть в гостиной, — ответила тетя. — Он сказал, что кухня ему надоела. Он сидит там весь день у окна и ждет тебя. Теперь тебе придется потакать ему. Мэри, говорить с ним ласково и не перечить. Это трудное время, пока он выздоравливает… он с каждым днем будет понемногу крепнуть и станет очень упрямым, может, даже вспыльчивым. Постарайся говорить с дядей осторожно, хорошо, Мэри?

Это была прежняя тетя Пейшенс, с нервными руками и подергивающимся ртом; говоря, она все время оглядывалась. Жалко было на нее смотреть, и Мэри отчасти передалось ее волнение.

— С чего бы дяде вдруг захотелось меня видеть? — спросила она. — Вроде бы нам не о чем говорить. Что ему может быть нужно?

Тетя Пейшенс моргала и двигала ртом.

— Это просто его причуда, — пояснила она. — Джосс что-то бормочет и разговаривает сам с собой; не надо обращать внимания на то, что он говорит в таких случаях. Дядя не в себе. Пойду скажу ему, что ты дома. — И тетушка вышла из кухни и пошла по коридору в гостиную.

Мэри подошла к кухонной полке и налила себе стакан воды из кувшина. В горле у девушки пересохло. Стакан дрожал у нее в руке, и она проклинала себя за глупость. Только что на пустоши она была достаточно смелой, но стоило ей оказаться в трактире, как вся ее храбрость исчезла, и она снова трясется и нервничает, как маленькая.

Тетя Пейшенс вернулась в кухню.

— Сейчас дядя успокоился, — прошептала она. — Задремал в кресле. Теперь он может проспать весь вечер. Мы поужинаем пораньше, вот и все. Тут для тебя есть немного холодного пирога.

Весь голод у Мэри прошел, и ей пришлось заставить себя поесть. Она выпила две чашки обжигающе горячего чаю и отодвинула тарелку. Обе женщины молчали. Тетя Пейшенс все время посматривала на дверь. Закончив ужин, они молча убрали со стола. Мэри подбросила немного торфа в огонь и присела рядом. Горький голубой дым поднялся в воздух, он щипал ей глаза, но тлеющий торф не давал тепла.

Снаружи, в прихожей, часы хрипло пробили шесть. Мэри, затаив дыхание, считала удары. Они неторопливо нарушали тишину, казалось, прошла целая вечность, пока не раздался последний удар, он эхом разнесся по всему дому и замер. Медленное тиканье часов продолжалось. Из гостиной не доносилось ни звука, и Мэри снова стала дышать. Тетя Пейшенс сидела за столом и шила при свете свечи. Склонясь над работой, она поджала губы и нахмурила лоб.

Длинный вечер под ходил к концу, а трактирщика в гостиной по-прежнему не было слышно. Мэри клевала носом, ее глаза сами собой закрывались, и в этом смутном, тяжелом состоянии между сном и бодрствованием она услышала, как тетя тихонько поднялась со стула и убрала свою работу в шкаф рядом с кухонной полкой. Сквозь сон девушка слышала, как тетя прошептала ей на ухо:

— Я иду спать. Твой дядя теперь не проснется; он, должно быть, улегся до утра. Я не буду его беспокоить.

Мэри что-то пробормотала в ответ и в полузабытьи услышала тихий звук шагов в коридоре и скрип ступенек.

На верхней площадке тихо закрылась дверь. Мэри чувствовала, как к ней подкрадывается тяжелый сон, и голова девушки опустилась на руки. Медленное тиканье часов отдавалось в ее сознании тяжелыми шагами по большой дороге… раз… два… раз… два… они следовали один за другим; она была на пустоши у быстрого ручья, и бремя, которое она несла, было тяжким, слишком тяжким, невыносимым. Если бы она могла хоть ненадолго отложить свою ношу в сторону и отдохнуть на берегу, и поспать…

Но было холодно, слишком холодно. Нога насквозь промокла от воды. Надо подняться повыше, подальше от берега… Огонь погас; огня больше нет… Мэри открыла глаза и увидела, что лежит на полу, рядом с белым пеплом очага. В кухне было очень холодно, и свет был тусклый. Свеча почти догорела. Девушка зевнула, вздрогнула и размяла онемевшие руки. Когда она подняла глаза, то увидела, как открывается дверь кухни — очень медленно, мало-помалу, дюйм за дюймом.

Мэри сидела без движения, опираясь руками на холодный пол. Она ждала, но ничего не случилось. Дверь снова двинулась и затем резко распахнулась, ударившись о стену. Джосс Мерлин стоял на пороге кухни, с протянутыми руками, качаясь на нетвердых ногах.

Сперва Мэри показалось, что он ее не заметил; его глаза остановились на противоположной стене, и он стоял неподвижно, не пытаясь войти в кухню. Она пригнулась как можно ниже, так что голова ее оказалась ниже уровня стола, и ничего не слышала, кроме ровного биения своего сердца. Дядя медленно повернулся к девушке и молча уставился на нее. Когда он наконец заговорил, голос его прозвучал сдавленно и хрипло, чуть громче шепота.

— Кто здесь? — спросил трактирщик. — Что ты здесь делаешь? Почему ты молчишь?

Его лицо было серого цвета и напоминало маску. Его налитые кровью глаза неотрывно следили за племянницей, не узнавая. Мэри не двигалась.

— Убери нож, — прошептал он. — Убери нож, говорю тебе.

Девушка протянула руку над полом и кончиками пальцев дотронулась до ножки стула. Она не могла схватиться за нее, не подвинувшись. Ей просто было не достать. Мэри ждала, затаив дыхание. Трактирщик шагнул в кухню, нагнув голову, обеими руками ощупывая воздух, и медленно двинулся в ее сторону.

Мэри следила за его руками, пока они не оказались на расстоянии ярда от нее и она не ощутила на своей щеке его дыхание.

— Дядя Джосс, — сказала она мягко. — Дядя Джосс…

Трактирщик нагнулся, уставясь на племянницу, затем наклонился вперед и потрогал ее волосы и губы.

— Мэри, — произнес он. — Это ты, Мэри? Почему ты молчишь? Куда они ушли? Ты их видела?

— Ты ошибся, дядя Джосс, — ответила она. — Здесь никого нет, кроме меня. Тетя Пейшенс наверху. Ты болен? Могу я тебе помочь?

Дядя в полумраке огляделся, всматриваясь в углы комнаты.

— Им меня не запугать, — прошептал он. — Мертвые не причиняют вреда живым. Их задули, как свечу… Вот и все, правда, Мэри?

Девушка кивнула, глядя ему в глаза. Джосс Мерлин дотащился до стула и сел, вытянув руки на столе. Он тяжело вздохнул и провел языком по губам.

— Это сны, — сказал он. — Это всё сны. Лица стоят передо мной в темноте, как живые, я просыпаюсь, и пот льется у меня по спине. Я хочу пить, Мэри, вот ключ, ступай в бар и принеси мне немного бренди.

Трактирщик порылся в кармане и вынул связку ключей. Мэри взяла их у него дрожащими руками и выскользнула из кухни в коридор. Она немного помедлила, думая, не лучше ли будет поскорее прокрасться наверх, в свою комнату, и оставить дядю бредить в кухне в одиночестве. Она на цыпочках двинулась по коридору в прихожую.

Внезапно дядя крикнул ей из кухни:

— Ты куда? Я велел тебе принести бренди из бара.

Девушка слышала, как он со скрежетом оттолкнул от стола стул. Она опоздала. Мэри открыла дверь бара и принялась шарить в шкафу с бутылками. Когда она вернулась в кухню, трактирщик развалился у стола, положив голову на руки. Сперва она подумала, что он опять заснул, но при звуке ее шагов дядя поднял голову, вытянул руки и откинулся на спинку стула. Мэри поставила бутылку и стакан перед ним на стол. Джосс наполнил стакан до половины и держал его двумя руками, все время наблюдая за племянницей поверх ободка.

— Ты хорошая девушка, — заметил он. — Я тебя люблю, Мэри, у тебя есть голова на плечах и характер; ты была бы хорошим товарищем мужчине. Жаль, что ты не родилась мальчишкой.

Трактирщик перекатывал бренди во рту, глупо улыбаясь, потом он подмигнул племяннице и ткнул пальцем в бутылку.

— Внутри страны за это платят золотом, — сказал он. — Ничего лучше ни за какие деньги не купишь. В погребах самого короля Георга нет бренди лучше этого. А сколько я плачу? Да ни одного поганого ломаного гроша. В трактире «Ямайка» пьют бесплатно. — Он засмеялся и высунул язык. — Это опасная игра, Мэри, но это мужская игра. Я рисковал шеей десять, нет, двадцать раз. За мной гнались по пятам, и пуля просвистела у меня в волосах. Им меня не поймать, Мэри, я слишком хитер, я слишком давно играю в эти игры. До того, как мы пришли сюда, я занимался этим в Пэдстоу, работал на берегу. Мы направляли люгер каждые две недели во время весенних приливов. Всего в деле было пятеро, не считая меня. Но такими темпами больших денег не заработаешь, пришлось мне расширить и возглавить дело, и навести свои порядки. Теперь нас больше сотни, и мы работаем по всей стране, от побережья до границы. Ей-богу, я видел кровь в свое время, Мэри, я много раз видел, как убивают людей, но эта игра превосходит все прочее — она идет бок о бок со смертью.

Дядя знаком подозвал ее к себе и снова подмигнул, сперва оглянувшись на дверь.

— Эй, — прошептал он, — иди поближе, сюда, ко мне под бок, тогда я смогу с тобой поговорить. Я вижу, у тебя хватит духу; ты не боишься, как твоя тетка. Нам следовало бы стать партнерами — нам с тобой. — Он схватил Мэри за руку и усадил ее на пол рядом со своим стулом. — Это проклятое пьянство отбивает у меня ум, — сказал Джосс. — Ты видишь, я становлюсь слаб как мышонок, когда начинается запой. Мне снятся страшные сны, кошмары; я вижу то, что меня вовсе не пугает, когда я трезвый. Черт побери, Мэри, я убивал людей своими руками, заталкивал их под воду, бил камнями и обломками скал и никогда в жизни об этом не думал; я спал в своей постели как ребенок. Но когда я пьян, то вижу их во сне; я вижу их бело-зеленые лица, они смотрят на меня глазами, которые давно выели рыбы; некоторые из них растерзаны, и плоть лентами свисает с их костей; у некоторых в волосах водоросли… Однажды там была женщина, Мэри; она цеплялась за плот, и в руках у нее был ребенок; ее волосы струились по спине. Понимаешь, корабль сидел на скалах совсем близко, и море было гладкое, как ладонь; они все могли выбраться живыми, все до единого. И воды кое-где было только по пояс. Женщина позвала меня на помощь, а я камнем разбил ей лицо. Она упала навзничь и начала колотить руками о плот. Она выпустила ребенка, и я снова ее ударил. Я смотрел, как они утонули на глубине в четыре фута. Мы тогда испугались; мы боялись, что кто-нибудь из них доберется до берега… В первый раз мы не надеялись на прилив. Через полчаса они бы разгуливали по песку, не замочив ног. Пришлось их всех забросать камнями, Мэри; пришлось перебить им руки и ноги, и они тонули у нас на глазах, как та женщина с ребенком, а вода даже не доходила им до плеч — они тонули, потому что мы крушили их камнями; они тонули, потому что не могли стоять…

Его лицо было совсем рядом, дядя уставился своими красными глазами прямо в глаза Мэри и дышал ей в щеку.

— Ты раньше никогда не слыхала о тех, кто грабит разбитые суда? — прошептал он.

Часы в коридоре пробили один раз, и этот одинокий звук прозвучал в воздухе как глас правосудия. Дядя и племянница оба оставались неподвижны. В кухне было очень холодно, потому что огонь догорел дотла и через открытую дверь тянуло сквозняком. Желтое пламя свечи дрожало и мигало. Трактирщик потянулся к Мэри и взял ее за руку; ее ладонь лежала в его руке — безвольно, как мертвая. Возможно, он заметил застывшее выражение ужаса на лице девушки, потому что отпустил ее руку и отвел глаза. Джосс уставился прямо перед собой на пустой стакан и принялся барабанить пальцами по столу. Скрючившись на полу рядом с ним, Мэри смотрела, как муха ползет у дяди по руке. Она следила, как та пробралась сквозь короткие черные волоски и через вздувшиеся вены к костяшкам пальцев, а потом забегала по кончикам этих пальцев, таких длинных и тонких. Мэри вспомнила быструю и внезапную грацию этих пальцев, когда они резали для нее хлеб в тот первый вечер, и как они могли быть легки и деликатны, если пожелают. Девушка смотрела, как теперь эти пальцы барабанят по столу, и в своем воображении видела, как они обвиваются вокруг куска каменной глыбы и сжимают его; она видела, как камень прорезает воздух…

Дядя снова повернулся к Мэри и хрипло прошептал, кивнув головой в сторону тикающих часов:

— Этот звук иногда звенит у меня в голове. А когда они только что пробили один раз, это было как удар колокола на бакене в заливе. Я слышал, как его принес по воздуху западный ветер: раз-два, раз-два, взад-вперед. Язык ударяет о колокол, как будто звонит по мертвым. Я слышал его в моих снах. Я слышал его этой ночью. Печальный, усталый звук, Мэри, этот бакен с колоколом там, в заливе. Он скребет по нервам, и человеку хочется кричать. Когда работаешь на берегу, надо подплывать к бакенам на лодке и глушить: обертывать язык колокола фланелью. Это их заглушает. Тогда наступает тишина. Скажем, ночь туманная, с клочьями белой ваты на воде, а у входа в залив — корабль, который принюхивается, как гончая собака. Капитан прислушивается к бакену, но не слышит ни звука. Тогда он входит в залив, плывя сквозь туман, — корабль идет прямо на нас, а мы только этого и ждем, — и мы видим, как он внезапно вздрагивает и ударяется, и тут прибой завладевает им.

Трактирщик дотянулся до бутылки с бренди, и тонкая струйка медленно полилась в стакан. Он понюхал ее и стал перекатывать во рту.

— Ты когда-нибудь видела мух, попавших в кувшин с патокой? — спросил дядя. — Я видел людей в таком положении: застрявших в снастях, как рой мух. Они цепляются за снасти, ища спасения, и кричат от страха при виде прибоя. Они совсем как мухи, усеявшие реи, маленькие такие черные точки. Я видел, как корабль разламывается под ними, и мачты и реи рвутся, как нитки, и тогда люди падают в море и спасаются вплавь. Но когда они доберутся до берега, они все будут мертвы, Мэри.

Трактирщик вытер рот тыльной стороной ладони и уставился на племянницу.

— Мертвецы не донесут, Мэри, — сказал он.

Лицо дяди кивнуло ей и вдруг съежилось и исчезло. Мэри больше не стояла на коленях на кухонном полу, цепляясь руками за стол; она снова стала маленькой девочкой, бегущей рядом с отцом на скалы за Сент-Кеверном. Вот отец сажает Мэри на плечо, а рядом с ними с криками бегут другие люди. Кто-то указывает в море, и, прижавшись к голове отца, девочка видит огромный белый корабль, который, как: птица, беспомощно перекатывается в волнах, мачты сломаны до основания, а паруса стелются по воде.

«Что они делают?» — помнится, спросила тогда Мэри, но никто ей не ответил; они стояли на месте, с ужасом глядя на корабль, который перекатывался на волнах и погружался в воду.

«Господи, помилуй их и спаси», — сказал отец, и маленькая Мэри начала плакать и звать маму, которая тут же появилась из толпы, взяла дочку на руки и ушла с ней подальше от моря туда, где его не было видно.

На этом месте все воспоминания оборвались и исчезли, и Мэри не знала, чем кончилась эта история. Но когда она стала постарше, мать рассказывала ей о том дне, когда они отправились к Сент-Кеверн, где утонул большой барк со всеми, кто был на борту: его киль сломался о наводящие ужас подводные скалы.

Мэри задрожала и вздохнула, и снова лицо ее дяди, обрамленное спутанными волосами, смутно замаячило перед ней, и она снова стояла рядом с ним на коленях в кухне трактира «Ямайка». Она чувствовала себя смертельно больной, руки и ноги у нее заледенели. Девушка хотела только одного: доползти до кровати и закрыть голову руками, натянув на себя одеяло и подушку, чтобы стало еще темнее. Может быть, если она заткнет пальцами уши, то заглушит звук его голоса и грохот прибоя о берег. Мэри ясно видела бледные лица утопленников с поднятыми над головой руками; она слышала вопли ужаса и крики; она слышала траурный звук колокола на бакене, качающемся взад-вперед на морских волнах. Девушку снова охватила дрожь.

Она подняла взгляд на дядю и увидела, что тот осел на стуле и его голова упала на грудь. Его рот был широко раскрыт, и он храпел и брызгал слюной во сне. Длинные темные ресницы бахромой окаймляли щеки, а руки трактирщика покоились перед ним на столе, и ладони были сложены, будто для молитвы.

Глава девятая

В канун Рождества небо покрылось облаками и грозило дождем. Ночью еще и потеплело, и грязь во дворе перемесили коровьи копыта. Стены спальни Мэри стали влажными на ощупь, а в углу, на отставшей штукатурке, появилось огромное желтое пятно.

Мэри высунулась из окна, и мягкий влажный ветер обдувал ей лицо. Через час Джем Мерлин будет ждать ее на пустоши, чтобы отвезти на Лонстонскую ярмарку. Встретится она с ним или нет, зависело от нее самой, а она никак не могла решить. За эти четыре дня Мэри стала старше, и лицо, смотревшее на нее из треснутого, покрытого пятнами зеркала, выглядело искаженным и усталым.

Под глазами у нее виднелись темные круги, щеки ввалились. Мэри плохо спала и почти ничего не ела. Впервые в жизни она заметила сходство между собой и тетей Пейшенс. У них были одинаковые морщины на лбу, одинаковый рот. Если еще поджать губы и начать ими двигать, кусая кончики, то Мэри будет вылитая тетя Пейшенс. Ее ужимки легко было перенять, так же как и манеру нервно сплетать руки, и Мэри отвернулась от предательского зеркала и принялась шагать взад-вперед по тесной комнатке. Последние несколько дней она как можно больше старалась уединяться в своей комнате, ссылаясь на простуду. Мэри не могла позволить себе говорить с тетей — ни сейчас, ни когда-либо потом: глаза выдали бы ее. Женщины смотрели бы друг на друга с одинаковым немым ужасом, с одной и той же тайной мукой; и тетя Пейшенс всё поняла бы. Теперь у них была общая тайна, тайна, о которой они не должны были никогда говорить между собой. Интересно, сколько лет тетя Пейшенс хранила это знание при себе, в мучительном молчании? Никто никогда не должен узнать, как тяжко она страдает. Куда бы она ни направилась в будущем, боль этого знания последует за ней. Она никогда не оставит ее в покое. Мэри больше не удивляли бледное, подергивающееся лицо, руки, теребящие платье, расширенные, остановившиеся глаза. Теперь, когда она всё знала, она прекрасно понимала состояние тети.

Сначала Мэри чувствовала себя больной, смертельно больной; в ту ночь она лежала на кровати и молила ниспослать ей милосердный сон, но и в этом ей было отказано. В темноте девушке чудились лица, которых она не знала: изможденные и усталые лица утопленников. Там был и ребенок со сломанными запястьями, и женщина с прилипшими к лицу длинными мокрыми волосами, были испуганные лица мужчин, никогда не умевших плавать. Иногда Мэри казалось, что среди них — ее собственные отец и мать; они смотрели на дочь широко раскрытыми глазами, губы у них были мертвенно-бледные, и они протягивали к ней руки. Возможно, то же самое испытывала тетя Пейшенс по ночам, одна в своей комнате; лица тоже являлись ей и умоляли, а она отталкивала их прочь. Она не дала бы им избавления. На свой лад тетя Пейшенс тоже была убийцей. Она убила этих людей своим молчанием. Ее вина была столь же велика, как и вина самого Джосса Мерлина, ибо она была женщиной, а он — чудовищем. Он был привязан к ее плоти, и жена позволила ему остаться.

Теперь, на третий день, первый ужас прошел, и Мэри чувствовала себя ко всему безразличной, вдруг постаревшей и очень усталой. Острота переживания почти прошла. Теперь девушке казалось, что она всегда знала, что в глубине души она была к этому готова. Зрелище Джосса Мерлина, стоявшего в тот первый вечер под навесом крыльца с фонарем в руке, казалось девушке предупреждением; а громыхание дилижанса, затихающее вдали, звучало как прощание с миром.

В былые дни в Хелфорде ходили разговоры о тех, кто грабит корабли: обрывки слухов, услышанных на деревенских улицах, рассказанная шепотом история, загадочный кивок головы… Но люди там были немногословны, и разговоры быстро заглохли. Двадцать или даже пятьдесят лет назад, когда ее отец был молод, слухи, возможно, и не имели под собой никакой почвы. Но сейчас настали иные времена. Она снова и снова видела прямо перед собой лицо своего дяди и слышала, как он шепчет ей на ухо: «Разве ты никогда раньше не слышала о тех, кто грабит разбитые суда?» Представить только, тетя Пейшенс жила с этим десять лет… Мэри больше не считалась с дядей. Она перестала его бояться. Только ненависть осталась в ее сердце, ненависть и отвращение. Он утратил все человеческое, превратившись в зверя, выходящего на охоту по ночам. Теперь, когда Мэри видела его пьяным и узнала, каков он на самом деле, Джосс Мерлин не мог ее испугать. Ни он и никто другой из его компании. Они — зло, разъедающее всю округу, и Мэри не успокоится, пока их не растопчут, не вычистят и не уничтожат. Сентиментальность их больше не спасет.

Оставались тетя Пейшенс — и Джем Мерлин. Он ворвался в мысли девушки против ее воли, и он ей не нужен. И без Джема ей было о чем подумать. Он слишком похож на брата: глаза, губы и улыбка. Вот где таилась опасность. Мэри узнавала в Джеме дядю — в его походке, в повороте головы; и она понимала, почему десять лет назад тетя Пейшенс сваляла такого дурака. В Джема Мерлина легко влюбиться. До настоящего времени мужчины не имели для Мэри особого значения; слишком много было работы на ферме в Хелфорде, чтобы думать еще и о них. Были парни, которые улыбались Мэри в церкви и ходили с ней осенью на пикники; однажды сосед поцеловал ее за стогом сена после стакана сидра. Все это было очень глупо, и с тех пор Мэри избегала этого человека; он был вполне безобидный парень, который через пять минут забыл о случившемся. Во всяком случае, она никогда не выйдет замуж; Мэри давно так решила. Она потихоньку накопит денег, купит ферму и будет жить там одна. Она умеет делать мужскую работу. После того как Мэри выберется из трактира «Ямайка» навсегда и сможет создать для тети Пейшенс какое-то подобие дома, у нее вряд ли найдется время думать о мужчинах. И тут, вопреки ее воле, опять появлялись лицо Джема Мерлина, заросшее щетиной, как у бродяги; и его грязная рубашка; и смелый, вызывающий взгляд. В нем не было нежности; Джем груб; ему присуща определенная жестокость; он вор и лжец. Этот человек воплощал в себе все, чего Мэри боялась, что ненавидела и презирала; но она знала, что может полюбить его. Природе нет дела до предубеждений. Мэри решила, что мужчины и женщины похожи на животных на ферме в Хелфорде, для всех живых существ есть один общий закон притяжения: если есть какое-то сходство кожи или черт, то они пойдут навстречу друг другу. Этот выбор делает не разум. Животные не рассуждают, как и птицы в воздухе. Мэри не была лицемерна; она выросла на земле и слишком долго жила в окружении птиц и зверей, видела, как они спариваются, рожают детенышей и умирают. В природе не слишком много романтики, и она не станет искать ее в своей собственной жизни. Дома Мэри видела, как девушки гуляют с деревенскими парнями: там были и пожатья рук, и румянец смущения, и долгие вздохи, и любование лунной дорожкой на воде. Мэри видела, как они идут по тропинке позади фермы — ее называли тропинкой Влюбленных, хотя у людей постарше было для нее словечко получше, — и парень обнимает девушку рукой за талию, а она положила голову ему на плечо. Они смотрели на звезды и на луну, или на пламенный закат, если погода летняя, а Мэри, выходя из коровника, мокрыми ладонями утирала пот с лица и думала о новорожденном теленке, которого она оставила рядом с его матерью. Девушка смотрела вслед удаляющейся парочке и улыбалась, и пожимала плечами, и, входя в кухню, говорила матери, что и месяца не пройдет, как в Хелфорде опять будет свадьба. А потом звонили колокола, и резали пирог, и парень в воскресной одежде стоял на ступенях церкви с сияющим лицом, переминаясь с ноги на ногу, а рядом томилась невеста, одетая в муслин, с завитыми по торжественному случаю волосами. Но вот еще и года не прошло, и луна и звезды могут сиять хоть всю ночь, а нашей парочке и дела нет. Парень приходит домой вечером, устав от работы в поле, и раздраженно кричит, что ужин подгорел, что его и собака есть не станет, а девушка огрызается сверху, из спальни; у нее оплывшая фигура, и кудряшки исчезли; она ходит взад-вперед со свертком в руках, а сверток мяукает, как кошка, и не желает спать. Тут уже не до разговоров о лунном свете на воде. Нет, Мэри не питала романтических иллюзий. «Любовь» — красивое слово, но не более того. Джем Мерлин — мужчина, а она женщина, и привлекали ли ее его руки, или кожа, или улыбка — она не знала, но что-то внутри нее отозвалось, и самая мысль о Джеме раздражала и возбуждала одновременно. Она изводила Мэри и не оставляла в покое. Девушка решила, что должна снова его увидеть.

Мэри еще раз взглянула на серое небо и низкие облака. Если она собирается в Лонстон, то уже пора одеваться и уходить. Никаких оправданий от нее не дождутся; за последние четыре дня девушка ожесточилась. Тетя Пейшенс может думать, что ей угодно. Если у нее есть хоть какая-нибудь интуиция, она должна догадаться, что Мэри не хочет ее видеть. Ей достаточно только посмотреть на своего мужа, его налитые кровью глаза и трясущиеся руки, и она все поймет. Еще раз, может быть, последний, пьянство развязало ему язык. Трактирщик выболтал свой секрет, и Мэри держит его будущее в своих руках. Она еще не решила, как использовать свое знание, но больше она его спасать не будет. Сегодня она отправится в Лонстон с Джемом Мерлином, и на этот раз отвечать на вопросы придется ему; придется Джему также выказать некоторое смирение, когда он поймет, что Мэри их больше не боится, но может уничтожить, когда захочет. А завтра — ну, завтра видно будет. Всегда есть еще Фрэнсис Дейви, пообещавший, что в его доме в Олтернане она всегда найдет приют.

Что за странный Сочельник, размышляла Мэри, шагая через Восточную пустошь. Ястребиная вершина служила ей ориентиром, а холмы откатывались назад по обе стороны. В прошлом году она в это время стояла на коленях в церкви рядом с матерью и молилась о том, чтобы здоровье, и сила, и смелость были ниспосланы им обеим. Мэри молилась о душевном покое и безопасности; она просила, чтобы Господь подольше сохранил для нее мать и чтобы их ферма процветала. В ответ пришли болезнь, нищета и смерть. Теперь Мэри одна; она опутана сетями жестокости и преступления, живет под кровом, который ненавидит, среди людей, которых презирает; она идет через бесплодную, недружелюбную пустошь на встречу с конокрадом и человекоубийцей. В это Рождество она не станет молиться Богу.

Мэри ждала Джема на возвышенности у Тростникового брода и издали увидела направляющуюся к ней маленькую кавалькаду: пони, крытую двуколку и двух лошадей, привязанных сзади. Возница в знак приветствия поднял кнут. Мэри почувствовала, как краска бросилась ей в лицо и тут же схлынула. Эта слабость причиняла девушке мучения; о, если бы она была осязаемой и живой! Тогда Мэри могла бы вырвать ее и растоптать. Она засунула руки под шаль и ждала, нахмурив лоб. Джем свистнул, подъехав к ней, и бросил к ее ногам маленький сверток.

— С наступающим! — сказал он. — Вчера у меня в кармане лежала серебряная монета и прожгла там дырку. Это новый платок для вашей головки, мисс.

Мэри собиралась при встрече быть сдержанной и молчаливой, но такое вступление сделало ее намерение трудновыполнимым.

— Вы очень добры, — сказала она. — Но, право, ни к чему было так тратиться.

— Ерунда. Я привык, — отозвался Джем, окинув ее с головы до ног этим своим холодным, наглым взглядом и насвистывая что-то невнятное. — А вы рано пришли, — продолжал он. — Боялись, что я уеду без вас?

Мэри забралась в повозку рядом с ним и взяла в руки вожжи.

— Как приятно снова управлять лошадьми, — сказала она, проигнорировав его замечание. — Мы с матерью раз в неделю ездили в Хелстон по базарным дням. Кажется, все это было так давно. У меня сердце болит, когда я об этом думаю; как мы с мамой смеялись вместе, даже когда времена были тяжелые. Вам этого, конечно, не понять. Вам никогда ни до чего не было дела, кроме себя самого.

Джем скрестил руки на груди и смотрел, как девушка правит.

— Этот пони может пересечь пустошь с завязанными глазами, — заметил он. — Дайте же ему волю. Он ни разу в жизни не споткнулся. Вот так-то лучше. Помните, он за вас отвечает, и смело можете ему это предоставить. Что вы сказали?

Мэри спокойно держала вожжи и смотрела на дорогу впереди себя.

— Ничего особенного, — ответила она. — В некотором роде я говорила сама с собой. Значит, вы собираетесь продать на ярмарке двух пони?

— И извлечь при этом двойную выгоду, Мэри Йеллан, и вы получите новое платье, если поможете мне. Не улыбайтесь и не пожимайте плечами. Ненавижу неблагодарность. Да что с вами сегодня? Ваш румянец исчез, и в глазах нет блеска. Вам не по себе, или у вас живот болит?

— Я не выходила из дома с тех пор, как видела вас в последний раз, — сказала Мэри. — Я оставалась у себя в комнате наедине со своими мыслями. А это невеселая компания. Я стала намного старше, чем была четыре дня назад.

— Жаль, что вы плохо выглядите, — продолжал Джем. — Я воображал, как прискачу в Лонстон с хорошенькой девушкой, а парни будут смотреть на нас и подмигивать. Вы сегодня скучная. Не лгите мне, Мэри. Я не так слеп, как вы думаете. Что случилось в трактире «Ямайка»?

— Ничего особенного, — сказала она. — Тетя топчется на кухне, а дядя сидит за столом, обхватив голову руками, и перед ним стоит бутылка бренди. Только я сама переменилась.

— У вас больше не было посетителей?

— Насколько я знаю, нет. Через двор никто не проходил.

— У вас губы поджаты и круги под глазами. Вы устали. Я однажды видел женщину, которая выглядела так же, но на то была причина. Ее муж вернулся к ней в Плимут после четырех лет, проведенных в море. Вы не можете сослаться на это. Вы случайно обо мне не думали?

— Да, я подумала о вас однажды, — ответила Мэри. — Я думала, кого повесят раньше — вас или вашего брата. Насколько я понимаю, разница невелика.

— Если Джосса повесят, он будет сам виноват, — сказал Джем. — Уж если кто и сует сам голову в петлю, так это он. Мой братец изо всех сил спешит навстречу беде. Если она его настигнет — и поделом, и тогда никакая бутылка бренди его не спасет. Он закачается трезвый.

Они ехали молча; Джем играл с кнутом, а Мэри чувствовала рядом его руки. Краешком глаза она взглянула на них и увидела, что они длинные и тонкие; в них были та же сила и та же грация, что и в руках его брата. Эти руки привлекали ее; те, другие, отталкивали. Впервые Мэри поняла, что отвратительное и привлекательное существуют бок о бок; что грань между ними очень тонкая. Мысль была неприятная, и девушка постаралась избавиться от нее. А что, если бы рядом с нею сидел Джосс, каким он был десять, двадцать лет назад? Мэри запрятала это сравнение в дальний угол своего мозга, испугавшись картины, которую оно нарисовало. Теперь она знала, почему ненавидит своего дядю.

Голос Джема ворвался в ее мысли.

— На что это вы смотрите? — спросил он. Мэри подняла взгляд.

— Я случайно заметила ваши руки, — коротко сказала она. — Они похожи на руки вашего брата. Долго мы еще будем ехать по пустоши? Вон там, вдалеке, разве не вьется большая дорога?

— Мы выедем на нее ниже и сократим путь на две-три мили. Так, значит, вы замечаете, какие у мужчины руки? Выходит, вы все-таки женщина, а не неоперившийся мальчишка с фермы. Может, все же расскажете мне, почему вы четыре дня молча просидели в своей комнате, или хотите, чтобы я сам догадался? Женщины любят быть таинственными.

— Никакой тайны тут нет. Во время нашей прошлой встречи вы спросили, знаю ли я, почему моя тетя похожа на ожившее привидение. Это ведь ваши слова, правда? Тогда я не знала, ну а теперь знаю, вот и все.

Джем посмотрел на девушку с любопытством, а потом снова стал насвистывать.

— Пьянство — забавная штука, — сказал он через пару минут. — Я однажды напился в Амстердаме, когда ходил в море. Помню, я услышал, как часы на колокольне пробили половину десятого вечера, и я сидел на полу, обнимая хорошенькую рыжую девушку. А дальше сразу было семь часов утра, и я очнулся, лежа в канаве, на спине, без сапог и без брюк. Хотел бы я знать, что я делал все эти десять часов. Я думал, думал, но, ей-богу, так и не вспомнил.

— Вам очень повезло, — сказала Мэри. — Ваш брат не так удачлив. Когда он напивается, он, наоборот, обретает память, вместо того чтобы ее потерять.

Пони замедлил шаг, и она стегнула его вожжами.

— Когда дядя один, он может говорить сам с собой, — продолжала Мэри, — это вряд ли подействует на стены трактира «Ямайка». Но на сей раз он был не один. Я оказалась там, когда он очнулся от своего оцепенения. И ему снились сны.

— И когда вы услышали один из его снов, то заперлись у себя в спальне на четыре дня, так что ли? — спросил Джем.

— Так оно и было, — ответила Мэри.

Он вдруг перегнулся через нее и отобрал вожжи.

— Вы не смотрите, куда едете. Я говорил вам, что этот пони никогда не спотыкается, но это не значит, что его нужно направлять на кусок гранита размером с пушечное ядро. Дайте-ка лучше мне.

Мэри откинулась назад и предоставила Джему править. И правда, она была невнимательна и заслужила упрек. Пони ускорил шаг и пошел рысью.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Джем.

Мэри пожала плечами.

— Я еще не решила, — сказала она. — Приходится считаться с тетей Пейшенс. Не думаете ли вы, что я собираюсь поделиться с вами своими планами?

— Почему бы и нет? Я Джоссу не защитник.

— Вы его брат, а для меня этого достаточно. В этой истории много пробелов, и вы прекрасно вписываетесь в некоторые из них.

— Думаете, я стану даром тратить время, работая на брата?

— Насколько я поняла, там не тратят времени даром. В его деле выгоды более чем достаточно, да и платить за товар не приходится. Мертвецы молчат, Джем Мерлин.

— Да, но мертвые корабли не молчат, когда садятся на мель при попутном ветре. Судно полагается на маяки, Мэри, когда оно ищет гавань. Вы когда-нибудь видели, как мотылек летит на свечу и опаляет крылья? С кораблем будет то же самое, если маяк фальшивый. Это может случиться один раз, два, может быть, три; но на четвертый раз мертвый корабль смердит до небес, и вся страна берется за оружие и хочет знать, почему это случилось. Сейчас мой брат потерял руль и сам несется на берег.

— Вы составите ему компанию?

— Я? Что у меня с ним общего? Пусть себе сует голову в петлю. Может, я время от времени и угощался табачком и перевозил грузы, но вот что я вам скажу, Мэри Йеллан, хотите верьте, хотите нет, как уж вам заблагорассудится: я никогда никого не убивал — пока.

Джем яростно щелкнул кнутом над головой пони, и животное понеслось вскачь.

— Там, впереди, брод — там, где изгородь сворачивает к востоку. Мы переедем через реку и спустя полмили выберемся на Лонстонскую дорогу. Тогда нам останется до города миль семь или чуть больше. Вы не устали? — Она покачала головой. — В корзинке под сиденьем — хлеб, сыр, парочка яблок и несколько груш. Вы скоро проголодаетесь. Так значит, вы думаете, что я устраиваю кораблекрушения, а сам стою на берегу и смотрю, как тонут люди? А потом, когда утопленников раздует от воды, обшариваю их карманы? Прелестная картина.

Джем смотрел на Мэри сверху вниз, полупрезрительно, полунасмешливо, и смеялся над ней, как над бестолковым ребенком. Она ненавидела его за это. Потом девушка внезапно догадалась, какой вопрос сейчас последует, и ее рукам стало жарко.

— Если вы думаете, что я такой, то почему вы сегодня поехали со мной в Лонстон? — спросил Джем.

Он хотел поиздеваться над ней; уклончивый или сбивчивый ответ был бы для него триумфом, и она заставила себя ответить весело.

— Ради ваших прекрасных глаз, Джем Мерлин, — сказала Мэри. — Я еду с вами только из-за этого. — И она смело встретила его взгляд.

Джем засмеялся, покачал головой и снова принялся насвистывать; и сразу же между ними возникли непринужденность и некая мальчишеская фамильярность. Самая смелость ее слов обезоружила его; он даже не подозревал, какая за ними таится слабость; в эту минуту они были просто товарищами, а не мужчиной и женщиной.

Они выехали на большую дорогу, и повозка бодро катилась за идущим рысью пони, а позади цокали копытами две краденые лошади. Тучи ползли по небу, низкие и грозные, но пока что изморось из них не сыпалась, и холмы, вздымавшиеся в отдалении над пустошью, не были подернуты туманом. Мэри подумала о Фрэнсисе Дейви, викарии из Олтернана. Интересно, что он сказал бы, услышав ее рассказ. Вряд ли снова посоветовал бы Мэри выжидать. Да уж, вряд ли викарий обрадуется, если она вдруг ворвется и испортит ему Рождество. Мэри представила себе тихий дом священника, мирный и спокойный посреди небольшой деревни, и высокую колокольню, которая, как страж, возвышается над крышами и трубами.

Олтернан был для нее небесами обетованными — само название его уже успокаивало, — а голос Фрэнсиса Дейви означал безопасность и забвение тревог. Была в священнике некая странность, волнующая и приятная. Все выглядело необычно: картина, которую он написал; то, как он правил лошадью; и как он прислуживал ей, искусно храня молчание; но самой странной была сумрачная и угрюмая тишина его комнаты, не несшей на себе ни единого следа личности хозяина. Викарий казался тенью человека, и теперь, когда его не было рядом, ему недоставало реальности. Он не обладал мужской агрессивностью сидящего рядом с ней Джема; он был существом без плоти и крови: два бесцветных глаза и голос в темноте, и только.

Пони неожиданно заартачился в проломе изгороди, и громкое проклятие Джема грубо прервало ее тайные размышления.

Мэри решила прощупать почву.

— Здесь есть где-нибудь церкви? — поинтересовалась она. — Последние месяцы я живу как язычница, а мне это очень не нравится.

— Эй ты, выбирайся, чертов дурень! — кричал Джем, раздирая удилами лошадиные губы. — Ты что, хочешь нас опрокинуть в канаву? Церкви, говорите? Какого дьявола я должен знать о церквях? Я только один раз был внутри храма, да и то меня мать внесла туда безымянного на руках, а оттуда я вышел уже крещенным. Я вам ничего не могу на этот счет рассказать. Уверен, что священники держат золотую утварь под замком.

— Кажется, в Олтернане есть церковь? — спросила Мэри. — Туда можно дойти пешком от трактира «Ямайка». Неплохо бы мне сходить завтра.

— Гораздо лучше съесть рождественский обед со мной. Я не могу предложить вам индейку, но всегда можно поживиться гусем у старого фермера Такетта в Норт-Хилле. Он совсем ослеп и ничего не заметит.

— Вы не знаете, у кого приход в Олтернане, Джем Мерлин?

— Нет, не знаю, Мэри Йеллан. Я никогда не водился со священниками, и вряд ли мне это предстоит. Забавная они порода. Когда я был мальчишкой, в Норт-Хилле жил один священник; он был очень близорук, и говорят, однажды в воскресенье он куда-то не туда поставил церковное вино и вместо него давал прихожанам бренди. Вся деревня прослышала об этом, и представьте, церковь оказалась так набита, что преклонить колени было негде; люди толпились вдоль стен, дожидаясь своей очереди. Пастор не мог понять, в чем дело: у него в церкви никогда не бывало столько народа; он поднялся на кафедру с сияющими из-за очков глазами и произнес проповедь о стаде, вернувшемся в овчарню. Брат Мэтью рассказал мне эту историю; он дважды подходил к алтарю за причастием, а пастор и не заметил. Это был великий день в Норт-Хилле. Вытаскивайте хлеб и сыр, Мэри, у меня брюхо подвело.

Мэри покачала головой и вздохнула.

— Вы хоть раз в жизни отнеслись к чему-нибудь серьезно? — спросила она. — Неужели вы никого и ничего не уважаете?

— Я уважаю свое нутро, — сообщил ей Джем, — а оно взывает к пище. Видите ящик у меня под ногами? Если вы полны религиозных чувств, можете достать и съесть яблоко. Помнится, в Библии что-то такое сказано про яблоко.

В половине третьего в Лонстон прискакала веселая и довольно разгоряченная кавалькада. Мэри отбросила тревогу и озабоченность, и несмотря на твердое решение, принятое утром, поддалась настроению Джема и развеселилась. Вдали от трактира «Ямайка» к ней вернулись молодость и природная жизнерадостность; ее спутник мгновенно это заметил и теперь играл на этом.

Мэри смеялась, потому что был праздник и потому что Джем заставлял ее смеяться; сам воздух был заражен шумом и суматохой города, в атмосфере витали возбуждение и благополучие, ощущение Рождества. На улицах толпился народ, в лавках было весело. Повозки, тележки и даже кареты сгрудились на вымощенной булыжником площади. Повсюду яркие краски и жизнь, и движение; веселая толпа теснилась у торговых палаток, индейки и гуси возились за деревянной загородкой, а женщина в зеленом плаще держала над головой яблоки и улыбалась; яблоки были блестящие и красные, как ее щеки. Сцена знакомая и милая сердцу; из года в год на Рождество Хелстон был таким же; но в Лонстоне все было ярче, здесь царил бесшабашный дух, толпа была больше, а разноголосица — сильнее. Здесь были простор и определенная утонченность: за рекой находились Девоншир и Англия. Фермеры из соседнего графства сталкивались с крестьянками из Восточного Корнуолла; тут были лавочники и кондитеры, и мальчишки-подмастерья, которые протискивались сквозь толпу с горячими пирожками и колбасами на подносах. Дама в шляпе с перьями и синей бархатной накидке вышла из кареты и окунулась в тепло и свет гостеприимного «Белого Сердца». Ее сопровождал джентльмен в светло-сером пальто, подбитом ватой. Он поднес лорнет к глазам и принялся вышагивать за ней, удивительно похожий на индюка.

Для Мэри это был веселый и счастливый мир. Город располагался на груди горы, в самом центре стоял замок, как напоминание о былых временах. Здесь были купы деревьев и отлогие поля, и вода блестела внизу, в долине. Пустоши были далеко; они простирались за городом, вне пределов видимости, и о них никто не вспоминал. Лонстон обладал реальностью; эти люди были живые. Рождество снова вступило в городе в свои права, и ему нашлось место среди мощенных булыжником улиц, смеющейся, теснящейся толпы, и тусклое солнце пробивалось из своего укрытия за серыми плотными облаками, чтобы присоединиться к веселью. Мэри надела платок, который ей подарил Джем. Она снизошла даже до того, что позволила ему завязать кончики платка у себя под подбородком. Они поставили пони и повозку в конюшне в верхней части города, и теперь Джем проталкивался сквозь толпу, ведя в поводу двух краденых лошадей, а Мэри следовала за ним по пятам. Парень уверенно шел вперед, направляясь к главной площади, где собрался весь Лонстон и из конца в конец стояли будки и палатки рождественской ярмарки. Кусок площади был отгорожен от ярмарки веревкой; там покупали и продавали скот, и вокруг толпились фермеры, крестьяне, да и джентльмены тоже. Были здесь и барышники, из Девона и более отдаленных мест. Сердце Мэри забилось быстрее, когда они подошли туда: а вдруг там есть кто-нибудь из Норт-Хилла, вдруг встретится фермер из соседней деревни; они, наверное, смогут узнать лошадей? Джем сдвинул шапку на затылок, беззаботно насвистывая. Один раз он оглянулся на девушку и подмигнул. Толпа расступилась и дала ему дорогу. Мэри стояла в толпе, позади толстой торговки с корзиной, и видела, как Джем занял свое место среди группы мужчин с пони и кивнул одному-двум из них, и скользнул взглядом по их пони, нагнувшись, чтобы раскурить трубку. Он выглядел спокойно и невозмутимо. Вскоре развязного вида парень в квадратной шапке и кремовых брюках протиснулся сквозь толпу и подошел к лошадям. Голос у него был громкий и важный, и он все время постукивал кнутовищем по сапогу, а потом указывал им на пони. По его тону и важному виду Мэри решила, что это барышник. Вскоре к нему присоединился маленький остроглазый человечек в черной куртке, который то и дело толкал друга под локоть и что-то шептал ему на ухо.

Мэри увидела, что он пристально смотрит на черного пони, принадлежавшего сквайру Бассату; он подошел к нему, нагнулся и ощупал его ноги. Затем что-то шепнул на ухо громогласному человеку. Мэри нервно наблюдала за ними.

— Откуда у вас этот пони? — спросил барышник, похлопывая Джема по плечу. — Не может быть, чтобы он вырос на пустоши, с такой-то головой и такой-то грудью.

— Этот пони родился в Коллингтоне четыре года назад, — беззаботно сказал Джем, не выпуская изо рта трубку. — Я купил его однолеткой у старого Тима Брэя; помните Тима? В прошлом году он распродал все и перебрался в Дорсет. Тим всегда говорил мне, что этот пони окупится. Кобыла была ирландская и брала ему призы на скачках внутри страны. Вы только поглядите, какой красавец! Но стоит он недешево, скажу я вам.

Джем попыхивал трубкой, пока покупатели внимательно осматривали пони. Казалось, время тянется бесконечно. Но вот они выпрямились и отошли в сторону.

— Что у него со шкурой? — спросил остроглазый. — Она на ощупь очень грубая и колючая, как щетина. И вообще вид у пони какой-то нездоровый, мне это не нравится. Вы его часом не опоили?

— С этим пони все в порядке, — ответил Джем. — Тот, другой, летом было совсем зачах, но я его выходил. Наверное, лучше было бы подержать его до весны, но конь стоит мне денег. Нет, у этого черного пони не к чему придраться. Но одну вещь я вам скажу напрямик, и это будет только честно. Старый Тим Брэй и понятия не имел, что кобыла жеребая — он тогда был в Плимуте, и за ней присматривал его мальчишка, — а когда узнал, то выдрал мальчишку, только было уже поздно. Пришлось ему делать хорошую мину при плохой игре. По-моему, жеребец был серый: посмотрите на короткие волоски у самой кожи — они серые, правда? Тим с этим пони здорово тогда промахнулся. Посмотрите на эту грудь; вот это порода! Вот что, я за него возьму восемнадцать гиней.

Остроглазый покачал головой, но барышник заколебался.

— Пятнадцать — и по рукам, — предложил он.

— Нет, моя цена — восемнадцать, и ни пенни меньше, — сказал Джем.

Двое посоветовались между собой и, по-видимому, решили не соглашаться. Мэри услышала слово «мошенничество», и Джем стрельнул в нее взглядом через головы. Из группы мужчин рядом с ним донесся приглушенный ропот. Остроглазый еще раз нагнулся и потрогал ноги черного пони.

— У меня другое мнение об этом пони, — сказал он. — Мне нужно кое в чем убедиться. Где ваша метка?

Джем показал ему узкий разрез в ухе, и человек пристально его изучил.

— А вы дотошный покупатель, — заметил Джем. — Можно подумать, будто я украл эту лошадь. Что-нибудь не так с меткой?

— Да вроде все в порядке. Но вам повезло, что Тим Брэй в Дорсете. Что ни говорите, а у него такого пони не было и быть не могло. На вашем месте, Стивене, я бы не связывался. Попадете еще в историю. Пошли, приятель.

Громогласный барышник с сожалением посмотрел на черного пони.

— А какой красавчик, — сказал он. — Мне плевать, где он родился и какой масти был его отец. Что вас так настораживает, Уилл?

И снова остроглазый дернул друга за рукав и зашептал что-то ему на ухо. Барышник послушал, состроил гримасу и кивнул.

— Ладно, — сказал он громко, — не сомневаюсь, что вы правы. У вас нюх на всякие неприятности. Пожалуй, лучше не связываться. Можете оставить пони при себе, — заметил он Джему. — Моему партнеру он не по вкусу. Послушайтесь доброго совета: сбавьте цену. Вы пожалеете, если долго не сможете сбыть его с рук.

Он локтями проложил себе дорогу сквозь толпу и вместе с остроглазым исчез в направлении «Белого Сердца». Мэри вздохнула с облегчением, когда они убрались. По лицу Джема она ничего не могла понять: его губы, как всегда, насвистывали. Люди приходили и уходили; лохматые пони с пустошей продавались по два-три фунта за голову, и их бывшие хозяева уходили довольные. К черному пони больше никто не подходил. Толпа поглядывала на него с подозрением. Без четверти четыре Джем продал вторую лошадь за шесть фунтов веселому, честному на вид фермеру после длинного и очень добродушного спора. Фермер предлагал пять фунтов, а Джем настаивал на семи. После двадцати минут яростного торга они сошлись на сумме в шесть фунтов, и фермер уехал верхом на своей покупке, ухмыляясь от уха до уха. Мэри устала стоять. Сумерки сгущались над базарной площадью; зажгли фонари. Город стал казаться каким-то таинственным. Девушка уже подумывала о том, чтобы вернуться к повозке, когда услышала за собой женский голос и резкий жеманный смех. Она обернулась и увидела синий плащ и шляпу с перьями — ту женщину, которая днем вышла из кареты.

— Ах, только взгляните, Джеймс, — говорила она. — Вы когда-нибудь в жизни видели такого восхитительного пони? Он держит голову точь-в-точь как наш бедный Красавчик. Сходство просто поразительное, только это животное, конечно, черное, и воспитано совсем не так, как Красавчик. Какая досада, что Роджера здесь нет. Я не могу отрывать его от важной встречи. Что вы об этом думаете, Джеймс?

Ее спутник поднес к глазам лорнет.

— Черт возьми, Мария, — протянул он, — я ничего не понимаю в лошадях. Пони, который у вас пропал, был серый, правда? А этот черный как смоль, положительно как смоль, дорогая. Вы хотите его купить?

Женщина издала щебечущий смешок.

— Это был бы прекрасный рождественский подарок для детей, — сказала она. — Они изводят бедного Роджера с тех пор, как исчез Красавчик. Пожалуйста, Джеймс, спросите цену.

Мужчина вышел вперед.

— Эй, приятель, — окликнул он Джема, — вы продаете этого вашего черного пони?

Джем помотал головой.

— Я обещал его одному своему другу, — сказал он, — и не хотел бы отступаться от своего слова. Кроме того, он вас не снесет. На нем ездили дети.

— Ах, вот оно что. Понимаю. Благодарю вас. Мария, этот малый говорит, что пони не продается.

— Неужели? Какая досада. А я-то было настроилась. Скажите ему, что я заплачу, сколько он скажет. Попробуйте еще раз, Джеймс.

Мужчина снова поднял лорнет и протянул:

— Послушайте, друг мой, этой даме приглянулся ваш пони. У нее как раз пропал пони, и она ищет ему замену. Очень хочет порадовать своих детишек. Может, к черту вашего друга? Пусть подождет. Назовите вашу цену.

— Двадцать пять гиней, — быстро, без запинки сказал Джем. — По крайней мере, столько собирался заплатить мой друг. Я не очень хочу продавать пони.

Леди в шляпе с плюмажем проскользнула за веревку.

— Я дам за него тридцать, — заявила она. — Я миссис Бассат из Норт-Хилла, и я хочу подарить этого пони своим детям на Рождество. Пожалуйста, не упрямьтесь. У меня в кошельке только половина этой суммы, и этот джентльмен даст вам остальное. Мистер Бассат сейчас в Лонстоне, и я хочу, чтобы этот пони стал сюрпризом и для него, и для моих детей. Мой грум заберет пони немедленно и уедет на нем в Норт-Хилл, прежде чем мистер Бассат покинет город.

Джем сдернул шапку и низко поклонился.

— Спасибо, мадам, — сказал он. — Надеюсь, мистер Бассат будет доволен вашим выгодным приобретением. Вы увидите, этот пони совершенно безопасен для детей.

— О, я уверена, муж будет в восторге. Конечно, этот пони — совсем не тот, что у нас украли. Красавчик был чистопородный и стоил кучу денег. Но этот малыш достаточно красив и доставит детям удовольствие. Идемте, Джеймс! Уже совсем стемнело, и я промерзла до мозга костей.

И леди направилась к карете, которая ждала на площади. Рослый лакей кинулся открывать дверцу.

— Я только что купила пони для мастера Роберта и мастера Генри, — сказала она. — Найдите, пожалуйста, Ричардса и велите ему ехать на этом пони домой. Я хочу сделать сквайру сюрприз. — Она вошла в карету, втянув за собой пышные юбки, а спутник с лорнетом последовал за ней.

Джем торопливо оглянулся и тронул за плечо парня, стоявшего за ним.

— Эй, — сказал он, — хочешь заработать пять шиллингов?

Парень кивнул, разинув рот от удивления.

— Тогда держи этого пони, и когда за ним придет грум, отдай его вместо меня, ладно? Мне только что сказали, что моя жена родила двойню и ее жизнь в опасности. Я не могу терять ни минуты. Вот, возьми уздечку. Желаю тебе веселого Рождества!

И Джем тут же скрылся, торопливо шагая через площадь, глубоко засунув руки в карманы брюк. Мэри последовала за ним шагах в десяти — на всякий случай. Она густо покраснела и смотрела в землю. Внутри у нее все клокотало от смеха, и она прикрыла рот шалью. Когда девушка добралась до противоположной стороны площади, скрывшись подальше от людских глаз и от кареты, она была в полном изнеможении и прижимала ладонь к груди, пытаясь отдышаться. Джем поджидал ее с серьезным видом.

— Джем Мерлин, вас следует повесить, — сказала Мэри, придя в себя. — Стоять вот так на базарной площади и продавать краденого пони самой миссис Бассат! Да у вас наглости, как у самого дьявола, у меня волосы на голове поседели, пока я за вами наблюдала.

Джем рассмеялся, запрокинув голову, и Мэри не устояла. Их смех разносился по улице, пока люди не стали оборачиваться. Прохожие тоже заражались этим смехом, и улыбались, и начинали хохотать; казалось, весь Лонстон трясется от смеха, потому что взрывы веселья один за другим разносились по улице, смешиваясь с шумом и суетой ярмарки. Кругом были шум, крики, и откуда-то слышалась песня. Факелы и фонари отбрасывали странный свет на лица людей; в сумерках раздавался гомон голосов, и воздух дрожал от возбуждения.

Джем схватил Мэри за руку и стиснул пальцы.

— Теперь вы рады, что вы здесь, правда?

— Да, — сказала она беззаботно. Ей было все равно.

Они окунулись в самую гущу ярмарки, и их окружили всё тепло и все соблазны людской толчеи. Джем купил Мэри малиновую шаль и золотые колечки в уши. Они сосали апельсины под полосатым навесом, и морщинистая цыганка предсказала им судьбу.

— Берегись смуглого незнакомца, — сказала она Мэри. Они переглянулись и опять рассмеялись. — У тебя на ладони кровь, юноша, — объявила цыганка ему. — Однажды ты убьешь человека.

— Что я говорил вам сегодня утром в двуколке? — сказал Джем. — Я пока еще невиновен. Теперь вы верите?

Но Мэри покачала головой в ответ: как бы не так. Капельки дождя брызгали в лицо, но им было все равно. Налетел порывистый ветер, и навесы заколыхались, захлопали, во все стороны полетели бумага, ленты, шелковые нитки. Огромная полосатая палатка задрожала и осела, яблоки и апельсины покатились в канаву. Пламя факелов развевалось на ветру, полил дождь. Люди разбегались кто куда в поисках укрытия, смеясь и окликая друг друга; дождь стекал с них ручьями.

Джем втащил Мэри под дверной навес, обхватив за плечи, и повернул к себе ее лицо, и обнял, и поцеловал ее.

— Берегись смуглого незнакомца, — сказал он и засмеялся, и снова поцеловал ее.

Дождь принёс ночные облака, и мгновенно стало темным-темно. Ветер задул факелы, фонари светили тусклым желтым светом, и все яркие краски ярмарки пропали. Площадь быстро опустела; покинутые полосатые навесы и палатки зияли пустотой. Мелкий дождь порывами залетал в открытую дверь, и Джем стоял спиной к непогоде, заслоняя Мэри. Он развязал ее платок и играл с ее волосами. Девушка чувствовала, кончики его пальцев на своей шее, чувствовала, как они спускаются к ее плечам. Она подняла руки и оттолкнула их.

— Достаточно я сегодня валяла дурака, Джем Мерлин, — сказала она. — Пора подумать о возвращении. Отпустите меня.

— Но вы же не захотите ехать в такой ветер в открытой двуколке, — ответил он. — Ветер сегодня с берега, и наверху нас просто сдует с дороги. Придется нам провести эту ночь вместе в Лонстоне.

— Еще чего не хватало. Идите и приведите пони, Джем, пока ливень приутих. Я подожду вас здесь.

— Не будьте пуританкой, Мэри. На Бодминской дороге вы промокнете насквозь. Вы что, не можете притвориться, что влюблены в меня? Притворитесь и останьтесь со мной.

— Вы говорите со мною так, потому что я — буфетчица из трактира «Ямайка»?

— К черту трактир «Ямайка»! Мне нравится смотреть на вас и чувствовать вас рядом, а этого достаточно для любого мужчины. Этого должно быть достаточно и для женщины.

— Осмелюсь сказать, что так оно и есть — для некоторых. Но, к сожалению, я сделана иначе.

— Значит, там, на реке Хелфорд, женщин делают иначе, чем в других местах? Останьтесь со мной сегодня ночью, Мэри, и мы это проверим. К утру вы будете как все остальные, готов поклясться.

— Нисколько не сомневаюсь. Вот почему я, пожалуй, лучше рискну промокнуть в двуколке.

— Господи, вы тверды, как кремень, Мэри Йеллан. Вы об этом пожалеете, когда снова останетесь одна.

— Лучше пожалеть сразу, чем потом.

— А если я поцелую вас еще раз, вы не передумаете?

— Не передумаю.

— Неудивительно, что мой брат на целую неделю заболел и запил, имея вас у себя в доме. Вы пели ему псалмы?

— Вы сегодня удивительно догадливы.

— В жизни не видел такой упрямой женщины. Я куплю вам обручальное кольцо, если это позволит вам почувствовать себя респектабельной. Нечасто у меня в кармане бывает достаточно денег для того, чтобы сделать предложение.

— И сколько всего у вас жен?

— Шесть или семь, по всему Корнуоллу. Те, что по ту сторону Тамара, не в счет.

— В самый раз для одного человека. На вашем месте я не торопилась бы обзаводиться восьмой.

— А вы остры на язык! В этой своей шали, с горящими глазами, вы похожи на обезьянку. Ладно, я приведу двуколку и отвезу вас домой к тетке, но сперва я вас поцелую, хотите вы того или нет.

И Джем взял в ладони ее лицо.

— Раз — на горе, два — на радость, — сказал он. — Остальные получите, когда будете настроены посговорчивей. Сегодня песенку допеть не удастся. Стойте здесь; я быстро.

Джем наклонил голову навстречу дождю и зашагал через улицу. Она увидела, как он исчез за углом.

Укрывшись в дверном проеме, Мэри снова заколебалась. Она знала, что на большой дороге сегодня будет безлюдно: начался настоящий затяжной ливень, подгоняемый злобным ветром, а пустоши в такую погоду беспощадны. Нужна немалая смелость, чтобы выдержать сегодня одиннадцать миль в открытой повозке. Возможно, мысль о том, чтобы остаться в Лонстоне с Джемом Мерлином, заставила ее сердце биться сильнее, и думать об этом сейчас, когда он ушел и не мог видеть ее лицо, было восхитительно; но все-таки Мэри не станет терять голову ради его удовольствия. Если она хоть раз отступит от линии поведения, которую себе наметила, возврата уже не будет. Мигом исчезнут душевный покой и независимость. Она и так слишком поддалась и уже никогда не освободится от Джема окончательно. Эта слабость будет для нее обузой и сделает четыре стены трактира «Ямайка» еще более ненавистными, чем теперь. Одиночество легче выносить одной. Теперь молчание пустошей станет мукой из-за того, что Джем совсем рядом, в четырех милях от нее. Мэри поплотнее закуталась в шаль. Если бы только женщины не были хрупки, как соломинки, — а она была уверена, что они именно такие, — тогда она могла бы провести эту ночь с Джемом Мерлином и забыться, как забывался он, а утром они расстались бы, смеясь и пожимая плечами. Но она женщина, и это невозможно. Всего несколько поцелуев и так уже сделали из нее дуру. Она подумала о тете Пейшенс, которая, как призрак, тащилась вслед за своим хозяином, и вздрогнула. Такой могла бы стать и Мэри Йеллан, когда бы не милость Божья и не ее собственная сила воли. Порыв ветра рванул ее юбку, и еще один поток дождя влетел в открытую дверь. Похолодало. По булыжной мостовой растекались лужи, огни и люди исчезли. Лонстон утратил свое великолепие. Завтра наступит холодное и безрадостное Рождество.

Мэри ждала, топая ногами и дуя на руки. Что-то Джем не торопится с двуколкой. Несомненно, парень раздосадован тем, что Мэри отказалась остаться, может, он решил бросить ее мокнуть и мерзнуть в дверном проеме, чтобы наказать? Тянулись долгие минуты, а Джема все не было. Если это его способ отомстить, то плану не хватает юмора и оригинальности. Где-то часы пробили восемь. Джем ушел больше получаса назад, а они оставили пони и двуколку всего в пяти минутах ходьбы отсюда. Мэри приуныла и устала. Она была на ногах с самого полудня, и теперь, когда возбуждение сошло на нет, ей захотелось отдохнуть. Трудно будет теперь восстановить беззаботное, беспечное настроение последних нескольких часов. Джем унес свою веселость с собой.

В конце концов Мэри не выдержала и отправилась искать его вверх по улице. Длинная улица была безлюдна, за исключением нескольких бродяг, которые болтались в сомнительном укрытии дверных проемов, как до этого и она сама. Дождь хлестал безжалостно, и ветер налетал порывами. И ничего не осталось от духа Рождества.

Через несколько минут Мэри подошла к конюшне, где днем они оставили пони и двуколку. Дверь была заперта, и, заглянув в щелку, она увидела, что стойло пустое. Значит, Джем уехал. В лихорадочном нетерпении девушка постучалась в соседнюю лавку, и через некоторое время дверь открыл человек, который днем впустил их в конюшню.

Он был явно недоволен тем, что его оторвали от уютного очага, и сперва не узнал ее: в мокрой шали Мэри выглядела дико.

— Что вам надо? — спросил он. — Мы тут чужих не кормим.

— Я пришла не за едой, — ответила Мэри. — Я ищу своего спутника. Если помните, мы пришли сюда вместе, с пони и двуколкой. Я вижу, что стойло пустое. Вы его видели?

Хозяин пробормотал извинение:

— Конечно, простите меня, пожалуйста. Ваш друг уже минут двадцать или больше как уехал. Похоже, он очень торопился, и с ним был еще один человек. Я не уверен, но, кажется, это слуга из «Белого сердца». Во всяком случае, они повернули в том направлении.

— Он ничего не просил передать?

— Нет, к сожалению, нет. Может, вы найдете его в «Белом Сердце». Вы знаете, где это?

— Да, спасибо. Попробую пойти туда. Спокойной ночи.

Хозяин захлопнул дверь у девушки перед носом, довольный, что избавился от нее, а Мэри побрела обратно в город. Что нужно Джему от слуги из «Белого Сердца»? Этот человек, должно быть, ошибся. Делать нечего, нужно самой выяснить правду. Мэри снова вышла на мощенную булыжником площадь. «Белое Сердце» выглядело достаточно гостеприимно, окна светились, но пони и двуколки не было и в помине. У Мэри просто сердце оборвалось. Неужели Джем отправился в путь без нее? Немного помедлив, она приблизилась к двери и прошла внутрь. Зал, казалось, был заполнен джентльменами, они болтали и смеялись, и опять ее деревенская одежда и мокрые волосы вызвали замешательство, потому что к девушке тут же подошел слуга и предложил ей уйти.

— Я ищу мистера Джема Мерлина, — твердо сказала Мэри. — Он приехал сюда с пони и двуколкой, и его видели с одним из ваших слуг. Извините за беспокойство, но мне необходимо его найти. Не могли бы вы поспрашивать?

Слуга нехотя ушел, а Мэри ждала у входа, повернувшись спиной к группке мужчин, которые стояли у огня и смотрели на нее. Среди них она заметила сегодняшних покупателей — барышника и остроглазого человечка.

У девушки внезапно возникло дурное предчувствие. Через несколько минут слуга вернулся с подносом, уставленным стаканами, которые он раздал собравшейся у огня компании, потом снова появился с пирогом и ветчиной. Он больше не обращал внимания на Мэри, и только когда она окликнула его в третий раз, подошел к ней.

— Извините, — сказал слуга, — у нас сегодня много народу, и мы не можем терять время на людей с ярмарки. Здесь нет человека по имени Джем Мерлин. Я спрашивал снаружи, и никто о нем не слышал.

Мэри тут же повернулась к двери, но остроглазый человечек опередил ее.

— Если это тот черный, похожий на цыгана парень, который пытался сегодня днем продать пони моему другу, я могу кое-что о нем сообщить, — сказал он, широко улыбаясь и показывая ряд гнилых зубов. В компании у огня раздался смех.

Мэри переводила взгляд с одного на другого.

— Что именно? — спросила она.

— Всего десять минут назад он был здесь в компании одного джентльмена, — ответил остроглазый, по-прежнему улыбаясь и оглядывая девушку сверху донизу, — и с помощью некоторых из нас его уговорили войти в экипаж, который ждал у двери. Сперва ваш друг намеревался воспротивиться нам, но взгляд этого джентльмена, по-видимому, убедил его. Вы, безусловно, знаете, что случилось с черным пони? Цена, которую продавец запрашивал, была, несомненно, слишком высока.

Его замечание вызвало новый взрыв смеха сидевших у огня. Мэри пристально посмотрела на остроглазого.

— Вы знаете, где мой друг? — спросила она.

Ее собеседник пожал плечами и состроил жалостную гримасу.

— Его местонахождение мне неизвестно, — сказал он, — и, к сожалению, я должен сказать, что ваш спутник не оставил также прощального послания. Как-никак, сегодня Сочельник, время еще не позднее, и, как вы сами можете видеть, погода не та, чтобы оставаться на улице. Если хотите подождать здесь, пока ваш друг соизволит вернуться, я и эти джентльмены с удовольствием угостим вас.

Он положил дряблую ладонь на ее шаль и сказал вкрадчиво:

— Какой же ваш друг, должно быть, мерзавец, что бросил вас. Входите, располагайтесь и забудьте о нем.

Не говоря ни слова, Мэри повернулась к нему спиной и вышла. Когда дверь за ней закрылась, она услышала новый взрыв смеха.

Девушка стояла на пустой базарной площади, среди порывов ветра да потоков дождя. Итак, случилось худшее, и кража пони обнаружена. Другого объяснения не было. Джем исчез. Она тупо смотрела на темные дома, размышляя, какое наказание бывает за кражу. Неужели за это тоже вешают, как за убийство? Все тело у Мэри ныло, как будто ее побили, и мысли путались. Она ничего толком не могла понять, она не могла строить планы. Бедняга чувствовала, что в любом случае Джем для нее теперь потерян и она больше никогда его не увидит. Короткое приключение кончилось. Мэри была ошеломлена и, едва ли сознавая, что делает, бесцельно побрела через площадь в сторону горы, на которой возвышался замок. Если бы она согласилась остаться в Лонстоне, этого бы не случилось. Они вышли бы из дверного проема и нашли комнату где-нибудь в городе; она была бы сейчас рядом с ним, и они любили бы друг друга.

И даже если бы утром Джема поймали, у них были бы эти часы, проведенные наедине. Теперь, когда его не было рядом, ее душа и тело кричали от горечи и негодования, и Мэри поняла, как сильно она его желала. Это ее вина, что Джема схватили, а она ничего не может сделать для него. Несомненно, его за это повесят; он умрет так же, как его отец. Над девушкой хмуро нависла стена замка, и дождь ручьями бежал вдоль дороги. В Лонстоне не осталось никакой прелести, это было мрачное, серое, ненавистное место, и каждый поворот дороги грозил несчастьем. Холодный дождь моросил ей в лицо; она брела куда глаза глядят, не думая о том, что между нею и ее спальней в трактире «Ямайка» — одиннадцать долгих миль. Если любовь к мужчине означает такую боль, и муку, и болезнь, она ей не нужна. Любовь уничтожила ее здравомыслие и самообладание и разрушила смелость. Теперь Мэри стала лепечущим ребенком, а ведь когда-то она была равнодушной и сильной. Перед ней возвышался крутой холм. Днем они проскакали по нему вниз; она узнала искривленный ствол дерева у прохода в изгороди. Джем тогда насвистывал, а она напевала песню. Внезапно Мэри очнулась и замедлила шаг. Было безумием идти дальше: перед ней белой лентой тянулась дорога, и две мили ходьбы по ней, при этом ветре и дожде, довели бы девушку до изнеможения.

На склоне холма Мэри обернулась: внизу мерцали огни города. Может быть, кто-нибудь даст ей на ночь постель или позволит переночевать на полу. У нее нет денег, им придется поверить ей в долг. Ветер трепал Мэри волосы, и низенькие чахлые деревья гнулись и кланялись перед ним. В Рождество будет бурный, дождливый рассвет.

Девушка пошла прочь, вниз по дороге, как лист, уносимый ветром, и увидела, как из темноты появился экипаж, который поднимался в гору ей навстречу. Он был похож на жука, приземистый и черный, и продвигался медленно, борясь с непогодой. Мэри тупо смотрела на него, это зрелище ни о чем не говорило ее разуму, кроме того, что где-то на неведомой дороге Джем Мерлин, быть может, точно так же движется сейчас навстречу своей смерти. Экипаж подполз к Мэри и уже проезжал мимо, когда она во внезапном порыве подбежала к нему и окликнула сидящего на облучке кучера, закутанного в пальто.

— Вы едете по Бодминской дороге? — крикнула она. — У вас есть пассажир?

Кучер покачал головой и хлестнул лошадь, но прежде чем Мэри успела посторониться, из окна экипажа появилась рука, и чья-то ладонь легла ей на плечо.

— Что Мэри Йеллан делает одна в Лонстоне в Сочельник? — спросил голос изнутри.

Рука была тверда, но голос ласков. Бледное лицо смотрело на нее из темной внутренности экипажа: белые волосы и белые глаза под черной широкополой шляпой. Это был викарий из Олтернана.

Глава десятая

В полумраке Мэри разглядывала его профиль; он был острый и четкий, длинный тонкий нос выдавался вниз, как изогнутый клюв птицы. Губы были тонкие и бесцветные, плотно сжатые. Священник наклонился вперед, опершись подбородком на длинную трость черного дерева, которую держал между колен.

Сперва девушка совсем не видела его глаз: они были прикрыты короткими белыми ресницами; а потом он повернулся на сиденье и стал рассматривать ее. Его ресницы трепетали, а глаза, смотревшие на Мэри, тоже были белые, прозрачные и лишенные всякого выражения, как стекло.

— Итак, мы едем вместе во второй раз, — сказал он, и голос его звучал мягко и тихо, как у женщины. — Мне еще раз удалось помочь вам, подобрав на обочине дороги. Вы промокли насквозь, вам лучше бы снять одежду.

Викарий смотрел на нее с холодным безразличием, а Мэри в некотором замешательстве возилась с булавкой, которой была застегнута ее шаль.

— Тут есть сухая полость, которая послужит вам до конца пути, — продолжал священник. — А что до ваших ног, то им будет лучше босиком. В этом экипаже сравнительно мало сквозит.

Девушка безропотно выскользнула из промокшей шали и корсажа и завернулась в грубое шерстяное одеяло, которое викарий протянул ей. Ее волосы рассыпались из-под ленты и как занавеска свисали на обнаженные плечи. Она чувствовала себя ребенком, застигнутым во время шалости, и теперь сидела, смиренно сложив руки, послушная слову учителя.

— Ну? — сказал он, мрачно глядя на нее, и Мэри неожиданно для себя тут же, запинаясь, пустилась в объяснения, рассказывая, что с ней случилось сегодня. Как и прежде, в Олтернане, было в этом человеке что-то такое, что заставляло ее изменить себе, заставляло ее говорить так, что по ее собственным словам выходило, будто она дура и бестолковая деревенская девчонка, ибо ее история звучала маловыразительно, и она в итоге оказалась очередной женщиной, которая продешевила, торгуя собой на Лонстонской ярмарке, которую кавалер бросил одну, предоставив ей самой искать дорогу домой. Мэри было стыдно назвать Джема по имени, и она довольно неловко представила его как человека, который живет тем, что объезжает лошадей, и которого она однажды встретила, бродя по пустоши. А теперь в Лонстоне с ним что-то случилось при продаже пони, и она боится: вдруг его поймали на каком-то мошенничестве.

Интересно, что о ней думает Фрэнсис Дейви? Ведь Мэри поехала в Лонстон со случайным знакомым, а потом потеряла своего товарища по бесчестью и бегала по городу, замызганная и мокрая, причем после наступления темноты, как уличная женщина. Викарий молча выслушал ее до конца, и Мэри слышала, как он пару раз сглотнул — манера, которую она запомнила.

— Значит, в конце концов вы были не так уж одиноки, — сказал он наконец. — Трактир «Ямайка» не столь обособлен, как вы предполагали?

Мэри вспыхнула в темноте, и хотя спутник не мог видеть ее лица, она знала, что его глаза устремлены сейчас на нее, и чувствовала себя виноватой, как если бы она согрешила и услышала справедливое обвинение.

— Как звали вашего спутника? — спокойно спросил викарий, и девушка на миг заколебалась: ей было неловко, неудобно, и она сильнее, чем когда-либо, ощущала свою вину.

— Это был брат моего дяди, — ответила она, сама слыша, что голос ее звучит неохотно. Сообщая имя, она словно бы признавала свою вину.

Каково бы ни было мнение викария о ней до сих пор, вряд ли оно повысилось после этой истории. Еще и недели не прошло с тех пор, как она назвала Джосса Мерлина убийцей, и вот уже она без зазрения совести уехала из трактира «Ямайка» с его братом — обыкновенная служанка из бара, которой захотелось поразвлечься на ярмарке.

— Конечно, вы осуждаете меня, — торопливо продолжала Мэри. — Если дядя мне так подозрителен и мерзок, тогда почему же я доверилась его брату? Он тоже мошенник и вор, я это знаю; он мне с самого начала признался, но вот только… — Она замолкла в нерешительности. В конце концов, Джем ничего не отрицал; он почти не делал попыток защищаться, когда Мэри обвиняла его. А теперь она встала на его сторону, она защищает Джема, без всякой причины и вопреки здравому смыслу, она уже привязалась к нему из-за того, что он обнял ее и поцеловал в темноте.

— Вы хотите сказать, что младший брат ничего не знает о ночном промысле трактирщика? — продолжал ласковый голос рядом с ней. — Он не из той компании, что доставляет повозки в трактир «Ямайка»? Так?

Мэри безнадежно махнула рукой.

— Я не знаю, — сказала она. — У меня нет доказательств. Джем ничего не признает, лишь пожимает плечами. Но он сказал мне одну вещь: он никогда не убивал. И я ему поверила. И все еще ему верю. Джем также сказал, что его брат мчится прямо в руки закона и что его скоро поймают. Он, конечно, не стал бы так говорить, будь сам одним из них.

Сейчас Мэри говорила скорее для того, чтобы убедить себя, а не своего соседа, и невиновность Джема внезапно приобрела для нее жизненно важное значение.

— Вы мне говорили раньше, что немного знакомы со сквайром, — быстро сказала она. — Может быть, вы на него тоже имеете влияние? Не могли бы вы убедить его обойтись с Джемом Мерлином милосердно, когда придет время? В конце концов, он молод, он мог бы начать новую жизнь. Вам, учитывая ваше положение, это будет нетрудно.

Его молчание унижало ее еще больше, и, чувствуя на себе эти холодные белые глаза, Мэри понимала, какой глупой, испорченной девчонкой он ее считает, и как все это по-женски. Викарий не может не понимать, что Мэри просит за человека, который ее разок поцеловал, и, разумеется, презирает ее.

— С мистером Бассатом из Норт-Хилла я едва знаком, — сказал он мягко. — Мы раз-другой встречались и говорили о делах, касающихся наших приходов. Вряд ли он ради меня отпустит вора, особенно если вор виновен и приходится братом хозяину трактира «Ямайка».

Мэри молчала. Опять этот странный человек и Божий слуга произнес слова логичные и мудрые, и возразить ему нечего. Но она была охвачена внезапной лихорадкой любви, которая опустошает разум и разрушает логику; поэтому его слова подействовали как раздражитель и внесли еще больше беспорядка в ее мысли.

— Кажется, вы заботитесь о его спасении, — заметил викарий. Она не могла понять, что же услышала в его голосе: насмешку, укор или понимание. Однако с быстротою молнии священник продолжал: — А если ваш новый друг виновен в другом — если он состоит в сговоре со своим братом, отнимая имущество и, возможно, жизни своих ближних, — что тогда, Мэри Йеллан? Вы все равно постараетесь его спасти? — Она ощутила на своих руках его ладонь, холодную и бесстрастную. И поскольку после треволнений этого дня Мэри находилась на грани срыва, была напугана и расстроена, поскольку она любила человека вопреки рассудку, и человек этот был для нее потерян по ее же вине, она сломалась и принялась бушевать, как избалованный ребенок.

— Нет, только не это! — яростно закричала она. — Я терпела грубость моего дяди и жалкую бессловесную глупость тети Пейшенс; даже тишину и ужас трактира «Ямайка» можно вынести, не дрогнув, и не сбежать. Я не боюсь одиночества. В этой борьбе с дядей есть некое мрачное удовлетворение, которое временами придает мне храбрости, и я чувствую, что со временем одержу над ним верх, что бы он ни говорил и что бы ни делал. Я собиралась забрать у него тетю и помочь свершиться правосудию, а потом, когда все будет кончено, я найду работу где-нибудь на ферме и буду жить одиноко, как раньше. Но теперь я больше не могу заглядывать вперед; я не могу строить планы или думать о себе; я хожу кругами, как зверь в ловушке, и все это из-за человека, которого я презираю, который чужд моему разуму и моим понятиям. Я не хочу любить как женщина и чувствовать как женщина, мистер Дейви! Мне не нужны боль, страдание и несчастье, которые могут длиться всю жизнь. Пожалуйста, не надо! Я не хочу! Слышите — не хочу!

Мэри откинулась назад и прижалась лицом к стенке кареты, обессиленная этим потоком слов и уже стыдясь своей вспышки. Теперь ей было все равно, что викарий о ней думает. Он священник, а значит, отрешен от ее маленького мира страстей. Он не может знать о таких вещах. Мэри чувствовала себя угрюмой и несчастной.

— Сколько вам лет? — коротко спросил ее спутник.

— Двадцать три, — ответила она.

Девушка услышала, как он сглотнул в темноте и, сняв свою ладонь с ее рук, снова положил ее на эбеновую трость и сидел молча.

Экипаж выехал из Лонстонской долины, из-под защиты живых изгородей. Теперь он двигался по возвышенности в сторону открытой пустоши, и на него всей силой обрушились ветер и дождь. Ветер дул непрерывно, но ливень налетал порывами, и то и дело робкая звезда крадучись выбиралась из-за низкой тучи, лучик ее напоминал булавочный укол света. Затем звездочка снова исчезала, заслоненная и смытая темной завесой дождя, и из узкого окна экипажа ничего не было видно, кроме темного квадратного лоскутка неба.

В долине дождь шел более равномерно, и ветер, хоть и дувший с завидным постоянством, был умеренной силы, и путь ему преграждали деревья и холм. Здесь, на возвышенности, не было такого естественного укрытия; здесь не было ничего, кроме пустоши по обе стороны дороги, а над головой — огромного, темного свода небес; и в шуме ветра слышался вой, которого не было прежде.

Мэри дрожала и придвигалась поближе к своему спутнику, так жмутся друг к другу замерзшие собаки. Он по-прежнему молчал, но девушка знала, что викарий повернулся и смотрит на нее, и впервые физически ощущала его близость: она чувствовала его дыхание у себя на лбу. Мэри помнила, что ее мокрая шаль и корсаж лежат на полу у ее ног и что она сидит совсем голая под грубым одеялом. Когда священник снова заговорил, девушка поняла, как он близко; его голос раздался неожиданно, он потряс Мэри и привел ее в замешательство.

— Вы очень молоды, Мэри Йеллан, — ласково сказал Френсис Дейви, — вы всего-навсего цыпленок, вокруг которого еще валяется разбитая скорлупа. Вы преодолеете ваш маленький кризис. Таким женщинам, как вы, незачем проливать слезы из-за человека, с которым они сталкивались раз или два в жизни, да и первый поцелуй не запоминается надолго. Вы очень скоро забудете вашего друга с его краденым пони. Ну же, осушите глаза; не вы первая кусаете локти из-за потерянного возлюбленного.

Викарий несерьезно относится к ее проблеме и считает ее чем-то незначительным — такова была первая реакция Мэри на его слова. А потом девушка удивилась, почему он не пытался утешить ее по-христиански, ничего не сказал о блаженстве молитвы, о мире, который дарует Господь, и о жизни вечной. Она вспомнила свою прошлую поездку с мистером Дейви: как он нахлестывал лошадь, пока та не понеслась вскачь, и как он скорчился на сиденье с вожжами в руках; и как сдавленным шепотом произносил слова, которых она не поняла. Девушка опять ощутила такое же беспокойство, как и тогда, чувство неловкости, которое она инстинктивно связывала с необычным цветом его волос и глаз, как будто его физическое отклонение от нормы было преградой между ним и остальным миром. В царстве животных странность — это нечто отвратительное, особь, не такая, как все, немедленно подвергается травле и уничтожению или изгоняется в пустыню. Едва об этом подумав, Мэри тут же упрекнула себя в ограниченности и нехристианском отношении к ближнему: этот человек был ее соплеменником и священнослужителем. И, бормоча извинения за то, что она вела себя перед ним как дура и говорила как уличная девка, Мэри потянулась за одеждой и стала судорожно натягивать ее под прикрытием одеяла.

— Полагаю, я был прав в своих предположениях, и с тех пор, как я видел вас в последний раз, в трактире «Ямайка» все было тихо? — спросил викарий немного погодя, следуя ходу своих мыслей. — Никакие повозки не тревожили ваш ранний сон, и трактирщик один забавлялся со своими стаканом и бутылкой?

Мэри, по-прежнему раздраженная и встревоженная мыслями о человеке, которого она потеряла, с трудом вернула себя к реальности. Она забыла о дяде почти на десять часов. И тут же бедняжка вспомнила весь ужас минувшей недели и тайну, которую она узнала. Девушка подумала о бесконечных бессонных ночах, о долгих днях, проведенных в одиночестве, и перед ней снова возникли остановившиеся, налитые кровью глаза дяди, его пьяная улыбка, его цепкие руки.

— Мистер Дейви, — прошептала она, — вы когда-нибудь слышали о тех, кто грабит разбившиеся суда?

Мэри никогда прежде не произносила этих слов вслух; она даже не задумывалась о них, и теперь, когда она услышала их из своих собственных уст, они прозвучали страшно и непристойно, как богохульство. В экипаже было темно, и девушка не могла видеть, какое они произвели впечатление на ее спутника, но она услышала, как тот сглотнул. Его глаза были скрыты от нее под широкополой черной шляпой, и она видела только смутные очертания его профиля: острый подбородок и выступающий нос.

— Когда-то, много лет назад, когда я была еще совсем ребенком, я слышала, как об этом рассказывал сосед, — сказала она, — а потом, позже, когда я была уже достаточно большая, чтобы понимать, ходили слухи о таких вещах — обрывки сплетен, которые тут же старались пресечь. Кто-то, вернувшись с северного побережья, принес с собой какую-то жуткую историю, но его тут же заставили замолчать: такие разговоры наш помещик запрещал, это было оскорблением приличий. Я не верила ни одной из этих историй; я спросила мать, и она сказала мне, что это ужасные выдумки злых людей: ничего подобного нет и не может быть. Она ошибалась. Теперь я знаю, что она ошибалась, мистер Дейви. Мой дядя — один из них; он сам мне это сказал.

Ее спутник по-прежнему ничего не отвечал; он сидел неподвижно, как изваяние, и Мэри снова заговорила, по-прежнему шепотом:

— Они все замешаны в этом, все до единого, от побережья до берегов Тамара, все те, кого я видела в ту первую субботу в баре трактира. Цыгане, браконьеры, матросы, разносчик с гнилыми зубами. Они убивали женщин и детей своими собственными руками; они держали их под водой; они убивали их обломками скал и камнями. Повозки, которые ночами путешествуют по дорогам, — это повозки смерти, и развозят они не просто контрабанду — кому бочонки с бренди, кому тюки с табаком, — а весь груз затонувших судов, купленный ценою крови, имущество и собственность убитых людей. Вот почему моего дядю боятся и ненавидят робкие люди в деревнях и на фермах, и вот почему все двери заперты для него, и вот почему кареты проезжают мимо его дома в тучах пыли. Все подозревают его, но никто не может доказать. Моя тетя живет в смертном ужасе перед разоблачением, но дяде достаточно просто напиться в присутствии незнакомца, и его секрет станет известен всему свету. Вот, мистер Дейви, теперь вы знаете правду о трактире «Ямайка».

Едва дыша, Мэри прислонилась к стенке экипажа, кусая губы и ломая руки от избытка чувств, с которыми не могла совладать, обессиленная и потрясенная потоком слов, вырвавшихся у нее; и где-то в темных закоулках ее сознания некий образ требовал, чтобы она его узнала, и пробивался к свету, беспощадный к ее чувствам; это было лицо Джема Мерлина, человека, которого она любила, злобное и искаженное, ужасно и окончательно сливающееся с лицом его брата.

Лицо под черной широкополой шляпой повернулось к ней; девушка заметила внезапный взмах белых ресниц, и губы зашевелились.

— Значит, трактирщик разговаривает, когда он пьян? — спросил викарий, и Мэри показалось, что его голосу недостает обычной мягкости; он звучал резче, как бы на более высокой ноте; но когда девушка взглянула на своего спутника, его глаза смотрели на нее как всегда холодно и безразлично.

— Да, разговаривает, — ответила она. — Если мой дядя проживет пять дней на одном бренди, он готов обнажить душу перед всем миром. Он сам мне так сказал, когда я приехала, в первый же вечер. Тогда он не был пьян. Но четыре дня назад, когда дядя вдруг очнулся посреди ночи и, шатаясь, вышел в кухню, — тогда он разговорился. Вот откуда я все знаю. И, наверное, поэтому я утратила веру в человечество и в Бога, и в себя саму, и именно по этой причине сегодня в Лонстоне я вела себя как дура.

За время их беседы буря разбушевалась еще сильнее, и теперь, когда дорога поворачивала, экипаж двигался прямо против ветра и почти стоял на месте. Он раскачивался на высоких колесах, и внезапный ливень застучал в окна, как пригоршня гальки. Укрыться было негде; пустошь по обе стороны лежала обнаженная и беззащитная, и тучи мчались над землей, разрываясь на части, наткнувшись на скалистые вершины. Ветер имел соленый, влажный привкус, принесенный с моря, за пятнадцать миль отсюда.

Фрэнсис Дейви наклонился вперед на своем сиденье.

— Мы приближаемся к перекрестку Пяти Дорог и к повороту на Олтернан, — сказал он. — Возница направляется в Бодмин и довезет вас до трактира «Ямайка». Я покину вас у Пяти Дорог и пешком спущусь в деревню. Я единственный человек, которого вы почтили своим доверием, или я разделяю его с братом трактирщика?

И снова Мэри не могла определить, была в его голосе ирония или насмешка.

— Джем Мерлин знает, — нехотя ответила она. — Мы говорили об этом сегодня утром. Но он почти ничего не сказал, и я знаю, что он не в ладах с моим дядей. Впрочем, теперь это неважно: Джема отправили в тюрьму за другое преступление.

— Предположим, он мог бы спасти свою шкуру, предав брата; что тогда, Мэри Йеллан? Тут есть над чем подумать.

Мэри разволновалась. Это была новая возможность, и она было ухватилась за нее как за соломинку. Но викарий из Олтернана, наверное, прочитал ее мысли, ибо, взглядом ища у него подтверждения своим надеждам, девушка увидела, что он улыбается; тонкая линия его губ на миг утратила выражение пассивности, как будто лицо его было маской, и маска дала трещину. Она отвела взгляд; ей стало неловко, как будто она нечаянно увидела нечто запретное.

— Это было бы облегчением для вас и для него, несомненно, — продолжал викарий, — если только Джем сам не замешан. Но всегда остается сомнение, не правда ли? И ни вы, ни я не знаем ответа на этот вопрос. Виновный обычно не надевает петлю сам себе на шею.

Мэри беспомощно взмахнула руками, и священник, должно быть, увидел отчаяние на ее лице, ибо его голос, доселе строгий, снова стал ласковым, и он положил руку ей на колено.

— «Угас наш день, и сумрак нас зовет»,[1] — мягко сказал он. — Если бы нам было дозволено брать тексты из Шекспира, странные проповеди прозвучали бы завтра в Корнуолле, Мэри Йеллан. Впрочем, ваш дядя и его товарищи не входят в число моих прихожан, а если бы и являлись таковыми, они бы меня не поняли. Вы качаете головой, поскольку я говорю загадками. «Этот человек не умеет утешать, — думаете вы. — Что за странный уродец с белыми волосами и бесцветными глазами». Не отворачивайтесь; я знаю, о чем вы думаете. Я скажу вам одну вещь в утешение, а вы уж дальше поступайте, как знаете. Через неделю наступит Новый год. Фальшивые огни мерцали в последний раз, и больше не будет крушений; свечи задуют.

— Я вас не понимаю, — удивилась Мэри. — Откуда вы это знаете, и при чем тут Новый год?

Викарий убрал руку и принялся застегивать пальто, готовясь к выходу. Он поднял оконную раму и крикнул кучеру, чтобы тот придержал лошадь, и холодный воздух ворвался в экипаж вместе с жалом ледяного дождя.

— Я возвращаюсь со встречи в Лонстоне, — пояснил священник, — которая была всего лишь одной из многих других похожих встреч за последние несколько лет. И присутствующих известили наконец, что правительство Её Величества готово в наступающем году сделать определенные шаги для патрулирования берегов Великобритании. На скалах вместо фальшивых маяков появятся сторожа, а по тропам, в настоящее время известным только авантюристам, вроде вашего дяди, пройдут слуги закона. Через всю Англию протянется цепь, Мэри, которую будет очень трудно порвать. Теперь вы понимаете? — Викарий открыл дверь экипажа и шагнул на дорогу. Он обнажил голову под дождем, и она увидела пышные белые волосы, ореолом обрамляющие его лицо. Фрэнсис Дейви снова улыбнулся ей и поклонился, и еще раз взял ее руку и на минуту задержал в своей. — Ваши беды закончились, — сказал он. — Колеса повозок будут ржаветь, а в запертой комнате в конце коридора теперь можно устроить гостиную. Ваша тетя снова будет спать спокойно, а ваш дядя или умрет от пьянства и принесет всем вам избавление, или станет веслианцем и начнет проповедовать путникам на большой дороге. Ну, а вы уедете обратно на юг и найдете себе возлюбленного. Спите сегодня спокойно. Завтра Рождество, и колокола в Олтернане возвестят мир и благоволение. Я буду думать о вас. — Он помахал рукой кучеру, и экипаж продолжил путь уже без него.

Мэри высунулась в окно и окликнула викария, но он свернул направо по одной из Пяти Дорог и уже пропал из виду.

Экипаж грохотал по Бодминской дороге. До того, как на горизонте появятся высокие трубы трактира «Ямайка», оставалось еще целых три мили, и эти мили оказались самыми бурными и самыми рискованными за весь путь, а он был неблизкий: расстояние между двумя городами составляло двадцать одну милю.

Теперь Мэри жалела, что не пошла с Фрэнсисом Дейви. В Олтернане она бы не слышала ветра, и дождь в укромной долине шел бы бесшумно. Завтра она преклонила бы колени в церкви и молилась бы в первый раз с тех пор, как покинула Хелфорд. Если то, что он сказал, — правда, значит, все-таки есть причина радоваться, и есть некоторый смысл принести Господу благодарность. Время того, кто грабил разбитые суда, истекло; он будет уничтожен новым законом, он и ему подобные; их сотрут и счистят с лица земли, как пиратов двадцать-тридцать лет назад; и даже памяти о них не останется, ни единого воспоминания, способного отравить души тех, кто придет потом. Родится новое поколение, которое никогда не услышит о них. Корабли будут приходить в Англию без опаски; с приливом не наступит страшная жатва. Бухты, в которых когда-то раздавались хруст гальки под ногами и шепот контрабандистов, снова затихнут, и крик, который нарушит эту тишину, будет криком чайки. Под безмятежной гладью моря, на дне океана, лежат безымянные черепа, зеленые монеты, когда-то бывшие золотыми, и старые остовы кораблей; они будут забыты навсегда. Ужас, который несчастные испытали, умер вместе с ними. Занимается заря нового века, когда мужчины и женщины станут путешествовать без страха, и земля будет принадлежать им. Здесь, на этой пустоши, фермеры будут возделывать свои наделы и сушить на солнце куски торфа, как и сейчас, но только тень, которая нависала над ними, исчезнет. Быть может, здесь снова вырастет трава, и вереск расцветет на месте, где стоял трактир «Ямайка».

Девушка сидела в углу экипажа, погруженная в видение нового мира; и сквозь открытое окно ветер донес до нее звуки: сквозь молчание ночи она услышала выстрел, отдаленный возглас и крик. Из темноты доносились мужские голоса и топот ног по дороге. Мэри высунулась в окно; дождь заливал ей лицо, и она услышала, как кучер экипажа в ужасе закричал, а лошадь испугалась и заартачилась. Дорога круто шла вверх из долины, сворачивая к вершине холма, и там, в отдалении, тонкие трубы трактира «Ямайка» венчали горизонт, как виселица. По дороге к ним приближалась группа людей; тот, кто был впереди, прыгал как заяц и на бегу размахивал перед собой фонарем. Прозвучал еще один выстрел, кучер осел на козлах и упал. Лошадь снова заартачилась и, как слепая, направилась в канаву. Кто-то выкрикнул страшное ругательство; кто-то дико захохотал; кругом стояли свист и крик.

В окно кареты просунулось лицо — увенчанное спутанными волосами, челка спадала на багровые, налитые кровью глаза. Губы раздвинулись, обнажая белые зубы, а затем к окну поднесли фонарь, так, чтобы свет падал внутрь экипажа. Одна рука держала фонарь, другая сжимала дымящийся ствол пистолета; это были длинные руки с тонкими кистями и узкими заостренными пальцами, полные красоты и грации, хотя под закругленными ногтями была грязь.

Джосс Мерлин улыбнулся бешеной, исступленной улыбкой человека одержимого, обезумевшего и перевозбужденного отравой. Он направил пистолет на Мэри, наклонившись внутрь экипажа, так что дуло коснулось ее горла.

Затем он рассмеялся, бросил пистолет через плечо и, рывком открыв дверь, схватил племянницу за руки и вытащил из кареты на дорогу, держа фонарь над головой так, чтобы все могли ее видеть. Их стояло на дороге человек десять-пятнадцать, оборванных и неопрятных, половина — пьяные, как и их вожак, дикие глаза сверкали на заросших косматой щетиной лицах. У одного или двоих в руках были пистолеты, другие были вооружены битыми бутылками, ножами и камнями. Гарри-разносчик стоял у головы лошади, лицом вниз в канаве лежал кучер: рука неловко подвернута под туловище, тело обмякшее и неподвижное.

Джосс Мерлин прижал Мэри к себе и повернул ее лицо к свету, и когда разбойники увидели, кто это, вся компания взвыла от хохота, а разносчик сунул два пальца в рот и свистнул.

Трактирщик нагнулся к Мэри и с пьяной важностью поклонился; он схватил рукой ее распущенные волосы и скрутил жгутом, обнюхивая их, как собака.

— Так значит, это ты? — сказал он. — Значит, ты решила вернуться, как скулящая сучка, с поджатым хвостом?

Мэри ничего не ответила. Она переводила взгляд с одного на другого бандита, и они тоже смотрели на девушку, глумясь, хмыкая и гогоча, указывая на ее мокрую одежду, тыча пальцами в ее корсаж и юбку.

— Ты что, язык проглотила? — крикнул дядя и ударил ее по лицу тыльной стороной руки. Мэри вскрикнула и подняла локоть, чтобы защититься, но трактирщик оттолкнул его и, схватив племянницу за запястье, заломил ей руку за спину. Она закричала от боли, и он опять расхохотался. — Ты подчинишься, даже если мне для этого придется тебя убить. Ты думаешь, тебе удастся противиться мне, с твоим-то обезьяньим личиком и чертовым бесстыдством? Интересно бы узнать, что ты здесь делаешь, в полночь на большой дороге, в наемной карете, полуголая, с распущенными волосами? Да ты самая обыкновенная шлюха. — Дядя дернул ее за запястья, и Мэри упала.

— Оставь меня в покое! — крикнула она. — Ты не имеешь права прикасаться ко мне или говорить со мной. Ты — кровавый убийца и вор, и представители закона это знают. Весь Корнуолл это знает. Твоей власти пришел конец, дядя Джосс. Я сегодня была в Лонстоне и донесла на тебя.

Ропот поднялся в кучке мужчин; они придвинулись ближе, крича на нее и задавая вопросы, но трактирщик зарычал на них и отогнал.

— А ну назад, болваны! Вы что, не видите, что девчонка лжет, чтобы спасти свою шкуру? — грохотал он. — Как она может на меня донести, если ничего не знает? Да не может быть, чтобы она прошла пешком одиннадцать миль до Лонстона. Посмотрите на ее ноги. Она была с мужчиной где-нибудь там, на дороге, и он отослал ее назад на колесах, когда она ему надоела. Вставай — или ты хочешь, чтобы я утер тебе нос грязью?

Дядя поднял Мэри на ноги и притянул к себе. Затем указал на небо, где ветер разгонял низкие облака и поблескивала мокрая звезда.

— Смотрите, — завопил он, — на небе появился просвет, и дождь уходит на восток! Пока мы туда доберемся, поднимется ветер, и через шесть часов на берегу займется серый рассвет. Не будем терять времени. Возьми свою лошадь, Гарри, и впряги ее в постромки; карета отвезет туда полдюжины наших. И приведи пони с телегой из конюшни, у него целую неделю не было работы. Пошевеливайтесь, чертовы пьяные лентяи, вы что, не хотите почувствовать, как по вашим рукам заструится золото и серебро? Я провалялся, как свинья, семь безумных дней, и ей-богу, сегодня ночью я чувствую себя как ребенок и опять хочу на берег. Кто отправится со мной через Кэмелфорд?

Не меньше дюжины человек завопили, и в воздух взметнулись руки. Кто-то загорланил песню, размахивая бутылкой над головой и нетвердо держась на ногах; потом он зашатался и упал ничком в канаву. Разносчик пнул малого ногой, но тот не пошевелился; схватив лошадь под уздцы, Гарри потащил ее вперед, подгоняя животное ударами и криками вверх по крутому холму. Колеса экипажа проехались по телу упавшего; тот задергался, как раненый заяц, с воплем ужаса и боли барахтаясь в грязи, и замер.

Мужчины повернули вслед за экипажем, и топот их бегущих ног раздавался на большой дороге, а Джосс Мерлин постоял с минуту, глядя на Мэри с глупой пьяной улыбкой. Затем, повинуясь внезапному порыву, он схватил ее в охапку и потащил к экипажу. Он швырнул девушку в угол на сиденье, после чего, высунувшись в окно, завопил разносчику, чтобы тот нахлестывал лошадь.

На его крик эхом отозвались люди, бежавшие рядом, и некоторые из них вскочили на подножку и схватились за окно, а другие взгромоздились на опустевшие козлы и осыпали лошадь ударами палок и градом камней.

Животное дрожало и взмокло от страха; оно галопом взлетело на холм с полудюжиной сумасшедших, вцепившихся в вожжи и орущих на запятках.

Трактир «Ямайка» был залит светом; двери открыты, окна распахнуты. Дом выступал из ночной тьмы, как живое существо.

Трактирщик ладонью закрыл Мэри рот и прижал ее спиной к стенке экипажа.

— Ты хочешь донести на меня, правда? — спросил он. — Ты побежишь в суд, и я буду болтаться на веревке, как кошка? Ладно, раз так — вот тебе подходящий случай. Ты будешь стоять на берегу, Мэри, лицом к ветру и морю, и будешь смотреть на рассвет и на прилив. Ты ведь знаешь, что это значит? Ты знаешь, куда я собираюсь взять тебя?

Девушка в ужасе смотрела на дядю; краска сбежала с ее лица, и она попыталась заговорить с ним, но он зажал ей руками рот.

— Ты же думаешь, что меня не боишься, — сказал он. — Ты глумишься надо мной своим хорошеньким белым личиком и обезьяньими глазками. Да, я пьян; я пьян, как король, и пусть рухнут небо и земля — а мне плевать! Сегодня мы славно погуляем, может быть, в последний раз; и ты будешь с нами, Мэри, на берегу…

Джосс Мерлин отвернулся от нее, что-то крича своим спутникам, и лошадь, напуганная его криком, понеслась вперед во весь опор, таща за собой экипаж; и огни трактира «Ямайка» исчезли в темноте.

Глава одиннадцатая

Кошмарное путешествие к берегу продолжалось больше двух часов, и Мэри, вся в синяках, потрясенная грубым обращением, в изнеможении забилась в угол экипажа, мало заботясь о том, что с нею будет. Гарри-разносчик и еще двое тоже забрались в экипаж, и воздух сразу же провонял табаком, перегаром и запахом их тел.

Трактирщик привел себя и своих товарищей в состояние бешеного возбуждения, и присутствие женщины, ее слабость и отчаяние придавали удовольствию особую остроту.

Сперва бандиты говорили о ней и в расчете на нее, смеялись и пели, чтобы обратить на себя внимание девушки; Гарри-разносчик горланил свои похабные песни, которые в таком тесном пространстве звучали оглушительно громко и вызывали вой одобрения у слушателей, приводя их в еще большее возбуждение.

Бандиты наблюдали за лицом своей спутницы, надеясь, что она как-нибудь проявит стыд или неловкость, но Мэри слишком устала, и никакое грубое слово или похабная песня не могли ее задеть. Она слышала их голоса сквозь пелену изнеможения; она чувствовала, как дядя толкает ее локтем в бок — новая тупая боль вдобавок к предыдущим мучениям; в висках у нее стучало, в глаза как будто насыпали горячий песок, и сквозь дым девушка едва видела море ухмыляющихся лиц. Ей было все равно, что они говорят или делают, и непреодолимое желание уснуть и забыться стало пыткой.

Когда мужчины увидели, насколько Мэри безжизненна и тупа, ее присутствие перестало вызывать интерес. Даже песни потеряли остроту, и Джосс Мерлин, порывшись в кармане, достал колоду карт. Бандиты мгновенно отвлеклись, и в минутном затишье, которое ей выпало, Мэри поглубже забилась в свой угол, подальше от жаркого, животного запаха дяди, и, закрыв глаза, отдала себя во власть раскачивающегося, подпрыгивающего на ухабах экипажа. Она так устала, что уже не отдавала себе отчета в происходящем; она то и дело впадала в забытье. Девушка ощущала боль и толчки колес, слышала где-то вдалеке глухой шум голосов; но все это существовало отдельно от нее, происходило не с ней. Тьма снизошла на нее, как дар небес, и Мэри чувствовала, как соскальзывала туда и наконец полностью провалилась. Время перестало для нее существовать. Движение прекратилось, и это насильно вернуло ее в реальный мир: внезапная тишина и холодный влажный воздух, овевающий лицо сквозь открытое окно экипажа.

Она была одна в своем углу. Мужчины ушли, прихватив с собой фонарь. Сперва Мэри сидела неподвижно, боясь, что они вернутся, и не вполне понимая, что с ней произошло. Затем она потянулась к окну, и боль и ломота во всем теле стали невыносимыми. Резкая боль опоясала ей плечи, окоченевшие от холода; ее корсаж все еще был влажным от дождя, насквозь промочившего ее вечером. Девушка подождала минуту, потом снова наклонилась к окну. Ветер по-прежнему дул сильный, но ливень прекратился, и только мелкая холодная морось барабанила в окно. Экипаж бросили в узком глубоком овраге, лошадь выпрягли. Похоже было, что овраг резко идет вниз, узкая дорога усеяна камнями и разрушена. Мэри не видела ничего дальше нескольких ярдов. Ночная тьма сгустилась, и в овраге было черно, как в погребе. На небе уже не осталось звезд, и резкий ветер пустошей стал неистовым, шумным и порывистым, и вдобавок приволок с собой мокрый туман. Мэри высунула руку из окна и дотронулась до склона оврага. Ее пальцы наткнулись на рыхлый песок и травинки, насквозь пропитанные влагой. Девушка подергала ручку дверцы, но та была заперта. Она прислушалась. Ее взгляд старался прорваться сквозь темноту, вдоль крутого склона оврага, и ветер донес до нее звук, одновременно зловещий и родной, звук, которому впервые в жизни она не обрадовалась, но узнала с замиранием сердца, вздрогнув от дурного предчувствия.

Это был звук моря. Овраг выходил на берег.

Теперь Мэри знала, почему воздух стал мягче и почему брызги дождя легко ложились ей на ладонь и имели соленый привкус. Высокие склоны оврага давали мнимое ощущение безопасности, по контрасту с открытыми просторами пустошей, но за пределами этого обманчивого укрытия иллюзия сразу исчезала, и свирепая буря завывала еще громче. Не могло быть тишины там, где море разбивалось о скалистый берег. Теперь девушка слышала его беспрерывно: ропот и вздох, когда усталая волна накатывалась на берег и нехотя уходила; затем пауза, когда море готовилось к новой попытке — крохотный отрезок времени, — и затем снова грохот и обвал, рев волны на гальке и громкий стук камней, которые море увлекает за собой, Мэри вздрогнула: где-то там, внизу, в темноте, ее дядя и его товарищи ждали прилива. Если бы она могла хотя бы слышать их, ожидание в густом экипаже стало бы не таким невыносимым. Дикие вопли, хохот и пение, которыми ее спутники подбадривали себя во время пути, сами по себе отвратительные, стали бы сейчас облегчением; но эта мертвая тишина была зловещей. Дело отрезвило бандитов, и они нашли чем занять руки. Теперь, когда Мэри пришла в себя и первый приступ изнеможения миновал, бездействие показалось ей немыслимым. Она прикинула размеры окна. Девушка знала, что дверь заперта, но, поднатужившись и извернувшись, можно было попытаться протиснуться сквозь узкое окошко.

Рискнуть стоило. Что бы ни случилось нынче ночью, за ее жизнь никто не поручится; дядя и его товарищи могут найти и убить девушку, если пожелают. Они знают этот край, а она — нет. Они в минуту могут выследить ее, как свора гончих, если только захотят. Мэри изо всех сил старалась протиснуться в узкое окошко, лицом вверх; это было тем более трудно, что ей продуло плечо и спину. Крыша экипажа оказалась скользкой и мокрой, за нее было никак не ухватиться пальцами, но Мэри старалась изо всех сил, и вот наконец ее бедра, стиснутые и сдавленные болью, протиснулись наружу. Бедняжка содрала кожу об оконную раму и была в полуобморочном состоянии. Она потеряла опору и равновесие и навзничь рухнула из окна на землю.

Мэри упала с небольшой высоты, но ударилась сильно и чувствовала, как сбоку по ее телу стекает струйка крови — результат того, что она застряла в окне. Девушка дала себе опомниться, а затем с трудом поднялась на ноги и стала неуверенно продвигаться вверх по тропинке, прячась в тени откоса. В голове у нее не было пока никакого плана, но, повернувшись спиной к оврагу и к морю, она могла бы удалиться от своих недавних спутников. Скорее всего, те спустились на берег. Эта тропинка, сворачивавшая наверх и влево, по крайней мере выведет ее на скалы, а там, несмотря на темноту, она сможет хоть что-то разглядеть. Где-то же должна быть дорога — как же иначе ехал экипаж, — а если есть дорога, значит, скоро появятся и жилые дома; а там будут честные мужчины и женщины, которым она сможет все рассказать, и они поднимут всю округу, когда услышат ее историю.

Мэри ощупью пробиралась вдоль длинной канавы, то и дело спотыкаясь о камни. Волосы лезли ей в глаза и мешали, и, неожиданно завернув за острый выступ откоса, она подняла руки, чтобы откинуть назад свисающие на глаза пряди, и из-за этого не заметила согнувшуюся фигуру мужчины, стоявшего в канаве на коленях спиной к ней и наблюдавшего за извилистой тропой впереди. Девушка налетела на него с размаху, так что у нее перехватило дыхание, и мужчина, застигнутый врасплох, упал вместе с ней, крича от страха и ярости и ударив ее кулаком.

Они дрались на земле, Мэри пыталась вырваться, царапая ему лицо, но уже через минуту стало ясно, что противник сильнее. Он перевернул девушку на бок и, запустив обе руки ей в волосы, стал тянуть за корни, пока боль не заставила ее затихнуть. Мужчина прислонился к ней, тяжело дыша, и пристально посмотрев на Мэри, изумленно раззявил рот с желтыми гнилыми зубами.

Это был Гарри-разносчик. Мэри лежала неподвижно, надеясь, что противник пошевелится первый. Она проклинала себя за глупость: как можно было вот так, на ощупь, идти по тропинке и не подумать о том, что даже дети во время игры выставляют часовых?

Гарри ждал, что девушка будет кричать или сопротивляться, но поскольку она не делала ни того, ни другого, он перенес тяжесть своего тела на локоть и хитро улыбнулся ей, кивнув в сторону берега.

— Не рассчитывали меня здесь увидеть, правда? — сказал он. — Думали, я на берегу с трактирщиком и остальными, расставляю приманку? Итак, вы пробудились от раннего сна и решили прогуляться по тропинке. И раз уж вы здесь, я приму вас как можно радушнее. — Бандит ухмыльнулся, ткнув черным ногтем ей в щеку. — В канаве холодно и сыро, — заметил он, — но сейчас это неважно. Они пробудут там внизу еще несколько часов. По тому, как вы говорили с Джоссом сегодня, я понял, что вы настроены против дядюшки. Он не имеет права держать вас в «Ямайке», как птичку в клетке, и не позволять вам надевать всяких хорошеньких вещиц. Он, наверное, даже брошки для корсажа вам не подарил, правда? Ну и ладно. Не огорчайтесь. Я подарю вам кружева на шейку и браслеты на запястья, и мягкие шелковые платья. Ну-ка, моя милая…

Гарри кивнул ей, подбадривая, все еще улыбаясь хитро и самодовольно, и Мэри почувствовала, как его рука украдкой вцепилась в нее. Она мгновенно дернулась и ударила бандита. Ее кулак угодил ему снизу в подбородок; его рот захлопнулся, как капкан, и язык застрял между зубами. Гарри заверещал, как кролик, и Мэри снова ударила его, но на этот раз он схватил ее и стал трясти; все притворные ласковые уговоры кончились, сила его была ужасна, краска схлынула с лица. Теперь бандит боролся за обладание ею, и Мэри знала это, и, понимая, что у него силы больше, чем у нее, и в конце концов он одержит верх, вдруг обмякла, чтобы обмануть противника, на миг поддалась ему. Гарри победно хрюкнул и слегка расслабился, что ей и было нужно, и, когда он, меняя положение, опустил голову, девушка изо всех сил пнула его коленом и одновременно ткнула пальцами в глаза. Разносчик тут же сложился пополам от боли и свалился набок. Мэри моментально выбралась из-под него и встала на ноги, еще раз ударив своего обидчика ногой, пока тот беспомощно раскачивался, прижав руки к брюху. Девушка пыталась нашарить в канаве камень, чтобы бросить в него, но ей не попадалось ничего, кроме земли и песка, и она пригоршнями набирала песок и землю и швыряла Гарри в лицо. Он мгновенно ослеп и не мог дать сдачи. Потом Мэри повернулась и пустилась бежать так, будто за ней гнались, вверх по извилистой тропинке, с открытым ртом, вытянутыми вперед руками, спотыкаясь и оступаясь в колеях. Когда она снова услышала позади себя крик Гарри и топот его ног, чувство паники поглотило ее разум, и она стала карабкаться вверх по крутой насыпи, которая возвышалась над дорогой, на каждом шагу поскальзываясь на мягкой земле, пока в безумном напряжении, порожденном страхом, не добралась до верха и не пролезла, всхлипывая, сквозь дыру в колючей изгороди, венчающей насыпь. Ее лицо и руки были в крови, но Мэри не думала об этом и бежала вдоль скалы прочь от дороги, по травяным кочкам и вздыбленной, неровной земле, утратив всякое чувство направления, с единственной мыслью — спастись от того ужаса, что являл собой Гарри-разносчик.

Стена тумана сомкнулась вокруг нее, заслонив отдаленную линию изгороди, к которой она направлялась, и девушка тут же остановилась, осознав опрометчивость своего порыва, понимая опасную обманчивость морского тумана, который может привести ее обратно к дороге. Она тут же опустилась на четвереньки и медленно поползла вперед, глядя в землю, придерживаясь узкой песчаной тропинки, которая вилась в нужном ей направлении. Мэри продвигалась медленно, но инстинкт говорил ей, что расстояние между нею и разносчиком увеличивается, а это было самое главное. Она потеряла ощущение времени; было три, а может, четыре часа утра, и никаких признаков того, что тьма когда-нибудь рассеется. Сквозь завесу тумана опять пробился дождь, и девушке казалось, будто со всех сторон она слышит море, и нет от него спасения; шум бурунов ничто не заглушало, он был слышен громче и яснее, чем прежде. Мэри поняла, что по ветру нельзя определить направление, потому что даже теперь, дуя с тыла, он мог сместиться на один-два румба. Ничего не зная о береговой линии, она не повернула на восток, как собиралась, но оказалась на краю осыпающейся крутой тропы, которая, судя по шуму моря, вела ее прямо на берег. Буруны, хоть девушка и не могла их видеть из-за тумана, плескались где-то вдали, в темноте, и к своему ужасу она поняла, что они находятся на одном уровне с ней, а не внизу. Это означало, что утесы здесь круто спускались к берегу и не было длинной и извилистой тропы к бухте, которую она представила себе, сидя в оставленном экипаже; овраг, должно быть, находился всего в нескольких ярдах от моря. Склоны оврага приглушали шум волн. Как только Мэри все это поняла, перед ней в тумане образовался разрыв и стал виден кусочек неба. Она неуверенно продолжала ползти вперед; тропинка становилась шире, туман рассеивался, и ветер снова задул ей в лицо. Девушка опустилась на колени среди плавника, водорослей и гальки, на узкой прибрежной полосе; по обе стороны от нее отлого поднималась земля, а меньше чем в пятидесяти ярдах прямо перед ней высокие гребни волн разбивались о берег.

Через некоторое время, когда ее глаза привыкли к полумраку, она разглядела их, сгрудившихся у зубчатой скалы, которая нарушала ровную поверхность берега: горстку людей, жмущихся друг к другу от ветра и холода, молча всматривающихся в темноту. Самая их неподвижность таила в себе тем большую угрозу, что до сих пор они вели себя иначе; и то, как эти люди притаились, само положение их тел, прижавшихся к скале, напряженная бдительность, с которой их головы все до единой были обращены в сторону наступающего моря, — все это было зрелищем одновременно и страшным, и чреватым опасностью.

Если бы бандиты кричали или пели, перекликались друг с другом, делая ночь ужасной производимым ими шумом, грохотом тяжелых сапог по хрустящей гальке, это соответствовало бы их характеру и тому, чего Мэри ожидала; но в этой тишине было нечто зловещее, заставлявшее предположить, что для них наступил пик этой ночи. Только небольшой выступ скалы отделял Мэри от плоского пустынного берега, и она не смела двинуться дальше, боясь выдать себя. Девушка подкралась к скале и легла за нею на гальку. Прямо перед Мэри, спиной к ней стоял дядя со своими спутниками.

Девушка ждала. Бандиты не двигались. Не раздавалось ни единого звука. Только волны с неизбежной монотонностью разбивались о берег, омывая его и снова возвращаясь в море, и в ночной темноте виднелась тонкая белая линия бурунов.

Туман начал подниматься очень медленно, приоткрывая очертания узкой бухты. Скалы стали более рельефными, и утесы обрели плотность. Пространство расширилось: помимо залива открылась ровная линия берега, тянувшаяся в бесконечную даль. Справа, вдалеке, там, где самые высокие утесы спускались в море, Мэри увидала бледную светящуюся точку. Сперва она подумала, что это звезда, свет которой пробивался сквозь последнюю пелену тающего тумана, но разум подсказал ей, что белых звезд не бывает и что они никогда не раскачиваются на ветру на поверхности утеса. Она пристально следила за нею, точка приближалась; она была похожа на маленький белый глазок в темноте. Она танцевала и кланялась, раскачиваемая штормом, как будто ветер сам зажег ее и нес вперед, — живое пламя, которое задуть невозможно.

И вдруг Мэри поняла причину бездействия бандитов, и маленький белый глазок, который сперва показался ей знаком утешения и другом, отважно мерцающим в бурной ночи, стал символом ужаса.

Эта звезда была фальшивым маяком, зажженным дядей и его товарищами. Теперь сверкающая точка была злом, и ее поклон ветру стал насмешкой. В воображении Мэри огонь горел яростно, простирая свои лучи на весь утес, и цвет его был уже не белый, а грязно-желтый, как ржавчина. Кто-то присматривал за огнем, чтобы тот не погас. Мэри видела, как перед ним прошла темная фигура, на миг заслонив его блеск, а потом он снова засветился ярко. Фигура на серой поверхности утеса превратилась в пятно, быстро двигающееся по направлению к берегу. Кто-то карабкался вниз по склону навстречу своим товарищам. Этот человек действовал торопливо, как будто время поджимало, и ему было все равно, как спускаться, потому что земля и камни осыпались у него из-под ног и падали вниз, на берег. Этот звук удивил людей внизу, и в первый раз за все время, что Мэри наблюдала за ними, они отвлеклись от наблюдения за приливом и подняли взгляды. Мэри увидела, как спускавшийся поднес ладони ко рту и что-то крикнул, но ветер отнес его слова, и она их не услышала. Однако эти слова долетели до горстки людей, ждущих на берегу, и те тут же возбужденно задвигались, некоторые даже полезли вверх, ему навстречу. Однако он снова что-то крикнул и указал на море. Тогда все побежали вниз, к бурунам; их скрытность и молчаливость на миг исчезли, тяжелые шаги зашуршали по гальке, голоса перекрывали друг друга и грохот моря. Затем один из бандитов — это был дядя, Мэри узнала его размашистую подпрыгивающую походку и массивные плечи, — поднял руку, призывая к молчанию. Теперь все ждали, стоя на гальке, и волны окатывали их ноги; бандиты вытянулись в тонкую линию, как вороны, и их черные силуэты четко вырисовывались на фоне белого берега. Мэри смотрела туда же, куда и они; вот сквозь туман и темноту пробилась еще одна светящаяся точка, привлеченная первой. Этот новый огонек не танцевал и не раскачивался, как тот, на скале; он нырял вниз и скрывался из виду, как путник, утомленный ношей, а потом снова поднимался, устремляясь высоко в небо, как рука, протянутая в ночь в последней и отчаянной попытке пробиться сквозь непроницаемую стену тумана. Новый огонек приближался к первому, словно один притягивал другой. Скоро они встретятся и станут двумя белыми глазами, мерцающими в темноте. А бандиты по-прежнему неподвижно стояли на узкой прибрежной полосе: они ждали, когда огни приблизятся друг к другу.

Второй огонек опять нырнул; и теперь Мэри смогла увидеть неясные очертания корпуса корабля; черные рангоуты раскинулись над ним, как пальцы, а покрытые белой пеной морские волны разбивались внизу и шипели, и отступали. Огонек на мачте все приближался и приближался к свету на утесе, зачарованный и влекомый им, как мотылек, летящий на свечу.

Мэри не выдержала. Она с трудом поднялась на ноги и побежала вниз по берегу, крича и плача, размахивая руками над головой, стараясь перекричать ветер и шум моря, которые, смеясь, возвращали девушке ее выкрики обратно. Кто-то схватил Мэри и повалил на землю. Чьи-то руки душили ее. Девушку пинали ногами. Ее крики затихли, заглушенные душившей ее грубой мешковиной. Мэри заломили руки за спину и связали, и жесткая веревка врезалась в тело.

Так ее и оставили, лицом в гальке, и буруны подбирались к ней ближе чем на двадцать ярдов. Девушка лежала, беспомощная, едва дыша, с застрявшим в горле воплем предостережения. Ее крик словно вызвал за собой вопли других людей и заполнил собою воздух. Крик поднялся над отупляющим грохотом моря, и его подхватил и понес ветер; и вместе с криком послышались треск ломающегося дерева, ужасный удар массивного живого существа о преграду и вызывающий содрогание стон перекручивающегося, ломающегося шпангоута.

Словно притягиваемое магнитом, море с шипением откатилось от берега, и бурун, поднявшийся выше своих собратьев, с оглушительным ударом обрушился на накренившийся корабль. Мэри видела, как черная масса, которая только что была судном, медленно перекатилась на бок, словно огромная плоская черепаха; мачты и рангоуты спутались и обвисли, как нитки. За скользкую, покатую поверхность черепахи цеплялись маленькие черные точки, которые не хотели быть сброшенными; они как ракушки облепили ломающееся дерево; и когда вздымающаяся, вздрагивающая масса под ними уродливо раскололась надвое, рассекая воздух, они попадали одна за другой в белые языки моря, — маленькие черные точки, безжизненные и словно бы ненастоящие.

Смертельная тошнота навалилась на Мэри, и она закрыла глаза, прижавшись к гальке лицом. Молчание и скрытность исчезли, как будто их и не было; люди, которые ждали все эти холодные часы напролет, больше ждать не хотели. Они как безумные метались по берегу, визжа и вопя, утратив рассудок и человеческий облик. Они бросались по пояс в буруны, не думая об опасности, забыв о всякой осторожности, хватая прыгающие в кипящих волнах прилива обломки крушения.

Это были звери, они дрались и рычали над кусками дерева; они раздевались — некоторые из них — холодной декабрьской ночью, чтобы легче было забраться в море и запустить руки в добычу, которую подбрасывали им буруны. Они кричали и вздорили, как обезьяны, вырывая друг у друга вещи; один из них зажег костер в укромном уголке рядом с утесом, и пламя горело сильно и яростно, несмотря на моросящий дождь. Добычу моря вытаскивали на берег и складывали в кучу рядом с костром. Огонь отбрасывал мертвящий свет на берег, и то, что прежде было черным, становилось ярко-желтым, и длинные тени метались по берегу, где взад и вперед бегали люди, страшные в своей деловитости.

Когда на берег выбросило первую жертву кораблекрушения — к счастью, бедняга был уже мертв — бандиты столпились вокруг, роясь в останках жадными, цепкими руками, боясь пропустить какую-либо мелочь. Они раздели утопленника донага, дергая даже раздробленные пальцы в поисках колец, и наконец оставили беднягу, предоставив ему валяться навзничь в пене, принесенной приливом.

Какова бы ни была их обычная практика, этой ночью в их деятельности не чувствовалось системы. Они грабили как попало, каждый для себя, безумные и пьяные, ошалевшие от неожиданного успеха — собаки, по пятам бегущие за своим хозяином, чье предприятие обернулось триумфом, за тем, кому принадлежали власть и слава. Остальные следовали за дядей, когда он, голый, возвышаясь над всеми как великан, бегал среди бурунов, и вода ручьями стекала с его тела.

Начался отлив, вода отступила, и в воздухе повеяло холодом. Огонек, который раскачивался над ними на утесе, все еще плясал на ветру, как старый насмешник, чья шутка давно всем надоела, только теперь он побледнел и потускнел. Вода приобрела серый цвет, посерело и небо. Сперва люди не заметили этой перемены: они все еще неистовствовали и были поглощены своей добычей. Но вот сам Джосс Мерлин поднял свою огромную голову, понюхал воздух и оглянулся, стоя на месте, пристально вглядываясь в четкий контур утесов в ускользающей темноте; и вдруг он закричал, призывая остальных к тишине, указывая на небо, которое теперь уже стало свинцовым и бледным.

Бандиты заколебались, еще раз оглядывая обломки крушения, которые вздымались и опускались в морской купели и ждали, чтобы их вытащили и подобрали; потом все разом повернулись и побежали по берегу по направлению к оврагу, молча, без каких-либо жестов, с лицами серыми и испуганными в разливающемся свете. Они сегодня припозднились. Успех сделал их неосторожными. Рассвет застал бандитов врасплох, и, слишком промедлив, они рисковали оказаться разоблаченными дневным светом. Мир вокруг них пробуждался: ночь, их былой сообщник, больше не прикрывала их.

Именно Джосс Мерлин сорвал мешковину с ее рта и поднял Мэри Йеллан на ноги. Видя, что слабость теперь стала ее частью и преодолеть ее невозможно, поскольку девушка не могла стоять сама и была совершенно беспомощна, трактирщик на чем свет стоит ругал племянницу, оглядываясь на скалы, очертания которых с каждой минутой становились все плотнее и четче. Потом он наклонился к Мэри, потому что она опять упала на землю, и как мешок перебросил через плечо. Ее голова беспомощно раскачивалась, руки безжизненно висели, и девушка чувствовала, как ладони дяди вдавились в ее израненный бок, ставя на нем новые синяки, царапая плоть, онемевшую от долгого лежания на гальке. Он бежал с ней вверх по берегу по направлению к оврагу; его спутники, уже охваченные паникой, грузили остатки трофеев, награбленных на берегу, на спины трех привязанных там лошадей. Их движения были судорожны и лихорадочны, они действовали бессмысленно и совершенно беспорядочно, как будто выбитые из колеи, а трактирщик, вынужденно трезвый и неожиданно оказавшийся без дела, ругал и стращал своих товарищей без всякой пользы. Экипаж застрял на склоне оврага на полпути, и все попытки вытащить его закончились ничем; эта внезапная превратность судьбы усилила панику, повергнув всех в бегство. Бандиты врассыпную бросились по дороге, забыв обо всем, каждый теперь думал только о своей шкуре. Рассвет был врагом, которому легче противостоять в одиночку, в относительном убежище канавы или живой изгороди, чем на дороге в компании пяти-шести человек. Здесь, на берегу, где всех знали в лицо и чужих не могли не заметить, подозрительным показалось бы уже то, что их много. Однако браконьер, бродяга или цыган вполне мог передвигаться один, сам ища себе укрытие и выбирая свою собственную дорогу. Этих дезертиров проклинали те немногие, кто остался, борясь с экипажем, и вот, из-за глупости и паники, повозку вытащили из оврага так неудачно, что она опрокинулась, завалилась набок, и у нее сломалось колесо.

После этой последней катастрофы в овраге начался сущий ад. Все кинулись к оставшейся телеге, которая стояла чуть дальше в овраге, и к уже перегруженным лошадям. Кто-то, все еще послушный главарю и чувствовавший необходимость этого, поджег сломанный экипаж, представлявший для всех них вопиющую опасность, и как же отвратительна оказалась последовавшая за этим свалка — схватка за телегу, которая все еще могла увезти их прочь от берега: дрались не на жизнь, а на смерть, камнями выбивали друг другу зубы, резали глаза битым стеклом.

Те, у кого были пистолеты, теперь обладали преимуществом, и трактирщик рядом со своим единственным союзником — Гарри-разносчиком — стоял спиной к телеге и стрелял в этот сброд, охваченный ужасом перед погоней, которая должна была начаться с наступлением дня, и теперь смотревший на него как на врага, вероломного главаря, навлекшего на них погибель. Первый выстрел ударил мимо, и пуля попала в мягкий склон оврага; но один из противников, воспользовавшись возможностью, порезал трактирщику глаз осколком кремня. Джосс Мерлин отметил своего обидчика вторым выстрелом, угодив ему в живот, и пока тот, смертельно раненный, корчился в грязи, среди своих товарищей, визжа как заяц, Гарри-разносчик попал другому в глотку; пуля пробила дыхательное горло, и кровь брызнула струей, как фонтан.

Это помогло трактирщику отвоевать телегу, потому что при виде крови и умирающих товарищей остальные бунтовщики растерялись и впали в истерику: все как один повернулись и стали удирать, как крабы, по извилистой дороге, заботясь только о том, чтобы оказаться на безопасном расстоянии от своего недавнего главаря. Трактирщик с дымящимся смертоносным пистолетом прислонился к телеге; из пореза над глазом обильно текла кровь. Теперь, оставшись одни, они с разносчиком не теряли времени даром. Всю добычу, которую бандиты подобрали и снесли в овраг, они побросали в телегу рядом с Мэри — всякий хлам, бесполезный и грошовый; главные трофеи остались на берегу, и их смывало приливом. Грабители не рискнули пойти за ними, потому что там хватило бы работы для дюжины человек, а дневной свет уже сменил раннюю зарю, и туман рассеялся. Нельзя было терять ни минуты.

Те двое, которых подстрелили, валялись на дороге рядом с телегой. Дышат они еще или нет — не обсуждалось: их тела были уликой, и их надо было уничтожить. Гарри-разносчик отволок их в огонь. Костер горел хорошо; почти весь экипаж уже сгорел, только одно красное колесо торчало над обугленным и разбитым деревом.

Джосс Мерлин запряг оставшуюся лошадь, и, не говоря ни слова, оба забрались в телегу и тронулись с места.

Лежа в телеге на спине, Мэри смотрела, как по небу плывут низкие облака. Темнота рассеялась; утро было влажное и хмурое. Девушка все еще могла слышать шум моря, более отдаленный и менее настойчивый, — моря, которое выплеснуло всю свою ярость и теперь отдалось на милость прилива.

Ветер тоже стих; высокие стебли травы по краям оврага были неподвижны, и тишина спустилась на берег. В воздухе пахло влажной землей и репой, туманом, который всю ночь лежал на земле. Облака слились с серым небом. И снова тонкая морось дождя падала на лицо Мэри и на ее раскрытые ладони.

Колеса телеги проскрипели по неровному проселку и, повернув направо, выехали на более гладкую поверхность, покрытую гравием; это была проезжая дорога, которая шла на север между низкими живыми изгородями. Издалека, через поля и пашни, донесся веселый перезвон колоколов, случайный и нестройный в утреннем воздухе.

Внезапно Мэри вспомнила: сегодня Рождество.

Глава двенадцатая

Квадратный кусок стекла показался ей знакомым. Он был больше, чем окно экипажа, и перед ним имелся выступ, и через все стекло шла трещина, которую девушка хорошо знала. Мэри не сводила с нее глаз, пытаясь вспомнить, и удивлялась, почему больше не ощущает дождя на своем лице и постоянного потока ветра. Под нею тоже ничего не двигалось, и сперва девушка подумала, что экипаж остановился, снова врезавшись в склон оврага, и что судьба и обстоятельства заставят ее опять пережить все минувшие ужасы. Вылезая через окно, она снова упадет и ушибется, и снова, идя по извилистому проселку, наткнется на Гарри-разносчика, сидящего в канаве; но на этот раз у нее не будет сил сопротивляться ему. Внизу на покрытом галькой берегу люди ждали прилива, и корабль, плоский и чудовищный, как большая черная черепаха, качался в своей морской колыбели. Мэри застонала и беспокойно задвигала головой; уголком глаза она увидела рядом с собою коричневую выцветшую стену и ржавую шляпку гвоздя, на котором когда-то висела табличка с цитатой из Библии.

Она лежала в своей спальне в трактире «Ямайка».

Вид ненавистной ей комнаты, холодной и тоскливой, по крайней мере был защитой от ветра и дождя, и от рук Гарри-разносчика. И шума моря она тоже не слышала. Рев волн больше не потревожит ее. Если сейчас придет смерть, она будет союзницей; существованию она больше не рада. Так или иначе, из нее уже выжали жизнь, и тело, лежащее сейчас на кровати, ей не принадлежало. Мэри не хотела жить. Потрясение превратило девушку в куклу и отняло у нее силы; глаза ее налились слезами жалости к самой себе.

Потом над ней наклонилось лицо, и Мэри отшатнулась, вжавшись в подушку и защищаясь выставленными вперед руками, ибо толстые губы и гнилые зубы разносчика не выходили у нее из головы.

Однако за руки ее взяли ласково, и глаза, смотревшие на нее, покраснели от слез, как и ее собственные; они были робкие и голубые.

Это оказалась тетя Пейшенс. Они прижались друг к другу ища в близости утешение; и после того, как Мэри поплакала, освобождаясь от горя и позволив приливу чувств дойти до предела, природа снова взяла свое: девушка окрепла, часть прежней смелости и силы снова вернулись к ней.

— Ты знаешь, что случилось? — спросила Мэри, и тетя Пейшенс крепко сжала ей руки, так, что их было не отнять; голубые глаза молча молили о прощении. Она напоминала животное, наказанное за чужую провинность.

— Сколько я пролежала? — расспрашивала Мэри.

Оказалось, пошел второй день. Минуту-другую Мэри молчала, обдумывая эту информацию, новую для нее и неожиданную: два дня — долгий срок для того, кто всего несколько минут назад смотрел, как на берегу занимается рассвет. Многое могло произойти за это время, пока она лежала здесь, в постели, беспомощная.

— Надо было меня разбудить, — грубо сказала девушка, отталкивая льнущие к ней руки. — Я не ребенок, чтобы со мной нянчиться из-за нескольких синяков. Мне нужно кое-что сделать; ты не понимаешь.

Тетя Пейшенс погладила племянницу. Ласка была робкой и безрезультатной.

— Ты не могла двигаться, — прохныкала она. — Твое бедное тело было все в крови и ушибах. Я искупала тебя, пока ты была без сознания; сперва я подумала, что они тебя покалечили, но, слава Богу, ничего страшного не случилось. Ушибы пройдут, а долгий сон тебя успокоил.

— Ты знаешь, кто это сделал, да? Ты знаешь, куда они меня возили?

Горечь пережитого сделала Мэри жестокой. Она знала, что ее слова хлещут тетю, как плеть, но не могла остановиться. Она начала говорить о людях на берегу. Теперь пришел черед старшей женщины испугаться, и когда Мэри увидела, как работают тонкие губы, с каким ужасом смотрят на нее выцветшие голубые глаза, она стала противна себе самой и не смогла продолжать. Девушка села на кровати и спустила ноги на пол; от этого усилия у нее закружилась голова и застучало в висках.

— Куда ты? — Тетя Пейшенс нервно ухватилась за нее, но племянница оттолкнула ее и принялась натягивать на себя одежду.

— Это мое дело, — резко ответила она.

— Дядя внизу. Он не даст тебе уйти из трактира.

— Я его не боюсь.

— Мэри, ради тебя, ради меня, не серди его больше. Вспомни, что тебе уже пришлось пережить. С тех самых пор, как дядя вернулся с тобой, он сидит внизу, бледный и страшный, с ружьем на коленях; двери трактира заперты. Я знаю: то, что ты видела, ужасно, это просто не выразить словами. Но, Мэри, неужели ты не понимаешь: если ты сейчас спустишься вниз, дядя может снова ударить тебя, а может, даже убить?.. Я никогда не видела его таким. Я ни за что сегодня не поручусь. Не ходи вниз, Мэри. Я на коленях тебя прошу — не ходи.

Пейшенс ползала по полу, цепляясь за юбку Мэри, хватая ее за руки и целуя их. Зрелище было жалкое, обезоруживающее.

— Тетя Пейшенс, я достаточно натерпелась из-за преданности тебе. Ты не можешь требовать от меня большего. Чем бы ни был для тебя когда-то дядя Джосс, сейчас он — не человек. Все твои слезы не спасут его от правосудия; ты должна это понять. Он — зверь, взбесившийся от бренди и крови. На берегу он убивал беззащитных людей; неужели ты не понимаешь? Они тонули в море. Эта картина стоит у меня перед глазами. Я до самой смерти не смогу думать ни о чем другом.

Мэри опасно возвысила голос; у нее вот-вот могла начаться истерика. Девушка была еще слишком слаба, чтобы мыслить последовательно. Она представляла себе, как выбежит на большую дорогу и будет громко звать на помощь, которая, конечно, окажется не за горами.

Тетя Пейшенс слишком поздно взмолилась о молчании; ее предостережение осталось втуне. Дверь открылась; хозяин трактира «Ямайка» стоял на пороге комнаты. Он нагнул голову под притолокой и смотрел на них. Вид у него был измученный и мрачный; порез над глазом все еще алел. Трактирщик был грязный и небритый, под глазами — черные тени.

— Мне показалось, что я слышу во дворе голоса, — сказал он. — Я подошел к щели в ставнях, внизу, в гостиной, но никого не увидел. Вы что-нибудь слышали здесь, в этой комнате?

Никто не ответил. Тетя Пейшенс помотала головой; робкая нервная улыбка, которую она выдавливала из себя в присутствии мужа, неуверенно проползла по лицу помимо ее воли. Трактирщик сел на кровать, теребя руками одежду, беспокойно переводя глаза с окна на дверь.

— Он придет, — сказал дядя. — Он должен прийти. Я сам себе перерезал горло; я пошел против него. Он предупредил меня однажды, а я посмеялся над ним; я не послушался. Я хотел вести игру по своим правилам. Теперь мы обречены, все трое, сидящие здесь — ты, Пейшенс, и ты, Мэри, и я. Нам конец, говорю я вам: наша карта бита. Почему вы позволяли мне пить? Почему вы не перебили все эти проклятые бутылки, не заперли меня на замок и не оставили там? Я бы ничего вам не сделал; я бы и пальцем вас не тронул, обеих. А теперь слишком поздно. Это конец.

Джосс Мерлин смотрел то на одну, то на другую женщину, его налитые кровью глаза были пусты, шея утонула в массивных плечах. Тетя с племянницей тоже уставились на него, ничего не понимая, ошеломленные и напуганные выражением его лица; такого они раньше не видели.

— Что это значит? — спросила наконец Мэри. — Кого ты боишься? Кто тебя предупредил?

Дядя покачал головой и поднес к губам руки с беспокойно двигающимися пальцами.

— Нет, — медленно сказал он. — Я сейчас не пьян, Мэри Йеллан; мои секреты пока еще принадлежат мне самому. Но одно я тебе скажу — тебе тоже нет спасения; ты теперь втянута во все это так же, как и Пейшенс — у нас теперь кругом враги. С одной стороны — закон, а с другой… — Трактирщик не договорил и всё так же хитро взглянул на Мэри. — Тебе хочется узнать, правда? Тебе хочется выскользнуть из дома с этим именем на губах и предать меня. Тебе хочется увидеть, как меня повесят. Ладно, я тебя не виню: ведь я причинил тебе столько боли, что ты будешь это помнить до конца своих дней. Но я ведь и спас тебя, правда? Ты не подумала, что бы с тобой сделал этот сброд, если бы меня там не было?

Трактирщик рассмеялся и сплюнул на пол; он снова стал отчасти таким, как прежде.

— Уже за одно это ты можешь поставить мне хорошую отметку, — сказал он. — Прошлой ночью никто, кроме меня, тебя не тронул, а я не испортил твое хорошенькое личико. Ведь царапины и синяки проходят, правда? Что ж, бедняжка, ты не хуже меня знаешь, что я мог поиметь тебя в самую твою первую неделю в трактире «Ямайка», если бы захотел. В конце концов, ты ведь женщина. Ей-богу, ты сейчас лежала бы у моих ног, как твоя тетя Пейшенс, раздавленная, довольная и преданная, еще одна чертова проклятая дура. Пошли отсюда. Эта комната воняет сыростью и гнилью.

Дядя с трудом поднялся на ноги и потащил Мэри за собой в коридор; когда они вышли на площадку, он швырнул ее об стену, под свечой, воткнутой в скобу, так что свет упал на ее исцарапанное, в синяках лицо. Он взял племянницу руками за подбородок и с минуту держал так, поглаживая царапины нежными, легкими пальцами. Мэри смотрела на него с ненавистью и отвращением: изящные, грациозные руки напомнили ей обо всем, что она потеряла и от чего отказалась; и когда дядя склонил свое ненавистное лицо ниже, не обращая внимания на Пейшенс, которая стояла рядом с ним, и его губы, так похожие на губы его брата, на миг приблизились к ее губам, иллюзия оказалась ужасной и полной. Мэри вздрогнула и закрыла глаза. Трактирщик задул свечу. Женщины, не говоря ни слова, последовали за ним вниз, и их шаги гулко разносились по пустому дому.

Дядя привел их в кухню, и даже там дверь была заперта и окна закрыты ставнями. На столе горели две свечи.

Затем трактирщик повернулся лицом к женщинам и, притянув к себе стул, сел на него верхом и стал изучать их, нашаривая в кармане трубку и набивая ее.

— Мы должны продумать план кампании, — сказал он. — Мы просидели здесь уже почти два дня, как крысы в ловушке, дожидаясь, пока нас схватят. Говорю вам: с меня довольно. Я не могу играть в такие игры; от них у меня начинается белая горячка. Если уж не избежать драки, то, ради всего святого, давайте драться в открытую.

Некоторое время дядя попыхивал трубкой, задумчиво глядя в пол и постукивая ногой по каменным плитам.

— Гарри достаточно верен, — продолжал он, — но он взорвет дом у нас над головой, если подумает, что ему это выгодно. Ну, а остальные — они разбежались по всей округе, визжа, поджавши хвосты, как жалкие шавки, перепугавшись на всю жизнь. Да и меня тоже это напутало, если хотите знать. Ладно, я сейчас трезвый, и вижу, в какую дурацкую, отвратительную историю я вляпался. Нам еще повезет, всем нам, если мы выберемся из нее и нас не повесят. Ты, Мэри, можешь смеяться, если хочешь, но тебе, с твоим беленьким высокомерным личиком, будет так же скверно, как и нам с Пейшенс. Ты тоже увязла в этом по самую шею; тебе несдобровать. Почему вы меня не заперли, я спрашиваю? Почему вы не удержали меня от пьянства?

Жена подкралась к нему и вцепилась в его куртку, проводя языком по губам и готовясь заговорить.

— Ну, в чем дело? — яростно спросил трактирщик.

— Почему бы нам не ускользнуть сейчас, пока еще не поздно? — прошептала она. — Двуколка в конюшне; мы окажемся в Лонстоне и переберемся в Девон через несколько часов. Можно выехать ночью и отправиться в восточные графства.

— Чертова идиотка! — крикнул дядя. — Ты что, не понимаешь, что на дороге в Лонстон полно людей, которые думают, что я — сам дьявол, которые только и ждут случая свалить на меня все преступления в Корнуолле и разделаться со мной? Уже вся округа знает, что случилось на берегу в канун Рождества, и если они увидят, что мы удираем, у них появится доказательство. Господи, неужели ты думаешь, что мне не хотелось бы убраться отсюда и спасти свою шкуру? Да, и этим заставить всех и каждого указывать на нас пальцем. Хороши бы мы были, сидя в двуколке поверх наших пожитков, как фермеры в базарный день, помахав на прощанье рукой Лонстонской площади! Нет, у нас только один шанс, один-единственный шанс на миллион. Мы должны сидеть тихо; мы должны сидеть молча. Если мы засядем здесь, в трактире «Ямайка», все, пожалуй, начнут почесывать затылок и тереть нос. Им нужны доказательства, помните. Власти должны получить свидетельство под присягой, прежде чем смогут нас схватить. А если только кто-нибудь из этого чертова сброда не станет доносчиком, у них не будет свидетельства. Да, конечно, есть корабль с килем, разбитым о скалы, и есть всякое барахло, которое лежит на берегу — целыми грудами, — ясно, что его там кто-то сложил, приготовил, чтобы забрать. Еще власти найдут два тела, обгоревшие как уголь, и кучу пепла. «Что это такое?» — спросят они. «Был пожар, случилась драка». Это будет выглядеть гадко, это будет выглядеть плохо для многих из нас, но где доказательства? Ответьте мне. Я провел Сочельник как порядочный человек, в кругу семьи, играя в «кроватку» и в «львиный зев» с племянницей. — Он издевательски подмигнул девушке.

— Кажется, ты кое о чем забыл, — сказала Мэри.

— Нет, дорогая, не забыл. Кучера той кареты застрелили, и он упал в канаву всего за четверть мили отсюда. Ты надеялась, что мы оставили тело там? Может быть, это тебя шокирует, Мэри, но труп пропутешествовал с нами на берег и лежит теперь, насколько я помню, под слоем гальки толщиной в десять футов. Конечно, кучера обязательно кто-нибудь хватится; я к этому готов; но, раз его карету так и не найдут, то это не страшно. Может, ему надоела жена и он удрал в Пензанс. Милости просим поискать его там. А теперь, когда мы оба опомнились, можешь рассказать мне, что ты делала в той карете, Мэри, и где до этого была. И попробуй только не ответить: ты меня уже хорошо знаешь. Я смогу найти способ заставить тебя говорить.

Мэри взглянула на тетю. Несчастная дрожала, как испуганная собака, ее голубые глаза остановились на лице мужа. Мэри лихорадочно соображала. Солгать просто; сейчас самое главное — это время, с ним нужно считаться, его нужно любой ценой выиграть, если они с тетей Пейшенс хотят выйти из всего этого живыми. Она должна дать своему дяде возможность самому сунуть голову в петлю. Его самоуверенность в конце концов обратится против него. У Мэри еще есть надежда, ее спаситель совсем близко, всего в пяти милях отсюда, он ждет в Олтернане ее знака.

— Я расскажу, что делала в тот день, а вы можете верить или нет — мне все равно, что вы подумаете, — сказала она. — В канун Рождества я пошла в Лонстон, на ярмарку. К восьми часам я устала, и когда началась буря, я промокла насквозь и уже ни на что не годилась. Я наняла экипаж и сказала кучеру, чтобы он отвез меня в Бодмин. Я думала, что если упомяну трактир «Ямайка», он откажется ехать. Вот, больше мне нечего вам сказать.

— Ты была одна в Лонстоне?

— Конечно, одна.

— И ты ни с кем там не говорила?

— Я купила платок у женщины за прилавком.

Джосс Мерлин сплюнул на пол.

— Ладно, — сказал он. — Что бы я теперь с тобой ни делал, ты будешь стоять на своем, верно? У тебя есть одно преимущество: я не могу доказать, что ты врешь. Должен сказать, немногие девушки твоих лет провели бы весь день в Лонстоне одни. И домой бы они тоже поехали не сами по себе. Если ты сказала правду, тем лучше для нас. Никто не станет искать кучера здесь. Черт возьми, хорошо бы сейчас выпить.

Дядя наклонил стул и затянулся трубкой.

— Ты еще поездишь в собственной карете, Пейшенс, — сказал он, — и будешь носить перья на шляпке и бархатный плащ. Я еще не разбит. Сперва я увижу в аду всю эту банду. Погодите, мы начнем все с начала, мы будем как сыр в масле кататься. Может, я стану трезвенником и буду ходить в церковь по воскресеньям. А ты, Мэри, станешь в старости водить меня за ручку и кормить с ложечки.

Трактирщик запрокинул голову и захохотал; но его смех внезапно оборвался, рот захлопнулся, как капкан, и он с грохотом опустил стул на пол и встал посреди кухни, изогнувшись всем телом, с лицом, белым как простыня.

— Тс-с-с, — хрипло прошептал он, — слушайте…

Женщины проследили за взглядом хозяина: его глаза были прикованы к узкой полоске света, пробивавшейся сквозь щель в ставнях.

Что-то тихо скреблось в кухонное окно… постукивало легонько, осторожно; украдкой царапалось в стекло.

Это было похоже на звук, который издает ветка плюща, когда, отломившись от ствола, она свисает вниз и трется об окно или о дверь при малейшем дуновении ветра. Но на шиферных стенах трактира «Ямайка» не было плюща, вокруг ставней тоже не росло ничего.

Скрестись продолжали, настойчиво и бесстрашно: тук… тук… словно постукивание ключа; тук… тук… как будто барабанили четырьмя пальцами.

В кухне не раздавалось ни звука, кроме испуганного дыхания тети Пейшенс, которая через стол потянулась рукой к племяннице. Мэри смотрела на трактирщика; он неподвижно стоял на кухонном полу, и его фигура отбрасывала на потолок чудовищную тень; она увидела, как сквозь темную щетину бороды синеют его губы. Затем дядя наклонился и осторожно, как кошка, на ощупь потянулся рукой к ружью, стоявшему напротив возле стула. Его пальцы вцепились в ружье; трактирщик не сводил глаз с полоски света между ставнями.

Мэри сглотнула; в горле у нее запершило. Девушка не знала, кто там, за окном: друг или враг, и это делало ожидание еще более томительным. Однако, несмотря на все надежды, глухое биение сердца подсказало ей, что страх оказался заразителен, как и капельки пота на лице дяди. Она невольно поднесла дрожащие, холодные и влажные руки ко рту.

С минуту дядя выжидал за закрытыми ставнями, а затем прыгнул вперед, рванул крюк и раздвинул их; тусклый дневной свет тут же проник в комнату. За окном стоял человек; его мертвенно-бледное лицо прижалось к стеклу, гнилые зубы осклабились в усмешке.

Это был Гарри-разносчик… Джосс Мерлин выругался и распахнул окно.

— Черт тебя побери, ты что, войти не можешь? — крикнул он. — Хочешь получить пулю в кишки, проклятый болван? Ты заставил меня пять минут простоять, как глухонемого, с ружьем, нацеленным тебе в брюхо. Отопри дверь, Мэри; да не жмись ты к стенке, как привидение. В этом доме хватает неприятностей и без твоей кислой мины.

Как все мужчины, которым довелось до смерти перепугаться, трактирщик переложил вину за собственное малодушие на чужие плечи и теперь бушевал, чтобы успокоиться. Мэри медленно пошла к двери. При виде разносчика она с живостью вспомнила свою борьбу на проселочной дороге. Тошнота и омерзение вернулись в полной мере, и она не могла на него смотреть. Девушка молча открыла дверь, спрятавшись за нею, а когда Гарри вошел в кухню, сразу же повернулась, направилась к тлеющему очагу и стала машинально подкладывать торф на угли, стоя спиной к нему.

В ответ разносчик причмокнул губами и указал большим пальцем через плечо.

— Округа бурлит и пышет, — сказал он. — За дело взялись все злые языки Корнуолла, от Тамара до Сент-Айвза. Нынче утром я был в Бодмине; весь город гудит, они там все с ума посходили, требуют крови, да и правосудия тоже. Накануне я заночевал в Кэмелфорде, так там каждый встречный и поперечный размахивал кулаками и обсуждал новости с соседом. Эта буря может кончиться только одним, Джосс, и ты знаешь, чем именно. — Он взялся руками за горло. — Надо бежать. Это наш единственный шанс. На дорогах опасно, а в Бодмине и Лонстоне хуже всего. Я пойду через пустоши и переберусь в Девон за озером Ганнис. Конечно, так будет дольше, но какая разница, если спасаешь свою шкуру? У вас не найдется в доме кусочка хлеба, хозяйка? У меня со вчерашнего утра крошки во рту не было.

Он задал вопрос жене трактирщика, но смотрел при этом на Мэри. Пейшенс Мерлин нашарила в буфете хлеб и сыр, нервно дергая ртом, двигаясь неуклюже и думая о чем угодно, только не об угощении. Накрыв на стол, она просительно посмотрела на мужа.

— Слышишь, что Гарри говорит, — взмолилась она. — Это безумие — оставаться здесь; мы должны ехать сейчас, немедленно, пока еще не поздно. Ты сам знаешь: люди тебя не пощадят, они убьют тебя без суда. Ради Бога, послушай его, Джосс. Я ведь не за себя боюсь, а за тебя…

— Закрой рот! — загремел ее муж. — Я пока еще не спрашивал твоего совета и сейчас не спрашиваю. Я и сам могу справиться с тем, что мне грозит, без того, чтобы жена блеяла у меня под боком, как овца. И ты тоже решил приложить к этому руку, Гарри? Побежишь, поджавши хвост, только потому, что попы и веслианцы взвыли и требуют у Иисуса твоей крови? А они доказали, что это мы? Скажи мне. Или твоя совесть взбунтовалась?

— К черту совесть, Джосс; тут речь идет о здравом смысле. Жизнь в этой части страны стала вредна для моего здоровья, и я уберусь отсюда, пока еще есть время. Ну, а что касается доказательств, то за последние месяцы мы достаточно натворили дел, чтобы доказательств было довольно, правда ведь? Разве я не верен тебе? Пришел сюда сегодня, рискуя головой, чтобы тебя предупредить. Я ничего против тебя не имею, Джосс, но ведь это твоя проклятая глупость довела нас до беды. Ты напоил нас до одури и сам напился, и повел нас на берег, затеял безумное, шальное дело без всякого плана. У нас был один шанс на миллион, и всё повернулось чертовски удачно, на нашу беду, слишком удачно. Потому что мы были пьяные и потеряли голову, пооставляли на берегу вещи и сотню следов. А кто в этом виноват? Да ты, кто же еще! — Разносчик стукнул кулаком по столу, вплотную придвинув к трактирщику свое желтое наглое лицо с усмешкой на потрескавшихся губах.

Джосс Мерлин разглядывал его с минуту, а когда заговорил, голос его звучал тихо и грозно.

— Так, значит, ты меня обвиняешь, Гарри? — сказал он. — Знаю эту породу: такие начинают извиваться как змея, когда им изменит счастье в игре. А ведь по моей милости дела у тебя шли неплохо! Золота у тебя куры не клевали; жил как принц все эти месяцы, а не прозябал на дне шахты, где тебе самое место. А если бы мы не потеряли голову позапрошлой ночью и в полном порядке убрались бы до рассвета, как это уже было сотню раз? Ты бы сейчас подлизывался ко мне, чтобы набить карманы! Ты бы вилял хвостом вместе с остальными подлыми шавками, выпрашивая свою долю добычи, называя меня Господом Всемогущим; ты бы лизал мне сапоги и валялся в пыли. А теперь беги, если хочешь; беги к берегам Тамара с поджатым хвостом, и будь ты проклят! Я и один справлюсь хоть с целым светом.

Разносчик принужденно хохотнул и пожал плечами.

— Разве мы не можем поговорить, не перерезав при этом друг другу глотки? Я не пошел против тебя, я по-прежнему на твоей стороне. Я знаю, что все мы были пьяны до умопомрачения в Сочельник; не будем больше об этом; что сделано, то сделано. Вся компания разбежалась, значит, с ними не надо рассчитываться. Они слишком напуганы и не станут высовываться и беспокоить нас. Стало быть, остаемся ты да я, Джосс. Мы с тобой увязли в этом деле глубже всех, так что чем больше мы станем помогать друг другу, тем лучше для нас обоих. А теперь нужно все обговорить и понять, на каком мы свете; вот почему я здесь. — Гарри опять рассмеялся, показывая мягкие десны, и принялся барабанить по столу короткими грязными пальцами.

Трактирщик холодно посмотрел на него и снова потянулся за трубкой.

— Так к чему ты клонишь, Гарри? — спросил он, наклоняясь над столом и заново набивая трубку.

Разносчик зацокал языком и усмехнулся.

— Я ни к чему не клоню, — ответил он. — Я хочу как лучше. Нет никаких сомнений: нам придется выйти из игры, если мы не хотим болтаться в петле. Но дело вот в чем, Джосс: мало радости выйти из игры с пустыми руками. Два дня назад мы сложили в той комнате кое-что из награбленного на берегу. Верно? И это по праву принадлежит всем тем, кто потрудился в Сочельник. Но никого не осталось, кроме нас с тобой. Я не говорю, что там много ценностей — несомненно, это по большей части хлам, — но согласись, это могло бы нам помочь добраться до Девона, а?

Трактирщик выпустил облако дыма собеседнику в лицо.

— Значит, ты вернулся в трактир «Ямайка» не только ради моей нежной улыбки? — спросил он. — А я-то думал, что ты меня любишь, Гарри, и хочешь пожать мне руку.

Разносчик снова ухмыльнулся и заерзал на стуле.

— Ладно! — сказал он. — Мы же друзья! Не надо обижаться на откровенность. Вещи здесь, и нужны двое мужчин, чтобы их перенести. Женщинам тут не справиться. Почему бы нам не ударить по рукам, и дело с концом?

Трактирщик задумчиво пыхтел трубкой.

— Ты битком набит идеями, дружище, и все они лежат рядком, хорошенькие, как безделушки на твоем подносе. А что, если здесь ничего нет? Что, если я уже от всего избавился? Я ведь проторчал тут два дня, а мимо проезжают кареты. Что тогда, малыш?

Усмешка сошла с лица разносчика; у него отвисла челюсть.

— Ты шутишь? — прорычал он. — Ты ведешь двойную игру здесь, в трактире «Ямайка»? Если да, то скоро поймешь, что просчитался. Ты иногда был слишком молчалив, Джосс Мерлин, когда мы отправляли грузы и когда повозки были в пути. Иногда я видел кое-что непонятное и слышал странные вещи. Ты блестяще вел это дело из месяца в месяц; слишком блестяще, думал кое-кто из нас. Никакого сравнения с той ничтожной выгодой, которую получали мы, рисковавшие гораздо больше. И мы ведь не спрашивали тебя, как ты это делаешь, правда? Послушай, Джосс Мерлин: тобой командует кто-то другой?

Трактирщик набросился на него, как молния. Он ударил разносчика кулаком в подбородок, и тот опрокинулся навзничь; стул под ним с грохотом рухнул на каменный пол. Гарри тут же опомнился и поднялся на колени, но трактирщик возвышался над ним, направив дуло ружья прямо на горло.

— Только шелохнись, и ты мертвец, — тихо сказал он.

Гарри-разносчик смотрел на своего обидчика снизу вверх, его маленькие подлые глазки были полузакрыты, одутловатое лицо пожелтело. Падение чуть не вышибло из него дух, и он прерывисто дышал. При первом же признаке ссоры тетя Пейшенс распласталась по стене, охваченная ужасом; ее взгляд с тщетной мольбой искал взгляда племянницы. Мэри пристально наблюдала за дядей; на этот раз она не могла разгадать его настроения. Он опустил ружье и пнул разносчика ногой.

— Теперь мы с тобой можем поговорить как разумные люди, — сказал трактирщик.

Он опять облокотился на стол с ружьем в руке, а разносчик расположился на полу, не то на корточках, не то на коленях.

— Я в этой игре главный, и всегда им был, — медленно проговорил трактирщик. — Я вел ее с самого начала, еще три года назад, когда мы переправляли грузы с маленьких двенадцатитонных люгеров в Пэдстоу и считали себя счастливчиками, если получали чуть больше полшиллинга барыша. Я вел ее, пока дело не стало самым прибыльным от Хартленда до Хейла. Мной кто-то командует? Господи, хотел бы я взглянуть на человека, который посмеет попробовать. Ну, теперь с этим покончено. Мы сделали свое дело, и хватит. Игра окончена для всех нас. Ты сегодня пришел не для того, чтобы предостеречь меня, ты пришел посмотреть, нельзя ли чем-нибудь разжиться в суматохе. Трактир оказался заперт, и твое жалкое подлое сердце возрадовалось. Ты царапался в окно, потому что по опыту знал: крюк на ставне болтается, и окно легко можно высадить. Ты же не думал найти меня здесь! Ты думал, тут окажется Пейшенс или Мэри, и ты их легко запугаешь и завладеешь моим ружьем, которое здесь, под рукой, на стене — ты его часто видел. А потом — к черту хозяина трактира «Ямайка». Ты, Гарри, крысеныш, неужели ты думаешь, что я не понял все это по твоим глазам, когда распахнул ставни и увидал в окне твою рожу? Ты думаешь, я не слышал, как ты задохнулся от изумления, не заметил, как ты кисло усмехнулся?

Разносчик провел языком по губам и сглотнул. Он бросил взгляд на Мэри, которая неподвижно стояла у очага; круглая пуговка его глаза смотрела настороженно, как у загнанной в угол крысы. Он боялся, не сделает ли она ход против него. Но девушка промолчала. Она ждала, как поступит дядя.

— Очень хорошо, — сказал трактирщик, — мы ударим по рукам, ты да я, как ты и предлагал. Мы сойдемся на выгодных условиях. Знаешь, я передумал, мой милый друг, и с твоей помощью мы отправимся в Девон. То, что здесь хранится, стоит взять с собой, ты прав, а мне одному не справиться. Завтра воскресенье, благословенный день отдыха. И пусть хоть пятьдесят кораблей разобьются, это не заставит здешний народ подняться с колен и раздернуть занавески. Будут и проповеди, и скорбные вытянутые физиономии, и молитвы за бедных моряков, на которых рукою дьявола ниспослано несчастье; но никто не станет разыскивать дьявола в святой день, в воскресенье. У нас есть целые сутки, Гарри, мой мальчик, и завтра ночью, когда ты хорошенько наломаешь спину, забрасывая лопатами дерна и репы мое имущество на телеге, и поцелуешь меня на прощанье, и Пейшенс тоже, а может, и Мэри заодно — вот тогда ты сможешь встать на колени и поблагодарить Джосса Мерлина за то, что он отпустил тебя живым на все четыре стороны, а не засунул хвостом в канаву, где тебе самое место, с пулей в твоем черном сердце.

Он снова поднял ружье и приложил холодное дуло к горлу разносчика. Тот захныкал, закатив глаза. Трактирщик рассмеялся.

— Ты вообще-то довольно меткий стрелок, Гарри, — сказал он. — Разве не славно ты пометил Неда Санто позапрошлой ночью? Ты пробил ему дыхательное горло, и кровь хлестала потоком. Он был славный парень, этот Нед, только уж больно скор на язык. Туда-то ты ему и попал, правда? — Дуло плотнее прижалось к горлу разносчика. — Если я сейчас ошибусь, Гарри, твое дыхательное горло тоже опустеет, как у бедняжки Неда. Ты ведь не хочешь, чтобы я ошибся, а?

Разносчик не мог говорить. Его глаза закатились, ладонь широко раскрылась, четыре пальца распластались, как будто прилипли к полу.

Трактирщик отвел ружье, нагнулся и рывком поднял разносчика на ноги.

— Пошли, — сказал он. — Думаешь, я собираюсь играть с тобой всю ночь? Пошутили пять минут — и хватит; потом делается тошно. Открой кухонную дверь, поверни направо и иди по коридору, пока я не скажу остановиться. Ты не сможешь удрать через вход в бар: все окна и двери здесь заперты. У тебя руки чесались повозиться с обломками, которые мы привезли с берега, верно, Гарри? Ты проведешь ночь в кладовой посреди всего этого. Знаешь, Пейшенс, дорогая, по-моему, нынче впервые мы оказываем кому-то гостеприимство в трактире «Ямайка». Мэри не в счет, она член семьи. — Его настроение, как флюгер, повернулось в другую сторону; придя в прекрасное расположение духа, дядя рассмеялся и, ткнув ружьем в спину разносчика, погнал того из кухни и дальше, по темному, выложенному каменными плитами коридору в кладовую. Дверь, которую высадили сквайр Бассат и его слуга, теперь укрепленная новой дощатой обшивкой и косяком, стала прочнее прежнего. Джосс Мерлин провел последнюю неделю не в полной праздности.

Заперев своего друга на ключ и на прощанье предписав ему не кормить крыс, численность которых возросла, трактирщик вернулся в кухню; в груди его клокотал смех.

— Я понимал, что Гарри скиснет, — сказал он. — Я уже несколько недель видел по его глазам, что так и будет, еще задолго до того, как на нас свалилась эта беда. Он будет драться на стороне победителя, но он запросто откусит тебе руку, если удача от тебя отвернется. Гарри завистлив; он позеленел от зависти, прогнил насквозь и даже глубже. Он мне завидует. Они все мне завидуют. Они знают, что у меня есть мозги, и ненавидят меня за это. Чего ты так уставилась на меня, Мэри? Лучше поужинай и иди спать. Завтра ночью тебя ждет длинное путешествие, и, предупреждаю заранее, оно будет нелегким.

Мэри смотрела на дядю через стол. Тот факт, что она не поедет с ним, в данный момент ее не занимал: пусть думает, что хочет. Она очень устала, напряжение от всего, что девушка сегодня видела и делала, давило на нее тяжким грузом; но в ее мозгу бурлили планы.

Каким угодно образом, любой ценой, до завтрашней ночи она должна попасть в Олтернан. Как только Мэри окажется там, с нее спадет ответственность. Действовать начнут другие. Это будет тяжело для тети Пейшенс, а возможно, и для нее самой; она ничего не понимает в дебрях закона. Но, по крайней мере, справедливость восторжествует. Будет достаточно легко очистить свое имя и имя тети. Мысль о дяде, который сейчас сидел перед ней с набитым черствым хлебом и сыром ртом, о том, как он будет стоять со связанными за спиной руками, бессильный впервые и навсегда, доставляла ей неслыханное удовольствие, и Мэри снова и снова рисовала себе эту картину, с каждым разом все лучше и лучше. Тетя Пейшенс со временем оправится; годы сделают свое дело, принесут ей наконец мир и покой. Мэри гадала, как именно дядю схватят, когда настанет эта долгожданная минута. Может быть, они тронутся в путь, как он и собирался, и когда выедут на дорогу под его самоуверенный смех, их окружит отряд, многочисленный и хорошо вооруженный. Сопротивление будет безнадежно, трактирщика силой стащат на землю, а она наклонится к нему и улыбнется.

— Я думала, что у тебя есть мозги, дядя, — скажет она ему, и он всё поймет.

Девушка с трудом отвела от него глаза и повернулась к кухонному столу за свечой.

— Я сегодня не буду ужинать, — объявила она.

Тетя Пейшенс что-то огорченно пробормотала, подняв глаза от лежавшего перед ней на тарелке ломтя хлеба, но Джосс Мерлин пнул жену ногой, чтобы та замолчала.

— Пусть себе дуется, если хочет, — сказал он. — Тебе-то что за печаль, поест она или нет? Голодать полезно женщинам и скотине: они от этого становятся послушными. К утру девчонка присмиреет. Погоди, Мэри; ты будешь еще крепче спать, если я запру тебя на ключ. Не хочу, чтобы кто-нибудь бродил по коридору.

Он перевел взгляд на ружье на стене, потом, полуосознанно — на ставень, который все еще был открыт.

— Закрой окно, Пейшенс, — произнес он задумчиво, — и задвинь ставень на засов. Когда кончишь ужинать, можешь тоже идти спать. Я сегодня не уйду из кухни.

Жена со страхом посмотрела на него, пораженная его тоном, и хотела заговорить, но трактирщик оборвал ее:

— Ты что, еще не научилась не задавать мне вопросов? — выкрикнул он. Тетя тут же встала и подошла к окну. Мэри, держа зажженную свечу, ждала у двери. — Так, — сказал он. — Почему ты тут стоишь? Я велел тебе идти.

Мэри вышла в темный коридор; свеча отбрасывала назад ее тень. Ни звука не доносилось из кладовой в конце коридора, и она подумала о том, что разносчик притаился там в темноте, караулит и ждет утра. Мысль о Гарри вызвала у нее омерзение: он был, как крыса, заперт с себе подобными, и девушка внезапно представила себе, как он своими крысиными лапами царапает дверную коробку, в молчании ночи проскребая себе путь к свободе.

Мэри вздрогнула, испытывая странную благодарность к дяде за то, что тот решил и ее сделать узницей. Этой ночью дом был полон коварства, даже ее собственные шаги звучали гулко на каменных плитах и непрошеным эхом отдавались от стен. Даже кухня, единственное место в доме, хотя бы до некоторой степени обжитое и теплое, зловеще зияла позади, желтея в свете свечи. Неужели дядя собирается сидеть там с потушенными свечами, с ружьем на коленях, чего-то ожидая?.. Или кого-то?.. Он вышел в прихожую, когда Мэри поднималась по лестнице, и проводил ее через площадку до самой спальни.

— Дай мне ключ, — велел дядя, и она передала его без единого слова. Он помедлил, глядя на племянницу, а потом нагнулся и закрыл ей ладонью рот.

— У меня к тебе слабость, Мэри, — сказал он. — В тебе все еще остаются сила духа и храбрость, несмотря на все удары, которые я тебе нанес. Я это увидел сегодня в твоих глазах. Будь я помоложе, я бы ухаживал за тобой, Мэри, да-да, и завоевал бы тебя, и уехал бы с тобой навстречу славе. И ты это знаешь.

Девушка ничего не ответила. Дядя стоял за дверью; она смотрела на него, не замечая, что ее рука, держащая свечу, слегка дрожит.

Джосс Мерлин понизил голос до шепота.

— Мне грозит опасность, — сказал он. — Дело не в законе; если на то пошло, я возьму их на испуг. Пусть хоть весь Корнуолл гонится за мной по пятам, мне плевать. Нет, мне приходится остерегаться другого: шагов, Мэри, которые приходят ночью и снова уходят, и руки, которая может меня сразить.

В полумраке лицо его казалось худым и старым; глаза вдруг вспыхнули, как будто он хотел ей взглядом что-то сказать, и снова потухли.

— Мы отгородимся Тамаром от трактира «Ямайка», — сказал трактирщик и улыбнулся, и изгиб его губ показался ей до боли родным и знакомым, как отзвук прошлого. Дядя захлопнул за ней дверь и повернул ключ.

Мэри слышала, как он тяжело спускается по лестнице и идет по коридору; вот дядя повернул за угол, в кухню, и ушел.

Тогда она подошла к кровати и села, положив руки на колени. И вдруг неизвестно почему, совершенно необъяснимым образом Мэри сделала нечто такое, что позже она старалась оттолкнуть от себя и забыть вместе со старыми детскими провинностями и теми снами, в которых сам себе не признаешься: она приложила пальцы к губам, как это сделал дядя, и начала водить ими до щеки и обратно.

Девушка заплакала, тихо и скрытно, и слезы, которые капали ей на руку, были горькими на вкус.

Глава тринадцатая

Мэри заснула, не раздеваясь, и первая мысль, которая пришла ей во сне, была о том, что буря началась снова и принесла с собой дождь, потоком льющийся в окно. Она открыла глаза и увидела, что ночь тиха, снаружи не доносилось ни шелеста ветра, ни шума дождя. Ее чувства сразу обострились, и девушка стала ждать повторения звука, который ее разбудил. Он тут же раздался снова — град земли полетел в оконное стекло со двора. Она спустила ноги на пол и прислушалась, взвешивая в уме возможную опасность.

Если это предупреждение, то способ грубый, и лучше не обращать внимания. Кто-то, плохо зная расположение трактира, должно быть, принял ее окно за окно хозяина. Дядя ждал внизу с ружьем на коленях, приготовленным для посетителя; возможно, посетитель пришел и теперь стоит во дворе… Любопытство в конце концов одержало верх, и Мэри тихонько подкралась к окну, держась в тени стенного выступа. Ночь по-прежнему была темная, и тени виднелись повсюду, но внизу, над горизонтом, тонкая линия облаков уже предвещала рассвет.

Значит, она не ошиблась; земля на полу была реальностью, таковой оказалась и фигура, стоящая прямо перед дверным навесом: фигура мужчины. Мэри притаилась у окна, ожидая, что он будет делать дальше. Ночной гость снова наклонился к земле, пошарил в пустой цветочной клумбе под окном гостиной, поднялся и бросил комок грязи в ее окно; по стеклу застучали камешки и земля.

На этот раз Мэри увидела его лицо, и это заставило ее вскрикнуть от изумления, забыв об осторожности, к которой она себя приучила.

Под нею во дворе стоял Джем Мерлин. Девушка тут же открыла окно и высунулась. Она, наверное, окликнула бы его, но Джем знаком велел ей молчать. Он вплотную подошел к стене, обогнув крыльцо, которое иначе заслонило бы Мэри от него, рупором приложил ладони ко рту и прошептал:

— Спуститесь вниз и отоприте мне дверь.

Она покачала головой.

— Я не могу этого сделать. Меня заперли здесь, в комнате.

Джем в замешательстве уставился на нее, явно озадаченный, и оглядел дом, как будто тот мог сам предложить ему какое-нибудь решение. Он провел руками по шиферным плиткам, нащупывая ржавые гвозди, по которым когда-то давно вился плющ; они могли бы послужить ему кое-какой опорой. Джем мог бы дотянуться до черепичного навеса над крыльцом, но там не за что было ухватиться, и он просто болтал бы ногами в воздухе.

— Принесите одеяло с кровати, — тихо сказал он.

Мэри сразу поняла, что он имеет в виду, и привязала один конец одеяла к ножке кровати, а другой спустила в окно, и он повис у парня над головой. На этот раз Джему было за что ухватиться, и, подтянувшись к покатому навесу над крыльцом, он смог втиснуться между ним и стеной дома, цепляясь ногами за плитки, и таким образом залезть наверх, на один уровень с ее окном.

Он оседлал навес, и его лицо оказалось совсем близко, а одеяло болталось рядом. Мэри боролась с оконной рамой, но ее усилия были тщетны. Окно открылось всего лишь на фут, не больше; Джем не смог бы попасть в комнату, не разбив стекло.

— Придется говорить с вами отсюда, — сказал он. — Подойдите поближе, чтобы я мог вас видеть.

Мэри опустилась у окна на колени, и они с минуту смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Вид у него был изнуренный, глаза ввалились, как у человека, который давно не спал и очень устал. Возле губ появились морщины, которых Мэри раньше не замечала, и Джем больше не улыбался.

— Я должен перед вами извиниться, — сказал он наконец. — Я бросил вас в Лонстоне в Сочельник без всяких объяснений. Можете простить меня или нет — как хотите; но причину этого я не могу назвать. Очень сожалею.

Эта грубость не шла ему; казалось. Джем сильно переменился, и перемена девушке не нравилась.

— Я волновалась о вашей безопасности, — ответила она. — Я шла по вашим следам до «Белого Сердца», а там мне сказали, что вы сели в экипаж с каким-то джентльменом, и всё; что вы ничего не просили передать, ни слова объяснения. Там, у камина, стоял барышник, который разговаривал с вами на базарной площади, со своей компанией. Это были ужасные люди, очень странные, и я им не поверила. Я боялась, не обнаружилось ли, что пони краденый. Мне было плохо и страшно. Я вас ни в чем не виню. В конце концов, это ваше дело.

Мэри была задета его поведением. Она ожидала чего угодно, только не этого. Когда девушка увидела Джема во дворе, за окном, она думала, что любимый человек пришел к ней ночью, потому что хотел ее увидеть. Его холодность охладила страсть Мэри, и она тут же ушла в себя, надеясь только, что Джем не увидел полнейшего разочарования на ее лице.

Он даже не спросил Мэри, как она добралась обратно в ту ночь, и его безразличие ошеломило ее.

— Почему вас заперли в комнате? — задал он вопрос.

Девушка пожала плечами, и голос ее прозвучал равнодушно и уныло:

— Мой дядя не любит соглядатаев. Он боится, что я буду слоняться по коридору и натыкаться на его секреты. У вас, кажется, точно такая же нелюбовь к назойливости. Спросить вас, почему вы здесь сегодня ночью, наверное, было бы оскорблением?

— Ах, язвите, сколько хотите, я это заслужил. — Джем внезапно вспыхнул. — Я знаю, что вы обо мне думаете. Когда-нибудь я смогу вам все объяснить, если только вы не окажетесь вне досягаемости. Станьте хоть на минуту мужчиной и пошлите к черту вашу уязвленную гордость и ваше любопытство. Я иду по зыбкой почве, Мэри, один неверный шаг — и мне конец. Где мой брат?

— Дядя сказал нам, что всю ночь проведет в кухне. Он чего-то боится, или кого-то. Окна и двери заперты, и у него ружье.

Джем грубо захохотал.

— Не сомневаюсь, что он боится. Пройдет всего несколько часов, и он еще больше испугается, смею вам сказать. Я пришел повидать Джосса, но если он сидит там с ружьем на коленях, я могу отложить свой визит до завтра, когда тени рассеются.

— Завтра может быть слишком поздно.

— О чем это вы?

— Он намерен покинуть трактир «Ямайка», как только стемнеет.

— Вы говорите правду?

— Зачем мне вам лгать сейчас?

Джем замолчал. Эта новость, очевидно, застала его врасплох, и он ее обдумывал. Мэри наблюдала за парнем, мучимая сомнениями и нерешительностью; теперь ею снова овладели ее прежние подозрения. Это Джем — тот посетитель, которого ждет ее дядя, а значит, ненавидит и боится. Он — тот человек, который держит в руках нити жизни ее дяди. Насмешливое лицо разносчика снова встало перед ней, и она услышала его слова, которые вызвали у трактирщика такую вспышку ярости: «Послушай-ка, Джосс Мерлин, тобой командует кто-то другой?» Человек, чей ум поставил себе на службу силу трактирщика; человек, который прятался в пустой комнате.

Мэри снова вспомнила смеющегося, беззаботного Джема, который привез ее в Лонстон, который держал девушку за руку на базарной площади, целовал ее и обнимал. Теперь он был мрачен и молчалив, лицо его скрывала тень. Мысль о двойственной личности беспокоила ее и путала. Сегодня Джем казался ей незнакомцем, поглощенным некоей мрачной целью, которой она не могла понять. То, что она предупредила его о предполагаемом бегстве трактирщика, было ошибкой с ее стороны; это могло разрушить все ее планы. Что бы Джем ни сделал или ни собирался сделать, был ли он лживым и вероломным убийцей людей, или нет, все равно она любила его (наша плоть слаба) и должна была предупредить.

— Вы бы лучше позаботились о себе, когда увидите брата, — сказала Мэри. — Дядя настроен опасно: теперь всякий, кто захочет помешать его планам, рискует жизнью. Я говорю вам это ради вашей безопасности.

— Я не боюсь Джосса и никогда не боялся.

— Может быть, и нет; но что, если он вас боится?

На это Джем ничего не сказал, но, внезапно наклонившись, посмотрел девушке в лицо и дотронулся до царапины, которая тянулась у нее ото лба до подбородка.

— Кто это сделал? — резко спросил он, обратив внимание также и на синяк у нее на щеке.

Помедлив, Мэри ответила:

— Я получила их в Сочельник.

Его глаза сверкнули, и ей сразу стало ясно, что Джем все понял и знал о том вечере, и именно поэтому он сейчас здесь, в трактире «Ямайка».

— Вы были с ними на берегу? — прошептал он.

Мэри кивнула, внимательно наблюдая за ним, не решаясь говорить. Джем громко выругался и, подавшись вперед, разбил кулаком окно, нимало не заботясь о том, что разбитое стекло зазвенело и кровь тут же хлынула из его руки. Теперь Джем без труда влез в комнату и оказался рядом с Мэри прежде, чем она поняла, что он сделал. Он подхватил ее на руки, отнес на кровать и уложил; с трудом нашарив в темноте свечу, он зажег ее, вернулся к кровати и опустился рядом на колени, освещая девушке лицо. Он водил пальцем по синякам на ее шее, и когда она вздрогнула от боли. Джем коротко вздохнул, и опять Мэри услышала, как он выругался.

— Я мог уберечь вас от этого, — сказал он, а затем, задув свет, сел рядом с нею на кровать, взял ее руку, подержал немного и отпустил. — Боже всемогущий, почему вы с ними поехали?

— Они ошалели от пьянства и, по-моему, сами не знали, что делают. Я против них была беспомощна, как ребенок. Их оказалась целая дюжина, если не больше, и мой дядя… он вел их. Он и разносчик. Если вы об этом знаете, то зачем спрашиваете? Не заставляйте меня вспоминать. Я не хочу вспоминать.

— Они сильно вас поранили?

— Синяки, царапины — сами видите. Я пыталась убежать и рассадила бок. Конечно, они меня опять поймали, связали по рукам и ногам на берегу и заткнули мне рот мешковиной, чтобы я не могла кричать. Я видела, как сквозь туман идет корабль — и ничего не могла сделать, одна, под ветром и проливным дождем. Мне пришлось смотреть, как несчастные умирают.

Голос Мэри сорвался, она замолчала и повернулась на бок, закрыв лицо руками. Джем не пошевелился. Он молча сидел рядом на кровати, и девушка чувствовала, что он далек от нее, окутанный тайной.

Она стала еще более одинокой, чем прежде.

— Это мой брат обидел вас больше всех? — спросил Джем чуть погодя.

Мэри устало вздохнула. Не все ли равно, теперь это уже не имело значения.

— Я вам сказала, что дядя был пьян, — ответила она. — А вы, наверное, лучше меня знаете, на что он тогда способен.

— Да, знаю. — Джем помолчал, потом снова взял ее за руку.

— Джосс за это умрет, — сказал он.

— Его смерть не вернет тех, кого он убил.

— Я сейчас думаю не о них.

— Если вы думаете обо мне, не надо сочувствовать понапрасну. Я сама могу за себя отомстить. По крайней мере, одному я научилась — полагаться только на себя.

— Женщины — слабые существа, Мэри, несмотря на всю их смелость. Лучше вам сейчас держаться от всего этого подальше. Я найду выход.

Девушка не ответила. У нее были свои планы, и Джем в них не входил.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Я еще не решила, — солгала она.

— Если Джосс уезжает завтра ночью, вам некогда особенно раздумывать, — сказал Джем.

— Он думает, что я поеду с ним. И тетя Пейшенс тоже.

— А на самом деле?

— Это зависит от того, что будет завтра.

Что бы Мэри к нему ни чувствовала, она не спешила посвятить Джема в свои планы. Она по-прежнему ничего о нем не знала; и помимо всего прочего — он не в ладах с правосудием. Тут девушке пришло в голову, что, выдав своего дядю, она может выдать и его младшего брата.

— Если я вас попрошу кое о чем, что вы мне ответите? — спросила Мэри.

Тут Джем впервые улыбнулся, насмешливо и снисходительно, как тогда в Лонстоне, и ее сердце тут же рванулось к нему, ободренное этой переменой.

— Откуда я знаю, — сказал он.

— Я хочу, чтобы вы ушли отсюда прочь.

— Ухожу немедленно.

— Нет, я имею в виду — прочь с пустошей, подальше от трактира «Ямайка». Я хочу, чтобы вы пообещали мне, что не вернетесь сюда. Я могу бороться с вашим братом, он мне теперь не страшен. Но не хочу, чтобы вы завтра оказались здесь. Пожалуйста, обещайте мне, что уйдете прочь.

— Что у вас на уме?

— Это вас не касается, но вы можете оказаться в опасности. Больше я ничего не скажу. Лучше вам мне поверить.

— Поверить вам? Господи, конечно, я вам верю. Это вы не хотите мне довериться, глупышка. — Джем беззвучно засмеялся и склонился над нею, и обнял, и поцеловал Мэри так, как целовал в Лонстоне, но только с показным гневом и раздражением. — Раз так, ведите свою игру сами и не вмешивайтесь в мою. Если вы ищете приключений, я не могу вам помешать, но ради своего прекрасного личика, которое я целовал и поцелую еще, держитесь подальше от опасности. Вы же не хотите убить себя? Теперь я должен вас оставить, через час уже будет светло. А если у нас обоих планы сорвутся, что тогда? Что, если вы больше никогда меня не увидите? Ну, конечно, вам будет все равно.

— Я этого не говорила. Вы ничего не понимаете.

— Женщины думают не так, как мужчины: мы движемся различными путями. Вот почему у меня нет к женщинам расположения: от них только неприятности и неразбериха. Было довольно-таки приятно проехаться с вами в Лонстон, Мэри, но когда дело идет о жизни и смерти, как сейчас, ей-богу, я хотел бы, чтобы вы оказались за сотню миль отсюда и чопорно сидели с шитьем на коленях где-нибудь в опрятной гостиной, где вам самое место.

— Такого никогда со мной не было и никогда не будет.

— Почему нет? Когда-нибудь вы выйдете замуж за фермера или за мелкого торговца и заживете, пользуясь уважением соседей. Только не рассказывайте им, что вы когда-то жили в трактире «Ямайка» и что вас любил конокрад. Они вас тогда на порог не пустят. До свиданья, и всего вам хорошего.

Джем встал и пошел к окну. Он пролез в дыру, которую пробил в стекле, и, обхватив ногами столб крыльца и одной рукой держась за одеяло, спустился на землю.

Мэри наблюдала за ним из окна и инстинктивно помахала рукой на прощанье, но Джем повернулся и пошел, не оглянувшись, скользя по двору, как тень. Девушка медленно втянула наверх одеяло и положила его обратно на кровать. Скоро наступит утро; ей больше не заснуть.

Мэри сидела на кровати, ждала, когда отопрут ее дверь, и строила планы на ближайший вечер. Она не должна навлечь на себя подозрения за весь этот долгий день; она должна вести себя пассивно, даже угрюмо, как если бы чувства в ней наконец угасли и она готова была предпринять путешествие с трактирщиком и тетей Пейшенс.

Потом, позже, она придумает какой-нибудь предлог — скажем, усталость, желание отдохнуть у себя в комнате перед напряженным ночным путешествием, — и тут наступит самый опасный момент. Мэри должна будет покинуть трактир «Ямайка» тайно и незаметно и, как заяц, помчаться в Олтернан. На этот раз Фрэнсис Дейви поймет, что настало время действовать и что медлить нельзя. Потом она вернется в трактир, обо всем договорившись, и будет надеяться, что ее отсутствие осталось незамеченным. Это рискованно. Если трактирщик зайдет к ней в комнату и увидит, что племянницы нет, за ее жизнь нельзя будет дать и гроша. Она должна быть готова к этому. Тогда никакие объяснения не спасут. Но если дядя поверит, что она спокойно спит, тогда игра будет продолжаться. Дядя с тетей станут готовиться к путешествию; возможно, они даже заберутся в повозку и выедут на дорогу; после этого Мэри уже ни за что не будет в ответе. Их судьба окажется в руках викария из Олтернана. Что будет потом, она не могла придумать, да и не испытывала большого желания заглядывать вперед.

Итак, Мэри ждала рассвета, а когда он наступил, долгие дневные часы тянулись бесконечно; каждая минута казалась часом, а час — частицей самой вечности. Все трое чувствовали напряженность атмосферы. В молчании, мучительно, они ждали ночи. Мало что можно было сделать при свете дня: всегда мог появиться кто-то незваный. Тетя Пейшенс слонялась из кухни в комнату, делая беспомощные и бессмысленные приготовления, и ее семенящие шаги непрестанно раздавались в коридоре и на лестнице. Она увязывала в узлы то немногое, что было у нее из одежды, потом снова развязывала, когда воспоминание о какой-нибудь забытой вещице всплывало в ее рассеянном сознании. Женщина бесцельно возилась в кухне, перебирая свои горшки и сковородки беспокойными пальцами, не в состоянии решить, что взять с собой, а что оставить. Мэри помогала ей как могла, но это было непросто: ведь Мэри знала, а ее тетка — нет, что весь этот труд напрасен.

Ее сердце временами тревожно замирало, когда она позволяла своим мыслям обратиться к будущему. Как поступит тетя Пейшенс? Что с ней станет, когда придут забирать ее мужа? Она — ребенок, и надо обращаться с ней, как с ребенком. Вот Пейшенс опять засеменила из кухни и поднялась по лестнице к себе в комнату, и Мэри слышала, как она стаскивает на пол свой сундук и ходит взад-вперед, взад-вперед, заворачивая единственный подсвечник в шаль и укладывая его бок о бок с треснутым чайником и выцветшим муслиновым чепцом, и тут же разворачивая их снова и заменяя сокровищами более древними.

Джосс Мерлин мрачно наблюдал за женой, то и дело раздраженно ругая ее, когда она что-нибудь роняла на пол или спотыкалась. За ночь его настроение опять переменилось. Бдение в кухне его не утихомирило, а то, что ночные часы прошли спокойно и посетитель не нагрянул к нему, взбудоражило дядю еще больше, если только такое было возможно. Он слонялся по дому, нервный и рассеянный, временами что-то бормотал себе под нос, выглядывал в окна, как будто ожидал чьего-то неожиданного появления. Его нервозность сказывалась на жене и на Мэри. Тетя Пейшенс тревожно наблюдала за ним и тоже поглядывала на окна и прислушивалась; ее рот непрестанно работал, руки сворачивали и разворачивали передник.

Разносчика в запертой комнате совсем не было слышно, и трактирщик не ходил к нему и не упоминал о нем; это молчание само по себе было зловещим, странным и неестественным. Если бы разносчик выкрикивал непристойности или ломился в дверь, это больше соответствовало бы его характеру; но он затаился там, в темноте, беззвучно и неподвижно, и при всем своем отвращении к Гарри Мэри содрогнулась при мысли о его возможной смерти.

Во время полдника они сидели в кухне вокруг стола и ели молча, почти украдкой, и трактирщик, у которого обычно был волчий аппетит, мрачно барабанил пальцами по столу, и холодное мясо лежало на его тарелке нетронутым. Один раз Мэри подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее из-под косматых бровей. В ее голове пронеслась ужасная мысль, что дядя ее подозревает и что-то знает о ее планах. Девушка рассчитывала на хорошее настроение минувшей ночи и приготовилась, если нужно, подыграть ему, отвечая шуткой на шутку, и ни в чем ему не противоречить. Однако дядя сидел угрюмый, окутанный мраком, а она уже знала это его настроение и знала, что оно влечет за собой опасность. Наконец Мэри собралась с духом и спросила, когда он намеревается покинуть трактир «Ямайка».

— Когда буду готов, — коротко бросил трактирщик и больше ничего не сказал.

Однако она заставила себя продолжить. Помогая убирать со стола и думая, что громоздит ложь на ложь, Мэри внушила тете, что для путешествия необходимо собрать корзинку со съестным, и тут снова обратилась к дяде.

— Если ночью мы будем в пути, — сказала она, — не лучше ли тете Пейшенс и мне отдохнуть до вечера, чтобы со свежими силами отправиться в дорогу? Сегодня ночью никому из нас спать не придется. Тетя Пейшенс на ногах с самого рассвета, да и я тоже. По-моему, нет никакого толку в том, что мы будем дожидаться сумерек.

Мэри старалась говорить как можно более непринужденно, но сердце у нее сжалось — верный знак того, что она с опаской ждет ответа; она не могла посмотреть дяде в глаза. Он с минуту обдумывал ее слова, и, чтобы справиться с волнением, девушка отвернулась и сделала вид, будто роется в буфете.

— Можете отдыхать, если хотите, — ответил он наконец. — Для вас обеих будет работа позже. Ты права, сегодня вам спать не придется. Идите! Я буду рад на время от вас избавиться.

Первый шаг был сделан, и Мэри немного задержалась, якобы что-то делая в буфете: она боялась, что ее поспешный уход из кухни будет сочтен подозрительным. Тетя, которая всегда слушалась как марионетка, смиренно последовала за ней наверх, когда настало время, и поплелась по дальнему коридору в свою комнату, как послушный ребенок.

Мэри вошла в свою комнатку над крыльцом и закрыла дверь на ключ. В ожидании приключения ее сердце колотилось, и она не могла бы сказать, чего здесь было больше: возбуждения или страха. До Олтернана около четырех миль, и она может пройти это расстояние за час. Если Мэри уйдет из трактира «Ямайка» в четыре часа, когда уже начнет темнеть, она вернется вскоре после шести, а трактирщик вряд ли придет ее будить раньше семи. Значит, у нее есть три часа, чтобы сыграть свою роль, и девушка уже придумала способ, как ей выбраться. Она вылезет на крышу крыльца и соскользнет на землю, как это утром сделал Джем. Это нетрудно, и она может отделаться царапиной и испугом. Во всяком случае, это безопаснее, чем рисковать наткнуться внизу, в коридоре, на дядю. Тяжелую входную дверь бесшумно не открыть, а выйти через бар — значит пройти мимо открытой кухни.

Мэри надела самое теплое платье и дрожащими, горячими руками обвязала вокруг плеч старую шаль. Вынужденное промедление досаждало ей больше всего. Как только она окажется на дороге, цель похода придаст ей смелости, и само движение прибавит энергии.

Девушка сидела у окна и смотрела на пустой двор и на большую дорогу, по которой никто никогда не проезжал, и ждала, когда часы внизу пробьют четыре. Когда наконец это произошло, удары разнеслись в тишине, как сигнал тревоги, ударяя по нервам. Отпирая дверь, девушка на миг прислушалась: она слышала, как ударам часов эхом отвечают шаги, слышала в воздухе шорохи.

Конечно, это была игра воображения; ничто не шелохнулось. Часы продолжали тикать, отсчитывая следующий час. Теперь дорога каждая секунда, нужно уходить, не теряя времени. Мэри закрыла дверь, снова заперла ее и подошла к окну. Она пролезла сквозь разбитое стекло, держась руками за подоконник, в один миг оказалась верхом на козырьке и глянула вниз, на землю.

Теперь, сверху, расстояние казалось больше, к тому же у нее не было одеяла, на котором она могла бы повиснуть, как Джем. Скользкие столбы крыльца не давали опоры рукам или ногам. Мэри обернулась, отчаянно цепляясь за спасительный подоконник, внезапно показавшийся желанным и почти родным, потом закрыла глаза и прыгнула. Ее ноги почти сразу же ощутили землю — прыжок оказался пустяковый, как она и предполагала, но девушка ободрала себе руки о черепицу, и это живо напомнило ей о предыдущем падении — из экипажа в овраге у берега.

Мэри посмотрела на трактир «Ямайка», с закрытыми окнами, зловещий и серый в надвигающихся сумерках; она подумала обо всех ужасах, свидетелем которых был этот дом, о тайнах, которые въелись в его стены бок о бок с другими воспоминаниями — о праздниках, огнях и веселом смехе, — все это было до того, как дядя набросил на дом свою тень. Она отвернулась, как инстинктивно отворачиваются от обители мертвых, и вышла на дорогу.

Вечер был ясный — по крайней мере в этом ей повезло, — и Мэри шла к своей цели, устремив взгляд на длинную белую дорогу, которая лежала впереди. Пока она шла, спустились сумерки, и через пустоши, простиравшиеся с обеих сторон от нее, потянулись тени. Вдали слева высокие скалистые вершины, перед этим окутанные туманом, поглотила тьма. Было очень тихо и безветренно. Позже взойдет луна. Мэри подумала, принял ли ее дядя во внимание это светило, которое прольет свет на его планы. Для нее самой это не имеет значения. Сегодня она не боится пустошей; ее дело — дорога. Пустоши не опасны, если на них не обращать внимания и не ходить по ним; они маячили вдали от нее, словно в другом мире.

Наконец Мэри добралась до перекрестка Пяти Дорог, где пути расходятся, и повернула налево, вниз по крутому холму Олтернан. По мере того как она проходила мерцающие огоньки домов и вдыхала дружелюбный запах печного дыма, ее волнение возрастало. Девушка слышала давно знакомые ей звуки, которых она так долго была лишена: лай собаки, шорох деревьев, бряканье бадьи — кто-то берет воду из колодца. Здесь были открытые двери, и изнутри доносились голоса. Цыплята пищали за забором. Женщина пронзительно звала ребенка, и тот отвечал плачем. Мимо прогромыхала телега, и возница вежливо с ней поздоровался. Здесь царили мир и покой; здесь были все запахи старой деревни, которые Мэри знала и понимала. Она прошла мимо; Мэри шла к дому священника рядом с церковью. Света там не было. Дом был окутан тьмой и молчанием. Деревья сомкнулись над ним, и снова у девушки создалось то же впечатление, что и в первый раз: этот дом живет в своем собственном прошлом, и теперь он спит, ничего не зная о настоящем. Она постучала в дверь, слыша, как удары дверного молотка разносятся по пустому дому. Мэри заглянула в окна, но ее глаза не увидели ничего, кроме мягкой и неприязненной темноты.

Затем, ругая себя за глупость, она вернулась к церкви. Конечно, Фрэнсис Дейви там. Сегодня ведь воскресенье. Девушка помедлила, не зная, как поступить, и тут калитка отворилась и на дорогу вышла женщина с цветами в руках.

Она пристально посмотрела на Мэри и, увидав перед собой незнакомку, прошла бы мимо, пожелав доброй ночи, если бы Мэри не повернулась и не последовала за ней.

— Простите, — сказала она. — Я видела, как вы вышли из церкви. Скажите пожалуйста, мистер Дейви там?

— Нет, его нет, — сказала женщина, и немного помолчала: — Вы хотели его видеть?

— Мне очень нужно, — сказала Мэри. — Я была у него дома, но не могла достучаться. Вы мне не поможете?

Женщина посмотрела на нее с любопытством, потом покачала головой.

— Извините, — сказала она, — но викария нет дома. Он сегодня уехал проповедовать в другом приходе, за много миль отсюда. Сегодня он вряд ли вернется в Олтернан.

Глава четырнадцатая

Сначала Мэри не поверила.

— Нет дома? — повторила она. — Но это невозможно. Вы, наверное, ошибаетесь?

Она так надеялась, что инстинктивно отвергла внезапный и роковой удар по своим планам. Женщина обиделась; она не понимала, почему эта незнакомка сомневается в ее словах.

— Викарий отбыл из Олтернана вчера днем, — сказала она. — Он уехал верхом после обеда. Уж я-то знаю, потому что веду его хозяйство.

Должно быть, женщина увидела на лице Мэри нечто вроде мучительного разочарования, потому что смягчилась и заговорила доброжелательно.

— Если вы хотите ему что-нибудь передать, когда он вернется, то я… — начала она, но Мэри безнадежно покачала головой; сила духа и смелость мгновенно покинули ее.

— Будет слишком поздно, — сказала она в отчаянии. — Это вопрос жизни и смерти. Если мистера Дейви нет, тогда я не знаю, куда обратиться.

В глазах женщины снова блеснуло любопытство.

— Кто-нибудь заболел? — спросила она. — Я могу вам показать, где живет наш доктор. Откуда вы пришли так поздно?

Мэри не ответила. Она отчаянно искала выход из положения. Прийти в Олтернан и потом ни с чем вернуться назад в трактир «Ямайка» было невозможно. Она не могла довериться жителям деревни, да они и не поверили бы ее рассказу. Она должна найти кого-то, облеченного властью — кого-то, кто кое-что знает о Джоссе Мерлине и трактире «Ямайка».

— Где здесь поблизости живет судья? — спросила она наконец.

Женщина наморщила лоб и задумалась.

— Здесь рядом, в Олтернане, никого нет, — сказала она, поколебавшись. — Да, ближайшим будет сквайр Бассат, там, в Норт-Хилле, а это, наверное, больше четырех миль отсюда — может, больше, может, меньше. Не могу сказать точно, потому что я там никогда не была. Но вы же не пойдете туда прямо сейчас?

— Я должна, — заявила Мэри, — мне больше ничего не остается. И я не могу терять времени. Простите меня за эту таинственность, но я в большой беде, и только ваш викарий или судья могут мне помочь. Скажите, а дорогу в Норт-Хилл трудно найти?

— Нет, это довольно просто. Вы пройдете две мили по Лонстонской дороге, потом свернете направо у заставы. Но негоже девушке вроде вас идти туда пешком, ночью! Сама бы я ни за что не пошла. Народ на пустоши иногда попадается грубый, им нельзя доверять. Мы теперь не осмеливаемся выходить из дома, ведь даже на большой дороге случаются грабеж и насилие.

— Спасибо за сочувствие, я вам очень благодарна, — сказала Мэри, — но я всю жизнь прожила в пустынных местах и не боюсь.

— Как хотите, — ответила женщина, — но лучше бы вам остаться здесь и подождать викария.

— Это невозможно, — сказала Мэри, — но когда он вернется, не могли бы вы передать ему, что… Хотя подождите: если у вас есть перо и бумага, я напишу викарию записку с объяснением; так будет лучше.

— Пойдемте ко мне в дом, и пишите что хотите. После вашего ухода я сразу же отнесу записку к нему в дом и оставлю на столе, так что викарий увидит ее, как только вернется.

Мэри вошла за женщиной в дом и с нетерпением ждала, пока та отыщет в кухне перо. Время стремительно таяло, и непредвиденное путешествие в Норт-Хилл нарушило все прежние расчеты.

Вряд ли она теперь сможет вернуться в трактир «Ямайка», повидав мистера Бассата, и при этом надеяться, что ее отсутствие осталось незамеченным. Дядя поймет, что значит ее бегство, и покинет трактир раньше намеченного времени. В таком случае ее поступок окажется напрасным… Наконец женщина вернулась с бумагой и гусиным пером, и Мэри в отчаянии стала писать, не останавливаясь и не выбирая слов:

«Я пришла сюда просить вас о помощи, а вас не было, — нацарапала она. — К этому времени вы наверняка уже слышали, как и все в округе, об ужасном кораблекрушении на берегу в канун Рождества.

Это сделал мой дядя, он и его компания из трактира „Ямайка“, о чем вы, наверное, уже догадались. Он знает, что скоро всё откроется, и поэтому хочет уехать из трактира сегодня ночью и переправиться через Тамар в Девон. Поскольку вас нет, я сейчас как можно скорее отправлюсь к мистеру Бассату в Норт-Хилл, рассказать ему все и предупредить судью о побеге, чтобы он мог сразу послать в трактир „Ямайка“, чтобы моего дядю схватили, пока не поздно. Я отдаю эту записку вашей экономке, которая обещала, что положит ее в такое место, где вы сразу ее увидите, когда вернетесь.

Я очень спешу.

Мэри Йеллан»

Мэри сложила послание и отдала стоявшей рядом женщине, поблагодарив ее и заверив, что она не боится дороги. Итак, она снова отправилась пешком за четыре с лишним мили в Норт-Хилл. Девушка покидала Олтернан с тяжелым сердцем, чувствуя ужасное одиночество.

Она так верила во Фрэнсиса Дейви, даже сейчас ей было трудно смириться; своим отсутствием он предал ее. Конечно, викарий не знал, что нужен ей, а даже если бы и знал, то, возможно, не стал бы менять свои планы; у него могут быть дела поважнее. Было горько оставлять позади огни Олтернана, так ничего и не добившись; это повергало ее в уныние. Может быть, как раз в эту минуту дядя ломится в дверь ее спальни и требует, чтобы Мэри ответила. Он подождет минуту, а потом высадит дверь. Он увидит, что племянницы нет, и разбитое окно подскажет ему, каким образом та ушла. Можно только гадать, разрушит ли это его планы и что он сделает дальше. Главной заботой Мэри была тетя Пейшенс, и мысль о том, как та отправляется в путь, словно дрожащая собака, привязанная к хозяину, заставила Мэри бежать по пустынной белой дороге, сжав кулаки и стиснув зубы.

Наконец она добралась до заставы и повернула вниз по узкому извилистому проселку, как и объяснила ей женщина из Олтернана. Высокие изгороди с обеих сторон заслоняли окрестность, и мрачная пустошь была скрыта от ее глаз. Тропинка извивалась и сворачивала, как дороги в Хелфорде, и эта смена пейзажа, столь контрастировавшая с открытой большой дорогой, опять вселила в девушку веру. Она подбадривала себя, мысленно рисуя семью Бассатов, таких же добрых и вежливых, как Вивианы в Трилуоррене, представляя, как они выслушают ее с сочувствием и пониманием. Она просто не видела сквайра на высоте положения; он нагрянул тогда в трактир «Ямайка» в наисквернейшем настроении, и теперь Мэри с сожалением думала о той роли, которую сыграла в обмане. Что же до его супруги, то теперь она, должно быть, уже знает, что конокрад на базарной площади в Лонстоне ее одурачил, и Мэри повезло, что ее не было рядом с Джемом, когда пони продали его же законному владельцу. Она продолжала фантазировать, идеализируя семью Бассатов, но невольно ей приходили на память все досадные мелочи, и в глубине души девушка с тревогой думала о предстоящем разговоре.

Контуры пейзажа опять изменились: вокруг поднялись холмы, лесистые и темные, и где-то вдалеке журчал и бился о камни ручей. Пустошь кончилась. Над верхушками дальних деревьев взошла луна, и теперь Мэри шла уверенно: лунный свет освещал ей путь и вел вниз, в долину, под сень дружелюбных деревьев. Наконец она подошла к сторожке у ворот в самом начале подъездной дороги; проселок уходил дальше, в деревню.

Должно быть, деревня — это Норт-Хилл, а здесь — имение и дом, принадлежащие сквайру. Мэри пошла по аллее к дому, а где-то вдалеке часы на колокольне пробили семь. Вот уже три часа, как она ушла из «Ямайки». Девушка снова разволновалась, обходя дом, большой и неприветливый в темноте: луна была еще невысоко и не могла осветить его своим ласковым светом. Мэри раскачала большой колокол, и на этот звук тут же отозвался яростный лай собак. Она ждала, и наконец услышала внутри шаги; слуга открыл дверь. Он прикрикнул на собак, которые, просунув в дверь носы, обнюхивали ноги Мэри. Она почувствовала себя маленькой и жалкой и застеснялась своего старого платья и шали. Слуга посмотрел на нее выжидательно.

— Я пришла к мистеру Бассату по неотложному делу, — сказала она. — Он не знает моего имени, но если бы он уделил мне несколько минут, я бы все объяснила. Это дело чрезвычайной важности, иначе я не стала бы беспокоить сквайра в такой час, да еще в воскресный вечер.

— Сегодня утром мистер Бассат уехал в Лонстон, — ответил слуга. — Его срочно вызвали, и он еще не вернулся.

На этот раз Мэри не выдержала, и у нее вырвался вопль отчаяния.

— Я проделала длинный путь, — сказала она отчаянно, как будто самим этим отчаянием могла привлечь сквайра на свою сторону. — Если я не увижу его в течение часа, случится нечто ужасное, и страшный преступник избежит правосудия. Вы смотрите на меня безучастно, но я говорю правду. Господи, что же мне делать…

— Миссис Бассат дома, — ответил слуга, охваченный любопытством. — Возможно, она вас примет, если у вас такое неотложное дело, как вы говорите. Пройдемте со мной в библиотеку Не бойтесь собак, они вас не тронут.

Мэри прошла через вестибюль, как в тумане, зная только, что ее план опять сорвался по чистой случайности, и что теперь она бессильна что-либо сделать.

Просторная библиотека с пылающим камином показалась ей какой-то нереальной, и, привыкнув к темноте, девушка зажмурилась, когда поток света ударил ей в глаза. Женщина, в которой она тут же узнала изящную даму с базарной площади в Лонстоне, сидела в кресле у камина, читая двоим детям вслух; она удивленно подняла глаза, когда в комнату привели Мэри.

Слуга начал свои объяснения несколько взволнованно.

— У этой молодой женщины очень плохая новость для сквайра, мадам, — сказал он. — Я подумал, что лучше всего провести ее прямо к вам.

Миссис Бассат тут же вскочила, уронив с колен книгу.

— Что-нибудь с лошадьми? — спросила она. — Ричардс говорил мне, что Соломон кашляет, а Бриллиант отказывается от пищи. При таком помощнике конюха все что угодно может случиться.

Мэри покачала головой.

— У вас дома все в порядке, — сказала она серьезно. — У меня новость иного рода. Если бы я могла поговорить с вами наедине…

Миссис Бассат явно испытала облегчение от того, что с ее лошадьми ничего не случилось, и быстро что-то сказала детям. Они выбежали из комнаты, за ними последовал слуга.

— Что я могу для вас сделать? — спросила хозяйка любезно. — Вы бледны и утомлены. Не хотите ли присесть?

Мэри нетерпеливо потрясла головой.

— Спасибо, но мне нужно знать, когда мистер Бассат вернется домой.

— Понятия не имею, — ответила его супруга. — Сегодня утром мужу пришлось уехать немедленно, и, говоря по правде, я серьезно обеспокоена. Если этот ужасный трактирщик окажет сопротивление, мистера Бассата могут ранить, несмотря на присутствие солдат.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросила Мэри.

— Ну как же, сквайр отправился на крайне опасное дело. Ваше лицо мне незнакомо, значит, вы, скорее всего, не из Норт-Хилла, иначе вы знали бы о Мерлине, который держит трактир на Бодминской дороге. Мой муж уже некоторое время назад стал подозревать его в страшных преступлениях, но только сегодня утром получил неопровержимые доказательства. Он тут же отбыл в Лонстон за подмогой, и судя по тому, что сказал мне перед отъездом, он намеревается сегодня ночью окружить трактир и схватить его обитателей. Конечно, муж поедет туда хорошо вооруженный и с большим отрядом солдат, но я не успокоюсь, пока он не вернется.

Должно быть, что-то в лице Мэри насторожило миссис Бассат, потому что она вдруг сильно побледнела, попятилась к камину и потянулась к тяжелой сонетке, висевшей на стене.

— Вы та девушка, о которой муж мне рассказывал, — быстро сказала она, — племянница трактирщика. Стойте на месте, не двигайтесь, не то я позову слуг. Вы — та самая девушка. Я догадалась; он описал мне вас. Что вам от меня нужно?

Мэри протянула к ней руку; лицо ее было столь же бледно, как лицо женщины у камина.

— Я не причиню вам вреда, — сказала гостья. — Пожалуйста, не звоните. Позвольте мне все объяснить. Да, я девушка из трактира «Ямайка».

Миссис Бассат не доверяла ей. Она наблюдала за Мэри встревоженными глазами и держала руку на сонетке.

— У меня при себе нет денег, — сказала она. — Я ничем не могу вам помочь. Если вы пришли в Норт-Хилл просить за дядю, то уже слишком поздно.

— Вы меня неправильно поняли, — спокойно возразила Мэри. — И хозяин трактира «Ямайка» не приходится мне кровным родственником, он всего лишь муж моей тети. Почему я там жила, сейчас не важно, да и слишком долго рассказывать. Я боюсь и ненавижу Джосса Мерлина больше, чем вы или кто-либо другой в округе, и у меня есть на то причина. Я пришла сюда сегодня, чтобы предупредить мистера Бассата, что трактирщик намерен нынче ночью покинуть трактир и таким образом избежать правосудия. У меня есть бесспорные доказательства его вины; я не думала, что мистер Бассат ими обладает. Вы говорите, что он уже уехал, и может быть, как раз сейчас находится в трактире «Ямайка». Значит, я напрасно теряла время, когда бежала сюда.

Тут Мэри села, сложив руки на коленях, и тупо уставилась в огонь. Все ее силы кончились, и сейчас она не могла думать о том, что будет дальше. Усталый ум говорил ей только то, что все ее сегодняшние усилия оказались бесцельны и тщетны. Ей незачем было покидать свою комнату в трактире «Ямайка». Мистер Бассат явился бы все равно. А теперь, благодаря своему тайному вмешательству, она впала в ту самую ошибку, которой хотела избежать. Она отсутствовала слишком долго, и теперь ее дядя обо всем догадался и скорее всего благополучно удрал. Сквайр Бассат и его люди приедут в опустевший трактир.

Мэри снова подняла глаза на хозяйку дома.

— Я поступила очень неразумно, придя сюда, — сказала она безнадежно. — Я думала, что ловко придумала, а на самом деле только одурачила саму себя и всех остальных. Мой дядя увидит, что моя комната пуста, и сразу же догадается, что я его предала. Он покинет трактир «Ямайка» еще до того, как приедет мистер Бассат.

Супруга сквайра отпустила сонетку и подошла к девушке.

— Вы говорите искренне, и у вас честное лицо, — ласково сказала она. — Простите, если я сперва судила о вас неверно, но у трактира «Ямайка» ужасная слава, и я уверена, что всякий поступил бы так же, неожиданно столкнувшись с племянницей трактирщика. Вас поставили в ужасное положение, и по-моему, вы поступили очень смело, придя сюда сегодня, проделав в одиночку такой огромный путь, чтобы предупредить моего мужа. Я бы сошла с ума от страха. Скажите же: что я могу для вас сделать? Я жажду помочь вам, только объясните, как.

— Теперь уже ничего нельзя сделать, — ответила Мэри, качая головой. — Наверное, я должна ждать, когда вернется мистер Бассат. Он будет не слишком рад меня увидеть, когда узнает, что я натворила. Видит Бог, я заслужила все упреки…

— Я заступлюсь за вас, — пообещала миссис Бассат. — Вы не могли знать, что моему мужу уже обо всем сообщили, и я быстро его успокою, если понадобится. Слава Богу, что вы здесь, в безопасности.

— Как получилось, что сквайр вдруг внезапно узнал правду? — спросила Мэри.

— Понятия не имею; сегодня утром за ним совершенно неожиданно прибыл гонец, как я уже говорила, и он рассказал мне суть дела только в общих чертах, пока ему седлали лошадь. А теперь располагайтесь, отдохните и забудьте на время про весь этот ужас. Вы, должно быть, до смерти проголодались.

Хозяйка снова подошла к камину и на этот раз дернула за сонетку три или четыре раза. Несмотря на всю свою тревогу и усталость, Мэри не могла не заметить иронию этой ситуации. Ей оказывает гостеприимство хозяйка дома, которая минуту назад грозилась, что ее схватят те самые слуги, которые сейчас принесут ей еду. Мэри подумала также и о сцене на базарной площади, когда эта же дама, в бархатном плаще и шляпе с перьями, дорого заплатила за своего собственного пони. Интересно, раскрылась ли эта проделка? Если бы роль Мэри в этом обмане выплыла наружу, миссис Бассат вряд ли была бы так гостеприимна.

Тем временем появился слуга, держа по ветру любопытный нос, и хозяйка велела ему принести для Мэри ужин. Собаки, которые вслед за ним вошли в комнату, решили подружиться с незнакомкой, виляя хвостами и тычась мягкими носами гостье в ладони, признавая ее в этом доме своей. Девушке все еще не верилось, что она в помещичьем доме в Норт-Хилле, в безопасности, и Мэри, как ни старалась, не могла отбросить беспокойство и расслабиться. Она чувствовала, что не имеет права сидеть здесь, у пылающего очага, когда там, снаружи, в темноте, у трактира «Ямайка» идет схватка не на жизнь, а на смерть. Она ела машинально, заставляя себя глотать необходимую ей пишу и слыша рядом болтовню хозяйки, которая по доброте душевной была уверена, что непрестанный разговор ни о чем — это единственный способ заглушить тревогу. Она не понимала, что от болтовни тревога только возрастает, и когда Мэри, поужинав, опять сидела, сложив руки на коленях и глядя в огонь, миссис Бассат, думая, чем бы еще развлечь гостью, принесла альбом своих акварелей и стала любезно переворачивать страницы.

Когда часы на каминной полке пронзительно пробили восемь, терпение Мэри иссякло. Это тягучее бездействие было хуже опасности и погони.

— Простите меня, — сказала она, поднимаясь, — вы были так добры, и я вам бесконечно признательна; но я волнуюсь, отчаянно волнуюсь. Я не могу ни о чем думать, ведь моя бедная тетя сейчас, быть может, испытывает адские муки. Я должна знать, что происходит в трактире «Ямайка», должна немедленно пойти туда.

Миссис Бассат от огорчения уронила свой альбом.

— Конечно, вы волнуетесь. Я все время это видела и старалась отвлечь вас. Как это ужасно. Я переживаю за мужа не меньше вашего. Но вы же не можете пойти туда сейчас одна. Пока вы туда доберетесь, будет уже за полночь, и Бог знает, что может случиться с вами по пути. Я прикажу запрячь двуколку, и Ричардс поедет с вами. Он в высшей степени достойный доверия и надежный слуга; к тому же я могу дать ему пистолет. Если там идет сражение, вы это увидите и подождете у подножья холма, пока оно не кончится. Я бы и сама с вами поехала, но в настоящее время я не вполне здорова и…

— Конечно, вам незачем это делать, — быстро сказала Мэри. — Я привыкла к опасностям и путешествиям по ночным дорогам, а вы — нет. Я доставлю вам слишком много хлопот: придется запрягать вашу лошадь в такой час и будить вашего грума. Уверяю вас, я уже отдохнула и могу идти пешком.

Но миссис Бассат уже позвонила в колокольчик.

— Передайте Ричардсу, чтобы он немедленно заложил двуколку, — сказала она удивленному слуге. — Я дам ему дальнейшие приказания, когда он придет. Скажите, пусть поторопится.

Затем она снабдила Мэри плотным плащом с капюшоном, толстым ковриком и грелкой для ног, все время уверяя, что только состояние здоровья не позволяет ей тоже предпринять это путешествие, за что Мэри была ей бесконечно благодарна, ибо миссис Бассат вряд ли могла оказаться подходящей спутницей в такой непредсказуемой и опасной эскападе.

Через четверть часа двуколка подъехала к двери, управляемая Ричардсом, в котором Мэри тут же узнала слугу, который приезжал с мистером Бассатом в трактир «Ямайка». Его нежелание покинуть домашний очаг в воскресный вечер испарилось, едва только он узнал о своей миссии. С двумя заткнутыми за пояс большими пистолетами, получивший приказ стрелять в любого, кто будет угрожать двуколке, кучер сразу же приобрел вид свирепый и важный, до сих пор ему не свойственный. Мэри забралась в повозку рядом с ним, собаки хором пролаяли на прощанье, и только когда дорога повернула и дом скрылся из виду, Мэри поняла, что довольно безрассудно отправилась в опасную экспедицию.

За те пять часов, что она отсутствовала, в трактире «Ямайка» могло произойти все что угодно, и даже в двуколке трудно было надеяться попасть туда раньше половины одиннадцатого. Мэри не могла строить планы, придется ориентироваться на ходу. Луна теперь стояла высоко в небе, навстречу дул свежий ветер, и Мэри почувствовала, что сможет посмотреть в лицо несчастью, если оно случится. Что ни говори, но ехать к месту действия хоть и опасно, а все-таки лучше, чем беспомощно сидеть и слушать лепет миссис Бассат. Да и Ричардс вооружен, и она сама сумеет за себя постоять, если понадобится. Конечно, кучер сгорал от любопытства, но девушка коротко отвечала на его вопросы, давая понять, что не расположена к объяснениям.

Поэтому по большей части они ехали молча, и слышен был только ровный стук конских копыт по дороге, да время от времени сова ухала с неподвижных деревьев. Шелест живой изгороди и все деревенские шорохи остались позади, когда двуколка выехала на Бодминскую дорогу, и снова мрачная пустошь раскинулась по обе стороны дороги, как пустыня. В лунном свете лента шоссе сияла белизной. Она извивалась и терялась в складке дальнего холма, пустая и нехоженая. В этот час на дороге не было никого, кроме них. В канун Рождества, когда Мэри ехала здесь, ветер злобно набрасывался на колеса экипажа и дождь барабанил в окна, а теперь воздух застыл и был странно неподвижен, и сама пустошь лежала под луной мирная и серебристая. Темные вершины подняли спящие лица к небу, гранитные черты смягчил и сгладил омывающий их свет. Скалы были настроены миролюбиво, и старые боги спали безмятежно.

Лошадь с двуколкой проворно покрывала утомительные мили, которые Мэри прошла пешком. Теперь она узнавала каждый изгиб большой дороги, вспоминая, как пустошь временами наползала на нее высокими пучками травы или изогнутой веткой ракитника.

Там, поодаль, в долине, должны быть огни Олтернана, и вот уже Пять Дорог ответвились от главной дороги, как пальцы от ладони.

Дикий отрезок пути до «Ямайки» лежал перед ними. Даже в самые тихие ночи ветер играл здесь, на пространстве, пустом и открытом во всех направлениях, и сегодня он дул с запада со стороны Ратфора, острый как нож и холодный, принося с собой болотные запахи, подхваченные над торфяниками и бегущими ручьями. На дороге, которая ныряла по пустоши, по-прежнему не было ни единого следа человека или зверя, и как ни напрягала Мэри зрение и слух, она ничего не слышала. В такую ночь малейший звук усилился бы многократно, и приближение отряда мистера Бассата — насчитывающего, по словам Ричардса, около дюжины человек, — было бы слышно за две мили, а то и больше.

— По всей вероятности, они окажутся там раньше нас, — сказал он Мэри, — и мы увидим, как трактирщик со связанными руками изрыгает пламя на сквайра. То-то все в округе обрадуются, когда его упрячут в безопасное место, а это будет скоро, если мой хозяин до него добрался. Жаль, что мы не попали туда раньше; я уверен, что можно было славно позабавиться.

— Боюсь, будет не до забавы, если мистер Бассат увидит, что птичка упорхнула, — спокойно возразила Мэри. — Джосс Мерлин знает эти пустоши как свои пять пальцев и не станет мешкать, если поймет, что у него есть хоть час преимущества или даже меньше.

— Мой хозяин вырос здесь, как и трактирщик, — продолжал Ричардс. — Если дело дойдет до погони, я ставлю на сквайра что угодно. Он смолоду здесь охотился, а ему уже почти пятьдесят лет. И вот что я вам скажу: куда лиса ни побежит, сквайр ее не упустит. А эту лису они поймают еще до того, как она пустится бежать, если я не ошибаюсь.

Мэри не мешала кучеру говорить; его редкие, отрывистые замечания не раздражали девушку, как ласковая болтовня его хозяйки, а его широкая спина и честное грубое лицо придавали ей некоторую уверенность. До чего же напряженная выдалась ночь!

Они приближались к тому месту, где дорога шла под уклон и узкий мост перекинулся через реку Фоуи. Мэри слышала, как журчит и играет внизу вода, быстро бегущая по камням. Крутой холм трактира «Ямайка» вырос перед ними, белея под луной, и когда темные трубы появились над гребнем, Ричардс умолк, нащупал за поясом пистолеты и, нервно дернув головой, прочистил горло. Сердце у Мэри бешено заколотилось, и она крепко ухватилась за край двуколки. Лошадь начала подъем, нагнув голову, и Мэри казалось, что удары копыт слишком громко отдаются от поверхности дороги; лучше бы они звучали потише.

Когда они подъехали к вершине холма, Ричардс повернулся и прошептал девушке на ухо:

— Не лучше ли вам подождать здесь, в двуколке, на обочине? А я пойду вперед и посмотрю, там ли они.

Мэри замотала головой.

— Лучше я сама схожу, — заявила она, — а вы пойдете на шаг-другой позади или останетесь здесь и подождете, когда я позову. Судя по этой тишине, похоже, что сквайр с отрядом пока что еще не появился, а трактирщик сбежал. Однако, если он здесь — мой дядя, — я могу рискнуть с ним встретиться, а вы нет. Дайте мне пистолет, тогда мне будет не так страшно.

— Не думаю, что вам стоит идти туда одной, — с сомнением сказал Ричардс. — Вы можете натолкнуться прямо на трактирщика и не успеете позвать на помощь. И правда, странная, как вы говорите, эта тишина. Я ожидал застать здесь крики и драку, думал, что голос моего хозяина будет перекрывать все остальные. Странно все это. Должно быть, они застряли в Лонстоне. По-моему, самым разумным было бы свернуть вон по той колее и подождать, пока они появятся.

— Сегодня я уже ждала достаточно долго и чуть не сошла с ума от этого, — возразила Мэри. — Лучше уж лицом к лицу столкнуться с дядей, чем сидеть в канаве и ничего не видеть и не слышать. Я думаю о своей тете. Во всем этом она неповинна, как малое дитя, и я хочу позаботиться о ней, если смогу. Дайте мне пистолет и не возражайте. Я могу красться, как кошка, и не буду совать голову в петлю, обещаю вам. — Девушка сбросила толстый плащ с капюшоном, защищавший ее от ночного холода, и схватила пистолет, который Ричардс нехотя дал ей. — Не ходите за мной, пока я не позову или не подам какой-нибудь сигнал, — сказала она. — Если услышите выстрел, тогда, конечно, тоже приходите. Но все равно будьте осторожны. Незачем нам обоим лезть на рожон. Хотя я вообще-то уверена, что дяди здесь нет.

Мэри от души надеялась, что это так и что своим бегством в Девон трактирщик положил конец всей этой истории. Округа будет избавлена от него, причем самым дешевым способом. Дядя мог бы даже, как он сам сказал, начать жизнь с начала или, что более вероятно, окопаться где-нибудь милях в пятистах от Корнуолла и допиться до смерти. Теперь Мэри не была заинтересована в его поимке; ей хотелось, чтобы со всем этим было покончено раз и навсегда. Больше всего девушке хотелось жить своей собственной жизнью, забыть о дяде и оказаться за тридевять земель от трактира «Ямайка». Месть — это вещь пустая. Если Мэри увидит его связанным и беспомощным, окруженным людьми сквайра, это не принесет ей особого удовлетворения. Она самоуверенно говорила с Ричардсом, но на самом деле до ужаса боялась столкновения с дядей, даже вооруженная, и мысль о том, что она может в коридоре трактира внезапно наткнуться на дядю, мысль о его руках, готовых ударить, и налитых кровью глазах, устремленных на нее, заставила девушку замедлить шаг у входа во двор и оглянуться на темную тень в канаве — на Ричардса и двуколку. Потом она взяла пистолет на изготовку, держа палец на курке, и заглянула за угол каменной стены, во двор.

Двор был пуст. Дверь конюшни закрыта. Трактир так же темен и тих, как почти семь часов назад, когда она уходила, окна и двери заперты. Мэри взглянула на свое окно; выбитое стекло зияло пустотой, нисколько не изменившись с тех пор, как она днем вылезла из него.

Во дворе не было заметно ни следов колес, ни приготовлений к отъезду. Девушка подкралась к конюшне и приложила ухо к двери. Она подождала минуту и услышала, как пони беспокойно зашевелился в стойле; она услышала, как его копыта звенят о булыжники.

Значит, они не уехали, и дядя все еще в трактире «Ямайка».

Сердце у нее оборвалось. Мэри подумала, не вернуться ли к Ричардсу в двуколку, чтобы подождать там, как он и предлагал, прибытия сквайра Бассата и его людей. Она еще раз взглянула на запертый дом. Конечно, если бы дядя собирался сбежать, он бы уже уехал. Чтобы нагрузить одну телегу, нужен час, а сейчас, наверное, почти одиннадцать. Он мог изменить свои планы и решил идти пешком, но тогда тетя Пейшенс не смогла бы сопровождать его. Мэри заколебалась: всё выглядело как-то странно и нереально.

Девушка стояла у крыльца и прислушивалась. Она даже подергала ручку двери. Конечно, та была заперта. Мэри решилась завернуть за угол дома, пройти мимо входа в бар и дальше, в садик за кухней. Теперь она ступала тихо, держась в тени, и пришла туда, где полоска света должна была пробиваться сквозь щели в кухонном ставне. Света не было. Девушка шагнула вплотную к ставню и прижалась глазом к щели. В кухне было темно, как в преисподней. Она положила ладонь на ручку двери и медленно повернула. К ее удивлению, дверь открылась. Этого Мэри не ожидала. Она побоялась войти, чувствуя, что дело неладно.

А что, если дядя сидит на своем стуле и ждет ее с ружьем на коленях? У нее и у самой есть пистолет, но он не придает ей уверенности.

Очень медленно девушка заглянула в приоткрытую дверь. До нее не доносилось ни звука. Уголком глаза Мэри видела пепел в очаге, но огонь почти погас. Тогда она поняла, что здесь никого нет. Какой-то инстинкт подсказал ей, что кухня пуста уже несколько часов. Она толкнула дверь и вошла. Внутри было на удивление холодно и сыро. Мэри подождала, пока глаза привыкнут к темноте и она сможет разглядеть очертания кухонного стола и стула рядом с ним. На столе была свеча; она сунула ее в слабый огонек очага, свеча зажглась и замерцала. Когда она достаточно разгорелась, Мэри подняла ее высоко над головой и огляделась. Кухня все еще была усеяна следами приготовлений к отъезду. На стуле лежал узел, принадлежавший тете Пейшенс, на полу — кипа одеял, которые нужно было свернуть. В углу, там же, где всегда, стояло дядино ружье. Значит, они решили подождать еще день и теперь спят у себя в постели, в комнате наверху.

Дверь в коридор была открыта настежь, и тишина стала еще более давящей, странно и ужасающе неподвижной.

Что-то было не так, как всегда; не хватало какого-то звука, вот почему такая тишина. И тут Мэри поняла, что не слышит часов. Тиканье прекратилось.

Она вышла в коридор и снова прислушалась. Так и есть: в доме тихо, потому что часы остановились. Девушка медленно пошла вперед, со свечой в одной руке и пистолетом со взведенным курком в другой.

Она завернула в угол, где длинный темный коридор расширялся в прихожую, и увидела, что часы, которые всегда стояли у стены рядом с дверью в гостиную, опрокинулись и упали циферблатом вниз. Стекло разбилось вдребезги о каменные плиты, деревянный футляр раскололся. На том месте, где они стояли, стена зияла пустотой, совсем голая и незнакомая, с яркими желтыми узорами, контрастирующими с остальными выцветшими обоями. Часы упали поперек узкой прихожей, и только подойдя к лестнице, Мэри увидела, что находится за ними.

Хозяин трактира «Ямайка» лежал ничком среди обломков.

Упавшие часы отчасти закрывали его, он растянулся в их тени. Одна рука дяди была поднята высоко над головой, а другая застряла в сломанной разбитой двери. Из-за того, что его ноги были широко раздвинуты и одна ступня пробила стенную панель, он, мертвый, казался еще больше, чем прежде; его огромное тело загораживало вход от стены до стены.

На каменном полу была кровь, между лопаток у него — тоже. Кровь темная и почти высохшая, там, где его настиг нож.

Когда трактирщика ударили ножом сзади, он, должно быть, вытянул руки и споткнулся, хватаясь за часы, а когда упал ничком, то часы рухнули вместе с ним, и он умер, цепляясь за дверь.

Глава пятнадцатая

Очень нескоро Мэри смогла отойти от лестницы. Ее собственные силы словно вдруг схлынули, сделав ее такой же беспомощной, как и фигура на полу. Ее глаза задерживались на ничего не значащих мелочах: на осколках стекла из разбитого циферблата, тоже забрызганных кровью, и на изменившей цвет стене, где стояли часы.

Паук сидел на ладони дяди; и Мэри казалось странным, что рука оставалась неподвижной и не пыталась избавиться от паука. Дядя стряхнул бы его. Затем паук сполз с ладони и побежал вверх по руке и дальше, за плечо. Добежав до раны, он помедлил, затем сделал круг и снова вернулся, из любопытства. Он совершенно не боялся смерти, и это показалось девушке оскорбительным и пугающим. Паук знал, что трактирщик не может причинить ему вреда. Мэри тоже это знала, но она, в отличие от паука, не утратила страха.

Тишина пугала ее больше всего. Теперь, когда часы перестали тикать, ее нервы напряглись от отсутствия этого звука: медленное, сдавленное хрипение было привычным, служило символом нормальной жизни.

Пламя ее свечи играло на стенах, но не доставало до верха лестницы, где темнота зияла над ней, как бездна.

Девушка знала, что никогда больше не сможет подняться по этой лестнице и ступить на пустую площадку. Что бы ни было там, дальше и выше, оно должно оставаться непотревоженным. Смерть напала сегодня на этот дом, и ее тягостный дух все еще витал в воздухе. Теперь Мэри чувствовала, что именно этого трактир «Ямайка» всегда ожидал и боялся. Сырые стены, скрипучие дощатые полы, шепот в воздухе и шаги, у которых не было имени: все это были предупреждения, исходившие от дома, который чувствовал, что ему давно угрожают.

Мэри вздрогнула. Она поняла, что свойства этой тишины берут свое начало в вещах давным-давно похороненных и забытых.

Превыше всего девушка страшилась паники: вопля, который сам рвется с губ, заплетающихся ног и рук, которые на бегу колотят по воздуху. Она боялась, что это может внезапно нахлынуть на нее, разрушая разум, и теперь, когда первое потрясение от сделанного открытия уменьшилось, девушка знала, что паника может наброситься на нее, сомкнуться и задушить. Пальцы могут утратить чувствительность, и свеча выпадет из ее рук. Тогда она останется совсем одна, окутанная мраком. Отчаянное желание бежать охватило Мэри, но она справилась с ним. Она попятилась из прихожей в коридор, с трепещущей на сквозняке свечой, и когда пришла в кухню и увидела, что дверь в садик все еще открыта, спокойствие покинуло ее. Бедняжка очертя голову выбежала наружу, на чистый, холодный воздух; в горле ее застряли рыдания; раскинутые руки наткнулись на каменную стену, когда она огибала угол дома. Мэри бежала через двор так, будто за ней гнались, и выскочила на открытую дорогу, навстречу знакомой дюжей фигуре конюха. Ричардс протянул руки, чтобы защитить девушку, и она вцепилась в его пояс, ища спасения; у нее стучали зубы: это началась реакция на пережитое потрясение.

— Дядя мертв, — сказала Мэри, — он лежит мертвый, там, на полу. Я его видела. — Как она ни старалась, но не могла унять стука зубов и дрожи во всем теле. Ричардс отвел ее на обочину, к двуколке, достал плащ и надел на нее; девушка как можно плотнее завернулась в плащ, радуясь спасительному теплу.

— Дядя мертв, — повторила она, — его закололи в спину. Я видела место, где у него разорвана куртка, и там была кровь. Он лежал ничком. С ним упали часы. Кровь уже запеклась, похоже, он пролежал там некоторое время. В трактире темно и тихо. Там больше никого не было.

— А вашей тети? — прошептал конюх.

Мэри замотала головой.

— Я не знаю. Я ничего не видела. Мне пришлось уйти.

По ее лицу кучер понял, что силы покинули девушку и она может упасть. Он подсадил Мэри в двуколку и сам сел рядом с ней.

— Ну ладно, — сказал он, — ладно. Посидите здесь. Успокойтесь. Никто вас не тронет. Ну-ну-ну, тихо. Все хорошо. — Его грубый голос успокоил девушку. Она съежилась в двуколке рядом с ним, до подбородка завернувшись в теплый плащ. — Это не подходящее зрелище для девушек, — продолжал Ричардс. — Надо было мне самому туда пойти. Лучше бы вам оставаться здесь, в двуколке. Это ужасно, что вы его увидели там, лежащего замертво, убитого.

Разговор успокаивал Мэри, и грубое сочувствие кучера было кстати.

— Пони все еще в конюшне, — сказала она. — Я стояла за дверью и услышала, как он шевелится. Они даже не закончили приготовлений к отъезду. Кухонная дверь была не заперта, на полу лежали узлы и одеяла, тоже приготовленные, чтобы погрузить в телегу. Это, наверное, случилось несколько часов назад.

— Ума не приложу, куда подевался сквайр, — произнес Ричардс. — Он должен был быть здесь раньше нас. Насколько было бы спокойней, если бы он сейчас появился и вы могли бы рассказать все это ему. Ох, и скверное же дело! Не надо было вам сегодня сюда приезжать.

Оба молча смотрели на дорогу в ожидании мистера Бассата.

— Кто же мог убить трактирщика? — озадаченно спросил Ричардс. — С ним мало кто способен был тягаться, он умел за себя постоять. Хотя, с другой стороны, очень многие могли приложить к этому руку. Уж если кого здесь все и ненавидели, так это его.

— Там еще был разносчик, — медленно проговорила Мэри. — Я забыла про разносчика. Должно быть, он вырвался из запертой комнаты и убил дядю.

Девушка сосредоточилась на этой мысли, чтобы спастись от другой; и она пересказала, на этот раз горячо, историю о том, как разносчик пришел в трактир прошлой ночью. Ей сразу же показалось, что преступление раскрыто и другого объяснения быть не может.

— Ну, злодей далеко не убежит, сквайр его поймает, можете быть уверены, — заметил конюх. — На этих пустошах не спрячешься, если ты не местный, а я никогда прежде не слыхал о Гарри-разносчике. Хотя, судя по всему, люди Джосса Мерлина повылезали из всех щелей Корнуолла. Они были, можно сказать, отбросами страны. — Он помолчал, а потом продолжил: — Если хотите, я пойду в трактир и сам посмотрю, не оставил ли он какого-нибудь следа. Может, что-то…

Мэри схватила Ричардса за руку.

— Я больше не останусь одна, — быстро сказала она. — Можете думать, что я трусиха, но я не могу. Если бы вы побывали внутри трактира «Ямайка», вы бы поняли. Сегодня над этим местом нависла тишина, которой нет дела до лежащего там бездыханного тела.

— Я помню времена еще до того, как сюда приехал ваш дядя, когда дом стоял пустой, — начал слуга, — и мы травили там собаками крыс — забавы ради. Мы тогда не придавали этому значения: дом казался нам просто пустой коробкой, не имеющей своей души. Но заметьте — хозяин содержал его в хорошем состоянии в ожидании съемщика. Сам я из Сент-Неота и никогда здесь не бывал, пока не стал служить у сквайра, но мне говорили, что в старину в трактире «Ямайка» всегда имелись хорошее угощение и добрая компания, в доме жили дружелюбные, веселые люди, и всегда находилась постель для проезжего путешественника. В былые времена там останавливались дилижансы, чего теперь никогда не случается, а раз в неделю съезжались охотники. Мистер Бассат был тогда еще почти ребенком. Может, все это еще вернется.

Мэри потрясла головой.

— Я видела здесь только зло, — ответила она. — Я видела только страдание и жестокость, и боль. Когда в трактире «Ямайка» появился мой дядя, он, наверное, накрыл своей тенью все, что здесь было хорошего, и все это умерло.

Их голоса понизились до шепота, и оба невольно оглянулись на высокие трубы, которые выступали на фоне неба, четко очерченные и серые под луной. Оба они подумали об одном и том же, но ни у кого не достало смелости первым завести речь об этом: у конюха — из деликатности и такта, у Мэри — из одного лишь страха. Затем, наконец, она заговорила голосом охрипшим и низким:

— С моей тетей тоже что-то случилось, я это знаю. Я уверена, что она мертва. Вот почему я побоялась идти наверх. Тетя лежит там, в темноте, на верхней площадке. Кто бы ни убил моего дядю, он убил и ее тоже.

Конюх откашлялся.

— Ваша тетя могла выбежать на пустошь, — предположил он. — Она могла побежать по дороге, за помощью…

— Нет, — прошептала Мэри, — она бы никогда этого не сделала. Останься тетя жива, она была бы сейчас внизу, в прихожей, сидела бы около мужа. Она мертва. Я знаю, она мертва. Если бы я ее не бросила, этого бы не случилось.

Конюх молчал. Он не мог помочь Мэри. В конце концов, эта девушка ему чужая, и что там происходило под крышей трактира, пока она там жила, — не его забота. Ответственность за этот вечер и без того тяжело давила на него, и ему хотелось, чтобы поскорее появился хозяин. Шум и драка — это понятно, в этом есть смысл; но если там и вправду произошло убийство, как девчонка говорит, если трактирщик лежит там мертвый, и его жена тоже — что ж, тогда нет никакого толку в том, чтобы оставаться здесь и, как беглецам, прятаться в канаве. Лучше убраться подобру-поздорову, вдоль по дороге, туда, где видно и слышно человеческое жилье.

— Я приехал сюда по приказу моей хозяйки, — начал он неловко, — но она думала, что сквайр здесь. А раз его нет…

Мэри предупреждающе подняла руку.

— Тс-с-с, — сказала она быстро. — Вы слышите?

Они напрягли слух. Слабый конский топот доносился с севера; совершенно ясно, он приближался со стороны долины, из-за края дальнего холма.

— Это они, — возбужденно прошептал Ричардс. — Это сквайр, наконец-то. Теперь смотрите в оба: мы увидим, как они спускаются по дороге в долину.

Они ждали; прошла минута, и первый всадник появился, как черное пятно на белой дороге, за ним еще один, и еще. Всадники вытянулись в цепочку и снова сомкнулись, скача галопом; коренастая лошадка, которая терпеливо ждала рядом с канавой, насторожила уши и вопросительно повернула голову. Цокот приближался, и Ричардс с облегчением выбежал на дорогу встречать хозяина. Он кричал и размахивал руками.

Первый всадник свернул и натянул поводья, вскрикнув от удивления при виде конюха.

— Какого черта ты здесь делаешь? — крикнул он, ибо это был сквайр собственной персоной. Он поднял руку, чтобы предупредить тех, кто следовал за ним.

— Трактирщик мертв, он убит! — кричал конюх. — Со мной в двуколке его племянница! Это сама миссис Бассат послала меня сюда, сэр! Пусть лучше девушка сама вам все расскажет!

Ричардс держал лошадь, пока его хозяин спешивался, и отвечал как мог на торопливые вопросы, которые задавал ему сквайр. Небольшой отряд столпился вокруг них, чтобы послушать новости. Некоторые всадники тоже спешились и теперь топали ногами и дули на руки, чтобы согреться.

— Если этот малый убит, как ты говоришь, то, ей-богу, так ему и надо, — сказал мистер Бассат, — но все-таки я предпочел бы сам надеть на него наручники. С мертвого и взятки гладки. Вы все идите во двор, а я посмотрю, может, удастся добиться толку от этой девушки.

Ричардса, избавленного от ответственности, тут же окружили со всех сторон. Все обращались с ним как с героем, который не только обнаружил убийство, но и единолично схватил виновника, пока кучер не признался нехотя, что его роль в этом приключении незначительна. Сквайр, мозги которого работали медленно, сперва не понял, что Мэри делает в двуколке, и посчитал ее пленницей своего конюха.

Он с удивлением услышал, что она прошла много миль до Норт-Хилла в надежде найти его и, не найдя, вынуждена была вернуться в трактир «Ямайка».

— Все это выше моего понимания, — заявил он грубовато. — Я был уверен, что вы вместе с дядей состоите в заговоре против закона. Тогда почему же вы лгали мне, когда я приезжал сюда в начале месяца? Вы мне тогда сказали, что ничего не знаете.

— Я лгала из-за тети, — устало пояснила Мэри. — Все, что я вам в прошлый раз наговорила, было только ради нее, да и знала я тогда куда меньше, чем сейчас. Я охотно все объясню в зале суда, если нужно; но если я попытаюсь сейчас вам все рассказать, вы не поймете.

— Да у меня и времени нет слушать, — ответил сквайр. — Вы совершили храбрый поступок, пройдя весь этот путь до Олтернана, чтобы предупредить меня, я это запомню, и это говорит в вашу пользу. Но можно было избежать беды и предотвратить ужасное преступление, совершенное в канун Рождества, если бы вы раньше были со мной откровенны. Впрочем, все это потом. Конюх говорит, что вы нашли своего дядю убитым, но больше ничего не знаете о преступлении. Будь вы мужчиной, вы сейчас пошли бы со мной в трактир, но я вас избавлю от этого. Я вижу, что вы и так натерпелись достаточно. — Бассат возвысил голос и крикнул слуге: — Заведите двуколку во двор и побудьте с этой молодой женщиной, пока мы осмотрим трактир! — Обернувшись к Мэри, он добавил: — Я попросил бы вас подождать во дворе, если у вас хватит смелости. Вы единственная среди нас, кто хоть что-то знает, к тому же вы последняя видели своего дядю живым.

Мэри кивнула. Теперь она стала всего-навсего пассивным орудием в руках закона и должна делать, что велят. По крайней мере, судья избавил ее от тяжкой необходимости еще раз войти в трактир и взглянуть на тело дяди. Двор, бывший пустынным, когда она приехала, теперь являл собою сцену бурной деятельности: лошади били копытами по булыжникам, звенели и брякали уздечки и удила, слышались шаги и мужские голоса, перекрываемые резкими распоряжениями сквайра.

По указанию Мэри он повел всех к черному ходу, и тут же холодный и молчаливый дом утратил свою замкнутость. Окно в буфетной распахнулось, окна гостиной тоже; несколько человек пошли наверх и осмотрели пустые комнаты для гостей. Только тяжелая входная дверь оставалась закрытой, и Мэри знала, что тело трактирщика лежит на самом пороге.

Кто-то что-то прокричал из дома, и ему ответил гул голосов и вопрос сквайра. Звуки, которые доносились сквозь открытое окно гостиной, теперь были ясно слышны во дворе. Ричардс взглянул на Мэри, и по тому, как побледнело ее лицо, понял, что она услышала новость.

Человек, который остался с лошадьми и не пошел с остальными внутрь трактира, крикнул конюху:

— Слышите, что они говорят? — Он явно был в некотором волнении. — Там еще один труп, на верхней площадке.

Ричардс ничего не ответил. Мэри еще плотнее завернулась в плащ и надвинула на лицо капюшон. Они молча ждали. Вскоре сам сквайр вышел во двор и подошел к двуколке.

— Мне очень жаль, — сказал он. — У меня плохая новость. Возможно, вы уже и сами догадывались.

— Да, — сказала Мэри.

— Не думаю, что она мучилась. Похоже, ваша тетя умерла сразу. Она лежала в спальне в конце коридора, прямо у входа. Заколота, как и ваш дядя. Может быть, она даже не поняла, что происходит. Поверьте, мне очень жаль. Если бы я только мог избавить вас от этого.

Мистер Бассат стоял рядом с ней, неловкий и расстроенный, и все повторял, что тетя совсем не мучилась, что она даже не успела испугаться; а потом, поняв, что Мэри лучше оставить в покое, что помочь он ей все равно не может, судья зашагал через двор обратно к трактиру.

Мэри сидела неподвижно, закутавшись в плащ. Она молилась, по-своему молилась о том, чтобы тетя Пейшенс простила ее и обрела мир, где бы она сейчас ни находилась, и чтобы тяжкие оковы жизни спали с нее, принеся освобождение. Еще она молилась, чтобы тетя Пейшенс поняла, что Мэри пыталась ей помочь; а главное — чтобы ее мать не оставила ее одну. Сами эти мысли приносили Мэри некоторое утешение, и она знала, что если снова начнет перебирать в уме историю последних нескольких часов, то опять начнет себя обвинять: если бы она не покинула трактир «Ямайка», тетя Пейшенс, может быть, не умерла бы.

Однако из дома снова донесся возбужденный гомон. На этот раз послышались крики и топот бегущих ног, и несколько голосов зазвучали одновременно. Ричардс, в волнении забыв о возложенной на него ответственности, подбежал к открытому окну гостиной и перекинул ногу через подоконник. Раздался грохот раскалывающегося дерева, и с окна запертой комнаты были сорваны ставни; туда, по-видимому, до сих пор никто не входил. Люди оторвали деревянную преграду, кто-то поднес факел, чтобы осветить помещение: Мэри видела, как пламя пляшет в потоке воздуха.

Затем свет исчез, и голоса замерли в отдалении, и она услышала топот ног на задворках дома. И вот они вышли из-за угла во двор, шесть или семь человек со сквайром во главе; они тащили за собой нечто; это нечто извивалось и корчилось, и с хриплыми отчаянными криками пыталось вырваться.

— Они его поймали! Это убийца! — крикнул Ричардс Мэри.

Она обернулась, сбросив капюшон, закрывавший ей лицо, и посмотрела на группу людей, подошедших к двуколке. Пленник уставился на девушку, щурясь от света, который бил ему в глаза; его одежда была покрыта паутиной, а лицо небритое и грязное: это был Гарри-разносчик.

— Кто это? — кричали все. — Вы его знаете?

Сквайр вышел из толпы и приказал подвести этого человека поближе, так, чтобы девушка могла хорошо его видеть.

— Что вам известно об этом малом? — спросил он Мэри. — Мы нашли его там, в запертой комнате, лежащим на каких-то мешках, и он говорит, что ровно ничего не знает о преступлении.

— Он из компании дяди, — медленно сказала Мэри, — и он пришел прошлой ночью в трактир и поссорился с хозяином. Дядя одержал верх и запер этого человека в той комнате, угрожая ему смертью. У него были все причины убить моего дядю, и никто кроме него не мог этого сделать. Он вам лжет.

— Но дверь была заперта снаружи; нам пришлось ее вышибать втроем, — возразил сквайр. — Он вообще не выходил из комнаты. Взгляните на его одежду; взгляните на его глаза, все еще ослепленные светом. Убийца — не он.

Разносчик украдкой поглядывал на своих стражей; его маленькие подлые глазки метались во все стороны, и Мэри тут же поняла: сквайр сказал чистую правду, Гарри-разносчик не мог совершить этого преступления. Он сидел в запертой комнате с тех пор, как трактирщик запер его там, то есть больше суток. Разносчик сидел в темноте и ждал, когда его выпустят, а за эти долгие часы кто-то пришел в трактир «Ямайка» и снова ушел, сделав свое дело, под покровом ночи.

— Тот, кто это сделал, ничего не знал об этом мерзавце, запертом в дальней комнате, — продолжал сквайр, — и, насколько я понимаю, как свидетель он нам сейчас бесполезен, потому что ничего не слышал и не видел. Но мы все-таки посадим этого человека в тюрьму и повесим, если он того заслуживает, а я бьюсь об заклад, что да. Но сперва он станет свидетелем обвинения и назовет нам имена сообщников. Один из них из мести убил трактирщика, и можете не сомневаться, мы выследим убийцу, если пустим по его следам всех собак в Корнуолле. А этого отведите в конюшню и держите там. Пусть один сторожит, а остальные пойдут со мной обратно в трактир.

Разносчика уволокли прочь, и он, понимая, что обнаружилось какое-то преступление и подозрение может пасть на него, наконец обрел дар речи и начал болтать о своей невиновности, жалобно взывая к милосердию и клянясь Святой Троицей, пока кто-то не стукнул его кулаком и не пригрозил вздернуть прямо здесь и сейчас, над дверью конюшни, если он не замолчит. Это утихомирило разносчика, и он принялся еле слышно богохульствовать, то и дело поглядывая крысиными глазками на Мэри, которая сидела над ним, в двуколке, в нескольких ярдах.

Девушка ждала, подперев подбородок ладонями, с откинутым назад капюшоном, и не слышала его богохульств и не видела узких бегающих глаз, потому что вспоминала другие, смотревшие на нее утром; она слышала другой голос, который сказал недавно спокойно и холодно о собственном брате: «Он за это умрет».

Ей вспомнилось признание, небрежно брошенное по пути на Лонстонскую ярмарку: «Я никого никогда не убивал — пока»; и цыганка на базарной площади: «У тебя на ладони кровь; однажды ты убьешь человека». Все мелочи, которые Мэри хотела бы забыть, снова всколыхнулись, обвиняя Джема: его ненависть к брату, его черствость и бессердечие, отсутствие чуткости, дурная кровь Мерлинов.

В ней-то все дело. Против крови не пойдешь. Порода свое возьмет. Джем пошел в трактир «Ямайка», как обещал, и его брат умер, как он и поклялся. Реальность предстала перед Мэри во всем своем безобразии и ужасе, и теперь она подумала, что лучше бы ей было остаться, чтобы Джем убил и ее тоже. Он был вор, и как вор в ночи он пришел сегодня и опять ушел. Мэри знала, что обвинение против него может быть выстроено последовательно, шаг за шагом, и сама она будет свидетелем; его окружат таким кольцом, из которого уже не вырваться. Ей нужно только подойти сейчас к сквайру и сказать: «Я знаю, кто это сделал», и они выслушают ее, все они. Они столпятся вокруг нее, как свора гончих, рвущихся в погоню, и след приведет к нему, за Тростниковый брод и через Труартское болото, на пустошь Двенадцати Апостолов. Может быть, Джем там сейчас спит, забыв о своем преступлении, ни о чем не тревожась, растянувшись на кровати в одиноком домике, где родились он и его братья. С наступлением утра Джем, оседлав лошадь, быть может, насвистывая, исчезнет прочь из Корнуолла навсегда — убийца, такой же, как некогда и его отец.

В своем воображении Мэри слышала топот его лошади по дороге, доносящийся издалека в ночной тиши, отбивающий tempo[2] прощания; но воображение подкреплялось рассудком, и звук, который она слышала, не был призрачным порождением ее фантазии, оказавшись настоящим топотом лошадиных копыт по дороге.

Мэри повернула голову и прислушалась. Нервы у нее были натянуты до предела; руки, которыми она придерживала плащ, стали холодными и влажными от пота.

Конский топот все приближался. Он отбивал спокойный, ровный ритм, ни торопливый, ни медленный, и ритмичная скачущая мелодия, которую всадник исполнял на дороге, эхом отзывалась в ее трепещущем сердце.

Теперь уже не одна она прислушивалась. Люди, которые сторожили разносчика, тихо переговаривались и смотрели на дорогу, и конюх Ричардс, который был с ними, поколебавшись, торопливо пошел в трактир за сквайром. Теперь, когда лошадь поднималась на холм, удары копыт разносились громко и звучали вызовом этой ночи, такой безмолвной и тихой, и когда всадник въехал на вершину, обогнул стену и оказался на виду, сквайр вышел из трактира в сопровождении своего слуги.

— Стойте! — крикнул он. — Именем короля! Я должен спросить, что вы делаете на дороге этой ночью?

Всадник натянул поводья и свернул во двор. Черная накидка с капюшоном, предназначенная для верховой езды, не позволяла угадать, кто перед ними, но когда он поклонился и обнажил голову, пышный ореол волос засиял белизной под луною, и голос, которым он ответил сквайру, был ласковым и приятным.

— Вы, должно быть, мистер Бассат из Норт-Хилла, — сказал он и наклонился в седле, держа в руке лист бумаги. — У меня здесь записка от Мэри Йеллан из трактира «Ямайка», девушка просит меня помочь ей в беде. Однако, судя по тому, какая компания здесь собралась, я вижу, что приехал слишком поздно. Вы, конечно, помните меня; мы встречались прежде. Я викарий из Олтернана.

Глава шестнадцатая

Мэри сидела одна в столовой дома священника и смотрела на тлеющий в камине торф. Она как следует выспалась и теперь чувствовала себя отдохнувшей и освеженной, но мир, которого она так жаждала, еще не снизошел в ее душу.

Все с ней были добры и терпеливы; возможно, слишком добры, это оказалось так внезапно и неожиданно после долгого напряжения. И сам мистер Бассат ласковой рукой неуклюже похлопал ее по плечу, как обиженного ребенка, и сказал с грубоватой добротой:

— Теперь вам нужно поспать и забыть все, через что вы прошли, и помнить, что все это уже позади, навсегда. Я обещаю вам, что скоро, очень скоро мы найдем человека, который убил вашу тетю, и на следующей сессии суда он будет повешен. А когда вы немного оправитесь от потрясения последних месяцев, то скажете, что вы хотели бы делать и куда хотели бы направиться.

Мэри внезапно утратила свою волю, пусть другие решают за нее. И когда Фрэнсис Дейви предложил ей кров, она согласилась, покорно и бесчувственно, понимая, что ее равнодушное «спасибо» отдает неблагодарностью. Она еще раз убедилась, как унизительно быть женщиной, когда упадок ее физических и душевных сил был воспринят окружающими как нечто естественное и неоспоримое.

Будь она мужчиной, с ней бы обходились грубо или в лучшем случае безразлично, и возможно, потребовали бы тут же поехать в Бодмин или Лонстон для дачи показаний, прекрасно понимая, что она сама найдет себе пристанище и сама отправится хоть на край света, когда все вопросы будут заданы. И она пошла бы прочь, как только ее отпустили бы, и нанялась бы на какой-нибудь корабль, отрабатывая проезд, простым матросом; или пустилась бы по дороге с единственной монеткой в кармане, но зато свободная душой и сердцем. Однако девушку, у которой болит голова и глаза на мокром месте, поскорее выпроваживают с места действия со вкрадчивыми словами и жестами; она — помеха и причина промедления, как всякая женщина и всякий ребенок после трагедии.

Викарий сам повез ее в двуколке — конюх сквайра ехал следом на его лошади, — и он по крайней мере обладал даром молчания, потому что вообще ее не расспрашивал и не бормотал напрасных слов сочувствия, которые все равно не были бы услышаны, а быстро ехал в Олтернан и прибыл туда, когда часы на его церкви пробили один раз.

Викарий разбудил свою экономку, жившую в соседнем доме, ту самую женщину, с которой Мэри разговаривала вечером, и велел ей пойти с ним и приготовить комнату для его гостьи, что экономка тут же и сделала, причем без болтовни и удивленных восклицаний, прихватив из своего собственного дома свежее постельное белье. Она развела огонь в камине и согрела возле него грубую шерстяную ночную рубашку, пока Мэри сбрасывала одежду; и когда постель для нее была готова и гладкие простыни отогнуты, Мэри позволила, чтобы ее отвели туда, как ребенка в колыбель.

Она уже закрыла было глаза, но тут чья-то рука неожиданно обхватила ее за плечо, и какой-то голос, убедительный и холодный, сказал девушке: «Выпейте это». Сам Фрэнсис Дейви стоял у кровати со стаканом в руке, и его странные глаза, бледные и лишенные выражения, смотрели прямо на гостью.

— Теперь вы будете спать, — сказал он, и по горькому вкусу девушка поняла, что он положил какой-то порошок в горячее питье, которое приготовил для нее, и что он сделал это, понимая ее беспокойную, измученную душу.

Последнее, что Мэри запомнила, — его руку у себя на лбу и эти неподвижные белые глаза, которые приказали ей всё забыть; и она тут же заснула, как он ей велел.

Когда девушка проснулась, было уже почти четыре часа дня, и четырнадцать часов сна сделали то, на что викарий и рассчитывал: умерили горе и притупили боль. Острота скорби по тете Пейшенс смягчилась, и горечь тоже. Разум говорил Мэри, что она не должна обвинять себя: она поступила так, как велела ей совесть. Правосудие прежде всего. Она оказалась настолько глупа, что не предвидела трагедии, — вот в чем была ошибка. Осталось сожаление, но сожаление не могло вернуть тети Пейшенс.

Именно так Мэри думала, пока вставала. Но когда она оделась и спустилась в столовую, где горел огонь и были задернуты занавески (викарий куда-то ушел по делу), старое ноющее ощущение опасности вернулось к ней, и девушке снова стало казаться, что вся ответственность за катастрофу лежит на ней. Перед ее мысленным взором все время стояло лицо Джема — такое, каким она его видела в последний раз: искаженное и осунувшееся в неверном тусклом свете, и в его глазах тогда была решимость, и даже в линии рта, которую она сознательно проигнорировала. Этот человек был непостижим и непонятен ей от начала до конца, с того первого утра, когда он пришел в буфетную трактира «Ямайка», и она добровольно закрыла глаза на правду. Мэри была женщиной, и безо всякой причины, земной или небесной, она любила его. Джем целовал ее, и она связана с ним навсегда. Прежде такая сильная, она чувствовала себя ослабевшей душою и телом, падшей и униженной, и ее гордость ушла вместе с независимостью.

Одно лишь слово викарию, когда тот вернется, и записка сквайру — и тетя Пейшенс будет отомщена. Джем умрет с веревкой на шее, как умер его отец; а она вернется в Хелфорд в поисках нитей своей прежней жизни, которые теперь лежат перепутанные и зарытые в землю.

Мэри встала с кресла у огня и принялась ходить по комнате, лелея мысль о правосудии, но при этом девушка все равно знала, что все это — хитрость, жалкая уловка, чтобы успокоить совесть, и что это слово никогда не будет ею сказано.

Она для Джема не опасна. Он уедет с песней на устах, смеясь над ней, и забудет всех — и ее, и брата, и Бога; а Мэри будет влачить сквозь годы, угрюмые и горькие, тяжкий груз молчания, и все будут смеяться над озлобленной старой девой, которую один раз в жизни поцеловали, и она не смогла этого забыть.

Цинизм и сентиментальность — вот две крайности, которых следовало избегать. Мэри расхаживала по комнате, и душа ее так же не знала покоя, как и тело, и девушке казалось, будто сам Фрэнсис Дейви наблюдает за ней, холодными глазами исследуя ее душу. Все-таки в комнате было что-то от хозяина. И теперь, в его отсутствие, Мэри могла вообразить его стоящим в углу у мольберта, с кистью в руке, глядящим в окно на дела давно минувших дней, на то, что когда-то было и прошло.

Рядом с мольбертом стояли холсты, прислоненные лицевой стороной к стене, и Мэри из любопытства повернула их к свету. Вот интерьер церкви — должно быть, его церкви, — написанный, кажется, в летние сумерки, с нефом, погруженным в тень. На арках, устремленных к кровле, лежал странный зеленый отблеск, и этот свет, такой внезапный и неожиданный, задержался в памяти девушки, когда она отложила картину в сторону. Поэтому она снова вернулась к ней и рассмотрела ее еще раз.

Возможно, этот зеленый отблеск был воспроизведен правдиво и является особенностью церкви в Олтернане, но он придавал всей картине какой-то призрачный и жутковатый вид, и Мэри подумала, что, будь у нее собственный дом, она не захотела бы, чтобы эта картина висела у нее на стене.

Девушка не могла выразить словами ощущение беспокойства, но казалось, будто некий дух, ничего не зная об этой церкви, нащупал путь в ее интерьер и вдохнул чуждую атмосферу в затененный неф. Поворачивая картины одну за другой, Мэри заметила во всех них какую-то одинаковую странность: прекрасный этюд пустоши под Бурым Вилли в весенний день, с облаками, клубящимися высоко в небе за каменной вершиной, был искажен темным колоритом, и самый контур облаков делал картину меньше. Пейзаж становился мрачным, и все тот же зеленый свет господствовал над всем.

И тут Мэри впервые призадумалась, не могло ли случиться так, что из-за того, что Фрэнсис Дейви родился альбиносом по прихоти природы, его чувство цвета каким-то образом оказалось нарушено и его зрение было ненормальным, неправильным. Это могло послужить объяснением, но даже теперь, после того, как она снова повернула холсты лицевой стороной к стене, ощущение беспокойства осталось. Она продолжала осматривать комнату, но это мало что ей дало: помещение было едва обставлено, украшений и книг не было вовсе. Даже на его письменном столе не оказалось корреспонденции, похоже, им пользуются редко. Мэри побарабанила пальцами по полированной поверхности, думая, не здесь ли он сидит и пишет свои проповеди, и непроизвольно открыла узкий выдвижной ящик стола. Он был пуст, и девушке тут же стало стыдно. Она уже собиралась его захлопнуть, как вдруг заметила, что уголок бумаги, которой ящик был выстлан, загнулся, и на обороте что-то нарисовано. Мэри схватила бумагу и взглянула на рисунок. На нем опять был запечатлен интерьер церкви, но на сей раз на скамьях собрались прихожане, и сам викарий стоял на кафедре. Сперва Мэри не заметила в рисунке ничего необычного; вполне естественно для викария, владеющего карандашом, выбрать такой сюжет. Но, посмотрев внимательней, девушка поняла, в чем дело.

Это был вовсе не рисунок, а карикатура, столь же гротескная, сколь и ужасная. Прихожане были в капорах и шалях, одетые в лучшую одежду, как для воскресной службы, но на их плечах вместо человеческих художник нарисовал овечьи головы. По-дурацки разинув рты, с тупой, бессмысленной торжественностью животные внимали проповеднику, и их копыта были сложены для молитвы. Каждая овечья морда была нарисована тщательно, как бы представляя живого человека, но выражения их были абсолютно одинаковыми: как у идиотов, которые ничего не знают и знать не хотят. Проповедник в черном одеянии и с ореолом волос был Фрэнсис Дейви; но он пририсовал себе волчью морду, и волк насмехался над стадом, сидящим внизу.

Это было издевательство, ужасное богохульство. Мэри быстро сложила рисунок и засунула бумагу обратно в ящик белой стороной кверху; затем она задвинула ящик, отошла от стола и снова села в кресло у огня. Она наткнулась на тайну и предпочла бы, чтобы эта тайна оставалась скрытой. Это ее ни в коей мере не касается и должно оставаться между рисовальщиком и его Богом.

Когда девушка услышала на дорожке снаружи шаги хозяина, то торопливо поднялась и отодвинула свечу от своего кресла, так, чтобы быть в тени, когда викарий войдет, чтобы он не мог обо всем догадаться по ее лицу.

Ее кресло стояло спинкой к двери, и Мэри сидела, ожидая его. Но Фрэнсис Дейви так долго не входил, что девушка наконец обернулась, чтобы прислушаться к его шагам, и тут увидела его, стоящего за креслом; он вошел бесшумно. Она вздрогнула от неожиданности, и тогда священник вышел на свет, извиняясь за свое внезапное появление.

— Простите, — сказал он, — вы не ожидали меня так скоро, и я прервал ваши мечты.

Девушка покачала головой и пробормотала извинения, после чего викарий сразу же спросил гостью о здоровье и о том, как она спала, одновременно снимая пальто и становясь перед огнем в своем черном одеянии священнослужителя.

— Вы что-нибудь ели сегодня? — спросил он, и когда Мэри сказала ему, что нет, он вынул часы и посмотрел на время — без нескольких минут шесть — и сравнил его с часами на письменном столе. — Вы уже однажды ужинали со мной, Мэри Йеллан, и поужинаете со мной опять, — сказал викарий, — но на этот раз, если вы не возражаете и если вы достаточно отдохнули, вы сами накроете на стол и принесете из кухни поднос. Ханна должна была все приготовить, и мы не станем опять ее беспокоить. Я же должен кое-что написать. Надеюсь, вы не возражаете?

Мэри уверила его, что отдохнула и больше всего хотела бы оказаться хозяину полезной. И тогда он кивнул и сказал: «Без четверти семь», и повернулся к ней спиной; она поняла, что ее отпустили.

Она отправилась на кухню, слегка выбитая из колеи внезапным появлением викария, и была рада, что он дал ей еще полчаса, потому что была еще плохо подготовлена к разговору. Возможно, ужин будет недолгим, и потом хозяин снова вернется к письменному столу и оставит ее наедине со своими мыслями. Лучше бы ей не открывать этот ящик. Память о карикатуре неприятно преследовала ее. Девушка чувствовала себя как ребенок, который узнал нечто, запрещенное родителями, и теперь, повесив голову, виноватый и пристыженный, боится, что язык выдаст его проступок. Ей было бы спокойнее, если бы она могла поесть одна здесь, в кухне, и если бы викарий обращался с ней как с прислугой, а не как с гостьей. А так ее положение неопределенно, потому что его учтивость и властность странно смешиваются. Мэри принялась собирать ужин, чувствуя себя как дома среди знакомых кухонных запахов, и с неохотой ожидая боя часов. На церкви пробило без четверти семь, время истекло; и она понесла поднос в столовую, надеясь, что чувства никак не отразились на ее лице.

Фрэнсис Дейви стоял спиной к огню, он уже придвинул к очагу стол. Хотя Мэри не смотрела на него, она чувствовала на себе испытующий взгляд хозяина и двигалась скованно. Она понимала также, что викарий что-то изменил в комнате, и краешком глаза увидела, что он разобрал мольберт и что картины больше не стоят у стены. Письменный стол до этого был в беспорядке, с наваленными на него бумагами и письмами, и хозяин, видимо, сжигал письма, потому что желтые, почерневшие обрывки лежали в пепле под торфом.

Они вместе сели за стол, и Фрэнсис Дейви предложил ей холодного пирога.

— Неужели любопытство умерло в Мэри Йеллан, раз она не спрашивает меня, что я делал сегодня весь день? — спросил он наконец, ласково подтрунивая над гостьей и тут же заставив ее лицо виновато вспыхнуть.

— Это не мое дело, где вы были, — ответила она.

— Вот тут вы ошиблись, — сказал викарий. — Это ваше дело. Весь день напролет сегодня я вмешивался в ваши дела. Вы ведь просили моей помощи, разве не так?

Мэри стало стыдно; она не знала, что ответить.

— Я еще не поблагодарила вас ни за то, что вы так быстро приехали в трактир «Ямайка», ни за то, что предоставили мне кров и ночлег. Вы считаете меня неблагодарной.

— Я этого не говорил. Я только удивлялся вашему терпению. Еще не пробило двух часов ночи, когда я отправил вас спать, а сейчас уже семь вечера. Много времени прошло, а мир не стоит на месте.

— Значит, вы сегодня не ложились спать?

— Я спал до восьми. А потом позавтракал и опять уехал. Мой серый конь захромал, и мне пришлось воспользоваться гнедым, так что дела пошли медленнее. Он трусил, как улитка, сначала в трактир «Ямайка», а оттуда — в Норт-Хилл.

— Вы были в Норт-Хилле?

— Мистер Бассат пригласил меня на завтрак. Нас было там восемь или десять человек, и только представьте эту картину: каждый выкрикивал собственное мнение в глухое ухо своего соседа. Трапеза затянулась, и я был рад, когда мы добрались до конца. Однако мы все единодушно решили, что убийца вашего дяди недолго пробудет на свободе.

— Мистер Бассат кого-нибудь подозревает? — Тон у Мэри был сдержанный, и она смотрела в свою тарелку. Девушке казалось, что она жует опилки.

— Мистер Бассат готов самого себя подозревать. Он опросил всех и каждого, кто живет здесь в радиусе десяти миль. Но, оказывается, еще всякие странные личности бродили прошлой ночью по дорогам, и имя им легион. Потребуется неделя, если не больше, чтобы добиться правды от каждого из них; но все равно мистера Бассата это не путает.

— Что сделали с… моей тетей?

— Сегодня утром их отвезли — обоих — в Норт-Хилл, там их и похоронят. Все уже устроено, вам не о чем беспокоиться. Ну, а что касается остального, поживем — увидим.

— А разносчик? Его не отпустили?

— Нет, он сидит под надежным замком и сотрясает воздух проклятьями. Мне этот тип не по душе. Да и вам, думаю, тоже.

Мэри отложила вилку, которую поднесла было к губам, и опять оставила еду нетронутой.

— Что вы имеете в виду? — спросила она настороженно.

— Только то, что вы не любите разносчика. Я вполне вас понимаю, ибо более неприятный и отталкивающий малый мне никогда еще не попадался. Я знаю от Ричардса, конюха мистера Бассата, что вы подозревали разносчика в убийстве и так и сказали самому сквайру. Отсюда мое заключение, что вы его не любите. Остается только пожалеть, что запертая комната доказывает его невиновность. Из этого человека получился бы отличный козел отпущения, и это избавило бы нас от многих неприятностей.

Викарий продолжал ужинать с отменным аппетитом, но Мэри было не до еды, и когда он предложил ей добавку, она отказалась.

— И что же сделал разносчик, чтобы до такой степени навлечь на себя ваше неудовольствие? — поинтересовался священник, не желая отступать от этой темы.

— Он однажды напал на меня.

— Так я и думал. Он соответствует определенному типу. Вы, конечно, не поддались ему?

— По-моему, я его сильно ушибла. Больше он меня не трогал.

— Могу себе представить. И когда это случилось?

— В Сочельник.

— После того, как я вас оставил у Пяти Дорог?

— Да.

— Я начинаю понимать. Значит, в ту ночь вы не вернулись в трактир? Вы столкнулись с трактирщиком и его друзьями на дороге?

— Да.

— И они взяли вас с собой на берег, чтобы получше позабавиться?

— Пожалуйста, мистер Дейви, не спрашивайте меня больше ни о чем. Я предпочла бы не говорить о той ночи, ни сейчас, ни в будущем, никогда больше. Есть вещи, которые лучше глубоко похоронить.

— Мы не будем говорить об этом, Мэри Йеллан. Я виню себя за то, что позволил вам тогда продолжать путь одной. Глядя на вас сейчас, на ваш ясный взгляд и чистую кожу, на то, как вы держите голову, и прежде всего на линию вашего подбородка, не скажешь, что на вас сильно отразилось то, что вы испытали. Слова приходского священника, быть может, немногого стоят, но вы выказали замечательную стойкость. Я восхищаюсь вами.

Мэри взглянула на него, потом опять отвела глаза и принялась крошить в руке кусочек хлеба.

— Когда я думаю о разносчике, — продолжил викарий немного погодя, щедро накладывая себе тушеного чернослива, — то чувствую, что убийца поступил очень неосторожно, не заглянув в запертую комнату. Возможно, его поджимало время, но минута или две вряд ли решили бы исход дела, а ему, бесспорно, следовало бы сделать свое дело тщательнее.

— Каким образом, мистер Дейви?

— Да заплатив разносчику сполна.

— Вы хотите сказать, что он мог убить и его?

— Вот именно. Гарри-разносчик живой не украшает мир, а мертвый он по крайней мере кормил бы червей. Таково мое мнение. Более того, если бы убийца знал, что разносчик напал на вас, у него была бы достаточно веская причина убить его дважды.

Мэри отрезала себе кусочек кекса, которого ей совсем не хотелось, и заставила себя поднести его к губам. Делая вид, будто ест, она пыталась сохранить самообладание. Однако рука, державшая нож, дрожала, и ничего хорошего из этого не вышло.

— Не понимаю, — сказала она, — какое я имею к этому отношение.

— Вы слишком скромного мнения о самой себе, — ответил викарий.

Они продолжали есть молча. Мэри сидела, опустив голову и неподвижно уставившись в тарелку. Инстинкт говорил ей, что Фрэнсис Дейви водит ее, как рыболов рыбу на леске. В конце концов она не выдержала и выпалила вопрос:

— Значит, мистер Бассат и все вы не слишком преуспели, и убийца все еще на свободе?

— Ну, не то чтобы мы совсем ничего не сделали. Некоторый прогресс уже есть. Разносчик, например, в безнадежной попытке спасти свою шкуру дает показания и выдает сообщников, стараясь изо всех сил, но он не очень нам помог. Мы получили от него неприкрашенный отчет о работе, проделанной на берегу в Сочельник, — в которой, по его словам, он не принимал участия, — а также смогли кое-как свести воедино долгие месяцы бесчинства, творившиеся до этого. Среди прочего мы услышали также о повозках, которые приходили в трактир «Ямайка» по ночам, и он назвал нам имена своих товарищей. Правда, только тех, кого знал. По-видимому, организация была гораздо больше, чем мы предполагали до сих пор.

Мэри ничего не сказала. Она отрицательно покачала головой, когда хозяин предложил ей чернослив.

— Фактически, — продолжал викарий, — разносчик зашел так далеко, что предположил, будто хозяин трактира «Ямайка» только считался их главарем, и что ваш дядя на самом деле получал приказы от кого-то, стоявшего над ним. Это, конечно, представляет всё в новом свете. Джентльмены разволновались и немного встревожились. Что вы скажете о теории разносчика?

— Полагаю, это возможно.

— Кажется, вы однажды высказали мне то же самое предположение?

— Может быть. Не помню.

— Если это так, может показаться, что неизвестный главарь и убийца, должно быть, одно и то же лицо. Вы согласны?

— Вполне вероятно.

— Это значительно сузило бы поле поисков. Можно пренебречь всем этим сбродом и поискать кого-то с мозгами и сильным характером. Вы когда-нибудь видели такого человека в трактире «Ямайка»?

— Нет, никогда.

— Он, должно быть, приходил и уходил тайком, возможно, под покровом ночи, когда вы и ваша тетя уже спали. Он не мог приезжать по большой дороге, потому что тогда вы услышали бы топот конских копыт. Но всегда есть вероятность, что этот человек приходил пешком, разве не так?

— Да, думаю, вы правы.

— В таком случае этот человек должен хорошо знать пустоши или, по крайней мере, эту местность. Один джентльмен предположил, что главарь живет где-то поблизости — там, откуда можно добраться пешком или верхом. Именно поэтому мистер Бассат намерен допросить каждого жителя в радиусе десяти миль, как я объяснил вам в начале ужина. Как видите, сеть сомкнется вокруг убийцы, и если он слишком замешкается, его поймают. Мы все убеждены в этом. Вы уже поужинали? Вы ели очень мало.

— Я не голодна.

— Мне очень жаль. Ханна подумает, что ее холодный пирог не оценили по достоинству. Я говорил вам, что видел сегодня вашего знакомого?

— Нет, не говорили. У меня здесь нет друзей, кроме вас.

— Спасибо, Мэри Йеллан. Это прекрасный комплимент, я польщен. Но, знаете, вы не вполне правдивы. У вас есть знакомый; вы мне сами говорили.

— Я не знаю, кого вы имеете в виду, мистер Дейви.

— Неужели? Разве брат трактирщика не возил вас на Лонстонскую ярмарку?

Мэри сжала руки под столом так, что ногти вонзились ей в ладони.

— Брат трактирщика? — повторила она, стараясь выгадать время. — Я с тех пор его не видела. Я думала, он уехал.

— Нет, Джем здесь с самого с Рождества. Он мне сам это сказал. Видите ли, он прослышал, что я приютил вас, и подошел ко мне и попросил вам передать следующее: «Скажите Мэри, что мне очень жаль». Именно так он и сказал. Я думаю, он имел в виду вашу тетю.

— Это все, что он просил передать?

— Я уверен, что он сказал бы больше, но нам помешал мистер Бассат.

— Мистер Бассат? Мистер Бассат был там, когда Джем говорил с вами?

— Ну конечно. В комнате находилось несколько джентльменов. Это было как раз перед тем, как я вечером уехал из Норт-Хилла, когда обсуждение на сегодня закончилось.

— Но почему Джем Мерлин присутствовал на обсуждении?

— Я полагаю, он имел на это право как брат погибшего. Непохоже, что он был сильно огорчен постигшей его утратой, похоже, они не ладили.

— А… а мистер Бассат и эти джентльмены допрашивали Джема?

— Они довольно много говорили с ним весь день. Похоже, что молодой Мерлин умен. Его ответы были в высшей степени проницательны. Должно быть, у него мозги куда лучше, чем были у его брата. Помнится, вы говорили мне, что он ведет несколько рискованный образ жизни. По-моему, ворует лошадей.

Мэри кивнула. Она водила пальцами по узору на скатерти.

— Кажется, он занимался этим от нечего делать, — сказал викарий, — но когда Джему представился случай использовать свой ум, он воспользовался им, и, полагаю, его тут не в чем винить. Несомненно, ему хорошо платили.

Ласковый голос изматывал Мэри нервы, каждое слово напоминало булавочный укол, и теперь девушка знала, что викарий победил и что она больше не может сохранять притворное равнодушие. Она подняла на него глаза, и с мольбой протянула к священнику руки. Ее самообладание кончилось.

— Что они с ним сделают, мистер Дейви? — спросила она. — Что они с ним сделают?

Бледные, лишенные выражения глаза смотрели на Мэри, и в первый раз она увидела, как по ним прошла какая-то тень и как в них мелькнуло удивление.

— Что сделают? — сказал он, явно озадаченный. — Зачем им что-нибудь делать? Полагаю, молодой Мерлин помирился с мистером Бассатом, и больше ему бояться нечего. Вряд ли они припомнят ему старые грехи после того, как он сослужил округе такую службу.

— Я вас не понимаю. Какую службу?

— Ваш ум сегодня работает медленно, Мэри Йеллан, или, возможно, это я говорю загадками. Разве вы не знали, что это Джем Мерлин донес на своего брата?

Мэри глупо уставилась на викария, ее мозг застопорился и отказывался работать. Она повторила за ним, как ребенок, который заучивает урок:

— Джем Мерлин донес на своего брата?

Викарий отодвинул тарелку и начал составлять все на поднос.

— Разумеется, — сказал он. — По крайней мере, мистер Бассат дал мне так понять. По-видимому, сам сквайр столкнулся с вашим другом в Лонстоне в канун Рождества и увез его в Норт-Хилл, попытавшись осуществить свой план. «Ты украл мою лошадь, — сказал он, — и ты такой же негодяй, как и твой брат. В моей власти завтра же упечь тебя в тюрьму, и ты с десяток лет, если не больше, не увидишь ни одной лошади. Но ты можешь убираться восвояси, если представишь мне доказательства того, что твой брат занимается в трактире „Ямайка“ именно тем, чем я думаю». Ваш молодой друг попросил дать ему время подумать; а когда время истекло, то покачал головой. «Нет, — заявил он, — ловите Джосса сами, если вам так хочется. Будь я проклят, если свяжусь с законом». Но сквайр сунул ему под нос официальную бумагу. «Взгляни сюда, Джем, — сказал он, — и скажи, что ты об этом думаешь. В канун Рождества произошло самое ужасное кораблекрушение с тех пор, как прошлой зимой „Леди Глостер“ выбросило на берег выше Пэдстоу. Ну что, не передумал?» Из того, что было дальше, я слышал совсем немного — не забудьте, что люди приходили и уходили все время, — но, видимо, ваш друг сорвался с цепи и пробегал всю ночь, а потом вернулся вчера утром, когда все уже думали, что его и след простыл, подошел прямо к сквайру, выходившему из церкви, и сказал как ни в чем не бывало: «Очень хорошо, мистер Бассат, вы получите ваше доказательство». Именно поэтому я только что заметил вам, что у Джема Мерлина мозги лучше, чем у его брата.

Викарий убрал посуду со стола и отнес поднос в угол, но продолжал прохаживаться у камина, время от времени присаживаясь в узкое кресло с высокой спинкой. Мэри не замечала его движений. Она тупо смотрела перед собой в пространство; ее рассудок раскалывался от только что услышанного: обвинение, которое она с таким страхом и с такой болью воздвигла против любимого человека, рассыпалось, как колода карт.

— Мистер Дейви, — медленно проговорила она, — наверное, я самая большая дура, которая когда-либо рождалась в Корнуолле.

— Похоже, что так, Мэри Йеллан, — сказал викарий.

Его сухой тон, особенно резкий после того ласкового голоса, к которому она привыкла, сам по себе прозвучал как упрек, и она приняла этот упрек со смирением.

— Что бы ни случилось, — продолжала Мэри, — теперь я могу смотреть в будущее смело и не стыдясь.

— Я рад, — сказал священник.

Она откинула волосы с лица и улыбнулась — в первый раз с тех пор, как он ее узнал. Тревога и страх наконец оставили ее.

— Что еще сказал и сделал Джем Мерлин? — спросила Мэри.

Викарий взглянул на карманные часы и со вздохом положил их на место.

— К сожалению, у меня нет времени дальше рассказывать вам, — сказал он. — Сейчас уже почти восемь. Время бежит слишком быстро. Я думаю, мы уже достаточно поговорили о Джеме Мерлине.

— Скажите мне одно — он был в Норт-Хилле, когда вы уехали?

— Был. Фактически именно его последнее замечание и заставило меня поспешить домой.

— Что же он вам сказал?

— Он обращался не ко мне. Он объявил о своем намерении сегодня вечером съездить к кузнецу в Уорлегган.

— Мистер Дейви, вы опять говорите загадками.

— Ну что вы, Мэри, вовсе нет. От Норт-Хилла до Уорлеггана путь далекий, но я уверен, что Джим найдет дорогу в темноте.

— А почему это вас интересует?

— Джем покажет кузнецу гвоздь, который нашел в вереске, в поле за трактиром «Ямайка». Гвоздь этот выпал из подковы; конечно, работа была выполнена небрежно. Гвоздь новый, а Джем Мерлин, будучи конокрадом, знает работу каждого кузнеца на пустошах. «Смотрите, — сказал он сквайру. — Я нашел это сегодня утром в поле за трактиром. Теперь, когда вы все обсудили и я вам больше не нужен, я поеду в Уорлегган, с вашего разрешения, и брошу это в лицу Тому Джори, упрекнув его в скверной работе».

— И что из этого? — недоумевала Мэри.

— Вчера было воскресенье, правда? А в воскресенье ни один кузнец не станет заниматься своим ремеслом, если только не питает большого уважения к заказчику. Лишь один путник проехал вчера мимо кузницы Тома Джори и попросил у него новый гвоздь для своей хромой лошади, и было это, полагаю, где-то около семи часов вечера. После чего путник продолжил свое странствие в сторону трактира «Ямайка».

— Откуда вы это знаете? — спросила Мэри.

— Потому что этим путником был викарий из Олтернана.

Глава семнадцатая

В комнате воцарилось молчание. Хотя огонь горел все так же ровно, в воздухе повеяло холодом. Каждый ждал, пока другой заговорит, и Мэри услышала, как Фрэнсис Дейви сглотнул. Наконец она посмотрела ему в лицо и увидела то, что и ожидала: бледные, неподвижные глаза, устремленные на нее через стол, более уже не холодные, а наконец-то горящие на белой маске лица. Теперь девушка все поняла, но по-прежнему не говорила ни слова. Она цеплялась за неведение как за средство защиты и старалась выиграть время, которое одно могло стать ее союзником.

Его глаза вынудили ее заговорить, и Мэри, продолжая греть руки у огня, заставила себя улыбнуться:

— Вам сегодня нравится быть таинственным, мистер Дейви.

Викарий ответил не сразу. Мэри опять услышала, как он сглотнул, после чего священник подался вперед в своем кресле, резко сменив тему.

— Вы сегодня утратили свою веру в меня еще до моего прихода, — сказал он. — Вы подошли к моему столу и обнаружили рисунок; он вас напутал. Нет, я вас не видел; я не подглядываю в замочные скважины; но я понял, что бумагу трогали. Вы сказали себе, как говорили и прежде: «Что же за человек этот викарий из Олтернана?» И когда вы услышали мои шаги на дорожке, то притаились в своем кресле там, у огня, чтобы не смотреть мне в лицо. Не избегайте меня, Мэри Йеллан. Нам больше незачем притворяться, и мы можем быть откровенны друг с другом, вы и я.

Мэри повернулась к нему и снова отвернулась: она боялась прочитать то, что было в глазах священника.

— Мне очень жаль, что я подошла к вашему столу, мистер Дейви. Такой поступок непростителен, и я сама не понимаю, как могла это сделать. Что же касается рисунка, то я ничего не понимаю в таких вещах и не могу сказать, хорош он или плох.

— Не важно, хорош он или плох, важно, что он испугал вас.

— Да, мистер Дейви, это правда.

— Вы опять сказали себе: «Этот человек — странный каприз природы, и его мир — это не мой мир». Вы были правы, Мэри Йеллан. Я живу в прошлом, когда люди были не так смиренны, как сегодня. Нет, нет, меня не привлекают герои в ботфортах, узких штанах и остроносых туфлях — они никогда не были моими друзьями, — но давным-давно, в самом начале времен, реки и море были одним целым, и старые боги бродили по холмам. Вот это — мое время.

Викарий поднялся с кресла и теперь стоял у огня: тонкая черная фигура с белыми волосами и бесцветными глазами; и голос его теперь был ласков, как тогда, когда Мэри услышала его впервые.

— Будь вы студентом, вы бы меня поняли, — сказал он, — но вы женщина, живущая в девятнадцатом столетии, и поэтому мой язык вам странен. Да, я игра природы и игра времени. Я не из этого мира, и я был рожден с недобрым чувством к нынешнему веку и с недобрым чувством к человечеству. Мир и покой очень трудно обрести в девятнадцатом столетии. Тишины больше не осталось, даже здесь, на пустошах. Я думал найти ее в христианской церкви, но догма вызывала у меня отвращение, и все основание христианства построено на сказке. Сам Христос — это деревянная фигура на носу корабля, кукла, которую человек создал сам. Впрочем, мы можем поговорить обо всем этом позже, вдали от жара и суеты погони. У нас впереди вечность. По крайней мере, у нас хотя бы нет повозок и багажа, и мы сможем путешествовать налегке, как путешествовали в старину.

Мэри посмотрела на собеседника, вцепившись руками в кресло.

— Я вас не понимаю, мистер Дейви.

— А вот и нет, вы меня прекрасно понимаете. Теперь вы знаете, что это я убил хозяина трактира «Ямайка», и его жену тоже, да и разносчик не остался бы в живых, если бы я знал о его существовании. У себя в голове вы уже сложили по кусочкам всю историю, пока я сейчас говорил с вами. Вы знаете, что именно я направлял каждое движение вашего дяди, и что он был главарем только по названию. Я сидел здесь по ночам, а в вашем кресле сидел он, и перед нами на столе была разложена карта Корнуолла. Джосс Мерлин, гроза округи, мял в руках шляпу и теребил волосы на лбу, когда я говорил с ним. Он был как играющий ребенок, беспомощный без моих приказов, жалкий хвастливый драчун, который едва знал, где право, где лево. Его тщеславие прочно связывало нас, и чем больше росла его дурная слава среди товарищей, тем больше он был доволен. Нам сопутствовал успех, и трактирщик хорошо служил мне; больше никто не знал тайны нашего партнерства. Вы стали тем камнем, Мэри Йеллан, о который мы споткнулись с размаху. Когда вы, с вашими широко раскрытыми любознательными глазами и смелым пытливым умом появились среди нас, я понял, что конец близок. В любом случае мы доиграли партию, и пришло время закончить игру. Как же докучали вы мне своей смелостью и своей совестью, и как же я восхищался вами одновременно! Конечно, вы должны были услышать меня в пустой комнате для гостей в трактире, и пробраться вниз, в кухню, и увидеть веревку на балке; это стало вашим первым испытанием. А потом вы крадетесь по пустоши за своим дядей, у которого назначено свидание со мной на Ратфоре, и, потеряв его в темноте, натыкаетесь на меня и делаете меня своим наперсником. Что ж, я стал вашим другом и дал вам хороший совет, не правда ли? Поверьте, даже сам судья не мог бы сказать лучше. Ваш дядя ничего не знал о нашем странном союзе, да он и не понял бы. Он сам накликал на себя смерть своим неповиновением. Я кое-что знал о вашей решимости и о том, что вы выдадите его при первом же случае. Следовательно, он не должен был вам его подавать, и только время успокоило бы ваши подозрения. Но вашего дядю угораздило допиться до безумия в канун Рождества и, действуя вслепую, как дикарь и как дурак, он разжег пожар на всю страну. Тогда я понял, что трактирщик выдал себя и с веревкой на шее разыграет свою последнюю карту и назовет мое имя. Поэтому он должен был умереть, Мэри Йеллан, и ваша тетя, которая была его тенью; и окажись вы в трактире «Ямайка» прошлой ночью, когда я проходил мимо, вы тоже… Нет, вы бы не умерли.

Фрэнсис Дейви наклонился к ней и, взяв за обе руки, поднял ее на ноги, так, чтобы она стояла вровень с ним, глядя ему в глаза.

— Нет, — повторил викарий, — вы бы не умерли. Вы поехали бы со мной, как поедете сегодня.

Мэри пристально смотрела на священника, следя за его глазами. Они ничего не сказали ей — глаза оставались ясны и холодны, как и прежде, — но он держал ее за запястья крепкой хваткой и не думал отпускать.

— Вы ошибаетесь, — сказала Мэри. — Вы убили бы меня вчера, как убьете сейчас. Я не поеду с вами, мистер Дейви.

— Смерть или бесчестье? — спросил он, улыбаясь, и тонкая линия губ сломала маску его лица. — Я не ставлю вас перед таким выбором. Ваше представление о мире почерпнуто из старых книг, Мэри, где зло прячет хвост под плащом и извергает пламя из ноздрей. Вы доказали, что вы опасный противник, и я предпочитаю иметь вас на своей стороне. Видите, я воздал вам должное. Вы молоды, и в вас есть определенная грация, которую мне очень не хотелось бы разрушить. Кроме того, со временем мы соберем осколки нашей прежней дружбы, которая разбилась сегодня.

— Вы были правы, обращаясь со мной как с ребенком и дурой, мистер Дейви, — сказала Мэри. — Я была и тем, и другим с тех пор, как в тот ноябрьский вечер наткнулась на вас на пустоши. Дружба между нами была сплошной насмешкой и позором. Вы давали мне советы, когда на ваших руках еще не высохла кровь невинного человека. Мой дядя по крайней мере был честен; пьяный или трезвый, он болтал о своих преступлениях на весь мир, и по ночам они ему снились — к его ужасу. Но вы — вы носите одежду священника, чтобы укрыться от подозрений; вы прячетесь за крестом. Вы говорите мне о дружбе…

— Ваш бунт и ваше отвращение тем более мне нравятся, Мэри Йеллан, — ответил он. — В вас есть проблески огня, которым обладали женщины былых времен. Вашим обществом не следует пренебрегать. Вот что, давайте оставим религию за рамками нашей дискуссии. Когда вы узнаете меня получше, мы к ней вернемся, и я расскажу вам, как искал спасения от самого себя в христианстве и обнаружил, что оно выстроено на ненависти, зависти и жадности — на всех атрибутах цивилизации, сотворенной человеком, тогда как старое языческое варварство было голым и чистым. Душа моя отвратилась… Бедная Мэри, вы обеими ногами стоите в девятнадцатом веке, и ваше смущенное личико, похожее на лицо сбитого с толку фавна, смотрит на меня, признающего, что я урод, позорящий ваш уютный маленький мир. Вы готовы? Ваш плащ висит в прихожей, и я жду.

Мэри прижалась к стене, глядя на часы; но викарий по-прежнему держал ее запястья и стиснул их еще сильнее.

— Поймите меня, — ласково сказал он, — дом пуст, вы это знаете, и жалкую вульгарность ваших криков никто не услышит. Добрая Ханна у себя дома, у своего очага, по другую сторону от церкви. Я сильнее, чем вы думаете. Бедный белый хорек выглядит достаточно хрупким и вводит вас в заблуждение, не так ли? Но ваш дядя знал мою силу. Ради собственного спокойствия я не хочу причинить вам боль, Мэри Йеллан, не хочу испортить ту малую толику красоты, которой вы обладаете. Но мне придется это сделать, если вы будете сопротивляться. Ну же, где тот дух приключений, который стал частью вашей натуры? Где ваши смелость и отвага?

По тому, как викарий смотрел на часы, она видела, что он, должно быть, уже почти исчерпал свой запас времени. Он умело скрывал свое нетерпение, но оно чувствовалось в блеске его глаз и в плотно сжатых губах. Была половина девятого, и Джем, видимо, уже поговорил с кузнецом из Уорлеггана. Их отделяло от него миль двенадцать, не больше. И Джем был не такой дурак, как Мэри до сегодняшнего дня. Она прикинула, каковы шансы на поражение и на успех. Если сейчас она отправится с Фрэнсисом Дейви, то станет для него обузой и затормозит его передвижение: это неизбежно, и он, должно быть, сознательно идет на этот риск. Погоня будет следовать за ним по пятам; и в конце концов ее присутствие выдаст его. А если Мэри откажется — ну что ж, тогда в лучшем случае у нее в сердце будет нож, ибо этот человек не станет обременять себя раненой спутницей, как бы он ей ни льстил.

Викарий назвал ее отважной и одержимой духом приключений. Что ж, он увидит, куда заведет ее смелость, поймет, что она не хуже него может рисковать жизнью. Если священник безумен — а Мэри была уверена, что это так, — что ж, тогда его безумие навлечет на него погибель; если же он не сумасшедший, она опять станет тем самым камнем преткновения, которым была для него с самого начала, противопоставив свой девичий ум его изощренному мозгу. На ее стороне правота и вера в Бога, а он — отверженный в аду, который создал себе сам.

И Мэри улыбнулась и посмотрела ему в глаза, приняв решение.

— Я поеду с вами, мистер Дейви, — ответила она, — но я окажусь для вас бельмом на глазу и камнем под ногами. В конце концов вы об этом пожалеете.

— Поедемте, как враг или как друг — мне все равно, — ответил он. — Если вы станете жерновом у меня на шее, то только больше мне будете нравиться. Вы скоро отбросите свою манерность и все те жалкие побрякушки цивилизации, которые впитали с детства. Я научу вас жить, Мэри Йеллан, так, как мужчины и женщины не живут уже четыре тысячи лет, если не больше.

— Вы увидите, что нам с вами не по дороге, мистер Дейви.

— Дорога? А кто говорит о дороге? Мы поедем по пустошам и холмам и будем ступать по граниту и вереску, как друиды до нас.

Мэри могла бы рассмеяться ему в лицо, но викарий открыл перед нею дверь, и она насмешливо поклонилась ему, выходя в коридор. Девушка была переполнена бешеным духом приключений, она не боялась его и не боялась ночи. Все это не имело значения, потому что человек, которого она любила, был свободен и не запятнан кровью. Мэри могла любить его не стыдясь и кричать об этом, если бы захотела; она знала, что он для нее сделал, и знала, что он опять придет к ней. Мэри представила себе, как услышит, что Джем скачет по дороге вдогонку за ними, и услышит его окрик и победный клич.

Фрэнсис Дейви привел Мэри в конюшню, где стояли оседланные лошади. К этому она не была готова.

— Разве вы не собираетесь взять двуколку?

— А разве вы и так не достаточно большая обуза, без всякого багажа? — ответил викарий. — Нет, Мэри, мы должны путешествовать легко и свободно. Вы можете ездить верхом; всякая женщина, рожденная на ферме, умеет это делать. А я буду держать вашу уздечку. Увы, быстроты я не могу вам обещать, ибо гнедой сегодня хорошо поездил и теперь мало на что способен; ну, а серый, как вам известно, хромает и не покроет большого расстояния. Ах, Беспокойный, ты и не знаешь, но в этом отъезде наполовину виноват ты. Когда ты потерял гвоздь в вереске, то этим предал своего хозяина. В наказание тебе придется нести на своей спине женщину.

Ночь выдалась темная, воздух был пропитан сыростью, а ветер — пронизывающий. Небо сплошь затянуло низкими облаками, закрывшими луну. Их путь не будет освещен, и лошади будут передвигаться в темноте. Казалось, все складывается против Мэри, и сама ночь благоволит викарию из Олтернана. Мэри взобралась в седло, раздумывая, удастся ли ей криком и отчаянным призывом на помощь разбудить спящую деревню, но как только в ее мозгу мелькнула эта мысль, она почувствовала, что его рука вдевает ее ногу в стремя. Взглянув на своего спутника, она заметила блеск стали под его накидкой; он поднял голову и улыбнулся.

— Что за глупости приходят вам в голову, Мэри, — сказал он. — В Олтернане рано ложатся спать, и к тому времени, как мои соседи поднялись бы с постели и протерли глаза, я был бы уже далеко на пустоши, а вы — вы лежали бы ничком на длинной мокрой траве вместо подушки, лишенная вашей юности и красоты. Ну же: если у вас мерзнут руки и ноги, езда согреет их, и Беспокойный хорошо понесет вас.

Мэри ничего не сказала, но взяла поводья. Теперь она зашла слишком далеко в своей азартной игре и должна довести ее до конца.

Викарий сел на гнедого, к которому серый был привязан за уздечку, и они отправились в свое фантастическое путешествие, как два пилигрима.

Когда они проехали мимо безмолвной церкви, темной и уединенной, и она осталась позади, викарий широким жестом снял свою черную широкополую шляпу и обнажил голову.

— Жаль, что вы не слышали моих проповедей, — мягко сказал он. — Прихожане сидели на скамьях, словно овцы, в точности как я их нарисовал, с разинутыми ртами и спящими душами. Церковь была крышей у них над головой, с четырьмя каменными стенами, и только потому, что когда-то ее благословили человеческие руки, эти идиоты считали ее святой. Они не знают, что под ее фундаментом лежат кости их языческих предков, что на старых гранитных алтарях совершались жертвоприношения еще задолго до того, как Христос умер на своем кресте. Я стоял в церкви в полночь, Мэри, и слушал тишину. Есть шорох в воздухе и шепот беспокойства, которое зародилось глубоко в земле и не знает ничего о церкви и об Олтернане.

Его слова нашли отклик в душе Мэри и перенесли ее назад, в темный коридор трактира «Ямайка». Она вспомнила, как стояла там рядом с лежащим на земле мертвым дядей, и от стен исходило ощущение ужаса, причем застарелого. Его смерть — ничто, это всего лишь повторение того, что было прежде, в давно прошедшие времена, когда на холме, на котором сегодня стоит «Ямайка», не было ничего, кроме вереска и камня. Мэри вспомнила, как задрожала, будто ее коснулась холодная, нечеловеческая рука; она и теперь дрожала, глядя на Фрэнсиса Дейви с его белыми волосами и глазами, глазами, которые смотрели в прошлое.

Они доехали до границы пустоши и до проселочной дороги, ведущей к броду, и двинулись дальше, через ручей, в огромное черное сердце пустоши, где не было ни дорог, ни тропинок, а только пучки жесткой травы и мертвый вереск. То и дело лошади спотыкались о камни или увязали в мягкой земле, окаймляющей болота, но Фрэнсис Дейви находил дорогу, как ястреб в небе, мгновение помедлив и вглядевшись в траву внизу, он затем опять сворачивал и углублялся на твердую почву.

Скалистые вершины вздымались вокруг них и закрывали мир, оставшийся позади, и две лошади затерялись среди набегающих холмов. Бок о бок они пробирались сквозь мертвый папоротник — короткими, неестественными шагами.

Надежды Мэри стали увядать, и она оглядывалась на черные холмы, которые подавляли ее. Целые мили протянулись между нею и Уорлегганом, и Норт-Хилл уже принадлежал другому миру. В этих пустошах было старое волшебство, которое делало их неприступными, относящимися к вечности. Фрэнсис Дейви знал их тайну и уверенно продвигался сквозь тьму, как слепой в своем доме.

— Куда мы направляемся? — спросила она наконец, и ее спутник обернулся к ней, улыбаясь под широкополой шляпой, и указал на север.

— Уже совсем скоро слуги закона будут расхаживать по берегам Корнуолла, — сказал он. — Я говорил вам это во время нашего последнего путешествия, когда вы ехали со мной из Лонстона. Но сегодня и завтра нам не встретится эта помеха; только чайки и дикие птицы обитают на скалах от Боскастла до Хартленда. Атлантика — мой давний друг; быть может, дикий и более беспощадный, чем мне хотелось бы, но все-таки друг. Я думаю, вы слышали о больших кораблях, Мэри Йеллан, хотя в последнее время эта тема вам неприятна; но именно корабль и увезет нас из Корнуолла.

— Значит, мы собираемся покинуть Англию, да, мистер Дейви?

— А что бы вы предложили? После того, что случилось сегодня, викарий из Олтернана должен порвать со Святой Церковью и снова стать беглецом. Вы увидите Испанию, Мэри, и Африку, и кое-что узнаете о солнце. Вы почувствуете песок пустыни у себя под ногами, если захотите. Мне все равно, куда мы направимся; выбор за вами. Почему вы улыбаетесь и качаете головой?

— Я улыбаюсь потому, что все, о чем вы говорите — нереально, мистер Дейви, и невозможно. Вы прекрасно знаете, что я убегу от вас при первом же удобном случае и, возможно, в первой же деревне. Сегодня я поехала с вами, потому что иначе вы бы меня убили, но при свете дня, на виду у людей вы будете так же беспомощны, как я сейчас.

— Ну что ж, попробуйте, Мэри Йеллан. Я готов рискнуть. В своей счастливой самоуверенности вы забыли, что северное побережье Корнуолла вовсе не похоже на южное. Вы говорили мне, что прибыли из Хелфорда, где прелестные тропинки вьются вдоль берега реки и где ваши деревни нанизаны одна на другую, а на большой дороге стоят дома. Однако наше северное побережье далеко не столь гостеприимно, вы сами это увидите. Оно такое же пустынное и нехоженое, как и эти пустоши, и вы не увидите здесь ни единого человеческого лица, кроме моего, пока мы не доберемся до той гавани, которую я имею в виду.

— Тогда позвольте вас заверить, — сказала Мэри с вызовом, порожденным страхом, — позвольте вас заверить, что ничего не изменится, даже если мы доберемся до моря и до вашего корабля, и берег останется позади. Назовите какую угодно страну, Африку или Испанию, неужели вы думаете, что я последую туда за вами и не разоблачу вас, страшного убийцу?

— К тому времени вы забудете об этом, Мэри Йеллан.

— Забуду, что вы убили сестру моей матери?

— Да, это и многое другое. Забудете пустоши, и трактир «Ямайка», и как ваши собственные неловкие ножки случайно вывели вас на мой путь. Забудете свои слезы на большой дороге из Лонстона и того молодого человека, который был их причиной.

— Вам нравится переходить на личности, мистер Дейви?

— Мне нравится задевать вас за живое. О, не кусайте губы и не хмурьтесь. Я угадываю ваши мысли. Я уже говорил вам, что в свое время слушал исповеди, и знаю женские мечты лучше вас самой. В этом мое преимущество перед братом трактирщика.

Тонкая полоска улыбки опять проступила на его лице, и девушка отвернулась, чтобы не видеть глаз, которые унижали ее.

Они ехали молча, и через некоторое время Мэри показалось, что ночная тьма усилилась и воздух сгустился. Она уже не могла, как прежде, видеть окружающие ее холмы. Кони осторожно выбирали дорогу, они то и дело замедляли шаг и храпели, будто от страха, не зная, куда ступить. Земля стала сырой и ненадежной, и хотя Мэри больше ничего не могла видеть вокруг, она, почувствовав под собой мягкую, податливую траву, поняла, что вокруг болота.

Вот почему испугались лошади. Мэри взглянула на своего спутника, пытаясь разгадать его настроение. Подавшись вперед, викарий напряженно всматривался в темноту, которая с каждой минутой становилась все гуще и непроницаемей. Девушка увидела по его напряженному профилю и тонким губам, сжатым плотно, как капкан, что он полностью сосредоточен на их передвижении, чреватом новой внезапной опасностью. Нервозность лошади передалась всаднице, и Мэри подумала о том, как выглядят эти же болота при ярком свете дня, как, наверное, развеваются на ветру коричневые метелки травы, а поодаль высокие тонкие камыши дрожат и шелестят при малейшем дуновении, толпясь и двигаясь, как единое целое, а внизу под ними черная вода ждет в тишине. Мэри знала, что даже коренные жители пустошей способны заблудиться и сделать неверный шаг, и тот, кто только что шел уверенно, может внезапно оступиться и утонуть. Фрэнсис Дейви знал пустоши, но даже он не был непогрешим и мог сбиться с пути.

Ручей журчал и пел свою песню; можно было услышать за милю, как он бежит по камням. Но вода болот не издавала ни звука, и первая ошибка могла стать здесь последней. Ее нервы были напряжены в ожидании, и полубессознательно девушка приготовилась выброситься из седла, если ее лошадь вдруг внезапно пошатнется в болезненном рывке, и как слепая, забьется в опутавших ее сорняках. Мэри услышала, как ее спутник сглотнул, и эта его привычка еще больше обострила ее страх. Викарий смотрел по сторонам, сняв шляпу, чтобы лучше видеть, и влага уже блестела в его волосах и оседала на одежде. Мэри смотрела, как сырая дымка поднимается из низины. Она чувствовала кислый и гнилой запах камышей. А затем прямо перед ними, преграждая им дальнейший путь, выкатилась из ночи огромная волна густого тумана, белая стена, поглотившая все запахи и звуки.

Фрэнсис Дейви натянул поводья, и обе лошади послушались его мгновенно, дрожа и всхрапывая, и пар от их боков смешивался с туманом.

Они немного подождали, потому что туман на пустоши может откатиться столь же внезапно, как пришел; но на этот раз не было ни тонких просветов воздуха, ни тающих нитей. Он навис вокруг, словно сети паука.

Затем Фрэнсис Дейви повернулся к Мэри. Рядом с ней он казался призраком, с туманом на ресницах и в волосах и с белой маской лица, как всегда непроницаемой.

— И все-таки боги пошли против меня, — сказал он. — Я с давних пор знаю эти туманы; они не поднимутся несколько часов. Двигаться дальше среди болот было бы еще большим безумием, чем вернуться. Мы должны ждать рассвета.

Мэри ничего не сказала; к ней вернулись прежние надежды. Но как только в голову девушке пришла эта мысль, она сразу вспомнила, что туман препятствует погоне и что он в равной мере враждебен по отношению и к преследователю, и к преследуемому.

— Где мы? — спросила она, и при этих словах викарий снова взял ее уздечку и повел коней налево, прочь от низины, пока податливая трава не сменилась жестким вереском и шаткими осыпающимися камнями. Однако белый туман двигался вместе с ними шаг за шагом.

— Ничего, мы сможем здесь отдохнуть, Мэри Йеллан, — сказал священник, — и пещера станет вам кровом, а гранит — ложем. Завтра, быть может, вернет вас в обычный мир, но сегодня вы будете спать на Ратфоре.

Лошади пригнулись от напряжения и медленно и тяжело стали выбираться из тумана на черные холмы.

А потом Мэри сидела, как призрачное видение, завернутая в плащ, прислонясь спиной к выщербленному камню. Она подтянула колени к подбородку, плотно обхватив их руками, но даже несмотря на это сырой воздух пробирался между складками плаща и холодил ей кожу. Огромная зубчатая вершина скалы вздымалась в небо над туманом, как корона, а под ними висели плотные и неподвижные облака, массивная стена, которую невозможно преодолеть.

Воздух здесь был чист и кристально ясен, этот мир не интересовался миром внизу, где живым существам приходилось брести в тумане наугад. Здесь ветер шептался в камнях и шевелил вереск; здесь дуновение, острое как нож и такое же холодное, овевало поверхность алтарных плит и эхом отдавалось в пещерах. Все эти звуки смешивались воедино, и воздух наполнялся легким шумом.

Затем они опять затихали и таяли в отдалении, и прежняя мертвая тишина спускалась на это место. Лошади укрылись за валуном, касаясь друг друга головами, но даже они вели себя тревожно и и то и дело беспокойно оглядывались на хозяина. Он сидел отдельно, на расстоянии нескольких футов от своей спутницы, и иногда она чувствовала на себе его внимательный взгляд: викарий взвешивал шансы на успех. Мэри все время была настороже, постоянно готовая к нападению; и стоило ему внезапно пошевелиться или повернуться на своей каменной плите, как ее руки тут же отрывались от колен и ждали, ее кулаки сжимались сами собой.

Фрэнсис Дейви велел ей спать, но сон не придет к Мэри этой ночью.

А если сон все же коварно подкрадется к ней, девушка будет бороться с ним и отбиваться от него руками, стараться победить его так же, как она должна победить своего врага. Мэри знала, что сон может овладеть ею внезапно, прежде чем она это поймет, а потом она проснется от прикосновения холодных рук к ее горлу, видя над собой бледное лицо. Она увидит короткие белые волосы, ореолом обрамляющие лицо викария, и застывшие, давленные всякого выражения глаза, горящие светом, который она знала прежде. Здесь его царство, и он один в тишине: огромные искривленные пики гранита защищают его, а белый туман внизу служит ему укрытием… Один раз Мэри услышала, как он откашлялся, будто собираясь заговорить; и она подумала, как далеки они сейчас от любой жизни, два существа, вместе брошенные в вечность, и вслед за ночным кошмаром никогда не наступит день, так что скоро Мэри вынуждена будет потерять себя и влиться в его тень.

Но Фрэнсис Дейви так ничего и не сказал; из тишины опять возник шепот ветра. Он вздымался и опадал, заставляя стонать камни. Это был новый ветер, он нес за собой всхлипывание и плач, ветер, который пришел ниоткуда, налетел ни с какого берега. Он поднялся из самих камней и из земли под камнями; он пел в пустых пещерах и в расщелинах скалы: сперва вздох, а затем жалобный плач. Он пел в воздухе, словно хор, звучащий из царства мертвых.

Мэри завернулась в плащ и натянула на уши капюшон, чтобы заглушить этот звук, но как только она это сделала, ветер усилился, дергая ее за волосы, и струйка воздуха с визгом влетела в пещеру позади нее.

Не было никакого источника для беспокойства, ибо под скалой тяжелый туман приник к земле, упрямый как всегда, ни единого дуновения воздуха, которое могло бы разогнать облака. Здесь, на вершине, ветер страдал и плакал, шепча от страха, рыданиями пробуждая старые воспоминания о льющейся крови и отчаянии, и дикая, безнадежная нота эхом звучала в граните высоко над головой Мэри, на самой вершине Ратфора, как будто сами боги стояли там, и их огромные головы вздымались в небо. В своем воображении девушка слышала шепот тысячи голосов и топот тысячи ног и видела, как рядом с ней камни превращаются в людей. Лица у них были нечеловеческие, древнее времени, изборожденные и выщербленные, как гранит; и они говорили между собой на языке, ей не понятном, и руки и ноги у них были искривленные, как птичьи лапы.

Они устремили на девушку свои каменные глаза и смотрели сквозь нее и за нее, не замечая ее, и Мэри казалось, что она, как листик на ветру, раскачивается туда-сюда без всякой конечной цели, тогда как они действительно живут и страдают, эти древние чудовища.

Они приближались к Мэри, плечо к плечу, не видя ее и не слыша, но двигаясь, словно слепые, чтобы ее уничтожить; и она внезапно закричала, и вскочила на ноги, и каждый нерв в ее теле дрожал и жил.

Ветер стих и стал не более чем легким дуновением на ее волосах; гранитные плиты стояли за Мэри, темные и неподвижные, как прежде; и Фрэнсис Дейви наблюдал за ней, подперев ладонями подбородок.

— Вы заснули, — сказал он; и она возразила ему, но не очень уверенно: ее разум все еще боролся со сном, который вовсе не был сном. — Вы устали и все-таки упорно хотите увидеть рассвет, — продолжал викарий. — Сейчас едва за полночь, ждать придется еще долго. Уступите природе, Мэри Йеллан, и дайте себе передышку. Вы что, думаете, я хочу вас обидеть?

— Я ничего не думаю, но я не могу спать.

— Вы продрогли, скорчившись здесь в плаще, с камнем под головой. Мне самому ненамного лучше, но тут хоть не дует из расщелины в скале. Было бы разумно согреть друг друга своим теплом.

— Ничего, мне не холодно.

— Я делаю это предложение, потому что ночевал в горах и кое-что в этом понимаю, — сказал он. — Самые холодные часы наступают перед рассветом. Это неразумно — сидеть одной. Идите сюда и прислонитесь ко мне, спиной к спине, и тогда спите, если хотите. У меня нет ни намерения, ни желания вас тронуть.

Мэри отрицательно тряхнула головой в ответ и стиснула руки под плащом. Она не могла видеть его лицо, так как Фрэнсис Дейви сидел в тени, повернувшись к ней в профиль, но девушка знала, что он улыбается в темноте и насмехается над ней за то, что она боится. Мэри замерзла, он прав, и ее тело жаждало тепла, но она не пойдет к нему за защитой. Руки у нее онемели и ноги утратили всякую чувствительность, казалось, будто гранит стал частью ее самой и крепко держал свою пленницу. Ее мозг все время то засыпал, то просыпался, викарий вдруг заполнил его — гигантская, фантастическая фигура с белыми волосами и глазами, которая касалась горла девушки и шептала ей что-то на ухо. Мэри пришла в новый мир, населенный теми, кто был ему сродни; раскинув руки, они преградили ей путь; и тут она опять проснулась, ледяной ветер дунул в лицо и вернул девушку к реальности. Ничто не изменилось — ни темнота, ни туман, ни сама ночь, и времени прошло всего лишь шестьдесят секунд.

В эту ночь она бродила с Фрэнсисом по Испании, и он срывал ей чудовищные цветы с пурпурными головками, все время насмешливо улыбаясь; а когда Мэри отшвырнула их от себя, они повисли у нее на юбке, как усики растений, и поползли к шее, сжимая ядовитой, смертельной хваткой.

Затем она ехала рядом с ним в экипаже, приземистом и черном, как жук, и стенки надвинулись на них обоих, стискивая их вместе, выдавливая жизнь и дыхание из их тел, пока оба они не стали плоскими, изломанными и разрушенными, и так лежали друг на друге, паря в вечности, как две гранитные плиты.

Затем Мэри пробудилась от этого сна совершенно, ощутив ладонь викария на своих губах, и на сей раз это не было галлюцинацией ее блуждающего сознания, но жестокой реальностью. Она боролась бы с ним, но он держал девушку крепко и резко шепнул ей на ухо приказ вести себя тихо.

Священник завел ей руки за спину и связал их, неторопливо и не грубо, но с холодной и спокойной решимостью, используя свой ремень. Он стянул Мэри руки надежно, но не больно и просунул палец под ремень, чтобы убедиться, что тот не натрет ей кожу.

Девушка лишь беспомощно наблюдала за Фрэнсисом, глядя ему в глаза, как будто таким образом могла хоть как-то повлиять на своего врага.

Затем викарий вынул платок из кармана пальто, свернул его и вложил Мэри в рот, завязав на затылке, так что говорить или кричать стало невозможно, и она должна была лежать здесь, ожидая следующего хода в игре. Закончив это, он помог девушке встать, ибо ноги ее были свободны и она могла идти, и отвел за гранитные валуны к склону холма.

— Мне приходится это делать, Мэри, ради нас обоих, — сказал он. — Когда прошлой ночью мы отправились в эту экспедицию, я не принял во внимание туман. Теперь, если я проиграю, то лишь из-за этого. Прислушайтесь, и вы поймете, почему я связал вас и почему ваше молчание все-таки может нас спасти.

Викарий стоял на самом краю, держа ее за руку и указывал вниз, на белый туман под ними.

— Слушайте, — повторил он. — У вас слух, должно быть, острее моего.

Теперь Мэри поняла, что, должно быть, проспала дольше, чем думала, потому что темнота над их головами уже рассеялась и наступило утро. Облака были низкие, они двигались по небу, как бы переплетенные с туманом, а на востоке слабый отсвет возвещал появление бледного, нерешительного солнца.

Туман по-прежнему был с ними и укрывал пустоши внизу, как белое одеяло. Девушка посмотрела туда, куда указывала его рука, но не увидела ничего, кроме тумана и мокрых стеблей вереска. Затем она прислушалась, как он велел, и издалека, из-под тумана донесся звук, похожий на плач или зов, прозвучавший, как призыв, в воздухе. Сначала он был слишком слаб и почти неразличим, и тон был странно высокий, не похожий на человеческий голос или на крики людей. Он приблизился, разрывая воздух с некоторым возбуждением, и Фрэнсис Дейви повернулся к Мэри. На его ресницах и волосах по-прежнему лежал белый туман.

— Знаете, что это такое? — спросил он.

Девушка посмотрела на него и покачала головой; да она и не смогла бы ему ответить, если бы даже могла говорить. Мэри никогда прежде не слышала такого звука. Тогда викарий улыбнулся медленной мрачной улыбкой, которая прорезала его лицо, как рана.

— Я слышал как-то раз, но совсем позабыл, что сквайр из Норт-Хилла держит у себя на псарне ищеек. Это очень плохо для нас обоих, Мэри, что я совершил такой промах.

Мэри все поняла и, внезапно осознав, что означает этот отдаленный яростный шум, взглянула на своего спутника. В глазах у нее был ужас. Затем она перевела взгляд на лошадей, стоявших по-прежнему спокойно у каменных плит.

— Да, — сказал викарий, следя за ее взглядом, — мы должны отвязать их и согнать вниз, на пустошь. Теперь они уже не могут нам служить, а только наведут на нас всю свору. Бедный Беспокойный, ты мог бы снова меня предать.

Мэри с тоской смотрела, как ее спутник отвязал коней и подвел их к крутому склону холма. Затем он нагнулся к земле, набрал в руки камней, и на конские бока посыпались удары, так что лошади, скользя и спотыкаясь, двинулись вперед сквозь мокрый папоротник, а потом, поскольку его бешеная атака продолжалась и инстинкт подтолкнул животных к действию, они бросились, храпя от страха, вниз по крутому склону холма, разбрасывая копытами камни и комья земли, и наконец исчезли из виду, поглощенные белыми туманами внизу. Лай собак теперь приблизился, напряженный и настойчивый, и Фрэнсис Дейви подбежал к Мэри, на ходу срывая с себя длинное черное пальто, которое путалось у него в коленях, и бросив шляпу в вереск.

— Скорей, — сказал он. — Друзья мы или враги, но опасность нам сейчас угрожает одинаковая.

Мэри карабкалась вверх по склону среди валунов и гранитных плит; викарий обхватил девушку рукой, потому что ее связанные руки затрудняли передвижение. Они пробирались среди расщелин и скал, по колено в мокром папоротнике и черном вереске, взбираясь все выше и выше, к великой вершине Ратфора. Здесь, на самом верху, гранит был чудовищно выщерблен, развернут и искривлен наподобие крыши, и Мэри легла под большой каменной плитой, едва дыша, вся в кровавых ссадинах, а священник поднимался выше, ища ногами опору в выбоинах камня. Затем он спустился к Мэри, и хотя она мотнула головой и показала знаком, что больше не может карабкаться, он наклонился и силой поднял девушку на ноги, разрезав ремень, связавший ей руки, и вырвав платок из ее рта.

— Тогда спасайся сама, если можешь! — крикнул он.

Глаза викария горели на бледном лице, а белые волосы развевались на ветру. Мэри из последних сил взобралась на плоский камень футах в десяти от поверхности, а он полез дальше и выше, и его тонкая черная фигура казалась пиявкой на гладкой поверхности скалы. Лай собак, сверхъестественный и жестокий, доносился снизу, из одеяла тумана, и к этому хору присоединились крики и возгласы людей; шум возбуждения наполнил воздух звуками и был тем более страшен, что оставался невидим. Облака быстро неслись по небу, и желтое зарево солнца всплывало над дымкой тумана. Туман расступился и рассеялся. Он поднялся с земли извилистым столбом дыма, его подхватили плывущие облака, и земля, которую он покрывал так долго, теперь смотрела в небо, бледная и возрожденная. Мэри глянула вниз, на склон холма; там черными точками стояли люди по колено в вереске, в сиянии солнечного света, а визгливо лающие собаки, красно-коричневые на фоне серого камня, бежали впереди них, как крысы среди валунов.

Преследователи быстро напали на их след. Их было человек пятьдесят, если не больше, все кричали и указывали на огромные глыбы камня. И по мере того, как они приближались, гвалт собак все громче отдавался в расщелинах и завывал в пещерах.

Облака рассеялись, как и туман, и над их головами засинел кусочек неба величиной с ладонь.

Вдруг раздался выкрик, и какой-то человек, стоявший на коленях в вереске, почти в пятидесяти ярдах от Мэри, поднял ружье на плечо и выстрелил.

Выстрел угодил в гранитный валун, не задев никого, и когда этот человек встал на ноги, Мэри увидела, что это Джем и что он ее не заметил.

Он выстрелил снова, и на этот раз пуля просвистела совсем рядом с ее ухом; девушка почувствовала на лице дуновение ее полета.

Собаки рыскали в папоротнике, и одна из них запрыгнула на выступ скалы прямо под нею; огромная морда, фыркая, обнюхивала камень. Тогда Джем выстрелил еще раз, и, оглянувшись, Мэри увидела высокую черную фигуру Фрэнсиса Дейви на фоне неба: он стоял на широкой каменной плите, похожей на алтарь, высоко у нее над головой. Викарий на миг застыл, как статуя, с развевающимися на ветру волосами; потом он раскинул руки, как птица раскрывает крылья для полета, и вдруг обмяк и упал вниз со своего гранитного пика на влажный, отсыревший вереск и мелкие осыпающиеся камни.

Глава восемнадцатая

Стоял ясный морозный день начала января. Колеи и выбоины на большой дороге, обычно наполненные грязью или водой, покрылись тонкой коркой льда, а следы колес заиндевели.

Мороз наложил свою белую руку и на пустоши, и до самого горизонта они, бледные, неопределенного цвета, протянулись жалким контрастом ясному синему небу. Земля затвердела, и короткая трава хрустела под ногами, как галька. На родине Мэри, в краю зеленых изгородей солнце наверняка сейчас светит тепло, почти как весной, но здесь воздух был еще студеный, он щипал лицо, и повсюду на земле лежал суровый отпечаток зимы. Мэри одна шла по пустоши Двенадцати Апостолов. Резкий ветер бил ей в лицо, и она думала, как же так случилось, что Килмар слева от нее перестал быть грозным, и теперь он — всего лишь черный скалистый холм под синим небом. Возможно, тревога сделала ее слепой к красоте, и в сознании девушки перепутались человек и природа; суровость пустошей странно смешалась со страхом и ненавистью к дяде и трактиру «Ямайка». Пустоши оставались по-прежнему холодными, а холмы — одинокими, но их былая недоброжелательность исчезла, и теперь девушка могла бродить по ним с безразличием.

Теперь она была вольна отправиться куда пожелает, и ее мысли обратились к Хелфорду и зеленым долинам юга. На сердце у нее была странная, болезненная тоска по дому и по открытым, знакомым лицам.

Широкая река бежала от моря, и вода лизала отмели. Мэри с болью вспоминала каждый звук и запах, принадлежавший ей так долго, и то, как заводи ответвлялись от основного русла, будто непослушные дети, чтобы затеряться среди деревьев и претвориться в узкие тихо журчащие ручьи.

Леса давали приют усталым путникам, и была своя музыка в прохладном шелесте листвы летом, и можно было укрыться под голыми ветвями даже зимой. Мэри тосковала по птицам, летавшим среди деревьев. Она тосковала по уютным звукам фермы: квохтанью кур, громкому крику петуха и суетливому гоготу гусей. Она хотела снова почувствовать густой, теплый запах навоза в хлеву и ощутить теплое дыхание коров у себя на ладонях, услышать тяжелые шаги во дворе и лязг ведер у колодца. Она хотела прислониться к калитке и смотреть на деревенскую улицу, пожелать доброй ночи проходящему мимо другу и увидеть, как голубой дым вьется над трубами. Там были бы знакомые ей голоса, грубые, но нежные для ее уха, и смех звучал бы из окна чьей-то кухни. Мэри занялась бы делами своей фермы: вставала бы рано и носила воду из колодца, двигалась среди своего маленького стада легко и уверенно, гнула спину в трудах и считала бы усталость радостью и противоядием от боли. Она могла бы радоваться каждому времени года по-своему, и в ее душе воцарились бы мир и довольство. Она произошла из земли и вернулась бы к ней снова, связанная с ней корнями, как и ее предки. Хелфорд дал ей жизнь, и после смерти она снова стала бы его частью.

Одиночество большого значения не имело, и Мэри не принимала его в расчет. Тот, кто работает, не обращает внимания на то, что он один, он просто засыпает, когда день окончен. Она выбрала свой курс, и путь казался ясным и надежным. Мэри больше не будет мешкать, как всю эту неделю, слабая и нерешительная, а сообщит о своих намерениях Бассатам, когда вернется к полднику. Они были добры и засыпали ее предложениями — возможно, даже предложат остаться с ними хотя бы на зиму и, чтобы Мэри не чувствовала себя обузой, попробуют, очень тактично, нанять ее на какую-то должность в доме — скажем, смотреть за детьми, быть компаньонкой самой миссис Бассат.

Все эти разговоры девушка слушала смиренно и неохотно, ни на что не соглашаясь, подчеркнуто вежливо и непрестанно благодаря хозяев за все, что они уже для нее сделали.

Сквайр, грубоватый и добродушный, за обедом подтрунивал над ее молчанием.

— Ну же, Мэри, улыбаться и благодарить — это, конечно, хорошо, но надо же на что-нибудь решиться. Знаете, вы слишком молоды, чтобы жить одной, и скажу вам прямо, вы слишком хорошенькая. Здесь, в Норт-Хилле, для вас найдется место, и моя жена вместе со мной просит вас остаться. Вы и не представляете, сколько здесь дел. Нужно и цветы для дома срезать, и письма писать, и детей бранить. У вас будет хлопот полон рот, обещаю вам.

И в библиотеке миссис Бассат говорила примерно то же самое, дружески положив руку на колени Мэри:

— Нам очень приятно, что вы гостите у нас в доме. Почему бы вам здесь не остаться насовсем? Дети вас обожают, и Генри вчера мне сказал, что скажи вы только слово — и получите его пони! Вот как много вы для него значите, уверяю вас. Мы устроили бы вам приятную, беззаботную жизнь, без всяких тревог и волнений, и вы были бы моей компаньонкой, когда мистер Бассат в отъезде. Неужели вы все еще страдаете по своему дому в Хелфорде?

В ответ Мэри улыбнулась и снова поблагодарила хозяйку, но она не могла выразить словами, как много для нее значит память о Хелфорде.

Бассеты думали, что напряжение последних месяцев все еще не отпустило ее, и по доброте душевной изо все сил старались это поправить; но они были очень гостеприимны, и соседи приезжали со всей округи, так что, естественно, у всех была одна тема для разговора. Раз сто пятьдесят, должно быть, сквайр Бассат рассказывал свою историю, и названия «Олтернан» и «Ямайка» стали ненавистны для уха Мэри, которая мечтала навсегда от них избавиться.

Вот и еще одна причина для отъезда: она стала предметом нездорового любопытства и постоянных пересудов, и Бассаты с некоторой гордостью демонстрировали ее своим друзьям как героиню.

В благодарность Мэри старалась изо всех сил, но никогда не чувствовала себя среди этих людей непринужденно. Они были не ее круга. Они принадлежали к другой расе, другому классу. Мэри испытывала к ним уважение, и приязнь, и доброжелательность, но она не могла полюбить их.

По доброте сердечной хозяева старались, чтобы в присутствии гостей она вступала в беседу, и следили, чтобы девушка не сидела в стороне. А она тем временем тосковала по тишине своей спальни или по уютной кухне конюха Ричардса, чья румяная как яблоко жена всегда была ей рада.

А сквайр, подстегивая свой юмор, обращался к ней за советом, от души смеясь над каждым своим словом:

— В Олтернане теперь откроется вакансия. Не стать ли вам пастором, Мэри? Бьюсь об заклад, вы будете куда лучше того, прежнего.

И ей приходилось ради него улыбаться, удивляясь, как этот человек может быть столь туп, чтобы не понимать, какие горькие воспоминания пробуждают его слова.

— Ну, больше в трактире «Ямайка» не будет контрабанды, — говорил Бассат, — да и выпивки тоже, уж я об этом позабочусь. Я вымету оттуда всю эту паутину, и ни один браконьер или цыган не посмеют больше показаться в этих стенах. Я поставлю туда честного малого, который в жизни своей не нюхал бренди, и он будет носить чистый фартук, а над дверью напишет: «Добро пожаловать!». И знаете, кто первый к нему заглянет? Да мы с вами, Мэри! — И сквайр хохотал во все горло, хлопая себя по бедрам, а Мэри заставляла себя улыбнуться в ответ, чтобы не испортить ему шутку.

Она думала обо всем этом, бродя одна по пустоши Двенадцати Апостолов, и знала, что должна как можно скорее покинуть Норт-Хилл, потому что эти люди не подходят ей, и только среди лесов и рек родной долины Хелфорда она снова узнает мир и радость.

Со стороны Килмара к ней приближалась повозка, словно заяц оставляя на белом инее следы. Это был единственный движущийся предмет на притихшей равнине. Мэри наблюдала за повозкой с подозрением, потому что на этой пустоши не было никаких домов, кроме Труарты, находившейся вдалеке, в долине у Ивового ручья, но она знала, что Труарта пуста. Да она и не видела ее владельца с тех пор, как он стрелял на Ратфоре.

— Джем Мерлин — неблагодарный мошенник, как и вся их порода, — сказал сквайр. — Если бы не я, сидеть бы ему сейчас в тюрьме, отбывая долгий срок, может, это его и обломало бы. Я схватил его за руку, и ему пришлось сдаться. Признаю, потом он вел себя хорошо, и именно он выследил вас, Мэри, и этого негодяя в черном плаще; но он и не подумал сказать спасибо за то, что я отвел от него обвинение, и, насколько мне известно, убрался куда-то на край света. Не было еще такого Мерлина, который бы не закончил плохо, и этот пойдет по той же дорожке.

Так что Труарта опустела, лошади давно одичали и бродили на свободе по пустоши, а их хозяин уехал прочь с песней на устах, как она и думала.

Повозка приблизилась к склону холма, и Мэри заслонила глаза от солнца, чтобы следить за ее продвижением. Лошадь пригнулась от напряжения, и Мэри увидела, что она нагружена странной поклажей: горшками и сковородками, матрасами и палками. Кто-то уезжал, таща на спине свой дом. Но даже тут до нее не дошло; и только когда повозка оказалась внизу и возница, шагавший рядом, взглянул на Мэри и помахал рукой, она узнала его. Она спустилась к повозке с видом полнейшего безразличия и сразу же подошла к лошади, приласкала ее и заговорила с ней, а Джем подтолкнул ногой камень под колесо и забил его туда для безопасности.

— Вам лучше? — спросил он из-за повозки. — Я слышал, вы больны и лежите в постели.

— Вы, должно быть, что-то перепутали, — ответила Мэри. — Я была занята по дому там, в Норт-Хилле, и гуляла в саду. Но ничем особенным не болела, разве что возненавидела все вокруг.

— Говорят, вы собираетесь обосноваться там и стать компаньонкой миссис Бассат. По-моему, это больше похоже на правду. Во всяком случае, осмелюсь заметить, жить вам с ними будет довольно приятно. Люди они неплохие, особенно когда их получше узнаешь.

— Бассаты были добрее ко мне, чем кто-либо в Корнуолле с тех пор, как умерла моя мать, а для меня важно только это. Но все равно я не останусь в Норт-Хилле.

— Да ну?

— Представьте себе. Я возвращаюсь домой, в Хелфорд.

— Что же вы там будете делать?

— Попробую снова завести ферму или хотя бы для начала работать и копить, ведь денег у меня пока нет. Но у меня там есть друзья, и в Хелстоне тоже, они и помогут мне поначалу.

— А где вы будете жить?

— Нет такого дома в деревне, который я не могла бы назвать своим, если бы захотела. Знаете, у нас на юге относятся друг к другу по-добрососедски.

— У меня никогда не было соседей, стало быть, я не могу с вами спорить, но мне всегда казалось, что жить в деревне — все равно что жить в стойле. Вы суете нос через калитку в чужой огород, и если там картошка крупнее вашей, начинаются пересуды и ссоры. Сами знаете: если у вас на ужин кролик, то ваш сосед учует его запах у себя на кухне. Черт возьми, Мэри, это не жизнь.

Она засмеялась, потому что его нос сморщился от отвращения, а потом окинула взглядом его нагруженную повозку и царящий в ней беспорядок.

— А вы куда направляетесь? — спросила она.

— Я возненавидел все вокруг, так же как и вы, — сказал Джем. — Я хочу убраться подальше от запаха торфа и болота, не видеть Килмар там, вдалеке, это безобразное лицо, которое хмурится на меня от заката до рассвета. Вот мой дом, Мэри, все, что у меня когда-нибудь было, здесь, в тележке, и я возьму его с собой и поставлю где угодно, там, где мне больше понравится. Я ведь с детства был скитальцем: никогда не имел никаких связей, ни корней, ни длительных привязанностей. Полагаю, я так и умру скитальцем. Только такая жизнь мне по душе.

— В странствиях нет мира. Джем, и нет покоя. Господь свидетель, само наше существование — это достаточно долгое путешествие, и ни к чему увеличивать бремя. Настанет время, когда тебе захочется собственного кусочка земли, и собственных четырех стен, и крыши, и места, куда бы ты мог сложить свои бедные усталые кости.

— Вся страна принадлежит мне, Мэри, если на то пошло, с небом вместо крыши, и землей вместо постели. Ты не понимаешь. Ты женщина, и дом — твое царство, как и все эти знакомые повседневные мелочи. Я никогда так не жил и не собираюсь. Одну ночь я проведу на холмах, другую — в городе. Мне нравится искать удачу повсюду, то тут, то там, водить компанию с незнакомцами и дружбу со случайными прохожими. Сегодня я встречаю на дороге человека и путешествую с ним вместе час или год; а завтра он уже навсегда исчез из моей жизни. Мы с тобой говорим на разных языках.

Мэри по-прежнему гладила лошадь, ощущая ладонью влажное тепло ее плоти, а Джем наблюдал за ней с тенью улыбки на лице.

— Куда ты поедешь? — спросила девушка.

— Куда-нибудь к востоку от Тамара, мне все равно, — ответил Джем. — Я больше не вернусь на запад, пока не состарюсь и не поседею, и не позабуду о многом. Я думал двинуться на север за озеро Ганнис и отправиться в центральные графства. Люди там богатые, и толковый человек может поймать удачу за хвост. Может быть, когда-нибудь у меня будут деньги в карманах, и я стану покупать лошадей для собственного удовольствия, а не воровать.

— В центральных графствах безобразная черная земля, — сказала Мэри.

— Мне неважно, какого цвета земля, — ответил Джем. — Ведь торф с пустошей тоже черный, правда? И дождь, когда он льется в твои свинарники в Хелфорде, — тоже. Какая разница?

— Тебе лишь бы поспорить, Джем. В том, что ты говоришь, нет никакого смысла.

— Как я могу быть разумным, когда ты прислонилась к моей лошади, и твои буйные растрепанные волосы смешались с ее гривой, а я знаю, что минут через пять-десять буду там, за холмом, уже без тебя, лицом к Тамару, а ты пойдешь обратно в Норт-Хилл пить чай со сквайром Бассатом?

— Тогда отложи свое путешествие и тоже приходи в Норт-Хилл.

— Не будь дурой, Мэри. Ты можешь себе представить, как я пью чай со сквайром и качаю на коленях его детей? Я человек другого класса, и ты тоже.

— Я это знаю. И потому возвращаюсь в Хелфорд. Я тоскую по дому, Джем. Я хочу снова вдыхать запах реки и ходить по своей земле.

— Тогда ступай! Повернись ко мне спиной и иди прямо сейчас. Миль через десять ты выйдешь на дорогу, которая приведет тебя в Бодмин, а из Бодмина — в Труро, а из Труро — в Хелстон. Ну, а в Хелстоне ты найдешь своих друзей и поживешь у них, пока твоя ферма не будет готова.

— Ты очень груб сегодня и жесток.

— Я груб с лошадьми, когда они упрямятся и не слушаются; но от этого я люблю их не меньше.

— Ты никогда в жизни никого не любил, — сказала Мэри.

— Я не слишком часто пользовался этим словом, вот в чем дело, — ответил Джем.

Он обошел повозку сзади и вышиб из-под колеса камень.

— Что ты делаешь? — спросила Мэри.

— Уже за полдень, я должен быть в пути. Я тут и так с тобой заболтался. Если бы ты была мужчиной, я бы попросил тебя поехать со мной, и ты бы закинула ноги на сиденье, сунула руки в карманы и водила бы со мной компанию, пока не надоест.

— Я бы согласилась, если бы ты отвез меня на юг, — сказала девушка.

— Да, но я направляюсь на север, и ты не мужчина, ты всего лишь женщина, и ты бы это почувствовала на своей шкуре, если бы поехала со мной. Сойди с дороги, Мэри, и не крути поводья. Я поехал. До свиданья!

Джем взял ее лицо в ладони и поцеловал, и Мэри увидела, что он смеется.

— Когда ты будешь старой девой в митенках, там, в Хелфорде, то вспомнишь об этом, и это воспоминание будет сопровождать тебя до конца твоих дней. «Он воровал коней, — скажешь ты себе, — и ему было наплевать на женщин; и если бы не моя гордость, я бы была сейчас с ним».

Джем забрался в повозку и посмотрел на нее, пощелкивая кнутом и зевая.

— До вечера я проделаю пятьдесят миль, — сказал он, — и потом буду спать, как кутенок, в палатке на обочине. Я разведу огонь и поджарю бекон на ужин. Ты будешь думать обо мне или нет?

Но Мэри не слушала; она стояла лицом на юг, колеблясь и стиснув руки. За этими холмами холодные пустоши превратятся в пастбища, а пастбища — в долины и ручьи. Мир и покой Хелфорда ждал ее у бегущей воды.

— Дело не в гордости, — сказала она ему. — Как ты не понимаешь, что это не гордость; мое сердце изнывает от тоски по дому и по всему, что я потеряла.

Джем не сказал ничего, но взял в руки вожжи и свистнул лошади.

— Подожди, — сказала Мэри. — Подожди, придержи ее и дай мне руку.

Парень отложил кнут, наклонился, подхватил ее и усадил рядом с собой на козлы.

— И что теперь? — спросил он. — И куда ты хочешь, чтобы я тебя отвез? Ты ведь сейчас сидишь спиной к Хелфорду, знаешь?

— Знаю, — ответила Мэри.

— Если ты поедешь со мной, тебе предстоит трудная жизнь, Мэри, иногда бурная, без крыши над головой, без покоя и отдыха. Мужчины — скверные товарищи, когда они не в духе, а я, ей-богу, худший из них. Ты мало что получишь взамен фермы и вряд ли дождешься мира, которого так жаждешь.

— Я рискну. Джем, хоть у тебя и скверный характер.

— Ты меня любишь, Мэри?

— Похоже что так, Джем.

— Больше, чем Хелфорд?

— Я никогда не смогу ответить на этот вопрос.

— Тогда почему ты сидишь рядом со мной?

— Потому что я так хочу; потому что я должна; потому что так решила раз и навсегда, — сказала Мэри.

Услышав это, Джем засмеялся и взял ее за руку. Он дал Мэри вожжи, и она больше не оглядывалась назад, направив повозку в сторону Тамара.

Примечания

1

Шекспир У. «Антоний и Клеопатра», акт 5, сцена 2. (Перевод Михаила Донского.)

2

Степень скорости движения музыкальной пьесы (ит.).

Content

Дафна дю Морье
Трактир «Ямайка»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Примечания