Деймон Гэлгут

Обещание

Сегодня утром мне повстречалась женщина с золотым носом. Она ехала в кадиллаке и держала в руках обезьянку. Ее шофер остановил машину, и она спросила меня: «Вы Феллини?» И этим своим металлическим голосом продолжала: «Почему это в ваших фильмах нет ни одного нормального человека?»

Федерико Феллини

Посвящается Антонио и Петруччо

с благодарностью за все их хлопоты, стряпню, поездки

Damon Galgut

THE PROMISE

Copyright (c) 2021 by Damon Galgut

Фотография на обложке © Matheus Bertelli

Перевод с английского Леонида Мотылева

© Мотылев Л., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Ма

Из металлического ящика звучит ее имя, и в тот же миг Амор знает, что это случилось. Она с раннего утра была напряжена, в голове гнездилась боль, ее словно бы предупредило о чем-то сновидение, но о чем именно, она забыла. Знак или образ какой-то чуть ниже поверхности. Подспудный непокой. Подземный пожар.

Но когда слова произнесены, она им не верит. Закрывает глаза и качает головой. Нет, нет. Это не может быть правдой, мало ли что тетя сказала. Никто не умер. Это всего-навсего слово, ничего больше. Она глядит на слово, лежащее без всяких объяснений на письменном столе, как перевернутое кверху лапками насекомое.

Это стол в кабинете мисс Старки, куда ее позвал голос по громкой связи. Амор ждала и ждала этого момента так долго, воображала его столько раз, что он заранее сделался чем-то вроде факта. Но теперь, когда он настал взаправду, он кажется далеким и похожим на сновидение. Нет, этого не случилось на самом деле. Тем более с Ма, она всегда будет жива, всегда.

Мне очень жаль, повторяет мисс Старки, пряча крупные зубы за тонкой линией сомкнутых губ. Девочки поговаривают, что она лесбиянка, но представить ее в постели хоть с кем-нибудь затруднительно. Или, может быть, раз попробовала и заработала стойкое отвращение. Каждому из нас приходится нести свой скорбный груз, добавляет она серьезным тоном, а у тети Марины дрожат плечи, и она вытирает глаза платочком, хотя всегда смотрела на Ма сверху вниз и ей без разницы, что она умерла, хоть это и неправда.

Тетя спускается с ней вниз и ждет на улице, пока Амор идет обратно в жилую часть и собирает чемодан. Она прожила тут семь месяцев, ожидая, чтобы случилось то, чего на самом деле не случилось, и не было секунды, чтобы эти вытянутые холодные комнаты, эти полы, покрытые линолеумом, не внушали ей ненависти; но сейчас, когда надо уезжать, она не хочет. Хочет одного: лечь на свою кровать, заснуть и никогда, никогда не просыпаться. Так же, как Ма? Нет, не как Ма, ведь Ма не спит.

Она медленно укладывает вещи в чемодан, а затем тащит его вниз, к главному выходу из школьного здания, туда, где стоит тетя, разглядывая прудик с рыбками. Какая там большая одна, толстая ходит, показывает она в глубину, видела ты хоть раз такую крупную золотую рыбку? Нет, говорит Амор, хотя даже не смотрит, на что показывает тетя, да и не взаправду все это вообще.

Когда она садится в «крессиду», это тоже не взаправду, и, пока они плавно перемещаются по извилистой школьной дорожке, вид за окном какой бывает в сновидениях. Жакаранда цветет вовсю, фиолетовые цветки назойливо яркие, странные. Когда подъезжают к воротам и сворачивают не налево, а направо, ее собственный голос звучит гулко, будто это не она спрашивает, куда они едут.

Ко мне домой, отвечает тетя. Забрать дядю Оки. Ночью, когда, ну, когда это случилось, мне пришлось помчаться туда сломя голову.

(Этого не случилось.)

Тетя Марина скашивает в ее сторону свои маленькие обведенные тушью глаза, но никакой реакции у девочки по-прежнему нет. Разочарование взрослой женщины ощутимо со стороны почти физически, словно она тайком пукнула. Могла бы Лексингтона отправить в школу за племянницей, но решила все-таки поехать сама, нравится помогать в тяжелую минуту – кто этого не знает? За ее круглым лицом, накрашенным, как для игры в театре кабуки, скрывается жажда драмы, сплетен и дешевого зрелища. Одно дело кровь и предательство на телеэкране, но тут реальная жизнь дарит настоящую, захватывающую возможность. Сообщить ужасную новость прилюдно, в присутствии директрисы! Но племянница, бессмысленное пухлявое нечто, и слова толком не вымолвила. С девочкой правда что-то не то, Марина и раньше замечала. Молния – вот что виной. Ох‑ох, вот жалость, она после этого так и не стала какой была.

Возьми сухарик[1], сердито говорит ей тетя. Они на заднем сиденье.

Но Амор не хочет сухарик. Нет аппетита. Тетя Марина вечно что-нибудь печет и пытается скармливать людям. Астрид, сестра Амор, говорит, это чтоб не только она одна была жирной, и надо сказать, что их тетя опубликовала две книжки с рецептами выпечки к чаю, книжки имели успех у определенной, весьма заметной сейчас, категории белых женщин постарше.

Ладно, думает тетя Марина, по крайней мере, говорить с ребенком нетрудно. Не перебивает, не спорит и, кажется, воспринимает, а большего и не требуется. Ехать от школы до Менло Парка[2], где живут Лоубшеры, недолго, но время сегодня тягучее, такой день, и тетя Марина всю дорогу возбужденно говорит на африкаанс, говорит негромко и доверительно, со множеством уменьшительно-ласкательных слов, хотя источник ее речей не назовешь благородным. Тема обычная – то, как Ма предала семью, поменяв веру. Точнее – вновь обратившись к своей прежней вере. К еврейской! Ее тетя постоянно заводила об этом речь все последние полгода, пока Ма болела, но что Амор может с этим поделать? Она всего лишь девочка, какая у нее власть, и к тому же что плохого в обращении к прежней вере, если человеку хочется?

Она пытается не слушать, сфокусироваться на чем-нибудь другом. Тетя, когда садится за руль, надевает маленькие белые перчатки для гольфа – модное поветрие неизвестно откуда, а может быть, просто боязнь микробов, и Амор сосредоточивается на кистях ее рук, на их подвижных бледных силуэтах на рулевом колесе. Если получится не отвлекаться от этих рук, от этих силуэтов, от коротких тупых пальцев, то можно не прислушиваться к тому, что произносят губы над этими руками, и тогда это не будет правдой. Правдой останутся только руки и обращенный на них взгляд.

…По правде говоря, твоя мама только назло моему младшему брату ушла из Нидерландской реформатской[3] в свое еврейство… Чтобы ее не похоронили на ферме, где мужа похоронят, вот настоящая причина… Путь бывает верный и неверный, и твоя мама, к сожалению, выбрала неверный путь… Ладно, что поделаешь, вздыхает тетя Марина, когда они подъезжают к дому, давай просто понадеемся на Божье прощение, может быть, она сейчас покоится в мире.

Они паркуются на дорожке под навесом – красивые зеленые, пурпурные и оранжевые полосы. Дальше – диорама белой Южной Африки: пригородное бунгало из красноватого облицовочного кирпича под железной крышей, окруженное, будто крепостным рвом, белесым садом. Детский спортивный комплекс, сиротливо стоящий на большой бурой лужайке. Цементная купальня для птиц, детский садовый домик, качели из половинки автопокрышки. В таком месте и вы, может быть, выросли. Откуда все пошло.

Амор следует за тетей, ступая не столько по земле, сколько по воздуху в нескольких сантиметрах над, да и вообще какой-то маленький зазор всю дорогу до кухонной двери между ней, Амор, и всем остальным, плывет голова. Внутри дядя Оки смешивает себе коньяк с колой, вторая порция за утро. Он недавно ушел на пенсию с государственной службы, был чертежником в департаменте водного хозяйства, а теперь влачит дома вялые дни, посасывая желтоватые усы курильщика. Жена, нагрянув, заставляет его виновато встрепенуться. У него был не один час, чтобы одеться как следует, но до сих пор на нем треники, рубашка поло и резиновые шлепанцы. Туповатый мужчина с редеющими волосами, зачесанными вбок и набриолиненными. Он заключает Амор в липкие объятия, из-за чего обоим делается очень неловко.

Сочувствую твоему горю, говорит он.

Ничего, ничего, отвечает Амор и тут же принимается плакать. Что, ей весь день будут сочувствовать из-за того, что мама… это? Когда плачет, она чувствует себя уродиной, этаким лопнувшим помидором, и думает, что ей надо выйти, срочно покинуть эту жуткую маленькую комнату с паркетным полом, лающим мальтийским пуделем и глазами тети и дяди, вонзающимися в нее, точно гвозди.

Торопливо проходит мимо сумрачного аквариума дяди Оки, дальше коридором со щербатой отделкой оштукатуренных стен, популярной в этих краях в эти годы, в ванную. Нет нужды останавливаться на том, как она смывает слезы, разве только упомянуть, что, все еще шмыгая носом, Амор открывает медицинский шкафчик и заглядывает внутрь, как она поступает в каждом жилище, где ей доводится бывать. Иногда находишь интересное, но эти полки полны унылых предметов – таких, как тюбики с пастой для зубных протезов и свечи от геморроя. Теперь она чувствует себя виноватой, что посмотрела, и во искупление вины должна пересчитать предметы на каждой полочке и расположить их в более приятном порядке. А потом соображает, что тетя заметит, и снова все перемешивает.

Возвращаясь по коридору, Амор задерживается у открытой двери, ведущей в комнату ее двоюродного брата Вессела, младшего и самого крупного из детей тети Марины, единственного, кто до сих пор живет дома. Ему уже двадцать четыре, но после армии он так и не начал ничем заниматься – сидит дома сиднем и пестует свою коллекцию марок. Явно у него трудности с выходом в мир. Депрессия, считает его отец, а мать говорит, что он ищет себя. Но Па выразил мнение, что племянник просто избалованный лентяй и его надо насильно приспособить к какому-нибудь делу.

Амор не нравится двоюродный брат, особенно в эту минуту. Ей не нравятся эти большие бесформенные ладони, эта стрижка под горшок и сомнительная манера выговаривать букву С. В глаза, так или иначе, он не взглянет ни за что, а сейчас так и вообще едва ее замечает: на коленях у него открытый альбом с марками, и он всматривается через лупу в одно из украшений своей коллекции – в серию из трех в память о докторе Фервурде[4], выпущенную через несколько месяцев после убийства великого человека.

Что ты здесь делаешь?

Твоя мама забрала меня из школы. Сейчас заехала за твоим папой и продуктами.

А… И теперь ты домой?

Да.

Сочувствую твоему горю, говорит он и смотрит на нее наконец. Она не может сдержаться, опять начинает плакать, приходится вытереть глаза рукавом. Но он уже снова переключился на марки.

Ты очень опечалена? спрашивает он рассеянно, так и не поднимая на нее глаз.

Она качает головой. В эту секунду она действительно ничего не чувствует, просто пустоту.

Ты ее любила?

Конечно, говорит она. Но даже этот вопрос ничего внутри не расшевеливает. Поневоле усомнишься, правду ли сказала.

Через полчаса она на заднем сиденье старого «валианта» дяди Оки. Дядя, одевшийся как на церковную службу – коричневые брюки, желтая рубашка, блестящие туфли, – сидит перед ней на водительском месте, уши оттопырены, сигаретный дым выводит письмена на ветровом стекле. Рядом его жена – освежилась, спрыснулась духами «жетем» и взяла из кухни пакет со всем необходимым для выпечки. Сейчас проезжают мимо кладбища на западной окраине города, там небольшая группа людей стоит вокруг ямы, а неподалеку еврейское кладбище, где очень скоро, но нет, не думай об этом и на могилы не смотри, хотя волей-неволей видишь знак «Земля героев»[5], но кто эти герои, никто ни разу не объяснил, а героиня ли Ма сейчас, нет, об этом тоже не думай, а потом окунаешься в ту жуткую зону цемента, автомоек и грязных на вид многоэтажек на другой стороне. Если ехать обычным путем, вскоре город остается позади, но обычным сегодня нельзя, потому что он мимо Аттериджвилла, а в этом тауншипе[6] беспорядки. Беспорядки во всех тауншипах, об этом вполголоса говорят везде, при том, что чрезвычайное положение висит над землей, как темная туча, и новости фильтрует цензура, а обстановка повсюду слегка наэлектризованная, слегка тревожная, и невозможно заглушить голоса, звучащие подспудно, похожие на тихое потрескивание радиопомех. Но чьи они, эти голоса, почему мы не слышим их сейчас? Тс-с, услышите, если только прислушаетесь, если будете чутки.

…Мы последний бастион на континенте… Если Южная Африка падет, Москва будет пить шампанское… Не будем ходить вокруг да около: власть большинства означает коммунизм…

Оки выключает радио. У него нет сейчас настроения слушать политические речи, куда приятнее просто смотреть на пейзаж. Он воображает себя одним из фуртреккеров, предков-первопроходцев, медленно движущихся в глубь этого края в фургоне, запряженном быками. Да, есть люди, чьи грезы предсказуемы. Оки, храбрый пионер, плывущий над равниной. Мимо под громадным небом Высокого Велда[7] тянется желто-коричневая местность, сухая повсюду, кроме тех участков, где ее прорезает какая-нибудь река. Ферма – так ее называют, хотя по-настоящему это не то чтобы прямо ферма, так, единственная лошадь, несколько коров, немножко кур и овец, – лежит среди невысоких холмов и лощин, на полпути к плотине Хартбиспорт.

В стороне от дороги, за забором, он видит нескольких мужчин с металлодетектором, они присматривают за тем, как туземные парни роют ямы в земле. Вся эта долина когда-то принадлежала Паулю Крюгеру[8], и ходят упорные слухи, будто где-то под этими камнями во время Второй англо-бурской войны было зарыто золота на два миллиона фунтов. Так что копай здесь, копай там, ищи богатство прошлых лет. Да, алчность, но даже она ностальгически греет ему душу. Мой народ – доблестные, стойкие ребята, они перетерпели англичан, перетерпят и кафров. Африканеры – особая нация, он верит в это искренне. Не понимает, зачем Мани понадобилось жениться на Рейчел. Масло и вода не смешиваются. Видно по детям: недотепы, как на подбор.

По крайней мере в этой оценке он и его жена вполне сходятся. Марина невестку никогда не любила. Все в этом союзе было не так. Почему ее брат не захотел выбрать жену из своего племени? Я сделал ошибку, сказал он, а за ошибки надо расплачиваться. Мани всю жизнь был тупой упрямец. Пойти против своей семьи ради такой, много о себе понимающей, которая, конечно же, считай, бросила его под конец. А все секс, ну не мог он удержаться. Марина к этому занятию всегда была довольно равнодушна, если не считать одного раза в Сан-Сити[9] с тем механиком, но тс-с, тише, незачем об этом сейчас. С самого начала это было у моего брата слабым местом: едва начал бриться, превратился в юного козла, только развлекаться и проблемы множить, пока не сделал ту ошибку, которая все изменила. Ошибка где-то там сейчас, служит в армии. Сегодня утром ему дали знать, приедет только завтра.

Антон вернется только завтра, говорит она Амор, а потом начинает подкрашивать губы, глядя в зеркальце на солнцезащитном козырьке.

Подъезжают к повороту не с обычной стороны, и Амор приходится выйти, чтобы открыть ворота и закрыть их за машиной. Затем тряско едут по грубому гравию, из него кое-где торчат камни и с металлическим скрежетом царапают днище автомобиля. Звук действует на Амор со скверной силой, будто вгрызается. Головная боль стала хуже. Пока были на открытой дороге, ей почти удавалось внушить себе, что она нигде, плывет себе и плывет. Но сейчас все органы чувств говорят ей, что еще чуть-чуть и они на месте. Ей не хочется в дом, там все станет очевидно, там нельзя уже будет убеждать себя, что ничего не произошло, что ничего в твоей жизни не изменилось навсегда. Ей не хочется, чтобы дорога вела себя так, как она себя ведет, не хочется, чтобы она, пройдя под опорами электропередачи, направилась к одинокому холму, а потом поднялась по склону, и ей не хочется видеть дом в ложбине на той стороне. Но он там, и она его видит.

Он никогда ей особенно не нравился. Странноватая была штукенция с самого начала, с той поры еще, когда дом купил ее дед: кому взбрело в голову тут, в сельской местности, строить в таком стиле? А когда дедушка утонул в водохранилище и дом унаследовал Па, он начал пристраивать и подстраивать вообще без всякого стиля, хотя говорил – это местное, народное. Логики в его планах не было никакой, но, по словам Ма, все дело в том, что он решил застроить первоначальный ар-деко, который считал изнеженным, женственным. Что за чушь, сказал на это Па, мой подход практический. Ферма должна быть фермой, а не фантазией. Но что у него получилось в конце концов? Не дом, а винегрет, двадцать четыре входных двери, которые все надо запирать на ночь, один стиль налеплен на другой. Словно пьяница расселся посреди велда, напялив на себя что попало.

Но все-таки, думает тетя Марина, это наше. Бог с ним, с домом, земля – вот главное. Да, бесполезная земля, сплошные камни, ничего на ней путного не сделаешь. Но принадлежит нашей семье, больше никому, и это дает силу.

И по крайней мере, говорит она мужу, его жена вышла наконец из игры.

И тут, о господи, вспоминает про девочку на заднем сиденье. Думай, Марина, прежде чем рот открыть, особенно в эти два дня, пока не пройдут похороны. Говори по-английски, лучше будешь себя контролировать.

Не пойми меня неправильно, обращается она к Амор. Я уважала твою маму.

(Нет, не уважала ты ее.) Но вслух Амор этого не произносит. Она очень жестко напряглась на заднем сиденье машины, которая наконец спускается с выключенным мотором к месту стоянки. Дяде Оки приходится, чтобы встать, проехать чуть дальше, потому что перед домом слишком много машин, незнакомых по большей части, что они тут все делают? Уже чувствуется тяга, действующая на людей и события, тяга, направленная внутрь, к сердцевине, к дыре в форме Ма. Выходя из машины, с глухим стуком захлопывая дверь, Амор видит в особенности один автомобиль, длинный и темный, и тяжесть мира усугубляется. Кто водитель этой машины, почему он поставил ее у моего дома?

Я сказала этим евреям, чтобы подождали ее увозить, сообщает тетя Марина. Так что ты можешь попрощаться с мамой.

До Амор не сразу доходит. Хруп, хруп, хруп, хрустит гравий. Через передние окна дома она видит толпу в гостиной, густой людской туман, а посередине ее отец, сгорбился на стуле. Плачет, думает она, но потом понимает. Нет, молится. Плачет Па или молится, нелегко отличить одно от другого в эти дни.

Потом до нее доходит, и она думает: я не смогу войти. Водитель темной машины ждет в доме, чтобы дать мне попрощаться с мамой, а я не смогу пройти через дверь. Если пройду, это станет правдой и моя жизнь навсегда переменится. Поэтому она медлит снаружи, а тем временем Марина цок-цок каблуками вперед с деловым видом, в руках пакеты с ингредиентами, Оки шаркает внутрь следом, и тут Амор роняет чемодан на ступеньки и ну бежать за угол дома, мимо громоотвода и газовых баллонов в бетонной стенной нише, через мощеный дворик позади дома, где у спящего на солнышке эльзасского пса Тодзио промеж задних ног видны фиолетовые яйца, через лужайку, мимо купальни для птиц и хлопкового дерева, мимо стойл и домиков за ними, где живут работники, со всех ног туда, где высится одинокий холм.

Где она? Шла ведь за нами.

Что она учудила, Марине просто не верится, глупая девчонка, черт бы ее драл.

Йа, соглашается Оки, а затем, рьяно желая внести свою лепту, повторяет: йа!

А, вернется. Марина не настроена великодушничать. Пусть эти люди прямо сейчас забирают бедняжку. Ребенку дали шанс, она его упустила.

Мервин Гласс, водитель длинной машины, два часа, не снимая ермолки, просидел в кухне, ждал указаний сестры вдовца, властной женщины, которая сейчас говорит ему, что пора отправляться. Очень трудная тут у них семья, он не может взять в толк, что происходит, но глянешь со стороны – не кажется, что ему что-то не по вкусу. Ждать в почтительном молчании – важная часть его работы, и он развил в себе способность изображать глубокое спокойствие, на самом деле его не испытывая. В глубине души Мервин Гласс неистовый человек.

Сейчас он вскакивает на ноги. Он и его помощник приступают к перемещению бренных останков из спальни наверху. Тут идут в дело носилки и мешок для трупа, а супруг в последнем приступе горя стискивает мертвую жену и умоляет ее остаться, как будто она уходит по своей воле и ее можно еще побудить отказаться от своего намерения. Необычного тут ничего нет, Мервин это подтвердит, если вы его спросите. Он видел такое много раз, замечал, помимо прочего, что труп обладает для людей диковинной притягательной силой. Уже завтра это переменится, тело увезут навсегда, и на его отсутствие наложатся планы, договоренности, воспоминания и время. Да, уже завтра. Исчезновение начинается мгновенно и в некотором смысле не кончается никогда.

Но пока что труп еще здесь, ужасающий телесный факт налицо, напоминание всем, даже тем, кто не слишком жаловал умершую, а таких всегда сколько-нибудь бывает, что придет день и они вот так же в точности будут лежать, опустевшие оболочки, не способные даже посмотреть на себя. И ум отшатывается от своего отсутствия, от великого холода пустоты, не может помыслить о себе, переставшем мыслить.

К счастью, она не тяжелая, болезнь выскоблила ее, и ее нетрудно спустить по лестнице, внизу там, правда, непростой поворот, а оттуда по коридору в кухню. Через заднюю дверь, командует властная сестра, а дальше вдоль боковой стены дома, не надо нести мимо гостей. Если до посетителей доходит, что ее увозят, то лишь благодаря вибрации воздуха, затихающему звуку запущенного мотора, который доносится от длинной машины.

И теперь Рейчел нет, действительно нет. Она пришла сюда беременной невестой двадцать лет назад и все эти годы прожила здесь, но никогда уже больше не войдет в этот дом, в эту дверь.

В гробнице… нет, простите обмолвку, в горнице, то бишь в гостиной, пошел на убыль какой-то невысказанный страх, хотя люди не очень-то понимают, почему, и мало что могут выразить словами. Чаще всего, однако, именно слова страх и оттесняют. Налить тебе еще чаю? А мои сухарики не хочешь попробовать?

Это, конечно, Марина, она отлично умеет усмирять маслянистыми фразами бурные глубины, грозящие переплеснуться куда не надо. Говорит и крутит свое ожерелье.

Нет, я не голодный.

А это Мани, ее брат, он намного ее моложе. Он так глядит ей в глаза, как глядел совенок, которого она в детстве подобрала и держала у себя.

Ну что ты, выпей чайку хотя бы. У тебя обезвоживание от этих слез.

Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, говорит он с жарким напором, который звучит как озлобленность, хотя к кому он обращается? Вряд ли к ней.

Что случилось с этим совенком? Что-то плохое, смутно припоминает она, но что именно, вспомнить не получается.

Больше никогда не буду пить никакого чая, говорит он.

Да ну тебя, говорит она раздраженно, не болтай чепухи.

Она не может понять, почему он так тяжело переносит смерть жены, она целых полгода умирала, у него была уйма времени подготовиться. Но Мани расплетается на нитки, как нижний край его джемпера, она заметила, как он дергает шерстяную вязку.

Прекрати, говорит она ему. Сними и дай мне, я поправлю.

Он бессловесно слушается. Она забирает у него джемпер и идет искать иголку и нитку. Если Рейчел держит такое дома. Держала. Мысленная поправка приносит удовлетворение, как будто сустав щелкнул и встал на место. Рейчел всегда теперь будет в прошедшем времени.

Мани без джемпера пробирает дрожь, хотя день теплый, весна. Оттает он когда-нибудь или нет? Никогда при ее жизни не нуждался он в Рейчел так отчаянно, ее отсутствие – стальной холод у него внутри, в глубине. Она умела добраться до этой потаенной моей глубины своими маленькими ножичками, знала, куда воткнуть. Невозможно было отличить ненависть от любви, вот как близки мы были. Два дерева, сплетенные воедино, корни сцеплены, судьба. Кому бы не захотелось высвободиться? Но один лишь Бог может меня судить, только Он знает! Прости меня, Боже, я хочу сказать – Рейчел, прости, что моя плоть так слаба.

Опять в слезы. Марина видит его из другого конца комнаты. Она обнаружила наконец в ящике принадлежности для шитья и примостилась в углу, откуда может наблюдать за ходом событий, делая при этом что-то полезное. Шитье, выпечка – у нее хозяйственные руки. И тем не менее вид идущего со вновь налитой рюмкой мужа так ее отвлекает, что она тычет иглой себе в палец.

И тут вдруг, ни с того ни с сего, вспоминает, что случилось с совенком. Ох, жалость. Сгустки крови на белых перьях.

Вижу тебя, все вижу, окликает она Оки.

Но он фланирует себе дальше, на усах вкус коньяка, и думает про себя: заткнись, кто ты такая? Он забылся на пару минут, не помнит, почему он здесь, и спрашивает кого-то в гостиной: ну как вы тут, хорошо проводите время?

Что? переспрашивает гость.

Но Оки опомнился, собрался и стоит, покачиваясь. Ну, при всех обстоятельствах, говорит он.

Человек, с которым он разговаривает, – служитель-стажер в Нидерландской реформатской. Высокий и нервный, с выпуклым кадыком, этот служитель церкви за последний год почти полностью утратил веру, о чем знает он один. Он чувствует себя так, словно ковыляет по дикой местности, поросшей колючим кустарником, и вследствие этого очень много улыбается. В тот момент, когда к нему обращается Оки, он улыбается себе самому, раздумывая именно об этом, о своем теперешнем неверии, и заданный ему вопрос заставляет его виновато вздрогнуть.

Амор видит эту пару, своего дядю и клирика-маловера, через раздвижные стеклянные двери гостиной. С вершины холма она видит весь дом, все окна как на ладони, почему и любит тут сидеть, хотя не должна тут бывать в одиночку. Никогда еще внизу, на первом этаже, не было такого скопления людей, их фигурки перемещаются туда-сюда, как игрушечные человечки в игрушечном здании. Но на них она почти не смотрит. Ее взгляд притягивает одно-единственное окно, наверху, третье слева, и Амор думает: она у себя. Если просто сойду с холма и поднимусь по лестнице, она будет у себя в комнате, она ждет меня там. Как всегда.

И она видит кого-то в том окне, кто-то там ходит, хлопочет. Женская фигура. Если полуприкрыть глаза, Амор способна вообразить, что это она, мама, что Ма поправилась, набралась сил и убирает лекарства с тумбочки у кровати. Больше не нужны. Маме намного лучше, время пошло назад, разрушенный мир восстановлен. Легко и просто.

Но она знает, что только лишь представляет это себе, а женщина в комнате – не Ма. Это, конечно, Саломея она была тут на ферме всегда, так, по крайней мере, кажется. Мой дедушка все время так про нее говорил. О, Саломея, я получил ее в придачу к земле.

Задержать на ней взгляд ненадолго, пока она убирает с кровати постельное белье, крепкая, полнотелая женщина в платье с чужого плеча, Ма ей отдала его не один год назад. Голова повязана белым платком. Ходит босая, подошвы потрескались, грязные. И на руках отметины – от множества порезов, ушибов. Вероятно, более-менее ровесница Ма, лет сорок, хотя выглядит старше. Точно по ней не скажешь. Лицо мало что показывает, она носит свою жизнь как маску, как высеченный из камня лик.

Но кое-что ты знаешь, потому что видела своими глазами. С таким же бесстрастным видом, с каким Саломея подметает полы и убирает дом, с каким обстирывает его обитателей, она ухаживала за Ма во время ее последней болезни, одевала ее и раздевала, обмывала ее, окуная мягкую ткань в горячую воду, водила ее в туалет и даже очищала ей зад после судна, вытирала кровь, гной и мочу, убирала кал, все делала, чем семья заниматься не хотела, слишком грязно или слишком интимно, пусть Саломея, ведь она деньги получает как-никак, правда же? Она была с Ма, когда та умерла, у самой ее постели, и при этом никто ее не замечает, она как бы невидима. И что Саломея чувствует, неизвестно, ее чувства тоже невидимы. Сказано – сделай тут уборку, сними простыни, постирай, и она слушается, убирает, стирает.

Но Амор-то видит ее через окно, значит, не такая уж она невидимка. И вспоминается кое-что, понятное только сейчас, это было всего две недели назад в той же самой комнате, Ма и Па забыли, что я тут, в углу. Не видели меня, как будто я вдруг стала чернокожей.

(Обещаешь мне, Мани?

Цепляясь за него руками скелета, как в фильме ужасов.

Йа, будь по-твоему.

Я очень хочу что-то ей дать, понимаешь? За все, что она сделала.

Понимаю, говорит он.

Пообещай, что выполнишь. Скажи внятно.

Обещаю, говорит Па полузадушенно.)

Она и сейчас видит эту картину, ее родители сплелись в одно, как Иисус и Его мать, в один жуткий горестный узел объятий и слез. А звук где-то в другом месте, выше и отдельно, слова только сейчас до нее доходят. Но становится наконец ясно, о ком они говорили. Конечно. Само собой. Еще бы.

Она сидит на своем любимом месте, между камнями, под обгоревшим деревом. Там, где я была, когда ударила молния и чуть не убила меня. Крак, белый огонь падает с неба. Как будто Бог показал на тебя перстом, говорит Па, хотя откуда ему знать, его же тут не было. Господень гнев горяч, словно карающее пламя. Правда, я не сгорела, только дерево молнией опалило. Ну, и мои ступни.

Два месяца в больнице потом. До сих пор подошвы чувствительные, и одного мизинца нет. Она притрагивается сейчас к этому месту, ощупывает шрам. Настанет день, говорит она вслух. Настанет день, когда я. Но мысль обрывается на полдороге, и то, что она сделает, когда настанет день, остается в подвешенном состоянии.

А прямо сейчас кто-то поднимается на холм с другой стороны. Чья-то фигура приближается, вырисовывается медленно, приобретает, словно одеваясь, возраст, пол и расовые признаки, и вот Амор видит чернокожего мальчика, ему тоже тринадцать, на нем обтрепанные шорты и футболка, на ногах треснувшие кеды.

Ткань футболки прилипла к потной коже. Отлепи пальцами.

Добрый день, Лукас, говорит она.

Привет, Амор.

Первым делом необходимо стукнуть по земле палкой хорошенько. Потом он усаживается на камень. Говорить друг с другом им легко. Не первый раз они встречаются здесь. Пока еще дети, но почти уже перестали ими быть.

Жалко твою маму, говорит он.

Она чуть не плачет опять, но все-таки не плачет. Когда такое произносит Лукас, ничего, потому что он, когда был маленький, потерял отца, его папа погиб на золотом прииске около Йоханнесбурга. Кое-что их роднит, получается. То, о чем она сейчас вспомнила, переливается через край, она хочет с ним поделиться.

Теперь дом будет ваш, говорит она.

Он глядит на нее непонимающе.

Моя мама сказала моему папе, чтобы отдал дом твоей маме. Христианин всегда держит слово.

Он смотрит вниз, на скособоченное строение по ту сторону холма, в котором он живет. На домик Ломбард. Так его все называют, хотя старая миссис Ломбард давным-давно умерла, а дедушка Амор после этого купил ее дом, чтобы им не завладели и не вселились индийцы, и пустил туда жить Саломею. Одни имена живучи, другие нет.

Наш дом?

Теперь он будет ваш.

Он моргает, по-прежнему сбитый с толку. Дом-то ведь и так всегда был его. Он в нем родился, он в нем спит, что эта белая девочка хочет сказать? Заскучав, он сплевывает и поднимается на ноги. Ей видно, какими длинными и крепкими стали его ноги, заметны жесткие волоски, растущие на бедрах. И запах его она тоже ощущает, от него крепко разит пόтом. Все это ново, или, может быть, ново для нее то, что она это замечает, и она уже смущена, еще до того даже, как понимает, что он смотрит на нее.

Что? спрашивает она, пригнувшись к поднятым коленям, обхватив их руками.

Ничего.

Он прыгает к ее камню, садится на корточки рядом. Его голая нога почти касается ее ноги, она ощущает тепло его кожи и колкость волосков, она отдергивает колено.

Фу, говорит она. Тебе помыться надо.

Он быстро встает и отпрыгивает к другому камню. Она жалеет теперь, что отогнала его, но не знает, что сказать. Он подбирает свою палку и опять наносит удар.

Ага, ладно, говорит он.

Хорошо.

Он спускается с холма тем же путем, каким поднялся, охаживая палкой белые верхушки травы, тыча ею в термитники. Пусть мир знает, что он тут идет.

Она смотрит на него, пока он не пропадает из виду, на душе у нее легче, потому что большой черный автомобиль уехал и большое черное, насевшее на нее, теперь отпустило. Потом она неспешно сходит вниз по другому склону холма, приостанавливается тут и там поглядеть на лист или камень, идет к своему дому, точнее, к дому, о котором думает как о своем. К тому времени как она входит через заднюю дверь, прошло сто тридцать три минуты и двадцать две секунды с тех пор, как она убежала. Четыре машины, включая длинную темную, уехали, одна новая появилась. Телефон звонил восемнадцать раз, дверной звонок дважды, один раз потому, что кто-то прислал цветы, невероятно, сколько их тут повсюду. Выпито двадцать две чашки чая, шесть кружек кофе, три стакана холодного питья и шесть порций коньяка с колой. В трех туалетах внизу, не привыкших к такой загруженности, спускали воду в общей сложности двадцать семь раз, в канализацию ушло девять и восемь десятых литра мочи, пять и две десятых литра кала, рвотная масса из одного желудка и пять миллилитров спермы. Цифры щелкают и щелкают, но что толку в математике? В жизни каждого человека на самом деле всего только по одному.

Беззвучно войдя в кухню, она слышит голоса поодаль, но в этой части дома все тихо. Поднимается по лестнице на второй этаж. Отправляется по коридору к своей комнате. Но вначале там дверь в комнату Ма, пустую сейчас, Саломея пошла стирать постельное белье, и даже зная, что то, чего не случилось, не случилось именно здесь, она должна, обязана войти.

Девочка глядит на мамины вещи. Она знает все это назубок: сколько шагов от двери до кровати, где выключатель лампы, как выглядит вихревой, похожий на начало головной боли, оранжевый узор на ковре, и так далее и так далее. Краем глаза она, кажется, видит в зеркале лицо Ма, но посмотрела прямо, и лица нет. Зато есть мамин запах, вернее, смесь запахов, в которой ей чудится мама, но на самом деле соединилось недавнее: рвота, ароматические курения, кровь, лекарства, духи и что-то темное, фоновое – возможно, запах болезни самой. Источаемый стенами, висящий в воздухе.

Ее тут нет.

Это говорит ее сестра Астрид, она каким-то образом засекла ее и пришла следом.

Увезли.

Я знаю. Видела.

Кровать оголена, на матрасе пятно неясной природы. Обе смотрят на этот насыщенный темный силуэт, как будто это карта нового континента, завораживающая и пугающая.

Я была при ней, когда она умерла, говорит наконец Астрид, ее голос подрагивает, потому что она говорит неправду. Она не была при матери, когда та умерла. Она была за стойлами, разговаривала с Дином де Ветом, парнем из Рюстенбурга, который иногда приезжает подрабатывать на ферме, чистить стойла. У Дина несколько лет назад скончался отец, и он помогал Астрид советами, пока ее мать умирала. Он простой, искренний парень, и ей приятно его внимание, часть более широкого мужского интереса, к которому она с недавних пор восприимчива. Так что с Рейчел Сварт, когда пришел ее час, были только ее муж, он же Па или Мани, и черная служанка, как, еще раз, ее зовут, Саломея, которая, ясное дело, не в счет.

Мне следовало там быть, думает Астрид. То, что она в это время флиртовала с Дином, лишь усугубляет ее вину. Она считает, ошибочно, что младшая сестра знает правду. Не только эту правду, но и другое. Например, что полчаса назад Астрид отправила в унитаз съеденный обед, как регулярно поступает, чтобы не потолстеть. Она подвержена подобным параноидальным страхам: подозревает иногда, что окружающие тайком читают ее мысли или что жизнь – хитроумный спектакль, в котором все, кроме нее одной, играют роли. Астрид – боязливая душа. Среди прочего она боится темноты, бедности, гроз, потолстения, землетрясений, приливных волн, крокодилов, чернокожих, будущего, разрушения общественных устоев. Того, что ее не полюбят. Того, что ее никогда не любили.

Но сейчас Амор снова плачет, потому что Астрид произнесла то самое слово, как будто это факт, а нет никакого факта, нет его, хотя дом полон людей, которых в нем быть не должно, которых тут не бывает в обычной жизни, по крайней мере всех разом.

Нам готовиться надо, нетерпеливо говорит Астрид. Ты должна переодеться, снять эту форму.

К чему готовиться?

Астрид не отвечает, и это досадно.

Где ты была? Мы все тебя искали.

Я на холм поднялась.

Ты же знаешь, тебе нельзя туда одной. А здесь ты зачем, в ее спальне?

Просто смотрела.

На что?

Сама не знаю.

Это правда, она не знает, просто смотрит, и все.

Иди переодевайся, приказывает ей Астрид, пробуя взрослый голос, поскольку место освободилось.

Нечего мной командовать, говорит Амор, но идти идет, просто чтобы избавиться от Астрид, которая, едва оставшись в комнате одна, берет замеченный на прикроватной тумбочке браслет, симпатичную маленькую вещицу из голубых и белых бусин. Она видела его на маме и примеряла на свою руку. Сейчас вновь надевает его себе на запястье, чувствует, как он уютно воспринимает ее пульс. Он всегда ей принадлежал, решает она.

Я некрасивая. Так думает Амор, не первый раз уже, глядя на себя в зеркало на обратной стороне дверцы шкафа. Она в нижнем белье, на ней маленький недавно купленный лифчик, ощущение набухающей плоти пока еще ново и причиняет беспокойство. Бедра стали шире, их утяжеление кажется ей чрезмерным, непристойным. Ей не нравится ее живот, ляжки, обвислость плеч. Ей все тело не нравится, как многим из вас, но по-особому остро, по-подростковому, и сегодня эта неприязнь еще явственней, гуще, жарче обычного.

В такие минуты внутренней сгущенности воздух вокруг нее заряжается ясновидением. С ней несколько раз последнее время такое было: она пусть за миллисекунду, но заранее знала, что картина упадет со стены, что распахнется окно, что по столу покатится карандаш. Сегодня она отводит взгляд от своего отражения в зеркале, уверенная, что почерневший от огня черепаший панцирь сейчас поднимется в воздух со столика у кровати. Она смотрит, как он поднимается. Словно неся его глазами, она наблюдает, как он спокойно перемещается в середину комнаты. Потом позволяет ему упасть или, возможно, даже бросает его, потому что он с силой ударяется об пол и раскалывается на куски.

Этот черепаший панцирь, которого теперь, считай, не стало, – вещь из очень-очень немногого, что она накопила. Все это она подобрала в велде: камень причудливой формы, крохотный череп мангуста, длинное белое перо. В остальном комната лишена обычных примет и признаков, в ней только односпальная кровать с одеялом, прикроватный столик с лампой, шкаф, комод. Деревянный пол ничем не застлан, стены тоже голые. Когда девочки здесь нет, комната похожа на неисписанную страницу, о хозяйке не сообщает почти ничего – и этим, пожалуй, сообщает о ней кое-что.

Когда она чуть позже спускается по лестнице, в руке у нее обломок панциря. Внизу по-прежнему туда-сюда ходят люди, она старается смотреть прямо перед собой и направляется к фигуре отца, который все еще горбится на стуле.

Где ты была? спрашивает Па. Мы так волновались.

Я была на холме.

Амор. Ты же знаешь, тебе одной туда нельзя. Зачем ты все время туда ходишь?

Я не хотела ее видеть. Поэтому убежала.

Что у тебя в руке?

Она протягивает ему кусок заскорузлого панциря, плохо помня в своем оглушенном состоянии, что` это и откуда взялось. Выглядит как огромный старый ноготь с пальца ноги, фу, гадость. Опять подобрала там что-то. Вечно притаскивает всякую дрянь из природного мира. Он чуть было не бросает эту штуку на пол, но побуждение сходит на нет и он вяло, как она, держит обломок.

Подойди ближе.

Сейчас его уже наполняет нежность, громадная нежность к дочери, и глубокая и сентиментальная. Такая беззащитность, такое простодушие. Мое дитя, мое маленькое дитя. Притягивает ее к себе, и вдруг оба наплывом возвращаются в похожий момент семь лет назад, в белизну сразу после той молнии, в смутное полубодрствование вслед за ударом. Он несет Амор с холма на руках. Спаси ее. Спаси ее, Господи, и я буду Твой навеки. Для Мани это было как схождение Моисея с горы, это был день, когда Святой Дух прикоснулся к нему и его жизнь переменилась. Амор помнит иначе, для нее это барбекюшный чад от горелого мяса, жертвенная вонь в центре мироздания.

Холм. Лукас. Разговор. Вот зачем она спустилась к Па, спустилась, чтобы сказать, и она отстраняется от его рубашки, пахнущей пόтом, горем и дезодорантом «брют».

Ты сдержишь обещание, говорит она. Ни ей, ни ему не ясно, утверждение это или вопрос.

Какое обещание?

Ты знаешь какое. О чем тебя Ма попросила.

Па обессилен, скоро, кажется, весь рассыплется на песчинки. Йа, неопределенно говорит он, раз пообещал, значит, сделаю.

Сделаешь?

Ты же слышала. Он вынимает из кармана платок и сморкается, а потом смотрит на содержимое его складок. Убирает платок. О чем мы, собственно, говорим? спрашивает он.

(О доме Саломеи.) Но Амор тоже обессилена, и она опять утыкается ему в грудь. Она что-то говорит, но ему плохо слышно.

Что ты сказала?

Не хочу больше в школе жить. Ненавижу.

Он обдумывает это. Ты можешь туда не возвращаться, говорит он. Это было временно, пока Ма… пока Ма была больна.

Значит, я уже не буду там жить?

Нет.

Никогда?

Никогда. Обещаю.

Сейчас ей кажется, что она опустилась в какую-то глубину, что она в жаркой безмолвной подземной пещере. Как изменчиво ты, сердце. Дневной свет переходит в долгую предвечернюю желтизну. Сегодня утром умерла моя мама. Скоро уже настанет завтра.

Уставшему Мани уже хочется, чтобы она от него отлипла, и он должен подавить недостойное побуждение оттолкнуть ее. Его всегда тревожило ни на чем конкретном не основанное подозрение, что Амор – не его ребенок. Младшая из детей, незапланированная, она была зачата в средний период их брака, в самый неблагополучный, когда они с женой стали спать в разных комнатах. Не цвела у них любовь в то время, когда появилась на свет Амор.

Но, что бы ее ни породило, она, безусловно, часть Небесного плана. Невозможно сомневаться, что она послужила средством его обращения, когда Господь едва не забрал ее у них и Мани наконец открыл свое сердце Святому Духу. Вскоре после этого, в час углубленной молитвы, он понял, как ему поступить, чтобы очиститься. Он, Херман Альбертус Сварт, должен признаться жене в своих слабостях и попросить у нее прощения, и вот он взял и рассказал Рейчел все, не умолчав об азартных играх и проститутках, он вывернул перед ней душу наизнанку, но вместо того, чтобы высветлиться, его брак еще больше потемнел, вместо того, чтобы простить, она его осудила, она взвесила его и нашла очень легким, и вместо того, чтобы последовать за ним в долину света, она двинулась в другую сторону, обратно к своим. Да, пути Господни неисповедимы для нас всегда и везде!

Он поворачивается, сидя на стуле, и берет лицо Амор в руки, поднимает его к своему, вглядывается в ее черты, ищет какой-нибудь знак, который мог прийти только от его тела, от его клеток. Не первый раз с ним такое. Она испуганно смотрит на него в ответ из темных своих созвездий.

Он, кажется, хочет что-то ей сказать, но, к счастью, этому мешает, подойдя к ним, дуомени[10] Симмерс. Добрый служитель церкви пробыл здесь немалую часть дня, помогая молитвой и советом важному члену общины. В годы исканий и вопросов после того, как Мани опалило Божьим огнем и он обратился наконец к истине, Алвейн Симмерс был его вожатым и пастырем. Строгость его церкви – опора и поддержка, не дающая мне упасть.

Боюсь, мне пора идти, говорит пастор. Но я вернусь завтра.

Он воспринимает Мани как замысловатое пятно, потому что зрение его слабеет, глаза пастора скрыты за толстыми затемненными линзами, и, куда бы он ни отправился, ему нужна чья-то рука. Нужен поводырь в буквальном смысле, Иисус – только метафора в этих обстоятельствах. Вот чем объясняется присутствие стажера, того, что промахнулся с верой, сейчас он старается расположить пастора под правильным углом для разговора.

Мани наконец получил повод отодвинуть дочь в сторону, он делает это аккуратно, словно она непрочный предмет мебели, и тут же о ней забывает. Я вас провожу до машины, говорит он. Медленно ведя двоих служителей церкви к выходу, он минует сервант со своей собственной фотографией в рамке, снимок сделан двадцать лет назад в Рептиленде, в его только что открывшемся парке пресмыкающихся. Создавал там все своими руками с первого дня, и это чувствуется по широкой улыбке молодого человека на фото. Мани в двадцать семь лет. Было время, когда на него многие зарились. С ним не соскучишься, веселится, дурачится без устали, и неплох собой, не верите – взгляните на снимок. Длинный мягкий завиток волос на лбу, улыбка дерзкая, зубоскальная. Этакий симпатичный хулиган. В каждой руке по злющей, смертельно ядовитой змее, в левой черная мамба, в правой зеленая мамба, а сам вовсю, так что рамка тесна, лучится молодостью, здоровьем, уверенностью. Само собой, темные очки, оправа большая, блестящая, пышные бакенбарды того же медного оттенка, что и волосы на груди, торчащие из-под распахнутой рубашки. Плодовитый бычок на вольном выпасе, всем хотелось взять от него долю, и неудивительно, что Рейчел все ради него бросила. Потом переменила отношение, как и он к ней.

Снаружи пастор тянет Мани к себе и мнет в объятиях, одышливо, но по-мужски. Черпайте силу в Христе, говорит он ему на ухо. Бессмысленные слова, если вдуматься, но Мани отвечает, что так и будет делать, что будет черпать силу в Христе. Он давно уже в Нем ее черпает. Вы придете завтра? спрашивает он тревожно, не уверенный, что одного Христа будет достаточно, и пастор обещает прийти.

Потом они отъезжают от усадьбы, служитель-стажер за рулем, пастор рядом с ним. Во время ухабистой езды к воротам они молчат, хотя кадык на шее стажера ходит поплавком вверх-вниз, как будто он хочет что-то сказать.

Только за воротами, когда повернули на гудрон, Алвейн Симмерс шевелится.

Чудесная семья, замечает он. И нет, этот человек не сломается.

Стажер, слушая, улыбается самому себе, потому что ему завидно. Не сломаться – возможна ли такая определенность? Не для меня. Не сегодня. Он даже не знает, сможет ли удержаться на этой дороге, когда ладони такие скользкие, ему даже для этого не хватает веры.

Пожилой пастор – крупный, рыхлый мужчина, его мелко вьющиеся волосы темно-русой волной уходят вбок. Он весь какой-то мятый на вид: его сестра Летиция, которая заботится о нем дома, не очень-то дружит с утюгом. Кожа его рук, шеи, лица всюду, где она видна, дряблая и морщинистая, и вам вряд ли захочется увидеть остальное, скрытое под одеждой.

Он от природы тяжеловат, но сегодня он особенно полновесен, потому что смерть Рейчел, женщины, чья рука была воздета против него с самого начала, да, упрямой, гордой женщины, не желавшей повернуть лицо к Господу, приблизила его к тому, чего он очень сильно желает. Не для себя, что вы, разумеется, нет! Для одной лишь Церкви и для споспешествования ее благим трудам. Я всего лишь инструмент. Но инструмент способен почувствовать, что путь наконец свободен, что ему, Алвейну Симмерсу, возможно, вскоре достанется вожделенный участок земли.

Попрошу вас заехать за мной завтра в четыре, решает он.

Мы опять поедем к… к этим людям?

Йа, мы снова посетим семью Свартов. Мои труды там еще не завершены.

К тому времени как солнце заходит за горизонт, а закат в этих местах впечатляющий, все посетители разъехались, остались только члены семьи. Дядя Оки сейчас немного накренен вправо, чему причиной, возможно, вес его скособоченной ухмылки, поддернутой только с одного конца. Они с Па сидят в гостиной и смотрят по телевизору новости, они тревожные отовсюду, со всей страны. Магнитная мина в Йоханнесбурге, войска в тауншипах. Время от времени Па не выдерживает и рыдает минуту-другую, как будто сокрушается из-за состояния Южной Африки. Оки – тот лишь потягивает из рюмки и ухмыляется.

На кухне Марина руководит черной служанкой, которой надо перемыть изрядную гору тарелок и чашек. Как же она медленно, тяжеловесно ползает, можно подумать, это она потеряла члена семьи. Такой день, а она ленится, непростительно, ее как валун надо катить, сама ничего не сделает без приказа, сил никаких уже нет. Раздосадованная, Марина в последний раз обходит дом, высматривает остатки еды. В столовой ей встречается Амор, которую она еще не имела возможности прижучить. Куда ты сбежала тогда? требует она ответа неожиданно злым для себя тоном, и само так получается, что она щиплет племянницу за руку, жестокость в ее ногтях вспыхивает неподдельная.

Амор охает, но другого ответа не дает, и Марина с сердитым удовлетворением стучит каблуками дальше, поднимается по лестнице на второй этаж. Входит в комнату Рейчел и, несколько секунд поколебавшись, закрывает окна и задергивает шторы. Какой-то слабый запах ей чудится в воздухе, примесь какая-то. Снаружи темно, поздний вечер.

Тот же вечер, но еще позднее, совсем уже ночь, звезды переместились. Луна – тоненький серпик, еле уловимо металлически подсвечивающий здешний пейзаж, все эти камни и холмы, создающие видимость чего-то почти жидкого, какого-то ртутного моря. Полоску шоссе время от времени медленно прострачивают передние фары машины, несущей откуда-то куда-то свой груз человеческих жизней.

В доме темно, горят только, если выражаться по-морскому, носовой и кормовой прожекторы, освещающие подъездную дорожку и лужайку, да еще единственная лампа оставлена внутри, в гостиной. В разных помещениях внизу почти никаких звуков, разве только изредка прошебуршит насекомое, а может быть, это грызун, или мебель скрипнет из-за крохотных расширений и сжатий в древесине. Шурх-шурх, тук-тук, скрип-скрип.

Но наверху, в спальнях, все неспокойно, все колышется. Матрас Па – не матрас, а плот, его мотает на волнах тягостных сновидений. Па принял седативный препарат, который прописал доктор Рааф, и потому его голова погружена чуть ниже поверхности, пропускающей к нему в преломленном виде надводные образы и картины. Во многих из них он видит свою жену, но не совсем такую, как прежде, чуть-чуть словно бы нетрезвую. Маленькая примесь в ней совсем другой личности, ему неизвестной. Как такое возможно? кричит он ей. Ты же умерла. Непростительные вещи ты говоришь, Мани, мне очень больно. Его сердце – выжатая, выкрученная старая тряпка. Прости меня. Прости меня.

Через стенку от него, на расстоянии протянутой руки, зыблется во сне Астрид. Она недавно потеряла девственность, познакомилась с парнем на катке, и секс провевает ее насквозь, как золотой ветер. Боль забылась, ее вобрал в себя мерцающий свет вокруг колких от молодой поросли юношеских лиц, а сейчас, в этом сновидении, вокруг лица Дина де Вета прежде всего, губы у него вдруг розовые, каких нет наяву, и у нее трепещет что-то глубоко внутри, там, где все со всем встречается.

В гостевой спальне тетя Марина задремывает и просыпается, задремывает и просыпается. Едва начинает видеть сон, где она на пикнике с П. В. Бота[11] в каком-то старинном форте и он кормит ее клубникой, беря ягоды толстыми белыми пальцами, как ее будит пинок. Дома в Менло Парке она не спит с Оки в одной постели, а сейчас он лежит рядом и дрыгается, как будто его сбила машина и он ждет врачебной помощи. Какие мысли, Марина, тьфу на тебя, но ведь на то они и мысли, они же сами собой возникают у людей, что тут сделаешь, тебе и гораздо худшее на ум приходило, о да, не без того. Ступня мужа прикасается к ее ступне, она отдергивает ногу. Ужасно, что тебя так корежит от того самого, что ты когда-то, пусть недолго, любила, или думала, что любила, или хотела так думать. Но, что бы там ни было, пожизненно скованы одной цепью.

На другом конце цепи Оки исполняет лежа какой-то медвежий танец. Ему не то чтобы снится что-то, он бредет, брызгаясь, по мелкой воде, но это вряд ли может сойти за сновидение, ничего существенного не происходит, только цвет все время меняется. Пузырь поднимается с морского дна и, лопаясь, превращается в кишечные газы, пущенные на женин бок, отчего она деревенеет и возмущенно раздувает ноздри.

А в конце коридора час за часом лежит в своей спальне без сна Амор. Не так уж необычно для нее, можете мне поверить: каждый вечер, прежде чем ей отчалить от берега, ум должен сперва отделиться от тела, лежащего на спине в кровати, и пройтись в определенном порядке по некоторым предметам в разных местах. И, лишь когда это проделано, может она расслабиться настолько, чтобы выпустить себя из яви. Но сегодня это не срабатывает, впечатления дня слишком сильны, они теснятся, толкаются, сомкнутые губы мисс Старки, палка Лукаса стучит по земле, и больное место на руке, где тетя ущипнула, сколько же злости в этих пальцах, шлет во вселенную свою маленькую пульсацию боли, заметьте меня, я здесь, Амор Сварт, год тысяча девятьсот восемьдесят шестой. Вот бы завтра никогда не приходило.

Как знать, может быть, все эти грезы, все эти сновидения и слились бы воедино, образуя одно более крупное сновидение целой семьи, но кое-кого не хватает. В это самое мгновение он выходит из бронетранспортера «баффел» в военном лагере к югу от Йоханнесбурга, на нем коричневая камуфляжная форма, на плече винтовка. Из этой винтовки вчера утром в Катлехонге[12] он застрелил женщину, он и представить себе такого не мог никогда, и его ум с тех пор мало на что способен, кроме как вертеть и вертеть те секунды внутри себя в изумлении и отчаянии.

Сварт!

Йа, капрал?

Зайди к капеллану, он тебя зовет.

Капеллан?

Он никогда еще не разговаривал с капелланом. Только одно, думает, может быть, капеллан знает, что` он сделал, и хочет об этом поговорить. Его грех каким-то образом сообщил о себе, он лишил человека жизни и должен за это расплатиться. Но я нечаянно. Нет, ты нарочно.

Она нагнулась за камнем, хотела в них швырнуть, и его вспышкой просквозила ярость, отзвук ее ярости. Он не раздумывал, он ее ненавидел, он ее уничтожил. Всё за несколько секунд, мгновенно, раз – и кончено, точка. А вот и нет, не кончено, никакая не точка.

Так что и после того, как он услышал те слова от капеллана, у него все равно на уме расплата. Моя мама умерла, это я ее убил. Я выстрелил и убил ее вчера утром.

Мы пытались с тобой связаться, говорит капеллан. Послали радиограмму. Мы думали, ты ее получил.

Он в кабинете капеллана, сидит по другую сторону стола. К стене клейким пластилином прилеплен христианский плакат, Я есмь Путь и Истина и Жизнь, но в остальном комната тусклая и обычная, слишком обычная для чувств, которые в нем вышли на волю.

Я был в Катлехонге, говорит он. Там была ситуация.

Йа, йа, конечно. Капеллан – маленький суетливый человечек, из ушей у него торчат волосы. Он в звании полковника, но сейчас на нем только тренировочный костюм, лицо заспанное. Исполнив свой болезненный долг, он намерен снова на боковую, часы показывают три ночи ровно.

Вот увольнительная на семь дней, говорит он солдату-срочнику. Я скорблю о твоей маме, но уверен, она почиет в мире.

Юноша его, кажется, не слышит. Он смотрит в окно, в темноту. Мы должны были навести порядок, произносит он медленно.

Йа, конечно, иначе зачем ты здесь. Для этого и нужна армия. Капеллан в душе никогда не боролся с такими вопросами, ответы всегда лежали на поверхности. Не склонен ли парень к неповиновению, смутно думается ему. Может быть, семи дней мало? спрашивает он. Десять?

А… нет, говорит юноша. Нет, столько не надо.

Ну что ж, тогда ладно.

Моя мама, понимаете, перешла в еврейскую веру или, лучше сказать, вернулась туда, а они стараются хоронить своих побыстрее. В тот же день, если можно. Но ради меня они ждут до завтра.

Понимаю.

Это уже спланировано всё. Ведь сколько месяцев она умирала. Все просто хотят с этим покончить.

Ну что ж, тогда ладно, повторяет капеллан с неудовольствием.

Юноша встает наконец со стула. Моим родителям не надо было в этот брак вступать, говорит он. Слишком они разные.

Он бредет обратно к своей палатке по темным дорогам лагеря. Под брезентом ряды коек, на них лежат сотни таких же, как он. Моя мать умерла. Врата, через которые я вошел в мир. Назад пути нет, да и не было. Я застрелил ее вчера. Но я нечаянно. Но ты же этого не сделал, ты не убивал свою мать. Ты чью-то другую мать застрелил. Да, и поэтому моя должна умереть.

Он очень устал, сорок бессонных часов уже, но сна теперь и дальше не предвидится, до дому уж точно. Гори, потрескивай. Запал подожжен. В ноздрях постоянный запах горелой резины откуда-то изнутри него самого. Он подходит к своей палатке, там ждет койка, но он идет дальше, ему нравится, как стучат по дороге его каблуки. Сладких вам снов, солдатики, пока мимо топает минотавр. Ползет, грубый зверь, в Вифлеем – то бишь в Бетлехем, который во Фри-Стейт[13].

В дальнем конце лагеря караульный. Такой же срочник, как он. Чего тебе тут? спрашивает, голос испуганный.

Я пришел за вашим золотом и вашими женщинами, говорит Антон. Почему-то на африкаанс, хотя слышно, что у того родной английский. На отцовском языке, навсегда мне чужом. Нет, я передумал, я иду к вам с миром. Отведите меня к вашему вождю.

Тебе нечего тут делать.

Я знаю. Знал с самого рождения. Он цепляется пальцами за сетку и повисает на ней. На гудроне желтый свет прожекторов и странные тени. По ту сторону ограждения площадка, на ней стоят военные машины, многие из них «баффелы» вроде того, в котором он был, когда это случилось. Вчера, всего лишь вчера. А сколько жизни еще перетерпеть.

Я потерял мать, говорит он.

Потерял?

Застрелил ее из винтовки, защищая страну.

Ты застрелил свою мать?

Как тебя зовут?

Бойль. Рядовой Бойль.

Ух ты, расчудесно. Он переходит на английский. Мы встречались уже. Ты не аллегория? Ты на самом деле? Боль – это фамилия? А имя у тебя есть?

Имя? Зачем тебе мое имя?

Он поднимает руки. Сдаюсь тебе, рядовой по имени Боль.

Ты в своем уме?

А как по-твоему? Ты же видишь. Нет, я не в своем уме. Моя мать умерла. Спасибо тебе за компанию, Боль. Увидимся.

Он, пошатываясь, идет назад той же дорогой, и разговор, как чаще всего бывает, пропадает безвозвратно, то ли растворяется в воздухе, то ли уходит в землю. Четыре часа спустя стрелок Антон Сварт девятнадцати лет от роду стоит на обочине шоссе около Альбертона в военной зоне посадки-высадки и ждет попутку. Он изможден, бледен. Красивый юноша, карие глаза, темно-русые волосы, а лицо тронуто чем-то таким, что никогда не оставит его в покое.

Звонит на ферму из телефонной будки в Претории. Восемь тридцать утра. Трубку берет Па, он плохо соображает, это слышно. Не узнаёт голос Антона. Кто со мной говорит?

Это я, твой сын и наследник. Можешь послать за мной Лексингтона?

В ожидании машины он слоняется перед Южноафриканским театром, около бюста Стрейдома[14]. Ты на «триумфе» триумфально прибыл, обыгрывает он, садясь, марку автомобиля, это старая его шутка. Только на этой видавшей виды машине Лексингтону позволено ездить, хотя не проходит недели, чтобы семья не посылала его в город с многочисленными поручениями. Лексингтон, съезди в магазин. Лексингтон, забери мои занавески. Отвези это мадам Марине. Привези Антона из Претории.

Мне очень печально из-за миссис Рейчел.

Спасибо, Лексингтон. Он смотрит в окно на белое многолюдье на тротуаре. Город усов и военной формы, больших зацементированных площадей со статуями бурских деятелей. Помолчав, спрашивает, а твоя мама жива?

Да, да, она в Соуэто[15].

А папа?

Он в Каллинане, на шахте работает.

Незнакомые жизни, непознаваемые. Лексингтон и сам иероглиф в своей шоферской фуражке и кителе. Он должен их носить, говорит Па, чтобы полиция видела: он не скелм, не отребье, он мой шофер. И по этой же причине Антону следует ехать на заднем сиденье, разграничение должно быть очевидным.

Почему ты этим путем поехал, Лексингтон?

Там беспорядки в тауншипе. Ваш папа сказал ехать длинной дорогой.

А я говорю, поехали короткой.

Лексингтон колеблется, не зная, кого слушаться.

Гляди, говорит он ему, у меня есть винтовка. Поднимает ее, показывает, потом кладет себе на колени. На колени, облеченные в военную форму.

Чего он не говорит, это что винтовка моя без патронов. Без них винтовка ничто, пустое железо. Она предназначена пули пускать – вроде той, что я бездумно всадил в нее вчера, всадил, она начала падать, и в этот миг моя жизнь дала трещину.

Мне ехать назад, желаете?

Да, Лексингтон, пожалуйста.

Ничего не случится. И он очень-очень устал, ему не выдержать эту длинную кружную дорогу. Никаких больше длинных дорог для меня. Даже короткая его утомляет, навязшая в зубах обыденность ее, желтая трава промеж бурых камней. Как я ее ненавижу, эту жесткую, уродливую страну. Как не терпится уехать.

К тому времени как они доезжают до поворота на Аттериджвилл, он наконец начинает задремывать, первое за двое суток прикосновение сна. Маленькая толпа у дороги кажется размытой картинкой из сновидения. Ждут автобуса? Нет, бегут, кричат, что-то где-то происходит, но призрачно все, невесомо.

Все, кроме камня, который вдруг прилетает, его бросил мужчина, он лезет сюда из картинки, глаза кровью налиты, не сводит их с меня. Мир тут же делается реальным. Боковое окно вдребезги, от удара он ненадолго вырубается, потом, оклемавшись, видит несущуюся ленту дороги, Лексингтон гонит вовсю.

Ох, неприятно как, мастер Антон, хайи[16].

(Никогда еще не называл меня так.) Жми, Лексингтон, просто жми давай.

Что-то мокрое течет в глаза, притронулся, посмотрел – красное. Только сейчас составляет все воедино, понимает, что случилось. И только сейчас начинает это ощущать, боль вздымается из темного угла, расцветает ярким цветком.

Яп-понский бог.

Вас к доктору отвезти, желаете?

К доктору? Он начинает смеяться, и очень быстро смех становится конвульсивным. Хохочет, а над чем, сам не знает, ничего ведь смешного, может, в этом-то и шутка. Он часто вообще-то плачет, когда смеется, веселье и слезы у него почти одно и то же. Вытирает глаза. Нет, Лексингтон, спасибо, отвези меня, пожалуйста, домой.

У его отца, тети и дяди какой-то конклав в гостиной. Увидев его, они вскакивают, потому что кровь, он-то про нее забыл, а она продолжает течь по лицу, капает на форму и на винтовку, на бесполезную пустую винтовку.

Это пустяки, не волнуйтесь, камнем попали, ничего серьезного.

Я позвоню доктору Раафу, говорит тетя Марина. Тебе надо шов наложить.

Очень прошу, не поднимай кутерьму.

Какого черта, я же ему сказал в объезд, говорит Па. Почему он не послушался?

Я ему сказал ехать как обычно.

Почему? Почему ты вечно плюешь на мои указания?

Подумал, будет неопасно, говорит Антон и снова в хохот. Но даже тут, говорит, неуемные туземцы бунтуют против своих угнетателей.

Слушай, перестань чепуху молоть, требует Оки, но племянник в ответ только пуще хохочет.

Никаких упоминаний о том, что привело его сюда, только сумятица и суматоха, порождающие в конце концов доктора Раафа, который приезжает, судя по всему, длинным путем. Марина права, Антону требуется шов, и врач накладывает его в кухне, не на глазах у чувствительных. И обнаружились мелкие осколки стекла от разбитого окна, доктор Рааф удаляет их пинцетом.

Он действует пинцетом с особой сноровкой, они с инструментом будто созданы друг для друга. Его движения точны и геометрически выверены, его одежда безукоризненно чиста. Его изощренная дотошность импонирует пациентам, но знай они, каким мечтаниям предается доктор Валли Рааф, мало кто позволил бы ему себя осмотреть.

На два дюйма ниже, и без глаза мог бы остаться, не без удовольствия замечает он.

У нас с семьдесят первого года метрическая система, говорит Антон.

Доктор Рааф взирает на него холодно, тонкие губы сжаты, туго пригнаны наподобие его швов. Свартами он в последнее время сыт по горло и был бы не прочь взять вот этого юношу и растворить в ванне с серной кислотой. Но на людях, увы, приходится соблюдать приличия.

Только после того как машина доброго доктора отъехала и скрылась из виду, делается тихо. Скоро полдень, весна, день жаркий не по сезону, и дом обволакивает жужжание насекомых.

Я мельктерт[17] испекла, говорит племяннику тетя Марина. Отрезать тебе кусочек? Она защипывает кожу на его талии, и кокетливо: очень уж ты худой.

Потом, говорит Антон.

Мы сейчас в это еврейское похоронное заведение, надо кое-что с ними решить. Поедешь с нами?

Нет, я посплю. Мне надо поспать.

Ему надо поспать. Двигаясь в каком-то белесом туннеле, где голоса снаружи едва слышны, он поднимается по лестнице в свою комнату. Медленно раздевается, бросая каждый предмет одежды на стул, будто часть самого себя. Идет в душ, кое-что из прошедших двух суток смывается, но он еле стоит на ногах. Толком не вытершись, залезает в постель и почти мгновенно засыпает, словно лампу погасили.

Только сейчас, с опозданием, когда уже все остальные бодрствуют, добавляет он свое сновидение в общий котел. Свободное от времени, потерянное, оно восходит из его головы струйками дыма, рисуя ими зыбкую картину. Он лежит в кровати, напоминающей его собственную, в длинном помещении, где много таких же кроватей, и через дверной проем в дальнем конце входит его мать. Она медленно приближается к нему, петляя между кроватями, и, подойдя, наклоняется и целует его в лоб прохладным поцелуем. Так в сновидениях возвращаются к вам умершие.

Дух Рейчел Сварт, в девичестве Кон, витает в доме и вокруг в смятенном состоянии. В иные моменты, когда свет или настроение благоприятны, она делается почти видима, но только для желающих видеть, да и то всего-навсего косвенно, сбоку, с краю. Некоторое время назад она бросила на Амор взгляд из зеркала, хотя вообще-то разглядывала обстановку своего ухода из жизни, с которым ей трудно свыкнуться. Дело обычное, умершие сплошь и рядом оказываются неспособны принять свое состояние, напоминая этим живых, но по чему именно умершие тоскуют, они не помнят, переход сопряжен с потерями, и они не узнаю´т тебя, когда видят.

Эльзасец Тодзио наблюдает за ее появлениями и исчезновениями с легкостью, потому что он не вбил себе в голову, что это невозможно.

Она отводит кухонную занавеску, чтобы украдкой поглядеть на Саломею, секунда только, периферийный промельк.

Астрид кажется, что она ее зовет из своей комнаты дальше по коридору, опять помощь нужна, вечно в самый неподходящий момент, но, конечно же, это всего лишь ветер повернул створку окна.

Она привычно звенит монетками в своем кошельке, но, когда Мани подает голос из ванной, она не отвечает.

Прижимает холодные губы ко лбу спящего Антона.

В конце концов дом ей надоедает, и она перемещается на улицы Претории, мелькает там, где любила бывать. Плещет веслами на пруду в парке Магнолия Делл, пьет чай в кафе на Баркли-сквер. Глядит сквозь ограду птичьего заповедника Остина Робертса на печальную африканскую красавку, клюющую что-то блестящее на земле.

Ну, вы поняли уже. Она выбирает места, где ее дух в прошлом был гуще, но теперь она утратила плотность, стала акварельной женщиной. В толпе она малозаметна, просто некое лицо из многих. Большие расстояния преодолевает так, словно переходит из комнаты в комнату, ища что-то потерянное. Каждый раз появляется в другой одежде из своего гардероба, то на ней вечернее платье, то легонькое летнее, а то даже шаль, которую она купила однажды в «Трувортс» с правом возврата и вернула им на следующий день. На вид она реальна, иначе говоря, обыкновенна. Как распознать в ней призрака? Многие из живущих тоже зыбкие, блуждающие фигуры, эта слабость свойственна не только мертвым.

Под конец она оказывается в новом месте, она там точно не бывала, но только вот она уже лежит там голая на металлическом столе с бортиками, точная копия себя, но серая и холодная, как покойница.

Да она покойница и есть. Смотрит на себя, лежащую на столе, и начинает понимать.

Над ней уже пару часов трудится пожилая женщина-волонтер. Возможности тут не безграничны, ведь любая химия под запретом, самое важное – очистить тело. После этого омыть и обтереть усопшую. Это и ритуал, и здравый смысл, простая чистоплотность. Делается все с нежностью и с огромным уважением, на пожилую женщину, Сару, чье имя можно прочесть у нее на лацкане, это занятие действует умиротворяюще. Не за горами день, когда кто-нибудь будет проделывать это со мной.

Чистота, простота, безыскусность, такими принципами она руководствуется. Вот человеческая фигура, сведенная к тому, что она есть. Сара облекла тело в тахрихим, в саван, обмотала вокруг него авнет, кушак, и завязала, но узел не вполне удался. Должен быть в виде буквы Шин, означающей одно из имен Всевышнего, но сегодня пальцы что-то плохо ее слушаются, артрит.

Оставить так или вздохнуть и переделать? Жизнь, особенно у Сары, это во многом вздыхать и переделывать. Материальный мир неподатлив. Терпение – форма медитации. Она уже двадцать два года, с тех пор как умер ее муж, подвизается как волонтер, готовит умерших к похоронам в Хевра Кадиша, в погребальной службе. Служить значит молиться. К тому же время быстрее идет. И новых людей встречаешь.

Она решает оставить так. Божье имя вышло не совсем удачно, но разве это важно? Никто ведь не увидит через крышку гроба. Что тут ужасного? Символ имеется, и ладно. Есть заботы поважней, например лицо. Ей не нравится облагораживать их лица косметикой, в смерти подобное украшательство еще более лживо, чем в жизни, но у этой состояние совсем нехорошее. Долго болела, бедняжка, руки в болячках, волос осталось немного, десны почернели, очень исхудала. Не подправить ее будет, пожалуй, неуважением, по фотографии, которую дали по твоей просьбе, видно, что она когда-то была красива. Да уж, дни человека – как трава.

В другой своей, публичной жизни Сара иной раз не прочь немножко показать себя, принарядиться, надеть кой-какие украшения, подрумянить щеки. Давным-давно, задолго до старости, она тоже могла привлекать, очаровывать. Мужчины замечали меня, о да, замечали. У нее бывают ностальгические минуты, и она достает свою собственную косметичку, чтобы чуточку восполнить ущерб. Вот так, моя дорогая, вот так. Тут немного румян, тут припудрить. И все, переусердствовать не хочется, правда важна, а в ее случае правдой было страдание. Теперь дарована милость. Отмучилась наконец. Пока, моя хорошая. Спи спокойно.

Напоследок она причесывает женщину, приводит в порядок реденькие волосы у нее на голове. Мягко и ритмично, эта часть ритуала обычно доставляет ей удовольствие, но сегодня нет-нет да прядка останется на расческе. Легчайшие, невесомые, едва существующие. Она собирает их в руку, чтобы потом положить в гроб. Тут все имеет значение, каждая капля, каждый волосок.

Под конец суровое выражение смягчается, лицо делается более добрым, более приемлющим. Даже дух Рейчел влечет к этому подобию, она стоит подле тела, лежащего на столе, озадаченно вглядывается в черты лица и пытается с чем-нибудь его соотнести. Старается держаться в стороне, хотя Сара в любом случае восприняла бы ее так же – как участок ослабленного зрения, где плавают пятнышки. Кажется, мигрень начинается. Она подвержена этим приступам, когда плоть под ее руками особенно неуступчива. Смотри, что ты сделала, говорит она женщине на столе, но молча, про себя. Мешаешь мне работать, отвлекаешь правдой своей. По правде говоря, отзывается Рейчел тоже молча, я не пойму, кто это такая. Где-то мы с ней пересекались, но где?

Да, определенно мигрень. Сара отходит, снимает резиновые перчатки, ищет суппозитории. Иногда они помогают, если вовремя. Нет нужды сосредоточивать внимание на фигуре старой женщины со спущенными трусами, засунувшей палец себе в задницу, в такие минуты она чувствует себя очень далекой от Всевышнего.

А в соседнем помещении, отделенный лишь стенкой в два кирпича, ждет на жестком стуле шомер, страж, с Книгой псалмов в руках. Высокий, костлявый, асексуальный на вид, на нем ермолка и молитвенное покрывало поверх кое-как сидящей одежды консервативного покроя. К своим обязанностям ему приступать уже скоро, но пока у него еще длится приятное подготовительное время, и он старается дать передышку своему необычайно деятельному уму.

А в комнате за дальней от него стеной близкие умершей совещаются с рабби Кацем, которому завтра совершать левайя, проводы в последний путь. Он был духовным наставником Рейчел после ее возвращения к своим, так что это вполне естественно. Но с мужем-иноверцем и его сестрой он сегодня встречается впервые, хотя Рейчел очень много о них говорила, и надо вам сказать, уж простите за прямоту, что такой тупости я никак не мог ожидать.

Начинается-то все неплохо. С Мани тепло здоровается Рут, старшая сестра Рейчел, она утром прилетела из Дурбана.

Привет, Мани, говорит она. Это Клинт, вы его, конечно, помните.

Помнит, к сожалению. Клинт крупный, мясистый тип, играл в регби за «Вестерн Провинс»[18], а сейчас у него стейкхаус в Умланга Рокс[19]. Здорово, Манни, как вы? говорит он, пожимая ему руку с ненужной силой. Выглядите вполне.

Мани, поправляет его жена усталым тоном человека, которому постоянно приходится поправлять. Рада вас видеть.

Йа, и я вас.

И это не полная неправда. Из родных Рейчел с этой Рут проще всего иметь дело, потому что она тоже вышла за иноверца и какое-то время провела в изгнании. Правда, сейчас, похоже, вернулась в лоно.

Но тут и Марсия, средняя сестра Рейчел, с мужем Беном, а с ними отношения куда более натянутые. Антагонизм с обеих сторон, ощущение какой-то застарелой раны, подробности забыты, а саднит и саднит. Еще и Оки подпортил дело, наткнулся на них снаружи и вместо соболезнований взял и ляпнул по ошибке: мои поздравления, а дальше Мани принялся винить их в том, что его жена вернулась в прежнюю веру.

Послушайте, два раза уже за последние полчаса сказал им рабби, семья Леви тут совершенно ни при чем. Рейчел сама того пожелала. По своей воле к нам попросилась.

Ну да, попросилась, когда ей промыли мозги, говорит Мани.

Успокойся, говорит ему шикса, сестра. Что доктор Рааф сказал, помнишь?

Я никому мозги не промывал, говорит рабби Кац. Это был целиком и полностью ее почин.

Вот из-за кого, упорствует Мани. Марсии и Бену, на которых он показывает, неуютно, они ерзают на стульях. Встречу организовали именно они, первый раз за долгие годы все собрались в одной комнате, идея была смягчить напряжение перед завтрашним погребением, но вышло вон как.

Не стоит, милый друг, так разговаривать, говорит Бен, не глядя на Мани.

Послушайте, говорит Марсия, что мы тут делаем вообще? Я думала, мы постараемся найти общий язык, или я ошибаюсь?

Семья Леви – часть нашей общины, вставляет слово рабби Кац. Вполне естественно, что они ко мне обратились.

Искренне вам заявляю, говорит Марсия, что это Рейчел, только она. Явилась ко мне нежданно-негаданно. До этого мы десять лет не разговаривали…

Из-за вас, милый друг. Так что не надо.

К вашему сведению, говорит Марсия, мы эту неделю скорби взяли на себя. По-хорошему, все это в ее доме должно быть, в доме Рейчел, – завешенные зеркала, свечи…

Скорби в нашем доме предостаточно, говорит ей Мани. Но мы скорбим как у нас принято, а не по-язычески. Потом он сдается, оседает, как палатка, в которой подломилась стойка. Он знает, что они правы, это Рейчел к ним пришла, а не они за ней явились. Марина, пока ехали сюда, все уши ему прожужжала о том, как важно не заводиться, когда он увидит этих Леви, и он с ней соглашался. Он и теперь согласен. Не их вина.

Глянцевитый маленький рабби тоже не виноват, но Мани хотелось бы все-таки его проучить. В нем клокочет негодование из-за всего этого вообще, но сейчас в особенности из-за простого соснового ящика, в который эти собираются засунуть его жену, ведь это несправедливо, она куда большего заслуживает, зачем, спрашивается, он все эти годы платил похоронные отчисления?

Поймите, очень вас прошу, говорит Марина самым своим умиротворяющим тоном, не обращаясь ни к кому персонально. Моему брату трудно все это.

Да, безусловно, соглашается Марсия. Нам тоже трудно, верите вы или нет. Думаете, нам нравится тут сейчас находиться?

Марсия, предостерегающе говорит ее муж.

Я хочу только, едва не шепчет Мани, чтобы она лежала около меня на семейном кладбище. Есть какой-нибудь способ это устроить? Я могу пожертвовать деньги…

Рабби выпрямляется на стуле. Боюсь, что нет. Невозможно, потому что она хотела еврейского погребения. От наших традиций, мистер Сварт, нельзя откупиться.

Она не была настоящей еврейкой, говорит Мани. Не была в душé.

Откуда вы это знаете?

Йа, знаю, знаю. Моя жена находила много способов меня изводить, у нее к этому был талант.

Может быть, вам стоило получше к ней относиться, тогда бы она не обратилась против вас, говорит Марсия, вынимая без особой причины из сумочки кошелек и затем убирая его обратно.

Марсия, говорит Бен.

Нет, ну правда.

Мы топчемся на месте, говорит рабби, которому кажется, что он вот-вот заплачет. С тех пор, когда перед ним впервые возник Израиль как моральная проблема, его чувство справедливости не подвергалось такому испытанию.

Мани, поехали домой, говорит его сестра. Ты мучишь себя без толку.

Йа, хорошо, поедем. Всем теперь уже ясно, что эта встреча – зряшная трата времени. Рейчел похоронят с ее людьми, с ее покойниками, Мани, когда придет время, с его. Свартам самое лучшее сейчас вернуться на ферму и готовиться к завтрашнему.

Пока они едут, тело Рейчел опускают в последнее вместилище, крышку привинчивают – навсегда. Шомер здесь, и, когда другие служители уходят, он продолжает сидеть на своем одиноком стуле у стены, нараспев читая псалмы. Ибо умершие нуждаются в сопровождении до самого конца. В псалмах – квинтэссенция еврейства, сами эти слова несут в себе магию, но он тут единственный живой посланник от людей и, как всякий добросовестный представитель, относится к своему делу серьезно.

Иногда он улавливает присутствие умерших как шелест и легкий нажим на границе его чувств. Тогда обращает произносимые слова прямо к ним, посылает их из своего сердца в их сердца. Но сегодня, хотя он напрягает ум, открывая его вовне, никаких сигналов к нему не поступает. Комната, по его ощущению, пуста. Тем не менее он читает, и кто может знать, куда отправляются слова?

Вон они летят – выпархивают в дверь комнаты, дальше коридор, дальше в окно. Вон они поднимаются над городом и псалмовидной стайкой устремляются к ферме в поисках той, ради кого поются. Огибают холм и спускаются к лужайке, проникают в дом через заднюю дверь и на птичьих ногах пересекают кухню – словно бы свет слегка поменялся на какие-то секунды.

Антон поднимает глаза от стола, за которым сидит. Что это такое было? спрашивает.

Гм-м-м? Саломея на своем обычном посту перед раковиной, на него глядит ее отражение в окне.

Да нет, ничего. Показалось… Все еще отупевший от сна, он пьет крепкий кофе из кружки и ест кусок тетиного молочного пирога. Скоро сахар подействует, взбодрит его. Он притрагивается к стежкам на лбу, ему мешает их чужеродность, беспокоит пульсирующая боль в зашитом месте.

В молчании меж этими двоими нет ничего неуютного, тягостного. При ней он рос, делал первые шаги, младенец, потом золотой мальчик, потом то, что он сейчас, и она пеклась о нем всю дорогу. Когда был совсем маленький, он называл ее мамой и пытался сосать ее грудь, обычное для Южной Африки недоразумение. Секретов между ними нет никаких.

Вдруг на него накатывает злость, и он резко отталкивает блюдце с остатками приторного мельктерта.

(Вчера я убил такую же, как ты.) Как с армией покончу, я уеду за границу.

Йа?

Стряхну с себя эту страну, смахну ее пыль с обуви и не вернусь никогда.

Йа? Звон ножей и вилок. И куда отправишься?

О, ну, говорит он. На этот счет у него определенности меньше. Да мало ли куда.

Йа?

Я английскую литературу собираюсь изучать. Не здесь, за рубежом где-нибудь. После этого моя главная цель – написать роман. Потом, может быть, стану юристом или просто деньги начну зашибать, большие деньги, но вначале хочу попутешествовать, мир повидать. А ты, Саломея, не хотела бы мир повидать?

Я? Как бы я это могла? Она вздыхает и начинает вытирать тарелки большим полотенцем. А правда, спрашивает она, что я теперь мой дом получу?

А?

Лукас говорил с Амор на холме вчера. И она ему сказала, ваш папа отдаст мне мой дом.

Я ничего про это не знаю.

Ладно, говорит она. Не обеспокоена внешне, хотя ни о чем другом не думала после того, как услышала. Быть владелицей дома, держать эти бумаги в руке!

Лучше спроси моего отца, говорит он.

Хорошо.

Он смотрит на ее непроницаемую спину, на которой он младенцем катался бессчетное число раз, глядит, как Саломея перемещается туда-сюда вдоль разделочного стола, перенося стопки тарелок в шкаф.

Да, говорит он рассеянно. Спроси лучше его.

Вопрос насчет дома, пройдя путь от его матери к сестре, от сестры к Лукасу, от Лукаса к Саломее, теперь заронен в него крохотным темным семенем и потихоньку начинает прорастать. Он приходит ему на ум пару часов спустя в другой комнате на противоположном конце города в почти случайный момент – когда он застегивает рубашку.

Знаешь, что моя младшая сестра сказала Саломее?

Кто такая Саломея?

Женщина, которая… Служанка наша.

Разговор происходит в спальне на верхнем этаже просторного дома в зеленом пригороде. Антон обращается к полногрудой блондинке, школьнице выпускного класса, с которой только что взрывчато и по-животному совокупился. Налицо смятая постель, полураздетость, приятная истома в паху.

И что твоя сестра ей сказала?

Что мой отец пообещал ей дом.

А он и правда…

Что?

Пообещал?

Не знаю, говорит Антон, стоя перед туалетным зеркалом и ликвидируя все улики, застегивая незастегнутое и заправляя незаправленное, чтобы ни малейших подозрений не вызвать у матери Дезире, которая с минуты на минуту должна вернуться из парикмахерской. Он наклоняется рассмотреть в зеркале свой шов, сильное впечатление в очередной раз производит рана. Выгляжу теперь как солдат.

Не позволяй ему отдать дом служанке, негодующе говорит Дезире. Он развалится у нее.

По-моему, он и так развалюха. Но дело не в этом.

А вот и «ягуар» мадам, его мурлыканье распознаётся безошибочно, он приближается по дорожке и останавливается у дома, где присыпано гравием. Хорошо, что они на втором этаже, а то ведь занавески раздвинуты, и, будь они внизу, она вполне могла бы увидеть, как дочь второпях натягивает блузку, а ее дружок застегивает ширинку. Красноречивая была бы сцена.

Скорей, она уже здесь.

Иди, займи ее разговором! Скажи, я в туалете.

Ладно. Он расправляет покрывало на постели, оглядываясь на Дезире, но та исчезает за дверью туалета, размытое светловолосое пятно, и только. Никакого сравнения с образом, который он в прошедшие месяцы брал с собой в уединенные места. Леон, брат Дезире, – школьный приятель Антона, а она год за годом оставалась на заднем плане, младшая сестра всего-навсего, что с нее возьмешь, поменьше бы надоедала, но потом из-за определенных гормональных перемен он стал воспринимать ее иначе. Потребность трахаться как шимпанзе сейчас главенствует, и, безусловно, он явился сюда сегодня не из благородных побуждений. После того, как я узнал про Ма, только одно у меня на уме, забавно, вот ведь как оно работает, Эрос борется с Танатосом, хотя про секс не то чтобы думаешь, его претерпеваешь. Чесоточное, голодное дело в подвальном этаже. Пытка обреченных, неугасимый огнь. И все-таки, похоть похотью, он чувствует, что преследует внутри себя какую-то эмоцию, которую ему трудно назвать. Может быть, даже и любовь, хотя это бы его удивило. Успокоение он сегодня от нее получил, это точно. Да, лежать бы подольше меж ее пухлых волн в мире и безмятежности.

Вместо этого он крадется, встревоженный и с частичной эрекцией, по мягко застеленным и обитым коридорам верхнего этажа, где по обе стороны другие спальни и туалеты. Дальше кабинет, виднеется край письменного стола, персидский ковер, торшер. Почему у мебели всегда такой невинный вид, что бы на ней ни происходило?

Тут, на втором этаже, ему находиться не положено, приватная зона, и не в одном смысле. С Дезире он перестал быть девственником, она поэтому всегда будет для него источником чего-то особенного, но не только она возбуждает его в этом доме. Отец Дезире – влиятельный член кабинета министров, личность отталкивающая и морально и физически, человек с невинной кровью на руках, и Антон хотел бы ненавидеть его без всяких «но», однако чувствует, что в глубине души его волнуют внешние атрибуты власти. Гнусного вида охранники в будочке у входа, бюсты и портреты маслом преступников-колониалистов из крайне тенденциозно подаваемой истории страны, мимолетные упоминания известных и пугающих имен – все это ужасно, да, но и заводит, и самый памятный, самый громовой оргазм случился у него в кресле, где незадолго до того покоился зад министра юстиции.

Супруга этого обходительного мерзавца, мать Дезире, будоражит его совсем иначе. Этакая кукла-арийка прежних времен, миловидная, но всюду твердая, все поверхности мыты, пудрены, фиксированы и налачены, и тебя само собой тянет попытаться пробить ломкий наружный слой. Он сбегает по лестнице, влетает в кухню чуть раньше нее и стоит уже, прислонясь к разделочному столу, когда она входит через заднюю дверь, высекая высокими каблуками искры из плиток пола.

Какой сюрприз! Я еще снаружи подумала, не твой ли симпатичный автомобильчик тут стоит. Она подставляет ему щеку для прохладного поцелуя. Но что с твоей головой?

Военные дела. Камень, ничего серьезного.

Тебя отпустили подлечиться?

Нет. Мама умерла вчера.

Ох, Антон! Наконец это произошло… Она позволяет эмали дать крохотную трещинку, для имитации искреннего чувства этого хватает, прическа подрагивает от напряжения. Так печально. Но хотя бы ее муки окончены.

Да, хотя бы это.

Она кладет ладонь ему на щеку, и он едва удерживается от слез. Что это вдруг за малюсенькая брешь у меня, откуда она взялась? К счастью, его слабость затушевана появлением Дезире, свежеодетой, свеженадушенной, заново накрасившей губы.

Маман! / Майн шатц![20] Чмок-чмок! После недавней поездки в Европу мать и дочь взяли моду обращаться друг к другу по-заграничному. Они одной породы, и Антону вспоминается прошлогодняя вылазка в Йоханнесбург, когда они кормили одна другую с ложечки мороженым, ворковали и помахивали крылышками, как горлицы на карнизе.

Маман, со своей стороны, очень расположена к Антону сегодня – или, по меньшей мере, жалеет его. Она бы не прочь помассировать ему плечи, но довольствуется мелкими навязчивыми заботами. Хочешь валиум от нервов? У меня есть в шкафчике. И я как раз собиралась открыть бутылку вина. Я понимаю, у тебя печальный день, так что ты, конечно, будешь отнекиваться…

Пожалуй, говорит он, я не откажусь от рюмки.

Ему следовало быть на ферме. Он никому не сказал, куда отправляется, он взял «триумф» без спроса, он знает, что отец будет очень зол, и все это веские причины, чтобы не торопиться пока еще домой, посидеть, глотнуть валиум и выпить рюмку, а то и две.

А на ферме в эти минуты затевается браай[21]. Утром, на обратном пути после встречи с этими, Па ощутил потребность прикончить что-нибудь живое. Теперь в дальнем конце лужайки поставили стол, а над велдом между тем кровавится закатное солнце, слегка напоминая куски мяса, маринуемые в мисках. У жаровни присматривает за углями Оки. Его вклад! Мясо на решетке, пиво в руке, что еще нужно мужчине для душевного спокойствия? Салаты – женская работа, и, если прислушаться, можно услышать, как Марина распоряжается на кухне. Вымой это, нарежь то. Кто поставил ее верховодить над миром?

Кто-то и здесь открыл бутылку красного, и почти все взрослые отдают должное. Диковинная картина, этакое полупразднование на следующий день всего после смерти Ма, но, с другой стороны, питаться-то людям надо, жизнь продолжается. После вашего ухода тоже вскоре начнутся возлияния и зазвучат сальные шуточки.

Тут не только семья. Есть и кое-какие прибившиеся, в их числе дуомени Симмерс и его помощник. Пастор в расслабленном и разговорчивом настроении, он лучится в пространство и отпускает шуточки направо и налево. Личная нотка ведь каждому нравится. Проблема в том, что сам Алвейн Симмерс мало кому нравится за вычетом Па и тети Марины. Оберегаемый ими с флангов, он сидит под хлопковым деревом, глаза скрыты за этими его пуленепробиваемыми стеклами, а застолье длится, в вечернем воздухе скворчание и мясной дух.

Амор, сидя по ту сторону стола, смотрит и слушает, но говорит мало. У нее со вчерашнего утра еще не прошла голова, кажется, что на череп натянута какая-то тугая темная шапка. Рядом с ней Астрид, занимается своими ногтями, отодвигает кутикулы, покачивая ногой, обутой в сандалию.

Па задумчиво смотрит с небольшого расстояния на двух своих дочек. Но где еще один? Первенец, мальчик, на мгновение его имя вылетело из головы. Им всем положено сейчас быть здесь, всему его потомству, рядком сидеть, как птицам на проводах. Все имена с А начинаются, ну о чем они с Рейчел думали? Нам просто нравилось, как это звучит, вечно говорила всем его жена, хотя именно это звучание его сейчас и смущает. Если бы первого назвали иначе…

Где Антон? спрашивает он, внезапно почувствовав раздражение.

Астрид видит возможность посеять смуту. Тихонько укатил в «триумфе». Я видела.

Куда укатил?

Она выразительно пожимает плечами, но кое-кто легок на помине, вдали тускло засветились фары, показавшись из-за гребня. Хотя это, должно быть, происходит позже, потому что у всех уже еда на тарелках, компанию явственно выхватывает из темноты плывущий луч от машины, которая медленно приближается к дому. Фары гаснут, мотор умолкает, дверь автомобиля открывается и закрывается, и Антон, старательно переставляя развинченные ноги, идет к ним через лужайку. Колени у него не выпрямляются до конца, на лице мутная ухмылка.

Иные из собравшихся в таком же состоянии. Возьми себе мяса, предлагает ему Оки – слишком громко. Давай, присоединяйся к грешникам! Тетя Марина хлопает по соседнему стулу. Садись тут! Она видит, что ее чокнутый племянник, отцовская ошибка, сам совершил сегодня кое-какие ошибки, и ему, пожалуй, не повредит сейчас руководящая рука.

Мани с той секунды, как Антон появился, не спускал с него глаз. Он сумрачно кивает, узнавая свое былое падшее «я». Мило. Йа. Очень мило.

Ты о чем? Кидает на стол ключи от машины.

Твоя мама вчера умерла, а ты находишь время на вино и девок. Мило.

Девок? переспрашивает Оки с надеждой, рыская глазами в изумлении. Дуомени Симмерс бормочет что-то молитвенное, а Антон проскальзывает на сиденье, тихо трясясь от смеха.

Йа, насмехайся. Глумись надо мной. Все грехи заносятся в книгу, и в последний день…

И твои грехи тоже, дорогой папаша. Твои девки, твое вино.

Те дни миновали. И я облегчил свое сердце, я попросил прощения и исправился. Но ты-то! Посмотри на себя.

По другую сторону стола дуомени Симмерс неслышно вздыхает. Перед тем, как вернулся нечестивый сынок, он разговаривал с Мани, и беседа шла хорошо. Буквально через секундочку он намеревался подвести к важной теме, он чувствовал, что настроение как раз подходящее, но теперь вторглась чуждая нота. Что-то в этом парне – никак имя не запоминается, Андре? Альберт? – что-то в нем не то.

Твой папа расстроен сегодня, доброжелательно говорит он. Из-за еврейских похорон.

Ты бы видел гроб, дешевка самая настоящая, подхватывает тетя Марина. С деревянными ручками!

А он-то ведь платил похоронные отчисления, возбужденно добавляет Оки. Двадцать лет платил!

Я только одного, стенает Мани, я только одного хочу, лежать рядом с женой до скончания веков. Я что, слишком многого прошу?

А ее закопают на еврейском кладбище, говорит Марина.

Это очень несправедливо, замечает пастор.

Почему несправедливо?

Твой отец говорит, что хотел бы похоронить твою любимую матушку здесь, на ферме. Где вся остальная семья, где и ему потом лежать. Там, где ей положено быть.

Где ее дом, добавляет Па.

Где настоящий пастор скажет истинное слово.

То бишь вы, говорит Антон.

Повисает молчание, перемежаемое шипящими вспышками жира, падающего в огонь.

Твой отец хотел бы…

Но она-то другого хотела.

Мертвые ничего уже не хотят! говорит или, скорее, кричит Па, потеряв ненадолго всякое самообладание. Делается тихо, разговоры смолкают, из-за чего жевание становится неприятно громким. Среди собравшихся воцаряется ощущение легкого стыда, ни на чем явно не сфокусированное, и проходит некоторое время, прежде чем застольные беседы возобновляются.

Мани в них теперь участия не принимает. Он сидит сгорбившись, уверенность, похоже, его покинула, хотя следует помнить, что днем он отправился в овечий хлев и убил ягненка, которого они сейчас едят. Да, перерезал ему горло, маленький живописный выплеск насилия посреди его беспомощности, отвел душу, ничего не скажешь. Уж такая она, людская жалость к себе, человек погружается в печаль из-за собственной утраты и не желает знать о чужих утратах рядом, причина которым он сам. Что ему до горя мамы-овцы? Но оно примешано к воздуху, как человеческое горе, его не смыть.

Амор кладет вилку.

Не будешь есть это мясо? интересуется Астрид.

Она качает головой, чувствуя рвотный позыв. Второй день ей не по себе, какой-то зуд, подташнивает, она вот-вот взбунтуется неизвестно из-за чего. Не идет из головы кое-что, недавно увиденное в отцовском парке пресмыкающихся. Кормление крокодилов, она пытается стереть эту картинку, но не получается, добрый пожилой дядюшка-служитель в костюме сафари горстями кидает белых мышей примитивным тварям, плавающим в бассейне. Цап, хрум-хрум. Хвосты свисают из ощеренной пасти, будто концы зубной нити. Что же мы такое, если нам надо пожирать другие тела, если мы без этого никак? С отвращением она смотрит, как Астрид тянется к ее тарелке и пропихивает кусочки плоти и жира меж лоснящихся губ в деловито жующий рот.

Это мамин браслет, говорит Амор.

Нет, не мамин. Мой.

Ма все время его носила.

Ты хочешь сказать, что я вру?

Антон ставит свою тарелку и аккуратно вытирает пальцы бумажной салфеткой. Между прочим, говорит он, ты, я слышал, отдаешь Саломее домик Ломбард?

Что? переспрашивает Па, хотя что-то в его памяти брезжит.

Ха! фыркает тетя Марина. Солнце пойдет вспять.

Антон поворачивается и смотрит на Амор, она слегка ерзает на стуле.

Па сказал…

Что я сказал?

Ты сказал, что отдашь ей дом. Дал обещание.

Ее отец ошеломлен такой новостью. Когда я это сказал?

Никакого дома эта служанка не получит, говорит тетя Марина. Нет, нет и нет. Мне очень жаль. Можешь выбросить это из головы прямо сейчас. Она начинает убирать со стола, хотя не все еще доели, люди клацают ножами и вилками, как зубами.

Па пускается в объяснения. Я и так уже плачу за учебу ее сынка… Я что, должен всё ей обеспечивать?

Амор смущенно сникает, а ее брат улыбается и улыбается. Внезапно он наклоняется в сторону Алвейна Симмерса. Можно мне с вами потолковать минутку-другую откровенно?

Пастор разводит ладони в стороны. Разумеется, Алан, говорит он. Выкладывай.

Моя мама думала о смерти с ужасом, она отказывалась ее принять. Но о том, чего ей хочется, она все-таки говорила очень ясно. Желаний было немного. Так, кое-что. Одно из них – вернуться в свою веру и лежать там же, где ее родственники. Она определенно об этом высказалась.

Откровенность очень важна, говорит пастор хриплым голосом.

Лицо Па вдруг наливается кровью. Да что с тобой стряслось?

Я все время сам себя об этом спрашиваю.

Тебя не волнует, что ты в адском огне можешь когда-нибудь оказаться?

Это худшее, что можно себе представить, но Антон, как у него нередко бывает, реагирует приступом веселья. Я уже там нахожусь, говорит он, утирая слезы смеха. Чувствуешь, как несет жареным мясцом?

Я ее супруг! Я лучше знаю, чем ты. Я знаю, во что моя жена верила.

Правда? А мне, во что я и сам-то верю, трудно понять обычно. Я одно хочу сказать, не ради ссоры, а только потому, что не стоит усложнять простые вещи. Тебе надо сделать, как она хотела. Всё надо исполнить. Включая обещание отдать Саломее дом, если оно было.

Не было его, говорит Па. Я никакого обещания не давал!

Амор, глядя на него, моргает в искреннем изумлении. Но ты же его дал, говорит она ему. Я сама слышала.

Да что с вами со всеми стряслось?! кричит Па, а затем встает, не без усилия почему-то, и идет на плохо гнущихся ногах в сад, бессвязно завывая.

Тетя Марина крутит свое ожерелье, и голос, когда она его подает, звучит придушенно. Плачет, говорит она. Ну, ты теперь доволен?

Доволен? говорит Антон, взвешивая это слово. Нет, я бы не сказал. Но мы все, пожалуй, будем довольнее, если я откланяюсь.

Уходя, он оставляет за спиной внезапный беспорядок, компания расстроилась, сосед полуобернулся к соседу, и вспыхивают небольшие споры. Частенько такое позади него последнее время. Поднимается в свою комнату, там все завалено книгами и бумагами, на стенах листочки с цитатами и памятками самому себе. Оттуда через окно на наружный подоконник, а с него хитрым маневром на крышу. Место, где он любит сидеть, на самом верху, там его обдувает ласковый ветер, внизу темная земля с разбросанными по ней огоньками.

Под одной из черепиц у него лежит пластиковый пакет, оттуда он сейчас достает недокуренный косяк и зажигалку. Высекает огонек и пускает дым, и не успел даже затушить, а уже с наслаждением ощущает, как ум расслабляется, расходится вширь. Ага, так, так. Слава тебе, Господи. Я почти уже кто-то другой.

Антон, первенец, единственный сын. Помазанник, а на что – неизвестно, но будущее принадлежит ему. Чего ты желаешь? Путешествовать, учиться, писать стихи, вести за собой народы, он ни от чего не хочет отказываться, все это возможно, он хочет взять мир и съесть. Но, хотя его жизнь по-молочному чиста и нежна на вкус, какая-то крохотная кислинка однако же есть в глубине горла, всегда, кажется, там была. Откуда это створаживание? В сердцевине всего живет ложь, и я только что обнаружил ее в себе. Давай-ка начистоту. Что с тобой стряслось, дружище? Ничего со мной не стряслось. Все со мной стряслось.

Внизу, где жаровня, ему по-прежнему видны фигуры, люди жестикулируют, разговаривают. Последняя, еще не улегшаяся рябь от сумятицы, которую он устроил. Как же ты барахтаешься, как руками машешь бестолково, когда пытаешься устоять на ногах.

Между тем Алвейн Симмерс, с трудом поднимаясь со стула посреди всей этой неразберихи, потерял очки, и сейчас, охваченный паникой в гуще семейного скандала, он слышит, как они трескаются под его подошвой, словно чья-то кость переломилась. А без этих линз он слеп как крот, ткань бытия превратилась в размытое пятно.

Сибритц, зовет он. Сибритц!

Он обращается к своему помощнику, которого вообще-то терпеть не может, но Сибритц не отвечает. Расстроенный сценой, которой обернулся браай, сценой, напомнившей ему его жизнь, ибо в кризисе, как в гармонии, все сопряжено со всем, он к этой секунде уже проехал в своей машине полпути до города. Он сыт по горло этой семейкой, он сыт по горло Церковью, и кем он особенно сыт – это пастором. Хватит!

Сибритц! Сибритц!

Ты оставлен в час нужды, Алвейн, где избавление твое? Только благочестивый муж подвергается испытанию, помни! Помощь явится, если подождать.

Не потеряй он остроту зрения, он мог бы увидеть одну фигуру, сидящую близко от него совсем неподвижно. Амор. Она не поднялась со своего места за столом, хотя все уже встали. За последнюю пару минут даже рукой не шевельнула, даже бровью не повела, так погружена в свои думы – или во что-то другое.

Она созерцает своего брата Антона, который смотрит на нее с крыши в ответ. Но она созерцает его скорее мысленно. Поражена им в каком-то смысле. Что он может так разговаривать. Что способен произносить такое. Как это, должно быть, здорово, когда ты мужчина! Она ощущает необычную тягу взять его за руку. Нет, не вести его никуда, просто держать. Или, возможно, быть ведомой.

Она привыкла быть для всех чем-то размытым, смутной кляксой на периферии зрения. Слишком юная, слишком глупая, чтобы принимали всерьез. И странная к тому же, странное дитя. Не как все и, может быть, с печальной судьбой, ее легко обойти вниманием. Но сегодня ее брат поглядел со своей высоты и, кажется, заметил меня.

Тем временем Алвейну Симмерсу наконец пришла на выручку тетя Марина, она предоставила ему свою пухлую руку и предлагает новую порцию домашнего картофельного салата. Нет, благодарю вас, где мой водитель? Он как сквозь землю провалился. Служителя церкви мучат огорчения и газы, и он просто хочет сейчас домой, в маленький домик, где он живет с сестрой. Он так пылко этого желает, что даже топает ногой по траве.

Быстро выясняется, что Сибритц уехал. Лексингтон вас отвезет, говорит Марина и хлопает в ладоши, так что громко звенят браслеты. Лексингтон! Лексингтон!

Лексингтон торопливо выходит из задней двери дома, надевая фуражку. Йа, миссис Марина? Отвези пастора домой. Дуомени Симмерс триумфально отбывает, и вот уже они катят по шоссе к мерцающим желтым огням Претории, которые видит только водитель.

Скажи мне, спрашивает его пастор, сколько времени ты работаешь у этих людей?

Двенадцать лет, сэр.

Что ты о них думаешь, о семье этой?

Лексингтон колеблется, улыбается широкой нервной улыбкой, но безрезультатно. Они ко мне по-доброму, сэр.

Да, да, они к тебе по-доброму. Но что ты о них думаешь?

Нет, я ничего о них не думаю, сэр. Я только делаю, не думаю.

Лексингтон покривил душой, но правдиво ответить он не может. Пастор, он чувствует, чего-то от него хочет, но дать ему желаемое значило бы рискнуть рабочим местом. Не всегда возможно потрафить двум белым людям одновременно.

А я вот думаю о них всякое разное, говорит пастор. Что, не скажу, но думать думаю. Про этого сына особенно, как бишь его зовут. Адам.

Да, сэр, говорит Лексингтон, стараясь угодить собеседнику.

Что-то с ним не то. Помяни мое слово. Он как дикий осел, как Измаил. Руки его на всех, и руки всех на него!

Дуомени Симмерс раздражен сегодня вечером, какая-то закавыка в душе, и в таких случаях его всегда тянет на библейское. Господне творение укрупняется, когда говоришь о нем величавым слогом.

Ну что за страна! восклицает он. Он не вполне понимает, в чем и почему страна виновата, но тем не менее повторяет еще раз. Ну что за страна!

Да, сэр, отзывается Лексингтон, и какое-то время они пребывают в искреннем согласии, Южная Африка тревожит обоих, хотя по разным причинам. Алвейн Симмерс ощущает эмоциональную близость к чернокожему соотечественнику, ему видится, что они равны пред Божьими очами, хоть и всегда должны сидеть в машине на разных сиденьях. Бог так определил, подобно тому как Он определил, чтобы Рейчел умерла в тот час, в какой она умерла, и чтобы ее дом наполнили скорбящие по ней, и Он пожелал также, чтобы в других помещениях сыновья и дочери Хама трудились на благо своих начальников и начальниц, кололи дрова, качали воду и в целом обеспечивали существование тех, кто несет тяжелое бремя лидерства. Бремя, от которого иные не прочь уклониться, да минует меня чаша сия, но нет, если это твоя чаша, ты обязан из нее пить, сколь бы горек ни был осадок, с Богом не спорят.

Летиция хранит дома запасные очки для брата на подобный случай, и следующее утро пастор, вернув себе, насколько возможно, зрение и мешая ложечкой сахар в первой чашке кофе, встречает в гораздо лучшем настроении. Чем больше он размышляет о событиях прошлого вечера, тем радужней выглядят его перспективы. Семейный раздрай может пойти ему на пользу, не исключено, что это сам Господь так устроил, Мани теперь еще больше отдалится от своих неблагодарных детей и, возможно, будет более склонен проявить щедрость вне семьи. Но ситуация может измениться, действовать надо быстро. Самое лучшее – прямо сегодня! Правда, сегодня похороны, жену Мани предают земле. Кстати, который час, это, может быть, уже происходит, пока мы тут беседуем.

Да, происходит, не будем отрицать. Тесное помещение, такое же простое и голое, как ее гроб, наполнено людьми. Рейчел была общительна, друзей у нее хватало, но скамьи заполняет по большей части еврейская ветвь семьи. Как африканеры в этом отношении, нет клея гуще, чем кровь. С большинством из них она не встречалась и не разговаривала годами, так что они были, можно сказать, незримы. Но сегодня все они здесь, скопления лиц, которых ты не видел много лет, иной раз к лицу прицеплено нестершееся имя, тети, дяди, двоюродные сестры и братья с потомством и родичами. Мать Рейчел, твоя злейшая врагиня, увидев тебя, резко отворачивается, никакого снисхождения даже сейчас.

Мани сутулится, хохлится против них всех. Слишком много всего произошло, невозможно делать вид, что ничего существенного. Поздно вечером он долго, истово молился, и это, он верит, Господня воля, чтобы я тут был, чтобы я помилосердствовал и дал пример христианского поступка. Вера означает борьбу с собой, ты не можешь просто ненавидеть их, и всё. Но трудно это ему, гораздо трудней, чем он воображал, трудно сидеть среди этих, которые забрали ее у меня, с их странными обычаями. Зачем они рвут на себе одежду, зачем требуют от меня, чтобы поверх сердца была черная лента, а на голове ермолка? Почему они все желают мне долголетия? Он не хочет никакого долголетия, сегодня уж точно, он хочет, чтобы жизнь была покороче, хватит с него уже. В частности, он охотно бы распрощался со следующими ее несколькими часами, возьмите их себе, берите на здоровье, мне они не нужны.

Его собственное племя куда скромней численно. Тут партнер по бизнесу Брюс Хелденхейс, пара друзей-прихожан. Плюс семья, разумеется, хотя Мани нарочно посадил между собой и своими детьми Марину, чтобы сын был подальше. Он даже взглянуть на Антона не в состоянии. То, чем обернулся вчерашний браай, еще не остыло в Мани, еще беспокоит его внутри, как бурчание в животе.

Прозвучали молитвы по-древнееврейски, а теперь рабби Кац произносит хеспед, надгробное слово. Он решил взять широко, попытаться своей речью исцелить раздор в этой семье. Рейчел пришла ко мне, говорит он собравшимся, полгода назад, когда поняла, что скоро умрет. Она долго перед тем пребывала вдалеке от своего народа, от своей веры. Не один год. И не собиралась возвращаться. Но жизнь распоряжается по-своему. И порой лишь когда ты знаешь, что она подходит к концу, ты способен ее осмыслить. Именно так было с Рейчел. Я уверен, она была бы очень довольна, если бы смогла увидеть вас всех сегодня, обе ветви семьи, еврейскую и нееврейскую, англоязычную и говорящую на африкаанс. Она сочла бы правильным, что все сошлись воздать ей дань. Да, мир небезупречен, но в такие минуты он обретает цельность… и так далее и так далее. Вам понятна его мысль: Рейчел, бывало, совершала близорукий выбор и оставалась не удовлетворена, но в итоге вернулась к началу, замыкая круг. Рабби Каца завораживает математика, геометрические фигуры в особенности, и круг для него идеал настолько очевидный, что все расхождения должны перед ним померкнуть.

Движения его рук с короткими толстыми пальцами довольно однообразны, но голос приятно успокаивает, таким спокойным, ровным тоном говорят дантисты и стюардессы, и этот голос навевает грезы. Многие из собравшихся уплыли куда-то мысленно, далеко от того, что он говорит. В противовес язычеству вокруг тетя Марина неслышно повторяет «Отче наш». Вера, чувствует она, разбухает в ней почти физически. Ох, фу. Рейчел ведь раковая опухоль убила, Оки много об этом думал, как бы она выглядела, если ее вынуть и поднять на свет? Резиново-кровавый сгусток вроде затычки для раковины или что-то более деликатное? Инородный объект в твоем теле, память об этом так свежа, что сами клетки приходят в волнение, и Астрид ерзает на жесткой скамье, ощущая увлажнение и непокой. Вчера у нее случился секс с Дином де Ветом в одном из стойл, и было чудесно, несмотря на запах свежего конского помета. Лошадь в соседнем стойле притоптывала и фыркала, под копытами шуршала солома. Дерьмо, думает Антон, бред сивой кобылы все, что ты говоришь, все до последнего слова. Это я ее убил. Выстрелил и убил ее в Катлехонге, никакой Бог ее безвременно не забирал. Тебе кажется, на свете есть порядок, тебе кажется, твои поступки что-то значат, будут напоследок взвешены и оценены, некий расчет будет произведен. Нет на самом деле никакого расчета. Человек умирает, и дело с концом.

Итак, говорит рабби в заключение, для Рейчел сознание близкой смерти стало началом новой жизни.

В конце скамьи, зажатая между братом и сестрой, Амор совсем одна. Такое у нее ощущение. Никогда не была более одинока, чем в этом людском лесу. Нет ничего вокруг, ничего и никого, кроме деревянного ящика, внутри которого, но не думай об этом, не думай, что внутри. Ящик пустой, и у него четыре стороны, нет, шесть, нет, больше, но какая разница, если его закопают?

Правда в том, что мама умерла и лежит в этом ящике. При этой мысли мир начинает из твердого переходить в жидкое состояние. Она чувствует, как поползло, стекает. Стиснуть себя, свести бедра. Пусть это кончится.

Теперь все на ногах, чтобы петь. Но Амор опускается обратно на скамью, у нее внезапная слабость. Клонится сначала к Антону, потом резко в другую сторону, к сестре. Тянет Астрид за руку, побуждает сесть.

В чем дело?

Когда она в первый раз пытается это сказать, просто воздух выходит, как из проколотой шины.

Что? шипит Астрид в ответ, на лице недовольная гримаса.

По-моему, у меня…

Что?

Ну, это. Кровь. Там, внизу.

Астрид медленно моргает. Да ты что, серьезно? И у тебя ничего с собой нет? Она смотрит на младшую сестру, а потом наклоняется в другую сторону и тянет вниз тетю, чтобы ввести ее в курс дела. Шепчет ей на ухо.

Что? переспрашивает тетя Марина. Тс-с-с.

Астрид колеблется, затем пытается еще раз. Теперь она шепчет, пожалуй, слишком громко, так что женщина позади них, знакомая Рейчел со школьных лет, выходит из ностальгического забытья.

Ум Марины не сразу ухватывает, что ей сказано. Последняя менструация у нее была уже давно, вскоре после рождения последнего ребенка, и сейчас ей даже возможность такую вообразить неприятно. Но это мало того что возможно, это происходит прямо сейчас, в самый неподходящий момент, какой только бывает.

Должна тебе сказать, шепчет она яростно, что это очень эгоистично с ее стороны. У нее нет с собой?..

Астрид пожимает плечами. Она же не сторож сестре своей!

Теперь повсюду начали шаркать и откашливаться, и вперед выходят носильщики поднять гроб. Видимо, служба окончена, и снаружи формируется процессия, чтобы проводить покойницу в последний путь. Марина знает, что ей следовало бы помочь племяннице, но отойти сейчас – это будет ужас, это будет похоже на то, как Оки по ошибке стер с видеокассеты эпизод «Далласа», который она еще не посмотрела, тот самый, где выясняется, кто стрелял в Джона Росса. Так что она вместо этого берет Астрид за локоть и шепчет ей. Выведи ее наружу и присмотри за ней. Разберемся с этим потом.

Я? Почему это должна я?

Потому что ты ее сестра.

Астрид поражена. Она никогда не думала об Амор как о потенциальной взрослой, у которой растет грудь, у которой может потечь кровь или возникнуть мнение, и уж тем более не считала Амор способной лишить ее присутствия на похоронах их матери, да еще таким стыдным образом. И тем не менее вот, пока все тянутся в одну сторону, они вдвоем направляются в другую. Снаружи она набрасывается на сестру. Ну как ты могла?

Не могу с этим справиться, отвечает Амор, и в этот момент сквозь нее проходит судорога, жаркое выкручивание внутри, близко к сердцевине. Напоминает то, как бежала однажды по траве и наступила на гвоздь. Ну и кричала же она. Ма, Ма, спаси меня, помоги!

Досадливо морщась, Астрид осматривается. Делать нечего, решает она. Сиди здесь, пока там все не кончится.

Она имеет в виду скамейку у входа, но Амор находит поблизости туалет и идет внутрь, в зеленоватое помещение, где стоит острый запах, там выбирает кабинку и закрывается. Вокруг капает и бормочет вода, вероятно, неисправность в трубах. Еще одна судорога поднимается из глубины. Все мигает, подрагивает перед глазами, как будто смотришь черно-белый фильм. Она поверить не может, что это происходит, что она охлаждает лоб плитками стены в общественной уборной вместо того, чтобы пройти за гробом Ма последние шаги сквозь тесноту могильных камней. Чудесный весенний день, солнечный свет просеивается через распускающиеся кроны. Процессия движется медленно, останавливается, чтобы произнести девяносто первый псалом[22], затем стоит еще немного и продвигается дальше. Басовито жужжат пчелы, упавшие цветки жакаранды диковинно лопаются под ногами. Прошли еще чуть-чуть, и такая же остановка, такое же чтение псалма, и так, видимо, будет продолжаться до самой могилы, но без участия Амор. Она согнулась пополам, думает, мне нужно обезболивающее, мне срочно нужно обезболивающее. Но что умерит боль от сознания, что тебя нет у могилы, когда в нее опускают гроб? От сознания, что тебя нет среди тех, кто сейчас по очереди выступает вперед, берет лопату и бросает землю на крышку?

Бух! Ком земли глухо стукается о древесину, бесповоротный звук, будто захлопывается массивная дверь.

Но где Амор? Где Астрид?

Антон недоуменно оборачивается, не зная, кому передать лопату.

Им кое-куда отойти пришлось, шепчет тетя Марина. Передай ее дяде.

Куда пришлось отойти? Вопрос не идет у него из головы, а тем временем цепочка людей медленно движется вдоль ямы, каждый кидает в нее свою порцию. Мало-помалу гроб исчезает, земля как бы отхватывает от него куски. Не так уж далеко от нашей традиции. Бух, всего хорошего, скатертью дорога.

Астрид смотрит издали, и, когда наконец прочитан кадиш[23] и небольшая толпа начинает расходиться, она стучит по двери туалета и кричит сестре, чтобы выходила. Амор ковыляет наружу, стискивая бедра и радуясь хотя бы тому, что одета в черное. Семья все ближе, а значит, все ближе и вопросы, где ты была, что с тобой случилось, как отвечать – непонятно.

Но тетя Марина наконец увидела, сообразила, как быть, и отправляет мужчин в другую сторону. Не беспокойтесь, я беру это на себя. Ей не привыкать сообщать кому-то что-то по секрету и давать тихие указания подставляющим покорное ухо, в данном случае мужу/сыну/брату, и теперь Оки и Вессел садятся в машину Мани, а она ведет племянниц к своей машине, уже протискивая руки в эти белые перчаточки для гольфа. Знаете, я очень рада, честно вам скажу, что все уже позади.

Хотя на самом деле не все позади, потому что семья Леви пригласила всех на поминки, или как там это у них называется. Марсия поймала Мани сразу после погребения, когда он был в расстроенных чувствах, а у самой лицо заточенное, нацеленное такое, и все равно он поверить не может, что сказал ей «да». И она тоже не верила, это было очевидно. Думала, что можно положиться на его антипатию. Очень хорошо, мы живем там же, где жили. Я не сомневаюсь, вы помните, как нас найти. Он помнит, конечно, хотя думает, лучше бы забыл. Но мы ненадолго, говорит он Оки, когда садятся в машину. Просто покажемся там, и все, долг будет исполнен.

Но где же Астрид и Амор? Антон по-прежнему недоумевает, и не в последнюю очередь из-за того, что вплотную к нему почему-то уселся его неприятный двоюродный брат Вессел, от которого всегда несет немытым телом. Мани скорее удавится, чем на один хоть еще вопрос сына ответит, так что отвечает дядя Оки, больше некому. Они едут с тетей Мариной, говорит он и ничего к этому не добавляет. Мистика какая-то! Зачем понадобилось меняться машинами? Что могло заставить двух девиц уйти с материнских похорон в самый важный момент?

Они едут с тетей Мариной туда же, но с небольшим отклонением от маршрута. Находят в нескольких кварталах торговый центр, там весело поблескивают на солнце ряды машин. Встанем во второй ряд, мы ненадолго. Отсчитывает деньги из кошелька в подставленную руку Астрид. Я в машине подожду. Сдачу мне верни, хорошо? Перед входом очередь, все сумки пропускают через металлодетектор, боятся бомб, потом долго идти на другой конец к аптеке. Амор дважды приходится остановиться, переждать судорогу, прислонясь к стене. Наконец аптека, она встала с сестрой в очередь среди стеллажей, которые ломятся от изобилия товаров, помогающих людям справляться с их телесными функциями, останавливающих одно, облегчающих другое, санирующих третье, встала и боязливо крутит в руках мягкую пачку. Астрид сует ей деньги, возьми, плати сама, ведь тебе покупаем. Очередь небольшая, на пару минут, но судороги пошли уже регулярно, волнами. А я-то думала все время, что мне нехорошо из-за Ма. Она смотрит вниз, на свои ступни, позволяя им стать целым миром, пока не оказалась у кассы, из-за которой на нее сочувственно смотрит женщина в белом халате.

Лучше было бы все сделать в торговом центре, но еще одна общественная уборная – это для нее уже слишком, поэтому просто идти дальше, идти дальше. Там сделаешь, когда приедем. Марсия и Бен живут в Ватерклуфе[24] в просторном двухэтажном доме, окруженном двумя акрами зелени. Они привыкли принимать гостей и, хотя сегодня особый случай, заказали кейтеринг там же, где всегда. Свадьба, похороны, что угодно, подкрепиться людям в любом случае нужно. На патио за домом накрыты два длинных стола, чай, кофе, легкие закуски. Все очень сдержанно и со вкусом. Марсия – что-то вроде хостес на светских мероприятиях, она знает, как надо.

И тут опять, как только вошли в дом, тетя Марина заговорщически наклоняет голову, шепчет Марсии на ухо, и немедленно Астрид и Амор отправлены по боковому коридору. По всему дому горят свечи, и даже в гостевом туалете зеркала завешены, из-за чего жутковатое ощущение, что за тобой наблюдают. Как будто Амор недостаточно смущена!

Так, ладно, я снаружи подожду, говорит Астрид. Годы прошли с тех пор, как они в последний раз видели друг друга голыми, и сейчас даже мысль об этом ужасает.

Помоги мне, шепчет Амор.

Нет, нет. Ее младшая сестра никогда красивой не будет, нет, не то что я, и Астрид не хочет смотреть, как она это делает. Сама, говорит она. Не маленькая уже, просто засунь в трусы, это гигиеническая прокладка, даже ты сумеешь разобраться, там инструкция, все нарисовано, взгляни просто! А я снаружи тебя подожду.

Она выходит, закрывает за собой дверь, и Амор теперь одна в туалете. Одна в целом мире. Где Ма? Ей положено быть здесь, прямо сейчас, в эту самую минуту, помочь дочери. Но она ушла навсегда, пока меня не было.

Каждая поверхность в этом доме сделана из какого-нибудь дорогого материала, из стали, мрамора или стекла, и если где-либо виднеется немного дерева, оно ошкурено и покрыто лаком, доведено до гладкой покорности, и Астрид хочется этого, хочется, чтобы весь мир был так чудесно, так скульптурно изваян. Тут понимаешь, до чего грубо все у нас дома, сплошные острые края и углы. Подлинность, говорит Па, но кому она нужна, эта подлинность? Так гораздо лучше. Астрид проводит пальцами по обоям, ощущает рельефность узора.

По коридору идет мужчина, подходит и неуверенно останавливается. Занято?

Да, там моя сестра.

Он прохаживается, оглядывая фигуру Астрид, особенно грудь и ноги. Он старикан, сорок по меньшей мере, и непривлекательный, лысый, кожа плохая, но она волей-неволей реагирует на его взгляд. Переступает с ноги на ногу, заводит за ухо выбившуюся прядь. Забавно, как всякий раз чувствуешь мужское внимание, особенно скрытое, и она думает, что старикан хочет что-то ей сказать, что у него грязное слово вертится на языке, и какая-то ее часть хочет это слово услышать.

Немного погодя она стучит в дверь. Поторопись!

Он продолжает пялиться, ни слова не говоря, но тут как раз выходит Амор. Она сделала, что надо было, и ощущает изменение, некое слабое как бы давление в сердцевине тела. Странность внутри, вокруг которой группируется все остальное, что она есть.

Ну, справилась? спрашивает Астрид слишком уж громко. Порядок теперь? Надеюсь, больше ничего важного из-за тебя не пропущу. Она идет, оставив Амор за спиной и покачивая на ходу бедрами.

Гостиная забита людьми, жужжащими, как пчелиный улей. Астрид ныряет в самую гущу, а ее младшая сестра останавливается. Лучше постоять в дверях. Порог кажется подходящим местом, ни тут ни там, ни одно ни другое.

Антон видит ее через комнату. Он стоит там уже некоторое время, наблюдая за развитием пантомимы, словно за событиями в аквариуме. Вот мои родственники, ближние и дальние, пришли помянуть мою маму. Вот мой отец, он отворачивается, когда меня видит, а вот моя младшая сестра в дверном проеме, но что-то в ней изменилось. Ему сразу это ясно.

Ты прическу, что ли, поменяла?

Нет.

Блузку?

Нет.

Антон, заинтригованный, оглядывает ее снова. Он знает, что не ошибся, и видит: она знает, что он знает. Ее всю корежит, но там, под наружным спокойствием. Прятать существенное – это она умеет.

Что-то ты поменяла, говорит он.

Это уже позднéе, снаружи, в ожидании машины. Па пошел за Лексингтоном, он припарковался на той стороне квартала. Тут и Астрид, но она разговаривает с тетей Мариной, оставив Амор и Антона наедине. Все прощальные слова сказаны, обряды совершены, наша мама закопана.

Где ты была?

Когда?

Во время похорон. Ты и Астрид. Куда вы уходили?

Опять корежит. Да, что-то произошло. Он не понимает, или только наполовину, или только наполовину хочет понять. Лучше не знать! Или знать, но другим путем.

Как бы то ни было, вот наконец машина, Лексингтон за рулем, Па рядом, взгляд у него хмурый. Он нетерпеливо перегибается, дает гудок, и они размещаются на заднем сиденье, двое старших по бокам, Амор в середине, подалась вперед над жаровней с горячими углями в своем теле, и они едут молча, уменьшенная семья Свартов, у каждого своя особая усталость, свое горе и своя сложность внутри, возвращаются на ферму, в дом, который называют родным.

Дом пуст в эту минуту. Он уже часа два как предоставлен самому себе, на первый взгляд в нем полная неподвижность, но крохотные шевеления, однако же, есть, солнечный свет пробирается по комнатам, от ветра подрагивают двери, чуточку расширилось там, сжалось тут, скрипнет слегка, отрыжка, мелкие звуки, какие издает всякое стариковское тело. Он кажется живым, иллюзия, которую порождают многие здания, или, может быть, все дело в нашей склонности воспринимать их так, наделять их настроением, выражением лица, уподоблять окна глазам. Но некому засвидетельствовать тут что бы то ни было, ничто не шелохнется, разве только пес, лежащий на дорожке, лениво лижет свои яйца.

Даже Саломеи нет, хотя обычно она здесь. Вы могли бы рассчитывать, что увидите ее на похоронах, но тетя Марина сказала ей недвусмысленно, что о ее присутствии не может быть и речи. Почему мне нельзя? Ох, ну глупый же вопрос. Поэтому Саломея вернулась к себе домой, нет, прошу извинить, в дом Ломбард, там переоделась в церковное, в чем ходит на службу, в темное платье, латаное и штопаное, сверху черная шаль, на ногах ее единственные хорошие туфли, в руках сумочка, на голове шляпа, и в таком виде она сидит перед своим домиком, простите, перед домом Ломбард, в подержанном кресле, из которого лезет начинка, и молится за упокой Рейчел.

О Господи. Надеюсь, Ты меня слышишь. Это я, Саломея. Пожалуйста, там, где Ты есть, прими мадам хорошо, пригляди за ней как следует, потому что я хочу с ней когда-нибудь опять свидеться на небесах. Я ее много лет знала, с тех пор еще, когда она даже не была мадам, когда мы обе были молодые, и в те прошлые дни мы иногда были с ней одна душа. Я уверена, Ты понимаешь, потому что Ты дал ей это громадное страдание, чтобы я ходить за ней могла. За это она мне дом отдать обещала, и за это я благодарю Тебя. Аминь.

Возможно, она молится другими словами или вовсе без слов, многие молитвы возносятся помимо языка, и они ничем не хуже прочих. Или, может быть, она молится не об этом, как знать, ведь молитва – дело тайное, и не все они обращены к одному и тому же богу. Так или иначе, проходит некоторое время, в этом-то сомнений нет, глядите, как переместилась тень муравейника, солнце миновало высшую точку, прежде чем она медленно и скованно поднимается из кресла и идет обратно в дом. Когда снова появляется, спустя еще один неизвестно какой промежуток времени, на ней ее обычная одежда, драное платье, резиновые шлепки, волосы повязаны тканью, и она движется по тропинке, огибающей холм.

Как в любой другой день. Она идет по этой тропе каждое утро и возвращается по ней вечером, часто еще раз или два туда-обратно в промежутке. При всяком освещении, во всякую погоду. Трудно отделить раз от раза. Подойдя к задней двери, оставляет обувь снаружи и идет в дом босиком. Ее униформа висит в кладовке, синее платье, белый платок на голову и белый передник, и ей позволено на две минуты зайти в туалет переодеться. Свою одежду вешает в невидном месте, за углом в кладовке.

И только после этого можно ей идти дальше, в глубь дома. Семья вернулась или, может быть, не уезжала вовсе, от них исходит ощущение укорененности, принадлежности этому месту.

Допустим, они сидят в столовой вокруг обеденного стола. Или стоят в гостиной, мы видим их под разными углами. Или они снаружи, на передней веранде, один внизу, считай, на дорожке, а другой выше, в преобладающей позиции. Не важно, где. Разговор в том или ином месте ведут между собой Мани и его старший отпрыск.

Я думал про твои вчерашние слова, говорит Па, и я очень рассержен.

В такие минуты ему нравится брать тон ветхозаветного Бога, и он ждет, соответственно, повиновения.

Да, и что?

Дело не во мне, дело в других людях. Ты был со мной груб, но в этом ничего нового нет. Иного я от тебя и не жду. Но так говорить с пастором! Со святым человеком, с проповедником слова Божьего.

Антон фыркает и ухмыляется. С дураком и шарлатаном.

Хватит! Я пресекаю это неуважение. Слушай теперь меня, хорошенько слушай. Если ты перед ним не извинишься, ты исключаешься из семьи. Я прекращу с тобой всякое общение.

Ибо Мани обдумал события прошлого вечера, он грел вчерашнее, насиживал его, словно курица громадное черное яйцо. Ты оскорбил мой брак и мою веру, спустить такое нельзя, теперь тебе надлежит искупить вину.

Ты должен бы знать, Па, что я никогда на такое не пойду.

Твое дело, ничем помочь не могу. Решай со своей совестью.

Не буду я перед ним извиняться. С какой стати? Я всего лишь правду сказал.

Правду? Мани возмущен по новой, даже щетина на подбородке встала торчком, будто крохотные шипы. Про мою жену? Про обещания, которых я не давал? Выбирай, с кем ты, дело твое. Не смиришься – считай, что ты один, что ты в пустыне.

Преисполненный правоты, он громко уходит со сцены, и только тогда на ней возникает младшая дочь, появляется из-за растения в горшке, как персонаж дешевой комедии. Антон, Антон. Я слышала, что он сказал.

В чем дело, Амор?

Он спрашивает раздраженно, потому что она портит ему этот момент, снижает его, уменьшает его кристальную ясность. Быть выброшенным из семьи, быть свободным от всего этого!

Я слышала, что Па тебе сказал, это не так, это неправда.

Что неправда?

Он обещал. Я слышала. Он обещал Ма, что отдаст Саломее ее дом.

Уверенность освещает ее маленькое лицо изнутри.

Амор, мягко говорит он.

Что?

Саломея не может владеть домом. Даже если Па захочет, ему нельзя будет отдать его ей.

Почему? Она озадачена.

Потому, говорит он. Закон не разрешает.

Закон? Почему?

Не строй из себя глупенькую. Но потом он смотрит на нее и видит, что она никого из себя не строит. О господи, говорит он. Тебе что, невдомек, в какой ты стране живешь?

Да, невдомек. Амор тринадцать лет, история еще не проехалась по ней. Она понятия не имеет, в какой стране живет. Она видела, как чернокожие люди, не имеющие при себе паспортов, убегают от полиции, слышала, как взрослые вполголоса озабоченно обсуждают беспорядки в тауншипах, и не далее как на прошлой неделе у них в школе прошла тренировка на случай нападения, всем надо было прятаться под столы, и тем не менее ей невдомек, в какой стране она живет. Введено чрезвычайное положение, людей арестовывают и держат под стражей без суда, слухи ходят разные, однако твердых фактов нет, потому что на новости наложен запрет, сообщают только приятное и малоправдоподобное, но она по большей части этим сообщениям верит. Она видела вчера у брата на лбу кровь от брошенного камня, но до сих пор не знает, кто бросил камень и почему. Можете винить в этом молнию. До Амор всегда все туго доходит.

Кое-что, впрочем, беспокоит ее.

Но почему? спрашивает. Почему ты сказал Па, что он должен отдать Саломее дом, если знал, что он не может?

Он пожимает плечами. Потому, говорит он. Мне так захотелось.

Вот когда у нее на крохотную капельку, незаметно для нее самой, зарождается понимание страны, где она живет.

На следующий день ее опять отправляют с чемоданом жить в школу. Всего на несколько месяцев еще, говорит ей Па, когда она пытается протестовать. Пока все не уляжется. Спорить бесполезно, она по его голосу слышит. Да, обещал, да, христианин всегда держит слово, но ее потребности ничего не значат, что она, в сущности, такое? Поэтому Лексингтон везет ее и высаживает у прудика с рыбками, и она должна медленно подниматься по узкой лестнице в спальню, где пол покрыт холодным линолеумом, где ровными рядами стоят одинаковые кровати, где ее кровать в углу какой была, такой и осталась.

Ее брат уезжает на следующее утро или, может быть, через утро, весной ранние часы мало друг от друга отличаются. При нем его армейская сумка и винтовка, на нем форма, выглаженная Саломеей, хотя ботинки он начистил сам. Провожающих никого. Астрид спит, а Па уже уехал трудиться в свой парк пресмыкающихся. Лексингтон подгоняет «триумф» к переднему крыльцу, и Антон ставит сумку в багажник. Винтовку оставляет при себе, чтобы видели, если что.

До свидания, дом. До свидания, Па, хотя ты не ответишь. Свет во время тряской езды прибывает, как в ране прибывает кровь. Антон выходит открыть и закрыть ворота, и они едут захолустными дорогами, удаляясь от города.

Недалеко от Йоханнесбурга есть место, армейский пункт посадки-высадки, откуда он может уже добираться без Лексингтона. Двое таких же, как он, срочников ждут попутку. Он вынимает сумку из багажника и наклоняется к пассажирскому окну. Пока, Лекс, езжай себе триумфально. До свидания, Антон. До встречи.

Около полудня он подходит к своему лагерю. Последняя попутка высадила его в полукилометре, и ему надо идти к главным воротам по длинной пригородной улице. За высоким забором с колючкой поверху видны палатки и сборные домики, ряд, другой, третий, четвертый, между ними ходят молодые люди вроде него, стирают шмотки, курят, разговаривают.

Одна из фигур отделяется от остальных, идет к забору. Эй, кричит солдат Антону. Здоро`во!

Через пару секунд он припоминает. Поздняя ночь, тени на гудроне. Бойль! Говорил же тебе, Боль, что еще увидимся.

Где ты был?

Дома, мать хоронил.

Не надоели еще эти шутки?

О той странной ночной встрече, когда он стоял в карауле, Бойль думал потом и решил, что собеседник дурачился. При дневном свете за забором он выглядит совсем обычно, парень как парень, ничего такого страшного в нем нет.

Антон держится за забор одной рукой и, щуря глаза, смотрит вдоль него на главные ворота с двумя, кажется, часовыми. Прямо сейчас, в этот самый миг он осознал, что не в состоянии опять пройти через эти ворота, не в состоянии примкнуть к происходящему внутри. Не может он этого, и все. И не может сказать почему. Что-то сделалось, больше он ничего не сумел бы выговорить, если бы вы его спросили. Что-то со мной сделалось.

Ты свидетель важного события, говорит он Бойлю.

А?

У тебя на глазах моя жизнь перескакивает с одной дорожки на другую. Перед тобой свершается великая перемена.

Ты про что?

Про Большое Нет. Я долго к этому шел, но всё, хватит. Я наконец отказываюсь.

От чего?

От всего этого. Я говорю: досюда и ни шагу дальше. Нет, нет и нет! Подумав, добавляет: ты можешь со мной, конечно.

С тобой куда? Мы не знакомы почти.

Это скоро изменится.

Ты чокнутый, смеется Бойль. Вот ведь любитель пошутить этот Сварт. Сперва, значит, мать свою убил, а теперь к лагерю вернулся и тут же, значит, в самоволку! Ха-ха! Наверняка двинет, как все, дальше к воротам, потом пересекутся еще, скорее всего в столовке.

Но не тут-то было.

Эй! Ты куда?

Назад топает, откуда пришел. Бойлю приходится трусить вдоль забора, чтобы быть с ним наравне.

Эй, шутник, говорит он. Тебя же сцапают. Под арест захотел? Эй! Ты что? Не смешно ведь уже совсем. Ты здоров или как? Погоди. Не надо. Война идет, ты слыхал?[25] О стране не думаешь?

Антон не отвечает, потому что не слышит. Желание убраться отсюда, простое, слепое, гонит его, толкает сзади, словно гигантская рука.

Военная форма и источник риска теперь, и огромная подмога. Попутку, если ты в армии, поймать легко, но есть военная полиция, есть проверка документов. Лучше поскорей переодеться, и через несколько часов в круглосуточном магазине у шоссе, ведущего на юг, он покупает бейсболку, чтобы напялить на голову. Солнечная Южная Африка, написано над козырьком. Смотрится на нем глупо, но прикрывает стрижку и бóльшую часть шва на лбу. Зайдя в «Уимпи»[26] по соседству, он переодевается в туалете в гражданское: джинсы, футболка, свитерок, повседневные туфли. Глядя на себя в зеркало, думает: ничего, сойдет, молодой человек куда-то направляется по своим делам.

Солнечная Южная Африка. Это перекликается с тем, что у него на уме. С самого утра, с той минуты, когда он пошел прочь от лагеря, пульсирует в его воображении первозданный белый морской берег, коровы стоят на песке, жуют, мычат. Вдали над пышным зеленым ковром древесных крон видны подернутые дымкой утесы. Не те места, где он когда-либо бывал, но старшие мальчики в школе, он слышал однажды, рассуждали про Транскей[27], про то, что там можно жить в джунглях простой жизнью, ловить рыбу, кататься по волнам на доске, покуривать травку, и ему пришло в голову, что он мог бы отправиться туда на время. Денег у него почти нет, плана никакого, знакомых ни души, но все это лишь усиливает тягу, и он верит, что там как раз подходящее место, чтобы исчезнуть, если ты так настроен.

Первым делом, Антон, добраться бы туда! Время между тем уже позднее, дело к полуночи, не так много машин на дороге. Чуть отойдешь от уличных фонарей, и наваливается тьма, напичканная пустотой и угрозой. Рядом гараж, позади него глинистое поле, по краю идет канава, полная сорной травы. Он бросает винтовку в канаву, следом летит сумка с военной формой. Оставил при себе в пластиковом пакете лишь свое, что у него было, рубашки, трусы. Думает, я сейчас совершил преступление, но тяжести никакой не чувствую.

Он подавляет мимолетный страх, ощущая громадность мира, и выбирается к подходящему месту у наклонного съезда с шоссе. Показывается под ярким люминесцентным огнем, с надеждой выставляя вперед большой палец. Тут толика веры не помешает! Может, и не сразу, но раньше или позже, если ждать и не отчаиваться, кто-нибудь ради тебя остановится.

Па

Телефонный звонок раздается, когда он только вышел из душа. Квартира не его, и звонят, скорее всего, не ему, и есть несколько человек, которых он всеми силами избегает, и все же он берет трубку. Какое-то внутреннее чувство, смутный силуэт чего-то.

Это Астрид. Он узнаёт голос, хотя долетают только обрывки слов. Вероятно, по этому ее новому мобильному телефону, страшно им горда, бесполезный тяжелый кирпич с кнопками. Изобретение не из долговечных. Не могу разобрать, что ты говоришь, сообщает он ей. Тем временем вытирается в гостиной. Можешь перезвонить по обычному?

Шипение и скрипы. Он с досадой кладет трубку. Его номер знают всего два-три человека, она в том числе, и она этим номером злоупотребляет. Астрид взялась возмещать ему молчание семьи, сделала себя посредницей между ним и ими, передатчицей новостей. Эта роль и нужна ей, и неприятна, и Астрид ему, в свой черед, и нужна, и неприятна в этой роли.

Антон быстро одевается, ожидая звонка. Середина дня, и йоханнесбургское небо безупречно, хотя в воздухе чувствуется середина зимы. Он натягивает через голову свитер, и тут телефон звонит снова. Опять обрывки вместо целых слов, но на этот раз он понимает, что Астрид, в сущности, не говорит. В трубке раздаются странные звуки, чуть ли не хныканье.

Алло, алло, что случилось? спрашивает он, а на солнце как раз набежало облако, и в возникшей тени у него наитие, словно бы воронка открылась, сквозь которую видна яркая и миниатюрная картинка будущего. Один из тех труднообъяснимых моментов, когда время, кажется, идет вспять.

Когда она начинает все-таки говорить членораздельно, он внимательно слушает ее рассказ о том, что он уже знает, рассказ, передающий не только сами факты, что их отец/сегодня утром/укушен/отравлен/в этом стеклянном ящике, но и ее страх, он слышит его так отчетливо, будто она описывает его словами, дикий ужас перед тем, что постигшее его постигнет ее тоже. Как если бы судьба была чем-то заразным.

Тебе бы продумать это получше, говорит он, когда она наконец умолкает.

Что продумать?

Ты ведь поэтому так напугана. Чтобы освоиться с тем, чего боишься, надо хорошенько это себе представить.

Чего я боюсь?

Смерти.

Но он же не умер, говорит она, и опять это хныканье.

Пока еще нет, но… Тоже часть увиденной им в крохотное окошко картинки будущего. Однако точно сейчас известно лишь то, о чем она ему сказала: Па без сознания в реанимации больницы Х. Ф. Фервурда в Претории.

Я еду туда прямо сейчас с Дином, говорит Астрид.

Хорошо.

А затем тишина, под которой чувствуется незаданный вопрос.

Не знаю, говорит наконец Антон. Отвечая, может быть, самому себе, хотя она слышит это иначе.

Пора, говорит она ему.

Не знаю. Мне надо подумать.

Антон. Пора.

Подумаю и решу, говорит он, рассерженный, но почти безъязыкий. Голос у него бледный, призрачный. Не знаю, смогу или нет.

Просто приезжай и посмотри на него. Он без сознания, так что даже разговаривать не придется.

Почти десять лет прошло, Астрид.

Вот именно! И пора заканчивать. Ладно, без разницы, делай, как тебе вздумается, ты всегда поступаешь по-своему.

Без малого десять лет отчуждения, за этот срок он прошел через кое-какие ужасы на далеких рубежах. И неужели так все завершится – стремительным броском к больничной койке ужаленного змеей отца, чтобы сидеть там и думать, откуда все пошло наперекосяк? Зачем, собственно? Чтобы продемонстрировать верность узам крови? Я же не люблю его. И он меня не любит.

Он огорчил Астрид, это ему слышно, но по-другому нельзя было, от нее нужна защита, как от назойливой толпы ладоней. Нужда, тревога не ведают границ, а Антон дорожит своими границами. Ты с Амор говорила? спрашивает он, чтобы переменить тему.

Оставила ей сообщение. Если у нее тот же номер, какой был. Последний раз мы разговаривали сто лет назад.

Ей ты тоже сказала, что пора? И велела приехать домой?

Я ничего тебе не велела, говорит Астрид. И понятно, что у тебя с Па все не так, как у нее. Ты сам знаешь.

Положив трубку, он довольно долго стоит, медлит, глядя на трещину в подоконнике, откуда бесконечной цепочкой выползают муравьи. Сколько же их? Не сосчитать. Многоточечность, только в ней и смысл, больше ни в чем. Почему это успокаивает?

Пора, Астрид права. Он всегда знал, что этот момент придет так или эдак, но рисовал себе все иначе. Не думал, что спасение будет настолько невразумительным и зыбким. Возможно, именно так и должно быть. Каждый день после отъезда из дома оттиснулся на нем как нутряное, животное, примитивное усилие, и ни на чем из этого он не задерживается мыслью, смаковать тут нечего. Выживание не учит, не воспитывает, только унижает. То, что вспоминается сколько-нибудь ясно, он гонит, заталкивает вглубь. Это часть необходимого, чтобы идти дальше.

Идти дальше, потому что рано или поздно дойдешь до конца. Южная Африка изменилась, обязательного призыва уже два года как нет. Он дезертировал из армии, и боже ты мой, теперь он герой, а не преступник, поразительно, как быстро все перевернулось. Только вот мало кого интересуют сейчас такие вещи. Герой, преступник, это уже прошлые дела. Ты всего-навсего еще один оборванец, который несколько лет провел в бегах, прятался в диких местах Транскея, а потом в Йоханнесбурге, еще вопрос, какие джунгли хуже. Когда необходимо выжить, делаешь, что приходится. Даже за счет, так сказать, собственного достоинства. Ха, Антон, чего уж там, достоинство первым делом пошло к чертям, ты выбросил его на обочину, как грязную тряпку, и это была лишь первая стадия, первая ступенька вниз, дальше куда хуже. Картины грязных дел, совершаемых в нечистых комнатах, дел болезненных и для души, и для тела, и все это без колебаний, просто чтобы дышать еще один день, дышать, не предпринимая ничего, абсолютно ничего ради чудеснейших лет твоей юной жизни… И плевать, кого, на хер, это колышет? Другие страдали намного, намного больше тебя, впрочем, это едва ли не к каждому приложимо, что бы на его долю ни выпало. В итоге только и можешь сказать, что дотерпел до перемен и послаблений, до времен, когда не надо уже прятаться. Держаться, держаться и додержаться, вот оно, старое южноафриканское решение.

Час за часом он беспокойно ходит по квартире, выглядывает в окна, где за голыми ветками протянулись улицы Йовилла[28], открывает и закрывает шкафы. Можно подумать, ищет что-то, но на самом деле нет. Он уже решился, и это у него инвентаризация такая, подведение черты. Тут ничего ему не принадлежит, кроме скудной одежды и немногих книг. Остальное – имущество женщины изрядно старше него, с которой и за чей счет он прожил в этих комнатах много дней. Слишком много, как они оба с некоторых пор понимают.

Он пишет ей записку и оставляет на кухонном столе. Дорогая моя. / В попытке сыграть со Святым Духом в русскую рулетку и одержимый злополучным стремлением установить мировой рекорд пребывания среди ядовитых змей и попасть благодаря этому в Книгу Гиннесса, мой дуралей папаша заполучил в подарок кому. Я, честно говоря, опасаюсь худшего. Как ты знаешь, мы с ним не разговаривали с похорон моей матери, но сейчас я решил, что пора мне отправиться, скажем так, домой. Возможно, не на столь уж малый срок. / Прости меня за это и за многое, многое другое. Включая новую просьбу, самую, надеюсь, распоследнюю, о деньгах. Да, помню, мне уже приходилось просить тебя снизойти к моим обстоятельствам и все такое. Но сейчас я правда в отчаянном положении, и вместе с тем этот поворот событий означает, что, может быть, очень скоро я сумею полностью вернуть тебе то, что задолжал. Реквизиты у меня те же. / Вопреки тому, как это выглядит, я по-прежнему очень тебя люблю. А.

Ему приходится обзвонить ряд знакомых, прежде чем кто-то соглашается его отвезти. Слишком усердно он использовал почти всех, кого знает, он насторожил и утомил людей своими просьбами, это слышно по голосам. Даже у того, кто согласился, есть на то причина, о которой он сообщает, едва выбрались на шоссе до Претории. Знаю, не самый подходящий день для такого разговора, но у меня сейчас довольно туго с финансами. Поэтому, когда сможешь, я был бы очень признателен…

Понимаю, говорит ему Антон. Я обязательно отдам долги всем и каждому, но ты у меня, клянусь, самый первый в очереди.

За последние месяцы он ровно в том же заверил еще пару человек и каждый раз клялся горячо и искренне, но сегодня уж тем более, потому что действительно настал поворотный момент, он это чувствует. Отправив себя в изгнание, он совершил ужасную ошибку. Возвращение – единственный выход. Никаких если, только когда. И он все отчетливей уже, приближаясь к источнику, ощущает набухание надежд, словно дыня спеет прямо под твоей рукой.

Весь окружающий мир засиял благодаря этому. Антон первый раз после смерти матери едет из Йоханнесбурга в Преторию. Девять лет! И смотри, как все изменилось, как пышет изобилием бурый велд, новая застройка вдоль всего шоссе, офисы, предприятия, таунхаусы, экономика расцвела, по жилам земли опять побежала кровь. В Зданиях Союза[29] – новая, демократическая власть! Он видит, въезжая в город, эти почтенные фасады из песчаника на фоне гряды холмов, мягко подсвеченные зимним солнцем. Интересно, там ли сейчас Мандела, сидит ли за своим столом? Из камеры на трон, и в мыслях не было, что увижу такое в жизни. Господи Иисусе, до чего быстро это перестало выглядеть чем-то необычным! Когда в прошлый раз, Господи Иисусе?

Его высадили у главного входа в больницу, и он, словно крохотный микробик, километр за километром прокладывает себе путь по ее кишечнику. Ничего себе образ, но в чем-то уместный, обстановка располагает. До чего же всегда печальны, сокрушены сидящие в больницах, и это только лишь посетители! У пациентов, разумеется, дела еще куда хуже. Нет причины здесь быть, кроме болезни или травмы у тебя или близкого человека. Радости в этих стенах не ищи.

Реанимация скверней всего, в этой зоне разлит зеленоватый подводный сумрак, нигде не видать ни единого окна. В наружном помещении такая же скорбная армия встревоженных близких, хотя тут, конечно, причин для тревоги еще больше. Он замечает Астрид, и в ту же секунду она замечает его, ее широкое лицо от удивления становится еще шире.

Я так рада, что ты приехал, шепчет она ему в ухо, крепко обнимая его, слишком крепко, после чего остается тошно-приторный фантом ее духов. Он несколько раз за эти годы виделся с Астрид, она помогала ему деньгами и была для него единственным связующим звеном с семьей, но его опять сейчас поражает ее превращение в раздавшийся вариант юной Астрид, стройность так после беременности и не вернулась, и сейчас она шаровидное эхо мужа, круглого маленького Дина, который идет к нему подпрыгивающим шагом, протягивая короткопалую руку. Привет, Антон, рад тебя видеть.

Гляньте-ка, восклицает дядя Оки. Йирре хей! Ну надо же!

Тон шутливо-изумленный тем, как сильно преобразился племянник. От самого же Оки, изъеденного эмфиземой, осталась, по сути, шелуха. Да, все они стали другими, еще бы, время на каждом из наших лиц сыграло свою музыку.

Меньше всех изменилась тетя Марина, стала, может быть, чуть послабей и несколько менее твердой в своих убеждениях. В том, что касается племянника, она, Антон знает, взяла сторону его отца, ничего удивительного, но сегодня, сразу видно, она не настроена конфликтовать. Ее младший братишка рухнул во цвете лет, позднее ранимое дитя, довесок в семье, ему полагалось бы пережить их всех! Она плакала, и ее боевая раскраска потекла. Он клюет ее в щеку, и на губах остается вкус увлажняющего крема и соли.

Теперь они просто стоят там все, добавить почти что и нечего, чувствительная сцена окончена. Его появление лишь слегка расшевелило остальных, что, в конце концов, в этой драме особенного, блудный сын вернулся, видели такое уже. Быстро делается скучно. Возвращаешься после многолетней отлучки, и поверхность тут же смыкается, как будто ты и не пропадал. Не семья, а зыбучий песок.

На ком Антон пока еще не сосредоточил внимание, это на отце, хотя он так близко. Как у него дела, если не секрет?

Неважно, вполголоса отвечает Дин. Ночью была остановка дыхания.

Но сейчас-то он стабилен!

Она его цапнула в артерию, говорит Дин. К сожалению. Так доктор Рааф нам сказал. И у него пошла какая-то аллергическая реакция…

Не змея виновата, твердо говорит Марина. Моего брата убил пастор.

Но он не умер, кричит, содрогаясь, Астрид. Почему, ну почему все так говорят?

Можно его увидеть?

Посещения тут по четыре человека максимум, десять минут, один раз утром и один раз вечером. Но медсестра отделения, бритоголовая, строгая, проявляет к нему некую официальную жалость.

Сын? спрашивает сердитым тоном. Можете зайти на минуту.

Он истолковывает это как дурной знак, время, может быть, на исходе, и, надев, как велено, медицинскую маску и перчатки, следует за ней в саму палату, замкнутую, как подземная гробница. Там стоит негромкое гудение, царит атмосфера тихого механического усердия, сосредоточенного на немощных телах, лежащих на койках. Па в дальнем углу, в него введены всевозможные трубки, которые, впрочем, создают обратное ощущение чего-то не входящего, а выходящего из него наружу, высасывающего жизненную силу для подпитки какой-то внешней системы. Под зеленой простыней у него вид чего-то сморщенного, выпотрошенного. Не одна кожа, но почти. Совсем не такой, каким я его помню.

Привет, Па. Это я. Антон.

Он вслух это произносит? Так или иначе, на него неожиданно накатило. Мне, оказывается, не все равно, обнаруживает он с изумлением. Да, надо же, мне, выходит, не насрать.

Я вас тут оставлю на минуту всего, говорит суровая медсестра.

Она задергивает вокруг него занавеску, но не до конца, часть палаты остается видна. На соседней койке Антон видит чернокожего мужчину, запеленатого, как мумия. Фервурд, должно быть, в гробу переворачивается, неужели больницу до сих пор не переименовали? Больной громко стонет из-под бинтов, нечленораздельно, или, верней, на незнакомом языке, на языке боли. Апартеид рухнул, гляньте-ка, мы умираем теперь друг подле друга, в тесной близости. Жить бы еще друг с другом научиться.

Привет, Па, повторяет он.

И сидит, ждет. Чего? Ответа нет и не будет. Это я должен что-то сделать. Но что именно он должен сделать, ради чего я приехал, что это, я не знаю.

Послушай, говорит он отцу. Они оставили нас тут вдвоем, чтобы я тебе кое-что сказал. Чтобы попросил прощения. Но этих слов ты никогда от меня не получишь. Услышал меня?

(Нет, я не услышал.)

Мне крышу снесло, когда Ма умерла. Какое-то время взаправду верил, что убил ее. Нехорошо было с мозгами. Но все, что я тогда сказал, я сказал потому, что так думаю. Ты сперва вел себя с мамой как пьяное дерьмо, а потом уверовал и повел себя как трезвое дерьмо. Ты ей крупно задолжал, но даже после ее смерти продолжал считать, что, наоборот, она тебе. Ты хреново с ней обошелся, и со мной тоже, и прощения у тебя я никогда не попрошу. Услышал?

Нет, не услышал. До Мани уже ничего никогда не дойдет. Хотя он лежит в центре событий, ничто вокруг для него не существует, ни больница, ни койка, ни занавеска, ни его сын, и, разумеется, для него не существует слов, которые ему говорятся, он не там, где они. Хотя где он, попробуй еще опиши.

Представим себе подземный туннель, где никогда не побывал свет. Так примерно выглядит место, куда удалился Па, та расщелина в низовой скальной породе его существа. Злая страсть, нет, злая отрава в крови загнала его туда. И загонит еще дальше. Его несут зловредные пары ядовитых видений. При нем еще держится последний мерцающий уголек голоса, последняя искорка. Голоса, произносящего что? Да ничего. Я тут, я был, такая вот бессмыслица. Время от времени возникает смутный силуэт, нарастает и, полуузнанный, проплывает мимо. Моя жизнь. То время. Тени теней. Вниз, к зернистой правде вещей. И туда, внутрь.

Херман Альбертус Сварт умирает в 3.22 утра 16 июня 1995 года, когда в помещении для посетителей пусто. Все члены его семьи уехали и спят в своих постелях, храпят, пукают, бормочут, ворочаются, перемежая этим тишину по пути к рассвету. При его уходе присутствует лишь медсестра Вахида, мусульманка, она тайком произносит над ним стих из Корана, Инна лилляхи ва инна иляйхи раджиун[30], но оказывает ли это вмешательство какое-либо воздействие на его душу, сказать невозможно.

Астрид получает известие часом позже. Ее пробуждает от глубокого сна сигнал «нокии», звук пока еще непривычный, купила чертову штуку всего пару недель назад, не знает толком, как работают все эти кнопки, и долгие секунды она шарит, зажигает свет и соображает, что нажать. К тому времени уже знает, почему звонят, с какой стати еще стали бы ночью, и все, на что она способна, это протестовать, как будто от протеста что-нибудь изменится. Нет, быть того не может! Еще как может, это факт и навсегда таковым останется.

Муж обнимает ее, он более-менее уверен, что так положено делать в подобных случаях. Астрид бледная и слабая на вид, поэтому теперь, решает он, правильным шагом будет, пожалуй, чашка чаю с сахаром, и он шаркает в кальсонах на кухню, не заметив, как его жену уносит буря.

Да, в эту именно секунду Астрид подхвачена мощнейшим, жутчайшим ветром, силой, лишенной формы, которая оторвала ее напрочь от всего твердого. Как она кричит в полете, как пытается хоть за что-нибудь уцепиться! Пока ее наконец не прибивает к двери в конце коридора, и она стучится в эту дверь со всей силы, которой, считай, нет.

Да?

Это голос брата, негромкий и спокойный. Он словно бы ждал ее появления.

У нее едва получается повернуть дверную ручку, так ослабла. Антон сидит в постели при свете лампы, на коленях у него блокнот. Он наблюдает за ее попытками заговорить.

Это произошло, говорит он.

Она кивает с диким видом и падает поперек кровати, руки судорожно вцепляются в пододеяльник, ухватывают ткань горстями. В конце концов дар речи к ней возвращается, хотя слова звучат не те, что нужно. Мы все теперь осиротели!

Он рассматривает ее ровным взглядом, его мысли где-то еще. Когда?

Когда? Не знаю. Только что позвонили из больницы. Мы должны были оставаться с ним! Почему нас отправили домой?

И что бы это изменило?

Что бы изменило? Как ты можешь такое говорить!

Брат не впервые ее изумил. Будто смотришь на него в телескоп с другого конца. А он, со своей стороны, вдруг видит ее в очень четком фокусе. Я же вчера еще с ним была, думает Астрид, он был живой и дышал, а теперь нет, как такое мыслимо? Но Антон, вновь заглядывая внутрь сестры, видит с такой же холодной четкостью, с какой в колоколе можно нащупать язык, что это свою собственную смерть она ощущает. Если это может случиться с нашим отцом, то и со мной может. Такое же ничто, такое же небытие. Она скорбит, ужасаясь, о себе самой.

Ее муж, добредя по коридору до гостевой спальни с чаем на подносе, их так и застает, его убитая горем жена лежит поверх одеяла, перекинувшись через подтянутые ступни своего сидящего на кровати брата. Между тем Антон, чрезвычайно странная, по мнению Дина, личность, выбрал этот момент для того, чтобы записать что-то в блокноте.

(…)

Чтобы не ехать на ферму, он попросился к Астрид и Дину переночевать в их неказистом маленьком доме в Аркадии[31]. Не чувствовал себя готовым к возвращению, и в любом случае лучше здесь, чем там, дома, с тетей Мариной и дядей Оки, которые там ночуют в отсутствие Па. Однако сейчас, в эту минуту, когда другие потрясены, его влечет к некоему трудноопределимому центру.

Ничего, ничего, успокаивающе шепчет он Астрид, рассеянно гладя ее по голове. Если бы ему дали выбрать, как уходить, он это бы и выбрал.

Что, укус кобры? Чего ради? Он даже близко не подошел к рекорду. Шестой день всего!

Его сестра явно безутешна или твердо решила не утешаться. Кстати о сестрах, у него же еще одна есть, известить бы ее.

Ты с Амор так и не связалась?

Она не перезвонила. И я больше не пыталась, добавить к новостям было нечего! Но сейчас кто-то должен дать ей знать.

Я позвоню, говорит он. Дай мне номер. Способ извлечь себя из этой слезливой сцены, а впрочем, он обнаруживает в себе искреннюю, а потому интересную, потребность сообщить о событии младшей сестре. Зафиксировать это в дневнике, чтобы обдумать позже. А сейчас прочь отсюда. Между тем проснулись уже все. Близнецы, семилетние Нил и Джессика, прониклись горем матери и плачут в три ручья, Дин беспомощно суетится, уговаривая всех успокоиться. Телефон у них в кабинете, Антон закрывается, тут потише. Дубак, однако, середина зимы, к тому же самое холодное время суток, перед самым рассветом. Жуткая рань. А в Лондоне-то еще раньше, на целых два часа. Но такова уж природа новостей, плохих в особенности, что они хотят быть переданными, жаждут просто, как вирус.

Три гудка, и отвечает мужской голос, заспанный, но чистый и четкий, очень английский. Антон объясняет, кто ему нужен.

К сожалению, Амор тут больше не живет. Съехала месяц назад.

Вы не знаете, как мне ее найти? Это срочно.

Кто говорит, простите? спрашивает вполне уже проснувшийся голос, делаясь холодней и резче. Вы хоть знаете, который час?

Я ее брат Антон. Извините за беспокойство, но у меня важное сообщение.

Она никогда не говорила, что у нее есть брат.

Любопытно. Но факт остается фактом.

Хорошо, Антон, если она со мной свяжется, я дам ей знать о вашем звонке. Если вы действительно ее брат, она вам, конечно, позвонит.

Он переводит дыхание. Пожалуйста, передайте ей, что нашего отца убила змея. Долгое молчание, помехи на линии. Алло! Вы меня слышите?

Это шутка?

В том смысле, какой вы вкладываете, боюсь, нет.

Ну, раз так, сочувствую вам, говорит голос, смягчаясь.

Почему? Вы же не знали моего отца. Будьте добры, просто скажите Амор, что ей надо позвонить домой.

Она набирает номер фермы через несколько часов, но там никого нет. Телефон звонит и звонит. Сиротливый звук, еще более сиротливый из-за неизменности от раза к разу, ни намека на какой-либо выход, на разрешение. На том конце звонки, на этом Амор. Так вот она устроила из своего далека.

Спустя минуту она сдается. Сидит некоторое время, затем пытается снова. Она понимает уже, что ответа не будет, но ей нужно другое. Она слышит в трубке отдающий металлом гудок, и он, проходя через коридоры и пустые комнаты дома, почти физически являет их ей. Этот угол. Этот орнамент. Этот подоконник. Она закрывает глаза, слушает. Внутри сумбур притяжения и отталкивания. Из-за чего все так усложнилось? Дом когда-то означал только Одно, откуда взялась эта дикая метель враждебных друг другу сил?

Ферма довольно долго не приходила Амор на память. Она поняла или, может быть, всегда понимала, что если хочешь двигаться вперед, то лучше не оглядываться. Покинув Южную Африку, она только и делала, что двигалась вперед, главное, двигалась, не всегда уверенная, что вперед, меняя комнаты, города, страны, людей, так что все размазывалось, будто пейзаж при быстрой езде, что-то во мне не могло остановиться.

Впрочем, остановилась же она, как видно. Вот, сидит у окна в кресле, вполне неподвижна, разве только вздрагивает от плача. Окно выходит на чужую улицу в другом полушарии. Внезапно ей кажется, что все это стоит как вкопанное и почему-то вверх ногами. Что я тут делаю? думает, хотя, возможно, не словами. Не девочка уже теперь, женщина, телесные формы изменились. Лишь немногие черты и меты узнаваемо те же, в том числе следы ожогов на ступнях, поблекшие, но по-прежнему видимые, и по какой-то причине эти места сейчас ноют, прошлое подает сигнал.

Ночью она уже летит в Южную Африку. Возвращение ощущается не столько как действие, сколько как состояние, причем такое, к какому она совсем не подготовлена. Полная, вплоть до мелочей, внезапность этого подобна огромному белому соударению, сотрясению, взрыву. Неизбежному, но притом невыносимому. Ей не спится в полете, и в три часа ночи она топчется у камбуза на десятикилометровой высоте, над озером Чад. До чего обыкновенна и до чего диковинна человеческая жизнь! И до чего уязвимо ее равновесие. Твой собственный конец, может быть, вот он, у тебя под ногами. Секунда, и вместо самолета – миллион горящих обломков.

Ничего подобного не происходит. Через несколько часов она на заднем сиденье такси, едет на ферму. С водителем договорилась об оплате не по тарифу, его зовут Альфонс, это человек средних лет, недавно приехавший из Конго в поисках лучшей жизни. Не самый удачный маршрут выбрал, город он знает неважно и потому заплутал в центре, за что извиняется и еще раз извиняется по-французски, но она совсем даже не против, задержка приносит облегчение, ей нравится ощущать себя в промежуточном положении, недавно отбывшей и еще не прибывшей.

То, что она видит в окно такси, слегка поражает. Общее настроение довольно-таки праздничное, Амор не отмечает этого умом, но чувствует, и дело не только в том, что вчера был День молодежи, государственный праздник, девятнадцать лет со дня восстания в Соуэто[32], но и в том, что сегодня полуфинал чемпионата мира по регби, Южная Африка будет играть с Францией. На тротуарах народу видимо-невидимо, никогда еще центр города так не выглядел, никогда еще тут не было столько чернокожих, гуляют себе непринужденно, как будто здесь им самое место. Почти как в африканском городе!

Но потом выезжаешь на дорогу, ведущую к ферме, и, когда кончаются здания, старушка земля показывает из-под юбок себя, какая есть, не стесняясь голой обесцвеченности. День светлый, с костяным отливом, с твердым сияющим небом. Все это знакомо тебе издавна, но, когда проехали тауншип и то место, где начинается ферма, взгляд прямиком идет к острию шпиля над большим уродливым церковным зданием. По-прежнему вызывает легкий шок и ощущается как вторжение, хотя построено еще до ее отъезда. Первая Ассамблея Откровения Высокого Велда, хотя что именно открылось Алвейну Симмерсу, никому, кроме него, не известно. Так или иначе, перед церковью изрядная толпа, в воздухе висят, как нарисованные, звуки песнопений.

Амор чутко напряжена сейчас, готовая к возможности перемен, но в остальном все выглядит таким, как было. И ворота, и дорога, посыпанная гравием, и вершина холма с почерневшим скорченным деревом, это дерево притягивает твой взгляд мгновенно. Вот оно, место, куда ты возвращалась и мыслями, и в сновидениях, когда тебя здесь не было.

Что-то знакомое и в скоплении машин вокруг дома, тревожное это напоминание она поначалу не знает, к чему отнести. Потом знает. Ма, ее смерть, тот день девять лет назад. Как много перемен с тех пор. Мое тело, моя страна, мои мысли. Я бежала от всего этого со всех ног и как можно дальше, но прошлое выпустило свои коготки и втащило меня обратно.

Остановитесь тут, в конце дорожки, говорит она. Расплачивается с Альфонсом и, прячась за деревьями, проскальзывает вдоль боковой стены дома и входит в заднюю дверь, ей не хочется ни с кем встречаться, разговаривать. Но в кухне сталкивается с братом. Оба встают столбом.

Ничего себе, говорит он наконец со скверным южноафриканским акцентом. Мисси Амор!

Антон.

Тишина, в которой много чего происходит.

Слушай, я тебя еле узнал.

А ты остался каким был.

Не совсем так. Он всегда был худощав, но жизнь, кажется, еще его обстругала, оставив лишь самую суть, сердцевину. Линия волос надо лбом немного отступила, сделав более заметным старый шрам. Но в других отношениях наружность, форма не изменилась, что с содержанием – другой вопрос.

В этот момент им полагалось бы обняться, но оба бездействуют, и момент миновал.

Добро пожаловать домой, говорит он. Конечно, обстоятельства не такие, как хотелось бы.

Да, соглашается она. Не такие.

Жизнь, по мнению Антона, так устроена, что обстоятельства всегда не такие, как хотелось бы, однако прямо сейчас его переполняет неестественная злость. Он приехал недавно, всего час назад, и до сих пор не отошел, так поразил его угол фермы, отданный Алвейну Симмерсу под его духовно-капиталистический проект, Астрид об этом упоминала, но он тогда не принял всерьез. Жутчайшая церковь, расположилась тут, как, не знаю, как, нет, сравнениями этого не передать, но он страшно возмущен. А затем, войдя в дом, обнаружил, что папаша использовал его комнату как склад, все доступные поверхности загромождены хламом. Сейчас в руках у него картонная коробка со всякой всячиной из парка пресмыкающихся, книжки, картинки, рекламные листовки и старая набитая чем-то ящерица со стеклянными глазками. Он показывает на все это подбородком.

Пытаюсь свою спальню освободить, говорит он.

Трудно отрешиться от мысли, что это нарочно, ведь до черта было свободного места, в конце-то концов, но нет, Па хотел меня похоронить. Мало-помалу Антон откапывает себя теперь, выносит коробки и прочее в гараж и сваливает там. Постепенно возникают знакомые предметы мебели, кровать, письменный стол, стул, топография детства. Работы еще немало.

А моя комната? спрашивает Амор. Тоже забита?

Твоя? Нет, нет. Как ты ее оставила.

Он знает, потому что, естественно, заглянул проверить.

Хорошо, говорит она. Пойду устроюсь.

Но не идет, медлит. Оба мешкают.

Ты надолго, насовсем?

Не знаю, отвечает она. Я ведь только приехала.

А в Лондоне оставила чье-то разбитое сердце, да? Он не верил, что у тебя есть брат.

О, говорит она, чувствуя, что краснеет. Жаль, что так вышло.

Кто он?

Никто. (Джеймс.) Просто знакомый.

Ага, первая любовь. Всегда так трогательно. Ладно, не буду допытываться, гражданка мира, полная тайн. Отнести наверх твой рюкзак?

Я натаскалась его по свету. Думаю, справлюсь.

Он смотрит, как она поднимается на второй этаж, и губы у него подергиваются в ухмылке. Так, так. Отвернешься на несколько лет, и нá тебе, на месте сфинкса шалунья. Потрясающее превращение. Похоже, моя сестренка-отщепенка всегда была не тем, чем казалась.

Со своей стороны Амор, хотя до лица этого не допускает, вся взбаламучена внутри. Хватило немногих бестолковых секунд со старшим братом, он всегда это умел. Она идет по коридору, минуя дверь за дверью, к своей комнате. Там все как прежде, насколько она может судить, хотя каждая поверхность покрыта тоненькой шкуркой пыли. Давно никто не убирал. Она опускает рюкзак на пол и стоит, оглядываясь по сторонам. Распаковывать не торопится пока. Нет нужды спешить с приземлением. Пусть чуть-чуть подержится иллюзия, что ты еще в движении, еще бездомна.

Хотя вскоре, конечно, придется идти вниз. Она страшится этого, впрочем, душ и чистая одежда помогут справиться. Увидев себя в зеркале ванной, она удивляется, что эти черты могут принадлежать ей. Несколько раз недавно ей говорили, что она красива, но она этому не верит. Слишком хорошо помнит толстоватую коротышку с жирной кожей, откликавшуюся на ее имя. Из той девочки, однако, явилась на свет другая персона, ощущение, что не я, и все-таки это я. По крайней мере, живу в ней.

Она всегда неверно судит о своей внешности и выбирает не ту одежду, не ту стрижку, не те бусы, не те духи. Ее стиль – чем проще, тем лучше. Самое естественное – обходиться без косметики, побрякушек и ожидаемых женских прикрас, являя себя такой, какая она есть. Иной раз самым правдивым обликом представляется нагота, хотя много в таком виде не походишь, а жаль. Всегда нужно чем-нибудь да прикрыться. Приняв душ и вытершись, надевает синее хлопчатобумажное платье. Надела бы сандалии, но не хочется показывать поврежденные ступни, особенно ту, где не хватает пальца, поэтому достает из своего шкафа закрытые туфли. Волосы у нее длинные, и она предпочитает стягивать их сзади, чтобы не мешали. Общее впечатление, на ее взгляд, приемлемое: непритязательность, безыскусность.

Тем не менее чувствует, что ее появление почти физически сказывается на небольшой компании в гостиной, словно рябь по пруду пошла. Ух ты, нет слов! Как она переменилась, просто невероятно! Около нее возникает сгущение, сжатие, и сильнее всех взбудоражены, или встревожены, женщины из ее семьи.

Господи, но похудела-то как! Тетя Марина мигом выныривает из своего уныния, чтобы стиснуть ее в объятиях, а заодно и пощупать украдкой, проверяя, сколько веса с нее сошло. Нам надо будет тебя поправить! Возьми пирога с курицей.

Я не ем мяса, напоминает ей Амор.

Все еще? О, я думала, ты из этого выросла…

Марина заново возмущена тем, что племянница без какой-либо серьезной причины заделалась вегетарианкой, тогда еще, в том памятном году, к замешательству взрослых. Толчком стал тот жуткий браай! В каком-то расплывчатом смысле она уподобляет это коммунистическим настроениям, в семье в год смерти Рейчел вообще все пошло вразнос, а теперь вразнос, кажется, пошла страна.

Животные не чувствуют боли, уговаривает она Амор. Они не как мы.

Продолжала бы, но в эту секунду другая ее племянница, кружившая, точно спутник, вдруг падает на землю.

Амор, почти неслышно говорит Астрид. Боже мой!

Астрид это дается труднее всех, и в ее лице даже под косметикой видны признаки душевной борьбы. Как такое могло получиться? Не может быть, чтобы это была моя сестра, это самозванка, хотя нет, конечно.

Я поверить не могу, говорит она. И надо же. Какие волосы. Какая кожа.

Обнимаются, дотрагиваясь одна до другой кончиками пальцев и, скорее, обозначая поцелуй. И все же Астрид не может удержаться от новых прикосновений и зарыдала бы, если бы близнецы, затеяв потасовку и подняв вой вместо матери, не выручили ее, давая повод схватить обоих за руки и оттащить в менее людную часть дома, где она все-таки не выдерживает и плачет. Дин отправился за ней следом, и она с силой толкает детей в его расставленные руки, словно швыряя ему двойное обвинение. На, кричит, займись ими, хоть на что-нибудь ты должен быть годен, а сама бросается в туалет и запирается.

Астрид на коленях над унитазом. Сегодня ей и палец, в общем, не нужен. Ужасно, противоестественно, никак к этому не привыкну, сколько бы раз ни было уже, и ведь даже не работает это больше, вес прибавляется и прибавляется без остановки, зубы у нее уже никуда из-за чертовых желудочных соков, надо кончать с этим, надо, надо, но сейчас это тебе должное наказание и за мельктерт, ела и ела, почему не заставила себя остановиться, и за то, что так плохо выглядела рядом с Амор, господи, ну как это у нее так получилось, всегда была толстая, сексуальности ноль, но что-то с ней произошло, пока она была в отлучке.

Амор выскальзывает из гостиной, из скопления людей. Она поздоровалась со всеми, но на положенный светский разговор ее бы не хватило. Нет таких сил. Лучше ретироваться на кухню ради той, по кому ты действительно скучала.

Саломея. / Амор.

Обнимаются с легкостью, без усилий. Теплые руки, крепкая хватка. Мягко покачались. Отпустили друг друга.

Как ты?

Не знаю. Впервые за день она ответила на этот вопрос честно.

Ох, печаль какая, говорит Саломея.

Она заметно старше, морщины врезались глубже, особенно вокруг рта и глаз. Выражение обманутой надежды начало твердеть на лице Саломеи подобно мозолям, наросшим на ее ступнях. Она по-прежнему босиком. В этом доме ей никогда обуви не носить.

Печаль, говорит она, и ей не нужно объяснять, что она имеет в виду. Не только смерть Мани. Он не всегда обращался с ней уважительно и ни разу с тех пор, как умерла миссис Рейчел, не заговорил с ней о ее доме, сейчас, может быть, что-то изменится.

(Поможешь мне?)

Вслух это не произносится, но Амор слышит, как произнесенное. Вопрос о доме Ломбард, о предсмертном желании матери и обещании отца, несколько вопросов на самом деле, хотя ощущаются как один, следовал за ней по всему свету, досаждая ей в иные моменты, как пристающий на улице незнакомец, вдруг схватит за рукав и крикнет: выслушай меня! И она знает, что должна выслушать, настанет день, когда ей придется дать ответ, но почему сегодня?

Мы поговорим еще, обещает она Саломее.

Она несколько рассеянна, а в гостиной какое-то шевеление, иные голоса стали громче, и она торопится пройти насквозь. Хотя собрались по печальному поводу, в углу работает телевизор, включен с тихим звуком, и наблюдается определенное перемещение людей в ту сторону. Там, в Дурбане, все очень напряженно, какое-то время казалось, что матч придется отменить, такой дождина там зарядил, а если игра сегодня не состоится, мы вылетим из мирового чемпионата. Гроза не унимается, над стадионом «Кингс Парк» трещат молнии, но матч все-таки начался, две команды гладиаторски таранят и терзают друг друга в липкой апокалиптической грязи.

Атмосфера лихорадочная и патриотическая, за Антилоп болеет вся страна, несмотря даже на то, что большинство игроков белые. На трибунах яблоку негде упасть, хотя льет как из ведра, и среди болельщиков множество черных лиц. Трудно не подключиться к этому большому ревущему единению, да, мы все заодно, пошел второй год демократии! Даже Оки маленько разгорячен, и не только благодаря клипдрифту[33], а ведь он, видит Бог, новую Южную Африку переносит с трудом. Всё так, но здорово, не может он не признать, что международный спорт вновь для нас открыт. Дает нам шанс накостылять ребятам из далеких стран, классно же мы, друзья, расколошматили неделю назад этих охламонов из Самоа.

Но тетя Марина недовольна. Кто это включил? Самое сейчас необходимое, да?

Оки вздыхает. Вселенная вечно как-то боком повернута к его желаниям, но сопротивляться смысла нет, не тот случай. Он выключает телевизор.

Да, в очень неподходящий момент Мани скончался. Если мы выиграем сегодняшний матч, то выйдем в финал, он через неделю. За отсутствием других желающих планирование похорон, похоже, взяла на себя Астрид, и ей вдруг приходит в голову, что дата имеет немалое значение. Не в день матча! А то ведь многие не придут.

А что, хорошая идея, замечает Антон. Сэкономим на кейтеринге.

Справившись с приступом горя, Астрид снова владеет собой и даже полна сил, но не настолько сейчас полна, чтобы испытывать шок из-за высказываний брата. Дай ему табу, и он не успокоится, пока не нарушит. Всегда так себя вел, если есть зрители. Несносен просто сегодня. Уже с четверть часа рассуждает в углу гостиной перед небольшой аудиторией на тему, к которой не раз уже возвращался, а именно о том, что Алвейн Симмерс виновен в смерти его отца. Так сильно виновен, что это, по сути, почти убийство.

Э-э, ну нет, стесненно возражает Дин. Убийство – это ты хватил. Дин бухгалтер в парке пресмыкающихся, и, по его мнению, важны точные факты. Мани ужалила змея. Несчастный случай.

Там не одна змея поучаствовала, тихо говорит тетя Марина.

Он на это пошел. Подписал контракт, и были приняты все меры предосторожности…

Подтверждаю, говорит Брюс Хелденхейс, деловой партнер Мани. Он постарше, степенного вида, длинные усы подкручены вверх, лицо печальное, голос негромкий и очень серьезный. Он приехал сегодня на ферму специально ради этого разговора, надо убедиться, что все думают одинаково. Последнее, что нужно Рептиленду, это судебный иск от родственников. У нас имелись необходимые противоядия, мы всё сделали по правилам. Но у него пошла нехорошая реакция, помочь ничем было нельзя.

Нехорошая реакция на укус кобры, говорит Антон. Какая неожиданность! Что вообще мой отец делал в этом стеклянном ящике? Испытывал свою веру на публике и потерпел, как видно, неудачу, но чего ради? Ради сбора средств для церкви! Хотел побить мировой рекорд пребывания среди змей! Наш брат во Христе, искренне веруя, сражается с сатаной в змеином логове, поддержите его денежно! Ну прямо как Даниил во рву со львами! Дичайшая идея, безумная от и до, глупый стяжательский трюк в поддержку пастора-шарлатана. Мой отец никогда бы сам до такого не додумался.

С этим, пожалуй, соглашусь, говорит Брюс, уловив общую тенденцию. Раз им хочется возложить вину на пастора, это можно, почему нет? Если подумать, в чем-то они правы, бедного старину Мани использовали…

Но все-таки, стесненно говорит Дин, это был его выбор, правда же?

Ты лучше смирись с этим как-нибудь, говорит Астрид. Она обращается к Антону, потому что он, судя по всему, кое-чего не знает. Юридически тут все устроено так, что хоронить будет Алвейн Симмерс.

Не понял.

Он проводит прощание с Па.

Антона не так-то просто ошеломить, но эта внезапная пустота – как удар по голове. Ну нет.

Да, проводит.

Ничего он не проводит. Только через мой труп, извиняюсь, будет этот бурский шаман хоронить моего отца.

Но сейчас все смотрят на него, и что-то у них у всех на уме.

Что? спрашивает он. Что такое?

Эм-м, безрадостно начинает Дин. Есть еще кое-что. Тебе надо поговорить с адвокатессой.

С какой еще адвокатессой?

Семейный юрист недавно вышел на пенсию, и фирму теперь возглавляет его дочь. Шериз Куттс – женщина под сорок, этакая лягушка-бык с остатками былой красоты, попробуй такую не заметь. Она приехала, во‑первых, выразить соболезнование, ее отец долго вел с Мани дела, и, во‑вторых, потому, что ее попросила об этом Марина Лоубшер. Она попросила меня приехать и сообщить вам кое-что важное.

Что именно важное?

Видите ли, говорит она. Вы, безусловно, не тот человек, кому нужны пояснения относительно давних разногласий в вашей семье…

Не разногласий. Семейных противоречий, я бы сказал. Возникших перед похоронами моей матери.

Разногласий, противоречий, говорит она. Как хотите, так и называйте.

Она и трудный старший отпрыск перешли из гостиной в кабинет Мани. Комната маленькая, и очень много места в ней занимает деревянный письменный стол, поэтому они теснятся в углу. Каждое движение Шериз сопровождается негромким позвякиванием браслетов и жемчугов, и под этот ласково скользящий аккомпанемент она достает из делового черного чемоданчика какие-то бумаги, выкладывает их себе на колени и подравнивает кончиками наманикюренных зеленых ногтей. Самым важным сейчас документом кажется одна страница, где внизу стоит размашистая, с петлями, подпись Па.

Колено Антона случайно касается ее колена, и он отдергивает ногу. Прошу прощения. Он отдает себе отчет, что в нем рефлекторно распрямляется застойное желание. Что-то интригующее в ее ленивом высокомерии и в галечно-холодных глазах за очками для чтения в оправе со стразами. Плюс к тому она, готовясь сообщить новость, кажется, с удовольствием это предвкушает, крохотная трещинка жестокости в ее профессиональной броне, и это возбуждает его на извращенный лад. Сделай мне больно, детка. Я вытерплю.

Она читает бумагу вслух ровным тоном, а затем снимает очки и опускает лист. Смотрит на него ожидающе.

Нет. Я. Скорее. Сдохну.

Разумеется, говорит она, решать вам. Как вы понимаете, в случае отказа вы не получите от отца никакого наследства. На этот счет даны очень четкие указания.

Низость какая. Это что, законно?

Я составила документ сама. Заверяю вас, он законен на сто процентов. Это завещание вашего отца, он был вправе ставить любые условия.

Он вскакивает, как будто собрался уйти, но вместо этого ходит по тесному кабинету, огибает стол, идет к двери и обратно, туда-сюда, мучимый чем-то безымянным, курсирующим в нем в поисках выхода.

Она смотрит на него, заинтригованная его переживаниями. Я не понимаю, говорит она наконец. Извинитесь, и больше ничего не нужно. Это же только слова. Что в них такого?

Вы ведь юрист. Вам положено знать, что в словах заключено все.

В зале суда – возможно, но у вас не тот случай. Никто посторонний даже не услышит.

Он прекращает хождение и стоит, смотрит на нее. Голос, когда он его обретает, звучит слабо, придушенно, проходя сквозь линии обороны. Вы имеете хоть какое-нибудь понятие… Но он не в силах договорить, фраза сходит на нет. Как выразить грызущий, неотступный голод, как выразить это желание… чего? Ты даже не знаешь, чего хочешь, Антон.

Вместо этого он перечисляет обвинения, загибая пальцы. Первое, земля под его церковь. Дальше, похороны моего отца. Потом вы мне говорите, что он наследует долю дохода от имущества. И в довершение всего мне надо перед ним унизиться. Есть хоть одно место на свете, куда он не тянет свои загребущие руки?

Все это воля умершего.

Все это воля манипулятора! Точно вам говорю, даже мое наказание не мой отец выдумал, а этот ворюга. Он снова садится, скорее даже падает, на стул, заставляя мягкое сиденье облачками выдохнуть пыль из швов. Не могу, и точка. Очень жаль.

Что бы ни было между вами, говорит она, ваш отец никогда не отрекался от вас окончательно. Можно я здесь покурю? Она подходит к окну, вставляет ментоловую сигарету в длинный фарфоровый мундштук и закуривает, после этого стоит, выдыхает дым и смотрит на него искоса. Он мог отсечь вас полностью, но хотел дать вам шанс.

На унижение.

Если вы так это расцениваете.

Расцениваю так, как оно есть. Свои идеи насчет греха и наказания мой отец, могу вас заверить, почерпнул из Библии, это при мне с ним произошло. Он знал, что делает. Чтобы получить прощение, я должен преклониться. Встать на колени перед этим мошенником! Нет, нет, всему есть предел.

Мошенником он именует Алвейна Симмерса, который, уйдя, так сказать, в свободное плавание, построив свою церковь, для многих сейчас почтенная фигура. Господь был благосклонен к нему в последнее время, и у него тучное стадо, которое регулярно платит десятину. Пухлая плоть не доставляет ему сейчас неудобств, она уютно заполняет его новое угольно-черное облачение, щедро выдаваясь из манжет и поверх воротника. Его седина тоже выглядит приятно, так, по крайней мере, говорит ему Летиция, которая нежно причесывает его каждое утро. Сам он, увы, убедиться в этом не может. Глаза совсем перестали видеть, почти сплошной мрак, в лучшем случае смутная тень движется во мраке. Он потратился на новые очки с практически черными стеклами, ему приятно ощупывать их большую прямоугольную оправу. А самое ценное его новое приобретение – говорящие наручные часы.

Бип-бип, говорят они. Одиннадцать часов тридцать минут.

Прошу прощения, говорит он посетителю. Надо было их выключить.

Антон заворожен и устрашен, всё в этом человеке неправдоподобно, гротескно, а больше всего эти огромные уродливые часы и их голос. Он хочет услышать их еще раз, но придется ждать пятнадцать минут.

Они сидят в гостиной нового пасторского дома в Маклнеке[34], в солнечной комнате окнами на север, за которыми сад с альпийскими горками. Алвейн и его супруга, простите, сестра, не сочтите за неуважение, давно покинули сырые тесные комнатушки позади здания Нидерландской реформатской, Бог даровал ему ныне благоденствие. Многое переменилось. Он больше не называет себя дуомени, теперь он пастор, не господин, как прежде, а пастух, проповедует своим клиентам, кхм, то бишь пастве, более мягкий и взаимовыгодный путь к спасению. Служитель Господа никогда чрезмерно не пекся о личном имуществе и мирских благах, какими бы они ни были, но, что ни говори, с ними жизнь приносит удовлетворение.

Удовлетворение, да еще какое, приносит ему и то, что происходит сейчас. Он знает, почему Антон здесь, его предуведомили, и он предвкушает сладость отмщения.

Только три ложечки сахара сегодня, говорит он Летиции, которая наливает чай.

Размешав, она отходит, чтобы они побеседовали без помех. Но не далее чем до двери, где садится на стул, чтобы, если понадобится, быть поблизости. Крепко сводит твердые колени, прихлебывает чай быстро и воровато, будто птица клюет.

Я пришел попросить прощения, говорит ему Антон.

За что, мой мальчик?

(Ты прекрасно знаешь, за что.) За то, как я разговаривал с вами девять лет назад. Я был не в лучшем состоянии. Я сказал то, чего не думал.

Антону пришлось это отрепетировать, он даже перед зеркалом становился, делая нейтральное лицо, хотя это, похоже, лишнее, учитывая обстоятельства. Подлинные свои чувства он прячет сейчас за зубами, оскаленными в легкой улыбке.

Ох, ну что ты, отзывается наконец дуомени/пастор, это очень давние дела.

И все-таки.

Бог прощает всё, заявляет он, на мгновение спутав себя со своим творцом. Выбрось из головы, даже и думать забудь.

Отлично. Антон только рад послушаться, хотя подозревает, что думать об этом все-таки будет, и долго. Сидя спиной к Летиции, он делает злую гримасу, слегка побаиваясь, что темные очки – маскировка, но пастор не реагирует.

Отец, говорит он, любит блудного сына больше, чем сына послушного.

Мне это всегда казалось несправедливым. Но так устроен мир.

Господь не может быть несправедлив! Полно, Андре, давай помолимся вместе.

Андре, он же Антон, он же блудный сын, не в силах последовать примеру пастора и встать на колени, но он принуждает себя сгорбиться на стуле, стараясь принять смиренный вид. Глаз не закрывает, пялится и пялится на оранжевый ковер, а тем временем возносятся благодарственные хвалы Всемогущему за возвращение отбившегося агнца в отару, за умягчение злых сердец, за претворение злобы в кротость, и так далее и тому подобное, и внутри себя Антон страдает, да, он страдает. Огонь и лед в одно и то же время. Ты лицемеришь, я тоже. Я не потерялся, не размягчен и не принижен. Мое сердце и сейчас ожесточено против вас обоих, лжеотец номер один и лжеотец номер два. Сильнее прежнего ожесточено. Я волк, а не агнец. Зарубите оба себе на носу.

Бип-бип. Одиннадцать часов сорок пять минут.

Ох, прости, дорогой, говорит пастор посреди молитвы. Надо было их выключить.

А вскоре после этого Антон разгоняется в отцовском «мерседесе», торопясь оставить позади свою маленькую капитуляцию. Готово дело, и права была адвокатесса, сдаваться легко. Во рту у меня вкус желчи. Нет, по правде говоря, ничего там такого нет, слабость безвкусна.

Деньги, вот из-за чего всё. Абстракция, которая формирует твою судьбу. Бумажки с циферками, зашифрованные долговые расписки, каждая бумажка реальна не сама по себе, но властью, которую дают тебе цифры и которой всегда мало. Власть могла бы спасти тебя, Антон, с ней бы ты мог выбраться из страны и осуществить свои замыслы. Не так уж и поздно даже сейчас расправить крылья, хотя цифрам, возможно, понадобится время, чтобы вырасти как надо. А пока – смотри по сторонам, лови шанс, не сдавайся.

Он останавливается у банкомата, надежд немного, но, вопреки всем ожиданиям, она положила кое-что на его счет. Две тысячи рэндов. Не бог весть сколько, но и не гроши. Почему она всегда так добра? В глазах становится жарко от слез, но потом ему приходит в голову, что на сей раз она, может быть, платит, чтобы он больше не появлялся. Как бы то ни было, засовывая в бумажник грязные купюры, он преклоняет мысленно перед ней колени. Не тело, но благодарность моя тебе причитается. Надо будет позвонить тебе потом, когда наберусь храбрости. Хотя, вообще-то, он не о ней сейчас думает, а о Дезире.

В одно место еще заехать – впрочем, надо ли? Он доезжает до парковки похоронного бюро братьев Винклеров, где прямо сейчас Па готовят к погребению. Сегодня, сказали, подходящий день, чтобы взглянуть на отца, если есть желание. Он не знает, есть оно или нет. Хочу ли я напоследок пообщаться с умершим отцом? Что я получу от этого общения и что получит он? Даже сейчас, сидя в машине у приземистого кирпичного здания, больше похожего на муниципальное учреждение, чем на похоронное бюро, он не знает ответа.

А потом знает и запускает мотор. Звук, замирая, проникает в помещение, где над Мани уже пару часов трудится Фред Винклер, старший из троих братьев. Все основное сделано, отверстия очищены и закупорены, чтобы не текло. В ключевой момент из человека многое высвобождается, как приходишь в мир, так и уходишь, заревышем и зассанцем, но не говори никому. Кое-какие улики приходится смывать, чтобы скрыть преступление. Какое преступление? Смерть, вот какое. Глупости, Фред, никакого преступления нет, ты оказываешь услугу, вот и все. Его покойный отец, тоже Фред Винклер, научивший его и братьев этому ремеслу, похоронные дела – они семейные, кто иначе захочет, так вот, отец давно еще ему сказал: надо, чтобы вид у них был умиротворенный. Именно это хотят видеть родные, что дорогой им человек покоится в мире. Чушь собачья. На самом деле они хотят видеть дорогого человека живым. Им хочется верить, что Мани просто уснул. Мира, умиротворения его родные хотят для себя.

Делаешь что можешь. В твоем распоряжении множество приемов, запавшие щеки можно подпухлить ватой, где-то что-то подклеить. Ловкость рук, тонкая работа. Он чуткий человек, мог бы стать художником или, возможно, гомосексуалом, любить живое мужское тело, но вместо этого наводит кисточками косметику на трупы, чего только не способны скрыть под собой пудра и румяна. И, само собой, духи, флакончики с дженериками хранятся у него в маленьком зеркальном шкафчике на стене. И при жизни-то люди воняют, но после смерти все намного хуже, а в случае Мани особенно плохо дело обстоит с ногой. В эту ногу его ужалила змея, и она в скверном состоянии. Хорошо, что не в лицо. Мало что можно сделать с этой распухшей ногой, разве только прикрыть, обрезав брючину. В гроб бы поместился.

Последнее вместилище Мани еще не выбрано, эта деликатная процедура как раз идет сейчас в переднем офисе за стенкой в два кирпича, где две дочери умершего консультируются с младшим из братьев. Низенький и пухлый, с редеющими светлыми волосами, слишком туго втиснутый в брюки, Фернон Винклер, обильно потея, показывает им варианты в каталоге, состоящем из пластиковых файлов в спиральном переплете, куда вставлены распечатки на матричном принтере и дешевые мгновенные фотоснимки.

Мне не нравится эта фурнитура, говорит Астрид. А ты что думаешь, Амор?

Она вздыхает. Это правда так важно?

Фурнитура? переспрашивает Фернон. Вы цветы имеете в виду? У вас не эти будут. Бутоньерки в другом каталоге, вам надо будет выбрать.

Нет, не цветы. Ручки. Мне не нравятся эти дешевые пластиковые ручки.

Астрид в ярости, но слишком опечалена, чтобы это показывать. Па выплачивал похоронные отчисления, и все равно ее возмущают цены, которые со скорбным видом заламывают эти жулики за обычный, по сути, деревянный ящик. Ей не хочется здесь находиться, в этом безликом офисе с серым ковровым покрытием, тоже своего рода ящик с письменным столом и телефоном в углу. Телефон звонит часто, свежие мертвецы, которым нужны похороны, поступают бесперебойно, горю нет конца, и прямо сейчас на двух стульях из тех, что стоят тут и там у голых стен, сидит молодая пара, оба безутешно плачут и держат друг друга за руки.

Мы можем поменять ручки, говорит Фернон Винклер. Ему надоела эта старшая, шипит и шипит, а вот которая помоложе очень даже ничего, симпатичная, ему нравятся тихие, воображение вот-вот разыграется, но нет, не надо, не здесь и не в этих брюках. Как-то раз уже оконфузился подобным образом на людях.

В конце концов, после всей канители, Астрид останавливается на люксовом гробе в стиле «убунту»[35], очень популярный сейчас вариант, в ногу со временем. Согласно описанию в каталоге, его отличают теплый румянец тщательно отполированной древесины меранти и просторные габариты, в которых проявляется щедрость и открытость африканской натуры. Обшитая тканью крышка украшена посередине традиционным зулусским орнаментом из бусин, внутри же все уютно обито мягким материалом, в его расцветке отражены изысканные краски саванны. Также очень привлекательны серебряные складывающиеся рифленые ручки местного производства.

Не столь привлекательно то, как ведет себя ее младшая сестра, она за всю поездку едва несколько слов из себя выдавила. Астрид рассчитывала на какое-то ее участие, иначе незачем было брать ее с собой. И что?

Прости меня, говорит Амор. У меня нет твердого мнения о ручках и тому подобном.

Никакого сарказма она в эти слова не вкладывает, просто она слабо знакома с нюансами мироустройства, но Астрид говорит: жаль, я вижу, ты считаешь, что я живу в ограниченном мирке. Но ведь и о ручках кто-то должен решения принимать.

Амор обдумывает услышанное. Нет, говорит она наконец, я не считаю, что ты живешь в ограниченном мирке.

Это в машине Астрид, в ее маленькой «хонде», по пути обратно на ферму. На выезде из города, в медленном потоке транспорта. Напряжение между ними спало, по радио 702 тихим фоном бренчит гитара. День для Астрид выдался тот еще, дети с раннего утра ходили на голове, Дин тоже постарался, поиграл, так сказать, на ее басовой струне, а теперь эта эпопея с гробом. Но дело не в сегодня и даже не в нескольких днях, с ней, по правде, уже давно не все в порядке. Не один год.

Если честно, говорит она другим голосом, так оно и есть, я в ограниченном мирке живу.

Амор слушает.

Думаю и не понимаю, как я в нем очутилась, говорит Астрид.

Почему она принялась исповедоваться перед младшей сестрой, которую не очень-то любит? Есть что-то такое в Амор, из-за чего тебя на это тянет. Там, где раньше видны были только пустота и тупость, чуть ли не повреждение мозга, теперь, наоборот, молчаливая внимательность, некий ум. С ней можно поделиться, она для этого подходит.

Мы не предохранялись, я забеременела, и нет чтобы поступить по уму, нет, я вместо этого бегом с Дином в магистратский суд[36], и бац, весь остаток жизни псу под хвост. Как у Ма! Я делать-то делала, а думать не думала, просто делала. Телом, можно сказать, делала. А ум был где-то еще. Теперь у меня двое детей, я вымотана и не чувствую себя ни молодой, ни красивой.

Она хмурится. Что там впереди, почему все застопорилось? Она жмет на клаксон. Я люблю Дина, говорит она. В смысле, хорошо к нему отношусь. Не то чтобы там что-то. Но мы очень разные.

Амор вдумчиво кивает. (Ты хочешь от него уйти.

О нет, нет! Ни за что.) Астрид созерцает свое будущее через ветровое стекло, дожидаясь зеленого света. Но у меня был роман на стороне, говорит она почти шепотом.

Амор снова кивает. С кем?

С человеком, который пришел установить сигнализацию.

Представила, и смех разбирает. Это правда было?

Ага, правда. Астрид тоже хихикает, ей неожиданно полегчало от этого признания в грехе. Да, она действительно так об этом думает, воспринимает как грех и была бы не прочь получить отпущение. Этот самый Джейк Норроу, специалист по системам безопасности, по вероисповеданию католик, и Астрид пленило его описание того, как он очищается исповедью от прегрешений и падений. И от этого в том числе? спросила она его. Да, ответил он, и от этого, но позже.

Дело в том, говорит она сейчас, дело в том, что он совершенно не похож на Дина. Ни в чем! Даже имя, фамилия… это мужское имя и мужская фамилия, понимаешь меня? И такой понятливый, такой умелый. Он и правда с норовом, этот Норроу, он дико меня ревновал, а теперь мне не хватает его ревности…

Дело в том, сообщает она Амор, что я этого не преодолела. Нет-нет да тянет ему позвонить.

Слишком много наговорила уже, и внезапно Астрид начинает подташнивать, она прихлопывает рот ладонью. Как так вышло? Можно подумать, тут не сестра сидит, а священник!

Никому про это ни слова, слышишь меня? шипит она сквозь пальцы. Ни про что из этого ни единому человеку!

Конечно, никому не буду, говорит Амор. С какой стати я бы стала?

Видно, что ей можно верить, и Астрид ненадолго успокаивается, но вскоре после возвращения на ферму ощущает потребность закрыться в туалете и очиститься от смятения внутри. Она просто наизнанку хочет сегодня вывернуться. Ошибаешься, бедная Астрид! Ты не сможешь выблевать мысль, которая больше всего тебя мучит, что ты и твоя сестра каким-то образом поменялись местами, что Амор присвоила траекторию, по которой полагалось бы двигаться тебе.

А это не так. По крайней мере, не так видит это Амор. Потому что у нее есть свои личные маленькие боли, и они изматывают ее, но она о них не говорит, то ли не хочет, то ли все дело в том, что не спрашивают, и проявляют они себя обычно когда она одна. Например, на вершине холма вскоре после их приезда, когда она пришла сюда и села на камень. Ее любимое место, первоисточник ее немощи. Почему она возвращается и возвращается на этот холм?

Посмотрим ее глазами. Все, что она видит, кажется не таким, как ей помнилось, а намного меньше, сам холм гораздо ниже, обгорелое дерево – всего лишь пучок мертвых веток. Крыша домика Ломбард внизу – едва заметная геометрическая фигурка.

Но краски пронизывают ее, как остро заточенные, и небо огромное, подлинное. Ферма под ней простирается в желтовато-коричневую даль холмов, лощин и полей, уходящую в бесконечность, и она ощущает мир как что-то большое, очень большое. Кое-что из него она уже повидала. Местность вокруг не изменилась, если отвлечься от законов, наложенных на нее сверху, от невидимых могущественных законов, которые люди принимают и затем кладут на землю под разными углами, тяжело надавливая, и все эти законы сейчас меняются. Она чувствует, почти как если бы это было частью окружающего пейзажа, что место, куда она вернулась, и такое же, как было, и не такое же.

Семья, конечно, ничего не сделала для того, чтобы исполнить обещание Па, данное их матери. Никто после смерти Ма не заводил о нем разговора, кроме самой Амор, да и она вскоре перестала. Она думает о нем прямо сейчас, и ей очень хочется заговорить на эту тему. Она верит, или, пожалуй, только надеется, что в завещании Па есть пункт, исправляющий положение. Но самое лучшее, если все смогут прийти к согласию на этот счет еще до того, как завещание будет прочитано.

Вечером в столовой, когда все сидят и ужинают вместе, момент явно подходящий, и она готова уже спросить, слова пришли на язык, все слоги по отдельности совершенно невинные (Сможет ли Саломея получить сейчас свой дом?)… и что же, обстановка, на сторонний взгляд, очень хорошая, мирная, комнату наполняет уютный свет, в камине горит огонь, семья собралась для трапезы… Разве способен такой вопрос принести вред? Отправь его в теплую комнату, и ответ, может быть, приятно тебя удивит.

Бух-х! Какой-то слегка приглушенный удар, и у всех разом вырывается возглас страха и облегчения, все головы поворачиваются одновременно. Вопрос Амор, незаданный, падает на пол. Но нет, звук не из-за этого падения. Что-то другое, вполне материальное, очень сильно ударилось о стеклянную дверь, налетев на нее снаружи.

Да что же это? в панике вскрикивает Дин. Летучая мышь? Нет, птица, эти голуби, они очень глупые, замечает Оки. Это был мамин дух, думает, помимо логики, Астрид. С чего вдруг вздумалось летать в темноте? недоумевает Марина. Свет с веранды, должно быть, привлек.

Не голубь, а горлица лежит, умирая, на плитках дворика брюшком вверх среди малюсенькой перьевой метели. Из одной ноздри тянется ниточка крови. Крошечное создание, крошечная смерть. Один коготок напрягся и дернулся. Тельце холодеет.

Ужас, иди похорони бедняжку, посылает Астрид мужа. Хочет, чтобы унесли с глаз долой. Дин послушно выходит и осторожно поднимает птицу за кончик крыла. Озирается по сторонам в поисках подходящего места и находит его в пустой цветочной клумбе под акацией. Выкапывает руками ямку и сталкивает туда существо. Засыпает землей. Потом стоит минуту, думая о смерти отца, которая случилась, когда он еще был мальчиком. Птица его навела. Одно цепляется за другое. Все события как-нибудь да связаны между собой, по крайней мере в памяти.

В своей маленькой могилке, едва прикрытая землей, птица лежит всего несколько часов, а потом ее выкапывает шакал, один из пары, поселившейся около холма. После того, как издох Тодзио, они заметно осмелели и, когда в доме становится тихо, приходят и рыскают вокруг в поисках добычи, живой или мертвой. Горлица – отличный подарок, резкий запах ее крови просачивается сквозь землю, а человеком отдает только конец одного крыла. Два шакала рвут птицу с визгливыми лопочущими воплями, наконец Астрид теряет терпение, распахивает окно и кричит на них, чтобы прекратили.

Строчащим шагом они семенят сквозь темную местность от одной тени к другой, двигаясь по тропе, которую сами протоптали вокруг подножия холма. Для них вся округа точно светом озарена, воздух кишит сообщениями. Следы, отпечатки, ближние и дальние события. У опор электропередачи, настороженные гудением проводов наверху, приостанавливаются, запрокидывают головы и отвечают проводам заунывным колышущимся воем.

Саломея слышит их у себя, нет, прошу извинить, в доме Ломбард, и торопится закрыть дверь. Она чутка к знакам и предзнаменованиям, вой шакалов, по ее понятиям, сулит недоброе. Знать, какой-то беспокойный дух бродит. Неуловимо скользя, перетекая с места на место, они и правда кажутся бесплотными, а в странных переливах их голосов чудится что-то потустороннее.

Они трусцой пересекают дно лощины, направляясь на север, в сторону шоссе. Но останавливаются сильно не доходя, тут кончается их территория. Нужно обновить пограничные знаки телесными выделениями. Что досюда, все наше. Начертано мочой и калом, письмена, идущие из нутра.

Теперь на восток, к другому рубежу, где их подпись поблекла. Но очень скоро их резко останавливает нарушение привычного порядка, случившееся за последние сутки, пока их тут не было.

Земля в этом месте вскрыта и разит костью. Почва, когда она порвана, источает запахи, которых людское обоняние не улавливает, однако чепрачному шакалу, о, ему она о чем только не говорит. Рана большая и свежая, от нее идут и запахи копальщиков, пот, слюна, кровь, металлические острия их когтей, хотя их самих уже нет. Возможно, захотели вырыть нору. Возможно, еще вернутся докопать.

Они возвращаются наутро. Два молодых человека в комбинезонах, в руках у них лопаты. Выдыхают в холодном воздухе ясно видимый пар. Рано, солнце едва встало, и по земле тянутся бледные тени надгробий. Шакалы давно отсюда ушли, другие существа заняли их место.

По листу волнисто ползет гусеница.

Сквозь траву прядкой дыма пробирается сурикат.

Жук семенит лапками, останавливается на мгновение, движется дальше.

Лукас и Андиле копают и копают. Человек не птица, его нельзя просто кинуть в неглубокую ямку, где до него может добраться шакал. А могилу глубиной в шесть футов, куда поместится взрослый мужчина, вырыть непросто, тем более когда земля сверху подмерзла. Хотя в их кости проник металлический холод, оба пыхтят и потеют, и они только рады прерваться, когда появляется Алвейн Симмерс.

Он приехал, чтобы прочувствовать, в чисто физическом смысле, место, где ему предстоит совершить погребение. Одно дело в церкви, там негде споткнуться, там все плоское и послушное. Но тут, на местности, иначе. К тому же Мани пожелал, чтобы все было по канонам Нидерландской реформатской, и это смущает пастора слегка, потому что он успел подзабыть кальвинистский уклад.

Лукас и Андиле, опершись на лопаты в недокопанной могиле, смотрят с нескрываемым любопытством, как «тойота королла», переваливаясь на грунтовой дороге, подъезжает к семейному кладбищу и останавливается у его кованых железных ворот. За рулем женоподобный мужчина, который, выбравшись наружу, оказывается мужеподобной женщиной. На ней белая свободная куртка и длинная коричневая юбка, ниже видны выразительные икры и туфли без каблука, она спешит обогнуть машину, чтобы извлечь на свет божий несчастного слепого раздражительного пастора.

Другую руку, Летиция! Он тяжело дышит. Сколько раз тебе говорить!

Прости, Алвейн, прости…

Это у них вечный рефрен, наставительный упрек и следом извинение, и каждый из двоих, похоже, получает удовольствие от своей ненавистной роли. Брат и сестра в их случае – всего лишь слова, под которыми что-то куда более глубокое и тесно переплетенное. Сейчас они бредут, переплетенные, по неровной земле, минуют ржавые железные ворота и двигаются дальше, обходя надгробия, покосившиеся и дряхлеющие, нет, не сами они, а надгробия, хотя по-своему и сами они покосились и дряхлеют. Где мы? громко вопрошает Алвейн Симмерс. Почти пришли, отвечает Летиция Симмерс.

Из прямоугольной ямы в земле за их приближением следят Лукас и Андиле.

Пришли уже?

Да, Алвейн, сейчас уже пришли.

Мне здесь надо будет стоять?

Да, тебе здесь надо будет стоять.

Он втягивает воздух, поворачивая голову из стороны в сторону, как монарх, обозревающий свои владения. Кто здесь? спрашивает внезапно, ощутив чье-то присутствие на уровне колен.

Это мы, хозяин.

Кто – мы?

Андиле и Лукас, хозяин.

Отвечает ему Андиле, Лукас ни за что бы не сказал «хозяин», по крайней мере с некоторых пор. В нем чувствуется сдержанная гордость или, возможно, презрение, он смотрит на белую пару словно бы сверху вниз, хотя стоит по пояс в земле. Между тем Андиле кивает головой и приниженно улыбается, он, будь его воля, зарылся бы в землю целиком.

Поехали домой, Летиция. Я все увидел.

Хорошо, Алвейн, послушно отвечает она, хотя в голове у нее промелькнуло нехорошее желание сказать ему другие слова, что ты несешь, Алвейн, ты же не видишь ровно ничего. У нее часто возникают жестокие побуждения, но она их подавляет, все, кроме тех, что относятся к ней самой. Под длинной юбкой и рукавами у Летиции заживают кое-какие раны, которые она сама себе нанесла.

Двое белых садятся в машину и уезжают, двое черных копают дальше. Если честно, эта интерлюдия была ни к чему, мы бы могли без нее обойтись, однако она повторяется обратным ходом всего четыре дня спустя, когда «королла» с братом и сестрой появляется снова. Но на этот раз следом едет катафалк, слегка модифицированный черный «вольво». Он проделал за ними весь путь из города и теперь, пошатываясь и кренясь, одолевает грунтовую дорогу, доставляя на кладбище гроб в стиле «убунту» с телом Мани Сварта.

На задние двери машины прозаическим белым шрифтом нанесено по трафарету название бюро, «Погребальные услуги братьев Винклеров», а за рулем Фред, он выглядит намного старше своих лет, в тридцать семь уже полностью лыс, линии его лица никнут, вторя большим обвислым усам. Майка и трусы тесноваты ему, что выражается в еле заметной хмурой морщинке между бровей. Сверху на нем его стандартный черный костюм, творческая жилка в человеке отсутствует напрочь, в химчистку, однако, он не отдавал костюм давно, и эманации его собственного пота, впитанного в иные, более жаркие дни, извилистыми струйками добираются до ноздрей Фреда, сидящего на водительском месте, заставляя их расширяться.

Есть, кроме того, в воздухе, или так ему чудится, слабый дух разложения, исходящий из гроба в задней части кузова. Не может такого быть, крышка туго привинчена, но время идет, а запах всё ощущается. На ладонях что-нибудь осталось? Он хочет, чтобы эти похороны на ферме прошли гладко, он знает, что для Алвейна Симмерса, чью церковь он посещает, они важны. Надо сказать, он очень много работы делает для пастора, они хорошо друг друга понимают, в какой-то мере у них, пожалуй, взаимовыгодное соглашение. На всё, конечно, Божья воля, но на Господне понимание в данном случае можно положиться, Он не против, когда человек извлекает маленькую прибыль во имя Его, главное, чтобы твоя сокровенная душа была чиста.

Фред Винклер чувствует порой, что душа у него внутри свешивается в глубину, будто сталактит. Нет, более свободно, с подрагиванием, как летучая мышь в пещере. Случится ли когда-нибудь так, что в некоем зернистом сумраке я оторвусь и полечу? Почему-то он думает, что нет.

Он останавливает катафалк у кладбища. Чуть рановато, но кое-кто из желающих проститься уже здесь. Машина Алвейна Симмерса и его странноватой сестрички стоит поблизости.

Чудесный день, замечает пастор, подняв лицо к небу. Он чувствует солнечные лучи, прогоняющие ночной морозец, но думает он, по правде говоря, не о погоде. Его тревожит предстоящее, семья эта, как бы сложности с ней не возникли. Господь послал их мне во испытание. С сыном в том давнем году, как его там, опять забыл, а теперь хотят взвалить на меня вину за смерть отца. Разве я виноват, что ему веры не хватило? Важно, чтобы ближайшая пара часов прошла без сцен. Он нашел, как ему кажется, правильный тон для надгробного слова, чтобы их приструнить. С ними только так. Деньги выявляют самые скверные стороны человеческой натуры, он видел это множество раз, к своему великому огорчению. Так трагично и совершенно ненужно. Воистину род людской воздвиг алтарь во славу Маммоны.

Меланхолия пастора почти уже вышла на приятный уровень, но тут на него, громко раскачивая свои искусственные жемчуга, налетает Марина Лоубшер. Она в таком возбуждении, что пастор не может понять, о чем она говорит. Или может, но не верит своим ушам.

Что-что, простите?

Я хочу, чтобы открыли гроб.

Но зачем?

Я хочу быть уверена, что там мой брат.

Разумеется, там ваш брат, переходит он на крик, сам вдруг в такой же истерике, как она. Чей же еще?

Но ее так просто не уймешь, сегодня уж точно. После смерти Мани что-то в ней разладилось, и сфокусировала ее расстройство статья в еженедельнике «Хейсхеноот», которую она прочла на прошлой еще неделе, сидя в туалете, речь там шла о мутном похоронном бюро на окраине Йоханнесбурга, где в сарае обнаружили сваленные в кучу разлагающиеся трупы. Она не вполне уловила суть, что-то насчет повторного использования тех же гробов, и во многих случаях, говорилось в статье, на кладбище привозили тело другого умершего, а бывало и так, что в один гроб втискивали два трупа. Статья уже тогда обеспокоила ее настолько, что случился запор, а после того, как умер Мани, она только об этом и думает. Что, если в ящике не ее брат? Что, если он там с кем-то еще?

Он там один, возмущенно заявляет Фред Винклер, усы у него встопорщились. Я лично закрывал гроб сегодня утром. (На самом деле смотрел, как это делал Джабулани.)

Откройте, посмотрим.

Не уверен, что у меня тут есть подходящая отвертка. Я думал, провожать будут в закрытом гробу.

Да, в закрытом, но я должна убедиться. Отвинтите немедленно!

Сделайте, как она хочет, подает, будто заложник, голос ее муж, держась поодаль. Он хочет одного: чтобы эта сцена закончилась.

У вас есть отвертка? вопрошает воздух Алвейн Симмерс.

Фред роется в кузове катафалка, там, где инструменты. Он в исступлении, он чуть ли не задыхается, уже уверенный, что его сочтут виновным, виновным, виновным, но, хвала Господу, нужный инструмент нашелся.

Сделайте это быстро, велит ему пастор Симмерс. И, Христа ради, чтобы другие не видели.

Святое слово вырвалось у него всуе, как сопля выскочила, обратно не вернешь. Все делают вид, что не слышали, в особенности сам пастор. Фред Винклер не поднимает головы, все его внимание на винтах, он крутит их против часовой стрелки, обращая время вспять. Иисус воздвиг Лазаря из мертвых. Шел ли от него смрад, интересно? А тут у нас он есть, определенно есть, сладковатый такой дух из гроба. Очень ощутим в тесном, обшитом изнутри кузове. Со снятой крышкой еще намного хуже. Не думай о еде, особенно об испорченной, которая подтекает и тухнет. Пожалуйста, без рвоты, только не здесь. Фокусы никому не нужны. Задержи дыхание и сосредоточься, как будто в туннель заглядываешь, на том, что теперь видно. Лицо в профиль, и пусть так оно и будет, ничего кроме лица, веки опущены, рот приоткрыт. По очертаниям какое надо лицо, правда, цвет. И размер…

Он плохо выглядел, быстро говорит Фред. Гораздо хуже, чем сейчас. Я очень много над ним работал. Но он был распухший, и сосуды довольно-таки того. (Вы бы видели его ногу.)

И в этот самый момент близнецы Астрид подходят к открытому сзади кузову катафалка, где лежит на виду тело их дедушки/вовсе не дедушки. Нил и Джессика де Вет поражены и застыли, вдруг сведя близкое знакомство со смертью, но затем Астрид хватает их и оттаскивает, и случившееся почти мгновенно тонет в общей суете. Закройте обратно, приказывает Марина человеку из похоронного бюро, смешные у него усы, и он только рад послушаться.

А Марина нисколько не рада увидеть брата в таком состоянии, если это вообще был Мани. Вроде бы он, более или менее, и в то же время не он. Она раздумывает, и чем дальше, тем возможней кажется, что в ящике был просто-напросто распухший чужак.

Откройте еще раз!

Она возвращается, стуча каблуками, и пяти минут нет, как отошла. Фред Винклер только-только начал завинчивать последний винт, и зловонный дух могилы наконец рассеялся.

Тьфу, Марина, нет, к чертям собачьим, категорически!

Оки все это наконец достало. Он сыт по горло, он стопроцентно, под завязку нажрался этого их свартовского дерьма. Гроб ей открой опять! Ну и семейка! После того, как шурин отдал концы таким невероятно глупым манером, он перестал узнавать свою жену.

Она тоже не узнаёт его в эту минуту. Он бог знает сколько лет не повышал голоса, на нее уж точно, и теперь она видит его словно впервые. Мой муженек, ничего себе! Полжизни с ним прожила, нет, больше, и не думала даже!

Извини, Оки, я сама не своя сегодня.

Все хорошо, мой пингвиненочек, говорит он, мигом размягчившись. Капельки свои приняла?

Фред Винклер заворачивает оставшийся винт. Идиотизм в какой-то мере идет на спад. Несмотря на зимний холод, Фред потеет, как будто нездоров, а может, и правда нездоров.

Он пока еще не вольная птица. Уехать можно будет лишь после того, как гроб наконец опустят в землю. А до этого надо с полным мочевым пузырем, распирающим слишком тесные трусы, отстоять нескончаемую кальвинистскую службу, во время которой пастор Симмерс, опять ставший на этот день, формально говоря, дуомени Симмерсом, произносит одну из самых высокопарных своих речей, расточая обильные хвалы достоинствам Мани Сварта и глубине его веры.

В неудобной угловой части кладбища вокруг пастора сами собой образовались три кольца людей, слушающих его стоя. Внутреннее кольцо – семья, второе составляют те или иные друзья и партнеры, почти всех, кстати сказать, Мани знал по церкви. Среди них полная немолодая дама по имени Лоррен, большая любительница перманента и кардиганов, которая последние пять-шесть лет была, хоть это и не афишировалось, подругой его жизни. Она плачет сегодня, потому, разумеется, что скорбит по Мани, но еще и потому, что он не раз обещал ей статус порядочной женщины, но так и не совершил этого шага, и теперь что? Предоставим ей этот недолгий промежуток, потому что скоро она покинет это место и прочие теснящиеся тут жизни, покинет, мало что унося с собой, помимо скромного наследства, о котором в свое время будет еще сказано.

Позади них, в паре шагов, горстка работников, которые трудятся на ферме, им, в согласии с новыми охватившими страну веяниями, можно теперь войти на территорию семейного кладбища. Не похороненными тут быть, нет, разумеется! Тут может покоиться только кровная родня. У работников, обслуживающих ферму, нет официального кладбища, они никак, по сути, не прикреплены к здешней земле, они пребывают на ней временно, даже те, что прожили тут много лет. Раньше или позже их всех куда-то уносит.

Бывают смерти, говорит собравшимся Алвейн Симмерс, которые происходят по естественным причинам. Но когда человек умирает из-за трагического случая, может возникнуть ощущение несправедливости. Ощущение, будто что-то в мире разлажено. Он обращает на слушателей невидящий взгляд. Иной раз трудно примириться с тем, что даже трагический случай входит в замысел нашего Небесного Отца. Никакой случайности тут нет. Ни малейшей. Точно так же, как не было случайным грехопадение Адама и Евы. Не будем забывать, что сатана в Эдемском саду принял вид змея. Он привел первых людей к грехопадению, а нас, их потомков, сделал изгнанниками. Но даже это, братья и сестры, составляет часть замысла Господня. Ибо сатане всего лишь навсего назначена роль в этой великой игре, которую ему суждено в итоге проиграть. В конце, в самом конце все случайности обретут смысл!

Слепой пастор поймал риторический кураж, его красивый голос струится вдаль, огибая термитники и пучки травы. У него всегда был этот дар, язык подвешен, он, бывает, не говорит, а поет. Случаются минуты подлинного вдохновения, когда им управляет нечто высшее, иной водитель садится за руль. Пусть, умоляю, это будет Господь Иисус, но иногда пастор сомневается, а вдруг не Он? Сорок лет назад Алвейну Симмерсу и его сестре совсем ненадолго изменила их обычная праведность, они совершили плотский грех, к несчастью, друг с другом, и, хотя ни он, ни она никогда потом об этом не упоминали, его порой подмывает вслух исповедоваться в грехе с церковной кафедры. Бывают дни, когда он боится, что и впрямь исповедуется. Но нет, не поддавайся, знай себе веди другую историю, тебе известно, о какой я толкую, мы все о ней договорились, историю про спасение, про веселие души, про возрождение и прощение, ведь если мы подлинные христиане, то никогда не станем трахать наших сестер, нам даже в голову такое не придет.

Бип-бип. Десять часов тридцать минут.

Ох, простите, дорогие мои, говорит пастор. Вечно забываю выключить.

Звучат смешки, все переступают с ноги на ногу, шевелятся, внимание рассеивается. Дуомени тоже сбился с мысли. Он намеревался в заключение сказать о колоссальной щедрости Мани, даже в смерти, но нить потеряна. Ладно, будем закругляться. Он заготовил для концовки маленькую шутку и хочет к ней перескочить, но ударная фраза вдруг на секунду вылетела из головы, и возникает неловкое, обескураженное молчание. Он хлопает в ладоши и напоминает всем, что по-прежнему можно делать денежные взносы в фонд, который Мани учредил, когда был жив, хотя о спонсорстве речь уже не идет. Все пожертвования направляются на богоугодные дела в темных краях земли, которые нуждаются в них, как в Мани, ох, простите, как в манне небесной.

И вот служба окончена, необходимые жесты сделаны, соболезнования выражены и приняты, и люди неуверенно, чему отчасти причиной окружающий простор велда, рассасываются. Поспешно выходя из ворот под светлым и большим зимним небом, ты можешь всерьез ощутить свою малость, никакой буфер не отделяет тебя тут от вселенной. А Фред Винклер может наконец отлить. Семенящим шагом он отходит чуть в сторону, затем поворачивается спиной к кладбищу, к разбредающимся от него людям и тут же о них забывает. Такое облегчение! Ничто так не соединяет мужчину с землей, как эта пуповина, как эта горячая желтая дуга. На короткое время, пока не приходит пора стряхнуть капли, остается одно-единственное чувство освобождения.

Когда он возвращается к катафалку, последние из тех, кто провожал покойного, уже отошли по дороге довольно далеко, и двое чернокожих начали засыпать могилу. Он кивает им, торопливо проходя мимо, и один из них откликается. Всего хорошего, хозяин. Странная у меня работа, не без жалости к себе размышляет Фред, залезая в машину. Я готовлю людей к исчезновению. И весь мой труд исчезает вместе с ними.

Проводив глазами длинный темный автомобиль, Андиле и Лукас возобновляют работу. Засыпáть яму намного легче, чем выкапывать, но приложить усилия все равно надо, мужчинам суждено добывать хлеб в поте лица своего, по меньшей мере некоторой части мужчин. И некоторой части женщин. Так уж повелось в этих краях, такой, видать, в них порядок, который все тут, кажется, принимают как должное. А чего вы хотите, революции? Покончив с делом, они прихлопывают землю лопатами и садятся под акацией выкурить одну сигарету на двоих.

Попрощавшись с Андиле, Лукас идет по тропе к дому Ломбард. Тут я живу. Горбатое маленькое строение, слегка покосившееся посередине. Три комнаты, бетонный пол, разбитые окна. Две ступеньки крыльца. Переступаю порог. Ты здесь, ма? Голос возвращается к тебе обратно. Ее нет дома. Ее редко можно застать. Присматривает за детьми другой женщины, белой женщины, которая живет за холмами. Так что он сейчас один в трех смежных комнатах, наполненных временем и тишиной, где под солнцем плавают пылинки.

Он берет ведро и идет к колонке набрать воды. Обтирается на заднем дворе мокрым полотенцем, раздевшись до поношенных красных трусов. Затем обсыхает на солнце, присев на корточки. На длинном темном теле рельефно бугрятся мышцы, по спине зигзагом идет розовый шрам. Какая-то личная история за этим стоит, не будем спрашивать, раз близко с ним не знакомы.

Он надевает свое выходное, модное. Очень долго изучает себя в осколке зеркала. Он не видит в своем лице ни злости, ни гордости, ни одинокой обиды. Вместо этого с восхищением разглядывает пухлую, весьма чувственную губу и длинные загнутые ресницы.

Он направляется к знакомой девчонке в Аттериджвилл, в тауншип неподалеку. Стильный и надушенный, огибает лужайку за домом хозяев фермы, на которой собралась белая публика. Что-то вроде поминок по умершему. Лукас знает, разумеется, как его звали, но имя как бы отделено от носившего его человека, а он, в свой черед, кажется не столько человеком, сколько своего рода силой.

Сын этой силы как раз выходит из дома. Привет, Лукас. Здравствуй, Антон. Не очень хорошо понимают, как теперь, когда взрослые, друг к другу обращаться.

Что поделываешь сейчас?

Тут работаю, на ферме.

Мне казалось, ты учиться собирался? В университет пойти?

Не, не вышло. В школе влип по одному делу, не окончил, выгнали. Он со смешком пожимает плечами.

Значит, у нас остался, трудишься? Погоди… Куда ты сейчас?

В город.

Как будешь добираться?

До шоссе пешком. Там словлю попутку.

В руке у Антона стакан, наверное, с виски, и он клонится вперед, словно чтобы получше слышать. Он разогрет изнутри и потому добр, оптимистичен, настроен решать чужие проблемы. Давай подвезу тебя, говорит он, по дороге потолкуем.

Да нет, не надо, я так.

Подвезу, подвезу, друг. Минутку подожди только.

Он возвращается в дом и ищет наверху ключи, дольше ищет, чем хотелось бы. К тому времени как, обнаружив их, выходит обратно, стакан почти пуст, а Лукас ушел. Вон он там, на дороге, далеко уже, крохотная фигурка. Ладно, хрен с ним тогда. Антон пьет за его здоровье и с силой кидает пустой стакан в простор велда. Серебристый звон вдалеке, этот звук радует Антона, хоть и ненадолго.

К сборищу на лужайке он присоединяться не хочет. Думал про Дезире, жалко, не набрался смелости и не позвал ее на похороны. Странная, впрочем, идея, ведь не светское же мероприятие, но от такого приглашения трудно отказаться, в чем, собственно, и смысл. В любом случае поздно об этом сейчас, и все к лучшему, надо сказать, ведь ты не в блестящей форме, правда же, Антон, напился, и повело внутренне, не самое удачное время, чтобы разговаривать с кем бы то ни было, тем более со своей бывшей, которую ты бросил, даже слова не сказав, и чье сердце ты, по слухам, разбил вдребезги. И с этой компанией позади дома, с этими промоленными насквозь стоиками, тебе нечего сейчас делать.

На мощеный дворик Летиция Симмерс и другие церковные активистки вынесли чай и бутерброды, гости между тем топчутся на траве. Смотришь сверху, сплошные шляпы, прически и лысины, бесцельное их кружение. На видном месте, одетая в кримплен, сама Летиция, она деловито разливает чай за длинными столами на кóзлах. Чай – ее конек, и сквозь пар она безрадостно улыбается, глядя на брата, который спорит сам с собой у клумбы с кливиями. Бип-бип, в самый ответственный момент речи!

Антон к этому времени поднялся в отцовскую спальню, осматривается. Еще от соли лицемерных слез, как там дальше[37], а я уже тут, принюхиваюсь к его вещам. Так, вижу деньги, запихнутые под носки. Возьму, спасибо. И электробритва такая мне нравится. Но, боже, что это за таинственный предмет?

Он берет загадочную вещь, которая лежала рядом с кроватью отца. Поворачивает так и сяк, нюхает, ощущая слабый застарелый запах гари. Кусок панциря, черепашьего скорее всего, или еще какого-нибудь пресмыкающегося. Па всегда был без ума от холоднокровных, с млекопитающими хуже, с людьми в особенности. Антон кладет кусок панциря обратно и только теперь замечает дробовик. Помповый «моссберг», дедушкин еще, никому, кроме Па, не разрешалось его трогать, впрочем, кто бы захотел, грубая, уродливая, неприглядная штука. Семейная реликвия, надо полагать.

Берет, держит, ощущает вес и воспринимает сущность. Да, настоящее. О да. Без дураков. Кто ружьем твоим завладел, тот, считай, тобой завладел. Закон пограничья. Да чтоб тебя, Антон, какую хрень ты несешь, кто тебе все эти мысли надиктовывает? Так или иначе, он взволнован, оружие электризует в нем что-то и страшит. Сделай чудо, огненная палка, сделай большой бабах, сделай из живого человечка мертвого человечка.

Целится через окно в отдаленную фигуру дуомени Симмерса в саду. Бабах! Вон он падает спиной прямо в клумбу, дрыгает ножками. Да нет, пусть живет. Ружье, как бы то ни было, не заряжено, но он помнит, где коробка с патронами, вчера только обратил внимание. В моей собственной комнате, среди всякого дерьма.

Идет туда и заряжает, видел, как Па это делал. Херак, и готово. И только теперь до него доносятся с заднего дворика громкие вопли и верещание. Бегом к окну, и глазам своим не верит: едва взялся за оружие, тут же там возникла компания бабуинов, невероятно, сон какой-то прямо, но не забывай, Антон, любое совпадение по природе своей невероятно. Как ни крути, они, без сомнения, здесь, лохматые малорослые бандиты, угощаются бутербродами. На отцовских поминках!

Мы вскарабкиваемся из природы в культуру, но за свою высокую жердочку надо сражаться, иначе природа стаскивает тебя вниз. В первый раз после армии у него в руках оказалось оружие. И в первый раз с тех пор он выстрелил из него. Впервые с того дня, который по согласию с собой убрал из мыслей подальше и сейчас доставать не будет. Не будет, хотя сей же миг это знакомо и пробирает до костей, эта власть, этот удар ее, этот толчок, этот звук. Достаточно, чтобы повторять и повторять на бегу: Бабах! И еще раз Бабах! Грохот раскатывается концентрическими кругами, гигантски расширяя охват моей власти.

А бабуинов давно уже нет. Дали деру при первом же выстреле, хотя Антон промахнулся/целил выше. Визгливые крики и суматоха, потом все смолкло. Он сейчас далеко от дома, ушел в велд. До чего же глубокое удовлетворение приносит эта тишина, этот еле слышимый хруст под ногами, когда идешь по своей земле! А тем временем жаркий штормовой ветер ярости продувает его насквозь. Не сомневайтесь, я у себя дома.

Не столь уж многолюдные поминки на задней лужайке расстроились. Трудно упрекать участников, сперва бабуины, потом ружейные выстрелы. Какой-то хаос тут ко всему примешан. Гости потихоньку начинают откланиваться, и вскоре их реденькая струйка на выходе перерастает в поток. Вот уже и никого из пришедших не осталось, а ведь Антон совсем недавно нажал на спуск дробовика.

Теперь опустевший дворик словно бы увеличился, а валяющийся тут и там мусор приобрел некую значимость. Летиция и еще одна пожилая белая дама убирают остатки, больше никого нет. Как же нет, а Саломея, не надо про нее забывать, вон она моет посуду на кухне. Она в своем воскресном, в чем была на кладбище, да, она там тоже присутствовала, об этом следовало упомянуть раньше, она стояла хоть и не в переднем ряду, но близко, чуть позади родственников.

А родственники, конечно, тут, по домам никто пока не разъезжается. Дом, слава богу, большой, места хватает всем, и сколько лет уже две сестры и брат не собирались вместе. Да, люди и в горе склонны сентиментальничать. Видите, как смерть нас объединила! Хотя вдобавок завтра в обеденное время должна приехать адвокатесса, чтобы пробежаться с ними по завещанию Мани, и это еще одна причина побыть подольше.

На Шериз Куттс сегодня шубка и шапка из искусственного меха, и не зря, потому что даже в этот блескучий зимний день она за рулем открытой спортивной машины, полученной недавно по соглашению о разделе имущества при разводе, после которого она без пары, но хорошо обеспечена. Сбросив наружную оболочку, она занимает в столовой, как естественно ей принадлежащее, место во главе стола и обобщенно протягивает всем, кто того заслуживает, свою визитную карточку, держа ее двумя пальцами с золотыми на этот раз ногтями. Шериз А. Куттс, бакалавр юридических наук, Преторийский университет.

Она приехала ознакомить их с завещанием Мани Сварта, где все довольно просто и ясно. Из бенефициаров сегодня не имеют возможности присутствовать только двое, оба шлют свои извинения. Это, во‑первых, дуомени, нет, прошу прощения, пастор Симмерс, чьи церковные обязанности не позволили ему появиться, и мисс Лоррен Лоу, которая не считает для себя возможным здесь быть. Слышны негромкие и неискренние протесты. Она была возлюбленной Па… Конечно, мы знаем, кто она такая… Мы все цивилизованные люди… Но когда выясняется, что она получает весьма круглую сумму, голоса затихают.

Мани, оказывается, где только не владел долями в бизнесе и недвижимости, не один Рептиленд давал ему прибыль, хотя парк по-прежнему приносит ежемесячно на удивление много денег. Но, внимание, вот важная часть. Первое. Доходы от этих различных коммерческих предприятий контролирует доверительный фонд, единственный попечитель которого сидит сейчас перед вами. Второе. Средства, приносимые парком пресмыкающихся и всем прочим, в чем Мани участвовал как бизнес-партнер, полный список прилагается, будут выплачиваться раз в месяц всем бенефициарам фонда поровну. Третье. Бенефициарами фонда являются: Первая Ассамблея Откровения Высокого Велда (ниже именуется как церковь Мани), а также его сестра Марина Лоубшер и трое его детей, все они здесь присутствуют, в их числе, к счастью, и Антон, устранивший маленькое, гм, препятствие, которое могло лишить его наследства.

Четвертое. Ферма как таковая (в это понятие входит не только дом, где все они сейчас находятся, с землей, на которой он построен, но и различные иные непосредственно примыкающие к этой земле участки и объекты недвижимости, приобретенные за последние тридцать лет) фондом не контролируется. Мани принял меры к тому, чтобы она оставалась в целости как дом/убежище/база для упомянутых троих его детей на то время, пока хотя бы кто-нибудь из них имеет желание на ней жить. Какая-либо ее часть может быть продана только в случае острой финансовой необходимости и только при единодушном согласии всех троих детей, выраженном письменно.

Госпожа Куттс, чьи профессиональные повадки граничат с занудством, аккуратно выравнивает листы этими своими поразительными золотыми ногтями. Уже все обратили на них внимание. Да, это женщина с возможностями! Она смотрит на всех с пренебрежением, сверху вниз. Есть какие-нибудь вопросы?

Амор, полусонная на вид, медленно выпрямляется, чтобы задать единственный вопрос. Эм-м, а что насчет Саломеи?

Не поняла, простите?

Саломеи, которая работает на ферме.

До этого момента все сидели с какими-то глуповатыми лицами. Но сейчас встрепенулись, словно где-то рядом ударили по камертону.

Это старая история, говорит Астрид. Ты что, все никак забыть не можешь?

Вопрос давным-давно решен, говорит тетя Марина. И нечего к нему возвращаться.

Амор качает головой. Он не решен. Когда мама умерла, Саломея не имела права владеть землей. Но законы изменились, и теперь она может.

Да, может, говорит Астрид. Но не будет. Не надо этих глупостей.

Есть какое-нибудь упоминание о ней в завещании моего отца?

Да с чего бы ему там быть? вскидывается тетя Марина. Ей хочется ущипнуть племянницу, но, увы, она слишком взрослая для этого.

О ком упоминание? спрашивает адвокатесса. Что-то я запуталась.

Моя мама хотела, чтобы Саломее передали в собственность дом, где она живет, с участком земли. Мой отец пообещал, но она так ничего и не получила.

Шериз Куттс делает вид, что просматривает лежащие перед ней бумаги, хотя она сама же их и составила. Тем временем тетя Марина запускает руку себе под вырез, достает из ложбины платок, разворачивает его, как оригами, и яростно в него плачет. Говорите что хотите, заявляет она, вытирая глаза. Принципы принципами, а своих предавать нельзя! Что она имеет в виду, не вполне ясно, по крайней мере присутствующим, хотя на лице у нее написано горькое удовлетворение человека, сказавшего свое последнее слово. Она убирает платок туда же, в глубокую впадину, из которой извлекла его вместе со всеми видимыми эмоциями. Хочет, чтобы отдали землю служанке! Нет, вы слыхали?

Как бы то ни было, бакалавр юридических наук Шериз А. Куттс произносит свое слово. Тут об этом не упоминается. Я ничего про это не знаю.

То-то и оно, говорит тетя Марина, как будто это окончательно закрывает тему.

Время, говорит Оки, и секунду спустя все поднимаются и начинают двигаться к двери. Уже несколько минут помыслы устремлены в ту сторону. Встреча началась с запозданием и длилась дольше, чем предполагалось, и это значит, что если мы не поторопимся, то можем пропустить первый удар по мячу на стадионе «Эллис Парк».

Южная Африка! Эти слова в прошлом были источником смущения, но теперь все иначе. Поистине мы нация, которая бросает вызов силе тяготения. Сегодня в Йоханнесбурге мы играем в финале чемпионата мира, и атмосфера по всей стране головокружительная. Наши Антилопы против новозеландских Черных, иностранцы смотрят на нас во все глаза. С часа дня на улицах почти никого, запасы пива сделаны заранее, и повсюду лица озарены мерцающим светом. В гостиных, в кухнях и на задних дворах, в ресторанах, в барах и на городских площадях внимание людей приковано к игре, и только к игре. Даже те, кто не любит регби, есть такие, у всех свои недостатки, и то смотрят сегодня.

На ферме то же самое. У домиков, где живут работники, на ящик водружен черно-белый телевизор, и люди сгрудились перед судорожно дергающимся экраном. В доме Ломбард Саломея смотрит на разворачивающуюся битву, нахмурив брови. Она не знает правил, все это для нее шум и пустая подвижная картинка, но чем-то удерживает. В дверном проеме за ее спиной, наполовину в той комнате, наполовину в этой, стоит Лукас, даже он нехотя уделяет внимание, не вытаскивая рук из карманов.

В хозяйском доме в воздухе разлиты подавленность и возбуждение, смесь, чреватая тошнотой. И алкоголь тут не помогает. А матч такой напряженный и захватывающий, что мебель начнешь царапать. Наши парни стоят насмерть, не дают Джоне Лому, этой горе мяса, прорваться, но у нас тоже нет результативных попыток, одни штрафные и дроп-голы всю дорогу, три очка у одних, три очка у других, зернышки победы и поражения. Движущая сила борьбы – мышцы и воля в безупречном единстве, тут надсада, напряг, натуга, но также и страстное желание, регби, хоть в нем и важна грубая сила, это в конечном счете противоборство духа, и, когда пошло добавочное время, когда всё могут решить сантиметры, секунды, ох, друзья, тут слова отказывают. И вот Джоэл Странски! И матч наш! И ничто никогда, никогда не сравнится с этой минутой торжества, все повскакивали и бросились обниматься, не знакомые друг с другом люди ликуют вместе на улицах, машины гудят и сигналят фарами.

Но это еще не всё. Когда Мандела в зеленой регбийке Антилоп вручает кубок капитану сборной Франсуа Пинару, ну, я вам скажу, это нечто. Чистая религия. Здоровенный бур и старый террорист жмут друг другу руки! Кто бы мог… боже ты мой. Многим приходит на память день, когда Мандела вышел из тюрьмы, впервые в телеэфире, всего несколько лет тому назад, и никто не знал, каким он появится, как будет выглядеть. Теперь его лицо везде и всюду, отеческое, дружелюбное, строгое, но незлопамятное, или одаряющее всех нас сиянием доброй улыбки рождественского деда, вот как сейчас. Ну как тут не прослезиться, думая о нашей прекрасной родине! Мы все поразительные, под стать этому мигу.

Но где Амор?

Не знаю, недавно вроде тут была…

Кто спрашивает и кто отвечает, если вопрос вообще задан, трудно сказать, столько всего сразу. Но Амор точно нет поблизости в эту славную минуту, она выскользнула из комнаты и куда-то делась. Может, ее и вовсе тут не было, а?

Ну и ладно, бог с ней тогда. Раз не желает приобщаться.

Это определенно Астрид говорит, или, возможно, тетя Марина, они в эти дни почти одно и то же лицо, но в любом случае не у них одних такое чувство. Бог с ней, раз не желает приобщаться. Всем, не только пожилым тетушкам, ясно, что сколь бы ни изменилась Амор в других отношениях, она по-прежнему отчуждена и обособлена. Всегда была необычной девочкой, прошу прощения, женщиной.

Она сидит сейчас в своей комнате наверху и думает о сегодняшней встрече, о том, что было и не было сказано, и о своем месте во всем этом. Ситуация, кажется ей, лишена центра, трудно понять, что к чему, и она чувствует себя опутанной малыми вопросами, на каждый из которых надо ответить. Снизу доносится ее имя, оно звучит там среди воплей и свиста, и примерно такой же гвалт стоит у жилищ работников невдалеке, но вся эта торжествующая какофония чужда ей, как иноязычный говор.

Вечером повсюду отмечают событие, звуки празднования долетают сюда из тауншипа, но тем, кто на ферме, кажется неправильным слишком уж веселиться. Мало времени прошло после. Пить ладно, но музыку давайте потише, уважение все-таки надо иметь. Хотя настроение, в первые часы по меньшей мере, определенно радостное. А утром, разумеется, когда у всей страны дикое похмелье, прямо-таки открытый перелом мозга, у Свартов то же самое, их наполняют алчность и печаль, растворенные в алкоголе. Отравленная, нездоровая атмосфера окутывает дом, что-то среднее между меланхолией и скукой, хотя день прозрачный как стекло, с холодящим ветерком.

Кому теперь тут быть? Ответ не столь ясен. Тем, кто ночевал на ферме, сейчас как-то неймется, хочется покинуть ее уже. Там и сям по дому вспыхивают искорки нетерпения. Все обряды совершены, дань отдана, что мы тут до сих пор?

Прощальные слова в прихожей наконец сказаны, и родственники разъезжаются кто куда. Мощный вакуум, который стянул их воедино, теперь вывернулся наизнанку и выталкивает их обратно, Астрид с Дином и близнецами едут к себе в Аркадию, тетя Марина и дядя Оки возвращаются в свой Менло Парк, на ферме остаются только Амор с Антоном. Нулевая зона смерти начала съеживаться за спинами, никто не в состоянии очень долго испытывать сильные чувства, это слишком изматывает, и все, что поддается описанию, этим описанием обезвреживается. Придет время, когда трагическая кончина Мани обернется забавным семейным анекдотом. Представляете, наш помешанный на религии папаша вообразил, будто Бог защитит его в стеклянном ящике от ядовитых змей, но, ха-ха, он ошибся.

Змея, которая ужалила Мани, молодая самка, лежит сейчас у всех на виду в своем террариуме в парке пресмыкающихся. Какой же это ужас, какая раскормленная, полная яда, чешуйчатая мерзость, бугристое вещество под жесткой оболочкой, лежи она так вот лениво на какой-нибудь сельской тропе, ее забили бы до смерти просто за то, что она такой родилась.

Почему она еще жива? спрашивает Астрид.

Это ее была идея приехать сюда. Две сестры и брат посещают место работы отца. Для спайки и отдавая дань памяти. После похорон прошло две недели, и в Астрид поднимается чувство вины. Она всю жизнь мало делала для отца, никогда не ценила его по достоинству! Теперь хочет как-то это загладить во избежание возможной грядущей кары, но не очень-то понимает, как.

По парку их водит Брюс Хелденхейс, он владел Рептилендом вместе с Мани. Брюс скорбно вздыхает, сводит брови. Змея есть змея, говорит он.

Змея, которая убила человека, уточняет Астрид. Разве собаку не застрелили бы, если бы она это сделала?

Йа, но, понимаете ли. Брюс человек степенный, его не собьешь вывертами воображения. Это не собака, это змея. Змеи жалят, все от них этого ждут. И все знают, что их укусы ядовиты. Как может кобра перестать быть коброй?

А крыса крысой, таракан тараканом, микроб микробом. Ты то, что ты есть, пусть даже судьба тебе определила быть крысой. Ничего не поделаешь. Если тебе на роду написано, что тебя будут ненавидеть через стекло, то так тому и быть, и в глазах Антона и его сестер, всматривающихся в нее сейчас, столько же благоговейного страха, сколько отвращения. Что ненавидят, того боятся, это утешает отчасти. Неудивительно, что она шевельнулась под их взглядами, а затем склизко ползет за камень спать.

Вылазка оказалась странно невразумительной. Трое молодых Свартов гуляют по парку пресмыкающихся, глядя на панцирных и холоднокровных в террариумах. Нас что, правда кормит это предприятие? Правда кормит, это место всегда, с первого же дня, имело бешеный успех. Прямо сейчас еще два автобуса, подъехав, выпускают наружу смешанные, черно-белые экскурсионные группы школьников. Как же все это греет и угнетает в одно и то же время!

Хотите кофе? спрашивает Брюс, когда проходят мимо кафе при парке. Ему не по себе в обществе детей Мани, и он не пытается это скрыть, так что, когда они отказываются, его облегчение тоже весьма заметно. Он прощается с ними у выхода. Рад был увидеться, заходите в любое время. Я всегда на посту. Что поделаешь, нет мира нечестивым.

Они втроем направляются обратно на ферму, Антон за рулем «мерседеса». С тех пор, как вернулся домой, он ездит на нем каждый день, и сейчас уже по молчаливому соглашению это как бы его машина. Подумывает отпустить Лексингтона, нет больше нужды на него тратиться. И еще подумывает, хотя это подловатая идея, убрать с фермы живущих на ней работников. Пусть себе живут в тауншипе, приходят утром и уходят вечером. Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, вот приняли новые законы в пользу жильцов и сквоттеров, нельзя давать никому повод претендовать на землю. Многое на ферме надо будет привести в порядок, Па старел и терял хватку, и, если там будут жить только он и Амор, нетрудно догадаться, на чьи плечи все это ляжет.

Считай телефонные столбы, на третьем можно будет. Первый, второй, третий. Говори.

Я решила уехать, сообщает Амор.

Обратно в Лондон? с энтузиазмом спрашивает Астрид.

Нет, я завтра еду в Дурбан.

Завтра? В Дурбан? В смысле, отдохнуть, проветриться?

Нет, жить там.

Жить? Сестра и брат таращатся в изумлении. Она хоть раз там была? Знает в Дурбане хоть кого-нибудь?

Там у меня есть подруга Сюзан. Она медсестра. Чуть помедлив, добавляет: я тоже хочу попробовать.

Что? Медсестрой? взвизгивает Астрид, она ушам своим не верит. Но ты же не умеешь заботиться о людях!

Почему не умею?

Астрид трепыхается, пока воспоминание из давнего прошлого не приносит ответ. Да ты о себе толком позаботиться не можешь!

Я сколько лет уже сама о себе забочусь.

Пара секунд, и Антону приходит в голову правильный вопрос. Почему, спрашивает он, ты вообще так решила? Могла бы остаться тут на ферме, получать ежемесячно из доверительного фонда Па…

Да, могла бы, говорит Амор. Я думала об этом. Но мне надо уехать.

Что ж, коротко и ясно. У нее возникло намерение, и она о нем сообщила. Завтра отбывает, и куда, в Дурбан, медсестрой работать!

Помозгуем еще, говорит Антон. Я хочу сказать, ты всегда можешь вернуться.

Да. Она кивает в знак согласия, но глядит при этом в окно.

Астрид молчит, хотя внутри у нее пробегают недобрые маленькие субтитры. Ничего удивительного, мы для нее, для такой, недостаточно хороши. Ну и ладно, бог с ней тогда, раз не желает приобщаться.

На следующий день Антон везет ее на станцию, откуда отправляются автобусы дальнего следования. Она кладет свой рюкзак в багажник, садится рядом с братом, и они пускаются в путь вдвоем, более или менее дружно. Разговаривают мало, мимо плывет ландшафт, у ворот Амор выходит открыть их и закрыть, и они едут в город сквозь долгую бледную середину зимнего дня.

Никудышный кусок недвижимости, вдруг говорит он.

Она мгновенно понимает, о чем он, словно это было сказано в продолжение старого разговора. Если никудышный, то почему не отдать его ей?

Может, потому что Па не хотел?

Зато Ма хотела. И он ей обещал, что отдаст.

Так говоришь ты. Больше никто этого обещания не слышал.

Но я слышала, Антон.

Дорога шуршит под шинами, утягивая местность им за спины.

Ты думаешь, с Саломеей так уж несправедливо обошлись? спрашивает он наконец.

Не слишком справедливо.

У нее есть дом. Она может жить в нем, пока не умрет. Давай закрепим это официально. Составим юридическую бумагу, что она имеет право там обретаться до конца своих дней. Этого хватит?

Нет. Она качает головой. Под впечатлением от его непреклонности, а он – от такого же упрямства в ней.

И работу можно ей гарантировать, заработок, пока не состарится, а потом пенсию. Плюс крыша над головой. Что скажешь? Далеко не у всех такое имеется.

Я знаю.

И даже если мы ей все это предоставим, никакой уверенности, что это пойдет на пользу. Видел я тут недавно ее сынка, Лукаса. Ты знаешь, что Па платил за его учебу, такой он якобы способный, но выясняется, он так и не получил аттестат. Попал в какую-то историю и вылетел. Сейчас на ферме у нас простым рабочим.

Она кивает. Да, я слышала.

Понимаешь, говорит он, люди не всегда берут то, что им дают. Не каждый шанс становится возможностью. Иной раз шанс – просто трата времени.

Да, говорит она. Но обещание есть обещание.

Автобус уже ждет у станции, мотор работает. Несколько других пассажиров выстроились около него в очередь, и во всех Антон видит нечто общее, видит въевшуюся грязь, безысходность и безденежье. Так ездят те, кто терпит лишения и кому не повезло, и, выходя попрощаться с младшей сестрой, он ощущает неожиданный прилив жалости к ней.

Слушай, говорит он. Вот, возьми. Протягивает пару купюр.

Не надо, спасибо. Все хорошо. Но внезапно она крепко его обнимает, и его руки сами собой сжимают ее в ответ. Первое их соприкосновение за годы.

Антон вообще-то в приподнятом настроении, он выпил перед отъездом рюмку вина и набрался наконец храбрости позвонить Дезире. И слова нужные нашел, соловьиный язык не подкачал, о том, как он после возвращения домой постоянно о ней думал, как он думал о ней все эти потерянные годы. За все долгое время, пока был в бегах, он не поговорил с ней ни разу и потому вполне ожидал язвительности и яда, заслужил ведь, но нет, она рада была, более чем рада услышать его голос. Может быть, он соберется заехать? Соберется, соберется, собрался уже, только помахать Амор на прощание, и сразу туда, терпкая роса воссоединения уже увлажняет его тело.

Слегка плывя головой и наполняясь великодушием, он, когда они наконец расцепляются, говорит сестре: ладно, может, чего и придумаем насчет дома Саломеи.

Правда?

Конечно, улыбается он. Это Южная Африка, земля чудес. Выработаем план.

Последние пассажиры забираются в автобус, водитель готовится к отправлению. Амор медлит, но брат жестом подгоняет ее. Не забудь, ты всегда можешь вернуться, когда только пожелаешь!

Она смотрит на него сквозь тонированные окна неторопливо отъезжающего автобуса. Необычная фигура, как бы летящая по воздуху, одна рука поднята. Когда он поворачивается, чтобы уйти, он делает это быстро, и город смыкается над ним грязной коричневатой рекой.

Она устраивается на сиденье, в первый раз после приземления в аэропорту чувствуя себя счастливой. Саломея получит свой дом. Камень, заграждавший выход из пещеры, откатился. Слабенькое солнце греет ее через стекло, мимо неспешной чередой движутся сухие светлые холмы Претории. Пока, железнодорожный вокзал, пока, монумент в честь буров-первопроходцев! Колеса под ней как огромное сердце, бьющееся посреди всего этого. Саломея получит свой дом. Амор закрывает глаза.

Астрид

Когда она возвращается из больницы, ее ждет на автоответчике нетерпеливое сообщение от Астрид. Очень, очень бы хотелось, чтобы ты завела себе сотовый, как все нормальные люди. Позвони, расскажу кое-что.

Амор чувствует по голосу сестры, что это не такое уж срочное кое-что. Хвастливое какое-нибудь, самодовольное кое-что, и, сколь бы важно ни было Астрид поделиться, у Амор сейчас нет сил на разговор. Позже.

Есть определенное время суток, час-другой после смены, которое она старается оставить себе. Утром, вечером ли, ритуал один и тот же. Она наполняет ванну и ставит на бортик зажженную свечу. Потом снимает униформу предмет за предметом, всегда тщательно соблюдая последовательность, потому что если перепутать порядок, то придется опять одеваться и начинать сначала. Теплая вода и медленная перемена освещения обычно помогают ей забыться на время. Или стать собой до такой степени, что все прочее уходит, включая тяжелый долгий день позади. Но сегодня вечером она неспокойна, какая-то скрытая надтреснутость во всем.

Сюзан приходит позже. Женщина плотного сложения, черноволосая, может быть, с короткой стрижкой. К этому времени Амор выбралась из ванны и в халате готовит ужин. Они целуются, но без особого пыла.

Когда едят за кухонным столом, Астрид звонит снова. Ворчливые нотки в комнате рядом. Где ты там, чтоб тебя? Весь день набираю. Перезвони, надо кое-что тебе рассказать.

Не возьмешь трубку? спрашивает Сюзан.

Амор качает головой. Даже в этом маленьком движении видна тяжесть. Потом перезвоню.

Что-нибудь не так?

Сама не знаю.

Опять потеряла пациента?

Да. Но это в порядке вещей, правда же? Если работаешь в ВИЧ-отделении.

Правда, соглашается Сюзан. Там это в порядке вещей.

Она держит Амор за руку, пока они ужинают. Дальше молчат, но разговор словно бы идет, все тот же, какой у них много раз был. Сюзан работала в одном отделении с Амор, но ушла пару лет назад, не выдержала давления на психику. Теперь она консультант по здоровому образу жизни в крупной компании. Она считает, что Амор вредна ее работа, и не понимает, почему она с ней не расстанется, хотя издержки очевидны.

Их разговоры вообще-то в основном уже позади. О том, что их отношения вышли на эту стадию, обе знают, и об этом они тоже не говорят. Но по-прежнему очень много нежности в двух ладонях, соединившихся на столе.

А стол стоит в скромном доме, две спальни и гостиная, в Бериа, пригородном районе Дурбана. Домом владеет Сюзан. Есть некая укорененность, некое постоянство в том, как он смотрится внутри, как выглядит в нем жизнь. Диван в гостиной, куда Амор вскоре приходит перезвонить сестре, старый, видавший виды, подушки на нем потертые. Ковер тоже потерт, страницы книг на полках затрепаны. При этом ничто в комнате не принадлежит Амор, и ощущение постоянства у нее тоже заемное. Раньше она об этом не задумывалась, но сейчас это все чаще и чаще приходит ей на ум.

Астрид берет трубку мгновенно, судорожно. Где ты была? Я звонила и звонила…

На работе была, отвечает Амор.

Слышно, как Астрид фыркает. С тех пор, как у нее состоятельный муж, сама идея работы ей противна, особенно когда это работа на кого-то. Вести дом, детей растить – уже тяжелая задача, но на то и прислуга, чтобы помогать. Астрид кажется, что ее младшая сестра сама для себя выбрала жизнь прислуги, и чего ради? Себе в наказание?

В общем, слушай, говорит она, я хотела тебе рассказать про инаугурацию.

Про что?

Про инаугурацию президента Мбеки. Неужели не помнишь, я тебе говорила, сколько тому назад уже, что мы получили приглашение. Ты про все на свете забываешь.

А, да, помню, говорит Амор, хотя она не держала этого в голове.

Джейк, муж Астрид, состоит в партнерстве с одним хорошо известным политиком, лучше без имен, осторожность не помешает, но, так или иначе, он популярный малый, влиятельный и, ясное дело, чернокожий, это в наши дни важно. Чистой воды удача, стечение обстоятельств, они соседи, живут в одном охраняемом комплексе, и оба, он и Джейк, увидели шанс обогатиться, каковым и воспользовались. Деньги ого-го какие, системы безопасности сейчас, при таком росте преступности, дело дико прибыльное. И если приглашение на инаугурацию Астрид и Джейк получили благодаря этому деловому партнерству, что здесь такого, так во всем мире жизнь устроена, не только у нас, очень многое зависит от знакомств.

Самый волнующий день в жизни Астрид! Она хочет рассказать Амор, как рассказывает всем и каждому, про толпу у Зданий Союза, какие там были наряды, какие головные уборы! Знаменитость на знаменитости, да. Этот актер, забыла фамилию, но ты б узнала, если б увидела, и Фидель Кастро, и Каддафи! Большей частью далековато, так, пятно маячит, но они там экраны огромные повесили, и на них было крупно.

Инаугурацию приурочили, день в день, к десятой годовщине демократии в Южной Африке[38], и по самóй толпе всё было видно, такое радостное, легкое слияние рас, так всё… не знаю, как по маслу, без натуги, свободно. Потому что, надо прямо сказать, там каждому есть за что ценить свою жизнь. Все они люди не бедные, но это даже и не важно, если ты на правильной стороне. В общем, феерия, просто феерия, такое воодушевление, такой сердечный подъем, и живая музыка, и яркие африканские краски, и воздушный парад над головой, и, конечно, партия это заслужила, такая победа, такое колоссальное большинство голосов, теперь можно себе это позволить, можно быть довольными собой.

Насчет лично самого Мбеки, говорит Астрид, я, откровенно сказать, не знаю. У него, кажется, только два выражения лица, ты замечала? Одно просто деревянное такое, а другое, когда он вскидывает брови с удивленным как бы видом.

В окно гостиной Амор видит крохотный садик за домом, таинственный сейчас, с темными шорохами, а за ним городские огни, морской порт. Вечер тихий, холодный и ясный, никакой сырости в воздухе. Идеальная осенняя погода. Лучшее время года в этой части света.

Он такую мощную речь произнес, говорит Астрид. Я, если честно, отвлеклась с какого-то момента, но он очень хорошо доносит оптимистический посыл.

И эти хоры, и эти музыкальные группы, и эти вечеринки, обеды, ужины всюду и везде… Такая праздничная атмосфера, самая раскрепощенная Претория за все времена, ты бы просто ее не узнала…

Но самое-то главное что. Астрид понижает и направляет голос, в точности как если бы она, сидя рядом, наклонила к тебе голову и принялась шептать. На одной из встреч, это был обед в Южноафриканском театре, она видела Мбеки вблизи. И должна признать, брови бровями, а он впечатляет как мужчина. И ей кажется, она почти уверена даже, говорит Астрид сестре, что он обратил на нее внимание.

Что?

Не что, а кто. Мбеки. Он посмотрел на меня, а расстояние, ну, всего-то пара шагов. И что-то между нами, не знаю, проскочило, разряд какой-то электрический.

Ого, говорит Амор.

Мне кажется, он хотел спросить мой номер телефона, говорит Астрид. Не мог, конечно, при всех. Может, и жена его там была. Но мне кажется, он хотел.

Ну, я тебе скажу, говорит Амор. Ты живешь полной жизнью. Она не знает, что к этому добавить, потому что ей полагалось бы завидовать Астрид, а она не завидует.

Но Астрид уже почувствовала, что ее маленький рассказ не произвел должного впечатления, и сворачивает беседу. Чего это я вдруг озаботилась, сама не знаю, моя сестра ведь ничего не смыслит в таких вещах, как социальный статус. Она мало в чем смыслит вообще. Всегда такая была, хотя я думала, это она вид на себя такой напускает.

Когда Амор приходит в спальню, Сюзан уже спит, а то она бы ей рассказала про разговор с Астрид. А может, нет. Она не все рассказывает Сюзан теперь, это не всегда помогает. Но она по-прежнему чувствует успокоение, глубокое, тихое успокоение, лежа позади подруги в теплой темноте, обняв ее одной рукой и ощущая ладонью биение человеческого сердца. Уже не так важно сейчас, что это именно Сюзан. Просто тело, просто чье-то присутствие. Не быть одной.

Потому что утром надо подниматься, надевать униформу, предмет за предметом, в правильном порядке, и отправляться в больницу. В то отделение больницы, где ты работаешь. Где с каждым, буквально с каждым днем становится все больше и больше больных и умирающих, тех, кому ты должна помогать, но кому ты помочь не в состоянии, потому что человек с двумя выражениями лица, который хотел, а может, и не хотел узнать номер телефона твоей сестры, не верит, что они на самом деле больны[39].

Сюзан права, эта работа не полезна Амор. Но что-то вынуждает ее продолжать, тут Сюзан тоже права, что-то компульсивное есть в том, как Амор ищет страдание и пытается его облегчить. Потому что эту битву, именно эту, ты в принципе не можешь выиграть. Так зачем раз за разом насаживать себя на этот штырь, который всегда будет, что бы ты ни делала? Тебе хочется причинять себе боль?

Может быть, поэтому. Может быть, я себе в наказание.

Но, произнося эти же самые слова, ее сестра Астрид уже понимает, что лжет. В первый раз за полгода она вошла в исповедальню и преклонила колени, и талант говорить правду за это время ее покинул.

Уже примерно год как у нее роман с партнером Джейка, с политиком, которого сейчас-то уж тем более лучше не называть, осторожность не помешает, и к Астрид нет-нет да закрадется мысль, что не столько деловым узам, сколько этой связи они обязаны приглашением на торжество в Здания Союза. Но, опять же, если подумать, что здесь ужасного, так система работает, хорошее в обмен на хорошее, и ведь очень хорошая жизнь сейчас у Джейка и Астрид Норроу. Если на то пошло, муж спасибо должен будет ей сказать за эту связь, если когда-нибудь о ней узнает.

Но она не поэтому, конечно, боже упаси! По правде говоря, Астрид находит его, то есть политика, сексуальным до невозможности, ее ноздри трепещут, когда он приближается, тело хочет расщепиться и принять его в себя. С чернокожим мужчиной у нее никогда раньше ничего похожего не было! Наоборот, Астрид неизменно до сих пор находила черных непривлекательными, а вот в последнее время стала замечать, что они держатся уверенней, не стесняются одеваться и стричься в своем стиле, и знаете, это действует. Плюс они не предубеждены против женщин в теле и не самой первой молодости, а потому не прочь к ней подкатить.

И все же представить себе поцелуи с ними – нет, это было чересчур, просто невозможно, пока не появился этот. Он какой-то другой, с ним начинаешь все на свете видеть иначе, а ощущение от его мышц, перекатывающихся под гладкой темной кожей, а его взгляд из-под тяжелых век… Как он твое имя произносит, немного неправильно, с ударением на втором слоге. Его член, такой литой, не розовый и словно бы ломкий, как у белых мужчин. Его золотые ролексы на столике у кровати. Изысканная, нежная текстура его языка.

Вы должны это прекратить. Вы же дали мне слово!

Я знаю, что должна, говорит она. И быстро добавляет: но почему?

Почему? И вы еще спрашиваете? Неужели вы не видите, как низко вы пали?

Откуда я пала, отче? Она не спорит, ей нравится высокопарность его языка, речь такая же нарядная, как его облачение и церковное убранство.

Со стези добродетели, говорит священник и вздыхает. Астрид, Астрид… Я думал, вы покончили с этим полгода назад, после нашего разговора.

Понимаю, отче.

Его не видно за перегородкой, только тень шевелится, поэтому все заключает в себе голос, но она настолько хорошо знает отца Бэтти, что способна уловить понижение тона. Доверительную, личную нотку. Именно он, отец Бэтти, руководил ее обращением и затем сочетал ее с Джейком церковным браком, и их тесная близость за это время не сошла на нет. Плюс она была тут полгода назад и во всем ему исповедовалась, во внебрачной связи и в ее скверных последствиях, и он добился от нее обещания порвать эту связь. Она и хотела, обещание было искренним, но порвать не порвала, ничего похожего. Не была, как выяснилось, готова к этому шагу. И потому ни разу с тех пор в церкви не побывала, избегая ровно того самого, что происходит сейчас, не желая оплетаться и опутываться нитями вины. Зря пришла!

Она только потому здесь, что рассказала Амор про инаугурацию и почувствовала, что сестра этот ее поход не одобряет. Одобрение для Астрид очень много значит, и ее обеспокоило, что Бог тоже, может быть, не одобряет ее поведение в последнее время.

И вы, и Джейк делились со мной своими тяготами и невзгодами, говорит отец Бэтти. Вы открыли передо мной свое сердце и рассказали мне о нехорошем. Раньше, когда вы были с… были с…

Дином, подсказывает она, ощущая свежий укол вины. Дин живет сейчас в Баллито со своей новой женой Шармен. Бедный, бедный, как я с ним поступила. Это были мои потерянные годы, отче.

И теперь вы увеличиваете счет потерянным годам.

Но нет, ведь сейчас другое! Она думает о разнице, и это наводит еще на одну тревожную мысль. Отче, вы думаете, это более тяжкий грех, потому что с чернокожим?

Эта прихожанка вызывает у отца Бэтти сложные и противоречивые чувства. Он провел с ней много часов, больше, чем требуется с новообращенными обычно, но дело-то в том, что ей и нужно больше. Да, отцу Тимоти Бэтти уже приходило в голову, что Астрид постоянно нужно больше, что ее нужды – это такая топка, которая пожирает все, что туда ни кинь, и требует еще. Он решает сейчас, что надо наконец загасить огонь, а для этого необходима строгость.

Прелюбодеяние с кем бы то ни было есть смертный грех! Мы ведь обсуждали это на катехизации, почему я должен повторять? Вы обещали мне покончить с таким поведением. Вы говорили мне, что это свидетельство хлипкости вашего брака. Боюсь, это свидетельство вашей собственной слабохарактерности.

Кончается слезами. Всегда очищающий момент. Душевный склад у Астрид такой, что она легко пришла к католицизму как к чему-то для себя естественному – или наоборот, он легко ее завоевал. Новая вера, которую она надела и застегнула на себе, как непромокаемый плащ, не мешает ей поступать под воздействием своих страхов и вожделений, но дает ей возможность смывать их впоследствии. Она покается, получит отпущение, кармические часы будут опять поставлены на ноль, она пообещает священнику в точности следовать его наказам, искренне, от всего сердца пообещает, что это был последний, самый последний раз.

Но нынешним утром отцу Бэтти этого недостаточно. Нет, так нельзя, вы исповедуетесь и опять за свое, конца этому нет. Вы должны прекратить немедленно, сегодня же!

Понимаю, отче.

Понимаете? Я сказал в тот раз, что не разрешаю вам причащаться, пока вы не положите этому конец.

Я и не причащалась с тех пор.

И гордитесь этим, что ли? Отцу Тимоти Бэтти уже за шестьдесят, он наигрался в эту игру с молодых лет, нет, простите, это не игра, а служение. Его моральные открытия давным-давно затвердели, приняли жесткие привычные формы. Слабохарактерность Астрид не особенно его беспокоит, его беспокоит то, что она отбилась от рук. Последний раз исповедовалась полгода назад, на звонки не отвечает, ну что ж, пора проявить суровость. Не будет сегодня вам отпущения.

Но я же исповедовалась!

Это не настоящая исповедь, вы по-прежнему пребываете в грехе. Вы не каетесь.

Каюсь, отче, но я слабая. В маленькой будочке вдруг стало очень тесно, Астрид трудно дышать, она хочет наружу. Я прекращу это, отче, говорит она, надеясь ускорить дело, чтобы можно было наконец выйти.

Поживем – увидим. Лицо у отца Бэтти очень бледное и слегка веснушчатое, но воображение у него поигрывает. В нем возникает порой Астрид, всегда приятнее так, чем сама реальность, хотя священнику нравится в женщине полнота, признак простого телесного здоровья. Прикоснуться к ней по-настоящему, рукой, он никогда бы себе не разрешил. Но почему бы мужчине не помечтать. Бог смотрит в ваше сердце, говорит он ей печально. Смотрит, не сомневайтесь. Сколько бы вы ни обманывали себя, Его вы ни за что не обманете.

Я не собираюсь Его обманывать!

Хорошо. Очень хорошо. Теперь идите, обдумайте хорошенько ваши поступки и наведите порядок в своем браке. Смойте эту грязь с вашей жизни и, когда будете готовы, приходите опять, тогда получите отпущение.

Она выходит из исповедальни в смятенном состоянии, в гораздо худшем, чем вошла. Никакого отпущения, ничего вообще, чтобы облегчить бремя! Она знает, что должна порвать эту связь, но не думает, что сможет, обычная людская дилемма, не только в делах любовных. Не надо было идти к священнику, раз не готова. Кто знает, чего она хотела, когда шла к нему, но, конечно, не такого результата. Теперь извольте получить кризис.

У нее еще пара часов, прежде чем забирать детей из школы, и, чтобы как-то успокоиться, Астрид решает отправиться в «Менлин». В торговых центрах она всегда наименее несчастна. Тесная череда витрин, медленное коловращение людских масс, напоминающее лава-лампу, все это держит ее, не дает раскваситься. Ничего ужасного тут случиться с тобой в принципе не может. Хотя однажды она видела, как мужчине стало плохо в супермаркете, может быть, даже инфаркт, у полок с едой для домашних питомцев. Подумать только, последнее, что ты видишь на свете, это пакет с собачьим кормом! И все равно тут ей, по ощущению, безопаснее всего.

Страхи Астрид не уменьшились со временем. Если на то пошло, они усилились. Когда черные забрали себе страну, она думала, ее хватит удар, люди запасали еду и покупали огнестрел, казалось, все, конец. Ан нет, ничего особенного не случилось, все продолжали жить, как жили, и даже милее как-то стало, потому что прощение и никаких больше бойкотов. Ничего замечательного, конечно, в том, что постоянно надо думать о своей безопасности, но есть и положительная сторона: бизнес Джейка процветает. Никогда еще и близко такого не было. А дома, само собой, у них защита самая современная.

Она толкает нагруженную тележку к парковке и кладет пакеты в багажник. Щедрый улов! Иногда она выдумывает причины для шопинга, столько удовольствия дарит сам процесс, но каждый раз какое-то разочарование потом, когда надо выезжать задом с парковочного места и становиться в очередь к шлагбауму. Во рту приятно пощелкивает мятная жвачка, и вот она уже отъехала от торгового центра и встраивается в череду машин, ожидающих зеленого света.

Обычно Астрид очень бдительна, но сейчас она по-прежнему огорчена тем, как все прошло в исповедальне, и потому не обратила должного внимания. Только этим можно объяснить, что в машину, на соседнее сиденье, смог внезапно скользнуть незнакомый мужчина. Она смотрит на него в изумлении. Лицо у него изрытое и щербатое, но одет он хорошо, спокоен. Он даже улыбается, как будто у них было условлено, что она его подвезет. Привет, говорит он ей, показывая пистолет.

Кто вы такой? спрашивает она. Чего вы хотите?

Вопросы не праздные, хотя в некотором смысле Астрид всю жизнь ждала этого человека.

Меня зовут Линдиле, говорит он. Я хочу, чтоб вы ехали дальше.

Его зовут Линдиле, но это лишь одно из его имен, есть и другие – Барабанщик, Киллер, это личность такого сорта. Сейчас он живет недалеко отсюда, но он много где пожил, надолго на одном месте не задерживается, чуток побудет где-нибудь, и в путь, катиться и плыть сквозь личины и города, а может, наоборот, это они сквозь него, как воздушная струя. Ничего постоянного в нем, ничего длительного.

Страх пронял наконец Астрид, до нее дошло, что немыслимое, то, чего никак произойти не может, происходит на самом деле. С ней.

Едем, говорит Линдиле, и она ведет машину.

Его не волнует эта белая истеричка, она только средство, а цель – ее BMW. Пришел заказ как раз на такую машину, с точностью до оттенка, серо-стального, и за рулем она, так уж вышло. Ничего личного. Хотя если будет и дальше громко выть и причитать, попадались уже такие, то может стать обузой, и тогда конец вежливому обращению. Он тычет пистолетом ей в бок и говорит, что никакого вреда ей не причинит, если она будет делать, что он скажет. Именно это, он знает, она хотела услышать, и почти сразу она малость успокаивается.

Он заставляет ее свернуть на безлюдную боковую улицу и там приказывает выйти. Что вы хотите со мной сделать? плачет она. Тихо, говорит он. Молчи и слушай. Почему всегда люди хотят знать, что с ними будет? Такое нетерпение. На ней кое-какие дорогие украшения, ожерелье, серьги, обручальное кольцо, и он избавляет ее от всего этого, как и от телефона «Сони Эриксон», вполне себе симпатичного, а потом заталкивает ее в багажник. Приходится вынуть оттуда пакеты, чтобы освободить место, и он оставляет их на тротуаре. Столько жратвы, жаль, пропадает. Там, в темноте, она съеживается, подтягивает колени, как младенец. Это они всегда.

Ему нравится вести эту машину, нравится, что она такая послушная, эта тяжелая штука. Умеют жить белые люди! Он с раннего утра сегодня пил пиво, курил смесь дахи[40] и мандракса, и до сих пор он расслаблен и возбужден одновременно, ощущение бурной полноты гуляет по всему телу. Скоро может переплеснуться через край. Есть одна дама, которую он знает и не прочь бы посетить, недалеко отсюда живет, а не заехать ли сейчас прямо, мысли оттягивает в ту сторону, но стук и стоны из багажника приводят его в чувство, надо доделывать дело. Кто-нибудь мог увидеть, как он садится к ней в машину, его прямо сейчас, может быть, ищут. Надо доставить заказанное, получить деньги и смыться.

Ничего такого, чего он не проделывал бы раньше. С каждым разом чуть проще притуплять в себе чувствительность. И все же внутренняя слабость какая-то в критические моменты, щепетильность, которую надо подавлять, и когда наконец эта женщина глядит прямо в ствол, в круглую дырку, до которой сузилась ее жизнь, он не ее зло клянет, а себя. Давай, трус, ну, жми, жми, чтоб тебя! Но резко меняет тон, когда взгляд падает на что-то, чего он не заметил.

Дай сюда, говорит он другим голосом.

Что?

Браслет, дай сюда, дай.

Ей едва удается его снять, так ее трясет. Симпатичная вещица, голубые и белые бусины, но дешевенькая, если присмотреться. Разочарование. Он роняет браслет в карман. Бреньк-бреньк. Хватит. Почти пожалел ее, но нет. Живой свидетель ему не нужен. Извини, говорит он ей. И все, громко и внезапно, и она все.

Он стоит на краю громадной парковки в богом забытом месте, где он не первый раз. Чуть поодаль, слепой, как грядущее, высится давно не используемый, обесцвеченный дождями киноэкран для автомобилистов. На всем слой коричневатой пыли, и яркое, во что женщина была одета, выделяется из однородной блеклости, как будто плеснули краской. Она лежит у бывшей кассы, около стенки, и он носком ботинка толкает ее поглубже в тень. Потом обратно в машину и дает газу. Самое опасное время, сразу после. Лучше сейчас не маячить.

Он доставляет машину заказчику, прикарманив кое-что добытое по ходу дела, и берет заработанное, неплохие деньги по его меркам. После работы ему нравится махнуть спиртного в каком-нибудь мутном заведении поблизости. Алкоголь раскочегаривает в нем пригасший было утренний костерок, и в осоловелой духоте тягучего полдня он в какой-то момент опускает руку в карман и нашаривает там браслет. И тут лицо этой женщины возвращается к нему с отчетливой силой, восходит над его душевным горизонтом, как полная луна. Бедная Астрид! Хотя он не знает ее имени, доля ее ужаса просочилась в него, и ему надо с этим расправиться, затоптать, пока не пустило корни. Лучше не оглядываться.

Браслет он отдает одной знакомой, которая иногда берет дешевые побрякушки в обмен на секс. Но когда она надела его на руку и кокетливо крутит ладонью, играя цветом, голубой белый голубой, он вдруг теряет к ней интерес и уходит. Слегка пошатываясь и не сводя глаз с грядущего, или с того хотя бы, что перед ним прямо сейчас, Линдиле/Барабанщик/Киллер топает по дороге прочь со сцены, не оставляя позади ничего.

Оставляя позади Астрид. Утром она была жива, вдыхала и выдыхала, в ней курсировала кровь и клубились мысли, она вынашивала планы, лечила небольшую экзему на внутренней стороне руки и намеревалась устроить званый ужин. Все примерно как у вас, может быть. Сейчас она спутанный клубок волос и одежды под стенкой. Мало что от нее осталось уже. Даже не поймешь, что человек, пока не присмотришься.

Старик присматривается и наконец понимает. Этот скособоченный оборванец тут не просто так. Тут, где когда-то было кино для автомобилистов, где из гудрона одиноко торчат столбики, в кассе, вернее, в бывшей кассе, он обосновался, тут он живет, может быть, год, а то и два, время для него вещь растяжимая.

До него доходит, и он впадает в панику. Что, если на него бочку покатят? Дело обычное, пришьют, а он ни сном ни духом. Единственный выход, какой приходит в голову, это сообщить какому-нибудь белому человеку.

На окраине городка тут есть дешевый мотель и магазинчик при нем, где продают спиртное навынос и где он иногда что-нибудь себе покупает, и администраторша за стойкой слушает его рассказ с растущей тревогой. Точно белая женщина? О господи! Она звонит в полицию, и вскоре являются двое ребят в синем, южноафриканские блюстители закона, детективы-констебли Олифант и Хантер.

Дальнейшее всем известно, вопросы, заметки в блокнотах, переезд к месту убийства, там новые заметки, измерения, фотосъемка. Даже тут, в богом забытом месте, не может не собраться кучка людей, пара журналистов и пара-тройка зевак с ближних ферм.

Олифант и Хантер, как могут, стараются отогнать зрителей подальше. Они серьезная пара, и эта серьезность делает их немножко забавными, по крайней мере для тех, кто обратит внимание на противоположность комплекций, как будто их нарочно соединили друг с другом для смеха. Строгие и беспристрастные на вид, они, однако, как и прочие стражи порядка, порой вынуждены творчески подходить к теме заработка и, бывает, переметываются на темную сторону. Но не будем об этом сейчас, к нынешнему случаю это отношения не имеет, не надо было вообще упоминать.

Сегодня, занимаясь убийством белой женщины по имени Астрид Шарлин Норроу, чья смерть, по всей видимости, привлечет к себе внимание, два детектива-констебля ведут себя вполне корректно. Но, допросив с пристрастием испуганного старика, который первым сообщил, что увидел тело, и колоссально усилив его моральное смятение, они в тупике, и им ничего не остается, как фиксировать подробности, большей частью в числовом виде. Опять математика! Столько-то метров отсюда дотуда… угол такой, что… вероятно, ботинок мужского размера… выстрел в упор. Цифры, да, рассказывают некую правду, но они о разном могут рассказать, например вот:

1. Возраст: Олифант 53 / Хантер 38

2. Стаж в полиции: 34 / 12

3. Размер талии: 48 / 34

4. Коэффициент интеллекта: 144 / 115

5. Количество браков: 1 / 3

6. Количество детей: 0 / 6

И так далее и так далее, хотя, при всех различиях, они много дней провели вместе, и часто бывает так, что люди в подобных обстоятельствах теряют четкость границ. В иных браках, к примеру – наверняка вы такое видели, а то и сами участвовали, – контуры смазываются, краски сливаются.

Антон ухватывает это мгновенно. Надо же, какие вы, говорит он. Прямо Дюпон и Дюпонн[41]. Или нет, не совсем так. Скорее Владимир и Эстрагон[42]. Ну, вы понимаете, о чем я.

К счастью для него, они не понимают. Только хмурятся в недоумении. Что это за типчик, что с ним не так? Шутки шутит, когда такое! И где – в морге! Полицейским, что ли, себя возомнил?

Но серьезно, что вы тут делаете? Пришли меня арестовать?

Мы просто хотим поговорить с вами, мистер Сварт. Но сходите сначала на опознание.

Туда им ни к чему, это должен быть личный момент для члена семьи или близкого человека. Поэтому ждут снаружи, погрузились в два одинаковых кресла в переднем помещении с поникшими растениями в кадках и темным паркетным полом.

Муж тоже тут сидит, подался вперед, рухнул, как пьяный, лицом в ладони. Джейк Норроу, сорок один год, владеет в партнерстве с известным политиком процветающей компанией по монтажу частных систем безопасности, это два детектива уже установили. Крупный дядя, накачанный, не вылезает, должно быть, из спортзала, но сейчас вид у него жалкий, он мало сказать потрясен, он уничтожен напрочь. Знает, нутром чувствует, что жена погибла. Поэтому попросил Антона опознать, сам не пошел.

Бейджик с фамилией на белом халате у мужчины, за которым Антон следует по длинному прохладному коридору к металлической двери, сообщает, что он Смерден. На роман все это смахивает, вслух размышляет Антон, но на Смердена это соображение, похоже, никакого действия не оказывает. Он очень вежливо отступает в сторону, пропуская Антона вперед. Ожидаешь увидеть ряды стальных выдвижных ящиков с охлажденными мертвецами, но, оказывается, они уже приготовили ее к опознанию, посреди комнаты стол, на столе она. Под простыней, конечно.

Вам приходилось видеть трупы? спрашивает его Смерден, встав по другую сторону стола. Его тон лишен всякого гурманства, но не заблуждайтесь на его счет, у Смердена есть свои пристрастия.

Нет. Хотя да, приходилось.

Где это было?

Я совершил однажды убийство, вдруг признаётся он абсолютно незнакомому человеку, чьи черты лица, и так очень кучно расположенные, при этом известии стягиваются еще теснее. Застрелил женщину, когда был в армии. (Считается это или нет?)

Сколько лет уже он про нее не думал. Но вот она вдруг опять перед ним, падает, сраженная его пулей, вновь гибнет вся целиком. Он, оказывается, плачет, нелепейшие слезы за секунды до того, как Смерден отдергивает занавес. То есть простыню, конечно.

Моя сестра. Тут лежит. Мертвая. Точно она. Нет слов. Да.

Простите?

Да, повторяет он, с усилием выдавливая из себя слог. Да, это она.

С едва заметной неохотой Смерден опять накрывает ее лицо простыней. Пишет что-то на бумаге. Распишитесь тут. И тут, пожалуйста. Антон все еще плачет, и одна слеза падает на лист. Почему это так стыдно? Но стыдно, да. Смерден промокает пятно рукавом, очень деликатно.

Трудно переживаются такие моменты, говорит он.

Антон складывается пополам. О, класс! Долгие годы я так не хохотал, так припадочно. Раньше это легко давалось. Утраченное искусство веселости. Ох, Смерден, говорит он, когда приходит наконец в себя, забавный вы человек.

Смерден, жестко вышагивая по коридору, если не обижен, то по меньшей мере озадачен. Мертвые намного, намного более предсказуемы, чем живые с их настроениями и причудами. В том, что люди говорят, бывают загадки без разгадок, не он один так думает, но не каждый из-за этого испытывает такую тягу к молчанию.

Один из детективов должен подписать бумагу Смердена, а другой тем временем наблюдает за общением между братом и мужем. Подтверждение личности убитой, бюрократическое вмешательство в частную жизнь. Джейк поднимает глаза, хоть и не сразу, и тогда Антон кивает ему. Только и всего, но сообщение передано, и следуют долгие судороги и причитания. Ничего необычного.

Когда немного поуспокоилось, детектив Олифант приступает к делу. С мужем говорить нет смысла, раздавлен человек, так что он сосредоточивается на брате. Не было ли кого-нибудь, кто имел причины желать смерти вашей сестре? Не было ли у нее врагов?

Если и были, то я о них не знаю. Хотя, добавляет он, чуть помолчав, враги есть у всех.

Правда?

Вы так не думаете?

А кто ваши враги, мистер Сварт?

О. Он расслабленно машет рукой, подразумевая мир в целом. Их у меня вагон и маленькая тележка.

Чудной тип, никаких сомнений. Говорит ребусами, даже половины не понять. То плачет как ребенок, то смеется как сумасшедший. А с чего он взял, что мы хотим его арестовать? Может, замешан?

Я думал, это захват автомобиля, разве не так? раздраженно спрашивает он теперь. Чтобы завладеть машиной.

Мы хотим убедиться, вот и все. Иногда с захватом автомобиля дело сложней обстоит, чем вы думаете.

Правда?

Йа, говорит детектив Олифант. Вы бы удивились.

Но Антона трудно теперь удивить, разве только изредка, и удивляет его тогда обычно он сам. Схожим образом, два детектива все это уже видали. Вчерашнее убийство? Да что в нем особенного. Жаль, вас на прошлой неделе со мной не было. О, я бы мог вам порассказать. Они из-за чего угодно. Южноафриканцы, мне иногда сдается, гробят друг друга просто потехи ради, или из-за пустяковых денег, или потому что поспорили о какой-нибудь ерунде. Огнестрел, колото-резаные, повешения, сожжения, отравления, удушения, утопления, проломленные головы / жены и мужья уделывают друг друга / родители грохают детей или, наоборот, дети родителей / чужак заваливает чужака. Бросают тела недолго думая и где попало, как мятую оберточную бумагу. И каждый раз это жизнь, вернее, была, и каждый раз концентрические круги боли во все стороны, навеки, может быть.

Антону приходится помогать Джейку держаться прямо, когда они идут, до того бедняга ослаб. Нелегко его поддерживать, большого такого, тяжелого и инертного, туша просто. Никогда не были с ним особенно близки, поэтому внезапный физический контакт неестествен. Чувствует, как пружинят волоски на его ручище. Вот так, вот так, почти уже пришли. Открыть для него дверь машины, затолкнуть его внутрь. Упс, пальцы лучше убрать.

Антон обходит машину и садится на водительское место. Джейк попросил привезти и увезти его сегодня, имея в голове именно этот сценарий. Не уверен, что сам справлюсь. Его не узнать, всего боится, даже обратиться с просьбой.

Ты никуда заехать не хочешь?

А?

В смысле, перед тем как домой, поясняет Антон. Может, к доктору?

Джейк обдумывает вопрос, его большой лоб морщится от усилия. Даже в таком обмякшем виде он едва не достает макушкой до потолка машины, но все равно выглядит сегодня каким-то маленьким. Церковь, говорит он наконец.

Церковь?

Да. Туда сначала, если можно. Хочу поговорить со священником.

Антон удивлен, но и Джейк удивлен не меньше. Он два года не причащался и не исповедовался, и нужда в духовной поддержке пришла словно бы ниоткуда. В его бизнесе, в том числе и у него под началом, хватает темных личностей. Он считает себя крутым парнем, и, конечно, он не безвинный агнец, ему пришлось, чтобы добиться успеха, приструнить чувствительную сторону своей натуры. Он три раза в неделю качается в спортзале, у него черный пояс по карате, и он любит смотреть вестерны с Чарльзом Бронсоном и Клинтом Иствудом в роли поборников справедливости. Думаешь, тебе повезет, подонок? Давай же, ну, сделай мне одолжение[43].

Поэтому он не узнаёт себя в человеке, который сейчас бессильно клонится и рыдает перед отцом Бэтти. Кто этот жалкий хлюпик, весь вывернутый наизнанку, размазывающий сопли платком и хнычущий про кару и воздаяние? Господи, это я, как видно.

Священник тоже потрясён на свой лад. Ведь, если подумать, он был последним, не считая убийцы, кто разговаривал с этой женщиной. От этого у него мороз по коже.

Вашу жену убила встреча со злом. Это не было воздаяние!

Но не оставляет ощущение чего-то личного. Ибо у Джейка, при всех его габаритах и накачанных мускулах, внутри некая размягченная сердцевина, в которой гнездится давняя уверенность, что он проклят и обречен при любом раскладе. Он давно подозревал, и это главное сейчас, что развод Астрид – проступок перед Господом, пусть даже тот союз не был освящен Церковью, и что рано или поздно они оба поплатятся. В такой мере он сохранил в себе веру, никогда не утрачивал.

Я нисколько не сомневаюсь, говорит отец Бэтти, что она уже в эту минуту пребывает в руках Спасителя. Такие сентенции, такие благочестивые уверения даются ему легко, всегда давались, сознание собственного духовного авторитета с молодых лет было в нем трудновыносимо, но сегодня, произнося эти слова, он хочет отвлечь себя ими от неприятной мысли.

Вы помните, она не родилась католичкой. Она стала из-за меня.

Вы хотите сказать, стала, потому что Бог ее к этому привел. Какой бы ни была дорога, она пришла к цели. У священника по-прежнему не идет из головы неприятная мысль, она разрастается в нем. Я видел ее перед самой кончиной, мне даже не верится.

Не понимаю вас.

Она была у меня вчера утром. Мы разговаривали.

Это поразительная новость для Джейка. О чем?

О, говорит священник, словно бы пробуждаясь. Она пришла на исповедь. Давно не была. Полгода. Между прочим, добавляет он, вы не были еще дольше.

Что она сказала?

Этого я не могу вам сообщить, Джейк. Вы же знаете, то, что сказано в исповедальне, не разглашается. Исповедальня, кроме того, источник этой его неприятной мысли. Он отправил женщину восвояси, не дав отпущения, а через час она погибла! Теперь что же, бремя ее души на мне? Вы не должны у меня выпытывать, Джейк. Но ей зачтется, решает он вслух, что именно тогда она вела борьбу со своими грехами. Господь будет к ней милостив!

Грехами?

Мы все грешим, добавляет он торопливо, чтобы перейти на другое. Разумеется!

Очень-очень утешает, говорит Джейк, что она получила отпущение перед…

Не совсем так, нет. Об этом служитель Церкви предпочел бы умолчать, гораздо лучше было бы для всех, но поздно.

Вы сказали, она исповедовалась. Вы что, не отпустили ей грехи?

Нет, ей… нужно было сначала решить одну проблему. Но я не могу сообщить вам больше, Джейк. Я и так сказал слишком много.

Они разговаривают в садике за церковью. Хотя нет, более вероятно, что в самой церкви, на одной из скамей, и мягкий свет, проникая сквозь витражи, играет на лице Джейка, так что, выходя чуть позже, он слегка ослеплен, и у него маленько кружится голова. Не прежний Джейк, нет, совсем не прежний. Но кто тогда? Джейк, или некто присвоивший это имя, нетвердым шагом сходит по ступенькам туда, где на капоте его машины сидит, дожидаясь, шурин.

Ну как, помогло? спрашивает Антон, когда они едут дальше по шоссе. Его помимо воли разбирает искреннее любопытство. Полегчало от разговора со священником?

Джейк, кажется, не слышит вопроса. Его взгляд устремлен куда-то еще, в другое место. Немного погодя он задумчиво отзывается. Утром перед смертью Астрид на исповеди ему призналась.

В чем призналась?

Не знаю. Он не стал мне говорить.

Оба размышляют об этом факте какое-то время, каждый под своим углом. Антон уже два года ходит к психотерапевту и о признании способен думать лишь в таком свете. Но рядом с ним, только локтем шевельнуть, и коснешься, сидит зять, и у него в голове совсем другое. Что-то происходит с Джейком. Он словно бы в длинном туннеле, где звуки колеблются и расходятся рябью, а реальный мир – светлый кружок вдалеке. Достоверно одно, он до сих пор заблуждался насчет всего абсолютно.

Он живет в хорошо охраняемом жилом комплексе в Фэри Глен[44], построенном вокруг восьмилуночного поля для гольфа. Предъявив пропуск и миновав ворота, ты оказываешься внутри завораживающе милой пригородной грезы с пастельно окрашенными домами, с тихими улочками, порой огибающими обсаженный деревьями скверик, всё ностальгически пробуждает что-то в душе, хотя, возможно, что-то такое, чего никогда и не было. Дом Джейка с краю, недалеко от ограды. Антон останавливает машину на дорожке и торопится помочь, но в этом уже нет необходимости. Зять вылезает сам и передвигается теперь нормально.

Огромное тебе спасибо, говорит он ровным бесцветным тоном. Протягивает руку, и Антон ее пожимает, странный жест для такой минуты, но человек не в лучшем состоянии.

Как ты? спрашивает он. Хочешь, зайду с тобой?

Нет, не надо.

Ладно. Отлегло, но, прежде чем уехать на своей машине, он подавляет в себе желание задать, прямо скажем, бестактный вопрос. Такие решетки на окна дорого поставить? Едва не спрашивает об этом Джейка. В такой-то момент, представляете? Но Антон тоже не в лучшем состоянии. Ведь сестру повидал мертвую на столе. Опять принимается плакать, маленький жаркий фонтан по пути на ферму. Едет от Джейка окольными дорогами, мимо города. Длинные безлюдные отрезки сквозь слезы.

Всегда думал, это я так кончу. И все еще могу. Ему нужно заменить часть оконных решеток на ферме, вот откуда взялся вопрос. Изрядные неприятности последнее время. Крупный захват земли с восточной стороны, ближе к тауншипу, забор проломан, возведены хижины, всё на виду, открыто. Плюс пара-тройка инцидентов с этими непрошеными гостями, ночью забрались в кладовку, на холме устроили молитвенное собрание. Да, захватчики. Пришлось вызвать полицию, чтобы их убрать, и последовали угрозы. Придем по твою душу, босс. Погоди, увидишь. Палец поперек горла. На всякий случай привел после этого в порядок старый отцовский дробовик. Выходил в велд пострелять для практики, чтобы владеть ситуацией. Думал электрический забор поставить вокруг дома. Надо поговорить об этом с Джейком, но всему свое время.

Когда подъехал к дому и выключил мотор, стал слышен дальний, тусклый звук песнопений, доносится из церкви даже сюда. Проведи меня, Спаситель, / Сквозь пустынные края… Каждый день, каждый, черт бы их драл. Вторая половина дня, в воздухе приятная, безупречная прохлада, но вот прямо сейчас откуда-то более глубокий холод, из центра земли, что ли, или из меня? Входная дверь настежь. Сколько можно ей напоминать, говоришь, говоришь, и все без толку. Но сегодня ему представляется, что он входит и обнаруживает ее…

Но она не здесь, ее машины нет. Наверняка опять на эти свои курсы медитации, в такой-то день. Это просто уже зависимость. Он на стенку лезет из-за того, сколько времени она уделяет этому малому, смазливый местный паренек из Рюстенбурга, Марио, Марко, или как там его, двадцать с чем-то лет всего-навсего, ездил на год в Индию искать себя и духовно совершенствоваться в ашрамах, потом обратно сюда с нелепым новым именем, то ли Моти, то ли Мути, гуру его так нарек, означает вроде бы жемчужину, и все скучающие от безделья домашние хозяйки очарованы им и млеют от его мудрости, а может быть, попросту от того, что он проводит свои занятия в набедренной повязке. Всем привет, добро пожаловать в Книгу джунглей. Учит их медитации, йоге и, как знать, может быть, пробуждает спящую в основании их позвоночника тантрическую змею, все это в его так называемом Центре души и тела в Рюстенбурге. Не передушил бы их там всех этот душитель.

Как входит сейчас Антон, мог бы войти любой непрошеный гость. Тихонько прокрадывается через порог, медлит в прихожей, вслушивается. Единственный звук – радио на кухне, какой-то африканский евангельский хор. Саломея моет посуду. Или, скажем, для разнообразия полирует латунные украшения на столешнице. Да, натирает тусклый металл до блеска. Салам, Саломея. Где моя милая женушка? Можешь не отвечать. Сучье гадство, неужели не могла сегодня, хоть раз, в виде исключения, остаться, например, дома? Ради меня. Знала же, куда он едет, знала, что ему предстоит. Но нет. И нет, и нет, и еще раз нет. Рефрен уже с некоторых пор.

Идет к шкафчику со спиртным в гостиной, наливает себе «Джека Дэниела», делает большой глоток, доливает. Не каждый день так, что вы, отнюдь нет, за кого вы меня принимаете? Солнце еще не зашло даже, но кто посмеет его упрекнуть? Через что он прошел уже, что еще впереди.

Первым делом Саломея. Он до сих пор ничего ей не сказал, совсем ничего. Она старая, сердце, вполне возможно, слабое, но он еще и ребенка в ней видит, которому нужна защита. Старый ребенок со слабым сердцем.

Саломея, говорит он. У меня ужасная новость.

Латунь поблескивает себе весело, а слова входят в мозг и, расцветая, рождают образы, иные из которых тяжело вытерпеть. Да, сильней всего, как вы, возможно, знаете уже, мучат людей картины у них в голове. Не так уж много любви от Астрид в последнее время, да и не только, пожалуй, в последнее, но она одна из трех белых детей, которых Саломея вырастила как своих, и по ее лицу это видно. Ей пришлось бы сесть, если бы она и так не сидела.

Он дохлебывает виски, и от этого все делается проще. Давай ты отдохнешь до завтра, а?

Она кивает. Не молодая уже, под шестьдесят. Больше костей в эти дни, чем мяса, и ноги не быстрые. Они давно уже не быстрые, но особенно этим ранним вечером, когда так давят картины в мозгу. Иди же, иди, пожалуйста, ее муки для него невыносимы. Она, шаркая, медленно движется в обход холма к своему дому, в смысле к дому Ломбард, где, конечно, помолится за упокой, в этом можно не сомневаться, зная ее привычки. А ему теперь еще поддать, подзарядиться, перегруппироваться. Вестником быть никому не пожелаю, весть всегда тебя самого пятнает. Твое здоровье, Антон, передатчик боли. Предпоследняя пошла, еще одну, и хватит.

Амор позвонила из Дурбана только один раз, годы уже с тех пор. Он собирался потом с ней связаться, собирался, но только после того, как предпримет определенные шаги, а шаги всё не предпринимались. Его апатия в этом вопросе медленно обзаводилась своей собственной волей, перерастала в решение. В дальнейшем он узнавал новости о младшей сестре от Астрид, которая, разумеется, считала своим досадным долгом поддерживать с ней контакт и передавать ему сведения, вначале о ее работе медсестрой, а позднее о том, что она в близких отношениях с женщиной. Ничего удивительного ни в том ни в другом, по крайней мере для него. По-своему даже мило и трогательно, если смотреть издалека. Вблизи был бы геморрой.

Он знает только название ее больницы, больше ничего. Нет, говорит он по телефону дежурной, я не знаю, в каком она отделении. Не могли бы вы найти ее по вашим спискам? Секунду, отвечает дежурная, я вас переключаю, и соединяет его с отделением, йа, с тем самым, можно было догадаться. Ее мученичеству нет ни конца ни края. Могу я поговорить со своей сестрицей, сестрица? Святая Амор, так ее кличут.

Простите, не поняла.

Амор Сварт, будьте добры.

Одну минуту.

Вестник ждет, в трубке слабые волны больничного шума, подобные морским. Затем голос Амор, безошибочно узнаваемый, хотя прошло столько времени. Алло?

Алло, говорит он. Это я.

Антон?

Да. Послушай, мне очень жаль, но у меня плохая новость.

Его голос идет из дальнего воздуха, откуда-то из прошлых лет, идет к ней одной, на сестринский пост, где плитки белы и холодны, как шок. Амор стоит, одетая в униформу. Стоит и слушает в полной неподвижности.

Потом он наливает себе еще. Не так плохо, как он боялся, хотя руки слегка подрагивают. Он ценит в людях способность управляться со своим страданием за кулисами, не на виду. И без них хватает тягот, повседневных этих мытарств, которые собственная твоя жизнь преподносит. Кстати, вот она наконец, моя благоверная, освеженная медитацией. Как раз вовремя, хотя, гм, час или два куда-то делись, снаружи совсем стемнело уже. Позже, раньше, все одно в конце-то концов, ну как, было ли сегодня чудесно, радость моя, хорошие ли у тебя получились вибрации с твоим Маугли?

Она смотрит на него пристальней. Ты напился, что ли?

Да, малость. Не буду отрицать. Есть такое дело. Нервы, знаешь ли, после того, как полюбовался на свою убитую сестру.

Она вскидывает ладони к лицу, и его злость улетучивается, или превращается в нечто другое, в отчаянное, ожесточенное желание. Он стискивает ее, она сжимает его в ответ, секунда, и они целуются, губы, языки и зубы, как будто хотят откусывать друг от друга куски, жевать и проглатывать. Его подхватило и несет, но притом он знает, что этот внезапный голод идет от увиденного утром на металлическом столе, что жена потому возбудила в нем страсть, что она вся такая живая, столько жизни в этом огорченном лице, по которому что-то размазалось, в этих растрепанных уже волосах, в этих горячих и сильных руках и ногах. Более крупный вопрос – почему вдруг она к нему воспылала? Туда и обратно, так друг друга и так, зверство гудит и пульсирует под кожей. Давно они друг к другу не прикасались.

Пока что-то эту хватку не разрушает. Нет. Нет. Не надо. Неправильно это. Она отстраняется от него. Всякий раз это она отстраняется. Что мы делаем? Прости, но нет, не могу. Сейчас, когда Астрид…

Ладно, говорит он, злость вернулась мгновенно. Нет так нет, бог с ним.

Но, если бы вы вошли в эту минуту в их спальню, вы запросто могли бы решить, что они выброшены на берег после неистовой вспышки любовного акта. Полураздетые, в ворохе смятых простынь, еще не отдышавшиеся. Все еще красивая пара, хотя не юные уже, конечно. Его лицо в особенности, что-то жесткое в нем, кремнистое, а на лбу что виднеется, старый шрам?

Дезире существо более мягкого сорта и, кажется, была настоящей красавицей, не так-то и давно даже. Но скука и обиды сделали свое дело, провели маленькую хмурую черточку меж глаз, капризно оттянули нижнюю губу. Дезире мало-помалу стягивается внутрь, к некой унылой сердцевине, она не удовлетворена, хотя чем именно, ей не всегда ясно.

Иногда она винит во всем ферму. Выходя замуж, воображала, что будет писать акварели среди холмов и ездить верхом по бескрайней равнине. Что-то смутное и манящее, сладостные грезы. Она не ожидала, что дни окажутся такими долгими и пустыми, что здесь так мало чего будет происходить. Приходится изобретать причины, чтобы поехать в Преторию или Рюстенбург, туда, где хоть какая-то жизнь, события, краски. С людьми поговорить! Раньше ходила к маникюрше и в парикмахерскую каждую неделю, но начались супружеские разборки. Мол, нет денег на всякую хренотень, но видели бы вы, на что он сам их тратит! В буквальном смысле отправляет в унитаз. Она хотя бы показать что-то может потом! Должна, впрочем, признать, что повеселела последнее время, после того как стала ездить на медитацию в Центр души и тела. Моти отказался от старого имени, взял себе другое, и бывают дни, когда ей тоже хочется обзавестись новым именем. Если будешь зваться иначе, то, может, и чувствовать себя начнешь иначе.

А порой на нее наводит тоску сама Южная Африка. Кто мог предугадать, что ее папе, которого все уважали и боялись, придется предстать перед Комиссией правды и примирения[45] и сознаться в тех своих ужасных, да, но необходимых поступках? Проблема этой страны, по ее мнению, в том, что некоторые люди просто-напросто не в состоянии отпустить от себя прошлое.

Но с этим, так или иначе, сейчас покончено уже, не один год миновал, и теперь главное ее разочарование – муж. Антон таким очаровательным раньше был, таким красивым, таким забавным, все говорили о том, какое сказочное будущее его ждет, но единственный, кто до сих пор верит в его будущее, это сам Антон. Столько напыщенной похвальбы насчет того прекрасного, что он в один прекрасный день сотворит с фермой/собой/своей жизнью, насчет больших денег, которые у него появятся, откуда – неизвестно, он же не работал по-настоящему ни одного дня, только пишет свой роман, на который никому не позволяет взглянуть, может, и нет никакого романа, хотя слышно, как он стук-стук по клавишам за запертой дверью… пока она болтается по миллиону пустых комнат, глядя, как осыпается штукатурка со стен и пауки ткут паутину по углам. В смысле, она, я, Дезире, представляете? Прелестная куколка еще вчера, предмет восхищения всех парней, могла выбрать кого захочу, и как же так, почему в итоге вот это? Не слушала Маман, она ведь предупреждала, а теперь поздно начинать сызнова, успеть бы сотворить свою собственную куколку, пока яичники еще на что-то годятся. Но даже по этой части он, ха-ха-ха, ничего, сколько ни пытались. Точно знает, что проблема в муже, хотя он отказывается проверяться, и вдобавок далеко не всегда ей сейчас хочется притрагиваться к нему вообще.

Она отводит от себя его руки и перекатывается на спину. Лежит, глядит в потолок. Думает, неплохо бы сделать татуаж вокруг глаз и губ, обвести их линией, чтобы проще было с косметикой. Некоторые из подруг недавно сделали.

Между прочим, говорит он, я отпустил сегодня Саломею. Она страшно расстроена из-за Астрид.

Расстроена? Да ладно. Она невероятно ленивая, эта старуха.

У нее есть свои чувства, радость моя. Тут кое-какая история…

История? Нет, правда, тебе пора от нее избавляться. Она еле ползает. Нанять свежую и молодую…

Она работает тут целую вечность, говорит он. С тех времен, когда сама была свежая и молодая.

Ну и что? Прошли уже те дни.

Раззадоренный ее холодностью, он начинает прикусывать ей шею. Ну же. Расслабься чуть-чуть, дай себе волю. Но она отталкивает его и встает, застегивает блузку. Фу, прекрати, ты весь потный. Я такая центрированная вернулась, а теперь что?

В маленьком туалете под лестницей Антон пытается вырвать с корнем свои гениталии. Приближаясь к высшей точке, видит свое разгоряченное лицо в пятнистом овальном зеркале над раковиной, надо восстановить амальгаму, и пятна уйдут. Занятно сегментируется наше «я», оргазм и наблюдение за ним в одно и то же время, глаз, перед которым аз. Ни то ни другое со мной не совпадает, но вместе – возможно. Моет потом руки в окутавшем его по новой мареве усталости и отвращения к себе, жалея, что этому поддался. Да, напрасно я поддался. Но ты поддался. Почти сразу чувствует повторный тусклый подъем вожделения внутри. Вот бы дозреть до свободы от вожделения, или нет, дозреть бы до свободы от Дезире, в общем, главное, до свободы.

Луч дальнего света скользит по его лицу, это машина, съехав с главной дороги, разворачивается на пустом участке земли. Большой «джип чероки» движется в эту секунду задом, и кто, спрашивается, за рулем, как не твой зять Джейк Норроу. Он тут не останавливается, в гости, по крайней мере, не заходит, задерживается ровно настолько, чтобы повернуть назад и отправиться обратно, в город.

Он уже не один час так колесит, потому что не может вынести пребывания в пустом доме. Я вдовец. Он повторяет и повторяет эту фразу мысленно, я вдовец, вдовец, ему надо распробовать это странное слово и состояние, которое оно обозначает. Двоих детей Астрид уже забрал их отец, и дом в один день превратился из обиталища, где кипела шумная жизнь, в полую и замкнутую скорлупу. В комнатах, из которых изъято самое им родное, ему слышится эхо, но громче всего оно звучит в комнате внутри его головы. Чтобы заглушить это эхо, он сел за руль. И оставался за рулем, пока садилось солнце, пока зажигались огни и ночь вползала во все на свете.

Он и теперь в машине, колесит, колесит. Черная река дороги, бесконечный поток. Он движется по маршрутам, которые скрещиваются и перекрещиваются, он завязывает себя в узел. Проезжает через центр города, мимо Пауля Крюгера на каменном постаменте, оттуда на север, через гряду холмов, но поворачивает обратно, чтобы промахнуть мимо Зданий Союза, которые высятся над сумрачным варевом города, сияя, точно рождественская елка. Мимо вереницы посольств, похожих на драгоценные камни на цепочке, всюду охрана и безупречный порядок, а там уже и снова жизнь как таковая в виде облетающих жакаранд и побуревшей травы вдоль обочин. По краю всего уже пошла осенняя кайма, обгорелая и хрусткая на вид.

На восточной окраине домá далеко отстоят от шоссе, это крохотные огоньки среди темных волнистых кукурузных полей, где растения шуршат на ветру, потирая загрубевшие ладони. Он поворачивает на юг, к новым жилым массивам, к этим разрастающимся лунным колониям пока еще на стадии строительства, к пригородам-спутникам для голодного среднего класса, уже обнесенным заборами, хотя дороги и дома построены только наполовину. Еще одна гряда холмов ведет его обратно, в более обжитые места, где цемент давно высох и лужайки четко подстрижены, где иные дома огромны, как отели или как океанские лайнеры, плывущие мимо него в сиянии огней. Все укреплено по полной программе, заборы, массивные ворота, и кое-кто из частных охранников, бездельничающих снаружи, работает под началом у Джейка, он видит это по униформе.

Дальше сквозь филигрань полуоблетевших деревьев к Фонтанному кольцу, где ты делаешь круг, другой, третий, а потом вдруг решаешься и едешь туда, куда тебя тянуло весь вечер, как стрелку компаса. Вся эта беспорядочная езда была прелюдией, спиралью, сужающейся к определенному месту, где все началось, не далее как сегодня утром, хотя то посещение, кажется, лежит по другую сторону глубокой темной впадины.

Он паркуется на открытом месте у самой церкви. Нескромное здание, подсвеченное снизу, чтобы чувствовали, в какую бесконечную высоту, к самим Небесам, оно тянется. Тут тихо, ничто не шелохнется, если не считать бездомного, который ворочается на своей картонке под дверью. Джейк вылезает из машины и тяжело шагает вдоль боковой стены церкви к дому священника. Лампочке цвета сердца, которая оптимистически горит над входной дверью, слегка не хватает напряжения из-за искрящего поблизости мелкими голубыми вспышками электрического забора с запертой калиткой. Невезучий геккон закоротил цепь и поджаривается? Может быть, Бога не волнует судьба ящериц.

Нажимает кнопку переговорного устройства. Ждет с минуту, потом опять. И опять.

Сонный отец Бэтти с трудом ворочает языком. Кто там?

Это я, отче.

Кто?

Джейк Норроу, отче. Простите, что беспокою вас.

Сейчас час ночи, Джейк.

Я знаю, прошу у вас извинения, но мне надо с вами поговорить.

Отец Бэтти, разбуженный посреди приятного сновидения с участием большегрудых женщин, не рад этому полуночнику, взывающему к его сочувствию, но впускает Джейка, худо-бедно состроив заботливую мину. Пойдемте в гостиную. Джейк следует за ним в просторную комнату с пианино, искусственными цветами и разными мелкими украшениями, которые пусть лучше останутся неописанными. Не то что разглядывать предметы обстановки, даже называть их нет сил.

Простите, говорит он еще раз. Я знаю, что сейчас очень поздно.

Садитесь.

Оба усаживаются, Джейк на диван, а священник в кресло поблизости. Отец Бэтти завернулся в халат, расписанный вручную в технике батика, это подарок от прихожанина, побывавшего на Дальнем Востоке, но из-под халата видна тигровой расцветки пижама, не говоря уже о костлявых, оплетенных голубыми венами голенях поверх пушистых шлепанцев. Джейк никогда больше не повстречает его в таком виде, причем это к ним обоим относится.

Что вас мучит, что вас тревожит? спрашивает священник.

Отче, я понимаю, что исповедальня святое место, или как вы там сказали, но не могли бы вы сделать в этом случае исключение?

Что-что? Ум священника буксует, как лысая покрышка на песке. Что вы имеете в виду?

Мне нужно знать, в чем она вам исповедовалась.

А, вот оно что. Зря тогда проболтался. Я не могу вам этого сказать, Джейк.

Отче, я умоляю вас.

Бедный малый и правда бухается на колени, утыкается лицом тебе в халат. Приходится его поднимать, тащить за шкирку, и после него на халате влажное пятно.

Нет, восклицает отец Бэтти, пожалуйста, не надо! Как будто он тут проситель, а не Джейк. Послушайте, друг мой, вам нужно собраться. Взять себя в руки.

Не могу. Пытался, но не получается. Джейк неистово вскакивает на ноги, потом опять садится. Мне необходимо, говорит он. Мне необходимо знать.

Священник вздыхает. Сложный, казалось бы, момент, но вдруг он становится простым. Время очень позднее/раннее, он слишком устал, чтобы бороться, и бедняге Джейку нехорошо. Ко всему прочему, ему самому нужно в уборную, и это заставляет ускорить дело. Иногда следует проявить человечность.

У вашей жены была внебрачная связь, говорит он.

Вот. Сказано. Он произнес слова, и какую-то секунду они парят в воздухе, прежде чем собеседник их воспринимает. Видно по лицу, как меняет его новое знание. Боль ушла, и теперь он выглядит разозленным. Прости меня, Господи, говорит или, возможно, только думает священник, но иногда правда лучше всего.

Внебрачная связь? Джейк рассматривает эти слова снаружи, как некий диковинный предмет. С кем?

Нет, этого я не знаю. Боюсь, мне сейчас нужно…

Прошу вас, отче. Сказали А, так скажите и Б. Назовите мне его имя.

Я не могу вам его назвать по той простой причине, что я его не знаю. Она призналась в связи, но не сказала с кем. Это истинная правда, клянусь святой кровью Христовой, а теперь вам следует ехать домой и ложиться спать.

Боевой задор у Джейка улетучивается, он зримо весь как-то уменьшается. Когда собеседник поднимается на ноги, он делает то же самое. Мир приходит с приятием, говорит, выпроваживая его, священник.

Как принять то, чего я не знаю?

По-своему он прав, думает Тимоти Бэтти, идя наконец по коридору. Чтобы покориться правде, нужно ее знать. Но правда, конечно, может и убить. Разговор привел священника в такое расстройство, что он едва успевает в туалет. Мало у кого, вероятно, это занятие из самых любимых, но еще намного хуже, если в кишечнике неспокойно. Странно, что люди практически не говорят о дефекации, ведь это каждодневное событие. Мозг склонен ее отрицать, сколько бы фундаментальных истин там внизу ни звучало. Ни один персонаж романа не делает того, что он делает сейчас, то есть не раздвигает ягодицы, чтобы вывалить вон свое душевное смятение. Один из способов убедиться, что ты не вымысел. Иисус сидел когда-нибудь на толчке? Вот вопрос. Имелся ли у Него анус? По Писанию выходит, что вряд ли, однако ведь нельзя наесться хлебами и рыбами без последствий на другом конце. Устыдись, Тимоти, это же хула на Господа. Как так? Не знаю, но определенно хула.

Прости эту заблудшую женщину, Отче, она так хотела искупления. И прости меня, если я был к ней несправедлив и причинил ей вред своим отказом. Хотя что он, собственно, нарушил? Женщина не исповедовалась как следует. Был ли он, Тимоти Бэтти, не прав, послав ее восвояси? Это приходит священнику на ум чуть позже, когда он тянется за туалетной бумагой, но он решает, что прощен Богом. Я обращался к ней с любовью в сердце! И к ее мужу тоже. Бедняга измучился, и я сказал ему правду, тут не может быть греха. Благодарю Тебя, Отче, за это облегчение. Так земной отец преклоняет колени перед Небесным Отцом, один в другом наподобие матрешки. Или, возможно, один на другом, отцы туда и сюда, сверху вниз и снизу вверх.

А тем временем около церкви Джейк Норроу сидит за рулем своей машины. Да, он еще здесь. Массивный, медного цвета малый с неподвижной хмурой морщиной меж глаз. Похоже, думает, но о чем? Ему некуда теперь ехать, в этом, может быть, его проблема.

Долго так просидев в оцепенении, он наконец встрепенулся. Бездомный наблюдает из-под церковной двери, как он, запустив мотор, неуверенно отъезжает. Что-то тут неладно. Бездомный наделен способностью воспринимать тонкие сущности из других измерений, и он обеспокоен тем, что прицепилось, он видит, к человеку за рулем.

Бездомный обосновался тут несколько месяцев назад, его территория – церковь плюс несколько магазинов и ресторанчиков в паре кварталов. Когда-то он, уж поверьте на слово, имел высокооплачиваемую работу и был уважаемым лицом, привлекавшим внимание. Пока все не пошло наперекосяк. Ну и что, ему самому, похоже, без разницы, время – река, смывающая все на свете. Наряду со своим жилищем и всем/всеми в нем, бездомный и имени своего лишился. Его семья и прежние друзья далеко, как во времени, так и в пространстве, и некому направить его куда надо или просто напомнить ему, кто он такой, когда он теряет уверенность, но, поскольку он без конца, с навязчивой одержимостью, поет первую строчку песни Боба Дилана Blowin' in the Wind, будем называть его Бобом. Кто знает, может, его и правда так зовут.

Сон у Боба рваный, и он просыпается перед рассветом, когда подают голос птицы. Помочившись в кусты, которыми обсажена церковь, он складывает свой картон и убирает его в цветочную клумбу. Около церкви имеется водопроводный кран, тут он умывается по утрам, а потом отправляется бродить по улице и смотреть на медленное начало дня.

Когда город пробуждается как следует, Боб проходит два квартала до магазинов, где можно разжиться парой-тройкой монет. Одна сердобольная тетка, работающая в супермаркете, иногда дает ему подпорченные фрукты, и, в любом случае, можно пошарить в мусорных баках. Он испытывает вечный, непреходящий голод, и не всегда именно еды ему не хватает.

Для тех, кто выставлен из мира, время движется иначе. В зависимости от времени суток оно то промахивает мимо, как уличный транспорт, то едва ползет по земле, словно тень от чего-то неподвижного, то, наподобие твоего собственного тела, посылает тебе требовательные сигналы. Кажется, оно скользит медленно, но дни мелькают быстро, и вскоре у тебя уже другое лицо, не совсем твое. Или, наоборот, как раз более твое, чем раньше, такое тоже возможно.

Боб дивится на свое отражение в витрине ресторана, пока его не отвлекают повторяющиеся взмахи по ту сторону стекла. Это менеджер, он гонит его прочь. Двигай отсюда, омерзительный грязный тип, проваливай куда подальше! Вокруг менеджера вьются скверные сущности, и Боб, мгновенно совпав со своим отражением, шатко отчаливает.

Бредет дальше по улице, ища взглядом брошенные сигареты. Не находит ни одной, но зато подбирает лотерейный билет, вроде бы новый, уронили недавно. Идет с ним в кафе на углу попытать счастья, трудно запретить себе надеяться, но нет, не его это случай. Нет – вот слово, которое он чаще всего слышал в жизни, и он слышит его опять. Нет. Фиг тебе с маслом. Нет, и все тут. Чтобы вознаградить себя за неудачу, он, выходя, тянет с полки конфету, и это замечает хозяин, весь облепленный паразитическими сущностями, которые наперебой принимаются вопить и обвинять Боба пронзительными нечеловеческими голосами. Усиленно жуя, он семенит на боковую улочку, смотаться бы скорей, но чуть погодя его останавливают легавые, то ли науськали их на него, то ли пересеклись случайно. Двое в фургоне. А ну-ка документы.

Обычная история, несколько минут, и он в машине, в задней части, в обществе другого пропахшего мочой нарушителя, оба отделены от мира проволочной сеткой. На полу пара мелких призрачных сущностей, к счастью, безвредных, и эту странную маленькую компанию из видимых и невидимых возят туда и сюда несколько бессмысленных часов, снаружи сменяют друг друга разные городские виды, пока наконец задержанных не доставляют в полицейский участок.

Все камеры на вид одинаковы, стены с нацарапанными именами, датами, молитвами и скабрезностями, высоко наверху единственное крохотное зарешеченное окошко. И время, которое для бездомных течет иначе, тут и вовсе стоит на месте. Он растягивается на одной из коек, и ему удается задремать. Снится, что он где-то еще, обрывки прошлого вперемешку с жизнями, где он не вполне он, и ненадолго это спасает от тюрьмы.

Обратно туда, когда кормят вечером, и еще раз обратно, когда завтрак. Миска каши и хлеб. Получше, чем он обычно питается снаружи. После завтрака ему велят вывернуть карманы. Забирают все деньги, какие у него есть, шестьдесят два рэнда сорок центов, говорят, это штраф, а потом выставляют за дверь. Снаружи брезжит ранний свет. А квитанция? спрашивает он.

Что? переспрашивает полицейский.

Что я штраф заплатил. Мне бы квитанцию.

Вали на хер, говорит полицейский, пока я опять тебя не закрыл.

Он валит на хер довольно бодро, слегка даже вприпрыжку. Не самая ужасная ночь в анналах его плохих ночей, Бобу есть что порассказать на эту тему, о да. Впереди у него долгий путь, назад к церкви, которую он считает своим домом, но сопровождать его причины нет и, если подумать, не было. Почему он застит нам вид, этот немытый, оборванный субъект, требующий к себе сочувствия, присвоивший чужое имя, как ему удалось отобрать у нас столько времени своими историями? До чего же настырно он лезет нам на глаза, столько себялюбия, эгоцентризм просто какой-то. Никакого больше ему внимания.

Лучше всего будет распрощаться с ним в середине его пути. Допустим, он идет по тихой пригородной улице мимо тихого пригородного дома, на котором не всякий заметит небольшую латунную дощечку, рекламирующую услуги психотерапевта. Это женщина лет шестидесяти, седая, с короткой стрижкой, безукоризненно ухоженная, на коленях у нее блокнот. Сейчас она разговаривает с одним из самых интересных своих клиентов, это мужчина под сорок с кое-какими трудноразрешимыми проблемами. На этой неделе на него свалилась страшная трагедия, но даже на такое событие он способен смотреть только сквозь свою обычную призму нарциссической травмы, сквозь призму неудачного брака.

Если честно, говорит он в эту минуту о своей жене, я любил ее, по крайней мере я так думаю, секс, конечно, мешает судить трезво, но, думаю, я любил ее вначале. А со временем на первый план вышли вина, долг и обязательства.

Гм-м-м. Слушай себя, дубина. Даже в твоих невзгодах ничего оригинального. Она что-то записывает в блокноте. Он пытается заглянуть, но она наклоняет блокнот к себе. Неадекват? Так она обо мне думает? Может, к тому же, еще и импотент… И то и другое иногда верно. Но я не хочу говорить о своих изъянах, с психотерапевтом – тем более. Лучше по возможности произвести на нее впечатление. Хочет выглядеть в ее глазах соблазнительным.

Они сидят лицом друг к другу в обставленной со вкусом комнате, выходящей в садик за домом, где наперебой щебечут птицы. Если отодвинуть на секунду вину в сторону, говорит она, разве человек, вступая в брак, не принимает на себя долг и обязательства? Ответственность взрослой личности. Не тем ли объясняется ваше чувство вины, что вы считаете себя не вполне состоятельным по этой части?

Нет, говорит он. Я чувствую себя виноватым, потому что хочу с ней расстаться.

Действительно хотите?

Не знаю. Да. Иногда.

Долг и обязательства – улица с двусторонним движением, говорит она. Создается впечатление, что ваша жена, как вы считаете, не доросла до вашего уровня.

Да. Нет. Она должна разве? Он и не может, и не хочет думать на эту тему, хотя сам же ее и поднял. Сказать по правде, брак для него был и есть примерно вот что: двое сходятся, чтобы произвести на свет третьего, зловредное добавочное существо, работающее против обоих, грозящее бедой, губящее твои добрые намерения. Но слишком сложно все это, а сейчас-то он зол по более простой причине. Чертова ее медитация, вот что его грызет, эти ее занятия, когда полагалось бы горевать с ним вместе. Первый его сеанс терапии после гибели Астрид, и сюда-то как мы вырулили, интересно? Я хочу поговорить про мою сестру.

Само собой. С таким ужасным событием очень трудно свыкнуться.

Нет, я, вы знаете, я, вообще-то, другую сестру имел в виду.

Она опускает блокнот и смотрит на него с интересом. У вас есть еще одна сестра?

Да, конечно. Разве я про нее не говорил?

Нет, не говорил, он ни разу за все эти сеансы не упомянул ее имени, признак того, как мало она для него значит, или, может быть, наоборот, как много. Не отдавал себе раньше в этом отчета. До чего показательны некоторые участки слепоты, странно даже. По тому, насколько он встревожен, видно, как его беспокоит ее предстоящий приезд.

Почему это вас так выводит из равновесия? Она же сестра ваша, в конце концов. Не чужой человек.

В том-то и дело, что не чужой. Тут есть своя история.

Расскажите поподробнее.

Но рассказывать-то и нечего. Он пытается сосредоточиться, но толком не понимает даже, в чем эта история состоит. Заурядные семейные дела, противоречия между братьями-сестрами. Что ему покоя не дает? Только и может сказать в итоге, что они с ней, он чувствует, словно бы на противоположных сторонах.

На противоположных сторонах чего?

В этом весь вопрос. Раскол, водораздел, расширяющаяся расселина. Да, но что она от чего отделяет? И где находится? На это ответа нет, в нем уж точно, сегодня уж точно. Он знает только, что предстоящая встреча с младшей сестрой нервирует его и смущает, а избежать ее нельзя.

Амор прилетает на похороны. Согласился забрать ее в аэропорту, потому что она, кто бы мог подумать, сюрприз так сюрприз, до сих пор не обзавелась водительскими правами. Она тоже, должно быть, на нервах. Сюда только на две ночи, чтобы присутствовать на вигилии[46] и на заупокойной мессе, и на следующее утро у нее забронирован обратный перелет в Дурбан. Самое большее, сказала, насколько смогла освободиться на работе, но не в этом дело, ладно врать. Она не хочет тут быть, не хочет задерживаться дольше необходимого.

Ее самолет опоздал, лишний час ему быть на взводе. Он бродит по обширному новому аэропорту, громадный престижный проект нынешних властей, глядите все, до чего мы щедры и космополитичны. Он под впечатлением, не может этого не признать, Мбеки, при всех своих безумных заскоках и слепых пятнах, знает, как жахнуть, чтоб заставить ахнуть. Впрочем, восхищаться аэропортами можно лишь до некоторой степени, что-то в мягкой воздушной обезличенности их залов есть такое, из-за чего люди в них становятся не совсем людьми. С расстояния, по крайней мере, так кажется.

Узнаёт Амор только в последний момент, когда она уже подошла. Другая стрижка, намного короче, чем в тот раз, и по бокам намек на раннюю седину, но не в этом подлинная перемена. Он запомнил ее красивой, поражен был тогда, но та свежесть теперь во многом утрачена. Не так молода уже. Как и все мы. Медленный поворот рукоятки, приглушающей свет. Ей тридцать один год. Не совсем заурядный вид еще, но близко к этому. Одно из лиц в аэропорту.

Здорово, сестренка. / Привет, Антон. А дальше та крохотная тишина, в которой смотрят друг на друга через новую, непривычную пустоту крайние по возрасту дети одних и тех же родителей. Астрид всегда склеивала худо-бедно. А теперь нам на каком языке разговаривать? Она не делает движения, чтобы соприкоснуться, он тоже не делает. Согласились на это чуть ли не заранее. Вполне, впрочем, приветливы, прохладная сдержанность этому не мешает.

Она только с маленьким рюкзачком, ручная кладь. Налегке. До того налегке, что еще немного, и не попала бы утром на самолет. Сюзан привезла ее в аэропорт Дурбана, и она простояла там на одном месте много минут, вдруг не уверенная, что следующий шаг на самом деле возможен. Но, получается, возможен, потому что вот она тут, Амор, сидит рядом с Антоном в «мерседесе» по пути на ферму.

Он полночи ворочался с боку на бок, тревожась именно об этом промежутке, ехать долго, и чем-то надо занять время. В машине свободы мало, либо разговаривай, либо молчи, третьего не дано. Он загодя наметил себе линию легкого трепа, шутливого и самоуничижительного, такую чепуху в баре хорошо нести, она все там упрощает, часто раньше пользовался, и срабатывало. Но с ней-то, конечно, он не пять минут назад познакомился, и оба они трезвы, и, как бы то ни было, чувства юмора она, насколько ему известно, лишена подчистую, и поэтому довольно скоро он прекращает спектакль и переходит к делам.

Вот что нам бы с тобой решить, сестренка. Наша семейная адвокатесса пыталась с тобой связаться, отчаялась, по-моему, в конце концов, какая-то проблема с ежемесячными выплатами из доходов от оставшегося после Па, у них, кажется, реквизитов банковских нет, куда тебе перечислять. Пока кладут на холдинговый счет, но, хоссподи, ты теряешь деньги, ты на одни проценты могла бы держаться на плаву, какой смысл прятаться?

Я знаю, отзывается она. Я получала эти сообщения.

Адвокатесса говорит, ты не отвечала.

Это так. Увы. Сожалею.

Что ж, может, оно и к лучшему. Мне еще кое о чем нужно тебя спросить, давай уж спрошу заодно.

О чем?

Мне, может быть, понадобится продать часть земли. Маленький клочок от фермы, если ты согласишься. Мне большие счета приходится оплачивать, налоги все время растут, местные, общегосударственные, на содержание жуть сколько уходит… Впрочем, это не так важно прямо сейчас, можно отложить на потом.

Вовремя остановился, не надо было начинать, слишком рано для этой маленькой просьбы. Меняя тему, переходит на состояние страны в целом, в ней царит диковинная смесь оптимизма и недобрых предчувствий. Он и сам, думается, в подобном состоянии. Такое, во всяком случае, у него чувство, в этот момент особенно. Разболтался отчасти потому, что нервничает, но еще и потому, что удивительно, до чего приятно ее видеть и до чего легко с ней разговаривать. Все дело в том, как она слушает. Никогда раньше не замечал. Хочется поэтому что-то ей предложить, доверительно признаться в чем-то необыкновенном, выделяющем тебя из общей массы. Но все меньше такого и сейчас, и все эти годы, того, что поднимает тебя над банальностью, в которой ты заслуженно барахтаешься. Только одно, по сути, и осталось, единственное устремление, способное его оправдать и спасти.

Я тут над романом работаю, говорит он ей.

Да что ты!

Ну, пока это всего несколько страниц, остальное по большей части так, грубые наброски. Но если я хоть что-нибудь знаю наверняка, это что я доведу его до конца. Можешь назвать меня неудачником во всем остальном, возражать не буду. Но книгу хотя бы после себя оставлю. Даже если она дрянная окажется. Слышит себя и жарко краснеет.

Она смотрит на него с любопытством, наклонив голову набок. Я не считаю тебя неудачником.

Ну, ты всегда добрая была, говорит он. Тон сардонический, но он понимает, что так оно и есть. Доброта – ее фишка. Ее, как бишь это, атрибут.

Как называется роман?

Названия нет пока. Оно, скорее всего, появится в последнюю очередь. Его смущение теперь прошло, и он ловит себя на том, что говорит с ней о романе откровенно, так, как не говорил, к примеру, с женой. Рассказывает, как начал два года назад, поздно вечером, в какой-то горячке. Как усердно с тех пор трудится, каждый день почти, иной раз по многу часов. Признаётся, что, даже когда не работает, а просто сидит и думает о романе, он для него убежище сейчас.

От чего убежище?

От жизни, говорит он и смеется прежним своим смехом, с содроганиями, чуть ли не до слез.

Амор все последние годы не зачитывалась романами. Она перестала получать от них удовольствие уже довольно давно, года два проработав в больнице. Реальный мир сделался слишком громаден и тяжел, чтобы носить его в корзинке. Но книгу, написанную братом, она бы хотела прочесть, когда он в один прекрасный день ее окончит.

Они подъезжают к воротам, и он выходит открыть их и закрыть, два кодовых замка теперь, легче самому это сделать. А затем, пока едут от шоссе по дороге, усыпанной гравием, позволяет наконец растечься молчанию. За окнами без перемен, и в наших жизнях тоже. Но, когда остановились у дома, она видит, что его давно нужно было заново покрасить и что цветочные клумбы, которые их мама вскапывала, пропалывала и пестовала, совершенно заглохли.

Ему хочется, чтобы она заметила упадок и по-сестрински пожалела его, но в то же время он неожиданно для себя ощущает потребность занять оборону. Йа, я тут расслабился последнее время, запустил кое-что. Но совсем скоро намерен этим заняться, на следующей неделе буквально, просто жду кой-какого оборудования, заказал, должны привезти…

Внутри дома то же самое, где треснуло, где сломалось, где немного просело. Отсутствующая ножка столика заменена томами энциклопедии. Взамен стекла в одном месте газета. Все в комнатах засаленное и слегка потерявшее вид, уборкой и чисткой тут не увлекаются.

Жаль, что нет моей милой супруги, чтобы радушно тебя принять, но она в эти минуты синхронизирует вибрации со своим гуру. И жаль, что я не смогу разместить тебя ни в одной из верхних спален, потому что все они сейчас служат другим целям.

Моя тоже?

Увы, да, там теперь мой кабинет. Там-то я и пишу! А спим мы в бывшей комнате Па. Тебе удобнее будет внизу, в гостевой спальне.

Никогда там не было никакой гостевой комнаты. Оказалось, это бывший кабинет Па на первом этаже, в задней части дома, на темной стороне. Квадратное неприветливое помещение с тремя узкими прямоугольными окнами высоко наверху, идущими по горизонтали. Что-то от тюремной камеры, хотя мебель гостиничная. Кровать, письменный стол, стул и шкаф, все куплено одним махом в мебельном магазине «Моркелс».

Ладно, какая разница. Всего на две ночи. Она скидывает свой рюкзачок на пол.

Я тебе постельное белье принесу, говорит он. Двинулся было, но медлит. Снова на нее смотрит – открытым, изучающим взглядом. Замечает, что в младшей сестре, в единственной теперь сестре его, есть нечто такое, трудно это назвать, что осталось совсем прежним. Ну, а как я выгляжу? спрашивает ее.

Она медленно качает головой.

А ведь могла бы и соврать ради меня.

Волосы у него надо лбом редеют, из-за чего резко вырисовывается старый шрам, у глаз пролегли темные морщины. Но она реагирует на что-то иное в его лице, на более глубокую усталость, которая ей заметна.

Ты неважно выглядишь, говорит она ему.

Ты тоже не пышешь здоровьем.

Я только что потеряла сестру.

И я, как ни забавно. Улыбка кромсает его лицо и мигом пропадает бесследно. Двое нас осталось, как ты понимаешь.

Он идет за постельным бельем. Его нет довольно долго, но, когда он возвращается, она сидит на краю кровати, ждет его и возобновляет разговор, как будто он не прерывался.

Раз так, Антон, может быть, мы придем к согласию по одному вопросу.

По какому?

Саломея. Дом Ломбард.

Он медленно опускает простыни на кровать. До сих пор, изумленно говорит он. Ты до сих пор.

Да. Я до сих пор.

Мы непременно должны именно об этом в первую очередь?

Она сама удивлена, сама захвачена врасплох тем, как много он для нее значит, этот зарытый давний вопрос. Она часто все эти годы думала о Саломее, конечно, думала. Всякий раз, когда она мысленно наведывалась домой, или нет, уже не домой, на ферму, всякий раз, когда она оказывается мысленно на ферме, там ее встречает множество камней преткновения, и Саломея один из них. И никогда-то этот камень не получит своего законного места, сколько его ни ворочай.

Я ненадолго тут, говорит она.

Я имел в виду этим заняться. Правда. Но… не знаю, жизнь помешала.

Понимаю, миролюбиво говорит Амор. Но почему бы не заняться этим сейчас?

Что, прямо в эту минуту? Момент не самый подходящий, сама наверняка видишь. Но мы сделаем, говорит он. Не сомневайся. Ничего сложного. Мы решим этот вопрос.

До моего отъезда?

Может не хватить времени. Но даже если не хватит, ведь это не так важно, правда? Мы можем довести дело до конца дистанционно. Нет такой срочности, чтобы ради этого все бросать. Особенно перед тем, как ехать в церковь. Ты лучше приготовься.

Выходит как бы не спеша, но, едва скрылся из виду, рывком наверх, в свой кабинет, чтобы еще раз внимательно посмотреть на земельные планы, которые он извлек из общего беспорядка и разложил на полу. Уставился сейчас на эти планы с алчностью и страхом, как будто на них во всю ширь развернулась славная империя.

Там-то его и обнаруживает Дезире, вернувшись со своей йоги в Центре души и тела. Даже длительный сеанс пранаямы не избавил ее сегодня от неуемного беспокойства, она в каком-то лошадином состоянии, притоптывает, фыркает и трясет гривой. Отчасти, вероятно, предменструальные дела, но вдобавок на нее действует вся эта негативная и деструктивная энергия, исходящая от семейной кармы мужа. Чем они все так отличились в прошлых жизнях, что от них столько нехорошего в нынешней?

Она здесь?

Антон выведен из глубокого забытья. Да. Она здесь.

И…

О, говорит он. Да, все хорошо.

Ладно, надеюсь, она не думает, что я стану готовить для нее особо, раз она не ест мяса. Этого не будет. Дезире не первый раз заговаривает на эту тему, вопрос постоянно ее занимает с тех пор, как она узнала о предстоящем приезде Амор. Золовка не присутствовала на ее свадьбе три года назад и не выразила никакого сожаления по этому поводу. Кроме того, от многих приходилось слышать, что она якобы очень красива, чувствительная тема для Дезире в последние годы. О-о, это она?

Где?

Его жена подошла к окну, на котором жалюзи вечно опущены, и выглядывает в щель между пластинками. Там, внизу, беседует со служанкой у веревки с бельем.

Гм-м, крайне подозрительно. Две женщины обнимаются, несанкционированная межрасовая нежность, а тем временем нижнее белье колышется и танцует под неощутимым дуновением ветра. Ага, это точно она.

Не такая уж красавица.

Ну, приувяла малость, есть такое.

Да? Гм-м-м. Дезире стала к ней чуть более благосклонна. А делают-то они там что вдвоем?

Революцию замышляют, говорит он. Они там и правда как-то по-конспираторски переплелись. Даже отпустив друг друга, не отпускают все равно. Разговаривают очень доверительно, держатся за руки, головы почти соприкасаются. Она всегда водила дружбу с низшими слоями, сестренка моя. Нет, не совсем то. В смысле, не политика у нее в голове. Ее к жертвам тянет, к самым слабым, чем слабей, тем лучше, чувствует, что должна им возместить все исторические несправедливости, и между этими двумя какой-то нечестивый союз. Бог его знает, что там у них.

Ладно, говорит Дезире, слегка заскучав, если она не ждет особых блюд…

Саломея пришла в своем церковном, и ей самой, она вспомнила, пора переодеться для вигилии. Ни разу не была на траурных службах у католиков, что туда надо надевать?

В священнике, когда он появляется сегодня во всем своем многослойном облачении, есть что-то от павлина. Гляньте-ка, вон он выходит из своего симпатичного дома позади церкви, неужели не чувствует себя глупо в этом наряде? Его желтый «фиат» припаркован на дорожке. Он готов уже сесть в машину, но замечает бездомного, сидящего на бордюре с той стороны.

Ты не должен мочиться в кустах вокруг церкви, говорит священник. Очень прошу.

Больше не буду, обещает Боб.

И нигде около церкви не делай свои дела. Но, проявляя сочувствие к невзгодам неимущих, добавляет: делай там, подальше где-нибудь.

Он опаздывает уже на траурную службу в церквушке при похоронном бюро, ехать, правда, недалеко. Невеселое помещение, тесное, с низким потолком, он хорошо его знает, и, судя по количеству стоящих там машин, оно все заполнится людьми. Хорошо, что для таких, как он, отведено специальное парковочное место, ему не надо поэтому идти издалека, и он, блистая убранством, подходит к церковным дверям даже без опоздания, ну, почти без.

Когда ты в священнических одеждах, лучше ощущается весомость сана, сама их тяжесть на тебя действует. Безусловно, он оставил позади малейший намек на того полуночного себя, моргающего, завернутого в халат, из-под которого торчат безволосые щиколотки, и все же предпочел бы не встречаться с мужем, с Джейком, но он один из носильщиков гроба, и поздороваться с ним, разумеется, надо, впрочем, у обоих получается обойтись полуулыбкой-полугримасой.

Это снаружи, на ступеньках, в тревожных сумерках. Гроб в боковом помещении, и носильщики дожидались под открытым небом. Теперь они идут внутрь, чтобы поднять гроб и поднести к дверям, где священник встречает его, окропляя святой водой.

Тут не обошлось без еще одной небольшой неловкости. Дин, первый муж Астрид, вынужден стать носильщиком против своей воли. В последний момент ему приходится заменить Вессела Лоубшера, который заблудился и не пришел к назначенному времени. Раскрасневшийся и негодующий, круглый маленький Дин де Вет, он еще круглее прежнего сейчас, занимает место у правого переднего угла напротив второго мужа, узурпатора, которому он ни за что и никогда даже единого слова не скажет и в лицо не взглянет.

Тем не менее по доброте своей натуры он согласился нести гроб. Ради близнецов в первую очередь. Не может простить Астрид страданий, которые она ему причинила, тяжелее всего было то, что она забрала детей. Смешная, однако же, штука жизнь. Нил и Джессика после похорон поедут в Баллито жить, сколько им до взрослости осталось, с ним и Шармен. Этакая перекореженная справедливость посреди всех незаслуженных бед.

Было, к счастью, решено, что гроб будет закрытым, слишком жестоко пострадала погибшая, и они с суровой торжественностью, влекомые накатывающей волнами органной музыкой, вносят его в церковь и бережно ставят в передней части, ногами в нужную сторону. Гроб сейчас под белым покровом, звучат необходимые слова на латыни, кладутся цветы, ритуальные жесты множатся, курения, гимны, молитвы – все направлено на тело в гробу, сопровождает его в пути. Куда? Это, похоже, пока еще вопрос, поэтому услышь нас, Господи, смилуйся, молим Тебя, над душой сестры нашей Астрид, избавь ее от Чистилища, по крайней мере от долгого пребывания там, и уж точно от другого места. Она настрадалась достаточно, она не заслужила худшего.

Отец Бэтти избрал своей темой историю Каина и Авеля. Сегодня вечером он настроен глубокомысленно и праведно, чему способствовало вчерашнее, когда этот бродяга у него на глазах мочился в цветочную клумбу около церкви. Воистину варварство у наших врат, сатанинский темный потоп угрожает брегам нашим, и так далее и тому подобное.

Глас благочестивого отца весьма звучен, событие требует трагического регистра. Я должен вам признаться, братья и сестры, что порой не ведаю, где мы обитаем, в Эдеме или в земле Нод. Наша прекрасная, изобильная страна выглядит как Рай. Но бывает так, и сейчас одна из этих минут, когда охватывает чувство, будто мы изгнаны, будто мы скитальцы среди семени Каинова, будто Господь отвратил от нас Свой лик… Он продолжает в этом же духе, но кто может долго такое слушать, моральная нота слишком высока для человеческого уха, а голос у него к тому же слегка писклявый. Он немного перевозбужден – похоже, потому, что не получается полностью подавить неприятную мысль, которая так и не ушла, мысль о том, чего он не сделал. Гораздо проще винить Каина! Большинство испытывает облегчение, когда он закругляет метафору, призвав собравшихся быть сторожами брату своему и вернуться в священные пределы первоначального сада, где, несомненно, пребывает Астрид. А теперь помолимся вместе, братья и сестры.

Йа, говорит Антон в машине на обратном пути, мы живем в изгнании, в земле Нод, в Ноддиленде… Потом едут молча, скользят вперед по узкому желтому желобу, высвеченному фарами. На ферме все расходятся кто куда: Саломея идет к себе по тропинке вокруг холма, Дезире поднимается в спальню, а он проскальзывает в гостиную, к шкафчику с выпивкой. Нервам анестезия нужна.

Обернувшись, с удивлением видит, что Амор последовала за ним. Хочешь глотнуть, сестренка? Нет? Еще одно из удовольствий жизни, в которых ты себе отказываешь? Боль испытывать – это правдивей?

Нет, говорит она, присаживаясь на диван. Просто больней.

Вот именно, и без всякой необходимости. Почему ты должна вечно страдать? Ну-ка, давай я тебя обслужу. Наливает рюмку вина и подает ей. Возьми, возьми. Ослабь маленько гайки.

Она в нерешительности, но затем берет рюмку, улыбаясь крохотной кривоватой улыбкой. Такой, значит, ты меня видишь? Затянутые гайки и боль? Ничего-то ты обо мне не знаешь, Антон.

Не совсем так. Кое-что знаю. Я же был тут, когда это случилось. Молния!

Это было давно. А потом я уехала отсюда.

Он серьезно на нее смотрит некоторое время. Хорошо. Может, ты и права. Я никогда не уделял тебе должного внимания. Но мы можем это исправить. Выпьем за то, чтобы начать сызнова.

Он поднимает рюмку, пьет. Смотрит, как она осторожно делает то же самое. Потом она опять ее поднимает.

И, если ты правда так настроен, давай теперь выпьем за дом Саломеи.

Он испускает театральный вздох. Я сказал, что займусь этим.

Ты и девять лет назад так сказал.

А знаешь-ка что, говорит он, как будто ему только сейчас пришло в голову. Давай поможем друг другу. Подожди секунду. Он рывком поднимается и бросается наверх, в комнату Амор/свой кабинет, а затем спускается с земельными планами, свернутыми в трубку. Раскладывает на полу гостиной, прижимая углы бутылками со спиртным. Вот здесь, вот эта вот часть. Тук-тук-тук пальцем. С самого краю, бесполезный кусок земли. Никому не повредит.

Примыкает к церкви Алвейна Симмерса. Им может повредить.

Ну, йа. Им может. Но не нам, а все остальное не важно.

Она опять наклонила голову набок, глядит на него с любопытством. Я думала, мы говорим про Саломеин дом.

Ты правильно думала. Но мы можем встретиться с адвокатессой и убить двух зайцев…

Как заяц номер один связан с зайцем номер два?

Э-э, восклицает он, доливая себе. Раз мы сызнова начинаем, мы должны помогать друг другу!

Нет.

Гм?

Не-ет, повторяет она медленно. Нет, этого я не могу.

Но почему?

Антон, говорит она, это не баш на баш. Дом был обещан Саломее. Почему ты не хочешь отдать его ей?

Если я отдам, ты согласишься?..

Нет.

Его самообладание дает трещину, он уже сворачивает листы. Почему нет? Какой благородный мотив на сей раз?

Ты надумал продать эту часть земли, потому что хочешь насолить церкви. Это твой единственный мотив.

Это не единственный мотив, но, будь даже и так, что с того? Он в холодной ярости уже, обнажилась сталь. К этому человеку ты должна испытывать такую же ненависть, как я.

Но я не испытываю.

Что ж, может быть, тебе стоит спросить Саломею, что она думает. Не будет продажи, не будет дома, вот мое условие.

Что бы она ни думала, говорит ему Амор, наша мама хотела передать ей дом Ломбард. Это было ее последнее желание, и Па согласился. Он обещал.

Это твои слова.

Я там была.

Это твои слова.

Я лгу, по-твоему?

Не знаю. Ты лжешь или нет?

Впервые сейчас она слегка колеблется. Не лжет, нет, конечно. Но правду ли она говорит? Почти уверена, что да, но не абсолютно. На попятную, однако, не идет. Это часть перемены, которую он видит в ее лице, что-то твердое и неуступчивое. Раньше этого не было. Та слабость ушла.

Нет, говорит она. Я не лгу.

Он кивает, трубка бумаг у него под мышкой. Ладно. Не хочу стать причиной твоего первого нравственного падения. Стоит начать, дальше по наклонной, мне ли не знать. Он вздыхает. Бог с ним, откланиваюсь. Спокойной ночи.

Уходит. Она слышит, как он идет по коридору. В шагах чувствуется неуверенность, но назад он не поворачивает. И момент тоже не вернется, это ко всем, конечно, моментам относится, хоть и не в равной мере.

Одна в кабинете Па, эта комната никогда ничем иным для нее не будет, она ложится, закрывает глаза и пытается найти внутри себя место, не продуваемое холодным ветром. Не может. Зябкий ветер поднялся и там, за окнами, он дергает черепицу и пробует открыть двери, и занавески всё никак не повиснут спокойно.

Проблема, думает она, в том, что я так толком и не научилась жить. С чем бы ни столкнулась, мне всегда или слишком мало, или слишком много, мир тяжко на меня налегает. Но, напоминает она себе, я уже получше справляюсь! Она обнаруживает это в себе последнее время, все чаще обнаруживает: делать то, чего требует чувство, но делать это легкой рукой.

Хотя сейчас, увы, не такой момент. Жизнь и смерть надавили сегодня сильно, ни от той, ни от другой нет защитного средства. А завтра продолжение. Может быть, вообще ошибкой было приехать. Об этом, конечно, поздно сожалеть. Но, лежа без сна на жесткой и узкой кровати, Амор решает сократить пребывание на день. Она уедет завтра утром после мессы, может быть, даже не дожидаясь конца, молча уедет, никого не предупреждая, и с братом говорить больше не будет. Не сердится на него, просто хватит. Если только он не…

Утро отличное, тихо, ясно, осенний день из лучших, какие бывают в Высоком Велде. Идеальная погода для похорон! Отец Бэтти часто бывает бодр в таких случаях, ведь, в конце концов, любит он говорить родным, нет повода печалиться, когда Бог призвал к Себе возлюбленное дитя. Пресность таких утешений створожила пресловутое молоко сердечных чувств у многих из его паствы, но что ему до этого, когда он сам так благодушествует?

И как же не благодушествовать, когда впереди большая заупокойная месса, всеми своими каноническими ступенями и переходами напоминающая богато убранную анфиладу, сквозь которую ты должен прошествовать? Тимоти Бэтти гуще проникнут сознанием своих несовершенств, чем он обычно показывает, но редко когда он чувствует в себе такую безошибочность, как в эти минуты, возвышаясь над горюющей толпой и творя Божий обряд.

Еще раз мы все нехотя, против воли собрались в церкви. Бывают моменты, когда клан сплачивается теснее, если не душевно, то физически, когда мы встречаемся взглядами, сидя в наших окопах. Сварты большей частью держатся вместе, хотя мы сильно к этому времени поредели, так сильно, что все уместились на первом ряду скамей, Амор, Антон, Дезире и разные дальние родственники, трудно их отличить от всех остальных. Ибо ничего необычного, примечательного в семье Свартов нет, они очень похожи на семью с одной или другой фермы по соседству, о да, просто заурядная кучка белых южноафриканцев, не верите – послушайте, как мы разговариваем. Голоса ничем не отличаются от других голосов, мы издаем такие же звуки и рассказываем такие же истории, наша речь как бы придавлена подошвой, такой акцент, согласные обезглавлены, а гласные расклепаны. Что-то в душах ржавое, в дождевых подтеках, щербатое, и через голоса это выходит наружу.

Но не говорите, что мы не меняемся! Потому что угадайте, кто еще сегодня в первом ряду, какая почетная родственница. Глядите, как далеко мы продвинулись в этой стране, чернокожая нянька сидит вместе с семьей! Спорим, Саломея никогда, даже в Первой Ассамблее Откровения Высокого Велда, не была окружена такой красотой, хотя она воспринимает ее только как золотую капающую мазню, чему виной катаракта, придающая ей умудренный, отрешенный вид.

И мало того, она не одна тут с черной кожей! Если посмотрите вон туда, но не прямо сейчас, чуть позже, то увидите того популярного политика, лучше обойтись без фамилии, из-за этих прищелкиваний языком она труднопроизносима, но он, поверьте, сейчас на коне. У него общий бизнес с мужем Астрид, все понятно, и тем не менее очень мило с его стороны, что он здесь, благородный жест очень занятого человека.

И он не единственный политик здесь! Впрочем, отец Дезире официально из политики ушел, и в любом случае его присутствие не всем может прийтись по душе, учитывая обстоятельства. От того, что прозвучало на заседаниях Комиссии правды и примирения, мурашки по коже, но, в конце концов, дурная слава – тоже слава, и, взглянуть на него, – обычный старый дядюшка, вид вполне безобидный, может сойти за торговца мебелью в провинциальном городишке. Вероятно, тут не по доброй воле, заставила прийти жена, гладкая, как мороженое на палочке, платиновая седина, сорок пять подтяжек лица и сногсшибательные туфли на каблуке.

Но хватит, да, мы радужная нация, и это видно по собравшимся в церкви, смешанный, пестрый, беспородный состав, людям не по себе и беспокойно вместе, как элементам-антагонистам из периодической таблицы. Но священник обращается ко всем и каждому одинаково, льет на них свою латынь, не проводя различий, Requiem aeternam dona eis, Domine[47], непрозрачность Бога соединяет всех ненадолго, прежде чем Его ясность разделяет вновь.

Вперед, на выход. Из церкви через боковые двери на кладбище, где земля уже готова, уже открыла рот. Нет нужды останавливаться на дальнейшем, на том, как опускают гроб, на последних горестных, надрывных прощаниях и всем таком. Это очень старая сцена, старейшая, может быть, из всех, и в ней нет ничего оригинального.

Боб, бездомный, разумеется, видал такое уже. Из своего наблюдательного пункта на противоположном углу он в разные дни замечал примерно одно и то же, толпу, собравшуюся у прямоугольной ямы и роняющую туда слезы. Но сегодня, пожалуй, чуть-чуть иначе, столько потусторонних сущностей примазалось к этому сборищу, куда больше обычного. Он видит, к примеру, извилистое нечто, присосавшееся к священнику, тем временем какая-то мохнатая мелюзга шныряет между надгробиями, и в воздухе порой проносятся крылатые существа. Много всего делается сейчас на кладбище.

Амор уходит первая. Она заранее из дома, никому не говоря, заказала по телефону такси и сейчас, совсем немного не дождавшись конца, спешит к условленному месту со своим рюкзачком. Проходит мимо Боба, и он глядит на нее с близкого расстояния, но к этой ничего такого не присосалось, только слабое ровное свечение от нее идет, вроде как мягкое голубое пламя.

Доброе утро, говорит ей, сияя, Альфонс. Она все эти годы после похорон Па хранила его номер, и невероятно, но он по нему ответил. Его жизнь улучшилась, как и его английский, и он уверенней стал ориентироваться на улицах Претории. Она садится в такси и уезжает, оставляя позади похороны, которые сейчас уже, должно быть, окончены, толпа расходится. Боб смотрит, как люди и сопутствующие организмы растекаются волнами в разные стороны от кладбища, довольно приятный для его глаз общий рисунок, надо сказать. Но беспокоит Боба с тех пор, как он впервые увидел его ночью пару дней назад, один определенный мужчина, он выглядит самым печальным человеком на свете. Он перемещается медленно, уставив глаза в землю, и, проходя мимо Боба, поднимает взгляд.

А ты в курсе, спрашивает его бездомный, что у тебя кое-кто на спине едет?

Кто?

Существо. Ухватилось за тебя. Щупальцами.

Что ты мелешь, говорит Джейк, ужаснувшись.

Я вижу всякое, говорит ему Боб. Много чего вижу, меня не проведешь.

Что ты видишь?

На спине у тебя существо. Очень большое, и много рук у него. В смысле, щупалец.

Джейк остановился, дальше не идет. Он псих, конечно, этот бездомный, но то, что он описал, почему-то похоже на правду. Что-то большое и темное прицепилось к Джейку, он чувствует тягу присосок.

Снимешь с меня?

Боба это веселит. Братан, ты сам только можешь снять!

Не знаю, как.

Не могу помочь. Об стенку попробуй поскребись.

Джейк торопится домой. Не надо было начинать этот разговор, но он открыт сейчас для сигналов оттуда, для любых сигналов вообще. Несколько дней назад и подумать бы не мог, но иногда привычное уходит очень быстро. Все, что ни вздумаешь, может оказаться правдой.

Дома он ищет, с кем бы поговорить, какого-нибудь близкого родственника, лучше родственницу, но вынужден довольствоваться шурином, который открывает на кухне шкафчик за шкафчиком, вероятно, в поисках спиртного. Он хотя бы честно ответит, можно не сомневаться. У меня есть на спине что-нибудь? спрашивает Джейк.

На спине?

Мне бездомный около церкви сказал, что у меня к ней что-то приклеилось.

А, чушь собачья, говорит Антон. Он просто чокнутый, скорее всего.

Джейк внушает кое-какую тревогу, он, похоже, совсем не справляется. Прямо-таки сам не свой сейчас. Вот он стоит, к спине многими щупальцами прицепилась некая потусторонняя сущность, дом полон людей, которые пришли поддержать его в тяжелую минуту, а он стоит и пытается понять, реально все это или нет.

Мне надо тебя спросить кое о чем, говорит он.

Спрашивай.

Ты знал, что у Астрид была внебрачная связь?

Нет.

Правду говоришь? Не знал?

Антон качает головой. Нет, он не знал. Невероятно! Но с кем?

Я надеялся, что ты мне скажешь.

Нет, не скажу. Не знаю. Жаль.

Антон смотрит на негнущуюся, деревянную фигуру зятя, которая медленно отплывает, как палка, брошенная в реку, и испытывает редкий момент жалости к ближнему, хотя даже сейчас у этой жалости ледяная кромка. Без холодных вопросов не бывает правдивых ответов. А без правды нет знания.

И спиртного нет ни в одном шкафу. Ну что за человек этот Джейк! Антон на кухне один, некоторое время медлит, не готовый еще к светской беседе, и думает о сестре. Нет, не об Астрид, а о младшей. Заметил, как Амор выскользнула из церкви. Заметил, потому что знал, что она так поступит, чувствовал это заранее, до того даже, как она выдала себя утренним молчанием и рюкзачком. Чего не ожидал, это как сильно он опечален, хотя сантименты же всего-навсего, ну, не попрощалась она с ним, подумаешь. Можно будет позвонить ей в любой момент, устроить сюрприз, сообщить новость, мол, привет, Саломея получила свой дом. А что, может, даже и сделаю так. Возьму и сделаю.

Сейчас он просто хочет домой, но нельзя так рано, надо совершить положенный обход. Войти в гостиную, отыскать какую-нибудь семью, чтобы затеять с ней склоку. Тратит немножко времени на разговор с тетей Мариной в инвалидном кресле, вернее, с тем, что от нее осталось, с чем-то полурастаявшим и оплывшим, как старая свеча на блюдце. Еще не восемьдесят, но после того, как эмфизема догрызла Оки, она быстро стала сдавать. Взяла его ладонь и гладит, гладит, это новое у нее. Сантименты и слюни старой карги. Ужас, чистый ужас.

Дома за ней сейчас присматривает его никчемный двоюродный брат Вессел, который извиняется и извиняется за вчерашнее. Что с ним такое? Из дома он почти не выходит и палец о палец не хочет ударить, чтобы прокормиться. Потерял уже все волосы, даже бровей почему-то нет, и, поскольку сидит в четырех стенах, бледен, как брынза. Даже в такой день на нем, как всегда, что-то вроде восточного халата, долгополое и развевающееся, под чем, можно предположить, никаких трусов нет. Его внешний вид очень сильно отвлекает от его слов, трудно на них сосредоточиться, а он все талдычит про свой злополучный телефон, который завел его не туда. Я так виноват, мне так неловко…

Из-за чего? Я не понимаю.

Я должен был вчера быть носильщиком, но я заблудился. Мой GPS привел меня не в ту церковь!

О, ничего страшного… Антон отмахивается, ему без разницы. Все вообще без разницы, хотя надо делать вид. Едва избавился от чудаковатого двоюродного братца, как ему на смену пришли контуженые племянник и племянница, Нил и Джессика, дети Астрид. Им сейчас ехать в Баллито. Смотрите в оба, носа не вешайте. Позвоните мне как-нибудь! Пока!

За их круглыми лицами с крапинками подростковых прыщей многое кроется, многое бурлит, но наружу почти не выходит, и потому у них мало запоминающихся отличительных черт. С тех давних пор, как они, всего только семилетние, увидели на ферме мертвого дедушку, в обоих впечатался первобытный страх, боязнь стать в конце тем же самым, чем-то восковым, окоченевшим и необитаемым, и нынешнее знание, что такая же участь постигла их мать, лежащую сейчас под землей на церковном кладбище, пришибло их обоих вновь почти одинаково, как часто бывает с близнецами по сложным причинам. Вдобавок оба они знают, что их жизнь сейчас изменится необратимо и ничего с этим поделать нельзя, что их заберут из одного состояния и перенесут в совершенно другое в самой середине их подростковых лет, на самом гормональном пике, вовсю продуцирующих кожный жир, волосы и половое влечение. Жуть как все это несправедливо! Пока!

Чего они от него хотят? Для чего вообще семья? Интересный вопрос, в котором Антон решает покопаться позже, когда доберется до своего дневника. От этих мыслей его отвлекает жена, она говорит вполголоса, что долго они тут уже, давай поедем. Она хочет, чтобы Маугли, человеческий детеныш, помассировал ей чакры, а Антон хочет ви´ски, которого, увы, нет в безалкогольном жилище Джейка. Ей тантрическая змея, ему зеленый змий, каждому свое, справедливо, поэтому да, сладость моя и свет мой, еще минута, и мы поедем, только давай сперва со всеми попрощаемся. Глядите в оба, свистните, если что нужно. Не будем терять связь, хорошо?

По дороге домой он спрашивает: а ты знала, что у Астрид внебрачная связь?

Нет! Дезире искренне удивлена. С кем?

Это-то и вопрос. Думал, ты, может быть, знаешь ответ.

Она мотает головой. Шокирована, конечно. Хотя, если подумать, гм-м, не такое уж и потрясение. Но от кого ты слышал?

От ее мужа.

От Джейка? Он не в себе сейчас, ты же видишь.

Антон соглашается. Слегка не в своем уме, а какой, кстати, ум у него свой? Надо будет его как-нибудь поскорей в гости позвать, проявить заботу.

Он и правда пару месяцев спустя звонит Джейку и приглашает заглянуть на ферму. Поужинать, выпить и провести вечерок, видимость сохранения теплых уз, но еще и узнать, во что обойдутся электрический забор вокруг дома и, может быть, кое-какие инфракрасные датчики в саду. Не такой уж плохой вышел ужин, по меньшей мере с точки зрения Антона. Мир трезвенников со всеми его болячками и травмами неопределенно забавляет его последнее время, и его поминутно разбирает смех, в особенности потом, ночью.

Джейка мучит все тот же старый уже вопрос. Если бы только имя, фамилию его узнать, говорит он им.

Зачем? спрашивает Антон. Как это поможет?

Я ничего не хочу ему делать. Я просто знать хочу. Прямо сейчас подозреваю всех. Даже ее подруг. Если точно буду знать, то боль пройдет.

Да не пройдет она! Как ты не понимаешь? За этим вопросом идет следующий, Почему, или Когда, или Где, а за ним следующий…

Может быть, бесстрастно соглашается Джейк. Но все-таки я хочу знать.

Дезире театрально хлопает по столу. У нее есть решение! В ее группе, в которой она медитирует в Рюстенбурге, есть одна пожилая женщина, она медиум, она может поговорить с Астрид и спросить, как его зовут.

Джейк воспринимает это всерьез, а Антон покатывается со смеху. И как она будет беседовать с Астрид, по мобильному? Там обычные тарифы или особые?

Через своего вожатого, конечно. Дезире настолько погружена в драму Джейка, что на мужа обращает мало внимания. Сейчас эта женщина, ее зовут Сильвия, коммуницирует через одного египтянина, который жил в Александрии в начале прошлого века. Он свяжет нас с Астрид.

Но ведь Астрид не говорит по-арабски. Или он пользуется субтитрами? Антон чуть не лопнул, едва не обмочился от хохота. Но притом странно тронут серьезностью Джейка, силой его желания получить ответ. Как далеко бы Джейк зашел, если бы мог, чтобы его добыть? За грань могилы, судя по всему. Могила за гранью могилы! Замогильный мобильный! Антону надо рвануть наверх, в кабинет, чтобы это записать и потом, может быть, использовать в романе.

И, само собой, кончается тем, что Дезире договаривается с Сильвией, которая на своем сайте обещает сдернуть ради тебя покров, и в одно обычное буднее утро везет к ней Джейка. Дом малопримечательный, не слишком опрятный, довольно запущенный, в чем-то похожий на саму Сильвию – женщину плотного сложения, седоватую, с длинными грязными волосами и резким голосом, ничего такого духовного, спиритуалистического не видно ни в ней, ни в обстановке. Джейку нравится эта безыскусность. Не то что прежние варианты, он пробовал кое-что уже, там по большей части цветистость и фальшь. Они садятся у нее в гостиной на продавленный коричневый диван с салфеточками на подлокотниках. Она спрашивает, что его к ней привело, хотя вся история уже ей рассказана.

Эм-м, говорит Джейк. Моя жена умерла шестьдесят два дня назад.

Сильвия возмущена. Никогда не произносите этого слова! Оно очень сильно расстраивает ушедших.

Какого слова? Он не понимает, о чем она.

Даже вымолвить не могу. Такого просто не существует!

Наконец до него доходит. Смерти не существует, вот что она имеет в виду. И от ее негодования ему делается как-то теплее.

Моя жена… ну… ушла? И мне трудно это принять. У меня остались вопросы…

Есть у вас что-нибудь с собой, что принадлежало ей? Что она, может быть, носила или держала при себе?

Есть, потому что она уже сказала ему по телефону, чтобы принес такой предмет. Кое-что из личных вещей у Астрид, конечно, насильно забрали, и они разошлись по разным местам, принадлежат другим людям сейчас. У неодушевленных предметов своя жизнь, знали бы вы, как далеко они оказываются… Но он нашел на тумбочке с ее стороны кровати ее очки для чтения и теперь носит их с собой повсюду.

Он кладет их в маленькую ладошку Сильвии. Она смыкает пальцы, закрывает глаза, мычит и бормочет себе под нос. Раскачивается взад-вперед. Открывает глаза.

Мустафа мне говорит, сообщает она ему, что ваша жена в безопасности. Она хочет, чтобы вы знали, что у нее все хорошо.

Он кивает, едва осмеливаясь дышать.

Я ее вижу, она стоит у водопада, кругом лес. Солнце теплое. Она счастлива, ей ничего не угрожает.

Это хорошо, отзывается он.

Ваша жена говорит, если вам когда-нибудь придется отправиться в долгое путешествие, то нужна будет крепкая обувь. И держитесь ближе к реке.

Понятно, кивает он. Буду стараться.

Там с ней кто-то еще. Мужчина. Он всячески ее опекает.

Кто он? спрашивает Джейк, подаваясь вперед.

М-м-м. Сильвия опять опустила веки, она крепко сжимает очки Астрид. Со стороны кажется, пытается расслышать далекий голос сквозь облака помех, и она на самом деле примерно так это ощущает, она словно бы прислушивается к плохому радиоприемнику, выхватывая из треска отдельные слова. Высокий. С бородой. Очки? Напоминает это кого-нибудь вам?

Имя, говорит Джейк. Может ваш вожатый узнать имя, фамилию?

Эм-м-м. М-м-м. М-м-м. Мустафа пытается добыть информацию.

Ну как? Есть что-нибудь?

Может это быть Роджер? Говорит вам что-нибудь это имя?

Я не знаю никого по имени Роджер.

Ричард? Она выходит из транса, открывает глаза. Ричард, я думаю, но было не очень отчетливо. Возможно, Роберт. Что-то в таком роде. Не знаю. Мне очень жаль, но сегодня есть препятствие, путь перегорожен. Может быть, попробуем еще раз в ближайшее время?

Когда они возвращаются на ферму, Антона там нет, но позже вечером Джейк звонит шурину. Тебе имя Роджер говорит что-нибудь?

Что-что? Связь плохая, то слышно, то нет, и Антон не уверен, что правильно разобрал.

Был у Астрид знакомый по имени Роджер? Или, может быть, Роберт, или Ричард? Близкий друг, которого бы так звали.

Не в ту степь тебя понесло, совсем не в ту, пытается втолковать ему Антон, но связь уже прервалась. Роджер/Роберт/Ричард, надо же. Бедняга почти уже того. Надо бы взяться, уделить ему время. Не говоря уже о детях, о племяннике и племяннице, о невинных этих суденышках, отплывающих, как говорится, в будущее, и так далее, хотя с трудом припоминаю, как их зовут. Положено печься, но лишь бы развлечься. Форма имеется, форма приятна, а содержанье абстрактно. Оно – дым. Впрочем, формы обычно хватает.

Антон сейчас дома один, вся прислуга ушла, жена поехала на йогу. Собирался несколько часов работать над романом, но мотор сегодня не фурычит, и силой с ним ничего не сделаешь. Лучше просто не давать нервам воли, глушить их как следует. Вот почему у него в одной руке стакан с виски, в другой половина косяка. Уже изрядно под кайфом и здорово пьян, а впереди еще не один час на углубление состояния.

Звонит его телефон. Опять Джейк. Нет, не могу сейчас разбираться с его бзиком, мне со своим бы разобраться. Выключает звук и опускает телефон в карман. Пытается вспомнить, что он делал. А, да. Искал что-то. Вновь принимается бродить, пошатываясь, из комнаты в комнату, зажигает свет, ищет, ищет, но, вот гадство, что же именно, запамятовал. Если взгляд упадет, вспомнит. Что бы это ни было, оно нужно ему, или было нужно, когда начал искать, а раз так, понадобится в будущем. Но ничего страшного, найдется с секунды на секунду. Вот-вот найдется.

Антон

Антон в блужданиях по своему дому. Электричества опять нет, в четвертый раз вырубили за неделю, а генератор запустить нельзя, кончился бензин, поэтому ничего не работает. Он мог бы поделать что-нибудь полезное руками, скажем, лестничные перила починить или заменить разбитые плитки дворика, но он не в настроении. Он редко когда в эти дни в настроении для чего бы то ни было.

Государственный праздник сегодня, День примирения, или как он там сейчас зовется, так что персонал гуляет. Они поднатаскались насчет своих прав и требуют прибавки за работу в выходной, хотя главное их желание – остаться дома и набухаться вусмерть. Как и у меня.

И Антон уже добрых два часа продвигается к этой цели, кочуя из комнаты в комнату с бутылкой в руке и пытаясь перестать думать. А подумать-то есть о чем. Да нет же, нет, скверная полоса у тебя, вот и все, хотя ощущается, будто всегда так было. На самом деле только, дай бог памяти, с четверга, что ли? Ты когда чертову уйму денег просадил в Сан-Сити? Глупо, да, глупо, глупо. На прошлой неделе? Или на позапрошлой? Одно из скверного – что теряется время, ушло чувство времени и последовательности событий, хотя не ври себе, Антон, это не вчера появилось. Все на свете не вчера появилось. Вот в чем беда с этим миром, он не оригинален, никаких тебе сюрпризов из шляпы, повторяется и повторяется, мелет одно и то же, как выжившая из ума старая тетушка. Раз за разом, так устал от этого. А рассказывала я тебе… Да, рассказывала, поэтому заткнись на хер.

Антон наедине со своими мыслями в слишком большом для него и разваливающемся доме. Полагалось бы чем-нибудь заняться, но не очень-то занимается, потому что Зачем? Вязкая размытость, стертые как бы края, это зрение мое шалит или мозг? Неплохая строчка, надо бы записать, пока не забылась.

Может, выскочить куда-нибудь выпить? Он и так уже пьет, но всегда лучше в компании, проветриться маленько. В одиночку пьют одни алкаши, не хотел бы, чтоб меня за алкаша принимали. Гнар-р-хар-р-хар, как этот пес в комиксе говорит.

Антон за рулем пикапа, пытается выехать со своей территории. Такой геморрой открывать и закрывать за собой ворота, сначала около дома, затем перед выездом на шоссе. С кодами и ключами и в трезвом-то виде поди разберись, а сейчас он далеко не трезв и чуть позже, погнав в город, сомневается, запер ли снова второй висячий замок. Черт с ним, не возвращаться же. Он на новом шоссе, оно платное, но быстрое, никаких тебе светофоров, и добавочный плюс, что не ехать мимо жуткой громадной церкви Алвейна Симмерса, хотя верхушка шпиля и пролетает на отдалении. Поднимает в ее честь, протянув руку к соседнему сиденью, открытую бутылку «Дэниела». Твое здоровье, паразитка, твое здоровье, старая сука. Пережила своего создателя и процветаешь, вижу, как ни в чем не бывало.

Только три часа дня. Пардон, уже пять вечера. Он в заведении, куда последнее время зачастил, в более-менее сносной части Аркадии. Тут тоже нет электричества, но у них генератор, и над головой тускло и дергано светятся лампы. Своеобразное местечко, непонятно, что ты тут забыл, но этим-то ему и нравится. Сумрачное освещение нравится, и желтые обои, и претензия на элегантность, хотя посетители в эти дни, прямо скажем, не высший сорт. Блистательных личностей среди них не ищи, но, с другой стороны, состояние, в котором пребывают здешние, у всех примерно одно, общее, а любая общность благотворна, уютна. Да, дошло уже до этого.

Семь вечера только. Пардон, восемь двадцать. Дезире вернется с йоги, по всей вероятности, с Маугли на поводке, так что домой торопиться смысла нет. Еще раз то же самое, бармен. Чуть больше льда.

Антон в кабинке туалета, мочится. Не вполне понимает, как здесь очутился, трудно вспомнить, хотя само это занятие чуждо лжи по сути своей. Как и опорожнение кишечника. Никакими светскими манерами тут не прикроешься. Вся дипломатия должна происходить на толчке. Застегивается, и его точно ветром сносит к зеркалу. Господи, что у меня с лицом-то, кто его так? Где золотой мальчик, которым я был, кто его спрятал под этой покорябанной металлической маской?

Так, быстро наружу, обратно в бар. У стойки новый посетитель, скучный на вид пожилой чувак, он пялится и пялится, пока не встречается с Антоном взглядами.

Здорово, как жизнь?

А я тебя знаю, говорит чувак.

Откуда?

Ты совсем не изменился.

Мне очень жаль, друг, но ты-то, видать, изменился.

Не узнаёшь? Посмотри хорошенько. Он поворачивается к свету.

Антон вглядывается. Нет, я, признаться… Но есть какой-то намек, неуловимое что-то. В голосе, может быть. Кто ты?

Подскажу. В последний раз мы виделись через забор. Тридцать… нет, тридцать один год назад.

Ему нужно проделать вычисление. И внезапно его озаряет. Бойль! Рядовой по имени Боль! А я, ты знаешь, про тебя думал, вспоминал!

Трясут друг другу руки куда горячее, чем требует ситуация, но слабовато представляют, как вести себя дальше.

Давай угощу. Что ты будешь пить?

Армейские дружки, объясняет Бойль бармену.

Точнее, просто армейские знакомые, но Антон не поправляет его, когда идут к угловому столику. Приятно увидеть Бойля, и он не соврал, он вспоминал его время от времени, хотелось узнать, как у него сложилось дальше. Странно, как некоторые люди, нередко случайные встречные, могут приобретать для тебя значимость, вспышками возникать в мыслях и снах. Что с тобой такое, а?

Бойль после армии работал инженером-сметчиком. Учился в Витсе[48], там познакомился с Дайан, будущей женой. В счастливом браке двадцать восемь лет, двое детей, взрослые сейчас. Один живет в Австралии, и Бойль с женой, если начистоту, собираются через несколько месяцев эмигрировать, перебраться в Перт, чтобы быть поближе к внуку. И другая причина, грустно признаться, в том, что всякую веру уже потеряли в эту проклятую страну.

Ну а ты? спрашивает он Антона. Как ты после нашей последней встречи?

О, все хорошо.

Где учился, чему?

Нигде и ничему, по правде говоря. Несколько лет мотался туда-сюда, потом осел на месте. Женился на подруге детства, любовь школьных лет, и живу постоянно на нашей семейной ферме, веду хозяйство.

Слушает себя с изумлением. Все так, и все не так.

Насчет тебя я был уверен, что ты в университет поступишь, говорит ему Бойль. Такие мозги! Думал, скажу откровенно, что ты в политику двинешь.

Я роман взялся писать, вспоминает внезапно Антон.

Роман? Как он называется? Напечатан?

Пока нет. Не совсем еще готов, честно сказать. Но скоро!

О чем?

Ну, говорит Антон, о муках человеческого бытия. Ничего такого необычного.

Хо, хо, хо! Бойль хлопает по столу. Ну, ты шутник, Сварт, всегда таким был! Не терпится прочесть твою книгу.

Дай срок. Но ты-то зачем сюда, в эту поганую дыру? Потому что с минуту назад Антону стало ясно, что это действительно поганая дыра и нечего ему тут делать, не надо сюда возвращаться, хоть он и знает, что вернется.

Я тут за углом живу, говорит Бойль, я часто сюда хожу. Слушай, может, пошли ко мне, познакомишься с Дайан.

С Дайан?

Это моя жена, я сказал тебе…

А, да, конечно. Извини. В смысле, сейчас прямо? А что, почему нет. Ладно. Но в голове у него этот разговор уже окончен, уже стал смутным полувоспоминанием, хоть он и видит, что Бойль взволнован их встречей.

Йа? Отлично! Только в туалет зайду, подожди секунду. Вернусь, и пойдем.

Хорошо, говорит Антон. Но, по правде, наскучил ему уже этот человек с его заурядной жизнью и заурядной женой, как почти все ему сейчас наскучило, вся значимость вытекла куда-то, и не кажется неправильным подождать, пока он отлучится, а затем встать и побрести наружу, в темноту, как будто пил один. Пожалуй, и правда один.

Антон снова за рулем, плывет в тумане по городским улицам. У светофора какой-то тип яростно орет на воображаемого собеседника. Ты думаешь, я псих? Чем я тебе на психа похож? Растущая армия чокнутых и неимущих, и не так уж мало белых среди них. А ну-ка подальше от меня, Ворзель Гаммидж[49], еще заразишь этим. Облегчение, когда зажегся зеленый и можно ехать. Смутно представляет себе, где находится и куда направляется, но не слишком озабочен ни тем ни другим. Хотя когда-нибудь придется взять курс на родной дом с его безграничными радостями.

Но вначале, похоже, у тебя незапланированная встреча: впереди синие вспышки и поднятая рука, приказывающая остановиться. Антон у поста дорожной полиции. От страха он почти как стеклышко, адреналин сработал чисто. Пожалуйста, не надо. Если ум хоть что-нибудь может, пусть это исчезнет, пусть будет так, что этого не случилось. Но ум ничего не может.

Я заблудился, бодро сообщает он в окно сотруднице полиции, как будто это его извиняет. Я не знаю, где я сейчас.

Подуйте сюда, пожалуйста.

А?

Возьмите трубочку в рот и подуйте.

Эта чернокожая женщина чуть ли не вдвое его моложе, и она вправе засадить его за решетку. Имей это в виду, Антон, соберись. Она светит фонариком ему в лицо и, должно быть, понимает уже, как он провел последние несколько часов. Секретов между ними никаких. Он дует вполсилы, и ее голос твердеет.

Как следует, пожалуйста. Долгий и ровный выдох.

Он вкладывает в этот выдох всю свою горькую сокрушенность. Она читает цифры, и их взгляды встречаются.

Наверняка мы сможем договориться, говорит он.

Антон у банкомата, снимает деньги. На это у него лимит, установленный для защиты именно от таких сценариев, то бишь от грабежа. Можно снять только две тысячи рэндов, но, к счастью, констебль Масвана ведет себя разумно. Когда он высаживает ее потом у дорожного поста, они даже пожимают друг другу руки, как деловые люди, заключившие сделку. Что, конечно же, и произошло, с ее точки зрения.

До самого дома он бурлит и пузырится, как гнилое болото. Две тысячи рэндов! Обчистили на дороге средь бела дня. Метафора, конечно: сейчас десять вечера. Пардон, одиннадцать. Грабеж есть грабеж в любое время суток, вот в чем дело, наглость невероятная. Хрум-хрум-хрум, малыши термитики грызут древесину. А между тем президент, необъятная королева термитника, жирует в сердцевине гнезда.

Не буду отрицать, я тоже похрумкал изрядно. Но две тысячи рэндов! Болезненный убыток, особенно когда так плохо с ресурсами, а он к тому же столько спустил во время своего глупого пьяного загула в Сан-Сити, и надо огромные проценты выплачивать по банковскому займу, а доходы от вложений Па съежились, а жена считает себя вправе каждый год делать себе дорогущие пластические операции, а парк пресмыкающихся вот-вот закроется, потому что Брюс Хелденхейс сбежал с деньгами в Малайзию. Всего лишь скверная полоса, Антон, ты через нее пройдешь, но полоса ли? Пройдешь ли? Что-то не похоже на полосу, похоже скорее на твое будущее.

И на других фронтах осадное положение. Разговоры об официальных претензиях на земельные угодья фермы, с которых в давние времена кого-то согнали. Не говоря уже о постоянных вторжениях прямо сейчас, о проломанных заборах, о новых и новых лачугах по восточному краю. А цены на недвижимость все время падают, она уже не стоит почти ничего, так какой смысл? Нет чтобы повести себя как разумные люди, махнуть рукой на сельскую жизнь и переехать в город, прийти к согласию с Амор насчет продажи земли, пока еще можно ее продать. Может быть, спасти этим в придачу свой брак и, кто знает, себя самого.

Так почему же он этого не делает, почему не ведет себя как разумные люди? А хрен знает, он всегда такой был. Видит, понимает, как надо, а поступает, как не надо. Поступает наоборот, чтоб и вам досадить, и себе. Да и не ставит он городскую жизнь высоко, никогда не ставил.

Антон под светом передних фар, опять эта возня с кодами и ключами. Вот Антон у дома наконец. Тут рядом с машиной жены припаркован «фольксваген-жук», окна горят и наверху, и внизу. Свет дали, и то хлеб. Есть и музыка, если это можно так назвать, запустили в гостиной на громкую, смесь какого-то буддистского распева и ударного техно.

Он сидит какое-то время снаружи на ступеньках, глаза привыкают к темноте. Почти середина лета, и созвездия распускаются, как соцветия, питаемые черной глубиной. А что, симпатичный образ. Надо это в дневник. Он слышит, как они спускаются со второго этажа, поэтапно, с остановками, хихиканьем и болтовней вполголоса. Целый ритуал выйти из дома, хотя передняя дверь нараспашку. Затем громадное удивление из-за его присутствия, может, и непритворное. Сколько ты тут просидел, дорогой? Я просто показывала Моти свои акварели.

Моти? А я думал, его Маугли зовут. Надо же, он сегодня в цивильном, где твои травяные памперсы, мальчик из джунглей? Сам удивленный чистотой своего злобного чувства, губительной силой его, Антон запрокидывает голову и воет волком. Аке-ела, мы все-ех побе… нет, предади-им![50]

К чему-то такому я стараюсь их подвигнуть на моих занятиях, благожелательно говорит ему Маугли. В большинстве своем люди зажимаются, они куда менее раскованы эмоционально, чем вы.

Иной раз не вредно слегка зажаться, негромко замечает Дезире.

Но Антон сегодня зажиматься не хочет. Ну и как они вам, акварели моей жены?

Эм-м, очень милые, они мне страшно понравились.

Она и свою пушистенькую кис… точку вам показала, и всю расчудесную палитру, да? Она позволила вам натянуть… холст на подрамник?

Он очень пьян, говорит Дезире.

Да, я вижу. Я, пожалуй, поеду.

Вы и так уже поехавший, говорит Антон. Очень давно, с самого начала.

Агрессия в конечном счете бьет по агрессору.

Вот не знаю, я-то нахожу, что объекту агрессии крепче достается. Чтобы это доказать, он, когда обормот пробует бочком проскользнуть мимо него по лестнице, делает движение в его сторону, и Маугли, судорожно уворачиваясь, ухитряется неплохо так заехать Антону по башке. Яркая вспышка, а затем ступенька встает торчком, долбануть его еще разок. Черт. Боли, впрочем, нет. Хотя должна вроде быть. Смеясь, он перекатывается на спину.

Классно сработано, говорит он, держась за скулу. А вот и боль, несильная, чуть как бы искра пошла. Ну прямо герой.

Это была случайность, говорит Маугли. Но не совсем. Ваша злость к вам же и вернулась бумерангом.

Иными словами, ты это заслужил, говорит Дезире.

А ты-то сама ничего не заслужила, а? Или плохая карма только для других?

Ты лучше поезжай, голубчик, шепчет она. Пока он еще что-нибудь не вытворил.

Маугли демонстрирует заботу. А с тобой ничего… Ты уверена, что… Потому что я…

Потому что ты что? А, голубчик? Защищать ее будешь? Забавно! Он пытается подняться на ноги, но они не слушаются, и он опять падает.

Иди, иди. Со мной все будет в порядке. Прошу прощения за своего мужа.

Он уходит-таки, но перед этим изрекает последнее назидание. Что материя, он убежден, есть падший дух. Но материя материальней всего, когда пускает в ход силу. В насилии дух отсутствует напрочь. Печально поэтому видеть, как Антон низводит свой дух до жалкого состояния. Вот и все, что он хотел сказать, но говорит он это с добрым чувством и надеется, что воспринято будет таким же образом.

Ух ты, спасибочки. А теперь мотай на хер с моей территории и больше не появляйся.

Моти будет появляться здесь в любое время, когда захочет, но сейчас ты, пожалуй, иди, голубчик.

Я лучше теперь могу оценить, каково тебе приходится, Дезире.

И Маугли превращается в два красных задних огня, исчезающих в темноте.

Моти, к твоему сведению, носитель высочайших качеств, человек с очень древней душой. Вот что говорит Антону жена, говорит негромким, холодным, негодующим голосом. Она столькому научилась от Моти! Он помог ей найти себя. И она не позволит так грубо, так пошло с ним разговаривать, когда приглашает его к себе домой, не позволит физически на него нападать.

Это и мой дом вообще-то. И я поверить не могу, что ты мне наставляешь рога с таким хмырем. Он даже и не смазливый уже, не замечала? Старые набедренные повязки уже не годятся, нужны на несколько размеров больше.

Он не хмырь! Если хочешь знать, он почти наверняка на высшей ступени. И он никогда, никогда не повел бы себя так, как ты думаешь. Он друг, наставник и живой пример, но не любовник. Хотя, добавляет она секунду спустя, если бы и был, то что? Люди не в собственности друг у друга! Я порадовалась бы, если бы ты нашел кого-нибудь еще, глядишь, новое бы открыл.

Я бы тоже порадовался, поверь мне. Но что-то в этом есть коммунистическое и хипповское, тебе не кажется? Делиться, не признавать собственности – твой папаша бы не одобрил.

Мой папа знаком с Маугли, тьфу, с Моти, и он ему очень понравился.

Твой папа выжил из ума, ему теперь все нравятся! Ему бы Сталин понравился, если бы они встретились. Бурное веселье переходит в слезы, а те обратно в смех. О-о, трагедию я переживу, мне с фарсом не совладать.

Что это значит, не понимаю.

Я жизнь свою растратил зря.

Ну, спасибо большое. А я ведь тоже не очень-то счастлива и весела, если ты вдруг не заметил. И я бы молчала на твоем месте насчет растраты, когда со сперматозоидами такой швах.

Она и хотела укусить его побольней, потому что очень горько было недавно узнать, горько обеим сторонам, но ей особенно, что он – бесспорная причина их неспособности плодиться и размножаться на этой земле; но сегодня он слабо на это реагирует. Он все еще ошарашен простым соображением, которое только что пришло ему на ум. Да, я зря растратил свою жизнь. Пятьдесят лет, полвека, и он никогда уже ничего не сделает из того, что задумывал, в чем был когда-то уверен, что это сбудется. Не получит классического образования в знаменитом университете, не выучит иностранного языка, не попутешествует по свету, не женится на любимой женщине. Не держать ему в руках подлинную власть. Не подчинить судьбу своей воле. Даже роман не завершить, потому что, давайте уж будем честны до конца, двадцать лет почти прошло, а он толком его и не начал. Что ни возьми, ни в чем не преуспел и не преуспеет.

Антон в хождениях по дому посреди ночи, время от времени приостанавливается у двери спальни, жена спит по ту сторону, заперлась от него, не войти. Можно еще разок постучать и покричать, но приятных сюрпризов этот сценарий не обещает. Лучше уж странствовать дальше с бутылкой в руке, обозревая унылую местность, которая уже пройдена, и еще более унылую, которая лежит впереди.

Позже Антон в номере отеля, пытается достать деньги из сейфа, но сволочной ящик не открывается. Он дергает изо всех сил, руки скользкие от пота, не ухватиться как следует ни за что, и тут стук в дверь. Бах-бабах! Он замирает от страха, потому что в сейфе чужие деньги, он не должен тут находиться, и тот, кто стучит, добра ему не желает. Где спрятаться?

Бах-бабах! Увесистый такой звук, он выдергивает его из номера отеля и кидает обратно домой, в собственное тело, наполовину сползшее с дивана. Свет горит, телевизор работает, входная дверь открыта. Антон в гостиной, разбужен.

Но что за стук? Сейчас очень поздно/рано, чуть-чуть до рассвета, и что-то пару раз бабахнуло, пока он спал. Он почти в этом уверен. Там где-то, снаружи.

Испуганный и на ногах, нервы протестуют как могут. Что, тот самый момент, какого ты боялся, и вот-вот нечто произойдет? Он, пошатываясь, бредет по лестнице в кабинет, в исступлении уже каком-то, там шарит под ворохом одежды в поисках «моссберга». Кажется, вечность проходит, прежде чем пальцы нащупывают металл. Патроны в ящике. Ну где они там, где, где? Трудно совершать даже простые действия, голова как засоренный водослив, и во рту вкус соответствующий. Наконец ковыляет по лестнице вниз с дробовиком в руке, заталкивая патроны в карман. Рывком наружу из дома, за дверью необъятный и ужасающий мрак, Антон движется по дорожке, ощущение, будто ты увеличен какой-то огромной небесной линзой. Маленькая лужайка – подобие крепостного рва вокруг дома, дальше электрический забор, за ним остальная ферма, и только потом внешний мир. Круги внутри кругов, окружающие меня.

Бабахнуло, возможно, там, за забором, где скопление сараев и хозяйственных построек. Хотя, может, и не было никакого звука, кроме как у него во сне. Да, скорей всего, не было, если подумать. Какой незваный гость будет возвещать о своем присутствии? Ну, какой, разве только самый худший. Отпереть ворота, пройти. Почему такая тишина? Насекомые не жужжат, и где птицы, ведь небо на востоке бледнеет уже.

Подходя к сараям, он вставляет патрон в дробовик, досылает его в патронник, слышит щелчок. Херак! Звук жесткий и четкий, предупреждающий. Вот стукнуло как надо! Если тут есть кто-нибудь, сигнал ему, что он шутить не будет. Снимает с предохранителя и ждет, но ничего не слышно, никаких бегущих ног.

Обходит постройки, но на вид все спокойно, двери и окна заперты. Идет дальше, не понимая толком, что он ищет, и все-таки идет. С башкой еще хуже, плюс тошнота теперь. Приостанавливается и пытается сблевать, но даже это у него не получается. Движется дальше, дурнота неотделима от местности, по которой он топает, кусты да пучки травы, ни подробностей, ни красок.

Антон в предрассветных ковыляниях по ферме, отчасти пьяный, отчасти с похмелья, весь расстегнутый, одежда висит, кажется, что он расползается по швам и набивка лезет наружу. А чем ты набит, Антон, скажи. О, да обычным рождественским, ничего такого, конфетки, печеньки с предсказаниями судьбы, немножко динамита.

А вот и солнышко, привет, дорогуша… Опоры электропередачи отпечатались силуэтами на красном. Он далеко довольно отошел, оглянуться – дома не видно. Птицы уже щебечут вовсю. Глупая старая земля опять за свое, возвращается, давно не виделись, каждый раз все такая же. Уж она-то не тушуется. Как тебе самой не противно, дряхлая потаскуха, давать снова и снова один и тот же спектакль, что утренний, что вечерний, хотя театр вокруг тебя крошится и осыпается, как тебе не противно произносить все те же реплики, не говоря уже о гриме, костюмах, вычурных жестах?.. Завтра, и завтра, и еще завтра…

Нет. Невозможно. Невыносимо и дальше быть в этой пьесе статистом, невыносимо вернуться сейчас домой, где твоя жизнь валяется на полу, как изношенная рубаха, которую ты скинул. Вернуться, и что? Подобрать ее, как она есть, и снова напялить, вонючую, отвратительно пропахшую тобой? Он слишком хорошо ему знаком, этот запах. К черту эту рубаху, к черту этот дом. К черту эти опоры и провода. Пусть все кончится.

Я хотел…

Бабах!

Опять этот звук. Как будто сильно стукнули в дверь. Кажется, она слышала что-то такое чуть раньше во сне. После той ужасной вечерней сцены Дезире пришлось усыпить себя таблетками, поэтому с утра она сонная, пришибленная, и всё в ней, под стать длинной белой ночной рубашке и распущенным волосам, дремотно виснет и никнет к земле. Ей еще никнуть и никнуть в эти дни, конечно.

Подходит к окну и поднимает жалюзи, но смотреть там не на что, кроме бурой травы. Вот моя жизнь, думает она, километры и километры бурой травы. Даже то, что волновало и увлекало, потеряло цвет. Как быть даме, застрявшей в глухом углу в обществе пьяницы? Она начнет сердиться и капризничать, само собой, и искать утешения на стороне, кто может ее за это упрекнуть?

Сама Дезире уж во всяком случае упрекать себя не склонна, и никогда не была. Естественный порядок вещей, по ее представлению, в том, что мир существует, чтобы стараться ее радовать, а она существует, чтобы испытывать разочарование в нем. В халате и пушистых шлепанцах она спускается вниз, где служанка уже должна была сварить ей кофе. Доброе утро, Саломея. Ты видела хозяина?

Нет, мадам.

Слишком много сахару. Сколько раз можно говорить.

Извините, мадам.

Не заправляй пока мою постель, хорошо? Я, может быть, еще прилягу. Я ужасно провела ночь.

Очень жаль, мадам.

Эта работает тут с незапамятных времен, с тех пор, как родился Антон. Чего только не навидалась и не наслышалась! Всё потому, что они постоянно тут, как призраки, их едва замечаешь. Но не надо думать, что это действует в обе стороны, они-то всегда смотрят и слушают, мотают на ус с пользой для себя и друг друга. Знают все твои секреты, всё про тебя знают, даже то, о чем другие белые люди не догадываются. Пятна на твоем белье, дырки в твоих носках. Надо от них избавляться, пока не начали интриговать. Эту вот старую давно пора было выставить.

С этими мыслями, с чашкой кофе в руке она не спеша выходит на переднюю веранду. Нравится тут постоять ранним утром, выныривая в мир, воображая себя фермерской женой. Иногда ей представляются пшеничные поля, волнистые такие, желто-зеленые, колеблющиеся под ветром.

По пшеничному полю, нет, по траве, конечно, бежит фигура. Рассветное солнце сияет позади бегущего, слепит глаза, его тень тянется далеко вперед, обезьянничая и насмехаясь.

Что там такое? В чем дело?

Он вбегает в открытые ворота, это, она видит, всего-навсего Андиле, он тоже работает тут бог знает сколько времени. Приходит каждое утро пешком из тауншипа, потому что его семья съехала с фермы. Сейчас он, срываясь на крик, рассказывает ей об увиденном. Там, у электрических столбов. Господи помилуй!

Это трудно уразуметь, она, должно быть, ослышалась.

Что? переспрашивает. Что ты сказал?

Но даже когда слова прозвучали снова, они кажутся открепленными от мира. Нет. Быть такого не может. Чушь какая-то. Только вчера вечером он. В голове не укладывается. Нет.

Нет, говорит она.

Но отрицать, отказываться – это с людьми работает, а на судьбу такое не действует. Вы, возможно, и сами замечали, протестовать против фортуны – пустое дело, происходящее происходит независимо от твоего Нет. В конечном итоге это факт, нейтральный, как погода, и суть его в том, что сегодня утром твой муж встал спозаранку, вышел из дому с дробовиком и, приняв какую-то дикую позу, чтоб удобнее было снести себе башку, сделал это, потому что потому.

Худшим в жизни Дезире до сей поры было то, чему подверглась не она сама, а другой человек, а именно ее отец, и сейчас тоже, конечно, смерть Антона – это его смерть, но в каком-то смысле все-таки его самоубийство ложится на ее плечи, она чувствует это уже. Так другие люди на это посмотрят, так они на нее будут смотреть. Она навсегда останется женщиной, вышедшей замуж за человека, который потом покончил с собой, и, кто знает, может быть, она его до этого довела.

Кто знает, может, я и довела. У нее есть такая мысль, явилась и будет являться, еще и еще, пока не встанет необходимость решительно эту мысль отвергнуть, хотя никто, собственно, и не обвинял ее ни в чем. Нет, нет, я его надежд не обманула, я никогда никого не подвожу, это он меня!

Тс-с-с, успокойся, шатци. Приди в себя. Никто тебя не винит.

Как никто, все, даже ты…

Дезире огненная личность, она слишком эмоциональна и непостоянна, чтобы сладить с трагедией, и потому для равновесия ей нужна сейчас земная личность, твердая и неподвижная, с примесью, может быть, тундры, вечной мерзлоты. Ясное дело, она позвонила матери. Маман знает уже, каково это, когда скандал стучится в дверь, и мигом понеслась на ферму в своем «порше» с телефоном, полным полезных номеров мужниных знакомых, и с целой аптечкой успокаивающих. Есть способы разбираться с проблемами, предотвращая излишний переполох, но важно при этом сохранять хладнокровие и не пороть горячку, и важно знать в точности, к кому обратиться. Пара слов в нужное ухо, и запускается быстрая процедура, приедет полицейский врач и выпишет свидетельство о смерти, будет задано всего лишь несколько смягченных вопросов, и тело увезут, пока не поднялся слишком громкий шум.

После чего ряд простых практических шагов. Первым делом дать всем знать, и Маман берет это на себя, но даже тут, как выясняется, ничего особенно трудного. Антон был одинокий волк, у него имелись знакомые, но не слишком много друзей, и в телефоне у него в основном поставщики всякого разного для фермы плюс небольшое количество случайных собутыльников. Понадобилось меньше получаса, чтобы сделать выбор и обзвонить кого следует, и, хотя в большинстве своем люди шокированы, плакать никто не плачет.

Лишь после того, как всех известили, Дезире вспоминает. Господи, а ведь Амор же еще!

Кто?

Младшая сестра Антона. Ты с ней виделась несколько раз, не помнишь?..

Другая сестра? Правда? Я думала, у него только одна была…

Маман с трудом способна извлечь из-под долгих лет имя Амор, а о лице и говорить нечего. Откровенно сказать, все семейство Свартов кажется ей таким из ряда вон, что хочется вытеснить их из сознания. К тому же сам Антон всегда производил впечатление человека, свободного от уз.

Видимо, не самая яркая личность, решает она. А то я бы не забыла.

Ее номера в телефоне Антона нет. Они долго не общались.

А почему? Старая дама оживляется от запаха крови. Какая-то ссора?

Не ссора, нет. Скорее разногласия. Не могу точно вспомнить, из-за чего. Из-за какой-то земли, что ли?

Когда белые люди ссорятся, изрекает ее мать без малейших рациональных на то оснований, это всегда из-за собственности!

Но как же нам ей сообщить? Потом Дезире приходит на ум, что эта проблема уже возникала и решилась звонком Амор на работу. Больница в Дурбане! ВИЧ-отделение!

Номер выяснили без особого труда, и отвечает приветливый голос. Да, Амор работала здесь, но ушла около двух лет назад по личным причинам. Могу дать вам еще один номер, попробуйте… Там трубку берет некая Сюзан, она отрывисто говорит, что не видела Амор уже давно. Голос сердитый и нерадостный, и ей не терпится окончить разговор. Нет, она не знает, как с ней связаться. По всей вероятности, она в Кейптауне. Нет, сообщение передать она не сможет.

Хоть Маман и не помнит Амор, она думает о ней с досадой. Ну что за личность невозможная! Судя по всему, она и правда изо всех сил постаралась исчезнуть. Ну и ладно, бог с ней, раз сама так захотела. Что могли, мы сделали. Помимо прочего, погребение будет намного легче планировать, меньше согласований.

Маман склоняется к кальвинистской службе, это, в конце концов, естественное припадение к корням, и строгий ритуал всегда дает ощущение законченности. Но дочь не согласна, она думает, что мужниной душе полезнее будет что-то более восточное. Увлекшись всеми этими йогическими штучками в Рюстенбурге, Дезире стала восприимчива к неортодоксальным идеям, что вызывало кое-какие трения с отцом, пока его совсем не одолела деменция. Маман тоже настроена скептически, но в данном случае готова уступить. Антон бы с ненавистью отверг альтернативный обряд, и это вполне себе повод как раз его-то ему и навязать. В последние годы Антон был ей более чем неприятен, и она не особенно сожалеет о его кончине. Делай как тебе хочется, шатци, похороны для живых, а не для мертвых, его с нами нет, а раз так, какие с его стороны могут быть возражения?

Да, самого Антона нет. Но в его натуре было предвидеть даже посмертные унижения и принять против них меры. Наутро звонит семейная адвокатесса Шериз Куттс-Смит, она обзавелась еще одной фамилией и добавила еще один супружеский скальп к своей коллекции, чья весомость оттягивает ее голос к нижним пределам грудной клетки, и этим своим раскатистым голосом она сообщает Маман, что имеется нотариально заверенная бумага от Антона, где он излагает свои собственные пожелания как раз на такой случай, и состоят они в следующем:

1. Никаких религиозных служб. Никаких молитв, категорически.

2. Кремация, а не похороны.

3. Ритуальный зал при крематории будет в самый раз.

4. Прах рассыпать где-нибудь на ферме. В любом месте, где удобно.

5. Никаких неуместных затей и сантиментов, если это и так еще не ясно.

Вот и все, просто и недвусмысленно, и пространства для маневра не слишком много. Что ж, Антон, твоя взяла, как ты хотел, так и будет. Нам только проще, собственно говоря. Но подождите, не вешайте трубку, говорит старая дама адвокатессе, не знаете ли вы, случайно, номер телефона Амор?

Чей номер?

Сестры Антона.

А, сестры! Нет, мы не один год пытались с ней связаться. А сейчас просто необходимо с ней поговорить. Пожалуйста, передайте ей мою просьбу позвонить мне.

Вы меня не слушали, говорит Маман, ее раздражает эта напористая, убежденная в своей значимости женщина, кого-то она ей напоминает, трудно вспомнить, кого. Слушали бы, поняли бы, что мы не можем ее найти.

Амор пропала. Исчезла. Но мы слыхали такое уже, и она всегда обнаруживается, если знать, где искать, вполне осязаемая, реальная, отнюдь не эфемерная.

Что она сегодня, сейчас, в эту самую минуту делает? Обтирает чье-то ослабленное тело на койке. Амор в больничной палате, печется о больных. Все та же картина, тут ничего не изменилось, кто сказал, что Амор куда-то делась? Она в другой больнице, только и всего, но больные и умирающие везде примерно одни и те же, их беды универсальны, и уход за ними более-менее одинаков. Обратите внимание, как нежно, с какой заботой она делает свое дело, перемещая мягкую влажную ткань по чувствительной поврежденной коже. Как затем промокает больное место сухим, как перевязывает рану, как помогает пожилой пациентке одеться. Ну как, моя хорошая? Удобно? Лучше немножко стало? Позади сегодня не один час такого служения, и впереди еще часы и часы.

Вечером проследуем за ней по двум-трем улицам туда, где она живет, и, если бы не униформа, вы бы не выделили ее из толпы возвращающихся по домам, ничего в ней такого особенного. Как и в ее маленькой квартире-студии на четвертом этаже ничем не примечательного дома. Входишь сразу в скромную жилую комнату, с ней соединена кухонька, за дверью ванная с туалетом. Спит она на футоне, он скатан в углу, обстановка скудная донельзя: стул, стол, встроенный шкаф. И всё, собственно. Судя по прямоугольникам чуть-чуть другого цвета на стене, она сняла с нее пару картин и убрала с глаз долой.

Она чувствует, что вспотела, униформа липнет к коже, и она раздевается, заставляя себя снимать одно за другим в случайном порядке, а не в том определенном, к которому она навязчиво склонна. Все хорошо, Амор, никакой беды ты этим не накликаешь… Ей бы хотелось принять ванну, но нельзя. Водохранилища почти опустели, и подача воды нормируется, поэтому она только принимает душ, две минуты всего, и не сливает воду из ванны, она пригодится. Приготовила бы ужин, но электричества опять нет. Да, и тут тоже, по всей стране это происходит, долгие энергетические провалы в темноту. Сеть приходит в негодность, нет текущего ремонта и нет денег, дружки президента все разворовали и дали деру. Нет света, нет воды, тощие времена в краю изобилия.

Амор не очень расстроена, поест позже, когда дадут свет. Сидит пока что у окна жилой комнаты, завернувшись в полотенце, и смотрит на гору, озаренную последними лучами. На коленях у нее пристроилась кошка. Нет, не пристроилась, кошки у нее нет. Но позволим ей хотя бы пару комнатных растений, зеленеющих в своих жестянках на подоконнике. Она уделила им немного воды из той, что в ванне.

Почти середина лета, и дни долгие, белые и стеклянистые. Может еще пойти дождь, даже сейчас, в декабре, но всю зиму только слегка брызгало, поэтому надежды мало. Погода везде меняется, трудно этого не заметить, но чтобы целый большой город остался без воды? Это уже чересчур! Из-под всего слышна подспудная нота тревоги, высокий звук, или не звук даже, а скорее вибрация, земля, высыхая, сжимается под тобой. Крак-крак, заклепки расклепываются. Люди обеспокоены, и беспокойство, медленно сгущаясь, перерастает в страх перед приближающимся Днем Зеро, когда краны пересохнут окончательно. Можете такое вообразить? Очень скоро, глядишь, и воображать не придется.

Но трудно пока что не получать удовольствия от тепла, от золотого солнечного ливня. Как тут не открыться, как не распахнуть себя перед этой щедрой лучезарностью? Кажется, что повсюду в Кейптауне ум отходит на второй план, уступая место телу, которое обнажается на пляжах, рассекает морские волны, топчет горные склоны. Город для молодых, щеголяющих своей силой. Но как быть остальным, кто не молод и не силен? На тротуарах, под мостами, у светофоров растущая масса немощных, истощенных и увечных, выставляющих напоказ свои болячки. Делаешь что можешь, этому поесть, этому наготу прикрыть, но они неисчислимы, их нуждам конца нет, и Амор очень устала уже.

Работа, кажется иногда, ест ее поедом, хотя она вовсе даже не против. Щедро подбрасывает дрова в топку, незачем их беречь. Только к этим телам она и прикасается сейчас, к уличным, выброшенным на обочину, и к больничным. Старается облегчить их боль. Остатки моей нежности, сохраненные для тех, кого я знать не знаю, кто знать не знает меня. Любви больше нет, одна только доброта, но она, может, и посильней будет, чем любовь. Долговечней во всяком случае. Хотя ведь я любила в свое время, когда была способна. Кого, Амор? С кем жизнь сводила, мужчин, женщин. Тела, имена, что за важность, сейчас я одна. И себя-то попробуй не разлюби.

Она получала последнее время кой-какие сигналы, намеки на возможность самой однажды пересечь черту и пополнить ряды бессильных и больных. После полудня, если безветренно, жара порой зависает, и делается нестерпимо тяжко, избавления нет нигде. Вся твоя энергия устремляется в голову. Такой как раз момент у нее сейчас, кажется, что вспыхиваешь огнем. Перестает кормить пациентку, надо чем-нибудь обмахнуться. Потом внезапная слабость, приходится сесть, рухнуть даже на край койки. Что это такое? Кто-нибудь еще почувствовал?

Не сразу, но до нее доходит, что больше никто не расплавился. Только я. Жар идет изнутри, мотор работает на повышенных оборотах, бензобак пустеет, выхлопная труба дымит. Такое, по крайней мере, ощущение. Эти приливы у нее уже год с лишним, пора бы привыкнуть, но до сих пор всякий раз удивление. Кто меня поджег?

Желто-голубое газовое пламя. Из трубы наверху клубами черный маслянистый дым. Чередой туда, друг за другом. Фу. Лучше не думать о том, как это может происходить, о скворчащей коже и капающем жире. Душа, конечно же, только душа имеет значение.

Проститься с Антоном мало кто пришел, налицо пестрая смесь полудрузей и членов семьи, да еще пара-тройка прибившихся. Оно и лучше, пожалуй, никаких крупных излияний и горестных страстей, проще будет всем идти дальше, оставить позади эту унизительную историю, инцидент, по сути. Маман, которая все организовала, может, однако, смотреть на происходящее только сквозь самые темные свои солнечные очки. Ее супруг, милый старичок и военный преступник, тоже здесь, но последние полгода деменция у него быстро прогрессировала, и он благожелательно моргает, поглядывая по сторонам и плохо понимая, где он, хотя его вполне устраивает эта зеленая травка перед приземистым кирпичным зданием. Внутрь пока нельзя, там еще идет предыдущая церемония, поэтому все стоят, ждут, примерно дюжина человек в общей сложности, бо`льшую часть Дезире никогда раньше не видела. Она близка все утро к тому, чтобы зареветь, несмотря на таблеточку от Маман и на дыхательные упражнения по методике пранаямы, которые обычно ее успокаивают.

К счастью, Моти тоже здесь, стоит с закрытыми глазами, сложил руки на груди и созерцает свою сердцевину. Так умиротворяет, так центрирует его присутствие! Дезире попросила его сказать на церемонии несколько слов, и он рад это сделать, ради нее, естественно, Антона он ставил невысоко и не очень хорошо знал. Да и никто, выясняется, не ставил Антона очень уж высоко и не знал толком, и даже люди вроде бы близкие были от него далеки.

А где Амор?

Вопрос наконец-таки выпрыгивает из уст Саломеи, он довольно долго в ней сидел, дожидаясь, чтобы его выпустили. Потому что она тоже, конечно, тут, от нее не избавишься, вертикальная, будто восклицательный знак, в своем жестком церковном платье.

Никто не знает, как с ней связаться, бросает Дезире служанке, чтобы отстала.

А не позвонили ей почему?

У нас нет ее номера.

У меня есть.

Что?

У меня есть телефон Амор.

И чертовка роется в сумочке, достает телефон, вглядывается в экран, жмет. Сколько дней потеряно!

Но почему ты мне не сказала? Слова, вылетая, шипят, как под сильным давлением, потому что Дезире вдруг осознала, что ей и это вменят в вину, сочтут непростительной оплошностью. Довела мужа до самоубийства и не дала родным с ним попрощаться! Вот что скажут люди, и всего этого можно было бы избежать, если бы дура не молчала.

Вы меня не спрашивали, говорит Саломея.

Ладно, не сейчас, потом с этим разберемся! Дезире зла и пристыжена, она бочком тихо пробирается к матери и шепчет ей на ухо. Представляешь, у нее был все время ее номер…

У кого? Чей номер? Маман не понимает половину из того, о чем ее дочь последние дни талдычит. Винит в этом восточные поверья, которыми она увлеклась, будем надеяться, временно.

У служанки. Амор дала ей свой телефон. Ей дала, а нам почему-то нет!

Амор? Имя медленно пробуждается от сна. А, ясно. Поздно, шатци, сейчас ничего уже не поделаешь.

Вопрос о младшей сестре имеет для Маман всего-навсего техническое значение, и, так или иначе, двери ритуального зала открываются, и выходит предыдущая группа. Людей много, покойник явно был популярен, и мы, ожидающие своей очереди, напустили на себя некую искусственную беззаботность. Вслух такое никогда не говорится, но даже здесь не обходится без соперничества между группами, и возникает оттенок неловкости, потому что Антона Сварта хуже знали и меньше любили, и мы чуть сильнее нужного спешим войти внутрь из-под яркого света.

Только одна задержалась снаружи. Саломея все время думала, что Амор еще появится, пусть даже, как раньше, в последнюю минуту. Ей и в голову не приходило, что она может не знать. Кто-нибудь должен был известить! И вот она одна на лужайке, поднесла к уху телефон. Сигнал, который она посылает, прыгает по невидимым волнам от вышки к вышке, прежде чем принять доступную слуху форму в углу комнаты вдалеке отсюда. Автоответчик, на нем голос, давний, памятный. Ох, Амор, Амор. Это я, Саломея. Извини. Плохая у меня новость.

В ритуальном зале Моти начал говорить, обращаясь к собравшимся. Меня попросили сказать несколько слов о нашем друге Антоне. Но меня попросили при этом воздержаться от чего-либо религиозного. Такова была воля самого Антона, и отсюда первое, что я хочу о нем сказать. Он не религиозный человек.

И это меня не смущает. Мне это, скажу прямо, в самый раз. Я и сам не религиозен. Но меня очень и очень заботит дух, и на эту тему я кое-что скажу.

Своим видом Моти излучает на слушателей благоволение. У него сладкая, успокаивающая улыбка, лишь отчасти скрываемая лицевой растительностью, и ее хорошо дополняет голос, в котором женщинам порой слышатся интонации врача у постели больного, и нередко этот голос приводил его не только к постели, но и в саму постель, хотя, конечно, это было давно, до того, как его столь сильно озаботил дух.

А давайте-ка попробуем вот что. Какие слова приходят в голову, когда мы думаем об Антоне? Я подкину немножко своих. Просьба держаться в рамках позитивности. Но это не значит утаивать правду, он бы не был этому рад.

Ну и вот мое первое слово о нем. Правдивый! Он высказывал, что было у него на уме, как верное, так и ошибочное. Он говорил свою собственную правду. И каждый из нас раньше или позже получил от него свою долю правдивости. Честное слово, я бы предпочел, чтобы он почаще кривил душой! Наверняка иные из вас тоже.

Звучат одобрительные смешки, и, поощряемый ими, он продолжает.

Сердитый. Вот мое второе слово. Он был правдивей всего, когда был очень сердит. И он страдал из-за этого, давайте добавим это в смесь. Он испытывал боль.

Умный. Очень. Упрямый. Очень. И смешной. И он мог, я слышал, быть с людьми великодушным и щедрым. Это тоже в нем было. Но иногда он бывал недобр, мне пришлось немножко почувствовать это на себе.

Может быть, теперь кто-нибудь из вас пожелает что-то сказать в дополнение?..

Откуда-то сзади звучит голос бывшей подружки Антона. Не всегда он бывал правдив.

Смеются. Давайте помнить, говорит Моти, что нужно оставаться в рамках позитивности. Мы здесь не для того, чтобы судить.

Напористый, выкрикивает кто-то.

Чуткий.

Широких взглядов?

Необузданный!

У Дезире легкая паника из-за того, какой оборот это принимает, и она говорит: он был любящий.

Рядом с ней ее бестолковый отец фыркает и орет во весь голос: сексуальный!

Небольшая пауза, и Моти легонько хлопает в ладоши. Достаточно! Все это свойственно духу Антона. Это и многое другое, конечно.

Мне повезло: я имел разговор с нашим другом вечером перед его кончиной. И я сказал ему то, что скажу сейчас и вам: что материя есть падший дух. Как мы знаем, Антон был скептик по природе своей, но думаю, он меня услышал. Думаю, до него дошли мои слова.

Ему никогда не было очень уютно в материальном мире, так что будем надеяться, что он обрел уют в царстве духа. Но только на время! Потому что, друзья мои, придут другие жизни вслед за нынешней, другие тела ждут своего часа, чтобы стать вместилищами нашего духа. Мы еще встретимся с Антоном Свартом, все, кто был с ним связан. Он, как и вы, будет зваться по-другому, но ваш дух узнает его дух, и все, что не было окончено между вами, продолжится.

Вновь эта блаженная улыбка. Среди слушателей заметны признаки беспокойства, ведь большей частью они добрые христиане, что это за чушь насчет новых жизней? Звучит по-язычески, по-заграничному и по-новомодному, проявление общего морального упадка, который виден повсюду. Маман негромко, но вслух интересуется, что это за нерелигиозность такая, и Дезире шепотом ей объясняет, что это философский взгляд, и только, никакой бог упомянут не был. Кто-то еще что-то бормочет, но, к счастью, Майло Преториус, он же Моти, закончил делиться своими размышлениями.

Снова в свои права вступает материальный мир в лице Дерека, одного из давних собутыльников Антона, он поет кое-что собственного сочинения. Плохо настроенная гитара, лицо на грани разжижения. Слышь, Ант, брательник, это тебе!

Мы были дружки, кореша мы были Куда, куда те деньки уплыли? Ты нынче был тут, а завтра был там Ты вечно носился по разным местам Зачем ты так рано покинул нас?..

Ну, и так далее. А следом Леон, брат Дезире и школьный приятель Антона, он читает стихотворение Н. П. фан Вейка Лоу[51], находясь под ложным впечатлением, что оно было близко сердцу Антона. Он думает так из-за давнего разговора, который, он убежден, был у него с Антоном, хотя на самом деле это был разговор с их общим знакомым, который тоже трагически погиб, стал в прошлом году жертвой несчастного случая на воде. Какая, в сущности, разница, ну, ошибся слегка, все они, так или иначе, умерли, и Антон, и этот знакомый, и Н. П. фан Вейк Лоу, вернулись в царство духа, где всем нам, если верить Моти, суждено когда-нибудь опять оказаться, надо только подождать завершения этой земной клоунады.

Можно уже идти? Да, можно, всё, слава богу, конец испытанию, людей смывает к выходу грязной волной органной музыки, крохотная задержка только из-за мужчины с торчащими передними зубами и в кое-как напяленном парике, из-под которого виднеется сетчатая подкладка. Он останавливает Дезире, идущую к дверям, и говорит, что прах можно будет забрать примерно через две недели, ей позвонят.

Вслед за этим ничего определенного. Никаких поминок, разумеется, ничего такого, это была бы сплошная неловкость, и Антон, как бы то ни было, не хотел никаких затей, так что, выйдя из ритуального зала, торопливо распрощались и рассеялись мелкими группками, как частички дыма, который продолжает извергаться из трубы крематория.

Дезире, одну из частичек, везет обратно на ферму мать, а на заднем сиденье, рядом со служанкой, сидит в отключке папаша. Разговаривают в машине мало. Каждый на свой лад погружен в созерцание только что произошедшего, исключая старика, у которого счастливая иллюзия, будто он в вертолете со шлюшками, было у него такое однажды, давно, в дни его славы.

Маман, когда приехали на ферму, берется известить младшую сестру, трудный наверняка предстоит звонок, но никаких глупостей она не потерпит. Что не смогли вовремя сообщить, это трагедия, но кто в ней виноват? С этой Амор куча проблем, и вести с ней разговор надо вежливо, но твердо.

Но голос в трубке прохладный и тихий, почти сонный. Да, говорит она. Я знаю про брата.

Знаете? Но откуда? Мы пытались с вами связаться…

Мне Саломея утром позвонила из крематория. Спасибо вам, что всё организовали. Пауза, а затем она добавляет: это моя вина, что вы не могли меня найти. Я пряталась.

И никакого конфликта вообще, ничего по крайней мере такого, что воображалось. Под конец говорить почти что и не о чем, условились только, что Амор будет на связи. Не похоже, честно сказать.

Но там, на юге страны, на другом конце умолкшей линии, одна в своей крохотной квартирке, Амор единственную мысль прокручивает снова и снова в своем мозгу. Я должна приехать, вот что она думает. Да, я должна приехать. Из всех только она и осталась, и ей надо приехать. В последний раз. Осознание вызревает медленно, и вот она стоит, высится обособленно и бесприютно среди раскинувшейся в уме панорамы, словно каменный перст на плоской равнине. К одиночеству-то она привыкла, другого состояния последнее время и не знает, но большей отдельности, чем та, что ждет ее сейчас на ферме, у нее не было и не будет.

Не готова к этому еще. Не может ехать туда, пока она слабая, а она слабая сейчас, опустошена поступком брата. Сама мысль об этом валит с ног. Вся его сила, вся его ярость обратилась внутрь и хлынула, раскаленная добела, по металлической трубке, метя в самую сердцевину его существа. Здесь/не здесь/нигде. Антон, которого она никогда толком не знала. Слишком высоко, слишком далеко, слишком мало с ней общего. А теперь пропал бесследно.

Хотя нет, не так уж бесследно. Потому что сжечь человеческое тело – это два-три часа, печей мало, а мертвецов много. С превеликим терпением все они дожидаются своей очереди в охлаждаемом преддверии. Антон в их числе, лежит в своем сгораемом ящике. Одежду и обувь, хотя это ни на что повлиять не может, выбрала ему жена, на нем сандалии, брюки из синего сержа и зеленая рубашка с напуском, именно в это, она почти уверена, он был одет, когда делал ей предложение, хотя, возможно, она спутала тот случай с каким-то другим. Вот и все, теперь нечего делать ни ему, ни для него, ни с ним.

Только одно осталось, для чего время, правда, может прийти не в этот день и даже не в следующий, минута, когда двери перед Антоном отворятся и он проследует в огонь. В сердцевине камеры белым-бело от жара. Огню покоряется все, но постепенно, внутренние узы укреплялись полвека и не сдаются так уж легко.

Процедурой управляет Кларенс, тот самый, у которого зубы и сползающий парик, в июле исполнится тридцать четыре года, как он заведует этими печами, скромный труженик демонической индустрии. Именно Кларенс поворачивает рукоятки, именно он решает, когда труп кремирован полностью. С некоторыми телами, вы удивитесь, приходится очень даже непросто, например, с чрезвычайно тучными, весь этот жир разжижается и может вспыхнуть, как-то раз один из блоков из-за этого загорелся; или же с теми, у которых внутри запрятаны механические части вроде кардиостимуляторов, однажды такой взял и взорвался. Но Антон, как выясняется, легко дает себя уничтожить. Он худ до выхолощенности и очень быстро превращается в пепел. Хотя, точнее, не в пепел, а в груду мелких камешков и песка вперемешку с костной щепой. Внушительное количество, странно даже.

Все тот же Кларенс, дождавшись, чтобы Антон остыл, сгребает его и проверяет, нет ли кусочков металла, серебряных пломб, хирургических штифтов и тому подобного, а затем пропускает его через кремулятор, который перемалывает все более-менее в порошок. Теперь его можно струей, почти как заливают жидкость, пересыпать в заказанную заранее урну, четко пронумерованную и снабженную индексом во избежание какой-либо путаницы, хотя так ли это важно сейчас, да и в любом случае останки Антона вовсе не беспримесны, к ним примешаны частицы тех, кто прошел через камеру крематория до него, в особенности его непосредственного предшественника, доцента-слависта, который задохнулся до смерти, подавившись бананом.

В тот же день Кларенс звонит из своего офиса миссис Сварт и сообщает, что ее мужа можно забрать, и, когда она в следующий раз отправляется в город в парикмахерскую, она заезжает за Антоном. В каталоге урна выглядела лучше, чем в действительности, она громоздкая и неудобная, и так много, оказывается, от него осталось. Она воображала себе объем, ну, небольшого носка, однако же нет, он по-прежнему весóм, пусть и лишен собственной формы, вынужден принять форму сосуда.

Что с этой урной делать, она не знает. Глупо, но такое чувство, будто там Антон. Там, собственно, он и есть, но. Этакий Антон в миниатюре, притаившийся внутри, словно крот в норе. Она нет-нет да поднимет крышку и примется ворошить содержимое. Разговаривает иногда с ним, по-матерински так. Ну хватит же, уймись, сколько можно. В таком вот духе. Антон пожелал, чтобы его рассыпали где-нибудь, но она никак не может решиться. Нет явно правильного места, и в конце концов она ставит урну в гостиной на камин, потом придумает, как с ней обойтись.

В ее жизни грядут большие перемены, это точно. Грядут, хотя она пока не знает, какие именно. Шериз Куттс-Смит оставила ей сообщение с просьбой перезвонить, и у Дезире некое предчувствие. Не самое лучшее. Антон не скупился на обещания оставить ей всё, но когда так было, чтобы он говорил правду? Пусть даже сам себе верил, не важно.

Да, говорит Шериз Куттс-Смит, все так, как он вам обещал, вы единственная наследница, только вот…

Только вот что?

Только вот каша изрядная. У Антона было два полиса страхования жизни, но выплат по ним не ждите, потому что он покончил с собой. И он задолжал кучу денег куче людей. На то, чтобы со всем этим разобраться, уйдет немало времени, но итог может быть такой, что вы унаследовали, гм, большую черную дыру долгов. На семейный бизнес, на змеиный парк то бишь, обращено взыскание из-за недобросовестности партнера, так что на этом фронте радостей ждать не приходится. И, наконец, вопрос с фермой. Что вы думаете с ней делать?

Дезире никогда особенно не нравилось жить на ферме, и сейчас можно съехать, но последнее время она в сомнениях. Моти говорит, тут энергетически заряженное место, на вершине холма, похоже, сошлись силовые линии земли, и он думает, тут можно устроить чудесный приют для медитации, попробовал даже один раз с группой пару недель назад, и гармонии были безупречны. В общем, она начала задаваться вопросом: может быть, ее проблемы с фермой – на самом деле всего лишь проблемы с ее браком, и не пришла ли пора возродиться? Недавно ей сказали, что она рождена под знаком феникса!

Лично я, говорит адвокатесса, продала бы ферму и ограничила убытки уже понесенными. Может быть, вы даже оказались бы в плюсе в итоге. Но продать вы так просто не можете, вы ничего не можете без его сестры. Вы с ней равноправные партнерши сейчас.

Равноправные партнерши с Амор! Но ее здесь нет, она не хочет здесь быть, и связаться с ней не получается. Обещала не пропадать, но с тех пор ни звука, и, сколько ни пробуешь ей звонить, телефон, кстати, стационарный, представляете, до сего времени, в нынешнюю эпоху, и, сколько ни пробуешь по нему, без толку. И что остается, кроме как надеяться и верить, что она когда-нибудь появится?

Амор появляется через месяц. Вернее, выходит на связь, как обещала. Тон очень вежливый, почти, можно сказать, профессиональный, если есть такая профессия – быть золовкой. Она хотела бы приехать и побывать на ферме. У нее возникло одно предложение, она хочет его обсудить, и самое лучшее сделать это при личной встрече. Удобно ли будет завтра?

Завтра! Погодите, дайте загляну в свой ежедневник. У Дезире вообще-то нет ежедневника, и ей почти ничего не нужно делать по расписанию, но она говорит все же: а если это будет не завтра, а послезавтра?

Вот увидишь, говорит она Моти позже, она приедет уверенная, что я буду ее обхаживать. Ни за что на свете!

Она еще не приехала, а ты уже выстраиваешь оборонительные редуты, негромко и спокойно замечает ей Моти. Старайся быть открытой мирозданию и всему, что оно приносит.

Он говорит это, она знает, не из-за Амор, а потому, что его работа с ней приобрела с недавних пор гораздо более телесный и непосредственный характер, и он чувствует, что она ставит перед ним заслон, что ей мешает нехватка доверия, и он очень хочет, чтобы она сняла наконец блокировку. В самое последнее время она, однако, более восприимчива к его усилиям, и фактически он, можно сказать, переселился к ней на ферму после того группового сеанса медитации, хотя обсуждать это с ней не обсуждали. Она предложила ему переночевать, где одна ночь, там и две, а там и неделя, и сейчас это уже в порядке вещей. Бόльшую часть времени это кажется Дезире очень правильным, ее высшее Я дает свое полнейшее добро, хотя Амор, она понимает, может посмотреть на такое иначе. Может быть, ему стоит выехать на время, пока она будет здесь?

Страх, замечает Моти. Притворство и злость произрастают из страха, в нем их корни.

Он прав, конечно, или убежден в своей правоте, одно в случае Моти равносильно другому. Но она в нем не сомневается, давно не была так открыта другому человеку, и притом чувствует, что может открыться еще больше. Признаётся ему в этом и, увидев, как он поиграл бровями, думает, что, возможно, слишком расхрабрилась.

Полностью их сближает, как ни трудно в это поверить, Джейкоб Зума[52]. В тот же день ближе к ночи, когда они, привольно расположившись на полу, потягивают красное вино и беседуют об Амор, вдруг по телевизору, который до того момента что-то вещал себе тихо, президент объявляет о своей отставке. Моти делает громче, но почти все уже. Короткое заявление, и на выход. Пока, аста ла виста, скатертью дорожка! Продержав нас не один год в заложниках, он разжимает хватку, и привет. Живите! Вот так прямо! О господи, невероятно же!

Может быть, красное вино подействовало, или то, что сегодня День святого Валентина, словом, у Дезире случается прорыв. Политика ее мало интересует, особенно после того, что произошло с отцом, но, конечно, она знает про Зуму, распознать первостатейную сволочь уж по крайней мере способна, и внезапная новость с самого верха дарит ей чувство освобождения. Так она говорит Моти, повторяет и повторяет, снимая один сковывающий предмет одежды за другим, я такой свободной себя чувствую! Обувь долой. Я просто не знаю, Моти, такая свобода! Мы в другой стране! Нижнее белье отброшено в сторону. Перемену атмосферы наверняка ощущают все, негодяй наконец ушел, и вот теперь… Добро в стране возьмет верх, деятелей из клана Гупта[53] упрячут за решетку, все мошенники получат по заслугам! Засуха в Кейптауне кончится! Электрическая сеть будет работать бесперебойно! Мы все свободны, свободны, свободны, и, сбросив последнее, что ее закрепощало, она открывается перед Моти так, как никогда еще не открывалась. То, что происходит между ними потом, это сама красота, это неповторимо, и поэтому лучше ей не знать, что вечером и ночью после отставки Зумы кривая любодеяний по всей стране резко идет вверх.

Уже на следующий день, конечно, возникает неловкость, Дезире должна объяснить Амор, кто такой Моти и что он тут делает. Всю дорогу в аэропорт в плотном потоке, в час пик, потому что нельзя было не предложить ее встретить, хотя прилет под вечер, в худшее время дня, и, представляете, у проклятущей этой особы до сих пор нет водительских прав, короче говоря, всю дорогу Дезире старается подготовиться, снести свои оборонительные редуты, очиститься от страха и притворства. Отпусти себя, Дезире. Будь своим собственным ангелом-хранителем. Но и не признавайся сразу во всем!

В зале прилета им трудно узнать друг друга. А мобильного телефона у Амор как не было, так и нет, она самая распоследняя такая на этой планете, но не злиться, Дезире, отпусти себя, слышишь? Проблема в том, что после давней встречи у тебя только смутная память о ней, и к тому же сейчас она, конечно, выглядит иначе. Полное ощущение, что ты никогда ее раньше не видела, эту невысокую женщину средних лет с седоватым ежиком, которая в конце концов подходит и, неуверенно глядя на тебя, останавливается перед тобой.

Ничего ужасного, однако, в ней нет. Ничего угрожающего уж точно. Вид непритязательный и слегка потертый, так что на ее фоне ты чувствуешь себя прямо-таки шикарной дамой. Ей бы с косметикой подружиться!

Это вы, говорит она. Хотя с таким же успехом могла бы сказать: это я. Равноправные партнерши, они только потому нашли сейчас друг друга, что толпа в зале прилета поредела.

По дороге на ферму Дезире сообщает ей про Моти. Она решила с самого начала не стесняться и не скрытничать, но тон сделать небрежным, как будто это так, дело житейское. Мой духовный наставник, целитель, натуропат, он много лет помогает мне осваивать медитацию.

Можете не объяснять, говорит Амор. Меня это совершенно не касается.

Дело в том, что ваш брат не слишком его жаловал, особенно когда напьется. У них чуть ли не до драки дошло в тот последний вечер перед тем, как он… Она неуверенно умолкает. Ничего, что я так говорю?

Она кивает. Ничего, ничего. Антон был трудный человек. Кто этого не знает.

Прекрасно! После этого Дезире делается почти болтливой. С Амор легко откровенничать, она такая тихая и внимательная, а когда сама говорит, выбирает именно те слова, какие нужно. Йа, она самое то, знает, о чем спросить, а о чем не надо, и умеет слушать. И Дезире рассказывает ей… в общем, многое рассказывает, слишком многое, пожалуй, всякое личное, о чем она в обычных обстоятельствах если и заикалась кому, то маме только, разные случаи и обстоятельства супружеской жизни, в основном касающиеся спальни. Тему детей тут никак не обойти, как отчаянно она хотела ребенка, самая настоящая телесная тяга и великий облом, потому что Антон, конечно, был бесплоден… еще до того, как стал импотентом. Да, Дезире и об этом ей сообщает!

Затем бросает на золовку нервный взгляд. А вы? Хотели когда-нибудь завести ребенка?

Амор продолжает смотреть прямо перед собой. В молодости, отвечает она тихо. Теперь уже нет.

Почему нет? Новая маленькая ты, чтобы семью продолжить… О-о, я ничего лучше этого не могу себе представить…

Амор, может быть, и способна представить себе что-нибудь получше, но не говорит этого, и они уже, так или иначе, подъезжают к ферме, скоро ночь, и воцарилась некая неловкость. У Дезире ощущение, что она слишком много наболтала, и ей хочется чем-нибудь это загладить. В полуистерическом порыве она бросается к камину за примирительным даром.

Вот, говорит она. Я думаю, это должна быть ваша задача.

Амор не сразу понимает, что это. О. Привет, Антон.

(Здорово, сестренка.)

Пока вы тут, говорит Дезире, выберите, где рассыпать его. Какое-нибудь место, которое было для него особенным. Вам решать.

Хорошо, отзывается Амор. Нет сомнений, что имеется в виду значимый жест, но урна кажется ей очень тяжелой. Да, я это сделаю. До отъезда.

Теперь давайте я вас устрою. Вам подойдет гостевая спальня, ее недавно заново покрасили. Намного светлее стало!

Если вы не против, говорит Амор, я бы заночевала в своей старой комнате.

Наверху, вы имеете в виду? Там, где он устроил свой кабинет? У-у, там жуткий бардак, вы там не сможете! Очень жаль, я все это время не могла себя заставить, но, если вы подождете до завтра, утром придет служанка и там уберет.

Нет, нет, я сама. Я хочу ночевать в этой комнате.

По ее тону ясно, что это твердое, обдуманное решение, и Дезире больше не спорит.

Комната напоминает застывший взрыв. Бумаги, книги, статьи, папки, одежда, пыль, канцелярские принадлежности, квитанции, заметки, фотографии, монеты, открытки – все кучами, все разбросано без малейшей системы. Вроде бы так же, как всегда, но во многом хуже. Под всем этим различимы очертания того, что некогда было ее кроватью, ее письменным столом, ее стулом, и можно заняться раскопками.

Как вы насчет чая? предлагает ей Дезире, сама себе удивляясь. Или поесть что-нибудь?

Я привезла кое-что с собой, сообщает Амор, приподнимая свою сумку. Я стала веганкой и не хочу никого затруднять. Я приготовлю себе чуть попозже.

Неожиданно все это. Не то, к чему ты морально готовилась. Надо же, полсумки овощей привезла, чтобы питаться!

Она кажется, не знаю, доброй какой-то, говорит Дезире, обращаясь к Моти. Это внизу, немного погодя, они шепчутся в гостиной. Мой муж всегда говорил, что она с приветом из-за того, что с ней произошло. Но она нисколько не с приветом, наоборот.

Он смеется этаким мудрым смехом, сквозь который просвечивает радость, а тело его между тем приняло символическую позу черепахи. Не с приветом, а наоборот, что же это? Нормальная психика, она тоже ведь с приветом, не так ли? Ох уж эти мне дуальности и полярности! Напомни, что с ней произошло?

Удар молнии! На вершине нашего холма. Это, конечно, очень давно было.

На этом холме! Он выходит из асаны, чтобы посмотреть ей в глаза. Я же говорил тебе, что это энергетически заряженное место.

Глухие стуки наверху. Это Амор принялась освобождать от вещей Антона часть комнаты, отправляя всё по очереди в дальний угол. Она начинает с попыток складывать предметы упорядоченно, но затем сдается и валит их в кучу, как придется. Даже его компьютер отсоединяет от сети и несет на свободное место. Постепенно по меньшей мере в половине комнаты возникают полезные поверхности. Да, она может тут жить, на этой стороне, а Антон пусть остается на той. Делиться – это возможно, видишь, братец?

Она действительно намеревалась спуститься и приготовить себе ужин, но к тому времени, как покончила с уборкой, на дворе уже ночь, и аппетит у нее пропал. Детством своим накушалась, сыта, спасибо. Комнату, где ты росла, тебе никогда не покинуть, вот Амор и обитает тут уже сорок четыре года. Она принимает душ, надевает пижаму и ложится на кровать. Ум шурует вовсю, как мотор, и она не думает, что сможет уснуть.

Помнишь свои детские ежевечерние ритуалы, когда тебе надо было мысленно потрогать то и это, прежде чем можно будет сомкнуть глаза? Столько тревоги в тебе было, теперь куда лучше. Она пробует это сейчас, тянется умом к определенному кирпичу в ограде вокруг сада, к заветной точке на подоконнике, к той самой плитке, одной из всех, какими вымощен дворик… но нужды в этом больше нет, и неожиданно она засыпает.

Пробуждается рывком, температура тела запредельная, она вся в поту, как будто ее лихорадит. Ночь жаркая, но сама она еще жарче, внутренняя топка раскочегарилась не на шутку. Она сбрасывает простыню и идет к окну глотнуть воздуха. Сухая молния озаряет горизонт, странные складки земли, словно дна морского, выхвачены на секунду из темноты и снова в нее погружаются. Несколько минут, и она остыла, но спать уже не хочется.

Зажигает свет и садится за письменный стол. Она очистила его полностью, если не считать одной стопки страниц, которую она сейчас медленно пододвигает к себе. Роман Антона, ясное дело. Часто упоминавшийся, но так, что представлялось скорее абстрактное состояние, чем деятельность. Но вот он, не в один год толщиной. Не сам же собой написался.

Верхняя страница пустая. Название появится в последнюю очередь. Чуть ли не слышит, как брат произносит эти слова в своей сухой, ироничной манере. Переворачивает страницу. Часть первая, значится на следующей. Весна. Аарон был молод, и вырос он на ферме поблизости от Претории…

Начинает читать, и слова входят в нее, проделывая далекий путь из его сознания в мое, через временной промежуток, и вот она не в комнате уже, она внутри фраз, переходящих одна в другую наподобие череды туннелей, соединенных под разными углами. Куда они заведут, эти туннели? Аарон молод, он обитает на ферме поблизости от Претории, похожей на нашу ферму. Он сильный и счастливый юноша, полный надежд, обещаний и честолюбивых замыслов. Нет сомнений, что его ждут большие дела. На него заглядываются многие, но любит он одну-единственную, эта красавица живет в городе неподалеку.

Первая часть – всего страниц восемьдесят. Это добротное, хорошо написанное вступление, правда, чуточку сентиментальное. Есть лишь смутные намеки на нечто темное и подспудное, медленно начинающее набирать силу. Антону/Аарону кажется, что у него в семье есть недруг, кто-то против него интригует, но угроза так и остается неопределенной… Тетя-скупердяйка? Или сестра-обманщица? Кто-то из старых слуг, чья верность сомнительна? Не важно, потому что ничего, по сути, не происходит, только земля набухает бутонами и расцветает, и то же самое делает тело Аарона, поистине весна бушует повсюду.

Лишь во второй части, озаглавленной «Зима», Аарон узнаёт, почем фунт лиха. Он убивает человека, женщину, случайным выстрелом, и трагедия делает его беглецом, не от закона, а от себя самого. Он прячется в безымянных джунглях, возможно, где-то в Центральной Африке, среди влажной жары, буйной растительности и губительной гнили, физической и нравственной. Обо всем этом повествуется торопливо и яростно, на немногих страницах. Но тут-то как раз, когда жизни нашего таинственного героя полагалось бы набрать вес и обрести силу, роман начинает спотыкаться, письмо становится неуверенным и шатким. Он совершает ужасные поступки, и ужасные поступки совершаются с ним. Он молодой человек на пороге взрослой жизни, но всё, что он обещал, все надежды, какие подавал, всё это растрачивается в проклятой борьбе за существование. И другая беда в том, что, как жизнь Аарона рушится, так рушится и повествование, имена и подробности меняются от абзаца к абзацу, куски текста то лихорадочно вымараны, то второпях переписаны безошибочно узнаваемой рукой Антона, юной и дряхлой в одно и то же время, почерком и детским, и старческим.

Автор кое-где перебивает себя, вставляя надписи на полях. Это семейная сага или роман о сельской жизни? гласит одна. И другая: Погода безразлична к истории! И еще: Это комедия или трагедия? Эти вставки, эти надписи берут над текстом верх, и очень скоро никакого повествования не остается, одна лишь грубая схема того, о чем предполагается написать. Часть третья должна называться «Осень», и в ней Аарон возвращается на ферму. Там он проходит через разные испытания, враждебные силы стремятся его низвергнуть, но в итоге он восторжествует, об этом часть четвертая, где царствует Лето. Отрезки жизни героя, разделенные промежутками примерно в десять лет, должны высветить его путь к полному развитию – от обещания через поражение к возврату и зрелости, синхронно с временами года.

План таков, но от завершения книга очень далека. После нескольких цельных страниц во второй части фразы начинают рассыпаться, вместо связного текста пошли фрагменты, отдельные замечания, малопонятные высказывания. Заметки, обращенные к самому себе. Она выхватывает некоторые из них наобум. Южноафриканцы не воспринимают иронию… Невозможно в этой стране представлять кого-либо, кроме себя, и даже в этом случае… В сердцевине каждой южноафриканской истории находится Беглец… Смерть колдунам![54]/Истребить всех скотов!..[55]

Она доходит до последней страницы. Под заметками, отдельно от них, что-то вроде вердикта. Ну какой смысл? Вот что написано смешными бледными буковками, в которых рука Антона все еще узнаётся. Может быть, тот самый момент, когда книга окончательно сдулась. Или сдулось еще что-то. Как бы то ни было, последнее его обращение к ней. В жизни он по большей части обращался не к ней, а куда-то мимо, кроме, пожалуй, одного-двух разговоров, и даже тогда они не могли прийти к согласию. Потому-то она и здесь. Запомни это, Амор.

Она аккуратно складывает страницы, возвращает их на место. Вот вам и грандиозный проект. Резвое начало, а затем полная потеря хода. Но даже последними бормотаниями голос брата говорит с Амор, сообщает ей об Антоне то, чего он не сказал бы ей лично. В чем-то из этого она видит жизнь его, преображенную сновидением. То, что твой ум, оторвавшись во сне от земли, способен сотворить из сырого материала жизни.

Утром рассказывает об этом невестке. Ночью проснулась и не могла больше уснуть. Поэтому взяла и прочитала роман Антона.

Долго, медленно доходит до Дезире услышанное. Оказывается, это существует на самом деле, и кто-то осмелился… Если бы он узнал, был бы в ярости! Но, разумеется, Дезире очень, очень интересно.

Да? Ну и?.. Как вам?

В волнении она повышает голос, потому что лелеяла тайную надежду на шедевр, которым мог оказаться труд мужниной жизни. Кто знает, вдруг даже лучше Уилбура Смита![56] Представляете?

Но Амор качает головой. Он написан только на четверть. Остальное – заметки, заметки, больше похоже на дневник, чем на что-нибудь. До окончания было очень далеко. Жаль.

Так я и знала! Еще одно разочарование, еще в одном он ее подвел. Дезире почти довольна. Он без малого двадцать лет что-то там кропал, внушал всем, что он гений… Впереди у нее теперь долги и беды, она это чувствует. Положись на Антона в устройстве будущего, и с полной гарантией все потеряно. Всегда и везде оставлял за собой только бардак. Оставлял, чтобы я разгребала! У нее текут слезы.

Они сидят на передней веранде, где мягкое утреннее солнце, кружки с кофе и все такое. Словом, жизнь на ферме. Амор очень аккуратно поднимает ноги, вот так прямо, берет и поднимает, пятки кладет на перила и, глядя в желтый простор, терпеливо ждет, пока собеседница не перестанет плакать.

Как я вам сказала по телефону, говорит Амор, у меня для вас предложение. Хотите выслушать?

Дезире торопливо вытирает глаза рукавом халата. Она еще не так далеко продвинулась духовно, чтобы не расслышать, как откашливается, собираясь подать голос, редкий шанс. Она очень внимательно слушает спокойные слова Амор, изумляясь этим словам, этому предложению, которое легко в общем-то понять, великого ума не надо. Проще простого, и отказаться было бы глупо.

Она не понимает одного. Смотрит на это под всеми углами и не видит никакого смысла. А для вас-то что в этом?

Ничего.

Но почему тогда…

Мне так хочется, говорит она. Можно мне не продолжать?

Шериз Куттс-Смит сужает свои и без того крохотные глазки, не вполне готовая так это оставить. Мне просто нужно убедиться, аккуратно говорит она. Вас никто к этому не принуждает?

Нет, отвечает Амор. Никто.

Она терпеливо вздыхает. Вы понимаете, чтό меня смущает? Дело в том, что я не вижу смысла. Вы отказываетесь от своей наследственной доли…

Она кивает. Совершенно верно.

Адвокатесса с годами сильно располнела, что вполне согласуется с ее разросшейся практикой. Слопала по ходу дела двоих мужей и продолжает лениво их переваривать, как питон, впавший в спячку. Маленький кабинет едва ее вмещает, в нем уже душно из-за февральской жары, книги и плоть наполняют его до краев. Она человек состоятельный и занятой, а эти людишки, Сварты, вообще-то слишком малы, чтобы с ними возиться, старые клиенты отца, когда-то, в далекие времена, имевшие какой-никакой вес. А сейчас они ей даром не нужны, особенно эта младшая, последняя, которая создала кучу проблем и, кажется, не очень-то дружит с головой.

Мы много лет пытались с вами связаться, ворчливо говорит она. Вы задали нам хлопот.

Знаю. Я не отвечала на ваши письма. Мне очень жаль.

Как с ней, с такой вот, быть? Поди пойми, что там, за этим спокойным лицом, скрывается. Может быть, замышляет какую-то комбинацию, не удивилась бы, видала таких, но ничего у нее не выйдет.

Что ж, если вы осознаёте последствия, говорит адвокатесса. Я никогда никому не советую действовать против своих интересов.

Понимаю. Спасибо вам.

Есть еще одно, то, с чем ваш брат боролся перед смертью. Против фермы выдвинута претензия на землю, якобы с нее когда-то насильственно согнали некое местное сообщество. Поэтому ваш дар может оказаться чашей с ядом.

Понимаю, говорит она опять.

Хорошо. Тогда я подготовлю бумаги, и мы пойдем дальше. Веки адвокатессы еще больше тяжелеют. А сейчас мы могли бы заняться другим вопросом, мы пытались его разрешить…

Вы имеете в виду деньги.

Да. Вам, я думаю, ясна проблема. Поскольку мы не могли с вами связаться, ваша доля дохода от того, что осталось после вашего отца, ежемесячно перечислялась на холдинговый счет. К сожалению, мы не видели другого способа…

Сколько там денег?

Гм, там приличная сумма сейчас. Была бы еще больше, если бы средства разумно вкладывались, но об этом поздно говорить. Одну секунду. Нашаривает блестящие очки, шуршит бумагами и затем читает вслух число. Да, сумма вполне приличная. С нулями. Как нам ею распорядиться?

Я дам вам реквизиты счета, куда ее перевести.

Мисс Сварт. Ей нравятся ее нынешние габариты, и, когда она так разговаривает, у нее приятное ощущение, что она еще больше увеличивается. Простите мне мой скепсис. Но вы то же самое нам говорили двадцать лет назад, а потом ни слуху ни духу.

Завтра я дам вам реквизиты, обещаю.

Для нас, юристов, обещания ровно ничего не значат.

Я к своим обещаниям отношусь серьезно, говорит Амор. Завтра, будьте уверены.

Назавтра она отправляется по тропе, огибающей холм, к жилищу Саломеи. Не хотела идти раньше времени, без бумаги на руках. И, хотя бумаги еще нет, давайте допустим, что она есть, давайте допустим, что адвокатесса составила документ с утра и уже дала его Амор, так что вот он, в руке у нее, прямо перед вашими глазами.

Жаркий, беспокойный послеполуденный час, небо хмурится, затягиваясь темнеющими облаками. Похоже, надвигается летняя гроза. От сухой травы, от кустарника ощущение жесткости, негостеприимства. Крш-крш камушки под ногами. Вот и домик Ломбард медленно показывается на глаза. Крохотное покосившееся строеньице, трудно понять, что в нем такого желанного. Часто смотрела на его крышу с вершины холма, но внутри никогда не была. Па не велел им туда ходить, и запрет прочно в ней засел. Чужое место, небезопасное. Грязно и рискованно.

И снаружи, с близкого расстояния, вид и правда такой, грязно, опасно. Земля вокруг утоптанная, голая, тут и там выброшенные вещи, сломанные предметы мебели. Несколько кур клюют что-то в пыли. Хоть и заметны слабые попытки приукрасить одно и другое, на подоконнике герань в жестянке, на старое кресло наброшено покрывало, дом как таковой лежит в прострации, темные окна таращатся пустым взором, входная дверь разинута, как рот. Здравствуйте, есть тут кто? Кажется, никого.

Нет, кто-то есть. Не Саломея. Пузатый мужчина в трениках и майке, плешивый, бородатый. От него несет пивным перегаром. Что-то в нем полуразрушенное, сходное с домом. Они вглядываются друг в друга сквозь густой воздух и время, пока не всплывают, медленно фокусируясь, глубоко запрятанные черты.

Лукас!

Амор. Это ты. Я подумал, но не был уверен…

Вспышка улыбки, ну, зубы показались, но больше ничего, даже руки´ не подает. Держится с прохладцей. Она хочет подойти ближе, но не подходит.

Как ты?

Да так, говорит он, средне. Вновь эта быстрая недружелюбная улыбка. Для этих мест я средний такой черный малый. В общем, так себе.

Мне печально это слышать.

Зайдешь?

А мама твоя дома?

Он кивает в ту самую секунду, когда в дверном проеме за ним появляется Саломея. В прошлый раз уже была сморщенная, а теперь сморщилась еще больше. Шаркает и сияет, обнимает Амор. Так рада тебя видеть! / А плачешь почему? / Потому что рада!

В доме две женщины садятся за стол. Лукас уселся на стул в углу и уставился в свой телефон. Дальше там еще две комнаты, почти без мебели. К одной из стен замазкой прилеплены вырезанные из журналов картинки с красотами природы и круизными лайнерами в экзотических местах.

То, что происходит в комнате, в любой комнате, незримо в ней задерживается, все дела, все слова, все. Этого не увидеть и не услышать никому, кроме некоторых, да и те не воспримут четко. Кто-то в этих самых стенах родился, кто-то умер. Давно, правда, но кровь еще заметна в иные дни, когда время истончается.

Амор осматривается, глядит на трещины в штукатурке, на выбоины в цементном полу, на оконные рамы без стекол. Надо же. Вот за это моя семья держалась до конца обеими руками.

Саломея перехватывает ее взгляды и неверно их истолковывает. Ты, видно, знаешь, она нас гонит отсюда. Жена брата твоего.

Нет, я не знала, говорит Амор. Но это ничего не значит, вы можете остаться.

Сказала, до конца месяца.

Нет.

И Амор кладет на стол лист бумаги, которого у нее не может пока еще быть. Разглаживает его. Показывает на него или, может быть, сквозь него, на пол под столом.

Саломея смотрит на эту отсутствующую пока бумагу, или туда, куда показывает Амор, и медленно до нее доходит. Мое теперь?

Да. Очень скоро будет твое, потерпи еще совсем чуть-чуть.

Саломея, терпевшая тридцать один год, только недавно перестала надеяться, и, как вам самим, может быть, довелось убедиться, отказ от надежды приносит облегчение. Она старая уже, в августе стукнуло семьдесят один. Столько же было бы Ма, если бы. Возраст виден по коже, на шее она сухая и висит мешком, на щеках морщины, на руках дряблые складки. А когда-то у нее была круглая, пышная фигура. Столько лет на одном месте, вернее, на двух местах сразу, в этом кособоком домишке под холмом и в большом доме по ту сторону от него. Сновать между тем домом и этим, не чувствуя кровной принадлежности ни к одному, ни к другому, вот ее жизнь. И перемен в ней она не ждала.

Последнее время подумывала, что, может, неплохо было бы вернуться туда, откуда она родом, и прожить остаток жизни в своей крохотной деревушке. Это около Махикенга, всего в трехстах двадцати километрах отсюда, и если родина Саломеи до сих пор не упоминалась, то лишь потому, что вы не спрашивали, вам было безразлично. Она крутила в себе эту мысль так и сяк и докрутила ее до гладкой отшлифованности, стало уже хотеться покинуть это место, этот дом, где ей не выпало никакой удачи. А теперь надо выстроить все в голове по-новому, и ей неуютно.

Что вдруг так?

Потому что мой брат умер, я одна осталась.

В углу неспешно стукнуло что-то. Лукас убрал телефон. Он встает, подходит к столу и подсаживается к ним, не спуская глаз с Амор. Нам благодарить тебя надо?

Она качает головой. Нет, конечно.

Моя мать давным-давно должна была этот дом получить. Тридцать лет назад! А получила одно вранье и обещания. А ты палец о палец не ударила.

Саломея пытается его утихомирить, но он продолжает.

Ты на ваши семейные деньги жила, ты у них брала, хай поднимать не хотела. Теперь они все умерли, ты заявляешься и делаешь нам подарок. Видел я, как ты все тут осматривала. Ну и как, мило? Три сраные комнаты под дырявой крышей. И мы должны благодарить?

Сквозь открытую дверь предгрозовое небо бросает на него дымчатый свет, и, несмотря на жесткие слова, он кажется Амор каким-то размякшим.

Это не бог весть что, говорит она. Я знаю. Да, три комнаты под дырявой крышей. С участком неплодородной земли. Да. Но впервые в жизни у твоей мамы будет собственность. Ее фамилия на официальном свидетельстве. Не моя, не наша. Это не пустяки.

Да, соглашается Саломея, перейдя на сетсвана[57]. Не пустяки.

Пустяки, говорит Лукас. Снова улыбка, холодная, яростная. Нá тебе, боже, что мне не гоже! Отдаешь моей матери ненужное, хлам, объедки, и припозднилась лет на тридцать. Грош такому цена!

Ты не прав, говорит Амор.

Я прав. А ты, я гляжу, кой-чего не понимаешь. Ты не можешь это дарить, это и так не твое. Оно уже наше. И этот дом, и тот, где ты живешь, и земля, на какой он стоит. Наше! Не тебе это раздаривать, когда лишним стало. Все, чем ты пользуешься, белая леди, уже мое. Мне не надо никаких разрешений!

Белая леди? Она смотрит на него ровным взглядом, под которым его передергивает. У меня есть имя, Лукас.

Гром на отдалении, как будто толпа что-то выкрикнула на чужом языке. Он делает движение рукой, словно отбрасывая ее имя в сторону.

Что с тобой такое?

Я спал, а теперь проснулся.

Нет, говорит она. У меня есть имя. Ты его знал и знаешь. Я сказала тебе про ваш дом, когда мы увиделись на холме. Помнишь?

Он пожимает плечами.

Я часто вспоминаю тот день. Утром тогда умерла моя мама. Я увидела тебя и сказала тебе про дом. Мы еще дети были, гуляли везде. Ты знал, как меня зовут.

Она понятия не имеет, почему все это говорит, воспоминание и слова пришли сами собой. Но она видит, что он тоже помнит. Несколько секунд он не находит что ответить, хотя, возможно, почти готов назвать ее по имени.

Что с тобой такое? спрашивает она опять.

Жизнь. Вот что со мной такое.

Да, я вижу. На теле у него заметны шрамы, тут порезали, там полоснули, памятки от былых драк и всяких происшествий. Частичная летопись событий. Боль, борьба, крушение планов. Бесследно такое не проходит.

Его лицо вновь закрылось. Он отворачивается от нее, и момент миновал. Но и с криком покончено, пока по крайней мере.

Амор поворачивается к Саломее. Я не хочу тебе врать. Поэтому знай, что на эту собственность зарятся люди, которые говорят, что жили тут, а потом их отсюда согнали. Может случиться так, что ты получишь землю, а потом ее потеряешь. Все может быть.

Саломея воспринимает эти слова настороженно, что-то меняется в ее глазах. А ее сын фыркает. Ну что я говорил! Гроша ломаного не стоит.

И еще одно, последнее, говорит Амор. Ее голос стал очень тихим, и она опустила глаза. Лукас сказал, что я жила на наши семейные деньги. Это не так. С тех пор, как я уехала из дому, я не брала у них ничего. Так что здесь он не прав.

Но я и не отказалась от этих денег. Могла сказать «нет», но не стала. Поэтому раз в месяц деньги переводились на счет, который они для меня открыли. Я к ним не притрагивалась. Я сказала себе, что может настать такой день, когда я пущу эти деньги на что-нибудь важное, но чтό это будет, я не знала. Теперь, кажется, знаю.

Пф-ф-ф. Опять у Лукаса эта презрительная усмешка, под ней сейчас легкий испуг. Надумала, значит, купить нас задешево…

Последнее время выплаты уменьшились, и скоро они прекратятся совсем. Но вначале они были большими. Там немало.

Пф-ф-ф…

У нее вертится на языке сумма, но она удерживается. Пусть сами увидят, когда получат. Напишите мне, пожалуйста, ваши банковские реквизиты.

Саломея выходит из дома попрощаться с ней. Она выглядит ошарашенной поворотом событий, почти не способна говорить. Ты уж прости Лукаса.

Он очень зол. Но я могу это понять, могу.

После первой отсидки он стал другой, и так с тех пор…

Сейчас порывами дует горячий ветер, и с востока ползут черные тучи. Из глубины небесного горла катится клокочущий гром. Пора уходить, и спешка пригодится, поможет прикрыть то, от чего рвется сердце. Обе знают, что сегодняшняя встреча у них последняя. Но почему это важно? Они близки, но далеки. Соединены, но разъединены. Одно из странных простых слияний, скрепляющих эту страну воедино. Едва скрепляющих, кажется порой.

Они обнимаются напоследок. Хрупкая костяная корзинка, в которой теплится огонь. Смутный пульс под твоей ладонью.

До свидания, Саломея. Спасибо тебе.

До свидания, Амор. И тебе спасибо.

Вот и все, и уходишь, во всех смыслах оставляя это позади.

Слезы, конечно. Соленые, жгучие. Сквозь них маячит и колеблется холм. У нее вдруг сумасшедшее побуждение не огибать его, а подняться и спуститься, но хватит ли времени? Шквалистый порыв, и воздух трескается. Молния не лупит по одному месту дважды, хотя мало ли. Редкий способ отправиться на тот свет.

Глазом не успела моргнуть, а уже на полпути к вершине. Тело думает, что оно еще юное, и движется прыжками, но вскоре она пыхтит и потеет. И туфли неподходящие. Поднималась обычно с другой стороны, а тут и тропинки не видно никакой. Даже у ног моих свои привычки. Но добралась в конце концов. До того самого места, которое не то самое уже.

Что изменилось, Амор? Не черные ветви, не камни, да и вид не особенно. Нет, ты сама, вот что изменилось, глаза, которыми смотришь. И масштаб сейчас уже не такой, и страх не такой. Величественная панорама ужалась, стала маленькой. Место всего-навсего. Место, где с тобой кое-что случилось.

И откуда тебе надо поскорей уходить, если не хочешь, чтобы это случилось еще раз. Все мировые линии изогнулись в одну сторону, прочь от того, что надвигается. Эти тучи добра не сулят, от них летят искры.

Но присядь на секунду, буквально на секунду, под мертвым деревом. Вспомни тот давний день, когда все стало иным. День, во многом похожий на нынешний. Бог показал Своим перстом, и ты рухнула. А затем Па принес тебя в дом, и все сбежались, Ма, Астрид, Антон, и поднялся переполох, и ты была любима, они сомкнулись вокруг тебя, как цветок. Теперь их нет никого, ты осталась одна.

Амор Сварт, четыре с половиной десятилетия на этой земле, и один лишь раз за все это время сама была близка к смерти, тогда, в шесть лет, когда ударила молния. Давнее событие, год за годом удаляющееся, но притом каким-то образом запечатанное у тебя внутри, близкое и досягаемое, как шрам на ее ступне или как отсутствующий мизинец ноги, где сейчас начинает дергать. Всегда дергает, когда она думает о смерти. Тело знает, как бы ни был глуп твой мозг.

Много раз за годы она обдумывала это, вызывала в памяти белую горячую вспышку и темноту за ней. То, чем все могло кончиться. Для меня, что бы это ни значило. Не прожить оставшуюся жизнь, но воткáться, тем не менее, в общую ткань. Мертвые ушли, мертвые навсегда с нами.

Иди, Амор, иди, эта молния возвращается по твою душу. Недоделанное дело, и пусть оно лучше остается недоделанным. Полусбегая-полусоскальзывая вниз со стороны дома, она пока еще опережает грозу, но лишь ненамного, и, когда спустилась до конца, в пыль шлепаются первые капли. Тик-ток, кап-кап. Ненастроенное пианино, пьяный пианист.

И тут небо рвется, и все из него вываливается вниз. Несколько секунд, и она мокрая до нитки, поэтому какой смысл бежать? Распахни вместо этого объятия.

Да, вот он, дождь, как этакий дешевый искупительный символ в повести, свергается с бурных небес равно на богатых и бедных, на счастливых и несчастливых. Он окатывает жестяные лачуги так же беспристрастно, как поливает изобилие. Дождь не испытывает предпочтений. Он льет без разбора на живых и на мертвых, и он продолжает лить ночью час за часом. Он мочит бездомного под дверью церкви, вынуждая его встать и отправиться на поиски укрытия. Он тихо тренькает по крыше над спящим Моти, проникая в его сон как многоголосое жужжание распевающегося хора.

Он постукивает над усыпленной снотворным головой Дезире, вызывая образы марширующих ног, множества ног ряд за рядом.

Он окропляет могилы Рейчел и Мани в их раздельных гнездах из освященной земли и окропляет другие наши могилы, где лежит Астрид, где лежат Марина и Оки, он окропляет окно рядом с останками Антона в урне. Тут о сновидениях информации нет.

Он находит себе дорогу сквозь несколько дыр в крыше домика Ломбард, простите, дома Саломеи, капли соединяются в ручейки, и наконец она встает, старая хозяйка, и идет за ведрами и кастрюлями.

Бодрствует не только она. Амор сидит в кровати своего детства и слушает звук. В мир былых блаженных дней принеси меня, ручей, а вода меж тем напитывает ферму, переплетается косами и журчит в желобах, закручивается против часовой стрелки, уходя в землю. Как она клокочет, как она шипит! Будто котелок на плите, но дождь несет прохладу, прямо чувствуешь, как свежеет.

А ближе к рассвету, когда гроза наконец прошла, после нее остается капающий покой. Под кустами вытягиваются в длину улитки и ползут толчками, маленькие галеоны на темно-зеленом море, оставляя позади тонкий серебристый след. Терпкие феромонные ароматы, поднимаясь от почвы, обволакивают воздух, как усики растений.

Утром мир пронизывает легонькая дымка, так что все видно не вполне отчетливо. Амор встала и оделась вскоре после рассвета. У нее ранний вылет, и кое-что надо успеть до отъезда. Лучше бы вчера, но были более важные дела. К тому же она не была уверена, да и сейчас не уверена, можно ли так, надо ли. Да, шальная идея, она знает, но вопрос – она правильна или нет, эта шальная идея? Ничто другое не кажется подходящим.

Да какого черта. Либо делай сейчас, либо бери с собой этот пепел, чтоб его. Антон в твоей ручной клади? Антон в углу твоей комнаты, присел на корточки и принял форму урны? Нет, дудки, категорически. Хватит с тебя его уже. Развей его по ветру.

Но вначале надо туда добраться, и это намного трудней, чем казалось. Столько раз видела, как он это проделывал, и предполагала, будет легко, но, когда она встала на узкий выступ за окном, кажется, что на крышу не подняться, тем более что одна рука занята.

Находит в конце концов способ, урну можно примостить в желобе наверху. Теперь подтянуться и влезть на нижнюю часть крыши, на плоскую, там есть за что ухватиться. Потом совсем чуть-чуть вскарабкаться, а дальше шлеп-шлеп-шлеп по черепичному скосу до конька, откуда открывается небо, огромное и пустое сегодня, могучая сила тяготения исходит от его сердцевины, оно хочет меня втянуть, проглотить. Черт, крепче держись. Можно навеки упасть в вышину, в эту голубую бездну. И она видит притом, почему ее брату нравилось тут наверху, это было господство над домашним миром, над раскинувшимся внизу поместьем. Будь ты неладен, Антон, и благословен, я буду по тебе скучать.

Происходит не совсем так, как она воображала. Ну конечно, не так. Она наклоняет урну, дождавшись порыва ветра, но воздушный поток тут же слабеет, и бόльшая часть праха оседает на крыше, прочерчивает ее длинной коричневой полосой, которую смоет в желоб следующий дождь, когда он прольется.

Потом она сидит там под приятными лучами раннего ласкового солнца, но ее тело именно эту минуту выбирает для очередного жаркого прилива. Она чувствует, как он подступает, вначале это покалывание в пальцах рук, затем начинает колотиться сердце, раскочегаривает топку, открывается дымоход, кровеносные сосуды расширяются, чтобы охлаждать кожу, шея и лицо расцветают красным цветком… О-о-о… Она лезет было вниз, чтобы укрыться в тени, но передумывает. Не готова пока уходить. Вместо этого расстегивает рубашку и снимает.

Амор в лифчике сидит на крыше. Амор, женщина средних лет, сидит в лифчике на крыше. Она в середине своей истории, уже не то, чем была, и еще не то, чем может стать. Еще не старая, но и не молодая. Где-то на полпути. Тело уже не первой свежести, начинает потихоньку скрипеть и отказывать.

Припомни время, когда оно было в расцвете, хотя ты этого не знала. День твоих первых месячных, день, когда похоронили Ма. А сейчас, может быть, с месячными всё. Последние были три месяца назад, возможно, больше не придут. Постепенно пересыхают твои каналы, иссякают соки. Ты ветвь, теряющая листья, и настанет день, когда ты обломишься. И что тогда? Тогда ничего. Другие ветви заполнят пустое место. Другие истории напишутся поверх твоей, вымарывая все слова до единого. Эти в том числе.

Что вы там делаете?

С лужайки доносится голос Дезире. Она искала золовку, искала, но там уж никак не ожидала найти. И без рубашки!

Просто смотрю на окружающий мир, кричит в ответ Амор. А вы готовы ехать?

Через пять минут.

Иду. Она влезает обратно в рубашку, застегивается. Уже нормально себя чувствует, может быть, даже лучше прежнего. Урну оставляет там, незачем нести ее назад, и начинает спускаться с крыши, шаг за шагом, навстречу дальнейшему, чем бы оно ни было.

Автор благодарит рабби Грега Александера, Мартинуса Бассона, Алекса Борена, Фури Бота, Клару Фармер, Марка Гевиссера, Алисон Лаури, Тони Пика, отца Рохана Смэтса, Андре Форстера и Кэролайн Вуд.

Примечания

1

Сухарики из дважды запеченного теста (rusks) – традиционное угощение в Южно-Африканской Республике. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Менло Парк – престижный пригород Претории, административной столицы Южно-Африканской Республики.

3

Нидерландская реформатская церковь Южной Африки – крупнейшая кальвинистская деноминация в Южно-Африканской Республике.

4

Хендрик Френс Фервурд (1901–1966) – южноафриканский политический деятель, премьер-министр страны с 1958 по 1966 г. С 1910 по 1961 г. Южная Африка (официально – Южно-Африканский Союз, ЮАС) была доминионом Великобритании, с 1961 г. это независимая Южно-Африканская Республика (ЮАР). Фервурд считается архитектором системы апартеида. Убит в результате покушения в здании парламента ЮАР.

5

«Земля героев» – историческое кладбище в Претории, где похоронен ряд государственных деятелей.

6

Тауншип – поселок или урбанизированный район в ЮАР, обычно расположенный на периферии города, с преимущественно чернокожим и малоимущим населением.

7

Велд – обширные засушливые плато в Южной Африке. Высокий Велд, Средний Велд, Низкий Велд – его части.

8

Пауль Крюгер (Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер, 1825–1904) – южноафриканский политический деятель, президент Южно-Африканской Республики (Трансвааля) с 1883 по 1900 г.

9

Сан-Сити – фешенебельный курорт в Южно-Африканской Республике.

10

Дуомени (dominee, от латинского dominus, господин) – титулование духовного лица в Нидерландской реформатской церкви.

11

Питер Виллем Бота (1916–2006) – южноафриканский политический деятель, с 1978 по 1984 г. премьер-министр ЮАР, с 1984 по 1989 г. президент.

12

Катлехонг – крупный тауншип в 28 км от Йоханнесбурга.

13

Герой соотносит евангельский Вифлеем, о котором говорится в концовке стихотворения ирландского поэта У. Б. Йейтса «Второе пришествие» («И что за чудище, дождавшись часа, / Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме». – Перевод Г. Кружкова), с городом Бетлехем в ЮАР, в провинции Фри-Стейт.

14

Йоханнес Герхардус Стрейдом (1893–1958) – премьер-министр Южно-Африканского Союза с 1954 по 1958 г., убежденный сторонник расовой сегрегации.

15

Соуэто – крупный тауншип около Йоханнесбурга. С 2002 г. – часть Йоханнесбурга.

16

Хайи (hayi) – нет (на языке кóса).

17

Мельктерт – молочный пирог, традиционное африканерское блюдо.

18

«Вестерн Провинс» – профессиональный регбийный клуб в ЮАР.

19

Умланга Рокс – курортный город на морском побережье поблизости от Дурбана.

20

Mein Schatz (нем.) – мое сокровище.

21

Браай – южноафриканский вариант барбекю.

22

В православной нумерации – девяностый.

23

Кадиш – молитва в иудаизме, произносимая, в частности, во время похорон.

24

Ватерклуф – пригород Претории.

25

Имеется в виду Война за независимость Намибии (она же Южноафриканская пограничная война).

26

«Уимпи» – сетевой ресторан быстрого питания.

27

Транскей – автономный район, существовавший на юго-востоке ЮАР с 1976 по 1994 г., фактически независимое государство, населенное чернокожими.

28

Йовилл – пригород Йоханнесбурга.

29

Здания Союза в Претории, построенные после образования в 1910 г. Южно-Африканского Союза, – официальное место деятельности правительства и президента ЮАР.

30

Воистину мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернемся (арабск.).

31

Аркадия – пригород Претории.

32

Имеются в виду массовые протесты чернокожих учащихся в тауншипе Соуэто против политики апартеида, начавшиеся 16 июня 1976 г.

33

Клипдрифт – южноафриканский крепкий напиток.

34

Маклнек – благополучный район Претории.

35

Убунту – философское понятие, в переводе с языков зулу и коса, самых распространенных среди коренных народов Южной Африки, приблизительно означает «человечность». В 1990-е годы в ЮАР это понятие получило широкое распространение как руководящий идеал для построения новой, демократической страны.

36

Магистратский суд – суд низшей инстанции, который, среди прочего, регистрирует гражданские браки.

37

«Еще от соли лицемерных слез / У ней на веках краснота не спала!» («Гамлет» Шекспира, акт 1, сцена 2, перевод Б. Пастернака). Гамлет сетует на то, что его мать спустя всего лишь месяц после смерти мужа снова вышла замуж.

38

Инаугурация Табо Мбеки, избранного президентом ЮАР на второй срок в результате победы на всеобщих выборах возглавляемой им партии Африканский национальный конгресс, состоялась 27 апреля 2004 г.

39

Табо Мбеки на посту президента отрицал вирусную природу СПИДа и препятствовал применению антиретровирусной терапии.

40

Даха – каннабис южноафриканского происхождения.

41

Дюпон и Дюпонн – пара детективов в комиксах бельгийского художника Эрже (наст. имя Жорж Реми, 1907–1983) «Приключения Тинтина».

42

Владимир и Эстрагон – персонажи абсурдистской пьесы Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо».

43

Крылатые фразы из боевиков «Грязный Гарри» и «Внезапный удар» с Клинтом Иствудом в главной роли.

44

Фэри Глен – пригород Претории.

45

Комиссия правды и примирения – орган, образованный в ЮАР в 1996 г., после отмены апартеида. Разбирая и предавая огласке случаи грубых нарушений прав человека, комиссия вместе с тем имела право амнистировать виновных, признавшихся в своих преступлениях.

46

Вигилия – здесь: католическая церковная служба накануне погребения.

47

Вечный покой даруй им, Господи (лат.). Начальные слова католической заупокойной молитвы.

48

Витс – обиходное название Витватерсрандского университета близ Йоханнесбурга.

49

Ворзель Гаммидж – ожившее воронье пугало из английских детских книжек и детского телесериала.

50

Антон переиначивает традиционный «великий вой» бойскаутов: Akela, we’ll do our best! (Акела, мы приложим все силы!), меняя смысл на противоположный.

51

Николаас Петрус фан Вейк Лоу (1906–1970) – южноафриканский поэт и драматург, писавший на африкаанс.

52

Джейкоб Зума (род. в 1942 г.) – президент ЮАР с 2009 по 2018 г. Из-за обвинений в коррупции и других нарушениях закона был предпринят ряд попыток сместить его с должности, и 14 февраля 2018 г. он подал в отставку.

53

Клан Гупта – семейство олигархов с индийскими корнями, которое в период правления Зумы обвиняли в ограблении страны и «захвате государства».

54

С этим возгласом, по воспоминаниям очевидцев, 6 февраля 1838 г. зулусский правитель Дингане приказал убить около ста бурских переселенцев (фуртреккеров) во главе с Питером Ретифом сразу же после подписания мирного договора с ними.

55

Фраза из повести «Сердце тьмы» английского писателя Джозефа Конрада (1857–1924), написанная рукой Курца, персонажа, у которого желание принести в Черную Африку цивилизацию сменяется жестокостью колонизатора.

56

Уилбур Смит (1933–2021) – южноафриканский писатель, автор исторических и приключенческих романов.

57

Сетсвана – язык группы банту, распространенный на юге Африки.

Content

Деймон Гэлгут
Обещание

Ма

Па

Астрид

Антон

Примечания