Генрих ГЕЙНЕ

САТИРИЧЕСКИЕ СТИХИ

*

Иллюстрации Г. ВАЛЬКА

М., Издательство «Правда», 1956

Генрих ГЕЙНЕ

17 февраля 1956 года исполнилось сто лет со дня смерти великого немецкого поэта Генриха Гейне.

Гейне родился в 1797 году в городе Дюссельдорфе, в семье небогатого купца. Он прожил большую, сложную жизнь, и не менее сложным был его путь как писателя. Молодым человеком он покинул свою родину и уехал во Францию, чтобы там продолжать борьбу за свободу и демократическое единство Германии. Правители тогдашней Германии, феодальной страны, раздроблённой на тридцать шесть мелких княжеств, где, по выражению Энгельса, «никто не чувствовал себя хорошо», не могли, конечно, примириться с тем, что на немецкой земле живёт такой неутомимый бунтарь, как Гейне. Но, находясь на чужбине, Гейне посвятил своей родине стихи, полные великой любви к её простым людям, к её природе, слова огромной веры в прекрасное будущее Германии. Пламенный патриот, он направил остриё своей сатиры против германской реакции, против феодальных, религиозных и расовых предрассудков, тупости, чванливости, политического застоя. Гейне не уставал высмеивать немецкую буржуазию, обывателей-филистеров за их неспособность к революционным действиям, зло издевался над их трусостью и верноподданничеством. Великий поэт был одним из самых непримиримых врагов прусской военщины, с её ненавистью к другим народам и ненасытной жаждой захвата чужих земель. Вот почему политические враги Гейне так жестоко мстили ему при жизни, а после смерти поэта на протяжении целого столетия обливали его потоками клеветы, предавали анафеме его имя, запрещали и сжигали его книги. Можно не сомневаться, что и сейчас имя Гейне приводит в бешенство реваншистов, мечтающих о восстановлении фашистского вермахта и новой мировой бойне.

В 1843 году в жизни Гейне произошло знаменательное событие. Он познакомился и вскоре подружился с Карлом Марксом. Дружба с Марксом сыграла огромную роль в творческом развитии Гейне. Под влиянием Маркса Гейне написал свои лучшие политические стихи, в том числе и поэму «Германия» (Зимняя сказка), которую справедливо считают венцом его творчества. Поэт-революционер, Генрих Гейне ещё сто с лишним лет назад пришёл к убеждению, что коммунизм должен победить, потому что он «говорит языком, понятным всем народам». «Коммунизм, — писал Гейне, — будет первым, кому они (т. е. националисты) попадутся на дороге, и не палицей перешибёт их гигант, а раздавит ногой, как давят гадину».

Когда мы читаем стихи Гейне, то поражаемся их удивительному остроумию, необыкновенной силе юмора, неповторимой тонкой иронии. Даже на смертном одре, измученный тяжелейшим недугом, терзавшим его восемь лет, Гейне не терял этого драгоценного чувства юмора и шутливо сетовал на господа-бога: «Ты создал поэта-весельчака и портишь ему настроенье». И в то же время в большинстве стихотворений Гейне всегда присутствует оттенок глубокой грусти. Правы те, кто сравнивает смех Гейне с «горьким смехом» нашего соотечественника Гоголя. Отчего эта горечь присутствует в стихах одного из самых весёлых на земле поэтов, объяснить нетрудно. Гейне жил в эпоху больших надежд и больших разочарований. Буржуазные революции в Европе, разбив феодальные порядки, установили господство нового класса — буржуазии. Приветствуя революцию, Гейне вместе с тем видел все уродства нового, буржуазного строя, с его чудовищной эксплуатацией трудящихся масс, обнищанием пролетариата, властью денег. Такие стихи, как «Клоп», «Невольничий корабль» и другие, помещённые в этом сборнике, красноречиво говорят об отношении Гейне к буржуазной «цивилизации».

Особое место в творчестве Гейне занимает его любовная лирика. Гейне — автор «Книги песен» — был одним из величайших певцов любви. Но и здесь Гейне остаётся сатириком, высмеивая обывательское ханжество, подлую «мораль» кастратов, страстно отстаивая священное право человека на высокое и светлое чувство.

Прошло сто лет со дня смерти Генриха Гейне, а стихи его не устарели. В этом нетрудно убедиться, читая его гневные строки, посвящённые националистам, воякам-захватчикам, твердолобым обывателям, «старым призракам», которые, будучи выброшенными на мусорную свалку истории, упорно не хотят видеть, «как они мертвы и до чего безголовы». Все эти персонажи, к сожалению, существуют и в наши дни, только носят иные костюмы, иные имена и лишь слегка изменили старую фразеологию.

В сотую годовщину со дня смерти Гейне всё прогрессивное человечество склоняет голову перед его светлым именем. Особенно торжественно отмечают эту дату в Германской Демократической Республике, где немецкий народ впервые за свою историю осуществляет те идеалы, за которые Гейне боролся всю жизнь.

В нашей стране Гейне давно уже стал любимым, «своим» поэтом. Его стихами зачитывались Лермонтов, Тургенев, Некрасов, Добролюбов, Писарев, Герцен. Нам особенно дорого, что стихи Гейне любил читать Владимир Ильич Ленин.

Чтя память великого немецкого поэта-революционера, мы с уважением вспоминаем слова его поэтического завещания: «Я не знаю, заслуживаю ли я, чтобы на мой гроб возложили лавровый венок… Но меч вы должны возложить на мой гроб, потому что я был храбрым солдатом в борьбе за освобождение человечества».

Лев Гинзбург

ДОКТРИНА

Перевод П. Вейнберга

Стучи в барабан и не бойся.

Целуй маркитантку под стук;

Вся мудрость житейская в этом

Весь смысл глубочайших наук.

Буди барабаном уснувших.

Тревогу без устали бей;

Вперёд и вперёд подвигайся —

В том тайна премудрости всей.

И Гегель и тайны науки —

Всё в этой доктрине одной;

Я понял её, потому что

Я сам барабанщик лихой!

ANNO 1829[1]

Перевод В. Левина

Для дел высоких и благих

До капли кровь отдать я рад.

Но страшно задыхаться здесь,

В мирке, где торгаши царят.

Им только б жирно есть и пить.

Кротовье счастье брюху впрок!

Как дырка в кружке для сирот.

Их благонравный дух широк.

Их труд — в карманах руки греть,

Сигары модные курить.

Спокойно переварят всё,

Но их-то как переварить!

Хоть на торги со всех сторон

Привозят пряности сюда,

От их душонок рыбьих тут

Смердит тухлятиной всегда.

Нет, лучше мерзостный порок.

Разбой, насилие, грабёж,

Чем счетоводная мораль

И добродетель сытых рож!

Эй, тучка, унеси меня,

Возьми с собой в далёкий путь,

В Лапландию, иль в Африку,

Иль хоть в Штеттин, — куда-нибудь!

О, унеси меня! Летит…

Что тучке мудрой человек!

Над этим городом она

Пугливо ускоряет бег.

УСПОКОЕНИЕ

Перевод В. Левина

Мы спим, как Брут, мы любим всхрапнуть.

Но Брут очнулся и Цезарю в грудь

Вонзил кинжал, от сна воспрянув.

Рим пожирал своих тиранов.

Не римляне мы, мы курим табак.

Иной народ — иной и флаг!

И всякий своим велик и славен.

Кто Швабии по клёцкам равен?

Мы немцы, мы чтим тишину и закон.

Здоров и глубок наш растительный сон.

Проснёмся — и жажда уж просит стакана.

Мы жаждем, но только не крови тирана.

Как липа и дуб, мы верны и горды.

Мы тем и горды, что дубово-тверды.

В стране дубов и лип едва ли

Потомков Брута вы встречали.

А если б — о чудо! — родился наш Брут,

Так Цезаря для него не найдут.

И где нам Цезаря взять? Откуда?

Вот репа у нас — превосходное блюдо!

В Германии — тридцать шесть владык

(Не правда ль, счёт не так велик!),

Звездой нагрудной каждый украшен.

Нам воздух мартовских Ид[2] не страшен.

Зовём их отцами, отчизной своей

Зовём страну, что с давних дней

Князьям отдана в родовое владенье.

Сосиски с капустой для нас объеденье!

Когда наш отец на прогулку идёт.

Мы шляпы снимаем — владыке почёт!

Немца покорности учат с пелёнок.

Это тебе не римский подонок!

* * *

Перевод М. Михайлова

Брось свои иносказанья

И гипотезы святые,

На проклятые вопросы

Дай ответы нам прямые!

Отчего под ношей крестной.

Весь в крови, влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Встречен почестью и славой?

Кто виной? Иль воле бога

На земле не всё доступно?

Или он играет нами? —

Это подло и преступно!

Так мы спрашиваем жадно

Целый век, пока безмолвно

Не забьют нам рта землёю…

Да ответ ли это? Полно!

БОЛЬШИЕ ОБЕЩАНИЯ

Перевод С. Маршака

Мы немецкую свободу

Не оставим босоножкой.

Мы дадим ей в непогоду

И чулочки и сапожки.

На головку ей наденем

Шапку мягкую из плюша,

Чтобы вечером осенним

Не могло продуть ей уши.

Мы снабдим её закуской.

Пусть живёт в покое праздном.

Если только бес французский

Не смутит ее соблазном.

Пусть не будет в ней нахальства,

Пусть её научат быстро

Чтить высокое начальство

И персону бургомистра!

1649–1793 —!!![3]

Перевод В. Левина

Невежливей, чем британцы, едва ли

Цареубийцы на свете бывали.

Король их Карл, заточён в Уайтхолл,

Бессонную ночь перед казнью провёл:

Под самым окном веселился народ,

И с грохотом строили эшафот.

Французы немногим учтивее были:

В просторном фиакре Луи Капета

Они на плаху препроводили,

Хотя по правилам этикета

Даже и при такой развязке

Надо возить короля в коляске.

Ещё было хуже Марии-Антуанетте,

Бедняжке совсем отказали в карете;

Её в двуколке на эшафот

Повёз не придворный, а санкюлот

Дочь Габсбурга рассердилась немало

И толстую губку надменно поджала.

Французам и бриттам сердечность чужда,

Сердечен лишь немец во всём и всегда.

Он будет готов со слезами во взоре

Блюсти сердечность и в самом терроре.

А оскорбить монарха честь

Его не вынудит и месть.

Карета с гербом, с королевской короной,

Шестёркою кони под чёрной попоной,

Весь в трауре кучер, и, плача при том,

Взмахнет он траурно-чёрным кнутом —

Так будет король наш на плаху доставлен

И всепокорнейше обезглавлен.

* * *

Перевод В. Левина

Разубранному в золото чурбану

Я возжигать не буду фимиам.

Клеветнику руки я не подам.

Не поклонюсь ханже и шарлатану.

Пред куртизанкой спину гнуть не стану.

Хоть роскошью она прикроет срам.

Не побегу за чернью по пятам

Кадить её тщеславному тирану.

Погибнет дуб, хоть он сильнее стебля.

Меж тем тростник, безвольно стан колебля.

Под бурями лишь клонится слегка.

Но что за счастье жребий тростника?

Он должен стать иль тростью франта жалкой

Иль в гардеробе выбивальной палкой!

ПРОЛОГ ИЗ «ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ГАРЦУ»

Перевод А. Дейча

Фраки чёрные, чулочки.

Белоснежные манжеты, —

Только речи и объятья

Жарким сердцем не согреты.

Сердцем, бьющимся блаженно

В ожиданьи высшей цели.

Ваши лживые печали

Мне до смерти надоели.

Ухожу от вас я в горы.

Где живут простые люди.

Где привольно веет ветер.

Где дышать мне легче будет.

Ухожу от вас я в горы.

Где шумят густые ели.

Где журчат ключи и птицы

Вьются в облачной купели.

Вы, прилизанные дамы.

Вы, лощёные мужчины.

Как смешны мне будут сверху

Ваши гладкие долины!..

* * *

Перевод Ю. Тынянова

Девица, стоя у моря.

Вздыхала сто раз подряд.

Такое внушал ей горе

Солнечный закат.

Девица, будьте спокойней,

Не стоит об этом вздыхать;

Вот здесь оно спереди тонет

И всходит сзади опять.

* * *

Перевод С. Маршака

За столиком чайным в гостиной

Спор о любви зашёл.

Изысканны были мужчины.

Чувствителен нежный пол.

— Любить платонически надо! —

Советник изрек приговор,

И был ему тут же наградой

Супруги насмешливый взор.

Священник заметил: — Любовью,

Пока её пыл не иссяк.

Мы вред причиняем здоровью.

Девица спросила: — Как так?

— Любовь — это страсть роковая! —

Графиня произнесла

И чашку горячего чая

Барону, вздохнув, подала.

Тебя за столом не хватало.

А ты бы, мой милый друг,

Верней о любви рассказала,

Чем весь этот избранный круг.

ПЕСНЯ О ДУКАТАХ

Перевод Л. Гинзбурга

Золотые вы дукаты,

Где ж вы скрылись без возврата?

Уж не к золотым ли рыбкам

Вы случайно завернули —

В море с берега нырнули?

Иль средь золотых цветочков

В поле, вымытом росою,

Заблистали вы красою?

Может, золотые птички.

Беззаботно балагуря,

С вами носятся в лазури?

Или золотые звёзды.

Улыбаясь с небосвода,

С вами водят хороводы?

Ах, дукаты золотые!

Не найду я вас нигде:

Ни в лазурных небесах.

Ни в долинах, ни в лесах.

Ни на суше, ни в воде, —

Лишь в глубинах сундука

Моего ростовщика!

* * *

Перевод А. Дейча

Приснилось мне, что я господь,

Венец всего творенья,

И в небе ангелы поют

Мои стихотворенья.

Я объедаюсь день и ночь

Вареньем, пирогами.

Ликёры редкостные пью

И незнаком с долгами.

Но мне тоскливо без земли,

Как будто я за бортом.

Не будь я милосердный бог,

Я сделался бы чёртом.

— Эй ты, архангел Гавриил,

Посланец быстроногий!

Эвгена, друга моего.

Тащи ко мне в чертоги.

Его за книгой не ищи,

Отправься лучше к даме.

У «Фрейлен Мейер»[4] он сидит

Охотнее, чем в храме.

Архангел крыльями взмахнул.

Полёт к земле направил.

Он друга моего схватил.

Ко мне тотчас доставил.

— Ну, что ты скажешь про меня.

Что сделался я богом?

Недаром в юности моей

Я так мечтал о многом.

Я чудеса творю, что день,

В капризе прихотливом.

Сегодня, например, Берлин

Я сделаю счастливым.

Раскрою камни мостовой

Рукою чудотворной,

И в каждом камне пусть лежит

По устрице отборной.

С небес польёт лимонный сок

Как будто над бассейном.

Упиться можете вы все

Из сточных ям рейнвейном.

Берлинцы — мастера пожрать,

И в счастии непрочном

Бегут судейские чины

К канавам водосточным.

Поэты все благодарят

За пищу даровую,

А лейтенанты — молодцы.

Знай, лижут мостовую.

Да, лейтенанты — молодцы,

И даже юнкер знает.

Что каждый день таких чудес

На свете не бывает.

СТРАНСТВУЙ!

Перевод С. Маршака

Когда тебя женщина бросит — забудь,

Что верил её постоянству.

В другую влюбись или трогайся в путь.

Котомку на плечи — и странствуй.

Увидишь ты озеро в мирной тени

Плакучей ивовой рощи.

Над маленьким горем немного всплакни,

И дело покажется проще.

Вздыхая, дойдёшь до синеющих гор.

Когда же достигнешь вершины,

Ты вздрогнешь, окинув глазами простор

И клёкот услышав орлиный.

Ты станешь свободным, как эти орлы,

И, жить начиная сначала.

Увидишь с крутой и высокой скалы.

Что в прошлом потеряно мало!

ЭДУАРДУ Г

Перевод В. Левина

Тебе даны и сан, и орден алый.

Наследный герб, чины и много прав.

Но для меня ты просто бедный малый.

Хотя бы стал ты герцог или граф.

Меня не взять приобретённым в свете

Наружным лоском, благородством фраз, —

Не так ли на филистерском жилете

Блестит в булавке дорогой алмаз?

Я знаю, в этом пышном одеянье

Бессмысленно влачит свой грустный век

Больная тварь, несчастное созданье.

Разбитый хворью жалкий человек.

Как все, ты раб врачебного искусства,

Кладёшь примочки, бегаешь в клозет.

Так не болтай про выспренние чувства, —

Не верю в твой высокопарный бред!

* * *

Перевод Ю. Тынянова

Давали советы и наставленья

И выражали своё восхищенье.

Говорили, чтоб только я подождал.

Каждый протекцию мне обещал.

Но при всей их протекции, однако,

Сдох бы от голода я, как собака.

Если б один добряк не спас.

Он за меня взялся тотчас.

Вот добряк! За мною он — в оба.

Я не забуду его до гроба.

Жаль — не обнять мне его никак.

Потому что сам я этот добряк.

* * *

Перевод С. Маршака

Кричат, негодуя, кастраты.

Что я не так пою.

Находят они грубоватой

И низменной песню мою.

Но вот они сами запели

На свой высокий лад.

Рассыпали чистые трели

Тончайших стеклянных рулад.

И, слушая вздохи печали,

Стенанья любовной тоски.

Девицы и дамы рыдали,

К щекам прижимая платки.

ПОГОДИТЕ!

Перевод С. Маршака

Из-за того, что я владею

Искусством петь, светить, блистать.

Вы думали, я не умею

Грозящим громом грохотать?

Но погодите: час настанет,—

Я проявлю и этот дар.

И с высоты мой голос грянет,

Громовый стих, грозы удар.

Мой буйный гнев, тяжёл и страшен,

Дубы расколет пополам.

Встряхнёт гранит дворцов и башен

И не один разрушит храм.

НЕВОЛЬНИЧИЙ КОРАБЛЬ

Перевод В. Левина

1

Сам суперкарго[5] мингер ван Кук

Сидит, погружённый в заботы:

Он калькулирует груз корабля

И проверяет расчёты.

— И гумми хорош, и перец хорош.

Всех бочек больше трёх сотен.

И золото есть, и кость хороша,

И чёрный товар добротен.

Шестьсот чернокожих задаром я взял

На берегу Сенегала;

У них сухожилья как толстый канат,

А мышцы — твёрже металла.

В уплату пошло дрянное вино.

Стеклярус да свёрток сатина.

Тут виды — процентов на восемьсот.

Хотя б умерла половина.

Да, если триста штук доживёт

До гавани Рио-Жанейро,

По сотне дукатов за каждого мне

Заплатит Гонзалес Перейро.

Так предаётся мингер ван Кук

Мечтам, но в эту минуту

Заходит к нему корабельный хирург

Гер ван дер Смиссен в каюту.

Он сух, как палка; малиновый нос

И три бородавки под глазом.

— Ну, эскулап мой! — кричит ван Кук. —

Не скучно ль моим черномазым?

Доктор, отвесив поклон, говорит:

— Не скрою печальных известий.

Прошедшей ночью весьма возросла

Смертность среди этих бестий.

На круг умирало их по двое в день,

А нынче семеро пали —

Четыре женщины, трое мужчин.

Убыток проставлен в журнале.

Я трупы, конечно, осмотру подверг, —

Ведь с этими шельмами горе:

Прикинется мёртвым, да так и лежит —

С расчётом, что вышвырнут в море.

Я цепи со всех покойников снял

И утром, поближе к восходу.

Велел, как мною заведено.

Дохлятину выкинуть в воду.

На них налетели, как мухи на мёд.

Акулы — целая масса:

Я каждый день их снабжаю пайком

Из негритянского мяса.

С тех пор, как бухту покинули мы.

Они плывут подле борта.

Для этих каналий вонючий труп

Вкуснее всякого торта.

Занятно глядеть, с какой быстротой

Они учиняют расправу:

Та в ногу вцепится, та в башку,

А этой лохмотья по нраву.

Нажравшись, они подплывают опять

И пялят в лицо мне глазищи,

Как будто хотят изъявить свой восторг

По поводу лакомой пищи.

Но тут ван Кук со вздохом сказал:

— Какие ж вы приняли меры?

Как нам убыток предотвратить

Иль снизить его размеры?

И доктор ответил: — Свою беду

Накликали чёрные сами:

От их дыхания в трюме смердит

Хуже, чем в свалочной яме.

Но часть, безусловно, подохла с тоски —

Им нужен какой-нибудь роздых.

От скуки безделья лучший рецепт —

Музыка, танцы и воздух.

Ван Кук вскричал — Дорогой эскулап!

Совет ваш стоит червонца.

В вас Аристотель воскрес, педагог

Великого македонца!

Клянусь, даже первый в Дельфте мудрец.

Сам президент комитета

По улучшенью тюльпанов, — и тот

Не дал бы такого совета!

Музыку! Музыку! Люди, наверх!

Ведите чёрных на шканцы,

И пусть веселятся под розгами те.

Кому не угодны танцы!

2

В бездонной лазури мильоны звёзд

Горят над простором безбрежным.

Глазам красавиц подобны они.

Загадочным, грустным и нежным.

Они, любуясь, глядят в океан.

Где, света подводного полны.

Фосфоресцируя в розовой мгле,

Шумят сладострастные волны.

На судне свёрнуты паруса.

Оно лежит без оснастки.

Но палуба залита светом свечей —

Там пенье, музыка, пляски.

На скрипке пиликает рулевой.

Доктор на флейте играет,

Юнга неистово бьёт в барабан.

Кок на трубе завывает.

Сто негров, танцуя, беснуются там,

От грохота, звона и пляса

Им душно, им жарко, и цепи, звеня,

Впиваются в чёрное мясо.

От бешеной пляски судно гудит,

И, с темным от похоти взором,

Иная из чёрных красоток, дрожа,

Сплетается с голым партнёром.

Надсмотрщик — maitre de plaisirs[6],

Он хлещет каждое тело,

Чтоб не ленились танцоры плясать

И не стояли без дела.

И ди-дель-дум-дей и шнед-дере-денг!

На грохот, на гром барабана

Чудовища вод, пробуждаясь от сна.

Плывут из глубин океана.

Спросонья акулы тянутся вверх,

Ворочая туши лениво,

И одурело таращат глаза

На небывалое диво.

И видят, что завтрака час не настал,

И, чавкая сонно губами,

Протяжно зевают; их пасть, как пила.

Усажена густо зубами.

И шнер-дере-денг и ди-дель-дум-дей —

Всё громче и яростней звуки!

Акулы кусают себя за хвост

От нетерпенья и скуки.

От музыки их, вероятно, тошнит.

От этого гама и звона.

«Не любящим музыки тварям не верь», —

Сказал поэт Альбиона.

И ди-дель-дум-дей и шнед-дере-денг —

Всё громче и яростней звуки!

Стоит у мачты мингер ван Кук,

Скрестив молитвенно руки:

«О господи, ради Христа пощади

Жизнь этих грешников чёрных!

Не гневайся, боже, на них: ведь они

Глупее скотов безнадзорных.

Помилуй их ради Христа, за нас

Испившего чашу позора!

Ведь если их выживет меньше трёхсот —

Погибла моя контора!»

КЛОП

Перевод Л. Гинзбурга

1

Некий клоп залез на пятак

И, словно банкир, похвалялся так:

«Если денег имеешь много.

Всюду открыта тебе дорога.

С деньгами красив ты, с деньгами знатен,

Женщинам наимилейшим приятен.

Дамы бледнеют и дрожат.

Едва учуют мой аромат.

С самой королевой я спал, бывало.

Забравшись к ней ночью под одеяло.

На жарких перинах она металась

И беспрестанно всю ночь чесалась».

Весёлый чиж, услыхав эту речь.

Решил похвальбу клопа пресечь.

В негодованье свой клюв отточив,

Насмешливый он просвистал мотив.

Но подлый клоп, испуская смрад,

Чижу отомстил на клопиный лад:

«Смотрите! Меня освистал мошенник

За то, что взаймы ему не дал я денег!»

__________

Ну, а мораль? Её от вас

Пока благоразумно скрою.

Ведь сплочены между собою

Богатые клопы сейчас.

Задами подмяв под себя чистоган.

Победно колотят они в барабан.

2

Семейства клопов — куда ни взгляни —

Священный союз составляют они.

Также немало клопиных альянсов

Средь сочинителей скверных романсов

(Которые столь бездарны и серы.

Что не идут, как часы Шлезингера).

Тут и свой Моиарт есть — клоп-эстет.

Ведущий особым клопиным манером

С увенчанным лаврами Меербером

Интрижку в течение долгих лет.

А с насекомых много ль возьмёшь?

Рецензии пишет газетная вошь.

Елозит, врёт да и тиснет статейку

И до смерти рада, урвав копейку.

Притом меланхолии полон взгляд.

Публика верит из состраданья:

Уж больно обиженные созданья,

И вечно сердечки у них болят.

Тут стерпишь, пожалуй, любой поклёп.

Молчи, не противься, ведь это ж клоп.

Его бы, конечно, можно под ноготь.

Да, право, уж лучше не трогать.

А то — попробуй такого тронь —

На целый свет поднимет вонь!

Вот отчего до другого раза

Я отложу толкованье рассказа.

РАМПСЕНИТ

Перевод Л. Гинзбурга

Лишь властитель Рампсенит

Появился в пышном зале

Дочери своей, как все

Вместе с ней захохотали.

Так и прыснули служанки.

Чёрным евнухам потеха.

Даже мумии и сфинксы

Чуть не лопнули от смеха.

Говорит царю принцесса:

«Обожаемый родитель.

Мною за руку был схвачен

Ваших кладов похититель.

Убежав, он мне оставил

Руку мёртвую в награду.

Но теперь я раскусила

Способ действий казнокрада.

Поняла я, что волшебный

Ключ имеется у вора.

Отпирающий мгновенно

Все задвижки и затворы.

А затвор мой — не из прочных.

Я перечить не решилась.

Охраняя клад, сама я

Драгоценности лишилась».

Так промолвила принцесса.

Не стыдясь своей утраты,

И тотчас захохотали

Камеристки и кастраты.

Хохотал в тот день весь Мемфис.

Даже злые крокодилы

Добродушно гоготали,

Морды высунув из Нила,

Внемля царскому указу.

Что под звуки трубных маршей

Декламировал глашатай

Канцелярии монаршей:

«Рампсенит — король Египта, —

Правя милостью господней.

Мы привет и дружбу нашу

Объявить хотим сегодня.

Извещая сим рескриптом.

Что июня дня шестого

В лето тысяча сто третье

До рождения Христова

Вор неведомый похитил

Из подвалов казначейства

Груду золота, позднее

Повторив свои злодейства.

Так, когда мы дочь послали

Клад стеречь, то пред рассветом

Обокрал её преступник.

Дерзкий взлом свершив при этом.

Мы же, меры принимая.

Чтоб пресечь сии хищенья.

Вместе с тем заверив вора

В чувствах дружбы и почтенья.

Отдаём ему отныне

Нашу дочь родную в жёны

И в князья его возводим

Как наследника короны.

Но поскольку адрес зятя

Не известен нам доселе,

Огласить желанье наше

Мы в рескрипте повелели.

Дан Великим Рампсенитом

Сентября двадцать восьмого

В лето тысяча сто третье

До рождения христова».

Царь исполнил обещанье.

Вор обрёл жену и средства,

А по смерти Рампсенита

Получил престол в наследство.

Правил он, как все другие.

Слыл опорой просвещенья.

Говорят, почти исчезли

Кражи в дни его правленья.

ВАЛЬКИРИИ

Перевод Л. Гинзбурга

На земле — война… А в тучах

Три валькирии летучих

День и ночь поют над ней.

Взмылив облачных коней:

«Власти — спорят, люди — страждут,

Короли господства жаждут.

Власть — первейшее из благ.

Добродетель — в звоне шпаг.

Гей, несчастные, поверьте:

Не спасёт броня от смерти.

Пал герой, глаза смежив.

Лучший мертв, а худший — жив.

Флаги. Арки. Стол накрытый.

Завтра явится со свитой

Тот, кто лучших одолел

И на всех ярмо надел.

Вот въезжает триумфатор.

Бургомистр или сенатор

Подлецу своей рукой

Ключ подносят городской.

Гей! Венцы, гирлянды, лавры!

Пушки бьют, гремят литавры.

Колокольный звон с утра.

Чернь беснуется: «Ура!»

Дамы нежные с балкона

Сыплют розы восхищённо.

И, уже высокочтим.

Новый князь кивает им».

МАРИЯ-АНТУАНЕТТА[7]

Перевод Л. Гинзбурга

Как весело окна дворца Тюильри

Играют с солнечным светом!

Но призраки ночи и в утренний час

Скользят по дворцовым паркетам.

…В разубранном павильоне de Flor[8]

Мария-Антуанетта

Торжественно совершает обряд

Утреннего туалета.

Придворные дамы стоят вокруг,

Смущенья не обнаружив.

На них — брильянты и жемчуга

Среди атласа и кружев.

Их талии узки, фижмы пышны,

А в ножках — кокетства сколько!

Шуршат волнующие шелка.

Голов не хватает только!

Да, все — без голов!.. Королева сама.

При всём своём царственном лоске.

Стоит перед зеркалом без головы

И, стало быть, без причёски.

Она, что носила с башню шиньон.

Чей титул был так громок.

Самой Марии-Терезии дочь,

Германских монархов потомок,—

Теперь без завивки, без головы

Должна — нет участи хуже! —

Стоять среди фрейлин незавитых

И безголовых к тому же!

Вот — революции горький плод.

Фатальнейшая доктрина!

Во всём виноваты Жан-Жак Руссо,

Вольтер и гильотина!

Но удивительно странная вещь:

Бедняжки — даю вам слово! —

Не видят, как они мертвы

И до чего безголовы.

Всё та же отжившая дребедень!

Здесь всё как во время оно:

Смотрите, как смешны и страшны

Безглавые их поклоны.

Несёт с приседаньями дама d'afour[9]

Сорочку монаршей особе,

Вторая дама сорочку берёт,

И приседают обе.

И третья с четвёртой, и эта, и та

Знай приседают без лени

И госпоже надевают чулки,

Падая на колени.

Присела пятая — подаёт

Ей пояс. А шестая

С нижнею юбкой подходит к ней,

Кланяясь и приседая.

С веером гофмейстерина стоит,

Командуя всем парадом,

И за отсутствием головы

Она улыбается задом.

Порой любопытное солнце в окно

Посмотрит на всё это чудо,

Но, старые призраки увидав.

Спешит убраться отсюда!

* * *

Перевод В. Левина

Завидовать жизни любимцев судьбы

Смешно мне, но я поневоле

Завидовать их смерти стал —

Кончине без муки, без боли.

В роскошных одеждах, с венком на челе

В разгаре шумного пира.

Внезапно скошенные серпом,

Они уходят из мира.

И в праздничном платье, с цветами в кудрях

Неувядаемо юны.

Являются в грустное царство теней

Все фавориты фортуны.

Сухотка их не извела,

У мёртвых приличная мина.

Достойно вводит их в свой круг

Царевна Прозерпина.

Завидный жребий! А я семь лет,

С недугом тяжким в теле.

Терзаюсь — и не могу умереть

И корчусь в моей постели.

О господи, пошли мне смерть.

Внемли моим рыданьям!

Ты сам ведь знаешь: у меня

Таланта нет к страданьям.

Прости, но твоя нелогичность, господь.

Приводит в изумленье.

Ты создал поэта-весельчака

И портишь ему настроенье!

От боли весёлый мой нрав зачах.

Ведь я уже меланхолик.

Кончай эти шутки, не то из меня

Получится католик.

Тогда я вой подниму до небес

По обычаю добрых папистов.

Не допусти, чтоб так погиб

Умнейший из юмористов!

ENFANT PERDU[10]

Перевод В. Левина

Как часовой, на рубеже свободы

Лицом к врагу стоял я тридцать лет.

Я знал, что здесь мои промчатся годы,

И я не ждал ни славы, ни побед.

Пока друзья храпели беззаботно,

Я бодрствовал, глаза вперив во мрак.

В иные дни прилёг бы сам охотно.

Но спать не мог под храп лихих вояк.

Порой от страха сердце холодело

(Ничто не страшно только дураку!).

Для бодрости высвистывал я смело

Сатиры злой звенящую строку.

Ружье в руке, всегда на страже ухо.

Кто б ни был враг — ему один конец!

Вогнал я многим в мерзостное брюхо

Мой раскалённый, мстительный свинец.

Но что таить! И враг стрелял порою

Без промаха, — забыл я ранам счёт.

Теперь— увы! — я всё равно не скрою,

Слабеет тело, кровь моя течёт…

Свободен пост! Моё слабеет тело…

Один упал — другой сменил бойца!

Я не сдаюсь! Ещё оружье цело,

И только жизнь иссякла до конца.

ИЗ ПОЭМЫ «ГЕРМАНИЯ»

(Зимняя сказка)

Перевод В. Левина

То было мрачной порой ноября.

Хмурилось небо сурово.

Дул ветер. Холодным, дождливым днём

Вступал я в Германию снова.

И лишь границу я увидал.

Так сладостно и больно

Забилось сердце… и — что таить —

Я прослезился невольно.

Но вот зазвучала немецкая речь.

Я слушал в странном волненье:

Казалось, кровью сердце моё

Исходит в блаженном томленье.

То девочка с арфой пела песнь,

И в голосе фальшивом

Звучало тёплое чувство. Я был

Растроган грустным мотивом.

И пела она о муках любви,

О жертвах, о свиданье

В том лучшем мире, где душе

Неведомо страданье.

И пела она о скорби земной,

О счастье быстротечном,

О светлом рае, где душа

Сияет в блаженстве вечном.

То старая песнь отреченья была,

Легенда о радостях неба.

Которой баюкают глупый народ.

Чтоб не просил он хлеба.

Я знаю мелодию, знаю слова,

Я авторов знаю отлично;

Они тайком тянули вино.

Проповедуя воду публично.

Мы новую песнь, мы лучшую песнь

Теперь, друзья, начинаем;

Мы в небо землю превратим,

Земля нам будет раем.

При жизни счастье нам подавай —

Довольно слёз и муки!

Отныне ленивое брюхо кормить

Не будут прилежные руки.

А хлеба хватит нам для всех —

Устроим пир на славу!

Есть розы и мирты, любовь, красота

И сладкий горошек в приправу.

Да, сладкий горошек найдётся для всех,

А неба нам не нужно, —

Пусть ангелы да воробьи

Владеют небом дружно!

Скончавшись, крылья мы обретём,

Тогда и взлетим в их селенья.

Чтоб самых блаженных пирожных вкусить

И пресвятого печенья.

— Вот новая песнь! Лучшая песнь! —

Ликуя, поют миллионы.

Умолкнул погребальный звон,

Забыты надгробные стоны!

С прекрасной Европой помолвлен теперь

Свободы юный гений.

Любовь призывает счастливцев на пир,

На радостный пир наслаждений.

И если у них обошлось без попа —

Счастливей не может быть знака;

Привет невесте, и жениху,

И детям от светлого брака!

Венчальный гимн — эта новая песнь,

Лучшая песнь поэта!

В моей душе восходит звезда

Высокого обета.

И сонмы созвездий пылают кругом.

Текут огневыми ручьями,

В волшебном приливе сил я могу

Дубы вырывать с корнями.

Живительный сок немецкой земли

Огнём напоил мои жилы.

Гигант, материнской коснувшись груди,

Исполнился новой силы.

INFO

Редактор — С. ШВЕЦОВ.

А 00354. Тираж 100 000 экз.

Издательский № 176.Заказ № 3369

Подписано к печати 16/II 1956 г. Объём 0,75 бум. л. 2,05 печ. л.

Учетно-издат. л. 1,82.

Ордена Ленина типография газеты «Правда»

имени И, В. Сталина.

Москва, ул. «Правды», 24.

…………………..

Книжная иллюстрация СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ

Музей детских книг DjVu/PDF sheba.spb.pu/biв

FB2 — mefysto, 2023

Примечания

1

Год 1829.

2

По римскому календарю, Иды — середина марта месяца, дни, когда произошло убийство Юлия Цезаря.

3

30 января 1649 г. — дата казни английского короля Карла I. 21 января 1793 г. — дата казни французского короля Людовика XVI и его жены Марни-Антуанетты.??? — так Гейне обозначает неизвестную дату грядущей революции в Германии.

4

Модное кафе в Берлине.

5

Суперкарго — владелец невольничьего корабля.

6

Распорядитель танцев (франц.).

7

Мария-Антуанетта — французская королева, жена Людовика XVI, казненная революционным народом в 1793 году.

8

Павильон Флоры (франц.).

9

Придворная дама, прислуживающая королеве при ее одевании (франц.).

10

Дословно: потерянное дитя (франц.). Так назывался часовой на передовом посту в армии времён французской революции 1789 года.

Content

Генрих ГЕЙНЕ
САТИРИЧЕСКИЕ СТИХИ

Генрих ГЕЙНЕ

ДОКТРИНА

ANNO 1829

УСПОКОЕНИЕ

* * *

БОЛЬШИЕ ОБЕЩАНИЯ

1649–1793 —!!!

* * *

ПРОЛОГ ИЗ «ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ГАРЦУ»

* * *

* * *

ПЕСНЯ О ДУКАТАХ

* * *

СТРАНСТВУЙ!

ЭДУАРДУ Г

* * *

* * *

ПОГОДИТЕ!

НЕВОЛЬНИЧИЙ КОРАБЛЬ

КЛОП

РАМПСЕНИТ

ВАЛЬКИРИИ

МАРИЯ-АНТУАНЕТТА

* * *

ENFANT PERDU

ИЗ ПОЭМЫ «ГЕРМАНИЯ» (Зимняя сказка)

INFO

Примечания