Ирина Шишковская

ПЕТЛИ. Рассказы

Квартирный вопрос

Самым ценным у Веры была квартира на Яр Валу. Ее дед, метростроевец, получил когда-то комнату в ней, и они заехали туда с бабой Надей и тогда еще совсем маленьким Витей, Вериным отцом. Потом соседка, старая одинокая женщина, имя которой никто уже не помнит, умерла, и ее комната тоже отошла Вериной семье, что сразу настроило всех соседей против них. "Да что это такое?! Позже всех заехали, а комнату вне очереди хапнули!" – кричала на общей кухне скандалистка Катька, работник советской торговли.

Катька с мужем-таксистом и двумя детьми ютилась в самой маленькой, двенадцатиметровой комнатке (одна стена – фанерная и окна во двор), на расширении стояла еще ее мать, правда, мать "расширилась" и с Катькиной сестрой и отчимом отчалила на Березняки много лет назад, но теперь-то ее, Катьки, очередь, а не этих колхозников!

Сосед этой громкой женщины через фанерную перегородку, Павел Гаврилович Евстигнеев, 55 лет, одинокий, холостой, работник НИИ чего-то там, ну не важно чего НИИ, только молча прошмыгнул с закипевшим чайником мимо кричащей Катьки в свою комнату. Он в ссоры на кухне не вмешивался, жил тут давно, помнил Катю еще девочкой, а ввиду фанерной стены знал о жизни соседей все, и даже то, что деньги на кооператив имеются, но раз положено от государства, то "вынь и положь", и потому деньги лежат на трех вкладах в трех сберкассах и ждут своего часа – покупки «Волги» и дачи на Осокорках, но никак не кооператива.

Еще одну комнату, большую, светлую, с балконом и лепниной на потолке, занимали супруги Анцут. Их взрослый сын женился и жил в отдельной квартире молодой жены на Мечникова, тоже ведь редкая удача: дом ее родителей на Куреневке снесли, и все получили квартиры. Жаль, что теперь Димочке приходится жить на одной площадке с тещей, но всегда надо чем-то жертвовать, как говорила мадам Анцут, дородная женщина и посредственный терапевт в районной поликлинике. Но всегда добавляла, что ее Димочка послушный мальчик, а значит, ему никакая теща на площадке не страшна.

"У-у-у-у, жидки как устроились", – стонала Катька, да и не только Катька. Тут ей вторила и еще одна их соседка, коренная киевлянка, Евгения Аркадьевна Пузырева. Евгения Аркадьевна жила не в самой большой, но самой уютной комнате этой квартиры. Она и родилась в этой комнате, причем родилась не в том смысле, который обычно вкладывают в эти слова, а буквально. В тот далекий сейчас день были снежные заносы, и карету скорой помощи пришлось ждать слишком долго. Мать ее уже надела пальто и боты и с помощью своей матери и будущей бабки собралась идти в роддом, благо недалеко и пешочком можно. Но сильная боль скрутила, и пришлось вернуться. Роды принимали соседка с забытым именем, тогда еще молодая женщина, бывшая на войне медсестрой, а теперь учитель в школе, вернувшаяся уже с уроков, и зубной врач со второго этажа, случайно оказавшийся дома в рабочее время. Вот какая она, Евгения Аркадьевна! И все ее предки лежат на Байковом. У них там целых пять участков, и за каждой оградкой по несколько человек и даты все: и до войны, и в революцию, и до революции. Сейчас уже можно такое говорить, и Евгения Аркадьевна говорила, что был у нее предок – начальник Киевского железнодорожного вокзала, а как вышел в отставку, купил два доходных дома в Пассаже, хотел себе безбедную старость организовать, а детям и внукам будущее обеспечить, но случилась революция, и дома забрали. Слушатели в первый раз всегда открывали от удивления рты – "да неужели в Пассаже?!", а Евгения Аркадьевна неизменно отвечала "увы".

Еще не утих скандал с нечестным распределением комнаты в квартире, как пришла новая напасть: пошли слухи, что их дом будут то ли сносить, то ли реконструировать. Слухи эти пошли, как ни странно, от тихого соседа из НИИ, Павла Гавриловича. Народ поговорил немного и замолчал, но Катька вдруг родила третьего, рассуждая, что хватит ждать, или так, или получит как многодетная. Верин дед подошел при первой возможности к начальству, приехавшему на объект с рабочей целью, а значит, более доступному для просьб, и поделился своими переживаниями. Начальство не забыло, и дедом было получено подтверждение, что дом будут-таки капитально реконструировать, коммуналок не будет, будут давать квартиры. Часть народа оставят тут, но в отдельных. Так у Вериного отца появилась младшая сестра, а теперь Верина тетя Люда.

Шли годы. Первыми уехали Анцуты, несмотря на свою фамилию тщательно скрывавшие национальность раньше, они при первых же разрешениях на выезд вдруг обнаружили родственников в Америке. Их светлая, с лепниной комната, предмет вожделения всех в квартире, оказалась опечатанной ЖЭКом и вдруг никем не заселена. Катька, толкая с остервенением перед собой коляску, в которой сидел уже ее внучок, ходила скандалить и в ЖЭК, и в райсовет, и в горсовет. Но без толку. А в горсовете имели наглость ей ответить, что дом в плане на расселение и нечего тут скандалить.

Катька со злым, раскрасневшимся лицом орала на кухне, где она видит эту квартиру, этот дом и это расселение. Но вдруг спустя неделю к ним пришла комиссия, а еще спустя две или три, потому что такое делать надо не спеша, начался сам процесс. Предлагались, конечно, не только ордера, но и переезд во временное жилье до конца реконструкции. А временное жилье – общага на Троещине с бомжами и уголовниками, как говорила Евгения Аркадьевна, округляя глаза, и было понятно, что Троещина страшнее для нее лично всех бомжей и уголовников. Потому она взяла свой ордер на однокомнатную квартиру на Русановке, хотя это было бесчеловечно и жестоко – ее, коренную киевлянку, отправлять на Левый берег, почти в Черниговскую губернию, но вариантов было немного: или на Русановке, но из окон видны Родина-мать и Печерская лавра, или на Оболонь, где круглый год дует песчаный ветер и живут одни жлобы. Катька заржала в ответ на это: «а нам Жлоболонь как раз очень подходит» и забрала два ордера – на двушку для семьи дочки и трешку для себя, благо старшему сыну еще семнадцать, и он пока их семья. Сосед из НИИ, уже дряхлый, практически немощный старик, попал в дом престарелых, несмотря на все его сопротивление. И остались Верины родственники одни в квартире. Потому что дед ее, метростроевец, проявил ослиное упрямство, аргументов жены не слушал, ордер на отличную квартиру на Соломенке брать отказался и вдруг заявил, что будут они возвращаться сюда, а пока едут во временный фонд, хоть на Троещину, хоть на ДВРЗ.

Жизнь во временном фонде была не сахар, бабка попрекала мужа, но тот стоял как скала. За время их скитаний Верин отец женился, жену сумели прописать, и вернулись в квартиру на Ярослав Вал все вместе, еще и с Верой в животе. Дом сильно изменился, да и квартира тоже. Внутри все было перепланировано, как, наверное, было изначально по задумке архитектора. Это стала большая четырехкомнатная квартира, которая им вроде бы уже и не полагалась, но срочно выписанная на время из Каменца-Подольского Верина прабабка спасла положение. Комната Анцутов стала залой, как говорили дед с бабкой, перегородки не стало, и бывшее когда-то двумя комнатами стало одной спальней молодых, а комнаты, в которых жила Верина семья, из проходных стали отдельными. Комната Евгении Аркадьевны исчезла, часть ее добавилась к комнате тети Люды, а часть стала просто коридором.

Хоть и не сильно ругались они в своей коммуналке, баба Надя не скучала ни по соседям, ни по тем временам. Раз случайно встретила Катьку, которая уже не работала в гастрономе возле их дома, а перешла куда-то поближе к своему, на Оболонь, перекинулась парой слов и быстро свернула разговор, когда Катька начала язвить, что вот мы уже и ремонт сделали, и дачу на Осокорках купили, а вы все ждете, как вернетесь в ту квартиру, потому что о том, что уже вернулись, баба Надя говорить побоялась, пусть думает, что они все еще во временном жилье.

А когда Вера уже была школьницей и сидела дома как выздоравливающая после гриппа как-то с бабушкой дома, им позвонила незнакомая женщина и сказала, что умерла Евгения Аркадьевна и, если что, прощание завтра возле подъезда на Русановке. Баба Надя захотела пойти, и Вера согласилась, что не стоит ничего говорить маме, и тепло одетая поехала с бабушкой на 27-м трамвае через Мост Патона на далекий тогда Левый берег.

Гроб стоял возле подъезда, как делают в маленьких городах, рядом крутились местные женщины, от среднего возраста и старше, все казавшиеся тогдашней Вере старухами, а она слушала их разговоры и пугалась мёртвую, никогда не виденную раньше бывшую соседку своей семьи. Какая-то активная женщина подошла к ее бабе Наде и начала расспрашивать, знает ли она кого-то из родни Евгении Аркадьевны, потому что в квартире они нашли записную книжку, звонили по всем номерам, но там или учреждения, или поликлиника, или никто трубку не берет. Телефон, по которому сумели найти бабу Надю, был записан на первой странице, два раза подчеркнут красным карандашом и подписан «Мой». Женщина показала бабе Наде пачку писем: «Вот что еще нашли, но там все старые письма и адресов таких нет – Бассейная, Малоподвальная, где эти улицы?» Баба Надя взяла письма посмотреть, но тут заиграл оркестр, и гроб подняли и понесли к катафалку. На кладбище они не поехали и на поминки не остались, вернулись с бабушкой домой. Письма эти Вера нашла потом, через много лет, разбирая комнату бабушки с дедушкой. Это были житейские малограмотные письма простых людей, живущих в съемных комнатах у вдов унтер-офицеров и лавочников, писем прадедушки – начальника Киевского вокзала из Пассажа там не было.

Тетя Люда первая заговорила, что надо что-то делать и так жить нельзя. А как можно, тетя Люда не знала, или знала, но не хотела говорить. Что надо делать, должен был придумать брат Виктор со своей женой, которая не киевлянка, а раз не киевлянка, то получилось не в семью, а из семьи. У тети Люды оба мужа были киевляне. Первый переехал к ним на метро с потертым на углах дерматиновым дипломатом с одним поломанным замком, в котором были в прямом смысле слова только трусы и носки. Вера подслушивала, как баба Надя пыталась образумить дочь, шепотом уговаривая подождать, но ждать было поздно. Почему поздно, тогда маленькая Верочка не поняла, но свадьбу сделали быстро, тут же в квартире, тетя Люда сидела за праздничным столом бледная, с крупными каплями пота на лице, потом ее рвало в туалете. Вера переживала, а мама ее сказала: «Ничего страшного, наверное, отравилась». Как это ничего страшного, если отравилась, Вера не поняла. Но скоро тетя Люда сильно поправилась, у нее даже стал выпирать живот, а девчонки во дворе сказали не быть дурой и шепотом добавили, что ее тетя Люда «бе-ре-ме-на». Уточнить Вера побоялась, но переживала за тетю Люду. А однажды, придя из школы, застала суету в квартире, а баба Надя сказала, что тетю увезли в больницу, но теперь все будет хорошо. Из больницы тетя вернулась не сама, а с орущим конвертом из одеяла. Конверт звали Павлик. А муж тети Люды начал пропадать, оставаясь ночевать у своих родителей где-то на Дарнице, не успевая на метро, а еще через год пропал окончательно. Но очень скоро появился другой. Или не так и скоро, но Вере теперь кажется, что между этими мужьями не было промежутка, но была серьезная разница. Второй муж уже побывал в браке. «Разведен», – выдохнула баба Надя Вериной матери на кухне. «И ребенок там есть», – добавила она и заплакала. Вера слушала их рассказ, ничего не понимала, несмотря на свой уже вроде бы не младенческий возраст, и сердце ее сжимал непонятный страх.

И вот тетя Люда, объявила, что раз у нее и Павлик, и Анюта, и Пал Петрович, ее муж, то пусть решает что-то брат Витька с женой и одним ребенком, и решает побыстрее, потому что она, Людмила, уже устала. Неожиданно вмешался дед – заслуженный метростроевец и ветеран труда. Он молча все эти годы наблюдал за круговоротом мужей и детей в этой квартире и выходил только в залу, потому что пищу на кухне принимать не желал. Дед стукнул кулаком по столу и велел тете Люде замолчать. Потом надел свой коричневый костюм с медалями за рытье метро и куда-то ушел. Это были последние советские дни, и дед-метростроевец еще мог куда-то пойти. Все решили, что дед пошел на Крещатик, в Киевсовет, но дед каким-то глубинным, метростроевским чутьем понял, что Киевсовет уже в такие дни не поможет, и пошел сразу к Щербицкому. Попал он на прием или нет, к Щербицкому или кому-то другому, неизвестно, но несмотря на эту неизвестность, тетя Люда с мужем и детьми вскоре съехала в, наверное, одну из последних полученных бесплатно в городе квартир на Харьковском массиве. Конечно, тетя сопротивлялась и кричала, что пусть Витька со своими валит, ишь чего удумали, ее отправлять куда-то под мусоросжигающий завод, но дед снял с книжки все накопленные их с бабой за всю жизнь деньги, оставив на похороны только две тысячи, и отдал ей, и нанятая машина с кузовом, набитым выше бортов всем, что тетя Люда смогла найти в квартире и что показалось ей нужным, укатила ее семью на озере Вырлица.

Первой умерла баба Надя. Она толком не болела, была самая крепкая из соседок, те то с давлением лежат, то в поликлинике в очередях сидят, а баба Надя с утра бегом на трамвай и на рынок, а что, не на Бессарабку же ходить. С Житнего рынка только приехала, только бульон варить поставила, а уже клич прошел, что в Центральном гастрономе кур выбросили. Баба Надя газ прикрутила, сумку схватила и туда. Вернулась, пока обед, пока постирала, уже и вечер. Даже перед телевизором без дела не сидела – то вязала, то носки штопала. Так и умерла в делах. Пришла с рынка и упала с сумками в коридоре. Дед из комнаты кричал: «Что за шум, жена?! Поди посмотри!», а посмотреть было уже некому. В обед вылез в зал, а стол не накрыт, тогда и нашел бабу Надю. Хорошо, что Вера пришла из школы, когда уже дед и сыну, и невестке на работу позвонил. Если бы Вера сама наткнулась на тело бабушки в коридоре, то не забыла бы это зрелище никогда. А так она всегда ее помнила живой, потому что в гробу баба Надя не была на себя похожа, а еще шел дождь, когда ее хоронили, и зачем-то накрыли ей лицо платком, оттого Вере совершенно легко было поверить самой себе, что в гробу не ее баба Надя, а просто тело. Хоронили на Лесном кладбище, везли через весь город. На Байковом уже только подзахоранивали, и то к своим или выдающихся, но вдруг на поминках захмелевший дед объявил, чтобы вот его на Байковом похоронили, как почетного метростроевца. Верина мать открыла было рот возразить, что на Лесном место куплено в семейном секторе, но отец молча положил ей руку на колено, и она замолчала, ничего не сказав.

Дед собирался пережить жену на много лет, требовал, чтобы невестка так, как покойная баба Надя, подавала на стол три раза в день, угождала ему и выслушивала претензии, а когда понял, что как бы та ни старалась, а она не старалась совершенно, по его мнению, такого, как при покойной жене, не будет, начал искать новую. Среди соседей никого подходящего не было, потому дед стал гулять по соседним дворам, ходил и на улицу Хмельницкого, и на Франка. Подсаживался к бабушкам на лавочках, рассказывал о тяжелой вдовьей судьбе. Бабушки слушали без интереса, пока дед не заговаривал о пенсии почетного метростроевца и квартире на Яр Валу. Тогда уже интерес появлялся, порой сильный. Но все было не то. В поликлинику знакомиться дед не ходил.

Эти дедовы женихания продолжались всю Верину школьную жизнь и очень раздражали ее мать. Отец предпочитал не вмешиваться. Вера слышала под дверью, как мать в спальне вычитывала отцу «а если он приведет кого-то сюда?», а отец только и отвечал, что ну и что, не наше дело, пусть приводит.

Верин выпускной класс совпал с началом болезни у деда. Заболел он внезапно. Кичился своим богатырским здоровьем, сам не лечился и жену не поощрял к этому, а тут вдруг занемог, вызвали участкового врача. Доктор пришла, вымыла руки, вытерла их услужливо поданным Вериной матерью полотенцем, послушала деда, постучала по груди, по спине зачем-то, покачала почему-то головой и выписала направление на анализы и на флюорографию. Метро вырылось не бесплатно, вырылось оно легкими деда. Вера сама училась, ходила на курсы, ездила к репетитору на другой конец города на улицу Киото, куда поступать не знала, не решила, но мать с отцом сказали, что надо в Институт народного хозяйства, сокращенно Нархоз. А родители занимались дедом. Тетя Люда, располневшая, в утягивающем белье с выступающими швами, видными даже через платье, тоже приехала с Харьковского посмотреть, поплакать и поохать. Но сказала, что денег нет, Пал Петрович ее сейчас за свой счет дома сидит, и она тоже буквально за три копейки работает, и уехала.

Пока Вера поступала в Нархоз, дед умер. Тогда тетя Люда вернулась и сказала привычное, что надо что-то решать. Верин отец ничего не ответил, а Верина мать, с черными кругами под глазами от недосыпания и усталости и разъеденными от хлорки и стирального порошка руками, закричала вдруг некультурно: «Я тебе как сейчас решу!» Тетя Люда вернулась на разговор через пару дней с мужем, детьми и каким-то человечком в немодном синтетическом блестящем отдельными местами костюме, оказавшимся адвокатом из первой адвокатской конторы, о чем он с гордостью сообщил. Но между этими двумя визитами мать Веры проявила дикую активность и, собрав их паспорта, бросилась подавать документы на приватизацию. У них, естественно, оказались «излишки». Сбережения были вычищены болезнью деда и похоронами, но мать кинулась по знакомым и своим родственникам занимать и, набрав нужную сумму, решила вопрос раз и навсегда – квартира теперь была их: Вериного отца, матери и Веры, а тетя Люда в приватизации участвовать не могла, так как была к тому времени прописана у себя, на четырнадцатом этаже с видом на Вырлицу.

И вот теперь Верин муж хотел половину этой квартиры – половину всего, что было у Веры. Он вначале горячился и брызгал слюной: «Имею право!», потом, наоборот, стал холоден и бледен и цедил сквозь зубы: «по закону». Вера смотрела на него, но ничего не слышала больше. Потому что в голове у нее звучал мамин голос: «Не прописывай его!» Как она тогда обижалась! Объясняла глупой матери, что прописка ничего не решает и «права собственности не дает», но мать смотрела на зятя своим непонятным Вере провинциальным практичным умом и видела то, что Вера в силу своего малого жизненного опыта не видела. «Он придумает, как получить это право», – сказала тогда мать и оказалась права. Муж собрал все чеки с ремонта, который они затеяли после смерти родителей. Муж вдруг загорелся и заразил Веру своим энтузиазмом, что надо сделать квартиру как надо, что нужен евроремонт! Вера зарабатывала тогда неплохо, была главбухом во французской фирме, муж тоже вроде бы неплохо зарабатывал, но был посвободнее Веры и взял весь ремонт на себя. Когда французы закрыли бизнес в Киеве, оказалось, что вся Верина немаленькая зарплата и бонусы оказались в натяжных потолках, венецианской штукатурке и массажной душевой кабине. Муж объявил, что и его зарплата тоже там, и тут же купил себе ауди. И на этом самом ауди встретил ее, свою любовь. А теперь он пришел в суд, принес чеки и подал иск, что квартира эта не только Верина, но и его, ее бывшего мужа.

У Веры не было денег на суды. У нее вообще не было денег. Но была квартира. «Она миллионы стоит, – говорили Вере подруги, – ну поделись с этим говнюком, вам обоим хватит». Но раз ночью ей приснился дед. Он стоял еще совсем бодрый и здоровый, каким Вера помнила его из детства, ухоженный бабой Надей, в костюме с медалями и значком почетного метростроевца, но вдруг замахнулся на Веру и прокричал: «Даже не вздумай!» И Вера решила, что нет, не будет делиться, это точно теперь.

Суд иск Вериного мужа, официально уже бывшего, принял и дату назначил. Вера поняла, что надо что-то делать, и сдала квартиру, сама переехав к одной бессемейной подруге. Взяв аванс за аренду, она пошла искать адвоката. Все адвокаты, к которым Вера обращалась, обнадеживали ее, говорили, что дело плевое, но требовали авансом оплатить весь процесс. И только один сказал, что не тратьте зря деньги, самый удачный исход, если судья присудит вам вернуть половину потраченного по чекам на ремонт. Вера ахнула – там были десятки тысяч долларов. Адвокат пожал плечами. Ну, это же еще лучший исход, а может быть и худший. Потому думайте.

Решение пришло само собой. Вера позвонила адвокату и спросила: «Я могу продать квартиру?» Адвокат что-то проверил и сказал, что странно, но суд никаких ограничений не поставил, значит да. Утром ушлые брокеры уже повели покупателей на просмотры. Сделку закрыли через неделю, Вера приехала к нотариусу с собранным чемоданом и билетом в Милан.

Петя и Маша

В те годы девочек Машами не называли. Нет, конечно, называли, но редко, и не такие люди, как они. Это у Миронова и Голубкиной может быть дочь Маша, а у простых людей должна быть Света, Таня, Ира. Но не Мария. И в честь собственной матери не называли.

– Вы шо, евреи? – удивилась его мать, когда он приехал первый раз в село после рождения дочери помочь выкопать картошку и сообщить ей, что она стала бабкой, сказал, что теперь у нее не только невестка – Мария, но и внучка.

Петр ничего не ответил матери, объяснять не стал. Но, когда он забрал Машу, теперь старшую, из роддома с тогда еще безымянным свертком, узнал, что это их последний ребенок.

– Больше мне детей иметь нельзя, врачи запретили, – сказала ему жена чуть ли не на ступеньках, принимая букет. Медсестра вручила ему малюсенький кулечек, приподняв уголок одеяла, он увидел сморщенное, синеватое личико в каких-то пятнышках – лицо своего единственного ребенка. И сразу решил, что будет у него еще одна Маша.

С женой Петр познакомился на танцах.

Демобилизовался и поступил на экономический факультет. Хотел стать главным экономистом в колхозе. Не председателем, не агрономом, а экономистом. Чтобы и работа не тяжелая, в полях, но чтобы стать уважаемым человеком, пусть мать гордится, пусть все ей завидуют, несчастной, сгорбленной простой звеньевой. Отец Петра до войны был конюхом, или как говорили у них – ездовым. Простая семья колхозников, родился сын, а когда фронт уже прошел через их Подолье, то родилась и дочь. Ту сестру Петр не помнил, она умерла маленькой, но отец вернулся, и родители сделали ему еще трех. Когда Петр ушел на срочную, отец умер. Шел зимой домой пьяный, упал и замерз. Мать осталась одна с тремя детьми, а младшая только в школу пошла. Петр получил увольнительную на похороны, когда приехал, то пытался уговорить мать видеть в этом и положительные моменты: никто не будет бить ее и сестер и пропивать те редкие деньги в доме, но мать выла, и рыдала, и ничего не хотела слушать. Петр решил, что только его возвращение в село уважаемым человеком успокоит мать, потому и пошел учиться. Как жить и за что, представлял смутно, но живут же как-то люди на стипендию, и он сможет. Вместе с ним служил и потом, как и он, поступил в институт его земляк, тоже Петро. И у него было три сестры, но ирония – старших. Друг Петр был любимцем в семье, балованным ребенком. Родители друга были старше Петиной матери, но не в пример здоровее и практичнее. Другу передавали знакомыми шоферами и односельчанами, ехавшими в Винницу по делам, сумки с продуктами: картошка, лук, кастрюли с кольцами домашней колбасы, залитой смальцем, трехлитровые банки, или слоики по-ихнему, с соленым салом. Оба Петра ели с этих сумок, жили в одной комнате в общежитии и все делали вместе. Вместе и пошли на те танцы. Высокая девушка с темной густой косой понравилась другу, и Петр решил уступить. Но Маша выбрала его.

– Не люблю усатых, – сказала она. Петр никогда потом и не пробовал носить усы. Не любит – значит, не надо ему усов.

Маша была не из их института, из медицинского. Тоже из села, но близкого, Пятничаны – пешком из Винницы дойти можно. Мать – фельдшер в своем селе, уважаемый человек, отец – маленький, скрюченный, работал счетоводом на соко-морсовом. Одна в семье: ни братьев, ни сестер. Но много родни. Братья, сестры, двоюродные, троюродные, дядьки, тетки, даже бабушки и дедушки живы. Маша родилась во время войны – отец был всегда инвалидом: одна нога короче другой, не пригоден был ни для немцев, ни для наших. Так и прожили всю войну в своих Пятничанах. Теща потом ехидно вспоминала, что ее подружки смеялись над ее женихом, а потом плакали, завидуя, когда их мужья и женихи не вернулись. Дом у Маши был большой, постройки крепкие, но хозяйство они не держали, зачем, если матери и так несли и яйца, и кур, и фрукты-овощи. Маша потому, хотя и жила в селе, но сельской жизни не знала, садить-полоть не умела. Никогда в руки лопаты не взяла. Но он бы и не разрешил. Странно, но Машиной матери Петр понравился. Понравился ли он отцу, Петр так и не узнал, тот никогда не показывал своих чувств ни к кому, кроме дочери. Ее, такую высокую, красивую, ничем на него не похожую, отец боготворил.

«Вот как надо детей любить», – подумал Петр, наблюдая, как Маше папа чистит яблоко и нарезает на дольки, как маленькой. Подумал и запомнил. Сразу понял, что Маша у него привыкла к такому и другой жизни не знает, а значит, смотри на ее отца и учись, дурень.

Встречались они долго. Маша была его немного старше, плюс он служил, поэтому поженились, когда Маша окончила медицинский, а он еще был студентом. Поженившись, переехали к ее родителям, а Маша как дочь инвалида по распределению попала в Винницу, в детскую поликлинику участковой.

Петр жизнью в примаках не тяготился. Он умел все делать по дому, сестрички были на нем, так что и приготовить, и убрать, и постирать мог. Характер имел покладистый, жену обожал. К матери забор поправить или картошку посадить-выкопать его всегда отпускали, но на день-два, не больше, но Маша с ним не ездила. Обиделась на его мать, что та не приехала на их свадьбу. Так и сказала: «Я обижена на нее». А как она приедет – надеть нечего, хозяйство. Даже если бы Петр выслал ей денег на наряд, друг Петро предлагал одолжить бессрочно, так трех сестер во что нарядить? Ну мать и не поехала. С его стороны был только Петр, он же свидетель со стороны жениха. Остальные гости все Машины: родня, друзья, соседи, даже директор завода, где работал Машин отец. Хорошая была свадьба, веселая. Маша была красавица, белое платье, не купленное, шитое, но у знаменитого на всю Винницу закройщика, туфли чехословацкие, тоже белые, на высоком каблуке, таком высоком, что невеста была выше его на полголовы, и шляпа, «никакой фаты», – сказала Маша. Ну никакой, значит никакой. Петр ни за что не платил, даже наоборот, новый серый с отливом костюм ему купили и новые, безбожно натирающие ноги туфли. Рубашка белая и бабочка. Так Маша захотела.

Теща на удивление в их жизнь не лезла. У них была своя комната с отдельным выходом через веранду. На веранде Петр сделал маленькую кухоньку, кофе Маше заварить перед работой, умывальничек, чтобы он мог побриться, не мешая теще в большой ванне. Маша сразу сказала ему:

– Мама не против, перестраивай что хочешь.

Теща посмотрела на переустройство веранды и сказала:

– А давай-ка, дорогой зятек, сделаем в доме ремонт. С меня – материалы, с тебя – работа. Скоро Машке рожать, нужна детская, да и общая комната вам для гостей нужна, а нам с Павлом Ивановичем уже ничего кроме телевизора не надо, поэтому давайте вы к нам, а мы к вам.

Петр бежал домой после пар в институте, красил, белил, клал кирпичи, ставил двери. Теща не успевала доставать материалы. В выходные работал от зари до темна. Теща посмеивалась:

– Ну, Мария, с таким мужем не пропадешь, одними шабашками прокормит, если надо.

В дом провели воду и канализацию, теперь не надо было выливать ведро с грязной водой, стоящее в тумбочке под раковинами, и мыть посуду в тазиках. Пятничаны присоединили к городу, но разрешение было по-прежнему нелегко получить, но теща смогла. Петр сделал все сам, что можно, даже траншею под трубы вырыл через весь двор. Соседи завистливо судачили, как фельдшерица умеет выбрать, нашла зятя в рваных трусах, а толку побольше, чем от десяти богатых.

Когда Маша вернулась из роддома, то все было готово, Петр успел даже вымыть окна и пол и повесить тюль.

Машенька росла красивой, гибкой, как тростиночка. «Нужны танцы», – постановила бабушка. Танцы, значит танцы. Петр учился в аспирантуре. Тоже теща предложила. Говорит: «А куда ты пойдешь сейчас? А так потом останешься преподавать». Маша вернулась после декрета в свою поликлинику, ее любили родители и руководство, и даже старая Клара Марковна, их заведующая, говорила, что когда-то Маша займет ее место, просто еще рано. Тесть умер, перед смертью успев получить свою по инвалидскому праву машину. Теща договорилась с кем надо, и машину дали с обычным, не ручным управлением. Петр стал возить семью на новом красном «Москвиче».

Помнил всегда Петя про чищеное яблочко, баловал свою Машеньку, водил на танцы, в кино и в парк, возил на море. Снимали комнаты или брал путевку, а когда жена брала. Купались, отдыхали, Петр ловил рапанов, жарил их в костре, друг Петр научил. Ездили к нему в Одессу. Петр вначале холостяковал, преподавал в институте, а потом женился, будучи уже за тридцать, на своей студентке, острой на язык, молодой, но крученой. Петя даже вначале решил, что жена друга – одесситка, такая она была бойкая и языкатая, но та оказалась почти их с Петром землячкой – из Гайсина. С его Машей они подружились, несмотря на разницу в возрасте почти в 15 лет. Причем Вера была как будто старшая в их паре. Сразу объявила: «Наши мужья дружат, и мы будем». Маша не возражала.

Когда Вера с Петей и ребенком переехали в Винницу, то дружба их особенно расцвела. Маша помогла и с садиком, и со школой, а уж медотвод от прививок или хороший роддом при рождении второго – вообще без вопросов. Маша умела дружить с людьми, как и ее мать, которая смогла обрасти знакомствами на уровне областного начальства, а сама так и вышла фельдшером на пенсию.

Когда Мария стала завполиклиникой, Маша окончила школу. Петр всегда думал, что дочь захочет, как мать и бабка, пойти в медицину. Маша прилежно готовилась к поступлению, занимаясь по биологии и химии особенно усердно, но что-то пошло не так. Вечером после экзамена по биологии Марии позвонил человек, который помогал и «подстраховывал» Машу на поступлении, и сказал:

– Мария Павловна, даже не знаю, как сказать, но у вашей дочери за первый экзамен «двойка», она не допущена к остальным.

Мария в шоке смотрела на дочь.

– Что случилось?!!

– Я не хочу быть врачом.

Маша это сказала спокойным и ровным голосом. Мария начала хватать ртом воздух, лицо стало наливаться кровью. Зная характер жены, Петр кинулся между ними, одновременно пытаясь ее успокоить и вытеснить дочь из комнаты. Гнев Марии перекинулся на него:

– Это ты! Ты во всем виноват! Ты ей все разрешал! Она же меня поставила в ужасное положение! За нее просили проректора и декана! Ее фамилия во всех списках!

Мария кричала. Слезы брызгали из ее глаз. От злости она сжимала кулаки и трясла ими перед лицом Петра.

Только спустя час Мария, обессилев и выпив валокордина, легла на диван, повернувшись к нему спиной. С дочерью она не разговаривала ни в этот день, ни на следующий. Не разговаривала ни когда Петр пошел с Машей забирать документы из меда и отвозить их в педагогический. Ни когда Маша поступила туда сама. Поступила на химико-биологический. Петр метался между ними, и от этого молчания было по-настоящему плохо только ему. В сентябре, когда нужно было ехать с институтом в колхоз собирать урожай, он буквально на коленях уговорил дочь попросить прощения у матери. А потом упросил Марию сделать справку Маше, чтобы та по состоянию здоровья осталась на кафедре, а не мучилась в нечеловеческих условиях барака где-то под Херсоном, далеко от него и от его защиты.

Петр видел, что жена недовольна, что не простила до конца ни его, ни их дочь. Смирилась – да, но не простила. Теща держала нейтралитет.

Маша училась в педагогическом институте, а значит, вокруг были одни девушки. На танцы ее не пускали, в поездки тоже. Самой с парнями знакомиться ей было негде. Тогда Мария решила, что пора брать инициативу в свои руки. В их доме стали праздновать все праздники подряд. Приглашались на них родители перспективных в понимании Марии женихов со своими сыновьями. Маша фыркала и уходила в свою комнату. Петр смущался и страдал за дочь. Вера, так как ее компанейская натура была как никогда кстати на таких мероприятиях, всегда была приглашена со своим Петром. Она же и сказала как-то Марии: «Это ты зря! Кто же так делает?», но Мария слушать никого не хотела. Теща не могла повлиять на нее, Веру она не слышала, а Петра даже не слушала. Маша тем временем окончила институт и получила распределение в Могилев-Подольский район, в какое-то богом забытое село с грунтовой дорогой. Петр не выдержал и первый раз повысил голос на жену:

– Ну сделай что-нибудь!

Мария удивилась такой его смелости, но сделала. Мария попала на Вишенки, в спальный район Винницы, в неплохую школу учителем биологии.

Там она и познакомилась со своим Петром.

Нет, ее Петя не работал в школе, он работал в техникуме. Его родители работали вместе с Машей, учителями украинского языка и литературы. Жили в частном секторе, маленький кусочек которого остался на Вишенке, в домике на три комнаты. В одной – они, в другой – сын, в третьей – незамужняя дочь, тоже учительница. Такая вот учительская династия. Петя был невысокого роста, худой и некрасивый. Но красноречив и уверен в себе. Маша зашла к коллеге, Нине Опанасовне как-то после работы вернуть книги, которые брала почитать, и познакомилась с ее сыном. Мария, узнав обстоятельства их знакомства, только и сказала:

– Тебе что, читать дома нечего было?

Петя Маше вначале не понравился. Своей болтливостью и дерганостью. А она ему понравилась. Маша даже начала подозревать, что Петина мама подстроила их знакомство. Петя стал заходить в школу. Вроде бы к родителям, но все как-то быстро догадались, что к Маше. А затем открыто стал встречать и провожать ее после работы. Маша не рассматривала его как молодого человека, но Петя был начитан, и поговорить с ним было интересно. Маша шла рядом, в основном молчала и слушала. А Петя говорил. Рассказывал обо всем подряд, но смешно и интересно. Как-то вошло в привычку, что они стали гулять часами и иногда пешком шли до самых Пятничан. Однажды он довел ее до самых дверей дома, и тут неожиданно к калитке с улицы подошла старшая Мария. Маша представила Петю. Петя, кривляясь, как показалось Марии, попытался изобразить галантность. В дом Мария зашла на ватных ногах и рухнула на диван.

– Петя, Петро, – слабым голосом позвала она мужа. – Это произошло. И это я виновата.

То, что она рассказала мужу, не поддавалось никакому логическому объяснению. Петр несколько раз порывался остановить жену, сказав, что все это глупость. Но будучи сам из подольского села, знал, что есть бабки, которые могут «отговорить» и «сделать». В церковь не ходил, да и в Бога вроде бы не верил, но знал, что если в селе какой глупой девке понравится парень, она крадет его любую вещь, лучше из одежды, потом бегом к такой бабке, и вот уже у них свадьба. А когда морок проходил через год-два, то муж начинал пить или гулять, самые сильные разводились. Но то, что рассказала Мария, напоминало ему прочитанные в детстве повести Гоголя, не иначе.

Мария ездила месяц назад в Киев на курсы повышения квалификации по работе. Коллеги из Винницы и области уехали утренним автобусом, а Марию задержали неотложные дела в поликлинике, и она поехала дневной электричкой, не удивительно, что пустой. В вагоне сидели какие-то люди, их было немного, прошел контролер, проверил билеты, опять тишина, только стук колес. Мария открыла «Новый мир» и попробовала почитать. Ее отвлекли звуки: на лавке напротив свои котомки пристраивала пожилая селянка. Женщина была не по погоде закутана во множество платков, кацавеек и обута в эту еще достаточно теплую погоду в валенки. Старуха наконец уселась. Расправила свою юбку, разгладила ее на коленях и подняла глаза. Глаза у нее были молодые, карие, яркие, смотрели внимательно. И вдруг она заговорила с Марией. И сказала Марии такое, что у той отнялся дар речи.

Сказала, что у Марии есть дочь, что дочь эта не замужем, и все женихи, приходившие в их дом, уходят, что Мария живет недалеко от кладбища и что возле ее дома был сделан «подклад» на Марию, но много лет назад сильная любовь ее мужа сделала так, что «подклад» не сработал на нее, на Марию, но работает теперь на ее дочь. И что первое, что должна сделать Мария, вернувшись домой, это в дом не заходя взять лопату, пойти к калитке и выкопать его. И первый же парень, который зайдет после этого через калитку, женится на ее, Марии, дочери.

Мария слушала старуху, вначале она хотела фыркнуть, встать и пересесть, мало ли что можно придумать. Но когда она сказала, что их дом стоит возле кладбища, то поняла, что это не простая старуха. Их дом и правда стоял недалеко от кладбища, теперь уже недействующего. Но когда Мария была сама молодая, то там еще хоронили. И им многие завидовали, даже среди родни. Жили ее родители богато, спокойно, пережили войну, дочь вырастили, выучили. Были завистники, были. И было кому сделать «подклад».

Мария все время в Киеве думала об этом разговоре. Старуха вышла перед самим Киевом. Молча собрала котомки, засобиралась. Мария хотела ее что-то еще спросить, но старуха промолчала и быстро сошла на своей станции. В субботу Мария не осталась на занятие, а утренней электричкой вернулась домой.

Сделала все, как сказала старуха. Под столбиками калитки были закопаны два полуистлевших мешочка. Взяв их на лопату, чтобы не дотрагиваться руками, Мария кинула оба в ведро и сожгла. Ведро выкинула. Лопату тоже. Никому ничего не сказала. И вот он зашел, этот будущий зять. А ведь она не такого хотела. И Мария зарыдала.

Маша влюбилась незаметно для себя. Вначале привыкла к Пете, ее перестали раздражать его шуточки, громкое, вызывающее порой не к месту поведение. А потом она влюбилась. Когда Петя пришел свататься, Мария надела черную косынку, несмотря не протесты и просьбы мужа, и сидела с мокрыми глазами, как на поминках.

– Маша, ну к чему этот театр? – спрашивал ее муж. Мария пыталась напугать и отвадить ненавистного ей зятя.

– Может, он хороший? – упорствовал Петр. Мария скорбно поджимала губы. Теща тоже выглядела расстроенной, но молчала.

Свадьба была скромной как для их положения. Гостей мало, только самые близкие и нужные. Если бы можно было без свадьбы обойтись, то ее бы никто не стал делать, но обойтись было нельзя – единственная дочь. Мария не стала фотографироваться ни с женихом и невестой, ни с новой родней. Даже не стала в общую фотографию. Так и остались странные фото, как будто невеста – полусирота, с отцом, но без матери. Жить молодые поехали на Вишенку, в комнату мужа. В большой дом в Пятничанах их жить не позвали.

– Вера, поговори с ней. У меня больше нет сил. – На Петра было страшно смотреть. Он постарел и осунулся, говорит, а голос дрожит, в глазах слезы. – Ее собственная мать просила перед смертью простить дочь, принять зятя, а та ни в какую. Говорит: «Она без моего благословения вышла замуж». Да при чем тут уже это благословение, ну получилось так. Живут же они, значит, Маша его любит. Внучке два года будет, а Маша ее ни разу не видела!

– Ну чем же я ее уговорю, если даже мать не смогла?

– Вера, мне снилась, что Маша бегает под домом у них и заглядывает в окна, чтобы Вику увидеть. Я ей утром говорю, вот сон такой был. А она мне: чушь это все, дурный спить – дурне сниться. Они там небогато живут, друг у друга на голове. Предложил позвать к себе. Маша говорит, хорошо, пусть переезжает с ребенком. Я спрашиваю «а зять?», а она мне: «зять – нет!». А Маша без мужа не поедет. Начала ходить по гадалкам. Те ей рассказывают всякую чушь, надо, мол, потерпеть, разведутся они скоро, и будет у нее муж – красивый и богатый, и дети еще будут – мальчик и девочка. Пришла такая воодушевленная, рассказала мне и говорит, чтобы я Маше это передал. Как я могу такое передать? Скажу, вот Маша, мать твоя с ума сошла. Я хожу туда тайком, с Викусей играю, деньги им ношу понемногу, чтобы Маша не догадалась. Жалко мне их всех, но сделать ничего не могу.

В голодные 90-е, когда выжить на две учительские зарплаты стало совершенно невозможно, а муж не захотел ни ездить с сумками, ни идти на рынок, Маша сама поехала. И в первой же поездке ее обокрали. Без товара и денег ее, рыдающую, красивую еще и молодую, в дешевом китайском пуховике увидел на вокзале города Варшавы один пан. Неизвестно, счастливо ли ей живется в Польше, родились ли у нее еще мальчик и девочка, но со своим Петей она развелась, в этом гадалки Марию не обманули.

Нянька

Янина ушла из дома в пятницу, 2 января. Утром Кирилл, ее муж, позвонил няне, которой дали выходные до подельника, извинился, но попросил выйти:

– Яны нет дома, я сам не успеваю с детьми, – объяснил он.

Няня, Лариса Григорьевна, хотя и жила неподалеку и вроде как не была ничем особенно занята в эти длинные выходные, нельзя сказать, что обрадовалась. С нею не рассчитались полностью, несмотря на то, что Новый год – это святое, а другим нянькам даже премии дают и к меньшим праздникам. И вообще собиралась Лариса Григорьевна бросать их. Детей, конечно, жалко, с такими родителями что за жизнь. Дети полностью были на ней, на няньке. Старшему, Диме, скоро восемь, а он не в школе. Лариса спросила еще летом Янину, как так, может, некогда, так она пойдет запишет сама, а та в ответ: «Мы не такие как все, наши дети не пойдут в систему». Младшие, правда, были в этой самой системе – ходили в сад. Пока они в саду, Лариса занималась домом, готовила, если было из чего, немного занималась с Димой, буквам его научила, купила прописи, писали вместе, считали на палочках от мороженного. Янина не вмешивалась, мол, делайте что хотите. Платили Ларисе нерегулярно, уже накопился долг за три месяца, потому и не могла все разом бросить – тогда вообще своих денег не увидит, ну и деток жалко.

Оделась, собрала немного, что осталось в доме из вкусного: полторта, что сын привез, остатки мяса с картошкой. Вряд ли в том доме что-то готовилось на Новый год, разве что пиццу заказали, да и ту обычно Кирилл почти всю съедает один.

Кирилл выглядел плохо. «С похмелья, что ли», – подумала опытная в этом вопросе благодаря покойному мужу Лариса. Курил прямо на кухне. Янины и правда дома не было. Дети были какие-то уж слишком грязные, как будто их не мыли и не переодевали с того момента, как Лариса была тут в прошлый раз. Димочка, ее любимчик, был какой-то подавленный.

– Что случилось, Митюша?

– Баба Лариса, мама ушла.

– А когда ушла? Сегодня?

– Нет, мы вчера проснулись, а ее нет.

– Так что же папа сразу мне не позвонил?

– А он занят был – ванную мыл.

Тут Лариса удивилась не на шутку. В этом доме что-то мыла или убирала только она. Ни Янина, ни Кирилл даже тарелку за собой в раковину не поставят, а тут виданное ли дело – «ванную мыл!». Кирилл заглянул в детскую уже одетый:

– Я отъеду ненадолго, Лариса Григорьевна, – сказал и тут же ушел.

Лариса заглянула в холодильник. Пусто. Что-то недоеденное на тарелке, накрытое фольгой, пара помидоров, половинка сгнившего авокадо.

– Митюша, вы что-то ели?

– Сегодня? Еще ничего.

А на часах почти час дня. Лариса бросилась греть картошку с мясом.

Когда дети поели, Лариса решила их искупать. Ванная была в каких-то странных разводах, «мыл, называется!» – в сердцах подумала Лариса. Решила оттереть, полезла, а нет ничего, все моющие использовал, что делать? Одевать детей как есть, и тащиться в магазин, покупать опять за свои, а кто отдаст? Кирилл точно не даст, к тому если деньги попадали, то пока не спустит все, то никто их не увидит больше. Янина могла отдать, но где она. Тут Лариса Григорьевна решила позвонить. Даже если ушла, увидит, что звонок от нее и снимет трубку, все такие что там у них с Кириллом не случилось, Лариса тут точно ни при чем.

Вначале были длинные гудки, а потом Лариса стала слышать еще какой-то звук, одновременно с этими гудками. Когда гудки закончились, смолк и он. Она набрала снова. И почти сразу догадалась – это виброзвонок. Пошла на звук. Телефон Янины лежал под диванной подушкой.

К возвращению Кирилла Лариса с грехом пополам искупала детей в грязной ванне, переодела в чистое и решила, что сегодня же попросит расчет. Хватит. Денег в доме нет, продуктов нет, мать телефон оставила и ушла неизвестно куда, отец тоже. Отдали бы ей Димочку на время, его бы взяла. А младшие, дети Янины от Кирилла, такие же туповатые, непослушные мальчик и девочка, погодки, пойдут с понедельника в сад, пусть там их кормят, а по вечерам Кирилл и сам справится, все равно нигде не работает, спит по полдня, потом вечером слоняется по квартире или курит какую-то дрянь, веник, что ли, а потом жрет как не в себя. Янина занималась совершенно непостижимой для Ларисы Григорьевны ерундой, но за эту ерунду вроде бы платили, раз они снимали квартиру, держали няню, одевались во что-то и что-то ели. Но назвать работой сидение в компьютере весь день Лариса не могла.

Старший ее ребенок, Ларисин любимчик, был от женатого человека, солидного начальника. Лариса не осуждала, чего в жизни только не бывает, может, обещал чего молодой девчонке, а та, дурочка, и поверила. Отца Дима не видел никогда. Но еще до его рождения этот солидный мужчина купил Янине квартиру. Куда делась квартира, Лариса не знала, но догадывалась. Младшие уже Кирилловы. Его порода. Низкие лбы, короткие ручки-ножки, какие-то кряжистые. Девочка хоть и младше, но уже разговаривала неплохо, мальчик же, вместо того чтобы сказать, просто противно визжал. Ларису брали к старшему, болезненному Диме, который в сад не ходил, а младшие там с яслей, но как-то незаметно и их повесили на нее, не добавив ни копейки к зарплате.

Но уволиться сегодня не получилось, Кирилл пришел домой сильно выпивший и тут же завалился спать. Лариса одела детей и увела к себе. Оставлять их с Кириллом одних она побоялась.

Утром она позвонила сыну. Надо было с кем-то посоветоваться. Тот обещал заехать на обратной дороге с дачи, где праздновал Новый год с женой и ее родителями. А пока Лариса наварила огромную кастрюлю супа с двух окорочков и нажарила гору блинов. Дети ели как всегда жадно, младшие вообще, как зверьки. Ей и в саду говорили нянечки, что аппетит у детей – дай бог чтобы у всех такой был, пока в остальных пихаешь одну ложку, эти уже и тарелки вылизали.

Сын был недоволен:

– Ты, мать, понимаешь, что делаешь? Это же киднеппинг! – горячился он незнакомыми словами.

– Да как бы я их оставила, Кирилл бухой пришел…

Сын хотел что-то еще сказать, но осекся. Сам пожил с пьющим отцом, видел, как мать его собой защищала. Простить все равно не смог, чего не развелась, но и не забывал, что все его синяки матери достались.

– Ладно, – примирительно сказал он, – но позвони ему, а лучше СМС напиши, чтобы были доказательства, а утром надо куда-то в опеку или куда, а то мать-кукушка бросила детей, а ты что, нанялась, какие бы деньги ни платили.

Лариса не говорила сыну, что уже давно не получает денег, но зачем лишний раз тревожить, у того и так забот полно.

Сын достал из кошелька пару купюр:

– Держи, вот, до завтра на еду.

До завтра! Насмешил! Да Ларисе этого на неделю хватит, и с мясом даже.

Вечером позвонил Кирилл. Не извинился, но и не разозлился, что дети у нее. Попросил оставить у себя на пару дней. Про деньги ни гу-гу. Вернулась ли Янина, Лариса спросить не успела. Но если бы вернулась, то, наверное, бы сказал, да и она бы детей забрала.

Ни в какую опеку Лариса не пошла. Чем опека поможет? А потом проблем не оберешься. Но надо было взять одежды для детей из дома. У нее были ключи от квартиры, но вроде как неприлично так вот, без предупреждения. Позвонила Кириллу в понедельник с утра. Никто не ответил, а потом и вовсе стало занято. Детей с собой не потащила, попросила соседку-старушку присмотреть и побежала. Дома Кирилла не было. Янины тоже. Но чувствовалось, что в квартире что-то изменилось, и запах какой-то странный появился, как в больницах бывает. Посреди прихожей стояли большие черные мусорные мешки, попробовала поднять – тяжелые, развязать чтобы заглянуть – тоже не смогла. Пошла в детскую, собрала нужное в сумку.

Младших Лариса отвела в сад, Димочку не будила, пусть поспит, с такими братом и сестрой у него никогда покоя нет. Прибежала, Дима на кровати, весь в слезах.

– Митюша, солнышко, что случилось? Приснилось что-то?

– Да, папа маму бьет.

Вот же ж урод, так и знала! Ну ничего. Вернется Янина, а уж она, Лариса, ей все объяснит, сама дура была, теперь-то знает, как правильно. Успокоила малыша, пошли вместе какао пить.

Черед два дня, в среду днем, в дверь Ларисе Георгиевне позвонили. На пороге стоял мужчина, а за ним милиционер в форме. Мужчина тыкнул ей книжечку под нос и тут же убрал.

«Ну все, прав был сын, доигралась, за детьми пришли». Но солидный мужчина пришел не за детьми, дети его вообще не интересовали.

– Пропавшая Янина Станиславовна Шестипалова обнаружена убитой. По предварительным данным убийство произошло 2 января сего года около 2-5 утра. Вы бывали после указанного времени в квартире потерпевшей?

– Что значит убитой?! – всполошилась Лариса. – Может, просто умерла.

– Ага, и сама себя на части разобрала, – подал голос парень в форме.

Лариса резко обернулась назад. С широко раскрытыми глазами в коридоре стоял Дима.

Удачное вложение

Часть первая. Что было

Лариса, или как ее звали все, Лара, только что вернулась с мужем и маленькой дочкой из Праги. В те годы это было как вернуться из космоса.

Родители мужа, ушлые киевские евреи, знавшие всех и вся, умудрились вначале впихнуть своего Борюсю в КИМО, а затем пристроить секретарем в общество советско-чехословацкой дружбы.

– Бабская должность, – сказал как припечатал Лоркин отец, полковник Советской Армии, – ну съезди, посмотри на заграницу. Эх, мы там в 68-м дали им просраться.

И громко заржал.

Мать Лары ничего не сказала, потому что в этот момент руководила грузчиками, которые носили коробки. Родители Лары уезжали в Москву, отец смог перевестись накануне завершения службы.

"Наконец-то!" – как резюмировала Ларина бабка, живущая в столице нашей необъятной родины всю жизнь и даже на дачу не выезжавшая никогда. "За Садовым жизни нет" – был ее девиз по жизни.

В Прагу они съездили. И отработал Боря там два срока. Мог бы и больше, но Лара затосковала и пустилась в авантюры. Вначале времени не было, когда родилась в 85-м Алиса, но она оказалась на редкость беспроблемным ребенком: ела, спала и какала как в учебнике, и у Лары образовалось слишком много свободного времени, что при ее деятельной натуре было опасно.

Сначала Лара стала потихоньку спекулировать под видом продажи лишнего. Отсылала подружкам в Киев посылки с классными чехословацкими вещами, потом стала ездить «в отпуск» и возить сумки и чемоданы, доверху набитые дефицитными капроновыми колготками и детскими одежками. Лара рассудила, что это тот товар, спрос на который есть всегда, а размер не важен, подойдет всем. Маленькая яркая курточка в стране серо-коричневых одежек стоила с рук 50 рублей, а обходилась Ларе в десятку на наши деньги.

Потом Ларе стало не хватать размаха. Алиса уже ходила в сад, вечером оставалась с няней, ночью с отцом, Лара стала совершенно свободна для своих дел. На третьем контейнере, отправленном на родину, все и закончилось. Борю вызвал руководитель их богадельни, официально занимавшейся изданием книг и проведением выставок, а на самом деле курирующей шпионов и агентов, но Боря, понятно, к этой части не был привлечен, и заявил, что лучше бы Лара завела себе любовника. Они вернулись в Киев.

Но это уже был другой Киев, другая страна, другие люди. Борины влиятельные родственники потянулись в Израиль. Борина мама сказала: «Я не поеду», а раз мама не едет, то не едет и Боря. Значит, и Лара.

От Лариных бизнес-проектов у нее образовалась огромная по тем временам сумма, которой хватило на покупку черной «Волги» и квартиры на Горького. «Волгу» Боря разбил через месяц. Он только получил права и, в отличие от Лары, водил плохо, но ездил, чтобы порадовать маму. Слава богу, никого кроме него в машине не было, когда она с размахом перевернулась на крышу почти под окнами их дома.

– Это потому, что на нашей улице есть трамвайные рельсы, – заявил Боря.

«Это потому, что ты – идиот», – подумала Лара.

Боря сломал в аварии руку и переехал кушать бульон к маме. Обратно он не вернулся. Лара получила повестку в суд на развод и на раздел имущества. На развод она была согласна, на раздел – нет.

– Сколько вы с меня ходите? – спросила она свекровь открытым текстом.

– Допустим, десять тысяч долларов, – ответила та.

У Лары не было десяти тысяч. У нее вообще не было долларов, но был контейнер памперсов, которые она оформила как личные вещи, который сейчас болтался где-то между ЧССР и УССР и вот-вот должен был прийти. Она пошла на стихийный рынок к стадиону.

– Почем памперсы?

– Пять долларов.

Так, контейнера на все не хватит, поняла Лара. Она вышла на каких-то мутных людей и одолжила у них десять тысяч. Чем отдавать, она пока не решила, но у нее был впереди месяц и дикое желание покончить со всем этим.

На передачу долларов за квартиру собралась вся оставшаяся в Киеве Борина родня, сам Боря держал обиженное лицо, за его плечом уже мелькала какая-то девушка.

Свекровь считала деньги, брезгливо рассматривая каждую купюру на свет. Лара молча наблюдала за ней.

На алименты она подавать не стала. Алиса никогда не видела больше ни папу, ни бабушку.

Пришлось погрузиться сразу в бешеную деятельность. Пока памперсы не пришли, Лара заложила свое золото и кинулась «челночить». Опыт был, связи появились сразу. Она крутилась как могла, дочь росла сама, у подружек, у соседок. В одну из поездок Лара познакомилась с Самвелом.

– В твоем бизнесе тебе нужен мужик, – говорил ей кавказец, к которому Лара полетела в Махачкалу покупать норковые шапки. В самолете Махачкала – Владивосток, куда она повезла эти шапки продавать, познакомилась с ним. Он был полная противоположность Боре и да всем случайным Лариным вялым и слабым мужчинам. Деятельный, большой, широкая душа. Вокруг люди, знакомые, друзья, движение. Лара сразу была засыпана цветами и залита шампанским. Когда очнулась, было поздно. «Срок восемнадцать недель», – объявил доктор.

На самом деле у Самвела ничего не было. Были родители и братья где-то в Армении, был недостроенный дом там же, да и не понятно был ли, были друзья-приятели, а больше ничего. Пить и гулять он умел хорошо, зарабатывать деньги не очень. Но в отличие от того же Бори ведомым не был, хотел командовать Ларой, посадить ее дома, поставить у плиты, пусть готовит – гости придут! Только готовить было не с чего. Лара тайком пыталась провернуть какие-то дела, но это были сущие копейки. Все же бешеное «движение» Самвела приносило только убытки.

И тут на пороге квартиры на улице Горького, в котором они теперь жили втроем, появилась Ларина мать. Она прилетела из Москвы, маленькая, стройная, в облаке дорогих французских духов, и заявила:

– Я забираю Алису! Ребенок должен жить в нормальной семье!

Лара на тот момент, совершенно одуревшая от постоянного токсикоза, нервов и безденежья, не могла спорить. Алиса улетела в Москву. Лара разницы не заметила. Времени и внимания дочь не требовала, поэтому легче Ларе не стало, наоборот, стало труднее: муж купил семерку БМВ, вернее взял в долг, а деньги обещал отдать в течение полугода. Какие деньги? Лара скандалом получила разрешение опять заняться бизнесом и, натянув на свой, уже не маленький живот свой самый шикарный костюм, поехала в Запорожье договариваться о поставке запчастей на автомобильный завод.

Когда пришло время рожать, Лара наготовила еды, убрала квартиру, собрала вещи и, словив попутку, поехала в роддом. Самвел уехал еще утром и сказал, что вернется через час. Забирать ее он приехал с друзьями, колонной сигналящих машин, сорил деньгами, раздавая их персоналу без разбора. Бросил под ноги Ларе огромную охапку роз. Дома Лара обнаружила неубранный стол с окурками в бокалах и отсутствие своей заначки.

Вика оказалась совершенно не таким ребенком, как Алиса. Лара была к этому совершенно не готова. Этот ребенок кричал, не спал, не отпускал ее от себя, Лара злилась, Самвел не помогал, наоборот, старался уехать как проснется и возвращался далеко за полночь. Боря, эта сволочь, хоть в магазин ходил и гулял с коляской, сейчас же все было на Ларе. Деньги откуда-то брались. Самвел давал ей, но разные суммы и нестабильно, Лара ничего не могла спланировать, не знала, когда даст опять и даст ли. Часто, дав 100 долларов, которые она планировала растянуть на несколько месяцев, он потом требовал сдачу. Она экономила – он тратил. Работать Лара не могла, ей нужна была помощь.

– Мама, я бы хотела вернуть Алису, – Лара набралась смелости и позвонила матери в Москву.

– Зачем?

– Ну что значит зачем? Она моя дочь!

– Ой ли? – ехидно осведомилась Елена Николаевна. – Она ходит тут в школу, например. А у тебя она в школу ходила?

– Мама, какая школа?! Алиса еще маленькая.

– Дура, посмотри в свой паспорт, сколько ей лет!

Мать швырнула трубку. Лара нашла паспорт и посмотрела на печать. Потом, долго подсчитывая, определила, что Алисе – девять. Вот так история. Но что бы ни говорила мать, Алису надо вернуть. Ей, Ларе, нужна помощь с ребенком.

Вечером Самвел явился неожиданно рано. Влетел в квартиру, вытянул с антресолей спортивную сумку и начал совать в нее без разбора свои вещи.

– Что случилось?

– Мне надо уехать!

– А мне?!

Самвел поднял на нее свои темные навыкате глаза, удивленно посмотрел и неуверенно сказал:

– Наверное, тебе тоже.

Вещи собрать они не успели. В квартиру, выбив массивную старую дверь «царского» дома, влетели крепкие мужики. Лара не помнила ничего из того, что было тогда, кроме плача Вики. Она отдала все, что у нее было: остатки драгоценностей, шубы, сапоги. Самвела били, привязав к стулу. Грели утюг. Вырывали Вику из рук Лары.

Когда мужики ушли, Самвел разбитыми губами смог сказать, что уезжать все равно надо, потому что это не всё и придут еще, другие.

Они сели в машину, погрузили что смогли и поехали туда, где их найти не могли. В Москву.

В Москве у него опять нашлись земляки и даже родственники. Они поселились в маленькой квартирке какого-то троюродного племянника двоюродного дяди, который уехал то ли в Ереван, то ли в Сан-Франциско, на птичьих правах и без прописки. Старый армянин, отдававший им ключи, сказал, что это пока квартиру не выставили на продажу, ждут выгодных цен.

Лара на следующий день после их приезда позвонила матери. Трубку взял отец:

– Что надо? – отец был настроен агрессивно.

– Я могу прийти?

– Сама да, с этим грузином – нет.

– Папа, он – армянин.

– Да хоть чукча!

Отец был дома сам. Неожиданность.

– А где мама с Алисой?

– В санатории.

– Посреди учебного года?

Отец в ответ грубо выругался.

– Опомнилась, что ребенку надо учиться! Да я тут пол-Москвы на уши поставил, чтобы ее в школу взяли. Ребенок девяти лет и как цыган, писать не умеет! Зачем пришла?

– Она моя дочь, и я хочу, чтобы она жила со мной. С нами.

Алису отдали через месяц. Лара могла быть настойчивой, когда что-то решила. Угрожала опозорить родителей, подать в суд, писала заявления в милицию, что ребенок похищен.

Мать, отдавая Алису с сумкой вещей, сказала злым звенящим голосом:

– Попробуй приползи обратно, я тебе устрою.

Лара не приползла. Знала, на что способна мать. Они жили вчетвером. Самвел грачевал на своей когда-то шикарной, а теперь слегка потрепавшейся «семерке», Лара пробовала то организовывать бизнес по уборке квартир, то брала в аренду контейнер на рынке, но Вика, вроде бы уже не маленькая, но капризная девочка, не отпускала ее от себя, рыдала и кричала, в сад ходить не хотела. Алиса готовила и убирала, бежала после уроков домой, чтобы подменить мать, которая могла, пока она развлекала сестру, только лежать, закрывшись в спальне, и курить.

Лара с Самвелом расписались. Вынужденно. Из-за липовой прописки, которую ему устроили родственники. Но с армянской родней ее по-прежнему не знакомили. Она накрывала на стол за деньги, которые сама заработала и собиралась кормить семью, и уходила на кухню. Когда у мужа появлялись деньги, они с друзьями ехали в «Арарат», а Лара сидела с дочками дома.

За эти годы в Киеве все поутихло. Тех, кому был должен Самвел, кого убили, кого посадили, а кто пропал. Однажды он с утра необыкновенно ласково, сварив Ларе кофе, стал рассуждать, что вот бы продать их квартиру в Киеве и начать серьезный бизнес тут, в Москве. Лару резануло, что он назвал квартиру «нашей». Она не была их общая, была только ее, Лары. За эту квартиру она рассчиталась даже с Розой Марковной. Тогда она сказала: «Нет, это квартира Алисы». Самвел вспыхнул, быстро оделся, схватил куртку и выскочил за дверь. Его не было два дня. Вернувшись, он демонстративно не разговаривал с Ларой, ворковал со своей дочкой, говорил ей что-то на армянском. С Алисой он тоже не разговаривал, но это ей в тягость, в отличие от матери, не было.

Через месяц Лара полетела в Киев. Квартира внутри была пустая. Ключ, который они оставили родне Самвела, явно ей пригодился. Была вывезена мебель, сняты шторы, были выкручены даже ручки. В квартире не осталось ничего, кроме нее самой. Цены шли в гору, первый же брокер, к которому обратилась Лара, рьяно взялся за дело и не просто продал ее, а продал выгодно, нагоняя ажиотаж и устроив аукцион. Лара держала пакет денег и Вику за руку, стоя на жаркой летней киевской улице. Мелькнула мысль остаться тут, в Киеве, таком удачливом для нее городе, купить квартиру поменьше, начать небольшой бизнес, раскрутиться… Деньги Самвел вложил в армянский ресторан.

Еще немного потрепыхавшись, Лара поняла, что надо все менять кардинально, этот город ее не принял, тут все ее начинания оборачивались провалом, все деньги уходили между пальцами. Ей стал сниться Киев, и стало казаться, что, если вернуться туда, все наладится само собой. Лара решила ехать. С Самвелом или без.

Часть вторая. Что есть

Лариса Петровна выдавала свою старшую дочь, Алису, замуж. Брак должен был стать удачным со всех сторон: единственный сын богатых и уважаемых людей, квартира в Киеве, дом в Киеве, дом под Киевом, дом в Крыму. Да, был женат, да, разведен и старше на пятнадцать лет, да, есть дочь-подросток, но свой бизнес, еще не старые родители, у которых тоже свой бизнес. Лариса была счастлива. Пришлось, конечно, постараться. Алиса, эта дурочка, рыдала и говорила, что еще рано ей замуж, что она хочет, как ее подружки, тусоваться по клубам и встречаться с парнями. Да, конечно, она будет тусоваться, а Лариса будет ее кормить, одевать и учить? Нет, пусть это делает муж. В девятнадцать замуж не рано, а как раз вовремя.

Самвел постарел, больше сидел дома, редко выезжая встретиться с друзьями, но регулярно ввязывался в разные бизнес-проекты, долги по которым закрывала жена. Лариса, или как ее звали подчиненные Лариса Петровна, с утра – в офис и на весь день, работы много, только успевай. Вика выросла и созрела рано для своих десяти, вот что значит армянская кровь. Крупная, в отца, уже грудь есть, такую замуж надо будет в шестнадцать выдавать. Алиса сейчас не вписывалась никак в Ларисину занятость, тут уже пора за младшей присматривать, а еще старшая.

Николай познакомился с Алисой в клубе, повел себя сразу с ней как взрослый ответственный мужчина с невинной девушкой. А девушка-то уже не невинна и давно. Приехал свататься после нескольких их свиданий, о которых Лариса знала и всячески поощряла. Но во время знакомства с Ларисой и Самвелом начал нести какую-то чушь! Что Алисе надо закончить университет, что он согласен ждать… Это категорически не устраивало их! Во-первых, за второй курс института платить нечем, во-вторых, за эти годы все может измениться, чувства и страсть остынуть, да и Алиса может найти себе кого-то другого, не такого шикарного, как Николай. Лариса сказала категорическое «нет». Самвел играл бровями и многозначительно молчал. Свадьбу решили делать летом. Жених оплатил учебу. А перед Новым годом Алиса переехала к нему.

Родители Николая были в шоке. Какая-то странная семья, свободные нравы не умеющей себя вести еще совсем девчонки. Манеры Алисы пугали и настораживали.

– Откуда она? – спросила мать у Николая после знакомства с будущей невесткой. – Где ты ее нашел?

Алиса вела себя в ее понимании как прожженная бабища, каких она видела немало в бытность свою работы завгинекологией, «девочка с улицы», как впредь ее называла за глаза свекровь. Да, первый брак у Николая вышел неудачный. Детская дружба с дочерью их друзей, разбалованной девочкой из богатой семьи, папа – высокий чин, потом наркотики, уходы из дома, рождение дочери, окончательный уход. Внучка осталась у них. Мать Николая хоть и гинеколог, но в первую очередь врач. Что с внучкой что-то не так, она начала догадываться рано. Задержка умственного развития, коррекционный детский сад, потом школа 8-го типа. Они никогда не стыдились внучки, несли свой крест с поднятой головой, но надеялись, что рано или поздно Николай женится и это станет крест невестки. Невестка оказалась сама ребенком.

На свадьбу они пришли. Поздравили молодых. Подарили цветы. Они и так много сделали и делают для сына. Видели, что родители невестки расстроены этим. Мать невесты шушукалась с ней. Рассчитывали на деньги? С их стороны гостей было немного. В основном коллеги и друзья Николая. Со стороны невестки было «пол-Еревана», как пошутил тамада. Через несколько лет, уже после их развода, мать Николая узнала, как хитро родители с той стороны не заплатили свою часть за свадьбу: дали денег, а потом одолжили у жениха сумму вдвое больше.

Лариса Петровна жаждала попользоваться плодами удачного брака дочери. Но плодов не было. Нет, дочь не голодала, муж купил ей машину, она была красиво и дорого одета, ну и все. В кармане у нее были какие-то копейки, которые Лариса выуживала на подарки для сестрички, но, конечно, не ради покупки Барби это затевалось. Пользоваться связями и деньгами сватов они не могли. Лариса накрывала на стол, мазала бутерброды икрой, охлаждала шампанское и выдумывала поводы для праздников, но сваты в гости если и приходили поначалу, то сидели настолько мало, насколько это было прилично. К себе не звали, в разговоры не вступали, о бизнес-проектах Самвела слушать не хотели. Лариса давила на дочь:

– Повлияй на мужа! Папе сейчас нужен бизнес-партнер, – шипела она.

Алиса начинала разговоры с мужем, но тот напоминал ей о долге ее отчима, и Алиса умолкала. Шли годы. Детей Алиса не хотела, Николай тоже. Они притерлись. Алиса смирилась с тем, что Николай ходил в гости к родителям и своей дочери без нее. Она покупала подарки и передавала их. Николай передавал в ответ «спасибо». Николай смирился с многочисленными подругами Алисы. Этим она пошла в мать: умела заводить друзей и знакомства.

И только Лара не смирилась. Растет Вика, скоро институт, ее надо будет учить, выдавать замуж. Внешность у Вики была «не для Киева», как говорили Ларины подруги.

– Ничего страшного, повезешь ее в Ереван, – подшучивали они. Такая перспектива Ларисе не нравилась. Вика была ее счастье, ее радость, ее выстраданная девочка. Это не Алиса, что выросла как трава при дороге, сама собой. Этот ребенок забрал у нее все: красоту, энергию, здоровье. Нет, Вика будет рядом! Но чтобы Вика была рядом, нужны были деньги. А денег по-прежнему не было.

Очень много средств забирала аренда квартиры. «Жить надо в центре» – считала Лара, это у нее от бабушки, с Остоженки. Квартиру снимали в 25-м доме на Хрещатике, «доме со звездой», известном всем. Купить свою, пусть небольшую, Лара могла уже не раз, водились у нее периодически нормальные деньги. Но это значит Оболонь или Голосеево и двушка, Левый берег – никогда, хоть какая большая! Но даже Оболонь или Голосеево не подходили. Она твердила Алисе, как заезженная пластинка: «Я хочу вернуться на Горького, где жила».

– Понимаешь, мама хочет на Горького, – говорила Алиса Николаю. – Мы должны помочь.

Николай вскидывал удивленно брови. Меньше всего он хотел помочь теще переехать на Горького. Эти разговоры звучали все чаще. Лариса, понимая, что толку от замужества дочери им никакого, начала выискивать в зяте недостатки и точить этот камень. Пока Алиса еще молодая, можно все поменять. Под «всё» Лара понимала мужа.

Когда Николай еще в пятницу уезжал к родителям на дачу и возвращался в понедельник утром, сразу в офис, подруги часто звали Алису развеяться – девчонки по-прежнему жили весело. С Бобом они познакомились в «Арене» на дискотеке в пятницу. Он принял ее вначале за проститутку. Она ответила ему зло и стебно на сносном английском, он извинился. Разговорились. Все выходные они провели вместе. В понедельник, после работы и любовницы, Николай вернулся в пустую квартиру. Ключ от машины лежал на столе.

Боб прилетел в Киев через месяц. К тому времени Алиса оформила развод. Они расписались и подали документы на визу для нее, Боб улетел, и Алиса опять осталась одна. Ждать.

Лариса разработала план. Алиса уезжает в Америку. Получает грин-карту и тут же вызывает ее, Ларису, к себе. Лариса прилетает, живет в Америке, тоже получает грин-карту, ну а Алиса уже и гражданство к тому времени, и тут они обе вызывают Самвела и Вику. Алиса слушала мать, соглашаясь с планом.

– Главное, чтобы он с тобой не развелся, пока я к тебе не приеду, – поучала Лара дочь. – Помни, от тебя зависит вся наша дальнейшая жизнь.

Даже Самвел ожил и строил планы, одалживая под них деньги у знакомых и малознакомых и таская потихоньку Ларину заначку.

Визу открыли через год. Лара рыдала в Борисполе как безутешная вдова. На них даже обращали внимание. Алиса тоже плакала, обнимая и целуя мать и сестру. Вика и Самвел скучали. Через час большой серый самолет легко взмыл в воздух, увозя Алису в новую жизнь.

Часть третья. Что будет

Через сутки, когда этот самолет уже должен был не только прилететь в Нью-Йорк, но и тот, другой, должен был из Нью-Йорка долететь до Чикаго, Алиса не позвонила и не написала. Лариса не выпускала телефон из рук, проверяя попеременно то вайбер, то мессенджер в фейсбуке. Но новостей не было.

– Вика, посмотри, что там у сестры в инстаграме.

– Мам, не нахожу ее. Она что, удалила страницу?

Лариса звонила, писала, но ответа не было.

Content

Ирина Шишковская
ПЕТЛИ. Рассказы

Квартирный вопрос

Петя и Маша

Нянька

Удачное вложение