Лидия Максимович, Паоло Родари

Девочка, не умевшая ненавидеть. Мое детство в лагере смерти Освенцим

© Егорова О. И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Эта книга посвящена детям, которые не получили от судьбы счастливой возможности выжить в аду Биркенау, и обеим моим мамам, которым я обязана жизнью.

Обращения

Обращение Лилианы Сегре[1]

История Лидии – маленький осколок вселенной концлагеря, проклятого Биркенау. Все, что здесь рассказано, – партия в кости со смертью. А по сути – это самая неописуемая из трагедий XX века. Нулевой год цивилизации.

Почему мы все еще об этом говорим? Это наш долг. Наш долг перед памятью. Ныне и присно, как мантра третьего тысячелетия. Ключевое слово – память, особая категория. Если будем ее тренировать, то сможем поддерживать демократию в добром здравии. Если же забудем, то нас станет подстерегать опасность нетерпимости и насилия.

Но как привиться от этого «одиозного вируса»?

Изучая историю и применяя Закон, который определяет все на свете.

А тем юношам и девушкам, что перелистают эти страницы, я желаю прекрасного будущего, не омраченного тенью прошлого. Тенью того времени, которое никогда не пройдет для тех, кто, как я, все еще чувствует себя утонувшей в нем и спасенной.

Обращение Сами Модиано[2]

Встреча с Лидией меня очень взволновала, и я не смог удержаться, чтобы не обнять ее!

Ее история, как и моя, – это история одиночества и того страшного опыта, которого набирались дети, оторванные от матерей, в течение трех лет незнания, что с ними будет завтра!

В этом горьком опыте у нас много общего. Именно упорное желание не сдаваться помогало нам преодолевать все препятствия.

Рана не затянулась, но, как Лидия через много лет разыскала свою мать и рассказала о своей драме, так и я нашел человека, который излечил меня и всегда был рядом, мою жену Сельму. Книга Лидии должна стать жизненным примером: нам нужны сила, мужество, упорная вера в добро, в любовь к ближнему. И больше никаких войн!

Я молчал много лет, но теперь, как и она, решил заговорить, поведать о своем опыте и оставить свое послание: «Не позволю! Ни за что!»

1

Я помню все короткими эпизодами. Словно вспышки молний мечутся в темноте в ночи, далекой-далекой и в то же время такой близкой, словно все было вчера. Десятки лет они сопровождали меня, с тех самых пор, как нас с мамой привезли в лагерь смерти.

Мне было три года. Маме двадцать два.

Когда мы сошли на железнодорожные пути в Биркенау[3], она взяла меня на руки. Стоял декабрь 1943 года. Было очень холодно. Хлестал ветер, с неба сыпалась ледяная крупа. Вокруг – сплошное разорение и опустошение. Я смотрела на рыжевато-коричневый вагон, в котором мы, стиснутые, как сельди в бочке, тряслись много дней подряд. Ноги онемели и ничего не чувствовали, и время от времени возникало ощущение, что мы вот-вот задохнемся насмерть. Нас мучило желание поскорее вырваться отсюда. Всего какой-нибудь миг тому назад я хотела только выйти из вагона и глотнуть свежего воздуха. А теперь, наоборот, хотелось обратно в вагон. Вернуться обратно. Вернуться домой.

Помню, что меня кто-то крепко обнял. Мама закрыла мне лицо. А может, это я пытаюсь зарыться лицом ей в грудь, сильно похудевшую за долгие дни бесконечного пути. Поезд то ускорял, то замедлял ход, и мы надолго останавливались в каких-то незнакомых полях.

Немецкие солдаты построили вновь прибывших в две шеренги. За нами, в нескольких десятках метров, другие солдаты следили за нами с высокой кирпичной башни. Мы с мамой оказались в правой шеренге. В левую попали те, кого отобрали по возрасту и сочли более слабыми и хрупкими. По некоторым признакам можно было догадаться, чем все это кончится. Но никто ничего не сказал, все покорно подчинились. На то, чтобы протестовать, не хватало ни сил, ни энергии.

И я, и мама, и все, кто сошел с поезда, ужасно воняли. Но этот запах был единственным родным для нас в чужом мире. Куда нас привезли? Никто ничего не говорил, не объяснял. Мы здесь – и баста.

Этот собачий лай забыть невозможно. До сих пор, когда я слышу, как где-то залаяла собака, я сразу возвращаюсь на перрон, повисший между снегом и ветром, где перекрикивались на незнакомом языке солдаты. Эсэсовцы – я быстро запомнила, как они называются – часто приходят ко мне во сне, и сны кажутся реальностью. Они будят меня среди ночи, и я просыпаюсь вся в поту, испуганная и дрожащая. Они орут, но я не понимаю ни слова. А потом слышу плевки, презрительные смешки и вижу полные ненависти взгляды.

Собак держат на поводках. Они исходят пеной, а немцы раззадоривают их, подхлестывая плетками. Солдаты развлекаются, натравливая их на нас, а псы скалят зубы и встают на задние лапы, не понимая, что добыча, которую они видят перед собой, уже покорилась. Она уже мертва.

Маму силой оторвали от меня. И других детей от других матерей тоже. Послышались крики и плач. Ее куда-то увели, и я не знаю куда. Но скоро она вернулась, обритая наголо и совершенно голая. И без шляпы. Она опять обняла меня и улыбнулась. Я хорошо запомнила ее улыбку, она словно говорила мне: «Успокойся, все в порядке».

– А где твои косы? – спросила я.

Она ничего не ответила.

– А бабушка с дедушкой? Куда они делись?

Но она опять промолчала.

Мы вгляделись в глубь лагеря. Из двух труб валил черный дым. Потом я узнаю, что это трубы двух печей крематория. Черная сажа заволокла небо. Рассказывали, что эта сажа закупоривала легкие польских крестьян на многие километры в округе, по ту сторону Освенцима, по ту сторону Вислы. Пахло паленым мясом. Пахло смертью. Мы ничего не сказали друг другу. Никто ничего не сказал. Поляки только вздыхали: реагировать иначе они не могли. И мы, и они все поняли. Бабушки и дедушки больше не было на свете.

За печами крематория виднелась колючая проволока под током, за ней голые ветви облетевших деревьев. А дальше – просека, ведущая неизвестно куда. Как бы я хотела оказаться там и бежать навстречу свободе, далеко-далеко, пока хватит сил. Ведь свобода так близка… и так недостижима. Всего в нескольких метрах, но даже приблизиться к ней невозможно. Мне рассказывали, что кто-то попытался убежать, но одного из них сразу убило током, а остальных застрелили на первых шагах побега.

* * *

Сегодня мне трудно восстановить в памяти все, что со мной произошло. На девятом десятке я уже не могу точно сказать, что те вспышки, которые, как острые лезвия, распарывают мою память, действительно эпизоды, пережитые мной, или я запомнила их из рассказов друзей, таких же выживших, как я, но на несколько лет старше. Единственное, в чем я уверена, так это в том, что я там была. Мои воспоминания и рассказы других выживших перемешались и срослись. И разобраться, где мое, а где чужое, я не в состоянии. Но с этим я ничего не могу поделать: так уж получилось.

Я попала в лагерь, когда мне было три года. А вышла уже пяти лет от роду, почти шести. Окружавшие меня девочки дольше меня были в лагере, и получается, что я – самая младшая из выживших, из тех, кому удалось спастись. Иногда я спрашиваю себя: а не слишком ли я была мала, чтобы что-то теперь рассказать? Трудно ответить на этот вопрос. Конечно, тринадцать месяцев, проведенных в Биркенау, оставят глубокий след в любом возрасте. Эти дни, месяцы, годы стали душевной болью, которая не оставляет меня, и думаю, не оставит до конца моих дней. Более того, тот факт, что я не могу вспомнить события во всех подробностях, только увеличивает душевную боль и тяжким грузом давит на меня. Конечно, не во всех беззакониях и издевательствах, которым меня подвергали, я отдавала себе отчет. Но они живут во мне, в моем подсознании. Они – мои попутчики. Они виснут на мне, мешая идти, но они существуют. Они влияют на все в моей жизни: на каждый мой день, на тишину, на улыбки, возникающие на смену минутам печали. Биркенау не умирает. Для всех, кто через него прошел, он становится неотъемлемой частью. Это чудовище, которое не умолкает и без конца пересказывает свое невероятное прошлое.

В этом я себе отдала отчет уже потом, на многочисленных встречах, куда меня приглашали как свидетеля событий. С этими воспоминаниями я ездила по миру. И каждый раз ловила себя на том, что в памяти всплывают вещи, о которых я раньше не рассказывала. Подробности, погребенные в сознании, вдруг выныривают и обрастают деталями, удивляя прежде всего меня самое, потом мою семью и тех, кто любит меня: «Ты же об этом никогда не рассказывала!». Не рассказывала, верно. Это сидело у меня внутри, но только сейчас нашло дорогу, чтобы выйти наружу. Я действительно думаю, что причина в том, что в Биркенау я была совсем малышкой. Маленькие дети обычно накапливают информацию, порой ее прячут внутри себя, некоторые путаются в ней, но никто не забывает. Никогда. Взрослея, они снова ее переосмысливают уже с позиций другого знания. То, что хранит наш мозг, не умирает. Приходит время, и все оживает, возвращается к жизни. И полное осознание всего, что с тобой происходило, приходит с прошествием лет, а иногда и десятилетий. Так бывает со всеми. Так было и со мной.

Что делали со мной в долгие месяцы заточения? Тело это пережило, мозг все отметил и накопил, а потом все зарыл глубоко-глубоко. Медленно, нехотя, год за годом, он выпускал накопленное на свободу, как море выкидывает на берег обломки затонувших кораблей.

Я часто думаю, каким был мой разум в то время. И сравниваю его с древним ледником на пути к освобождению. В Биркенау все было сковано холодом: и чувства, и слова, и эмоции. А потом, медленно-медленно, лед начал отступать, чтобы дать место иным временам года. Температура снаружи становилась все мягче. И все, что сначала было скрыто, теперь снова обретало свет.

* * *

Обязанность свести со всем этим счеты очень нелегка. Но это долг всей моей жизни. Тяжкий и неизбежный. Исполнить его могу только я сама. И конечно, прежде всего, для себя самой. Но и для других людей: для друзей и знакомых, для друзей моих друзей, для тех, с кем я незнакома, но кто входит в единую семью человечества. Мне хочется быть ясной и высказывать все свои мысли до конца, до самой глубины. Тьму концлагерей невозможно сдать в архив раз и навсегда. Ненависть, вскормившая эти места, всегда подстерегает нас, готовая в любой момент вылезти наружу. Прежде всего, в нашей заботе нуждается память и рассказы о том, что происходило. Для чего мы сейчас вспоминаем зимы концлагерей, если не для того, чтобы человечество осознало свои темные стороны и приложило все усилия, чтобы не дать им снова проявиться, получить право голоса, право гражданства и наполниться энергией? Для чего вспоминаем Биркенау и другие лагеря смерти, если не для того, чтобы эта тьма никогда больше не смогла накрыть нас?

Сегодня в газетах я читаю о новом антисемитизме. Для тех, кто, как я, пережил лагеря, это кажется невозможным, но все же это существует и угрожает нам. Потому что для нас, прошедших через лагеря смерти, это события не давних лет, а вчерашние события, происшедшие несколько часов назад, это только что побежденный ад. Они здесь, за ближайшим поворотом, и мы едва успеваем свернуть на другую улицу. Однако вероятность снова ошибиться и свалиться в кювет существует всегда.

Какую же ошибку мы допустили, когда появились лагеря смерти? Нельзя было признавать законными слова бессмысленной, лишенной всякой логики вражды. И тогда, и сейчас. Мы возвращаемся к тому, что допускаем слова, отдающие ненавистью, раздором и разобщенностью. Когда я слышу их из уст политиков, у меня перехватывает дыхание. Здесь, в моей Европе, в моем доме снова звучит эта жуть. И именно сейчас, в момент, когда нас снова может поглотить тьма. Мы не должны об этом забывать.

Моя мама отличалась удивительной красотой. Когда наш поезд вез нас в ад, у нее были длинные белокурые волосы, заплетенные в косы, и сильная, атлетическая фигура. Коренная белоруска, она гордилась своим восточнославянским происхождением. Не приемля никаких захватчиков, пошла в партизаны и в конце 1943 года была схвачена нацистами. Она и в лагере продолжала бороться и сопротивляться. Только в Биркенау ее стратегией стало молчание. В белорусских лесах она говорила, командовала, организовывала оборону. Там она всегда была активна, всегда в гуще событий. А в Биркенау она стала совсем другой. Она перестала разговаривать и изображала полное безразличие ко всему. Но прежде всего, научилась двигаться тихо и бесшумно.

От ее барака до моего было не больше пятидесяти метров. Я вдруг это поняла, когда не так давно приезжала посетить лагерь смерти. Два наших барака разделял третий. И время от времени мама с огромным риском пробиралась ко мне. На деревянной вышке стоял часовой с ружьем в руках. Он внимательно наблюдал за малейшим движением, и такая вылазка могла плохо кончиться для мамы. Если бы он увидел, как она почти ползком пробирается ко мне в барак, пуля или газовая камера были бы ей обеспечены. Но она все равно рисковала. Ныряла в темноту и, прячась в траве и грязи, бесстрашно буквально ползла ко мне.

Из наших встреч лучше всего мне запомнилось, как мама меня обнимала. Принести мне еду было невозможно. Но время от времени ей удавалось пронести несколько луковиц. И я каждый раз съедала по кусочку, сначала из маминых рук, а потом одна, в темноте. Иногда у меня на зубах хрустел песок, а воды, чтобы помыть грязную луковицу, у нас не было. И я ее съедала такой, какая она была, не потеряв ни одного кусочка. Я ни с кем не делилась. Мною руководил один инстинкт: выжить. Может, я поступала дурно, но что было, то было. Другие дети вели себя точно так же. Таков уж животный инстинкт самосохранения, грубый и жестокий. Мы стали такими в Биркенау, и это нас объединяло.

Признаюсь, что я плохо помню, о чем мы говорили с мамой. Но ведь о чем-то наверняка говорили. В памяти всплывают отдельные фразы, и одна из них звучала примерно так: «Не носи мне только луковки, принеси твои руки, пусть они будут со мной ночью, когда темно и страшно».

Ночи в лагере были жуткие: я очень боялась темноты и того ощущения, что меня бросили, что я потерялась навсегда.

Мамины руки были грязные. И исхудалые. Когда она пробиралась ко мне, то цеплялась в темноте за пучки травы и часто попадала в грязь. Черные ногти в черной земле, политой дождем… Руки двигались ощупью, метр за метром, по одному метру зараз.

Удостоверившись, что ее никто не видит, мама выскальзывала из своего барака и осторожно шла к бараку детскому, где содержали нас, подопытных животных для экспериментов доктора Йозефа Менгеле. Она отыскивала меня на одной из деревянных нар, служивших нам кроватями. В каждом отсеке таких нар было три, они располагались одна над другой по прямоугольному периметру барака. И мы спали в три этажа, теснясь, как муравьи. Я довольно быстро поняла, что лучше занимать самую высокую полку, под потолком, чтобы на тебя не нагадили твои товарищи. Но занять верхнюю полку удавалось не всегда, бывало, что я оказывалась на средней, а иногда и на нижней, над самым полом. В такие ночи я понимала, что меня ждет: моча и вонючие какашки, падающие сверху. Все это я терпела молча. Жалобы и слезы могли истолковать как слабость, и тогда близкий конец был неминуем. В Биркенау надо было показывать, что ты сильный, решительный, но без наглости, и что ты живой.

Мама отыскивала меня, идя вдоль полок и шепча мое имя.

– Люда? – шептала она еле слышно.

Если никто не отзывался, шла дальше и снова шептала «Люда?»

Ей каждый раз приходилось меня разыскивать с риском для жизни. Только ради того, чтобы подержать меня за руки и удостовериться, что я здесь. Что пока она была на принудительных работах, доктор Менгеле не забрал меня и не умертвил. Что я вернулась в барак живая. Слабая, но живая.

Конечно, хватало и дней отчаянья и ужаса. Таким стал день, когда она пробралась в барак и не нашла меня. На деревянных нарах меня не было. Она на четвереньках поползла по кирпичному полу, единственной роскоши, которой взрослым заключенным удалось добиться у эсэсовцев для нас, детей. Наш барак, как и все, не имел фундамента, но стоял хотя бы не на голой земле. Мама ползла мимо рисунков на серых сырых стенах, которые рисовали ребята из нашего барака. Меня нигде не было. Я исчезла. Потом ей сказали, что Менгеле меня забрал, и целый день меня не было. Она ушла в полном отчаянии и снова пробралась в барак на следующий день. И снова меня не нашла. На третий день она увидела меня на полке. Я лежала, вытянувшись, почти в коме, и тело у меня было прозрачное, словно стеклянное. Видно, Менгеле перестарался, и я только чудом не погибла.

Мама принялась гладить меня, ласкать и тормошить, чтобы привести в чувство. Но больше ничего сделать не могла. Однако я пришла в себя и выжила, несмотря ни на что. В дни смерти и отчаянья это было настоящее чудо жизни.

Тринадцать месяцев в Биркенау означали две холодные зимы и удушающе жаркое лето континентальной Европы. И весну, которая, несмотря на цветы, распустившиеся на лугах, окружавших лагерь и удобренных человеческим пеплом, не могла вселить никакой надежды. И наконец, осень с острым запахом смерти, возвращением холодов и полным отсутствием будущего.

Я никак не могла понять, откуда берутся мамины луковицы, хотя потом и начала догадываться. В Биркенау овощи не выращивали. Но мама была женщина молодая и здоровая, и ее каждый день увозили за пределы лагеря, за печи крематория, углублять русло реки. Узников в худшем, чем она, состоянии заставляли чинить плотины вдоль реки, чистить пруды, срезать камыш и тростник, росший вокруг. Из деревни Хармеже, неподалеку от лагеря, нацисты вывезли всех жителей, чтобы построить на этом месте факторию, на которой выращивали бы кур на прокорм эсэсовцам. Некоторым узникам удавалось кое-что украсть. Но я думаю, что луковицы моей мамы имели другое происхождение: их приносили поляки из окрестных деревень. Ясное дело, она мне про это не говорила. Тайком отдавая мне добычу, она только коротко бросала: «Возьми». Я послушно их забирала и ни о чем не спрашивала. Постепенно, с ужесточением военных действий, она приходила – вернее, приползала – все реже. И ее тихий шепот в самое ухо, когда она старалась, чтобы никто ее не услышал, тоже раздавался все реже. Она все время по нескольку раз просила меня повторять, как меня зовут, сколько мне лет, откуда я попала в лагерь. Она хотела, чтобы я выучила все это наизусть, на случай, если ее не будет рядом. Чтобы я сама знала, кто я, откуда родом, чтобы не забывала мать, которая произвела меня на свет и качала меня на руках, целовала и очень любила. Чтобы я могла об этом рассказать всем, кто встретится мне в жизни. Меня зовут Людмила, Люда для близких, мне пять лет, я родом из Белоруссии, из Витебской области, что граничит с Польшей. Я повторяла это до бесконечности, пока не вышла из лагеря. Мама обещала, что рано или поздно вызволит меня отсюда. Что скоро все кончится, и мы вернемся в наши родные леса, на нашу землю, в любимую деревню. Но дни шли за днями, и ничего не менялось. Раз за разом повторялась сцена, которую мы пережили: депортированных разделяли на две шеренги, и большинство из них шли умирать, а меньшинство оставались в живых. Тех, кто отважился протестовать, казнили на месте. Немцев мы считали просто животными. Всего лишь животными. Случалось, что они ставили нас напротив и заставляли раздеваться догола. Всех – и детей, и мужчин, и женщин. Они не догадывались, что нам не стыдно. Перед животными стыдиться нечего. И нам было все равно, голые мы или одетые.

Когда мама возвращалась в свой барак, я замыкалась в себе, как в скорлупе. Мой мир был соткан из тишины, и я быстро поняла, что это единственный способ ответить мучителям. Молчание – единственная возможность выжить. Никто мне ничего не объяснял, я понимала это инстинктивно. В лагере у меня не было ни учителей, ни друзей. У меня вообще ничего не было. Только я и инстинкт. Я молчала, когда по моим ногам бегала мышь в поисках еды. Когда мальчик, лежавший рядом со мной, вдруг захрипел в ночной тьме и умер. Когда меня кусали блохи и клещи. Когда приходили эсэсовцы, чтобы забрать меня и увести к Менгеле. Чтобы не умереть, я старалась исчезнуть, растворившись в этом молчании. Я молчала даже перед мамой. Она изо всех сил пыталась казаться спокойной, но в глазах у нее светилось отчаяние. Но я не хотела показаться слабой даже перед этими глазами. Не хотела, чтобы она страдала из-за меня. Да и сама не хотела страдать.

Я не плакала, не кричала, ни о чем не просила. Я научилась подавлять все свои чувства. Они жили во мне, но не имели права ни на существование, ни на выражение. Тот, кто пережил тяжелую травму, либо поддается безумию, либо учится безразличию. Я выбрала второй путь. Все в мире проходило мимо меня, и, что бы ни происходило, я была обязана остаться в живых. Выжить и дождаться лучших времен.

Когда меня одолевала тоска по маме, по отцу, оставшемуся в Белоруссии, по бабушке и дедушке, которых уже нет на свете, я загоняла эту тоску подальше вглубь. Я не могла ни плакать, ни смеяться, я вообще ничего не испытывала. Лицо мое застыло и стало, как из мрамора. И разум тоже.

Я до конца не понимала, что такое Биркенау, почему я здесь нахожусь, почему некоторых из нас только что убили, почему здесь нет ни игр, ни улыбок, ни объятий. Почему время от времени нас выстраивают в колонну и ведут к Менгеле. Я вообще не понимала большинства происходящих здесь событий. Но внутри меня сидело чисто интуитивное знание, что моя задача – жить, а не умереть.

После Биркенау прошли годы, и однажды какой-то журналист меня спросил, ненавидела ли я эсэсовцев и немцев вообще. Их язык и форму, их злобу и жестокость. Ненавидела ли тех, кто отнял у меня детство. И я ответила: «Нет». Люда действительно была девочкой, которая не умела ненавидеть, потому что не умела любить. Она ничего не чувствовала. Я была словно под анестетиком, который мне ввели, чтобы я выжила в условиях непосильной боли и ужаса в том абсурдном мире, в котором вдруг оказалась.

В Биркенау у меня не было ни любви, ни ненависти, ни друзей, ни компаньонов по играм. У меня ничего не было. От всех бед я старалась держаться подальше, бежать от всего, бежать от окружавших меня страданий и, в силу обстоятельств, и от себя самой. Девочка эта и сейчас время от времени оживает во мне. До такой степени, что Люда все еще с трудом позволяет себе выражать свои чувства. Она старается их спрятать, старается думать, что должна просто жить, и не должна показывать, что чувствует и чего хочет, потому что ее задача – выстоять и выжить. Я признаю, что сейчас мне помогает мое свидетельство. Сейчас рассказать обо всем означает помочь другим осмыслить все, что произошло, помочь целому миру никогда об этом не забывать. Но для меня самой это еще означает и вернуться в то время. И понять, что не по моей вине в лагере у меня атрофировались все чувства. Это было формой защиты, необходимой и единственно возможной. Вот какой тогда стала Люда: девочкой, которая не умела ненавидеть. Но не умела и любить.

Я поверила маме. Поверила в ее последние слова, сказанные перед тем, как ее угнали в лагерь Берген-Бельзен[4]: «Всегда помни, кто ты и откуда ты родом. Я обязательно вернусь и заберу тебя отсюда». Кончался 1944 год. Потом я узнаю, что в этот момент советские войска вступили в Польшу возле Биркенау и Аушвица. Избавление было близко. Немцы поняли, что проиграли, и решили перебросить пленных в другие лагеря внутрь Германии. Их вывозили на поездах. Одних отправляли в Водзислав-Слёнски, других еще дальше, в центр Германии. Мама попала в Берген-Бельзен.

Она пришла ко мне в барак, чтобы проститься, была очень взволнована и боялась, что больше не увидит меня. Уверенности в своем будущем у нее не было. И в моем тоже. Мы выжили в страшном и враждебном лагере, как кроты. За эти месяцы нас каждую секунду могли убить за любой пустяк. Но каким-то чудом не убили. Нас почему-то спасла непостижимая и слепая судьба, несправедливая в своей непредсказуемости. Мы избежали смерти без всяких на то особых заслуг. Но равновесие пока оставалось шатким. Могло случиться что угодно.

Помню мамины глаза во время этой последней встречи. Они глядели на меня с любовью и отчаяньем. Мама взяла в ладони мою голову, пристально заглянула мне в глаза и поцеловала. Я ее доченька, ее сердечко, ее любовь. Я запомнила эти слова. Каждый день я повторяла их после ее отъезда: «Запомни, как тебя зовут и откуда ты родом». Я Люда Бочарова, мне пять лет, я из Белоруссии. Бабушка и дедушка с маминой стороны приехали вместе с нами в большом красном вагоне. Их сразу же, еще на рельсах, отобрали и увели в газовую камеру. Моего отца еще до нашей депортации призвали в русскую армию. Маму вместе со мной увезли в Биркенау, а потом перевели в Берген-Бельзен. Меня сразу отобрал доктор Менгеле. Я была маленькая, но крепкого здоровья, и выглядела старше своих лет. В лагере я осталась одна. Мамы не было, ее увезли до освобождения. Немцы тоже все ушли. Я осталась одна, но поклялась себе и Богу: пока буду жива, обязательно попытаюсь найти маму и снова обнять ее так же крепко, как обнимала в последний раз. И скажу ей только одно слово, которое того стоит: «Я люблю тебя, мама».

2

Ранним утром, как только нацистская Германия вторглась на нашу землю, на равнинах Белоруссии запыхтели немецкие поезда. Они везли оружие и солдат. Адольф Гитлер двинул свои войска на завоевание «нового жизненного пространства» в Восточной Европе. Моя страна была важной добычей, «подушкой безопасности», стратегической буферной зоной Советского Союза. Мы, белорусы, оказались жертвой конфликта, который нас не касался. Однажды побежденные, мы с каждым днем становились все больше чужими на своей родной земле.

На наших дорогах поселился страх. Люди попрятались по домам. В городах евреев заключили в гетто. Они оказались замурованы в своих кварталах и смогли из них выйти только тогда, когда эсэсовцы решали депортировать их в дальние районы.

Свистки локомотивов будили нас по ночам и не давали покоя днем. Дети по очереди дежурили, спрятавшись в лесу возле железных дорог, чтобы сосчитать, сколько единиц военной техники они перевозят. Потом возвращались к родителям и сообщали информацию, которую те потом передавали командирам партизанских отрядов.

Я помню клубы дыма и колеса паровозов, которые казались мне огромными, а потом сумасшедший, до потери дыхания, бег моих друзей, передачу данных и гордость в глазах взрослых. Мы далеко не все тогда понимали, но чувствовали себя частью огромного плана.

Мы стали партизанами. Когда же пришли немцы и сожгли нашу деревню, которая стояла у польской границы, родители увезли меня вместе с бабушкой и дедушкой в лес, что раскинулся среди просторных равнин. Там мы жили и трудились для сопротивления.

Я по большей части бежала за старшими ребятами или сидела на руках у мамы, которая неслась по тропинке вдоль железной дороги. Когда появлялся поезд, я пряталась в кустарнике и распластывалась по земле с бешено колотящимся сердцем. Потом возвращалась к группе ребят, передававших информацию.

Тогда, в начале 1943 года, собирать информацию было единственной нашей игрой, других занятий у нас не было. Этот год навсегда изменил и мою жизнь, и жизнь всех моих соотечественников. Во всей стране поселился страх. Мы не могли себе позволить ни развлечений, ни удовольствий. Мы были маленькими, но с нами обращались, как со взрослыми. И, как и взрослые, мы должны были бороться, чтобы не погибнуть.

* * *

Анна, моя мама, была молода и обладала неукротимым и мятежным характером. И Александр, мой отец, был таким же. Только он отличался большей рассудительностью, а она больше повиновалась инстинкту. Но оба они сразу поняли, с какой стороны движется зло. Фашистская идеология стала врагом, с которым надо было сражаться и не сдаваться. Оба были католиками. В отличие от других, они быстро раскусили всю мерзость нацизма. Они не пошли на компромиссы с властями, не стали пускаться на уловки. В своей правоте они не сомневались и допускали насмешки в адрес Гитлера и гитлеровской Германии и выбрали позицию противостояния, став на сторону евреев. Конечно, и в советской идеологии зачастую тоже проскальзывал антисемитизм. Об этом знали мои родные, об этом знали многие партизаны. И они предприняли попытку противостоять без компромиссов обеим сторонам. Они хотели отличаться от всех, по крайней мере, пытались отличаться, и под этим знаком проходила жизнь большей части белорусов в те нелегкие месяцы.

Мама часто отправлялась наблюдать за поездами. Пригнувшись к земле, она пробиралась сквозь кусты вдоль железной дороги, вслушиваясь в отдаленные звуки. Голоса леса были для нее словами, которые она легко понимала. Она раньше других распознавала прибытие вагонов, на них у нее было особое чутье. Информацию она записывала на маленьких листочках, которые потом заворачивала в мои светлые локоны. Для этого она меня с собой и брала. На самом деле риск нарваться на кого-нибудь из немецких солдат всегда нас поджидал. Детей обычно не обыскивали, хотя облавы происходили ежедневно на всей территории. В лесах, конечно, было безопаснее, но в эти месяцы в любой момент могло произойти все что угодно. В деревнях на равнине многие евреи и партизаны уже были схвачены, и о них ничего не было известно. Возможно, их отправили в трудовые лагеря для пленных в Польшу или в Германию. Все гетто ликвидировали за несколько дней. Их обитателей методично вытаскивали на улицу и силой уводили. В лесах вместе с нами пряталось много евреев. Я никак не могла понять, в чем их отличие от нас, и есть ли вообще это отличие. Взрослые говорили о жестокости немцев в отношении определенных групп людей, но для меня мы все были одинаковы, все были белорусы. Я за всеми наблюдала и, как и все, терпела.

Мои родители хорошо знали лесные тропы и места, где можно спрятаться. И днем, и ночью они передвигались по лесу ловко, как зайцы. Они не только собирали информацию, но и предлагали еврейским семьям присоединяться к нам. Бежав из своих деревень, эти люди бесцельно скитались по лесу, не зная, где бы надежнее спрятаться. Риск для всех был немалый. Немцы начали охоту за головами. Теперь сопротивление стало моральным долгом. Надо было выживать, бороться и помогать наиболее уязвимым.

Как и все партизаны, мы жили в землянках, в ямах, вырытых в земле, где в мирное время зимой хранили картошку. Менять землянки приходилось часто. Случалось, что немцы обнаруживали их и уничтожали. По счастью, часовые, расставленные по краям леса, вовремя сообщали о приближении немцев. Мы быстро покидали наши убежища и убегали. Мы пробовали маскировать землянки листьями, но этого было недостаточно. Если немцы их находили, то разрушали немедленно. Мы издали слышали их крики. Они злились, что не могут нас схватить. Нам пришлось уйти в более пустынные и неприветливые болотистые места. Нашим домом стала новая землянка, более сырая и менее удобная. Мои родители решили и дальше продолжать такую жизнь. Несколько месяцев мы продержались. Конечно, нормальной жизнью это назвать было трудно, но мы были, по крайней мере, свободны.

Случалось, что мы обнаруживали в лесной глухомани целые маленькие поселения партизан. Самые продвинутые умудрялись на крошечной территории организовать медпункт, школу для детей, синагогу и даже склады. Они пытались перенести в лес ту привычную жизнь, которой жили в деревнях. Многие выживали, выращивая ячмень и пшеницу. Некоторыми группами командовали партизаны из Советского Союза. Но мои родители стремились к независимости. Их девизом было «Не зависеть ни от кого и ни от чего».

Бабушка с дедушкой были уже старые, но бодрости и крепости у них еще хватало. В лес они взяли с собой Михаля, моего брата. Строго говоря, он только со временем стал моим братом. Он был старше меня, ему исполнилось тринадцать. Михаль рос без отца, и дедушка с бабушкой взяли его в семью, наняв вместе с матерью для мелких работ на своей маленькой ферме. Женщина об этом попросила, а бабушка была не против. И Михаль прижился, как свой.

Я сначала его не приняла: ревновала к своим. Бабушка тогда отвела меня в сторонку и мягко сказала: «Люда, не надо его выгонять прочь, не надо его отталкивать. Считай его старшим братом». И теперь во время наших лесных вылазок он часто шел впереди меня, подпрыгивая на ходу. Он был быстрым и ловким. Со временем я его полюбила и охотно принимала его покровительство. Он учил меня бегать рядом с ним по тропинкам, удирать от диких зверей. И от немцев. Учил, как переходить лесную речку вброд и ловить рыбу в маленьких речных заводях. Он сделал мне палку, чтобы я ходила увереннее и быстрее. По ночам он спускался со мной в землянку и накрывал меня листьями, чтобы я не замерзла. В общем, он стал моим близким и надежным другом.

Бабушка была женщиной великодушной. Она, не раздумывая, приняла Михаля в семью. Мама с папой тоже без труда приняли его, и он стал для них старшим сыном. К тому же в делах сопротивления две руки никогда не были лишними. Наше будущее лежало где-то между землянкой и неизвестностью. А настоящее, несмотря ни на что, было прекрасно. Наши белорусские леса, при всей труднодоступности, порой дарили нам свои теплые объятья. И сегодня, когда я вхожу в лес, меня окружают знакомые запахи. Мокрая листва, мох возле деревьев, полянки, освещенные солнцем, – так пахли друзья. От этого времени у меня тоже остались отрывочные воспоминания, вспышки: шныряющие на закате под ногами сони в поисках пищи, плеск первых головастиков в запрудах, зайцы, скачущие между деревьями, испуганный уж, удирающий в траве.

Именно здесь моя душа обрела свои контуры, здесь она напиталась живым соком. Лагерной тьме Биркенау не удалось целиком поглотить тот свет, которым я наполнилась здесь. Спасибо времени, проведенному в лесу, ибо именно здесь я и научилась во всем находить что-то хорошее. Природа постоянно возрождается и всегда говорит сердцу человека: «Всегда можно начать сначала, жизнь всегда открыта для всех новых начинаний». Эта уверенность никогда меня не покидала, хотя жизнь и была ох как непроста.

Я помню мамины глаза, светящиеся по ночам, как у кошки. Помню отца, выходившего покурить возле землянки. Потом он вдруг начал куда-то исчезать: его мобилизовали в русскую армию. Он вынужден был согласиться, выбора не было. Как ни стремился он держаться в стороне от армии, у него ничего не получилось. На все случаи жизни у него была поговорка: «С немцами – ни за что». И этому правилу он остался верен.

Я помню, как он распрощался с нами и ушел. В последний раз поцеловал маму. В ее глазах не было страха. Она надеялась, что все будет хорошо. Из них двоих сильной была мама, это на ней держалась семья. Завербовавшись в армию, отец утратил сильную поддержку. Но его поддерживала надежда, что они еще смогут увидеться. Они попрощались без излишнего драматизма.

А враг был близко, иногда подходил вплотную. Но в душе мы все были уверены: нас так просто не возьмешь, мы все равно победим.

Конечно, при каждой немецкой облаве мы пугались. Немцы въезжали на холмы, виляли на своих джипах по лесным дорогам, а потом спускались оттуда пешком с собаками на поводках. Псы указывали, куда идти.

Наши часовые следили за их передвижениями, сидя в кронах деревьев. Если они замечали, что немцы подходят слишком близко, то спускались вниз и показывали, в какую сторону нам бежать. И мы вынуждены были продвигаться на малообжитые территории.

С нами шли старики и дети. Поэтому уходить надо было с большим запасом времени. Уйти слишком поздно или слишком медленно для нас могло кончиться плохо: нас могли поймать. К тому же немцы были непредсказуемы. Они могли нас выследить и депортировать, могли и убить во время облавы. Щепетильностью они не отличались. В их глазах наши жизни не имели никакой ценности. Расстрелять нас или нет, у них зависело от настроения. Видно, мозги им промыли как полагается. Гитлер считал, что знание для молодежи губительно. Ему нужна была молодежь активная, с точной установкой. Если заглянуть этим парням в глаза, то такими они и были: невежественными, зато с точной установкой. Они и вправду верили, что принадлежат к высшей расе. Остальные для них ничего не значили.

Однажды утром разразилась настоящая буря, заглушив все лесные шумы. Мы выскочили из землянки, стараясь укрыться под деревьями. Уже много недель мы жили только сегодняшним днем. Не могу сказать, сколько проходящих по рельсам поездов я видела, сколько вагонов, сколько пушек и прочего оружия.

Из кустов вдруг выскочил один из наших часовых. Должно быть, он бежал что есть силы и не сразу смог заговорить. Чуть отдышавшись, он произнес: «Немцы подходят. Там огромная каша, неразбериха». Те, кто был помоложе и покрепче, быстро побежали в сторону, противоположную той, откуда появился часовой. За несколько минут мама отыскала бабушку с дедушкой и Михаля. Надо было бежать. Взять что-то с собой времени не было. Мы выбежали, в чем были, следуя за людским потоком впереди.

Мама посадила меня на плечи. Я могла бы бежать и сама, но она решила, что надо экономить мои силы. Вдруг большая ветка распорола мне лоб, и потекла кровь. Я уже знала, что в чрезвычайных обстоятельствах нельзя говорить: молчание может нас спасти. И я промолчала, зажав рану рукой, а мама тем временем неслась вперед. Вдруг по шее у нее потекло что-то теплое. Это была моя кровь. Мама на секунду остановилась, поняла, в чем дело, вытерла мне кровь первым же листком, какой нашла на земле, и побежала дальше. Я сидела у нее на плечах. К счастью, рана оказалась несерьезной.

Через несколько минут дождь прекратился, но обозначился какой-то другой шум, более мощный. Мы выскочили на просторную лужайку и оказались на берегу широкой полноводной реки. Ни справа, ни слева – ни одного пути к отходу. Надо переходить вброд, другого выхода нет. Некоторые уже вошли в воду, и течение их закрутило. В одном месте оно было очень быстрым, и несколько метров надо было проплыть с большим усилием. Мы уже собрались войти в воду, когда за нашими спинами раздался голос: «Хальт! Стой!». Мы застыли на месте. Нас обнаружили, и сопротивляться было бесполезно.

Мы медленно обернулись, машинально подняв руки над головами.

Их было человек двадцать, с ними псы на поводках. Они сплевывали на землю, видимо, наслаждаясь ужасом в наших глазах, потом подошли и приказали всем сесть на землю в кружок. Некоторые из них нас обошли, нацелили ружья на тех, кто был уже на середине реки, и выстрелили им в спину. Безжизненные тела закачались на воде, как куски дерева, и быстрое течение начало кидать их на скалы. В один миг прервались несколько жизней. Кто первым убежал, того и убили первым. Мы были пока живы, но не знали, надолго ли.

Мама держалась лучше всех. Сидя на грязной траве, она ободряюще на нас смотрела, давая понять, что надо сидеть тихо, не провоцировать немцев и слушаться их. Когда нас подняли и приказали идти к какой-то неизвестной цели, мы организованно встали и пошли. Мама была полна решимости. Она хотела жить. Она ничего не боялась. Ей удавалось даже подбадривать нас улыбкой.

До сих пор никто из нас не слышал о Витебске, куда нас повезли на поезде. Ехали мы недолго, но настолько скученно, что совсем не могли дышать. В грузовой вагон, где мы были стиснуты в темноте, воздух вообще не проникал. Несколько раз мне становилось плохо. Маме, Михалю и бабушке с дедушкой тоже.

Когда поезд остановился и нам приказали выйти, мы сошли в ужасном месте. Измученные люди оказались в городе, превращенном в тюрьму на открытом воздухе, в витебском гетто. Сотни евреев и мятежников вроде нас, только что выгруженных из вагонов, дожидались своей дальнейшей судьбы или смерти.

Резня 11 октября 1941 года тяжко нависла над всеми нами. О ней рассказывали те, кто уцелел. Река Витьба в тот день приняла в свое русло тела шестидесяти тысяч евреев, убитых немцами.

В гетто бушевали эпидемии. Люди умирали, не было еды, не было воды. Вообще ничего не было. Заболевших сразу же уничтожали. Здоровые тоже в любой момент могли подвергнуться той же участи. Немцы не знали жалости. В их глазах во всем были виноваты мы. Чем виноваты? А тем, что мы не немцы.

Маму и бабушку с дедушкой много раз куда-то уводили и допрашивали. Они мне ничего не говорили, но возвращались совершенно потрясенные. Бежать было невозможно. Всех нас, казалось, ждал один конец. Большинство арестованных были евреями. И мы были, как они. А они были, как мы. Я не родилась еврейкой, но оказалась в той же изоляции от мира, в том же уничижительном положении, что и они. Судьбе было угодно, чтобы я стала еврейкой, не будучи ею. Мне было непонятно, по какой причине сложилась такая ситуация. Но она затронула и меня, и всю мою семью.

Это может показаться странным, но самые ясные воспоминания относятся к тем дням, что последовали сразу за нашим арестом и помещением в витебское гетто. Немцы решили нас переместить. На станции Витебск нас уже дожидался поезд. Нас силой запихнули в вагоны. Ни еды, ни воды у нас не было. Вместо туалета зияла дыра в полу. И мне, как и остальным, приходилось справлять нужду в эту дыру, на глазах у всего вагона. Перед немцами мы стыда не испытывали. А вот перед нашими товарищами было стыдно.

Путешествие длилось бесконечно. Неужели нас никто не видит? Неужели никто не может остановить поезд и спасти нас? Кроме стука колес не было слышно ни звука, снаружи стояла полная тишина. Может, здесь никто не живет? Или все со страху попрятались в домах? На поезда не обращали внимания, словно их и не было. Я представляла себе, что кто-то сейчас выскочит из засады, перебьет всех немцев и освободит нас. Но этого не случилось. Никто нам не помог. Мы оставались узниками, которых везли в никуда. Мы были одиноки в мире, где наша судьба никого не интересовала.

Я не особенно страдала от голода или жажды. Больше всего мне не хватало воздуха. Все мы отчаянно задыхались. В вагоне стоял тошнотворный запах. Пока поезд медленно и неумолимо продвигался вперед, люди теряли сознание, а некоторые даже умирали. У меня пропало ощущение времени, и я уже не знала, сколько времени провела в этом вагоне. Если бы меня спросили, кто я, я вряд ли смогла бы ответить.

И наступил момент, когда я сдалась. Облокотившись на маму и на тех, кто окружал и подпирал меня, я заснула стоя. Мама находила в себе силы приласкать меня и дать понять, что она здесь, со мной. Она была полна энергии, которой не было ни у кого. В ней одной, казалось, таилась необычная сила. Думаю, что эту силу она черпала в гневе на ту несправедливость, какой подвергались мы и весь наш народ. Она, как всегда, реагировала, бросаясь в атаку, гнев, как сок жизни, разливался по ее телу и заставлял ее внутренне собраться.

Мне кажется, что я и сейчас вижу ее широко открытые глаза. Они смотрят из темноты вагона. Смотрят в пустоту, но говорят. Они говорят: «Мы еще посмотрим, как пойдет дело. Я здесь, с тобой, и я живая. И буду жить дальше. Посмотрим, что вы сможете мне сделать». Это трудно объяснить, но ее сила сразу поддержала меня и потом поддерживала много месяцев. Мне было важно знать, что она не боится. Она никогда не обнаруживала своих чувств, но я по глазам видела, что она за человек. Человек, которого невозможно ни укротить, ни подчинить.

Бабушка с дедушкой совсем выбились из сил. Они стояли примерно в метре от нас, с ними был Михаль. Проснувшись, я услышала, как они тихо стонали. Я различала их дыхание и боялась, что они не доедут, умрут. Стараясь не думать об этом, я представляла себе бабушкин дом в Белоруссии, тот самый, где мы жили до того, как ушли в леса. В большой печи всегда горел огонь, и от нее шло приятное тепло. На углях, распространяя райский запах, пеклась картошка. А снаружи ветер шевелил траву на просторном лугу. Казалось, ничто не сможет нарушить этот мир и покой. И только через несколько лет я пойму, каким бесчестьем было бы для них не принять в дом Михаля. У бабушки и дедушки было все: и покой, и здоровье, и благосостояние. И Михаль должен был стать частью этого спокойного мира. Для них это был способ отдать небесам долги, отблагодарить небо за его дары. Они так и сделали.

Поезд снова остановился. И дверь вагона вдруг распахнулась. На людей пахнуло сильным холодом. По очереди мы начали выпрыгивать из вагона. Кругом все было бело. Шел снег, дул втер. Вся природа заледенела, как наши сердца. Мы понятия не имели, куда нас привезли. И только потом узнали, что это место называется Биркенау, что это лагерь смерти и расположен он в Польше.

Военные разделили нас на две шеренги. Я огляделась по сторонам, но не увидела ни бабушки, ни дедушки. Было темно, наверное, уже наступил вечер, а то и ночь. Военные принялись светить нам в лицо мощными фарами. При этом они нас видели, а мы их разглядеть не могли. Вдали поднимался столб дыма с красноватым отсветом внутри. А может, я ошибаюсь. Мы стояли, пошатываясь, совсем без сил, и не знали, что делать дальше, как себя вести, о чем просить, о какой помощи умолять. Ни бабушки, ни дедушки с нами не было, их куда-то увели. Я не понимала зачем, ведь мы даже не попрощались. И вдруг в голове мелькнула мысль: я их больше не увижу. Не знаю, это мне показалось или было на самом деле, но помню две сгорбленные старческие фигуры, которые отдаляются от меня и уходят, взявшись за руки. Они идут навстречу своей смерти.

Михаля тоже от нас отделили. Он был мальчик здоровый, мог вполне стать рабочей силой у немцев. С ним мне тоже не дали попрощаться. Его увели вместе с другими узниками.

Лагерь был огромный. Десятки бараков стояли справа и слева от железнодорожных путей. Меня повели налево, его направо.

Все произошло очень быстро. Ко мне подошел какой-то военный с темными, аккуратно зачесанными назад волосами и долго смотрел мне в глаза. Видимо, его смутило, что глаза у меня голубые, как и положено быть глазам арийцев. Внешне я была похожа на немку. Он завернул мне веки, потом снова опустил их и улыбнулся. Пощупал мне руки, потом ноги. Мне было три года, но выглядела я старше своих лет. Я пухленькая, в теле, и сил у меня – хоть отбавляй. Как раз то, что ему нужно.

Он приказал забрать меня у мамы.

Он меня выбрал. Теперь я принадлежала ему.

Тогда я не знала, кто это. Но узнала очень быстро. Меня привели в барак, битком набитый детьми, такими же, как я. Все теснились на нарах из неструганого дерева. С нар свешивалась то рука, то нога, то выглядывали испуганные глаза. Мы все были грязные, запах стоял жуткий. Я видела глаза детей, безразличные, лишенные всякого выражения. Глаза тех, кто давно не видел света и, наверное, думал, что никогда больше не увидит. Потом, уже в бараке, мне объяснили: меня отобрал сам доктор Йозеф Менгеле. Это имя я запомнила: Менгеле. Оно было у всех на устах. И у всех вызывало ужас. С этого дня он стал частью моей жизни. Мне повезло? Отчасти да. Я стала подопытным животным для экспериментов, которые он проводил на живых детях.

3

На маме было что-то вроде жакета в сине-серую полоску. Юбка тоже серо-синяя, а на ногах – пара сабо. Голова обрита наголо. Она взяла меня на руки и сказала, чтобы я не боялась. С момента нашего прибытия в Биркенау прошло несколько часов. Окончательно нас еще не разделили. Сидя у нее на коленях, я вообще ничего не боялась и не плакала. Жизнь в белорусских лесах научила меня прятать свои эмоции. Если покажешь себя слабой, беззащитной страдалицей, враг непременно этим воспользуется и станет вымещать на тебе свои худшие инстинкты. Если же, напротив, будешь спокойна и бесстрастна, вполне может случиться, что тебе удастся его привести в замешательство, и он инстинктивно отступит. Самыми скверными бывают люди неуверенные. Они орут, исходят пеной от злости, а на самом деле пытаются скрыть, и прежде всего от самих себя, насколько им не по себе. Я очень быстро это поняла: те из депортированных, кому удавалось не выдавать своего страха, имели больше шансов выжить, чем те, кому не удавалось скрыть свою слабость. Конечно, быть сильным в лагере смерти очень трудно, почти невозможно. Но у меня это получалось – думаю, совершенно бессознательно. Я была еще не в состоянии до конца понять, что со мной происходит. Так я и выживала, в сумраке, который обволакивал меня, но окончательно в себя не затягивал.

Врагов хватало повсюду, и я их быстро распознавала. По большей части это были длинные белобрысые парни с белой кожей, под которой отсутствовало сердце. Некоторые отрастили себе усики а-ля Гитлер. Им хотелось быть похожими на своего повелителя. А сердца им, похоже, удалили еще при рождении. Под формой перекатывались мощные мускулы. Они от макушки до лодыжки были пропитаны нацистской идеологией. И не было никакой возможности хоть чуть-чуть соскоблить эту ядовитую пленку. Единственным ответом на любые их действия стало молчание. Молчать – и всё. Чтобы не убили.

В тот день, когда мы прибыли в лагерь, один из таких парней подошел к нам. В руках он держал дощечку с надписью и иголки. Иглы складывались в номер. Мой был 70072, мамин – 70071. Парень знаком приказал мне лечь на железный топчан. Потом, все так же молча, велел закатать рукав и обнажить левое предплечье. Я отважно протянула ему руку, стараясь не смотреть на него. Мама вынуждена была все это наблюдать, стоя в нескольких метрах от меня. Ничего сделать она не могла. Могла только присутствовать при процедуре, не имея возможности вмешаться. Такие же, как мы, узники записывали наши имена в документы. Это были другие узники… они сотрудничали с немцами, помогая им в самых грязных занятиях. Потом я узнаю, что среди них есть те, кого к этому принуждали, но есть и те, кто извлекал из этого выгоду. В лагере царили правила выживания. Других не было. Среди узников и речи не шло о солидарности: слишком велика была тьма вокруг них, слишком глубока и страшна пропасть, в которую они летели. Держаться за руки не получалось.

Теперь нас лишили имен, оставили только номера. Немцы не догадывались, что наши списки станут для них приговором. И номера, написанные на листках бумаги рядом с нашими именами, станут свидетельствовать, что мы действительно здесь были, что номера нам татуировали на руках и что весь этот ужас действительно имел место. Немцы сами оставили неизгладимые следы этого ужаса черными чернилами на белых листах. Сами того не зная, они стали первыми свидетелями. И они, и списки смерти, начертанные их руками.

Порой эсэсовцы становились агрессивными и вымещали свое недовольство на нас, малышах. Бывало, что и взрослым доставалось. Мама достаточно быстро это ощутила на себе, будучи однажды поймана с двумя луковицами в руках. Луковицы предназначались мне. Надзиратель левой рукой приподнял ей лицо за подбородок, а правым кулаком ударил по губам. Потом еще и еще раз. Мама потеряла передние зубы и очень много крови.

Когда я спросила ее, что случилось, она все объяснила, не боясь меня напугать. Я должна была усвоить, что надо быть хитрой и очень бдительной. Ей не хватило этих качеств, и она за это поплатилась, лишившись зубов. Но даже без зубов она оставалась прежней молодой красавицей. Несмотря ни на что.

* * *

Немец сильно сжал мне руку и развернул предплечье внешней стороной. Когда иглы вошли в кожу, мне было больно, но я не подала виду. Не заплакала, не застонала, даже не поморщилась. Ни подарка, ни удовольствия они от меня не получат. Когда белобрысый велел мне встать со скамьи, я посмотрела на руку и увидела только какое-то неясное пятно. Уже потом я узнаю, что требуется время, чтобы чернила впитались в кожу и цифры 70072 начали ясно читаться. Это была моя единственная в жизни татуировка. Пройдут годы, а цифры будут становиться все крупнее и четче. Для меня это стало знаком. Достигнув зрелого возраста, я поняла: не надо сводить татуировку. Наоборот, будь свидетелем, показывай ее всем, чтобы все знали, какие зверства творились в лагерях.

Мама ласково погладила меня по голове, словно говоря: «Умница! Ты держалась молодцом». В этот момент я и представить себе не могла, что будет означать для меня этот номер. И прежде всего, не подозревала, что он останется со мной на долгие годы, что и в старости это клеймо будет читаться у меня на руке. Неизгладимое и несмываемое. Клеймить всех и вся было у немцев навязчивой идеей. Они клеймили евреев в витебском гетто. Клеймили их дома, их одежду. И то же самое происходило в концлагерях.

Мама старалась быть нежной со мной. Глядела на меня любящими глазами, гладила по голове. Легонько проводила по шраму, оставшемуся у меня на лбу после одной из наших разведвылазок, когда мы спасались в лесу от немцев. Она без конца повторяла мое имя и требовала, чтобы я повторяла его за ней: боялась, что я его забуду. И говорила, что шрам на лбу – большая удача, это примета, по которой меня можно будет найти. Если нас разлучат и ей придется меня разыскивать, шрам скажет, что это я. И никто не сможет ошибиться, и уж тем более она.

В детском блоке, в том бараке, к которому меня приписали, все были такие же, как я. Все с номерами на руках. Никто никого не знал по имени. Мы очень мало разговаривали, мало общались друг с другом. Наш барак располагался в центре лагеря, вокруг громоздились другие бараки, но мы все равно были одни. В сердцах всех детей жил ужас, а на коже обитала грязь. Мы были очень грязные. Мыться мы не могли: не было водопровода. На стенах и на грязных тряпках, служивших нам постелями, было полно насекомых и паразитов. Они заползали к нам в одежду, ползали по телу, мы вынимали их из интимных зон. И чем больше я их гоняла, тем больше их становилось. Мыши и грязь были повсюду.

Очень сильно осложняла наше положение надзирательница барака. Она была не немка, а такая же узница, как мы. Жила она в комнате у входа в барак. За дверью у нее всегда стояли наготове палка и кнут. Она пускала их в ход по очереди, отводя душу на наших спинах. Лупила неистово, без разбору. Лупила за малейшую ошибку или непослушание. Но и в ней самой жил страх. Вместо того чтобы его пересилить, она давала ему завладеть собой и впадала в ярость. А потом вымещала свой страх и злобу на нас. Не исполнил приказ – будешь побит палкой или кнутом. Как в Евангелии: «Бросьте его во тьму внешнюю: и там будет плач и скрежет зубовный»[5]. Вот что ждет тех, кто будет изгнан из Царствия Небесного, кто не примет Авраама, Исаака, Иакова и пророков, и кому не будет Рая. Это речение в Биркенау оказалось вывернуто наизнанку: онемевший и непостижимый Бог, похоже, зарезервировал это место для праведников, для безгрешных, гонимых, бедных и добрых сердцем.

В Биркенау о Боге не говорили. Невозможно было ни воззвать к нему, ни помолиться. Несказанный имеет место быть, но Несказанному не хватает слов, чтобы обратиться к небесам. Впоследствии я много почерпну для себя в словах еврейского философа Ганса Йонаса: «Бог не вмешался не потому, что не пожелал, а потому, что просто был не в состоянии вмешаться. Что его остановило? Думаю, скверна людская. Перед такой скверной даже Бог ничего не смог сделать, кроме как отступиться».

Еды у нас не было. Только черный хлеб и вода. Хлеб давали только по утрам. Воду выдавали за обеденный суп. Иногда приносили «кофе» из сорняков, пить который было невозможно. Но мы его все равно вливали в себя, и у нас начинались сильнейшие желудочные спазмы. В таких условиях привыкнешь к чему угодно. А прежде всего, поймешь, что все что угодно может помочь тебе ослабеть и отправиться на тот свет. Вместо туалетов были нужники, где мы справляли нужду на виду у всех. Но мы не стыдились, стыда не было. Мы спокойно покорялись.

Выходить на поверку в мороз на голодный желудок было серьезным испытанием. Самым ужасным для каждого из нас было ожидание, что доктор Менгеле тебя выберет. Для этого он часто являлся сам. Он шел прямиком в барак. Я в мельчайших подробностях помню его черные, начищенные до блеска сапоги. Помню стук этих сапог по полу барака. Когда он входил, я забивалась под деревянные нары нижнего уровня и старалась протиснуться как можно глубже, к самой стенке. Я была самая маленькая, и мне лучше удавалось заползать в наиболее темные и потаенные углы. Другие ребята тоже старались исчезнуть. Тот, кто не успел спрятаться или нырнуть под нары, рисковал быть схваченным. Таких уводили в лабораторию на другой конец лагеря.

Иногда Менгеле появлялся в бараке рано утром, когда на улице было еще темно. Тогда я закрывала глаза: если я его не вижу, значит, и он меня не видит. В конце концов, многие ребята поступали точно так же. Только они закрывали руками лицо, оказываясь один на один с ужасом, которого им бы лучше не испытывать. Попытаться исчезнуть было лучшим способом пережить тот кошмар, в котором мы находились. Мы были детьми, которым никогда не снились кошмары. Самые жуткие кошмары всегда находились рядом с нами. Да и сама наша жизнь была худшим из кошмаров, которые только можно было себе представить. Одни, без родителей, мы оказались втиснуты в эти мрачные бараки, где за нами постоянно следила страшная и злобная тетка и где над нами висел призрак экспериментов доктора Менгеле, призрак смерти. Те, кого выбирали и уводили, возвращались не всегда. Они могли умереть, уйти в небытие. Если через несколько дней кто-то из нас не возвращался, наши глаза смотрели в сторону крематорских печей. И все мы думали одно и то же: наших товарищей уже нет на свете, они превратились в дым, в пепел, в пыль, рассеянную по воздуху.

Иногда поверка проходила не в бараке, а на улице. Надзирательница приказывала нам быстро выходить. Мы выстраивались в шеренгу. Она проверяла, все ли на месте, посмотрев на номера у нас на руках, а потом в блокноте отмечала присутствующих. Под конец поверки обязательно кого-нибудь не хватало. Тогда она входила в барак вместе с другими эсэсовками, и через несколько минут они возвращались, неся на руках мертвых детей. Если кто-то не отозвался на поверке, это вовсе не означало, что он прячется или не хочет выходить. Нет, это означало, что ребенок умер. Поверок, на которых все были на месте, я не помню. Каждый раз кто-нибудь не откликался. Даже если вечером он засыпал рядом с тобой, отыскав свое место на деревянных нарах, утром его может уже не быть на свете: его унесла либо болезнь, либо недоедание.

Надзирательница называла меня еврейкой, хотя я не понимала почему: еврейкой я не была. Когда маме удавалось пробраться ко мне, она напоминала, кто я, как меня зовут, чтобы память о прошлом помогла нам найти друг друга, если удастся выжить. Мама хотела, чтобы я знала о своем прошлом, помнила свою историю. Она понимала, что может погибнуть и что из нас двоих у меня больше шансов выдержать и остаться в живых. А значит, я смогу, если выживу, что-то поведать и о ней. О ее прошлом, о том, кем она была в жизни и что оставила после себя. Поэтому она заставляла меня повторять и запоминать наизусть мое имя, название места, где я родилась. Мои корни были и ее корнями, мои корни – это то, что останется от нее, если она не выдержит. Поэтому она и поглаживала мой шрам на лбу. Поэтому и заставляла повторять: меня зовут Люда, я дочь белорусских партизан, меня увезли в Биркенау. Я Люда, девочка со шрамом на лбу.

Когда меня называли еврейкой, я не реагировала. Если бы я стала возражать, это только увеличило бы их злобу. Ладно, пусть будет так. Пусть я буду Люда, принявшая еврейство. Судьба распорядилась, чтобы я стала одной из них, их дочерью, их сестрой, членом их семьи. Евреями бывают не только по рождению, ими становятся, когда разделяют их судьбу, живя с ними на этой земле.

Наши дни проходили монотонно. Выходить из барака мы не могли и были обязаны постоянно находиться внутри. Мы часами сидели на нарах, свесив ноги, и раскачивались вперед-назад, не произнося ни слова. Потом я узна́ю, что дети в сиротских приютах ведут себя точно так же. Может быть, такое раскачивание было символом душевной боли, которую мы не умели преодолеть. И мы раскачивались без отдыха. Ведь наша жизнь и была одна сплошная душевная боль. Когда надзирательница созывала нас на поверку, мы соскакивали со своих насестов, а потом снова принимались раскачиваться. Нам не дано было побегать по лугам за лагерем, покататься по траве, половить бабочек. Мы были узниками эсэсовцев и наших собственных наваждений и страхов. И мы раскачивались все вместе, как огромный корабль, затерянный во враждебном океане.

Очень скоро мое тело покрылось мелкими гнойничками. Когда Менгеле вызывал меня к себе, то производил на мне опыты с переливанием крови. Меня окружали другие дети, и на их телах зачастую появлялись следы такого жестокого насилия, что становилось ясно: жить им осталось недолго. Когда меня приносили обратно в барак, я иногда была без сознания. Чтобы полностью прийти в себя, мне требовалось несколько дней. Если по прибытии в Биркенау то, что я выглядела старше своих лет, меня спасло, то теперь это мое качество становилось оружием обоюдоострым. А что, если я выглядела более здоровой и крепкой, чем остальные дети, почему бы Менгеле не забирать меня, когда вздумается, и не творить со мной, что вздумается? Ничего хорошего в этом не было. Менгеле, человек без совести и без жалости, хладнокровно и методично преследовал только свои цели.

Мама хотела, чтобы я научилась становиться невидимкой, но знала, что это невозможно. Она разговаривала со мной на нашем родном языке, но была бы рада, если бы я хоть немножко научилась говорить и понимать по-немецки. Она говорила мне: «Если знаешь язык врага, то у тебя больше оружия, чтобы защитить себя и понять, как поступать в любой ситуации». Временами она понимала, что я вот-вот сломаюсь. Рядом с ней я могла дать себе волю и разреветься. И тогда она принималась ласково гладить меня по голове и уговаривала не киснуть. В любой момент могла прийти надзирательница и пустить в ход палку. Я верила маме и быстро переставала хныкать.

Удивительно, какой невероятной силой могут обладать дети, попавшие в трудную ситуацию. Со мной в бараке Менгеля жило много таких. Но никто не смог бы сказать, что они способны отыскать внутри себя энергию, необходимую, чтобы выжить. Однако большая часть этих детей все-таки выживала. На самом деле, жизнь вынуждала нас поступать так, словно мы были взрослыми в детском обличье. У нас отняли детство. Но мы достаточно быстро изобрели некую военную хитрость, чтобы остаться в живых. Как и у животных, у человека есть врожденный инстинкт выживания. И если верно, что мы не помогали друг другу, то не менее верно и другое: мы не стремились стать выше других, кем-то командовать, кого-то себе подчинять. Каждый был сам по себе. Это простейшее из правил жизни в лагере. Абсурдность всего, что с нами происходило, вынудила нас превратиться в одноклеточные существа, в крошечные создания, изолированные от всего на свете в своем кошмарном мире. Когда в бараке появлялся Менгеле и мы старались спрятаться, срабатывал закон самого быстрого. Кто был проворнее других, тот находил себе убежище получше. Остальные оставались на местах. Все стремились вскочить и исчезнуть первыми. Нами руководили не злоба или равнодушие. Просто невероятная жестокость лагерной жизни делала нас такими. Mors tua vita mea. Твоя смерть – моя жизнь. Старинное средневековое изречение все еще действовало в середине двадцатого века.

Лаборатории «Ангела смерти», как его потом назовут, располагались рядом с печами крематория. Менгеле и его бригада, все тоже врачи, имен которых я не помню, вершили свои дела с улыбкой на губах, а в нескольких шагах от них горела в жарких печах плоть ни в чем не повинных людей. Если какой-нибудь ребенок не выдерживал и умирал, его бросали в печь, причем бросали без тени жалости. Всех детей, проходивших через лабораторию, аккуратно брали на учет. В этих списках Института гигиены СС есть и мой номер, и номера множества других детей…

Кроме переливания крови, на мне испытывали инъекции различных ядов. Менгеле желал посмотреть, как я на них буду реагировать. Рядом со мной лежали трупы детей, которые не вынесли инъекций. Когда день за днем живешь в кошмаре, он постепенно становится нормой. Тогда я еще слишком мало пожила на свете, чтобы отдавать себе отчет, где должна быть норма. Слишком коротко было время, прожитое в Белоруссии, чтобы не воспринимать как норму дни, проведенные в Биркенау. Конечно, белорусские леса были для меня светом, настоящим светом. Но тьма Биркенау оказалась так глубока, что этот свет словно кто-то на время выключил.

Нормальным очень быстро оказалось и постоянное жжение в глазах. В лаборатории у Менгеле я сразу засыпала, а когда приходила в себя, то ничего не помнила. В этот момент мое тело начинало рассказывать мне, что происходило в лаборатории. После маленьких язвочек от переливания крови и вколотых ядов именно жжение в глазах давало мне понять, что со мной делали. Менгеле был помешан на глазах. Это было его излюбленное место деятельности. Он вкалывал мне в глаза какую-то жидкость и смотрел, что из этого получится. В последующие дни глаза у меня горели и часто поднималась температура.

Я не помню, когда и как впервые увидела Менгеле. Сказать по правде, его образ выцвел в моей памяти. Не могу ни удержать его, ни как следует на нем сфокусироваться. С прошествием времени, когда я вглядывалась в его фотографию, то стоило мне отвести глаза, его лицо словно испарялось, исчезало в никуда. Словно мой мозг отказывался его вспоминать. Я думаю, это происходило на уровне подсознания: организм выставлял защитный барьер. Кроме его начищенных до блеска сапог только одна деталь врезалась мне в память и часто всплывала из потайных ее закоулков: холодный, безразличный взгляд. Лица не помню, помню только лед этого взгляда. А черты лица вряд ли смогу воспроизвести, вряд ли получится даже приблизительно его обрисовать. А вот ощущение ужаса от этого взгляда во мне живо до сих пор. Мне и сейчас иногда кажется, что он уставился на меня. И тогда мной овладевает паника. Этого ощущения я никому не пожелаю. Он глядит на меня и словно говорит: «Ты принадлежишь мне. И с тобой я могу сделать все что захочу».

Менгеле не испытывал по отношению к нам никаких чувств. Ни ко мне, ни к моим товарищам по бараку. Мы были для него материалом для экспериментов. Перед ним нам оставалось только задержать дыхание и ждать, когда закончится эксперимент и можно будет снова вернуться в барак. Когда мы оказывались у него, даже наш жуткий барак казался желанным местом. Наши тела понимали, что идут навстречу жестоким страданиям, и не хотели ничего, только убежать.

В бараке мы не разговаривали. Внутри стояла странная тишина. Никто не плакал, не капризничал. Там вообще ничего не происходило. Мы были безголосыми детьми. Порой нас использовали для очень грязных дел. Например, подтаскивать к печам крематория тела умерших в лагере людей. К счастью, мне ни разу не пришлось с этим столкнуться. Я была слишком маленькая, чтобы сдвинуть с места тачку, на которой лежал труп, а то и два сразу. В основном эта работа доставалась старшим детям. Кто отказывался, того пороли кнутом. На все приказы мы должны были отвечать «да». И таким образом дети становились могильщиками. Зачастую они тяжело заболевали, потому что на трупах скапливались и паразиты, и болезнетворные микробы. Пламя печей все сжигало дотла, а вот по дороге до печей можно было заразиться чем угодно. Возле барака иногда скапливались десятки тел. Смерть крутилась возле нас как подружка по дворовым играм.

Помню один день, когда до моих ушей долетели вдруг звуки музыки. Где-то вдали звучала песня «Wir leben trotzdem», «Мы все равно живем!»[6]. Девочка постарше меня и повыше ростом сказала, что несколько женщин, таких же узниц, как и мы, со скрипками, мандолинами, гитарами и флейтами в руках играли для тех, кто возвращался с принудительных работ. А те должны были идти в такт музыке. Еще девочка видела, как они играли, когда прибывал конвой с новыми узниками. И кто-то из пленных, услышав музыку, приветственно помахал рукой. Наверное, они подумали, что если в Биркенау звучит музыка, то это не такое уж плохое место. Но за музыкой ничего не крылось, кроме простого тактического приема. Та же музыка провожала узников в газовые камеры, отнимая у них саму идею хоть как-то отреагировать и побороться за свою жизнь.

В лагере существовал даже госпиталь. Фактически это было преддверие крематорской печи: туда свозили больных, которые не получали там никакого лечения. На некоторых из них эсэсовцы производили самые опасные эксперименты, как правило, с летальным исходом. Тех же, кто после этого выживал, отправляли в газовые камеры.

Во флигеле госпиталя находилось детское отделение. За двумя тяжелыми шторами лечением детей занималась русская врач-педиатр, женщина энергичная и решительная, попавшая в лагерь сразу же после меня. На родине она была очень известна, и здесь даже эсэсовцы относились к ней с уважением. Это благодаря ей я осталась в живых в один из моментов пребывания в лагере. Однажды я проснулась с очень высокой температурой, и надзирательница приказала отвезти меня в госпиталь. Врач узнала, что я белоруска, и стала расспрашивать, кто я, откуда прибыла, где мои родители. Узнав, что маму забрали из лагеря на принудительные работы, она добилась, чтобы эсэсовцы перевели ее в госпиталь уборщицей. И теперь она могла быть рядом со мной. Несколько дней мы провели вместе, и врач нас поддерживала и прикрывала. Она сказала, что я быстро поправлюсь.

Но однажды утром мы узнали ужасную новость: эсэсовцы решили полностью ликвидировать госпиталь, а всех больных немедленно отправить в газовые камеры. Обсуждению это не подлежало, и даже авторитет врача был бессилен. Мама отреагировала, не задумываясь, повинуясь только инстинкту. Они с врачом завернули меня в одеяло и велели одному из уборщиков вынести меня из госпиталя. Он должен был сделать вид, что выносит мусор, чтобы выбросить на помойку. И друг, имени которого я не знаю, нам помог. Он вышел из госпиталя со свертком в руках. Охрана его видела, но не остановила, и ему удалось отнести меня в детский барак. Удалось меня спасти. К тому времени я уже почти выздоровела. Надзирательница приняла меня как ни в чем не бывало. И случилось чудо. Я была спасена, я осталась жить.

4

Я знаю, некоторые скажут, что я была слишком мала, чтобы все помнить. На самом деле это не так. Я собрала воедино те маленькие фрагменты воспоминаний, что остались у меня в мозгу, и расставила их в ряд один за другим. А затем связала эти фрагменты с теми, кто вместе со мной был в лагере и помнил все, что довелось пережить мне. Дальше я стала изучать архивы. Когда я отследила, где и как появлялся мой номер, все совпало, и круг замкнулся.

Лагерь был исхлестан ветром и вьюгой. Целыми днями до нас издали долетали звуки канонады. Было ясно, что где-то недалеко идут бои. Это угадывалось и в нервозности немцев в последние дни 1945 года. Над Биркенау повисло отчаяние, и оно было продиктовано не только смертями, голодом и лишениями, но еще и ледяным холодом и льдом. Природа словно умерла. Гололед делал почти невозможной любую вылазку из барака. Тела погибших, сваленные в ямы, превратились в плитки льда, на мертвых лицах застыла гримаса боли. Мы оказались в смертельной ловушке. Это был конец всему, конец света.

Мне в память врезался один образ, не могу сказать, этой зимы или предыдущей. Это была яма, полная трупов с искаженными болью лицами. Мы, дети, колонной проходим мимо. И никого это не пугает, для нас такие вещи – дело привычное, это наша повседневность.

Постепенное умирание выразить невозможно. Сначала смерть подступает к телу, и оно день ото дня становится все беззащитнее. Мышцы перестают работать. Кожа истончается, и под ней проступают кости. Глаза становятся огромными и словно выкатываются из-под черепной коробки, которая безжалостно обнажает всю свою угловатость. Резко выступают скулы. Распад переходит от тела к душе. И она, день за днем, тоже сдает свои позиции. У нее нет сил жить дальше. И она перестает сопротивляться. Тем более что в некоторые моменты смерть может показаться благословением. На самом деле, она никогда не бывает благословением, это мгновения жизни бывают такими, что смерть выступает в роли спасения, того самого меньшего из зол, которое мы выбираем. Мы готовы позволить себе умереть, потому что небытие приходит, чтобы забрать нас, избавив от нестерпимой боли.

В Биркенау об этом говорили глаза всех, кто был пока жив. Мы больше не могли. У нас больше не было сил противиться тому, что нас окружало.

Среди немцев царило возбуждение. Казалось, вот-вот произойдет что-то очень важное, но мы не понимали, что именно. Надзирательница внимательно наблюдала за передвижениями военных. Она тоже нервничала и без конца сновала туда-сюда, то заходя в свою комнату, то выходя. С нами она обращалась с еще большей ненавистью, все ей было не так, все ее злило. Нервозность нарастала, потому что никто не понимал, что или кто вот-вот должен прийти. До лагеря долетали слухи, что Красная армия готова нас освободить, что бои идут уже на границе с Польшей. Мы прислушивались, но особых надежд не питали. Нам было уже все равно, что нас ожидает в будущем. Может, освобождение нас и расшевелит, но уж больно оно призрачно, как дуновение ветерка. Ничего другого мы уже не в состоянии будем пережить.

Дни становились все однообразнее, и нормой этих дней была темнота. Не помню, чтобы кто-нибудь из нас плакал и тем более смеялся. Для каждого из нас это было испытанием. Матери больше не пробирались, чтобы повидаться с детьми. Моя мама тоже не приходила. Уже несколько дней она не показывалась. Ничего не сказала, ничего не объяснила. Просто перестала приходить, исчезла – и всё.

И доктор Менгеле больше не появлялся и не отбирал нас для опытов. Исчез, словно сквозь землю провалился. Ни о нем, ни о его экспериментах, ни о лаборатории, пахнущей смертью и кровью, не было никаких известий. И он никого за нами не присылал. Последнюю пару близнецов увели несколько недель назад, и они не вернулись. В лагере говорили, что их убили, тела, после изнурительных экспериментов с инъекциями, были вскрыты и расчленены, а внутренние органы изъяты. Эти «трофеи» отправили в Берлин, в Институт расовой биологии, чтобы определить главное отличие крови арийцев от крови евреев. Они называли это расовым отличием. Нам, находившимся в одном бараке с евреями, это отличие было абсолютно непонятно. Мы все так же качались взад-вперед на своих нарах. Мы очень устали, нас истощили месяцы, проведенные в лагере, среди боли и смерти. Мы вошли в стадию отупения и безразличия ко всему. Если бы кого-нибудь из нас снова вызвали для экспериментов, мы бы пошли куда угодно, без малейшего сопротивления.

Огромная усталость открывает дорогу немыслимому отчаянию и покорности судьбе. Мы видели тех взрослых, кто решил со всем этим покончить раз и навсегда. Одни бросались на колючую проволоку ограды, которая была под током, и мгновенно умирали. Другие не реагировали на «стой!» часовых, и те их расстреливали. Они просто хотели покончить со всем этим и умереть. Больше ничего.

Немцы становились все злее. Они так произносили свои приказы, что их никто не мог понять. Похоже, они специально искажали слова и орали на нас, чтобы поиздеваться над нашим недоумением. Кто не понимал их приказаний, тут же был наказан. Да каких приказаний? Что им было нужно от нас? Мы могли только догадываться, строить предположения. Что бы мы ни делали, все было не так. Палочные удары сыпались на нас без всяких причин. Те, кого не забивали насмерть, считали себя счастливчиками.

Гонг, оповещавший подъем, звонил ровно в четыре утра, несмотря на темноту и холод. С руганью и тумаками нас поднимали с нар и выгоняли в общие туалеты. Все нужды мы были обязаны справлять очень быстро. Завтрак, если это можно назвать завтраком, получали только те, кто успел первым добежать до кухни. Суп из репы, то есть просто вода, где плавали куски репы. И это все. Потом мы снова погружались в небытие, до самой вечерней поверки.

В нашем бараке наступала ночь. Надзирательница приказывала спать. Малейший шум запрещался, она требовала полной тишины. Когда она уходила, барак погружался в темноту. Вдалеке слышались пушечные выстрелы. Эта музыка стала для наших ушей единственной колыбельной. «Бум, бум», слышалось в холоде ночи. Кто знает, что происходило там, снаружи. Кто знает, за кем будет победа и что принесет канонада: жизнь или смерть.

Никому и в голову не приходило выйти на улицу. Территорию все еще патрулировали эсэсовцы. Выйти означало верную смерть. За эти месяцы мы навидались казней без суда и следствия. Людей уничтожали по пустячным причинам. В одну из ночей несколько заключенных пытались бежать. Насколько известно, никому из них побег не удался. Получалось, что все эти смерти были бессмысленны, вот в чем ужас. Смерть каждый день маячила у нас перед глазами. Некоторые из детей помнили, как их матерей расстреляли прямо у них на глазах. Та же участь постигла привезенных в Биркенау беременных женщин. Для них все кончилось очень быстро. Их расстреляли сразу же, на глазах у всех. Одних новорожденных сразу казнили, оторвав от груди матерей, едва их выносили из вагонов. Других убивали, а потом бросали в печи крематория. Эсэсовцы убивали, не раздумывая. Убивали без сожаления. Убивали, потому что им была дана установка убивать. Мир перевернулся. Зло стало нормой. Добро не имело прав на существование. Я помню, что жестокие казни теперь составляли неотъемлемую часть нашей жизни.

С нар в нашем бараке стало доноситься тихое бормотание. Одни отваживались вполголоса разговаривать, другие тихонько постанывали. Погибших за эти месяцы сменили вновь прибывшие узники. В Биркенау путь от жизни к смерти был короткий. Безжалостная карусель никому не делала поблажек.

В один из дней стены и стекла в бараке задрожали. Совсем близко раздались два взрыва, потом канонада по-прежнему отдалилась. Но раскатистая стрельба будоражила всех. Эта партитура выстрелов стала фоном последних недель, и она предвещала конец Биркенау.

В барак, громко стуча каблуками, влетела одна из эсэсовок, на всякий случай держа кнут наготове. Надзирательница застыла, подобострастно вытянувшись. И тут раздалась команда: «Все наружу! Всем немедленно выйти из барака!»

Зачем? Что случилось? Что они хотят с нами сделать, растерянно спрашивали себя мои товарищи по бараку. Мы уже почти заснули. А теперь должны встать и идти на улицу, и никто нам ничего не объяснял.

– Эвакуация! – крикнула надзирательница. – Выходите быстро! В колонну становись!

В бараке были несколько больных детей, которые не смогли подняться. Они остались на месте. Были и те, кто сомневался, выходить или остаться. Может, притвориться больными? Но многие решили, что будет лучше все-таки выйти из барака. Уже не раз те, кто был болен, плохо заканчивали, да и за неповиновение приказу надзирательницы могли убить.

Помню, что тогда у меня в голове вертелась мысль: «Может быть, я увижу маму. Может, увижу…»

На улице шел густой снег. Крупные хлопья забивали глаза, садились на наши обритые головы, покрывали грязную одежду. Мы быстро продрогли, казалось, даже кровь у нас заледенела.

Нас пересчитали, потом вошли в барак и пересчитали больных. А мы стояли на холоде и не могли дождаться, когда это закончится. Надзирательница принялась проверять наши татуировки с номерами. Некоторые ребята были на грани обморока и опирались на соседей. И вдруг совершенно неожиданно и необъяснимо нам сделали знак вернуться обратно в барак. Окончательно обессиленные, мы вошли внутрь и повалились на нары. Можно было еще поспать. А за окном уже светало. Начинался очередной бессмысленный день.

Лагерь начали свертывать. Немцы принялись рушить газовые камеры № 2 и № 3, еще стоявшие на территории. Самых слабых заключенных расстреляли. Повсюду, и возле нашего барака тоже, лежали трупы. Горы трупов наших сестер и братьев, которым не удалось выдержать все это и выжить. Рядом с ними на снегу была сложена их полосатая одежда и обувь. Возле лагерных ворот людей собирали в группы, и это было единственное дошедшее до нас известие.

Что-то на глазах менялось. Что-то происходило. Старшие девочки приносили свежие новости. Они говорили, что подходит русская армия и нас скоро освободят. Что немцы собираются забрать с собой тех, у кого еще есть силы идти. Что они уже начали этот марш по морозу. Они собираются двигаться в сторону Германии, в более надежное место, а по существу, просто удирают.

Я не вижу маму.

И не знаю, где она.

Я вглядываюсь в то, что происходит на улице, сквозь щели в стене барака. Но мамы нигде нет. Она ведь тоже должна уйти из лагеря. Для меня настал самый тревожный момент за все время, что я была здесь.

Что, мама уже ушла?

И оставила меня тут?

Мама, где ты?

Я без тебя не выдержу, я не смогу жить.

Два громких взрыва заставили нас соскочить с нар и выбежать на улицу. Над крематорскими печами взвились два огромных столба дыма. Вторая и третья печи взлетели на воздух. И сразу же загорелись бараки, приспособленные под склады. Мы поняли: немцы уходят из Биркенау.

Они ушли ночью, и над лагерем повисла странная, мрачная тишина.

День ото дня лагерь пустел. Немцев больше не было. Наша надзирательница исчезла, испарилась в пространстве. Но мы не спешили выбираться из барака. Снег смерзся и превратился в лед. Снаружи распростерлась белая равнина, на которую никто не отваживался шагнуть.

Да и куда нам было идти?

* * *

Вдруг откуда-то послышались голоса. В лагерь вошли русские. Они открывали ворота, используя в качестве подмоги лошадей, и входили сначала по четыре человека. Только четверками. Без труб, без фанфар, без праздничных криков. Вокруг были разрушения и смерть. И в сердцах тех, кто выжил, и кого не забрали с собой немцы, тоже были смерть и разруха.

Никто из детей не вышел из барака. Нам вовсе не хотелось снова на мороз. Мы так и не поняли, что началось наше освобождение, что мы уже не рабы. У нас просто не было сил это осмыслить.

Прошла еще одна ночь. Наутро послышались новые голоса. Они говорили по-польски. Это пришли жители городка Освенцим, – по-немецки Аушвиц. Пришли из любопытства, но и с большим желанием помочь. Все стремились нас накормить, утешить, приласкать. Многие из нас протягивали свои миски, и русские клали туда какую-то еду. Но когда мы начали есть, оказалось, что не у всех есть силы держать ложку. И дети ели, окуная пальцы в миски и облизывая. Один из военных принес кусок хлеба. Кто-то вырвал у него из рук этот хлеб и со слезами стал его целовать.

Только потом мы поняли, как развивались события. Русские войска наступали очень быстро. За двенадцать дней они прошли сто семьдесят километров, прорвали четыре линии немецкой обороны и отбили две контратаки. В это время охранники лагеря получили приказ уничтожить все доказательства своего присутствия здесь. Крематорий № 4 был взорван еще в октябре 1944 года. В последние дни декабря отрядам узников лагеря из ста пятидесяти женщин и двухсот мужчин было приказано уничтожить все следы крематория. А также засыпать и прикрыть дерном ямы, где сжигали тела, собрать пепел и выбросить в Вислу. Пропитанный кровью песок немцы тоже приказали вывезти. Многое из лагеря исчезло насовсем.

21 декабря 1944 года были уничтожены сети колючей проволоки под током и смотровые вышки охраны. Барак, где раздевали приговоренных к газовой камере, прилегающей к крематорию № 2, тоже разобрали. Немцы прекрасно понимали, что русские уже у порога, действовали очень быстро, чтобы утилизировать все, что возможно. Часть печей и другой аппаратуры была демонтирована и отправлена в Нижнюю Силезию, в лагерь Гросс-Розен. Журналы регистрации прибывших и умерших и все документы, скопившиеся в лагере, которые имели отношение к убийствам, были сожжены. Склады тоже частично сожгли.

Все это происходило еще до прихода русских.

Что это русские, точнее, что это не немцы, мы догадались по их военной форме. К тому же эти солдаты старались улыбаться при каждом удобном случае. Это нелегко им давалось, потому что лагерь ошеломил их своей жестокостью. Они явно не знали, что сказать. Такого безумия они не понимали и не ожидали. И все-таки улыбались, по крайней мере, пытались улыбаться. Они поили нас кофе, теплым молоком, хлебом, намазанным маргарином. Такого вкуса я даже не знала.

Я пыталась расспросить их о маме: вдруг ее кто-нибудь видел?

Но никто ничего о ней не знал и ничего не мог мне ответить.

Странно было не видеть немцев вокруг нас. Мы вроде как были свободны, но пока не могли отдать себе в этом отчета.

Одни бараки совсем опустели, в других еще кто-то оставался и теперь робко выглядывал наружу. Двое мальчишек тащили к яме тело родственника. Они старались его похоронить, насколько это было возможно, а не просто бросить в яму.

Вдруг я услышала, что солдаты обращаются по-немецки к одной из жительниц Освенцима.

– Заберите эту девочку, у нее убили мать, – сказали они ей.

Я поняла, что они говорят обо мне. Маму убили? Я им не поверила.

И тут ко мне подошла женщина в черной шубке из тюленьего меха. Я потрогала шубку, прижалась к ней. Какая теплая! Какая мягкая!

А она вдруг сказала:

– Хочешь пойти со мной?

– Да, – ответила я, особенно не задумываясь.

– Ты будешь молодцом?

И я снова сказала:

– Да.

– Будешь пасти гусей. Ладно?

– Да, – повторила я, не зная, что значит «пасти гусей».

Тогда я набралась смелости и спросила:

– А ты случайно не видела мою маму?

Она не нашлась, что ответить. Потом сказала:

– Солдаты говорят, ее убили, – и мотнула головой куда-то за спину.

В нескольких шагах от нас была груда тел. И я подумала, что она, наверное, там, под этими телами. Впервые в жизни я предположила, что моей мамы больше нет. Но в глубине души я в это не поверила. И продолжала надеяться.

Таких женщин было несколько. Они сказали, что их послал священник из Освенцима. Их отправили сюда, к нам, потому что у нас никого не осталось и теперь мы сироты. Нам нужна семья.

Не знаю, почему эта женщина выбрала именно меня. Я высохла от голода, и ноги у меня были обморожены настолько, что распухли и покраснели. Я была босиком, без ботинок. Грязное, лысое, исхудавшее чучело, еле держащееся на ногах.

Я попыталась встать, чтобы пойти за ней, но вдруг поползла. Я боялась, что меня кто-нибудь заметит. Но никто не обратил на меня внимания. Я могла идти за этой женщиной и не бояться. Могла, хоть и с трудом, но идти с поднятой головой. Могла идти, куда захочу. Если бы захотела, могла бы выйти из лагеря одна. У меня есть на это право, я свободна. Сторожевые вышки немцев пусты. И никто не целится в меня из автомата. И нету больше ни собак, ни их непрерывного лая.

Солдаты с красными звездочками больше не привлекали нашего внимания. Наоборот, теперь они с любопытством разглядывали и нас, и все, что их окружало. Наверное, все это должно было их очень удивить. Бараки, по большей части опустевшие, стояли в ряд и хранили еще четкие следы того, что здесь происходило. Немцы сбежали, но скрыть следы содеянного кошмара им не удалось.

Других детей тоже разбирали. Женщины из Освенцима пришли сюда, чтобы усыновить и удочерить нас. Мы уйдем из лагеря не одни. Мы даже не знали, кто эти женщины. Они нам улыбались. И эти улыбки, после месяцев лагерной тьмы, ободряли нас и призывали им поверить. Но мы все равно были несчастны, несмотря на освобождение. Долгожданный конец тьмы настал, но свет, что забрезжил перед нами, был не тот, которого мы ждали и представляли себе.

Для меня таким светом была моя мама. Только с ней я хотела выйти из Биркенау. Только с ней хотела вернуться к жизни. Я представляла себе, как мы с ней садимся в поезд, на котором приехали сюда, и едем обратно по тем же рельсам, в том же вагоне. Мы едем в нашу Белоруссию. И вагон у нас нормальный, а не грузовой. Перед нами горячая еда и питье. Польские равнины становятся все дальше, а наша земля все ближе.

Мы возвращаемся вместе с бабушкой и дедушкой, вместе с братом. Мы все нашли друг друга и теперь вернулись в бабушкин дом, где родились. Мы разожгли камин и положили печься картошку. Все опять стало как прежде. И у меня впереди вся юность, самые прекрасные годы жизни. И папа тоже вернется с войны. В нашей стране все станут нас любить и славить за нашу твердость. И мы с Михалем побежим в луга, а потом пойдем ловить рыбу в ручье. А если я устану, он посадит меня на плечо и понесет. Я растянусь в траве и полной грудью буду вдыхать чистый воздух моей страны. А по ночам буду смотреть на звезды и разговаривать с луной. И наконец-то наиграюсь с ребятами во все игры, которые в Биркенау мне были недоступны.

И лагерь останется всего лишь далеким воспоминанием, которое постепенно начнет выцветать. А вечером мама уложит меня спать, и сама приляжет рядышком, возьмет меня за руку и споет мне колыбельную. И поцелует на ночь. И я снова стану жить с родителями, пойду в сельскую школу и буду учить катехизис в церкви. А потом я кого-нибудь полюблю и выйду за него замуж. Жизнь моя будет счастливой, и тьма понемногу рассеется. Кто знает, может, я ее и вовсе забуду.

Вот какой будет моя жизнь после лагеря смерти, после доктора Менгеле с его страшными экспериментами. Я выйду за ворота Биркенау с той стороны, где Белоруссия, и пройду под сторожевыми вышками, глядя на восток, где лежит моя страна. Так я представляла свое будущее, лежа ночью на вонючих нарах детского барака в Биркенау.

И вот как получилось на самом деле.

Испуганная, я иду за женщиной в черной шубке из тюленя, которая движется быстро и решительно. Она меня выбрала. Теперь я принадлежу ей. И ей не терпится поскорее увести меня в свой дом. Она говорит со мной по-польски, давая понять, что отныне это будет мой язык. Лагеря больше нет, и быть не должно. Но и Белоруссии тоже нет.

С одной стороны, я приободрилась: я ухожу из Биркенау, из этого проклятого места. С другой стороны, сердце мое оледенело. Мамы больше нет. Я уже не такая маленькая, я все понимаю. То, что оставила я в лесах Белоруссии, ко мне больше не вернется. Об отце нет никаких известий, о брате и дедушке с бабушкой тоже. Где они? На мой вопрос нет ответа. И эта женщина, конечно, тоже мне не ответит. И мне снова придется выживать, как и всегда. И придется прогнать прочь ту боль, что приносят с собой воспоминания. А значит, придется терпеть и держаться.

Из лагеря я выхожу пешком. С немцами я научилась сдерживать свои чувства и точно так же сдержанно веду себя с женщиной, выбравшей меня. Я не смеюсь и уж тем более не плачу. Я терплю и загоняю внутрь тоску, которая нападает на меня со всех сторон. Это тоска от разлуки с мамой, и она раздирает меня на части. Но я ее прогоняю, делаю вид, что ее не существует. И выхожу из Биркенау с этой женщиной.

Меня зовут Люда, это имя мне дали родители. Меня зовут Люда, но кто я на самом деле, теперь смысла не имеет. Я инстинктивно догадываюсь: меня взяли, потому что я маленькая, самая маленькая в лагере. И поэтому мне будет легче все забыть и больше не вспоминать. Есть большая вероятность, что я смогу начать новую жизнь, словно ничего и не случилось. Но ведь это не так, так просто не может быть, однако иллюзия остается. Конечно, передо мной откроется много нового, много неведомого. И я абсолютно не знаю, куда меня это неведомое приведет.

Под аркой входа в Биркенау, под большой вышкой, с которой немцы контролировали въезд и выезд поездов и руководили всеми лагерными операциями, я топчу тот же снег, что топтали узники, несколько часов назад насильно вывезенные неизвестно куда. Потом я узнаю, что для них эта дорога стала дорогой смерти. Их следы на снегу заледенели. И я ступаю по снегу, стараясь найти след, похожий на след моей мамы. А вдруг она не погибла? Вдруг ей удалось бежать?

Я все время поскальзываюсь и озираюсь: с какой стороны на меня обрушится палочный удар? Но в очередной раз замечаю, что немцы исчезли. А со мной рядом идет незнакомая польская женщина. Она поддерживает меня, помогает встать, если падаю на льду, и машет рукой, чтобы я шла дальше. Она говорит, что ее дом совсем недалеко. Там меня ждут гуси. Там нас ждет ее муж. Там мы будем жить все вместе.

Там начнется моя жизнь за пределами лагеря.

5

Освенцим, городок, который приютил меня, когда я вышла из лагеря смерти, оказался местом с длинной историей. Первые поселения появились здесь примерно в XI веке. Место было действительно подходящее: здесь с Бешидских гор текла река Сола с очень чистой и свежей водой. Сола впадала в Вислу. Если обзавестись надежной лодкой и пристанью, отсюда можно было плавать с товаром до Кракова, а потом и до Варшавы. Поколения жителей города и представить себе не могли, что когда-нибудь он станет в глазах всего мира символом одной из величайших трагедий человечества. Что соседний народ захватит его и назовет по-своему: Аушвиц. И город перестанет быть тем благословенным, тихим местом, каким его считали раньше.

Однако признаки грядущего разорения замечали и раньше, словно судьба Освенцима непостижимым образом была предначертана. Как и многие польские города, Освенцим постоянно подвергался вторжениям. Самым крупным было вторжение шведов в 1665 году. Прошло несколько десятилетий, и в город пришла чума. Потом был большой пожар. После этих бед Освенцим двести лет не мог прийти в себя. Он так и остался в подвешенном состоянии в самом сердце Европы, в ожидании лучших времен.

Лучшие времена пришли в середине XIX века. Освенцим стал важным железнодорожным узлом на линии Краков – Вена. С приходом современной аппаратуры оживилась работа кожевенного завода, объединения заводов машинного оборудования и автотранспорта Прага – Освенцим, производство водки и ликеров Якуба Хаберфельда, фабрики удобрений и рыбных консервов «Острига» и «Атлантик» и завода сельскохозяйственных машин Потенга-Освенцим. Но тут же начались стихийные бедствия: на город обрушились наводнения и пожары. В 1863 году огонь уничтожил две трети города: кроме жилых домов сгорела колокольня приходской церкви, две синагоги, муниципалитет и дешевая больница для бедняков.

В XX веке, после аннексии Польши Третьим рейхом, Освенцим, как и вся страна, оказался под властью Гитлера и его заправил. Его выбрали как территорию для строительства фабрики смерти, одного из лагерей уничтожения, столь желанного для нацистов. Это был не просто лагерь, это был Аушвиц, снискавший себе славу самого страшного и жестокого места.

Мои приемные родители, Рыдзиковские, жили на окраине города. После оккупации их земли экспроприировали без всяких объяснений. Немцы решили поставить на этом месте главный вход в лагерь Биркенау и пристроить к нему смотровую вышку.

Рыдзиковские были не единственные, у кого отняли землю и дом. Многие семьи были вынуждены искать себе хоть какое-нибудь жилье. Из разрушенных домов нацисты построили лагерные бараки. Кирпич пошел на стены, а мебель – на дверные и оконные проемы.

От старинного имения Рыдзиковских почти ничего не осталось. Их новым домом стала квартира в одном из маленьких градостроительных районов Освенцима. Немцы потребовали, чтобы они жили в этом районе. Вечером, когда я вошла в дом, мне все было интересно, но привыкнуть сразу я не могла. Не получалось в один миг перенестись с грязных нар детского барака на чистую постель с белыми простынями и мягкой подушкой…

Перед сном меня усадили в тазик с теплой водой и мылом. Ну, скажем так, попытались усадить. Меня хотели вымыть. Но я к таким процедурам не привыкла. Я начала брыкаться, пыталась убежать, и удержать меня было невозможно. Весь пол в комнате был забрызган водой. В доме Рыдзиковских случилось землетрясение. Пришлось позвать на помощь пожилую соседку, и общими усилиями они попытались удержать меня на месте. Я почувствовала, что меня крепко держат за руки. В общем, кое-как меня удалось вымыть. Потом меня вытерли широким белым полотном и уложили спать. Но я все не могла успокоиться. Обе женщины уселись по сторонам от моей кровати, видимо, решив, что я быстро засну. Когда же они поняли, что сна у меня ни в одном глазу, то принялись меня уговаривать. Из всего, что они говорили, я не поняла ни слова. Глаза мои бегали по комнате, расширенные зрачки, как светлячки летней ночью, то вспыхивали в полумраке, то гасли.

Прошли несколько часов, а мне все было никак не заснуть. Только на рассвете, совсем измученная, я провалилась в глубокий, но беспокойный сон. Так прошла моя первая ночь в нормальном доме. Первая ночь после белорусских лесов и бараков Биркенау. Первая ночь у Рыдзиковских.

Женщину, забравшую меня из лагеря, я называла «пани Бронислава». Ни мамой, ни просто по имени, Брониславой, я ее назвать не могла. Но она об этом и не просила, по крайней мере, тогда. Я узнала, что она замужем, но ее муж Рышард все еще находится в лагере в центре Третьего рейха. Его, как и многих поляков, забрали и увезли в Германию на принудительные работы. Пани Бронислава мало о нем говорила, она вообще была немногословна, даже с матерью едва перекидывалась парой слов. Со мной она старалась быть мягкой и доброй. Но иногда в ней проскальзывало что-то очень жесткое. На ней словно был панцирь, который делал ее непроницаемой. Потом я пойму, что с ней происходило. А тогда я видела перед собой властолюбивую женщину, которая силится быть тем, чем ей от природы быть не дано: мамой.

Она говорила со мной по-польски, и я довольно быстро выучила этот язык. В лагере было много евреев из Польши. Я легко понимала, о чем они шепчутся. Поэтому первые слова, услышанные от госпожи, были мне не так уж и незнакомы: «а теперь спи»; «ешь»; «не бегай»; «успокойся». Конечно, ее указания звучали не так грубо, как приказы немцев в лагере, но все-таки очень авторитарно. Но я ее слушалась. Мама научила меня: «Если хочешь выжить, скройся, стань невидимкой. Молчи и ни на что не реагируй. Делай, что тебе говорят, и тогда не будет проблем».

Я довольно быстро приспособилась и молча исполняла все указания этой женщины. И держала удар, даже когда ее упреки были невыносимы. Часто, чтобы добиться от меня послушания, она угрожала отправить меня обратно в лагерь: «Хочешь туда вернуться? Мало тебе было палок, которыми тебя лупили немцы?» В таких случаях я ничего не отвечала и никак не реагировала. Но и страха никакого не ощущала. Я ее не боялась. И лагеря тоже. Мне сказали, что там уже никого нет. Так чего ж бояться?

Должна сказать, что после того, что я видела в Биркенау, я уже ничего не боялась. Теперь моя жизнь пошла под гору. А в глубине души, особенно по ночам, теплилась острая тоска: мама, где ты? Мама, вернись и забери меня! Я вполголоса повторяла эти слова, глядя в окно моей комнаты на небо, на звезды и луну. Как знать, может, мама тоже на них смотрит? Я никогда тебя не забуду, мама. И никогда не забуду, кто я. Я Людмила, твоя маленькая Люда.

Наутро после моего прибытия я проснулась совершенно разбитой. Мне удалось поспать, но отдохнуть не удалось. Я сразу не поняла, где нахожусь, но потом сориентировалась: опустевший лагерь, женщина в черной шубке, вот она машет мне, чтобы я шла за ней по заледеневшей тропинке, там холодно, а здесь тепло, мягкая постель… И я вдруг быстро спрыгнула с этой постели, словно мне опять надо было на утреннюю поверку, и, кажется, что-то уронила.

Пани Бронислава услышала, что я проснулась, и вошла в комнату. Я даже спрятаться не успела. А она позвала меня на кухню. Передо мной поставили дымящуюся миску с теплым супом. Что это за суп, я не знала, но запах от него шел опьяняющий. Я начала его пить сначала маленькими глотками, потом большими и жадными. Ко мне вернулся голод, который постоянно мучил меня в лагере. А тут желудок вдруг насытился. Обе женщины, пани Бронислава и ее мать, наблюдали за мной, отойдя на несколько шагов, и удовлетворенно переглядывались. Я вела себя почти хорошо, начала довольно быстро привыкать и, слава богу, поела. Ну, по крайней мере, они так подумали.

Иллюзия, однако, была недолгой. Через несколько часов мой живот скрутила сильная боль, поднялась температура. Я еле держалась на ногах, сильно побледнела, пульс замедлился.

Пани Брониславу это потрясло. Она решила, что я умираю. Пулей вылетев из дома, она помчалась к местному врачу и стала умолять его прийти.

Когда они пришли, я уже была почти в коме. У меня оказался серьезный кишечный спазм, который мог привести даже к летальному исходу. Не знаю как, но им все-таки удалось сбить мне температуру. Через несколько часов мне стало гораздо лучше.

– Ей пока нельзя есть обыкновенную пищу, – сказал доктор. – К еде ей придется привыкать заново, понемножку. А пока давайте ей только козье молоко.

За козьим молоком надо было ходить довольно далеко. И каждый день мы с пани Брониславой отправлялись пешком к дому, где обитала женщина, державшая коз. Козы мне очень понравились. Они были спокойные и добродушные и даже давали себя погладить. А вот чего я просто не выносила, так это запаха козьего молока. Но удивительное дело, несмотря на то что каждый раз меня чуть не рвало, когда я его пила, потом все проходило, и день ото дня мне становилось лучше. Каждый раз мне давали большую пол-литровую кружку молока, и я всегда надеялась, что там больше пены, а молока совсем немного. Но пани Бронислава была начеку. Увидев обильную пену в кружке, она приказывала хозяйке: долейте еще немного. А иногда молоко становилось таким противным, что пить его было просто невозможно. Это пани Бронислава добавляла в него какие-то травы, которые она считала лечебными. Не знаю, что это были за травы. Молоко от них горчило, но я стойко его выпивала. Противиться было нельзя.

Лагерь оставил на мне много шрамов. У меня развился туберкулез и появились проблемы с кровообращением в ногах и руках. Время от времени травмы давали о себе знать. И татуировка на руке иногда начинала гореть. Я ее инстинктивно прятала от посторонних глаз. Но я хорошо знала, что и пани Бронислава, и ее мать были в курсе и понимали, что она означает. Но никогда и ничего мне не говорили. Словно лагерь и все, что там происходило, подлежали сдаче в архив за ненадобностью, за исключением тех случаев, когда об этом вспоминали в воспитательных целях, чтобы я хорошо себя вела. Но лагерную тьму и ту боль, которую она вызывала, надо было устранить.

Однако в Освенциме все говорило об этой боли, даже дом, в котором мы жили. Дом принадлежал раньше еврейской семье. Немцы выделили его пани Брониславе, когда отобрали ее дом для строительства лагеря в Биркенау. Но в доме оставались еще следы присутствия прежних хозяев. На кухне прекрасно смотрелся старинный семисвечник, менора, который хозяева не смогли вывезти, когда их переселяли в Варшавское гетто. Когда-то его зажигали по субботам, а теперь он никому не был нужен. Однако семисвечник остался здесь, в нашем доме, и напоминал о том, что прошлое все еще здесь и у этих стен есть своя история страданий и насилий, которую стоит рассказать. Пани Бронислава об этой еврейской семье ничего не рассказывала. Они никогда сюда не вернутся. Приговор подписан, и этот дом больше им не принадлежит. Так распорядилась судьба. Точнее, людская злоба и жестокость.

Наша жизнь проходит, а места, где мы жили, остаются. Земля, которой до строительства лагеря в Биркенау владели пани Бронислава и ее муж, никуда не делась. Ее годами топтали и немцы, и узники лагеря. В нее вгоняли гвозди железнодорожной колеи и шпал, держащих рельсы параллельно друг другу. На этой земле погибло множество народу. Сотни тысяч людей проходили через ворота лагеря, даже не подозревая, что когда-то здесь жила женщина, удочерившая меня, Бронислава Рыдзиковская. И не догадываясь, что до Биркенау здесь шла нормальная жизнь. А потом нормальный дом стал воротами в ад.

Так обычно говорят о строении, у которого нет ни крыши, ни потолка, ни даже старинной мебели, как в моем новом обиталище в Освенциме. По всей вероятности, владельцев дома попросту убили. И ставни, которые в мирное время они открывали и закрывали, еще на месте, только теперь их открывают и закрывают другие люди. Жизни старых и новых владельцев переплелись самым циничным и жестоким образом.

И последняя уцелевшая синагога на Костельной площади уже не та, что прежде. Ее тоже отобрали у законных владельцев и разграбили: не осталось ни книг, ни молитв, ни смолы для воскурений. Конечно, несколько евреев, уцелевших в Биркенау, время от времени туда заходят, но звук старинных молитв с трудом приживается в ее стенах. Творившееся здесь зло слишком велико, чтобы все вернулось на круги своя.

Пани Бронислава старалась держать меня подальше от этого места. Из-за татуировки у меня на руке многие горожане стали думать, что я еврейка, и она делала все, чтобы меня оградить от лишних разговоров. И вовсе не потому, что была антисемиткой. Наоборот, она принадлежала к семье, принимавшей участие в антифашистском сопротивлении, и ее брата расстреляли в Аушвице. Его арестовали за помощь узникам лагеря. Почти сразу после его ареста умерли их родители, от инфаркта и инсульта. Пани Бронислава не могла забыть эту историю, хотя и гордилась своей семьей. Страх, что преследования могут снова начаться, несмотря ни на что, был велик у всех, в том числе и у нее. Она боялась за меня, боялась за себя.

Это она рассказала мне о том, что случилось весной 1941 года возле самой синагоги. Немцы собрали там всех евреев Освенцима. Их выстроили в шеренгу, чего раньше никогда не делали с горожанами, пересчитали и занесли в список. А потом вывезли, кого куда. По большей части – в гетто в Бендзине, Сосновицах и Хжанове. Всё старались обставить как предложение переехать в новые, более комфортные условия. В это практически никто не поверил. На самом деле так начался первый этап на пути к уничтожению евреев.

После освобождения из Аушвица некоторые из них вернулись. Они принялись реставрировать кладбище, а в синагоге обустроили всеобщий молитвенный дом. Им хотелось попытаться все начать сначала. Однако постепенно община стала разваливаться. «Мы не сможем здесь остаться, просто не выдержим», – говорили они. Освенцим во всех сердцах вызывал пока еще слишком живые видения. Для всех и каждого единственным решением проблемы было уехать, чтобы начать новую жизнь и не погибнуть под гнетом пережитого.

Несмотря на все усилия пани Брониславы, многие ее знакомые называли меня «еврейка». «Как поживает маленькая евреечка?» – часто спрашивали ее. И дети, с которыми я начинала понемногу общаться и играть во дворе или в окрестных лугах, тоже сообщали: «А мама говорит, что ты еврейка». Я пыталась им объяснить, что это не так, но они твердо держались на своих позициях. Похоже, что их вводила в заблуждение моя татуировка. Это клеймо отделяло меня от поляков и делало не такой, как все.

Однажды Бронислава спросила меня, почему я называю ее «пани»? Ведь, если я захочу, она может просто стать мне новой мамой или, по крайней мере, тетей, и я могу ее называть либо так, либо так. Задним умом, возвращаясь в те дни, я понимаю, как она от этого страдала. Пани Бронислава всем своим существом хотела стать мне матерью. У нее не было детей, она не могла их иметь. И она выбрала самую маленькую девочку в лагере. Выбрала, потому что хотела дочку, потому что необходимо было заполнить ту внутреннюю пустоту, которая образовалась в ее жизни без детей. Но я уверена, что дело было не только в этом. Ей хотелось любви. И потому, несмотря на ее жесткий и суровый характер, я ее со временем полюбила.

Мне было очень трудно приспособиться к нормальной жизни. После всех дней, проведенных на нарах, когда мы просто тупо раскачивались, мне не верилось, что можно выйти на улицу, бегать и прыгать по лугам. Первые дни я все норовила вернуть себе лагерные башмаки, оба на левую ногу, которые были на мне, когда я уходила из лагеря. И огромную красную фуфайку, завязанную узлом на спине. Не помню, откуда у меня взялась эта фуфайка, но я к ней очень привыкла. Пани Бронислава этому воспротивилась и выбросила мою лагерную одежду. Для меня это стало травмой. Поначалу я решала эту проблему, расхаживая босиком. И мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к нормальной обуви, на левую и правую ногу, какую носили все дети.

Но самые большие неприятности начинались за столом. Едва оправившись после того несварения желудка, я начала есть все подряд. Но есть я могла только руками. И только очень жадно. Как только передо мной ставили тарелку с едой, я с жадностью отправляла в рот кусок за куском, почти не жуя. Такая лихорадочная спешка была порождением вечного лагерного страха остаться голодной. Я боялась, что ту скудную еду, что нам давали, у меня отнимут либо другие дети, либо немцы, просто так, чтобы поиздеваться. Поэтому все надо было съедать как можно скорее, промедление вело к беде. Это настолько засело у меня в голове, что даже сейчас, через много лет, я иногда принимаюсь так есть. Но самое большое усилие над собой мне приходится делать, когда еда подходит к концу. Я каждый раз должна противиться себе, чтобы не заворачивать в салфетку остатки еды и не уносить с собой. Но искушение велико. Даже сейчас я испытываю его в ресторанах и твержу себе, что так делать нельзя. Настолько всеобъемлющим оказался опыт лагеря, настолько сильно было стремление выжить наперекор всем и всему. Это чувство неминуемого конца и мне, и всем нам привило замашки хищников.

* * *

В первое время после Биркенау очень многое давалось мне с трудом. И среди прочего – лестницы. Подниматься по лестницам я боялась. Как только я подходила к лестнице, я становилась на четвереньки и ползла наверх. Пани Брониславе не хватало терпения, и она часто за это на меня сердилась. Но потом поняла, что надо уступить и подождать. Со мной стратегия насилия не проходила. Она это быстро поняла и давала мне выпустить пары и устать. Тогда я становилась послушнее и легче ей подчинялась.

Прошло несколько недель, и я сдалась. «Ну, если не хочешь называть меня мамой, называй хотя бы тетей», – повторяла мне пани Бронислава. Для меня это был удачный компромисс. Так она стала моей тетей и теперь была мне намного ближе, чем раньше. А потом постепенно стала мамой, мамой Брониславой. Конечно, она так и осталась очень авторитарной, но я прониклась к ней доверием. На самом деле, тогда я так и не разобралась, хорошо это или плохо, что у меня теперь новая семья и приемная мать, женщина, рядом с которой мне суждено повзрослеть.

Со временем тревога, которую я постоянно испытывала, выйдя из лагеря, начала успокаиваться. Я привыкала к новой повседневности, хотя и продолжала жить так, словно никогда и не покидала лагеря: я подчинялась маме Брониславе молча, не показывая, что чувствую и думаю на самом деле. Тактика выживания, усвоенная в Биркенау, все еще оставалась моим способом общения с миром. И примером тому одно морозное зимнее утро.

Погода стояла ясная, улицы сплошь покрывал снег. Мама Бронислава решила взять меня с собой на прогулку. Мне всегда хотелось на свежий воздух и дома играть не нравилось. Маленькую куклу, подаренную мамой Брониславой, я с отвращением отбросила в сторону. Ну не нравились мне обычные детские игры, мне хотелось носиться по лугам, вдыхать полной грудью чистый воздух и наслаждаться свободой, которой в лагере меня лишили. Мама Бронислава привязала к санкам веревку и повезла меня по городским улицам. А вместе со мной в санки мы посадили козочку, с которой я любила играть во дворе. Я держала ее между коленок, гладила. Мы обе были легкие, и везти нас не составляло никакого труда. И тут мама Бронислава услышала блеянье и обернулась. На санках никого не было, а мы с козочкой сидели в снегу посреди улицы. Козочка жалобно блеяла, а я сидела спокойно, не плача и не протестуя. Если бы не козочка, еще неизвестно, когда мама Бронислава заметила бы, что потеряла меня. Меня научили сохранять спокойствие, молчать и не жаловаться. Я так и поступала. Мама Бронислава меня обняла и спросила, почему я никогда не плачу. Я молча на нее посмотрела, но позволила ей погладить себя по волосам и прижать мою голову к своей груди. Меня было трудно чем-то зацепить, в глубине души я все еще продолжала бороться за выживание. И была убеждена, что Анна, моя настоящая мама, вернется ко мне и все опять станет как прежде, как в лесах Белоруссии, когда мы были вместе.

Я очень старалась научиться любить маму Брониславу, которая, при всем своем властном характере, делала все, чтобы мне жилось хорошо. И старалась полюбить ее мужа, к тому времени вернувшегося из лагеря живым и невредимым. Мама Бронислава отличалась педантичностью и перфекционизмом. Она всегда очень хорошо меня одевала и сама шила мне платьица и юбки. Ей хотелось пройтись со мной по городу, чтобы все увидели и похвалили меня, и удивились, какая я хорошенькая и ладненькая. Дома у нее была вырезка из журнала с портретом Ширли Темпл[7], девочки с золотыми кудряшками. Для нее Ширли представляла собой модель для подражания. Ей хотелось, чтобы я танцевала, как Ширли, но убедить меня в этом ей так и не удалось. Но в любом случае мои локоны походили на локоны Ширли. Когда мы шли на прогулку, она представляла меня подругам как свою маленькую Ширли Темпл. Меня все это не интересовало, но я старалась соответствовать: улыбалась и без комментариев принимала комплименты ее подруг.

А вот в играх с ребятами я преуспевала. В прятках меня не мог обставить никто. В этом смысле лагерь оказался учителем что надо. Там я научилась исчезать на глазах у всех, пролезать в любые щели, становиться невидимкой и целыми часами не показываться из своего убежища. Я заметила, что кошки, если их что-то сильно пугало, тоже забивались в самые немыслимые места и оттуда наблюдали, что происходит, никак себя не обнаруживая. Я поступала точно так же. В сущности, вся прелесть пряток для меня заключалась в том, чтобы найти место, где чувствуешь себя в безопасности и можешь наблюдать за всеми, а тебя не видит никто, и никто не знает, где ты.

Однажды я решила спрятаться в густом кустарнике сразу за нашим двором. Залезала я туда очень осторожно, стараясь не оставлять за собой никаких следов. Ребята принялись меня искать, но найти не могли. Им это надоело, и они обо мне позабыли. А я не стала выходить из своего убежища. Даже и не собиралась. Мне вспомнилось, как в барак приходил доктор Менгеле, чтобы забрать кого-нибудь из нас в лабораторию. Я тогда забивалась под нары и заползала к самой стенке. Увидеть меня было невозможно. Я закрывала глаза и мысленно начинала разговаривать с мамой. «Они меня не найдут, – говорила я, – я выдержу ради тебя». И в надежном убежище среди кустов я тоже тогда закрыла глаза и стала с ней говорить: «Не может быть, чтобы ты умерла. Ты обязательно мня найдешь, и мы вернемся домой вместе».

Уже ближе к вечеру я услышала, что меня зовет мама Бронислава. Она явно волновалась, потому что с самого обеда меня не видела, и никто не знал, где я. И тогда я решила выйти и пойти ей навстречу. Она меня обняла, а я сказала: «Не надо так за меня волноваться. Я просто играла с ребятами в прятки».

Пришло время мне идти в начальную школу. Но для этого меня надо было зарегистрировать и внести в списки жителей города. В это же время мама Бронислава решила меня покрестить. Уже потом, выстроив одно за другим дальнейшие события и то, что с ними связано, я пришла к выводу, что она знала обо мне гораздо больше, чем я думала. Например, что моя мама была католичкой и вся моя семья тоже.

Священнику Освенцима она без колебаний заявила, что я родилась в католической семье, а потому должна причаститься Святых Даров. Она была глубоко верующей, и ее муж тоже. По крайней мере, они так утверждали. Их вера отличалась строгостью, что и их самих делало людьми строгими, с твердыми моральными принципами. Самого причастия я не помню. После него я получила другое имя, и под этим именем меня зарегистрировали в списках горожан: Лидия. С этого дня я официально стала Лидией, а для всего Освенцима – «Лидией из лагеря».

Я не протестовала против этих перемен. Моя приемная мама так решила, и я подчинилась. В конце концов, Лида или Люда – невелика разница. Но после крещения я стала ее настоящей дочерью. Я получила имя, которого у меня не было в лагере. Я получила другую фамилию. Я стала полькой. У меня теперь не осталось русских корней. В то время, когда война уничтожила все архивы и разлучила многие семьи, по-другому было нельзя. Моя настоящая семья не подавала о себе никаких вестей. Для всего Освенцима мои родители исчезли. Мне не оставалось ничего другого, кроме как интегрироваться в новое сообщество.

Но прошлое, и не только мама, все время жило во мне. Это быстро обнаружилось в школе. Однажды на переменке я решила затеять какую-то игру и позвала к себе ребят. Учителя в этот момент за нами не следили, они о чем-то болтали, не обращая на нас внимания.

– Шнелле! Быстрее! – Этот немецкий приказ вдруг сорвался у меня с губ, причем я даже не заметила и не отдала себе отчета.

«Шнелле!» Именно так кричали эсэсовцы, когда выстраивали нас возле барака, а доктор Менгеле отбирал кого-нибудь для экспериментов, или когда разделяли депортированных на тех, кто пойдет в газовую камеру, и тех, кто пока останется в живых. Одноклассники быстро включались в игру. Они не знали, что означает это слово, но подчинились и встали в шеренгу, а я, держа под мышкой палочку, как будто это кнут нашей надзирательницы, расхаживала перед ними и всех оглядывала инквизиторским взглядом. Я всматривалась в их лица и обводила палочкой одно за другим, приподнимая ребятам подбородки. Я спрашивала их имена, откуда они и сколько им лет. Потом объясняла, что им нельзя даже дышать, ибо каждое неверное движение может иметь смертельные последствия. А из тех, кто ведет себя плохо, половина отправится в печь крематория.

– Вы что, не видите дым над трубой? Вот куда пойдет половина из вас. Но сначала вас убьют в газовой камере. А ваши тела сожгут. И от вас ничего не останется. Только пепел и зола, та, что сейчас у вас под ногами.

Кто-то из ребят засмеялся, остальные молчали. Тогда я приняла решение.

– Пусть некоторые из вас выйдут на шаг вперед, ко мне. Они должны умереть.

– Что здесь происходит? – с тревогой прозвучал у меня за спиной голос учительницы.

Я обернулась и увидела, что и она, и ее коллеги смотрят на меня с испугом. Игру они немедленно прекратили, отвели меня в сторонку и спросили:

– Чем это ты занимаешься?

Потом позвали маму Брониславу и все ей рассказали. Она сразу увела меня домой. Дети, конечно же, тоже рассказали про эту игру родителям. И началось настоящее светопреставление. Они решили, что я опасна, что я могу обучить детей становиться убийцами. Мама Бронислава пришла в ярость.

– Ну и что прикажешь мне с этим делать? – спросила она. – Все, что было в лагере, давно исчезло, его не существует.

И как следует меня наказала.

Я, как всегда, безропотно приняла ее решение, да и наказание тоже. Меня оно не затронуло. Я ничего не боялась. Ведь я Лидия из лагеря. Я прошла через ад. И вышла оттуда живой. Шнелле! Шнелле! Крики немцев весь день эхом отдавались у меня внутри. Только потом я пойму, что лагерь воздействовал на меня гораздо сильнее, чем я сама догадывалась. Это не означает, что из жертвы я превратилась в палача. Такого быть не могло. Просто слова палачей приросли ко мне, как вторая кожа. Они стали частью меня, хотела я этого или нет.

Единственное, что не приросло ко мне из лагерной жизни, так это злоупотребление властью. И учителя быстро это заметили. Приемная мама всегда давала мне с собой сладкую булочку. И если раньше я старалась быстрее все съесть и ни с кем не делиться, то теперь я делила лакомство на всех, кто хотел попробовать. Я узнала радость, которой не знала раньше: радость поделиться с друзьями. Может быть, этому, сама того не сознавая, научила меня мама. Если она находила какую-нибудь еду, то разу приносила мне, сама оставаясь голодной. Видимо, это сидело во мне, а в школе проявилось. Мама Бронислава была этим очень довольна, хотя и говорила мне: «Смотри сама не останься ни с чем».

В холодное время года я часто опаздывала в школу. Зимы в Польше бывают суровые. Выпадает много снега. А меня снег манил неудержимо. Прежде чем войти в школьную дверь, я взбегала на вершину небольшого холма возле школы. В этот момент мой портфель превращался в санки. Я много раз съезжала с холма к самому подножию и зачастую являлась в класс мокрая насквозь. По счастью, школьные учительницы, хоть и отличались строгостью, хорошо знали, что такое лагеря смерти, и были знакомы с моей историей. Поэтому они старались меня не ругать, а быстро раздеть и повесить мою одежду сушиться на печку. Они понимали мою непоседливость и старались с ней уживаться. Совсем как мама Бронислава.

Я была счастлива, что у меня тоже есть мама. В компании одноклассников я называла ее «мамочка», а ее мужа «папа». Он мне очень понравился. Но больше всего мне нравились моменты, когда он сажал меня на плечи и мы вместе шли гулять. А шли мы к реке. В чистейшей прозрачной воде рыбы было полно. Мы закидывали удочки и ждали. Как здорово, когда поплавок ныряет в воду и ты вытаскиваешь рыбку! Именно в такие беззаботные дни я ощущала себя в семье. Я никогда не забывала мою маму Анну, папу Александра и брата Михаля. Однако со временем они расплывались в памяти, а тоска душила все слабее.

С нами на речку всегда ходили и другие ребята, и мы целые дни проводили на воздухе. Освенцим довольно быстро стал для меня тем местом, где мне было хорошо. Моим домом. Случалось, что мама Бронислава шила одежду и раздаривала ее другим детям. Когда я это замечала, то очень ревновала.

* * *

Жизнь в послевоенном Освенциме неминуемо должна была свести счеты с двумя лагерями смерти: с Аушвицем, с одной стороны от города и с Биркенау – с другой. «Мой» лагерь, Биркенау, после освобождения остался на месте, и судьба его была расплывчата. Никто не знал, что с ним делать. Открытые ворота никто не охранял. В то время еще не возникла потребность сохранить его как память, как назидание потомкам. Зло было еще слишком близко, чтобы можно было его переварить и говорить о нем. И лагерь пока оставался, как был, со своими бараками, с колючей проволокой по периметру и с развалинами крематорских печей. Остались рельсы, возле которых депортированных разделяли на две шеренги: одна для смертников, другая для тех, кого пока оставляли в живых. Теперь в лагере было пусто и тихо, снег заносил протоптанные узниками и эсэсовцами тропинки. Если не считать разбитых печей крематория, панорама оставалась та же. Деревья и луга отделяли лагерь от Вислы, до которой мечтали дойти все узники. Для них она означала освобождение, избавление от немцев. Лагерь, это выпотрошенное чудовище, был все еще на месте.

Мой дядя, брат мамы Брониславы, владел участком земли возле Биркенау. Там у него стоял домик. Время от времени мы с ребятами приходили к нему. Перелезть через ограду в лагерь было минутным делом. Но вначале я не решалась. Издали был виден мой барак, где я провела столько жутких месяцев. Он меня притягивал и в то же время пугал. Пока я не услышала, что ребята зовут меня изнутри:

– Лидия, ну, ты идешь или нет?

Похоже, они успели хорошо изучить это место. Оказалось, что я была единственной девчонкой в Освенциме, кто ни разу после освобождения сюда не приходил. Для других это было место, где никто не мешал играть или прятаться, пока взрослые выносили все, что попадало под руку.

Я перелезла через проволоку и вошла. Ребята звали меня играть вместе с ними. Лагерь непреодолимо притягивал. И постепенно он стал и для меня близким и знакомым местом. Я облазила его вдоль и поперек. Заходила во все бараки, и в мой тоже. Прикасалась к рисункам, что оставляли на стенах дети. Носилась по коридорам, запрыгивала на нары, где раньше могла только сидеть неподвижно, раскачиваясь взад и вперед. Неприятное ощущение прошло быстро, и бараки меня больше не пугали. Особенно мне нравилось взбираться на сторожевые вышки и смотреть вниз, оглядывая все, как немецкие часовые.

Здесь было здорово играть в прятки. Надо сказать, что и тут я все время оказывалась в победителях. Я умудрялась спрятаться в таких местах, о которых никто не мог догадаться. Ведь все время, проведенное в лагере, я только и делала, что пряталась. Я нашла ту тропинку, по которой мама пробиралась ко мне в барак. Мне казалось, что я вижу юную Анну, которая делала все, чтобы я выжила. Иногда я забредала до самых печей. И до рельсов, где я видела дедушку, бабушку и Михаля в последний раз. А потом сразу возвращалась к ребятам. Слез у меня не было. Была только огромная жажда жить.

Конечно, я помнила зимние холода. Но сейчас было лето, и вокруг бараков росла трава и дикие цветы. Солнце отогрело землю. Казалось невероятным, чтобы здесь было столько света, чтобы так буйно расцвела жизнь. А природа просто взяла и безучастно отсекла все лишнее. Там, где стоял запах горелого мяса, она отвоевала свои территории и теперь властвовала безраздельно. Для ребят я стала кем-то вроде экскурсовода. Я объясняла им, кого содержали в бараках, для чего нужны были смотровые вышки, самая большая вышка у входа, рельсы, по которым прибывали грузовые поезда. Вместе с ними я заново проживала все, что было со мной, и для них действительно становилась первым и главным свидетелем. Я рассказывала им, как мог рассказывать ребенок моего возраста. Просто и начистоту. Дети не умеют делать скидок. Они говорят правду о том, что знают, что видели сами и что сами пережили.

Может, именно поэтому, когда меня сейчас спрашивают, стоит ли водить ребят в Биркенау и в другие лагеря смерти, я отвечаю – да, стоит. Я знаю, что многие родители предпочитают привести туда своих детей, когда те станут взрослыми, и с уважением отношусь к такому решению. Это их выбор. Но в то же время я думаю, что и детям помладше не будет большого вреда узнать, что же там в действительности происходило. Напротив, это поможет им понять, в какую пропасть человек может сам себя загнать. До какого уровня жестокости может пасть. В лагере жили такие же дети, как и они. Им довелось заглянуть злу в лицо, и они должны заставить его заплатить по счетам. Теперь им нечего бояться, но долг остальных – помнить. Эта память и это знание может решить судьбу будущих поколений. Мне вовсе не кажется, что рана, нанесенная антисемитизмом, затянулась. Его зерна до сих пор прорастают в нашей Европе. Чтобы весь этот ужас не повторился, нам нужны люди, которые могли бы укрепить в общественном сознании умение критически смотреть на вещи и умение противостоять тем, кто разжигает ненависть и разобщенность. Люди, которые умели бы принимать любые различия между народами и были бы посланниками любви и жизни. Чтобы сформировать граждан с такими свойствами ума, души и характера, их надо воспитывать с детства. Причем не только рассказывать, но и показывать. Я думаю, что посещение Биркенау в раннем возрасте станет для них сторожевым пунктом: не ходи этой дорогой, здесь смерть! Станет свидетельством без обмана.

Недавно меня поразили слова еврейской писательницы Эдит Брук[8]. Она рассказывала, как через много лет после депортации вернулась в свою родную деревню в Венгрии. Было это в восьмидесятые годы. Ее пригласили посетить местную школу. Все ребята носили красные банты – тогда еще в Венгрии правящей партией была коммунистическая. Дети прочитали вслух отрывок из ее книги, посвященной как раз холокосту, а потом она задала классу вопрос:

– А вы знаете историю своей деревни?

С одной из парт поднялась девочка и ответила:

– Здесь возле кладбища жила одна богатая еврейка. Однажды к ней пришли какие-то люди (видимо, девочка не знала, кто были эти люди) и велели ей убираться вон.

После этого Брук сказала в своем интервью:

– Вот чему они научили детей. По сути дела, ничему. Никто из них не знал, что нас преследовали и увозили в Германию. А «какие-то люди» были немцы, и целью этих немцев было наше уничтожение. Поэтому неудивительно, что сейчас в Венгрии евреев могут оскорблять на улицах. Все жуткие истории про богатых евреев, которые контролируют весь мир, снова возвращаются в обиход. И снова возвращается жестокий антисемитизм. Я написала эту книгу, потому что гораздо важнее разбудить память сегодня, чем шестьдесят лет назад. На Европу снова наползает черное облако.

Сегодня многих бараков в Биркенау уже не существует, их разобрали. Они послужили строительным материалом для домиков, что окружают лагерь, и в их числе домик моего дяди. Поляки возвращают себе то, что немцы отняли у них когда-то, разбирая и разрушая их дома, чтобы построить бараки для узников. По счастью, из лагеря не все вынесли и разобрали. Большая часть строений уцелела. В их числе и мой барак: там я нашла рисунки, сделанные на стенах, наверное, депортированными евреями, которых привезли из Варшавы незадолго до освобождения. Он все еще хранит затхлый запах смерти и приметы заточения, которые навсегда останутся самой мрачной страницей моей жизни.

* * *

Пятидесятые годы в Освенциме прошли хорошо и спокойно. Машин в городе не было. Люди жили бедно, но никто не печалился. Иногда из Кракова повидаться со мной приезжала моя крестная. Муж всегда привозил ее на машине. Когда они приезжали, весь город сбегался посмотреть на этот автомобиль, будораживший воображение и вызывавший несбыточные мечты.

Здесь все передвигались пешком или на велосипедах, а если в дорогу собиралось сразу много народу, то запрягали лошадей в повозку. Женщины много времени тратили на стирку. Мама Бронислава старалась одевать меня как можно лучше. Когда приезжал епископ, меня и еще одну девочку выбирали, чтобы мы встретили его на лестнице у входа в церковь с цветами. Мама Бронислава смотрела на меня с гордостью: я была ее маленькая принцесса.

Все жили очень дружно. Особого богатства ни у кого не было, последствия войны все еще сказывались. Но все делились друг с другом, чем могли: мукой, сахаром, яйцами.

Я совсем недавно прочла одну фразу Эмили Дикинсон[9], которая, пожалуй, лучше всех описала это время: «Можно ли объяснить, как вырастить или воспитать ребенка, или это непередаваемо, как мелодия или магия?» Думаю, она права: годы моего детства в Освенциме были непередаваемы, они действительно прошли как некий магический ритуал.

Мои приемные родители были очень религиозны, и по утрам мы все вместе молились за столом перед завтраком, а по вечерам – стоя на коленях перед статуей Мадонны. Как они пожелали, я росла в католической вере, всегда помня, что мои настоящие родители тоже были католиками.

Я никогда не рассматривала католицизм как принадлежность к сообществу, которое существует отдельно от других или чем-то лучше этих других. Мне он дал возможность постичь разницу с той идеологией, что насаждалась в лагере. Христианство призывало к сочувствию и состраданию, к любви к ближнему, оно проповедовало Евангелие блаженства, где все равны в глазах Господа. В этом и состояла моя вера, я и сейчас еще стремлюсь о ней свидетельствовать, рассказывая о том, что ей противоречило: об ужасах нацизма и его губительной человеконенавистнической сущности.

Из всех детей, с которыми я играла, мне особенно нравилась одна девочка. С ней я чувствовала себя как-то по-особенному хорошо. Звали ее Луиза. Она была еврейка, но больше о ней никто ничего не знал. Мы обе прошли через лагерь и познакомились в Биркенау. Помню, что она тоже сидела с нами на нарах, раскачиваясь взад и вперед, как и мы, сопротивляясь окружавшему нас ужасу. Ее, как и меня, удочерила семья, которая жила недалеко от нас. Мы были ровесницами и много времени по вечерам проводили вместе. Однажды после школы я спустилась во двор, надеясь обнаружить ее там. Она и вправду была там, но не одна. Она сидела на коленях у молодой женщины, которую я раньше никогда не видела. Женщина гладила ее по голове, а Луиза чуть смущенно улыбалась. На несколько минут я застыла на месте и не могла оторвать глаз от этой сцены.

Я поняла, что эта женщина – биологическая мать Луизы. Она искала ее и нашла. Кто знает, из какой далекой страны она приехала. Но она приехала. Пересекла границы, преодолела трудности и препятствия, но нашла свою дочку.

Их объятия указали в моей душе дорогу, значение которой я понять не могла. Я вдруг расплакалась, сама не зная почему, и тихо задала себе вопрос: «А моя мама за мной не приедет?»

За разъяснениями я явилась к маме Брониславе:

– Почему мама Анна не приезжает и не ищет меня?

И обрушила на нее целый поток несправедливых и жестоких слов девчонки с подстреленной душой:

– Ты злая, некрасивая, а моя мама Анна очень красивая, у нее длинные волосы, она совсем не такая, как ты.

Мама Бронислава расплакалась и ответила, что это я злая и скверная девчонка, что у меня нет чувства благодарности. А потом сказала, видимо, чтобы душа моя смирилась:

– К сожалению, твоей мамы нет на свете!

На самом деле я вовсе не была неблагодарной, просто рана от разлуки с матерью затягивалась с трудом. Мама жила в глубине моего сознания. Но было и кое-что еще. Что бы там мне ни говорили о ее смерти, я знала, что она жива. Перед самым возвращением из лагеря я нигде не видела ее мертвого тела. Рядом с детским бараком высилась целая гора трупов, но я не помню, чтобы среди них узнала ее. Конечно, в той немыслимой неразберихе, что творилась вокруг, тогда невозможно было хоть кого-нибудь опознать по лицу, и поэтому во мне поселилась уверенность, что она жива, что ее увезли с последней партией узников. А мне сказали, что она погибла, просто потому, что не знали, что сказать. На самом деле она жива. Я только не могла понять, почему она не приехала за мной.

Время шло, и о маме Анне говорили все меньше. Но по едва заметным признакам я догадывалась, что факт ее гибели – всего лишь предположение и пожелание мамы Брониславы, а не доказанная истина. И вместе с этим я понимала, что если она жива, то я сама должна что-то предпринять, чтобы найти ее. Но это было нелегко.

В доме постоянно держали включенным радио, и однажды я услышала программу, где транслировали обращения семей, потерявших своих близких во время холокоста. Они думали, что кто-то мог остаться в живых, и хотели их разыскать. Как знать, может, когда-нибудь среди этих голосов я услышу голос мамы Анны? Я все чаще стала сама включать радио в надежде, что однажды моя мечта станет реальностью.

Однажды к нам в дверь постучали. Мама Бронислава пошла открывать. Это оказалась соседка, которая сразу заговорила с мамой, понизив голос. Я тихонько подошла поближе, чтобы они меня не заметили. Мне удалось разобрать только несколько слов, от которых у меня перехватило дыхание:

– По радио только что объявили, что кто-то разыскивает твою Лидию, – говорила соседка.

Мама Бронислава ничего не ответила, только знаком попросила ее замолчать и уйти.

Теперь я знала правду. Кто-то меня разыскивает. Я не была уверена, что это мама Анна, но в любом случае кто-то обо мне спрашивал. Однако жизнь моя шла, как и раньше. Теперь, когда я думаю об этих днях, мне и в голову не приходит в чем-то упрекать маму Брониславу. Задним числом я даже ее оправдываю: она боялась меня потерять. Но в те дни я думала только об одном – как бы связаться с теми, кто меня разыскивает. Надо быть внимательной, как следует настроить антенны, потому что рано или поздно они меня найдут. Дома я держалась с обычным почтением и послушанием. Но иногда впускала в голову нехорошие мысли, и прежде всего, те слова, что я бросила маме Брониславе:

– Ты противная, а моя мама была красавица!

Проходили месяцы, потом годы, и я из малышки превратилась в девочку-подростка. Я помогала по дому, делала уборку, уже бегло говорила по-польски и считала себя полькой. О маме Анне мне больше ничего не удалось узнать. Временами я уверяла себя, что в той радиопередаче речь шла вовсе не обо мне. Может, разыскивали совсем другую девочку, а соседка ошиблась. Однажды, войдя в комнату мамы Брониславы, чтобы навести порядок, я увидела, что из стопки белья в открытом ящике комода высунулся конверт с печатью Международного Красного Креста. Не раздумывая, я взяла его. Он был открыт, и внутри лежал какой-то листок с той же печатью. Я прочла несколько написанных там строчек и почувствовала удар в сердце: это был запрос, не живет ли в нашем доме девочка по имени Людмила Бочарова. Людмила – мое русское имя, а Бочаровы – фамилия моих настоящих родителей. Живы ли мои мама Анна и папа Александр, там написано не было. Там больше вообще ничего не было написано. И было непонятно, кто именно меня разыскивает. Но кто-то разыскивал. Этого мне было достаточно.

Я быстро положила письмо на место и вышла из комнаты. Когда вернулась домой мама Бронислава, я ничего ей не сказала. Я боялась, что она рассердится, а ссориться мне не хотелось. Достаточно было знать, что кто-то меня ищет, и надеяться, что мама Анна жива. Вечером, уже лежа в постели, я думала о ней и мечтала о том дне, когда смогу ее увидеть и обнять. Рано или поздно это должно случиться. Мне было всего четырнадцать лет, и, несмотря на богатый жизненный опыт прошлого, сил у меня хватало только на то, чтобы мечтать. Я не забывала, как многим обязана маме Брониславе, взявшей меня к себе в дом после лагеря. В этом доме мне было хорошо. Маленький городок Освенцим стал теперь моей семьей. Если я уйду отсюда, то куда мне идти? В Белоруссии мы жили в лесах. И если моя мама жива, то где она?

В школе нам рассказывали, что Белоруссия стала частью Советского Союза и ею руководит Сталин. Западную и Восточную Европу разделяет теперь «железный занавес». И проникнуть за него невозможно. Никто из тех, что находятся со стороны России, не могут попасть по другую его сторону, разве что тайком. Общение невозможно. Польша, которая после войны перешла от власти нацистов к власти коммунистов, теперь находится под властью России. Ни одна из стран, попавших по ту сторону «железного занавеса», не обладает свободой. Значит, мы этой свободой тоже не обладаем. Я рассуждала так: если моя мама жива, то найти ее в таких условиях – дело невозможное. Может быть, поэтому и подключился Красный Крест. Может быть, поэтому тот, кто меня ищет, и обратился в международную организацию, стоящую вне политических партий. Я начала понимать, в каком мире живу и в какой ситуации оказалась. И прежде всего, стала собирать и изучать информацию. Окружающая меня политическая ситуация теперь казалась мне ясной и сложившейся.

В какой-то мере мне помогли школьные друзья. Я уже не была маленьким ребенком. Это именно они удивлялись, почему я не разыскиваю свою маму. Они знали меня как Лидию из лагеря. Они знали мою историю и знали, что мама Бронислава мне не родная. «Почему же ты ничего не предпринимаешь?» – спрашивали они и, чтобы подхлестнуть меня, дали мне несколько адресов службы поиска в Польше. По этим адресам можно было пройтись и оставить свое имя и координаты, а потом проверить, ищет ли тебя кто-нибудь в других районах Польши или в таких же учреждениях других стран. Действовать я решила тайком от мамы Брониславы. Мне не хотелось, чтобы она испугалась и подумала, что я хочу от нее уйти. Мне вовсе этого не хотелось. Мне нужно было узнать, что сталось с моей мамой Анной, только и всего. Если она жива, я хотела обнять ее.

В поисковом бюро Кракова, соседнего с Освенцимом большого города, мне посоветовали написать в Международный Красный Крест, офис которого находился в Гамбурге. Снова Красный Крест. Возможно, это был верный путь. В качестве адреса, по которому меня можно найти, я оставила адрес поискового бюро. Прошло несколько месяцев, и я вдруг получила первый ответ. Это была телеграмма, в которой говорилось, что поиски начаты. Я очень обрадовалась, что в Германии кто-то озаботился моим запросом и захотел помочь незнакомой белорусской девчонке, потерявшейся в Польше.

Я столько лет прожила, подозревая, что мама не погибла. Теперь я знала, как в этом удостовериться.

Маму Брониславу не так-то легко было провести. Она умела читать мои потаенные мысли и угадывать то, что мне казалось надежно спрятанным. Она понимала, что я чем-то очень занята, проследить за мной для нее труда не составляло. И однажды она подошла ко мне и напрямую сказала:

– Я знаю, чем ты занята.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все. Значит, хочешь меня бросить?

– Нет. Я просто хочу узнать правду.

Мы помолчали, не зная, что сказать. Она первая решила разбить лед:

– Почему же ты мне ничего не сказала? А ведь я могла тебе столько всего рассказать. Теперь, когда я знаю, что ты не собираешься меня бросить, все будет намного проще.

Мы обнялись, и мне стало гораздо легче. Она меня разоблачила, но спокойно приняла мое решение все узнать. Я всем сердцем хотела обнять маму или хотя бы узнать, что с ней. Но в то же время я чувствовала, что не могу уехать из Польши, потому что лагерь, а потом и Освенцим каким-то таинственным образом сделали меня своей. Я верю, что мама Бронислава скрывала от меня все, что касалось мамы Анны, и объявление по радио, и конверт, лежавший в стопке белья, только по одной причине: она боялась меня потерять. И не потому, что не хотела выяснить правду. Она действительно долгие годы боялась, что когда-нибудь останется совсем одна.

А теперь она стала помогать мне с Красным Крестом. Перешла на мою сторону. Она шла со мной, когда требовалось сделать фотографию моего черепа, уха или выслать им образец крови. В Гамбурге все хотели сделать точно, ошибок им не нужно.

Прошли еще несколько месяцев. Ожидание слишком растянулось, и я уже начала отчаиваться. И как раз в тот день, когда я решила, что все пропало, мне пришло письмо из Гамбурга. Прежде всего, Красный Крест сообщал мне, что следы моего брата Михаля оборвались в Биркенау. А потом я прочла слова, от которых прервалось дыхание: «Вы неверно думаете, что ваша мать погибла. Она жива, живет в Советском Союзе и все эти годы тоже лихорадочно ищет вас, и для того, чтобы идентифицировать, повсюду сообщает, где у вас татуирован лагерный номер».

Вот как, в сущности, обстояло дело: они разыскали в специальных архивах информацию о том, что моя мать Анна была переведена из лагеря в Аушвице в лагерь в Берген-Бельзене и уже оттуда была освобождена. Затем ее искали через русский Красный Крест и, наконец, нашли.

Я не знала, что и сказать. Мною овладели противоположные чувства. Ну вот, я прочла это письмо. Но передо мной встал вопрос: если мама действительно жива, почему она не сделала всего, чтобы найти меня? Может быть, я ей не нужна? Может, она не любит меня, как я ее люблю?

6

Жизнь в Польше после освобождения была нелегкой. Но что она была такой же нелегкой и в соседних странах, в том числе и в Советском Союзе, я поняла, только когда повзрослела.

Ужас войны не кончился в 1945 году. К сожалению, он продолжался. Разгром немцев не сулил сценариев райской жизни, а для определенной части Европы сценарии были темны и сулили страдание. И средоточием этого стали Центральная Европа и Советский Союз. Красная армия освободила людей из немецких лагерей, но в то же время ограничила свободу поляков: вернувшись на родину, они утратили возможность передвигаться по миру, путешествовать. Случалось, что тех, кто не желал подчиняться новому режиму, отправляли в другие лагеря, такие, как советский ГУЛАГ. Там тоже царили отчаянье и смерть. А в повседневной жизни поселилось притеснение. Коммунистические режимы в странах, окружавших Советский Союз, обязывали всех уважать новые порядки и беспрекословно им подчиняться. После тени Гитлера над Центральной Европой нависла тень Сталина, тень Москвы. Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария оказались во власти нового кошмара.

Самые большие квартиры Москвы и Санкт-Петербурга переделали в общее жилье. То же происходило и в других городах. Многие дома были экспроприированы, как и в Освенциме незадолго до строительства лагеря смерти. Однако в Советском Союзе их не разрушали, а «уплотняли». Такие квартиры называли «коммуналками», и задуманы они были для того, чтобы жилье стало более доступным для тех, кто после войны остался вообще без жилья. Прежним владельцам оставляли только одну комнату на семью, в остальные комнаты кого-нибудь вселяли. Кухня, ванная и туалет становились зонами общего пользования. Советская идеология изменила повседневную жизнь целого поколения. Бедность и нищета день за днем становились нормой жизни для многих.

Режим резко осуждал любое проявление роскоши. Благополучие себе позволить было нельзя. Экономический бум, начавшийся за границей, в Европе, рассматривался как абсолютное зло. Людям хотелось подняться по социальной лестнице, достичь иного уровня жизни, но колпак режима блокировал любую инициативу. В этой части мира места для мечты не было. К тому же было очень плохо с продуктами. Для тех, кто пережил все лишения лагерей смерти, жизнь в Советском Союзе и в странах, его окружавших, воспринималась как злая шутка, хотя и было очевидно, что ничего общего с немецкими лагерями она не имела.

Когда мама вернулась в Советский Союз, она была истощена и обессилена. При росте 174 сантиметра она весила 37 килограммов. Однако после нескольких недель интенсивного лечения все-таки решила поехать в Освенцим и найти меня. Первое, что она сделала, это обратилась в архивы Красной армии, чтобы узнать, все ли дети из Биркенау отправились в сиротские приюты Советского Союза. В это же время чудесным образом нашелся мой отец. Как и все супружеские пары, они договорились, что если выживут, то встретятся в условленный час в Минске возле памятника. И они действительно встретились. И вместе начали разыскивать меня по всем сиротским приютам страны. Однако поиски ни к чему не привели. Разочарованные, они решили отправиться в Донецк, где остановились у родителей отца. Здесь неудачи и неприятности не прекратились. Советский режим заподозрил, что мама стала нацистской шпионкой, поскольку посчитал, что просто так выжить в лагере она бы не смогла. Но она не отступилась. Опровергнув все обвинения, она продолжила поиски. Она разослала запросы в движение Красного Креста и Красного Полумесяца и попросила помощи. Единственным средством, чтобы меня опознать, могла послужить лагерная татуировка с номером 70072. Однако годы шли, а никаких известий она не получала.

* * *

Первая телеграмма от мамы пришла, когда я уже была совершеннолетней. Она спрашивала, где я и кто взял на себя заботу обо мне после лагеря. Телеграмма была короткая, всего несколько слов. Но от этих нескольких слов у меня перехватило дыхание. Я ожидала длинного письма с объяснениями и рассказами, а получила две короткие фразы с запросом об информации.

Ответить на запрос было легко, но в первый момент я не знала, что отвечать. Я не была уверена, что телеграмму действительно прислала моя мама, та, что растила меня в Белоруссии и оберегала в концлагере Биркенау. И я спросила себя, действительно ли она старалась меня найти? Когда я искала ее, мне ведь, в конце концов, удалось ее найти, удалось встряхнуть Красный Крест, чтобы они нашли для меня известия о ней. А она что для этого сделала? Почему ни разу не вернулась в Польшу? Почему не сдвинула горы, чтобы узнать, что со мной сталось и как я теперь живу? Почему молчала столько лет?

Меня мучили сомнения и даже некоторая досада. Мама Бронислава меня вырастила, любила меня. Почему же, несмотря на все трудности на границах, мама Анна ни разу не попыталась приехать в Биркенау? Конечно же, она знала, что лагерь был освобожден и многие из тех, кто там оставался, выжили. Почему же она ничего не предприняла? Что ей помешало?

Мои друзья в Освенциме призывали меня видеть в ситуации только положительную сторону.

– Ты нашла мать, – говорили они, – как же не радоваться?

Все старались подбодрить меня. А я чувствовала себя растерзанной на куски. Преданной. В Биркенау мама Анна делала все, чтобы я выжила, но потом, когда война кончилась, осталась вдали от меня. Почему? Разве мать может позабыть о своей дочке?

Мама Бронислава тоже очень переживала. Тревожилась она не о маме Анне, а обо мне. Она понимала, что угроза разлуки со мной, от которой она столько лет пыталась избавиться, теперь стала вполне реальной: родная мать могла увезти меня. Она имела на это право. Единственное, что можно было сделать, чтобы этого не случилось, это выдать меня замуж за гражданина Польши, и сделать это раньше, чем я окажусь в Советском Союзе.

Артур Максимович был моим ровесником, соседом по дому, и его мать дружила с мамой Брониславой. Они обе вдруг решили, что Артур вполне мог бы заниматься со мной математикой. У меня с этим предметом были проблемы, а он учился хорошо и мог бы мне помочь.

Артур был хороший парень, и проводить с ним время было очень приятно. Я догадывалась, что нравлюсь ему, но мне сначала и в голову не приходило, что он захочет со мной обручиться. Думаю, что инициатива принадлежала нашим матерям. Когда же я все поняла, то не стала возражать и позволила, чтобы все шло, как им хочется.

А что я могла сделать? В Освенциме, как и во всей Польше, браки по взаимной договоренности были нередки. Эту практику одобряли многие. Я тоже одобрила.

Вскоре состоялось бракосочетание. Надо было спешить. Мама Анна была уже близко. Несмотря на то что пересечь «железный занавес» было очень сложно, особенно с восточной стороны, момент нашей встречи приближался. И мама могла потребовать, чтобы я уехала из Польши.

Я мало что помню из тех недель, когда считалась невестой. Кроме тех часов, что мы с Артуром проводили за книгами, мы фактически не встречались. Не было ни ласки, ни поцелуя, ни разговора, способного разбудить во мне чувство к мужчине, за которого я собиралась выйти замуж. Скверно говорить об этом, но так уж оно было: я не была в него влюблена. Но именно он, Артур, стал тем мужчиной, с которым мне было суждено провести остаток жизни.

Как же случилось, что я пошла к алтарю без страха, без сопротивления? Я полагалась на силу своего духа. Это трудно объяснить, но в то время девочка, как я, попавшая в лагерь и выжившая, не могла протестовать. Не могла ни просить, ни требовать, ни на что-то претендовать. Она могла только подчиняться. И я подчинилась, хотя и прекрасно понимала, что Артур – не тот человек, который сможет сделать меня счастливой. Он будет хорошим мужем, и он им действительно был, но брак с ним не станет для меня дорогой к счастью. И дело не в моей покорности, а просто в реальном взгляде на вещи. С этого момента я стала Лидией Максимович.

Свадьба состоялась, когда мне, в декабре 1961 года, в день Святого Стефана, исполнился двадцать один год. День был холодный, совсем как в лагере в детстве. На улицах лежал снег. В белом подвенечном платье я чувствовала себя неловкой и неуклюжей. Все говорили, что я красавица. Может, так оно и было, я ведь похожа на маму Анну. Мама Бронислава сияла от счастья. Рышард, мой приемный отец, провожал меня к алтарю, надев свой единственный нарядный костюм. Я произнесла свое «да», стоя перед священником и Артуром. Я Лидия из лагеря. Я прошла через ад. Так что мне брак по договоренности?

Первые месяцы замужества пролетели быстро и, в общем, счастливо. Мы переехали в собственную квартиру неподалеку от квартиры приемных родителей. Наступила весна, и в апреле 1961 года Красный Крест сообщил, что моя мать Анна вскоре ожидает меня в Москве. Встреча пройдет при большом количестве прессы и станет исторической. Обо мне говорят все газеты, радио и телевидение. Для режима это был прекрасный случай показать, как Советский Союз заботится о своих потерянных детях и стремится собрать их под свою опеку.

Даже здесь, в Польше, раздавались голоса о близкой встрече. И совершенно неожиданно я оказалась в невообразимом вихре массового внимания. Казалось, что в обеих больших странах, в Польше и Советском Союзе, все только и говорили, что обо мне.

Я стала готовиться к близкой встрече, в которой, с моей точки зрения, заключалась какая-то тайна. Даже если Красный Крест и утверждал, что мама давно меня искала, я относилась к этому с недоверием. К сомнениям из-за долгого молчания мамы все эти годы примешивались сомнения, что ждет меня дальше, с этого момента. Конечно, после бракосочетания, в которое буквально втолкнула меня приемная мама и которое я безропотно приняла, никто не сможет силой увезти меня в Советский Союз. Возможно, я подсознательно приняла решение выйти замуж, потому что ощущала Польшу своим домом. Я все спрашивала себя: ну что мне делать в Донецке? Какую жизнь смогу я начать в далеком и холодном Советском Союзе?

День встречи наступил быстро. Я приехала в Москву на поезде вместе с мамой Брониславой и папой Рышардом. Они тоже очень волновались. Путешествие тянулось бесконечно. Почти все время мы молчали. Просто не находили слов для разговора.

Сердце у меня отчаянно билось. В памяти прекрасно сохранились глаза мамы Анны, но каким стало теперь ее лицо? В Биркенау я была маленькой девочкой, а теперь я взрослая женщина. Я приехала вместе с приемными родителями, мужем и верой в перст Божий, которая говорит мне, что я полька и всем сердцем хочу остаться в Польше.

Поезд, пыхтя, подошел к вокзалу. Я представляла себе тихую, задушевную встречу, где нет лишних людей и мы сможем вглядеться друг в друга и поговорить. Но когда двери вагона открылись на перрон, произошло то, чего я никогда себе не представляла. Перед лицом щелкали вспышки фотоаппаратов. Я была Лидией из лагеря, Людой мамы Анны. А тут весь Советский Союз, казалось, собрался, чтобы посмотреть, какой я стала, но прежде всего – обессмертить наше с мамой объятие.

Платформа была запружена людьми. Я никого из них не знала. Режим пожелал, чтобы этот день стал историческим. Не только Советский Союз, но и весь Запад должен отдавать себе отчет, насколько режим благороден. Его считают деспотическим и тоталитарным, а на самом деле он любит своих детей и хочет, чтобы они были счастливы, чтобы слезы сменились улыбками, а рыдания обратились в крики радости.

Мама Анна не выдержала напряжения. Наверное, она думала, что из вагона сейчас выйдет Люда, с которой она рассталась в лагере много лет назад и которую считала потерянной навсегда. Историки потом скажут, что в Биркенау эта малышка оставалась дольше, чем другие дети. Мама потеряла сознание даже раньше, чем успела заглянуть мне в глаза, и вокруг нее хлопотали санитары. Я спустилась по первым ступенькам и краем глаза увидела, как какую-то женщину уносили на носилках. Навстречу мне вышел только отец. Он был очень взволнован и плакал. Все люди вокруг были одеты в тяжелые пальто, шеи у всех закрывали теплые шарфы. У женщин шарфы закрывали головы, словно головные уборы. Светило солнце, но московская весна не спешила сменять зиму.

Фотографы продолжали снимать, журналисты пытались вытянуть из меня хоть какое-нибудь заявление. Я не забыла русский, но с трудом выстраивала сложные фразы. Приемные родители и представители правительства старались меня отгородить от толпы, хотя это и удавалось с трудом. Пресса и киношники были разочарованы: они не дождались наших объятий и поцелуев на платформе.

Маму перевезли в один из отелей в центре города. Меня сопроводили туда же. И только здесь, в представительском зале, через столько лет, встретились наши взгляды. Мама, плача, подошла ко мне и взяла мое лицо в ладони. Она закрыла глаза, а я, наоборот, широко раскрыла, не в силах ничего сказать.

– Люда, Люда, – повторяла она, – прошло столько времени…

Она ожидала увидеть свою маленькую девочку, а увидела взрослую женщину. Я действительно была Люда, только очень изменилась.

На самом деле возможности поговорить с мамой у меня не было. В гостиницу ринулись все журналисты, и их пригласили в представительский зал. Вместе с журналистами в зале присутствовали самые высокопоставленные представители власти Советского Союза. Им хотелось получить свою долю славы. И заодно поучаствовать в фотосессии. Часы понеслись в бешеном темпе. После объятий надо было ехать в Кремль. Я смотрела на маму Анну и понимала, что сейчас не время вглядываться друг в друга, сравнивать, вспоминать. Мама Бронислава следовала за нами, как тень. Ее постоянное присутствие всем говорило многое: я пока принадлежала ей.

Власти решили провезти меня по самым красивым местам Советского Союза, страны, которая должна была стать моей родиной, если бы меня не увезли в Польшу. Они явно хотели, чтобы я осталась здесь, но не знали, что брак, заключенный по инициативе мамы Брониславы, будет к тому серьезным препятствием.

В следующие дни поговорить с мамой Анной наедине было совершенно невозможно. Из Москвы нас сразу повезли в Ленинград, потом на самолете в Крым и на Кавказ. На этом маршруте нас сопровождали разные журналисты. Ведущие газеты страны пестрели заголовками с моим именем, обо мне говорили радио и телевидение. Я была сенсацией.

Власти без моего ведома уже распланировали мое будущее. Они предлагали остаться в их стране и поступить в университет. Я смогу жить и учиться, где захочу, а они позаботятся, чтобы мои желания осуществились. Не будет никаких экономических проблем: они все оплатят сами. Мама Анна шла за мной по пятам, надеясь улучить удачный момент, чтобы поговорить. А я медлила, не отвечала на предложения властей, отвечала вопросом на вопрос или вообще уклонялась от ответов.

Наконец, через несколько дней меня на поезде привезли в дом мамы Анны. Здесь нас тоже ждал большой праздник. Весь город вышел на улицы, всем хотелось меня увидеть. На вокзале меня встречал оркестр и приветственные плакаты. Дома меня заново познакомили с моей семьей. Оказалось, что у меня есть две сестренки-близнецы, родившиеся в 1947 году. Одну из малышек хотели назвать Людмилой, но мама Анна воспротивилась изо всех сил. Она чувствовала, что я жива. И не позволила, чтобы еще одну ее дочь назвали моим именем.

Здесь мы с ней наконец-то смогли поговорить. Я не утаила ничего, сказала обо всем, что чувствовала и чувствую. Сказала, что рассердилась на нее, спрашивала, почему все эти годы ей не пришло в голову приехать в Польшу. Ведь она оставила меня в Польше, и если я выжила, где же еще она могла меня найти?

Мама Анна плакала и улыбалась сквозь слезы, с нежностью глядя на меня. И просила дать ей все объяснить. В Советском Союзе ей с самого начала повторяли, что все дети, выжившие в лагерях смерти на территории Германии и Польши, были вывезены в Советский Союз и распределены по приютам и детским домам. Ее заставили поверить, что, если я жива, найти меня она сможет только там. Ей разъяснили, что когда Красная армия освобождала узников концлагерей, всех соотечественников распределяли по их странам. Если я была жива, то меня привезли сюда. Мама рассказала, как объездила весь Советский Союз, повсюду выспрашивая информацию обо мне, как стучалась во все приюты, показывая номер, татуировку у меня на руке, во всех местах, куда привозили освобожденных, но мои следы потерялись. Я словно бы исчезла, и она не знала, что делать. Власти никогда не разрешали ей выезжать в Польшу, иначе она обязательно приехала бы, несмотря ни на что, надеясь, что я выжила, но не имела возможности вернуться в Советский Союз.

Она говорила, что думала обо мне каждый день. Каждый год в мой день рождения она пекла торт, открывала бутылку шампанского и праздновала этот день со слезами на глазах. Близняшки спрашивали ее:

– Мама, а что сегодня за праздник?

– День рождения вашей сестры, – отвечала она. – Когда-нибудь вы с ней обязательно познакомитесь.

Они поначалу смотрели на нее с недоверием, а потом, когда подросли, все поняли и решили, что мои следы утрачены навсегда.

Мама повторяла мне, что действительно верила, что я жива. Верила все эти годы.

Я слушала ее и тоже верила. Верила всем сердцем. Я смотрела на сестер и понимала, что у меня с ними нет никакой связи. Они выросли без меня, они часть моей семьи и в то же время часть семьи другой. Проходили часы, и я начинала замечать, что они становятся все более нетерпимыми. Мама Анна была целиком поглощена мною, и они боялись, что она будет меньше обращать на них внимания. И мне тоже было с ними не так легко. Они немного ревновали мать ко мне, а я немного ревновала к ним.

В России я осталась на несколько недель. После первой встречи с матерью было много других. Я рассказывала ей о себе, о жизни в Освенциме после освобождения из лагеря.

Шли дни, и момент истины приближался. Мама Анна была убеждена, что я останусь в Советском Союзе, и других вариантов не рассматривала. Она напрямую говорила об этом маме Брониславе:

– Я не оставляла Люду на пороге твоего дома и не просила забрать ее. Во всем виновата война.

А мама Бронислава ей отвечала:

– А что я должна была сделать? Оставить ее в этом бараке умирать от голода и холода? Она попала бы в сиротский приют, и еще неизвестно, что бы там с ней сталось! Но я ее спасла и заботилась о ней. И если она сейчас здесь, то в этом и моя заслуга.

* * *

Я вышла из лагеря Биркенау маленьким, серьезно больным скелетиком. У меня был туберкулез, малокровие, все тело покрывали гнойники. Я была беспокойным, абсолютно беззащитным ребенком. Каждый обыкновенный бытовой предмет в доме для меня становился невиданной новостью. Где бы я ни находилась, я боялась, что на меня нападут либо мыши, либо собаки, либо с минуты на минуту за мной явится доктор Менгеле. Мама Бронислава взяла меня, еле живую, и подняла просто из ничего, из небытия. Она меня защитила и вырастила.

Как я могла отвергнуть все это и отказаться от нее?

Как могла ее не признать?

Во время путешествия по Советскому Союзу я часто заглядывала внутрь себя и сознавала, что не могу отказаться от мамы Анны. Она изо всех сил старалась, чтобы я выжила в лагере, отдавала мне свою еду с риском для жизни, заботилась, чтобы я не забывала, кто я, и никогда не забывала о ней. Но у меня были две мамы, и обе были частью моей жизни. Вглядываясь в свое сердце, я понимала, что обеих люблю одинаково.

Чтобы быть до конца искренней, я должна признать, что не смогу жить без мамы Брониславы, Освенцима, его лугов и обитателей, без моих друзей. Но совсем отказаться от мамы Анны теперь, когда я ее нашла, тоже было невозможно. Я не могла сказать ей:

– Мне очень жаль, но я уезжаю, теперь у меня другая мать, а не ты.

Я не могла и не хотела так сказать.

В тот вечер, когда я вернулась в гостиничный номер в Москве, зарезервированный для меня, я была истерзана на куски этими мыслями. Я понимала, что мама Анна захочет, чтобы я осталась и была только с ней, а мама Бронислава никогда этого не примет и не позволит. Оба моих отца, и родной, и приемный, благоразумно держались в стороне. Они тоже любили меня, но более сдержанно. В сущности, все эти годы их молчаливое присутствие было для меня очень важно. Впервые в жизни я, отважная Лидия, которая после Биркенау уже ничего не боялась, спросила себя: неужели я капитулирую и признаю, что понятия не имею, как поступить? Неужели я впервые расплачусь и скажу им:

– Выбор за вами, я его сделать не смогу. Для меня это слишком неподъемное решение, с кем остаться: с мамой Анной или с мамой Брониславой.

Будущее без прошлого – материя слишком хрупкая. Она разлетается в одно мгновение, и остаются только обломки. Я не смогу вернуться в Польшу, отказавшись от прошлого, и не смогу остаться в России, перечеркнув все годы, прожитые в приемной семье.

В коридорах гостиницы по стенам были развешаны военные фотографии. На одной из них Адольф Гитлер с самодовольным и наглым видом произносил какую-то речь, видимо, объявлял, что совсем скоро вся Россия, включая Ленинград, капитулирует. Эта уверенность оказалась ошибкой.

Глядя на это фото, я почувствовала, что во мне словно что-то щелкнуло, что-то изменилось, и я вдруг поняла, как надо поступить.

Поняла, что, выставляя напоказ свою уверенность, я с этим вызовом не справлюсь. И не надо пытаться быть не тем, кто ты есть на самом деле. Здесь, наоборот, надо уступить своим чувствам, позволить им вести меня за собой и поступать, как подсказывают они.

Меня словно вспышка озарила. Я вспомнила, что лагерный ребенок, у которого отняли все, одну вещь усвоил очень хорошо: надо принимать спокойно те обстоятельства, которые перед тобой поставила жизнь. И единственное, что я могу сделать, это принять все, как оно есть. За меня борются и оспаривают меня друг у друга две мамы. И я должна сказать им:

– Я не выбираю ни маму Анну, ни маму Брониславу, потому что у меня две мамы. И я выбираю обеих. Я вернусь жить в Польшу, потому что я там выросла и обвенчана с поляком. Но при одном условии: мама Анна периодически сможет приезжать ко мне, а я смогу приезжать к ней в Россию.

Не плачь, иначе враг тебя услышит, говорила мне мама Анна в лагере. Это было очень важное наставление, и я всю жизнь ему следовала. Способность противостоять трудностям, которая, будто хамелеон, меняла окраску в зависимости от обстоятельств, сразу проявилась в первые же дни пребывания в Советском Союзе. Поразмыслив, я решила, что смогу приспособиться и к создавшейся трудной ситуации. Жить ведь можно и с двумя мамами. И моя задача – убедить их в том, что это самое правильное решение и для меня, и для них. В этом решении меня укрепила любовь. Ведь, несмотря ни на что, я люблю их обеих. И для них этот выбор тоже будет лучшим.

Бронислава и Анна лишились дара речи. Я все решила сама и теперь, ни с кем не споря, объявила им свое решение. Меня одолевала пресса: всем нужно было получить ответ, с кем и где я намерена жить. Они уже считали решенным, что я остаюсь в Советском Союзе. Я же ответила, что никуда не собираюсь переезжать. Девочка из лагеря, которая нашла свою маму, остается в Польше.

После первого ступора обе мамы, наконец, поняли. Конечно, Анна была немного расстроена, она плакала и не знала, что говорить. Наверное, во всем винила себя и думала, что, сделай она чуть больше для того, чтобы найти меня после освобождения из Биркенау, все бы обернулось по-другому. Сказать по правде, она и не видела освобождения лагеря, потому что ее угнали по дороге смерти вместе с другими евреями незадолго до наступления Красной армии. Ей только потом сообщили, что лагерь освобожден. Она чувствовала, что я жива, но не была в этом уверена.

Однако она успокоилась. И с невероятным великодушием сказала мне, что принимает мое решение. Если так надо, чтобы я была счастлива, то пусть будет так. Она обняла Брониславу и поблагодарила ее за все, что та сделала для меня, и за все, что еще сделает. И взяла с меня слово, что мы скоро увидимся. А для меня самым прекрасным во всей поездке было объятие обеих моих мам. Конечно, я была счастлива обнять маму Анну, но видеть, как Анна и Бронислава стиснули друг друга в объятьях, было самым сильным переживанием, которое сразу же развеяло все накопившееся напряжение.

* * *

Я вернулась в Освенцим с мужем и обоими приемными родителями. Город встретил меня совсем уже летним теплом. В речке снова плескалась форель и мелкая рыбешка. На лугах примулы сменились ромашками. Трава выросла высокая, и некоторые из крестьян уже начали ее косить, чтобы скармливать скотине. Деревья покрылись листвой и зацвели. По вечерам старики выходили на улицу, чтобы перекинуться в карты. Женщины перекрикивались в открытые окна. Повсюду царила любовь к жизни.

На сердце у меня было спокойно. Я верила, что приняла правильное решение. Советские правители разрешили моей маме приезжать, когда захочет. И я тоже могу приезжать к ней. Для нас было сделано послабление.

Отзвуки последних дней, проведенных в Советском Союзе, докатились до Польши. Здесь меня тоже принимали очень тепло. Самые разные люди скапливались на улице, чтобы поприветствовать меня. И все были очень довольны, что я осталась в их стране. Они гордились моим решением. Мама Бронислава срочно начала обновлять дом. Она знала, что мама Анна скоро приедет, и не хотела ударить в грязь лицом.

Но раньше, чем приехала мама Анна, стали приходить ее письма. С моего отъезда из Москвы она посылала по письму в день. И не перестанет посылать. До конца жизни она будет посылать мне письма каждый день. А я буду каждый день находить их в своем почтовом ящике. Иногда она писала всего несколько строк: «Дорогая моя Люда, я так тебя люблю, и мне тебя так не хватает». Иногда принималась пространно объяснять, почему не могла разыскать меня сразу после освобождения из лагеря. И снова просила прощения и говорила, как больно ее ранило мое непонимание. И без конца писала, что это была не ее вина.

Читая эти письма, я поняла, насколько разрушительной для нее была разлука со мной, и что это уже не пройдет. И что дело не в тех шрамах, что у нас обеих остались от творимого в лагере насилия. Самой страшной раной, которая никогда полностью не заживет, стала для нее разлука со мной.

Я отвечала ей не каждый день, но часто. Я понимала, что она нуждается во мне, в моей любви, что ей нужно постоянно чувствовать, что я тоже ее люблю, не забываю о ней и понимаю, что она не виновата в том, что мы много лет прожили вдали друг от друга. И что вся вина лежит на этой жестокой и неправедной войне, на нацистских преступниках, которые выпотрошили сердце нашей Европы.

У мамы Брониславы теперь не было надобности прятать от меня корреспонденцию. Первые письма приходили еще на ее адрес, и она приносила их мне.

– Тебе опять пишет мама, – говорила она, с улыбкой протягивая мне очередное письмо.

Она тоже проявила огромное великодушие, приняв тот факт, что мое сердце отныне разделено на две половинки, приняв письма мамы Анны и ее приезды в Польшу.

В первый раз мама приехала вскоре после нашего возвращения, и приехала без моего отца. Она надела лучшее, что у нее было, желая произвести впечатление. Биркенау она покинула почти двадцать лет назад и с тех пор больше сюда не возвращалась. Она приехала на поезде, хотя это стоило ей немалых усилий, ибо такая поездка сразу разбередила старые раны. Прежде всего, было очень тяжело проделать снова тот путь в Польшу, который вел в лагерь, навсегда заклеймивший ужасом ее жизнь.

Мама Бронислава оказала ей поистине королевский прием: разговаривала с ней очень мягко, все время улыбалась, готовила все самое вкусное. Однако ночевать я ее забирала к себе: мы жили вдвоем с мужем, и места для мамы хватало.

Мама Анна хотела, чтобы я все ей рассказала о себе: как я росла, в какие игры играла в детстве, в какой комнате спала все эти годы. Когда мы шли по улице, многие горожане выходили из домов, чтобы поздороваться с ней и подарить букет цветов. Нашу историю знали все. Она просила меня переводить все, что ей говорили, потому что и людей тоже все время расспрашивала обо мне. Все, что меня касалось, было ей интересно.

Правильно говорят, что нельзя вернуться назад во времени. Есть такие раны и такие разлуки, от которых не выздоравливают. Невозможно вернуться в исходную точку, когда уже прожиты месяцы и годы. Но бывает, что жизнь дает тебе возможность оживить в памяти все былое. Для мамы Анны приехать сюда, пройти по тем улицам, где ходила я, увидеть те места, где я выросла, означало не только пережить заново боль разлуки. Все это было не зря, потому что порой возвращение назад во времени врачует кровоточащие раны, смазывает их целебным бальзамом.

Однажды она попросила меня сходить с ней в Биркенау. Чтобы пошли только мы двое, и больше никто. Я заметила, как она робеет, но понимала, что ей очень важен этот визит. Она вызвалась быть проводником, рассказать мне все, что пережила, и напомнить, как все было, чтобы я до конца поняла, сколько она сделала для меня.

Мы подошли к лагерю теплым солнечным утром. От Освенцима это всего несколько километров. Но мама Анна не смогла войти в ворота, не смогла миновать эту черту. Ей стало плохо, казалось, она вот-вот потеряет сознание. Пришлось вызвать врача, чтобы он помог ей прийти в себя.

Во второй раз она смогла пересилить волнение, хоть и не сразу: перед воротами мы немного постояли, чтобы она справилась с собой и отдышалась. Для нее лагерь все еще был полон немцев и лающих собак.

– Тогда все было не так, помнишь? – сказала она почти шепотом. – Стоял сильный мороз, было темно, и ветер хлестал нас по испуганным лицам. Холод и ветер, казалось, говорили нам: здесь живет смерть. Теперь все залито светом, но тогда ведь было не так, помнишь?

– Я знаю, – ответила я, больше ничего не прибавив.

Ворота были открыты, вокруг – ни души. В лагерь вошли только мы с мамой вдвоем. Дверь под большой сторожевой башней была открыта, и внутри виднелась лестница, ведущая наверх, в помещение командования. Оттуда, с высоты, были видны все бараки, рельсы и печи крематория вдали. Казалось, Анна собралась подняться по лестнице, но передумала. Она медленно двинулась вдоль рельсов, огляделась вокруг, на секунду застыла и расплакалась, положив голову мне на грудь. Я дала ей выплакаться. Затем мы дошли до места, где останавливались эшелоны.

– Вот здесь мы сошли с поезда вместе с бабушкой и дедушкой, – сказала мама Анна, – вернее, нас грубо столкнули с поезда. На землю падали старики, беременные женщины, дети… Бабушку и дедушку сразу же отделили от нас, и я ничего не могла сделать, чтобы их спасти. Ты сидела у меня на руках. Я искала их глазами, чтобы хоть рукой им махнуть в последний раз, но не нашла. Помню какую-то неестественную покорность людей. Никто из тех, кого скидывали с поезда, не осмеливался сопротивляться. Все молча подчинялись приказам. Стоял такой мороз, что холод притуплял мысли. К тому же сюда всех, как и нас, сгружали после путешествия в абсолютно бесчеловечных условиях. Никто и помыслить не смел о сопротивлении.

Она погладила камни, лежащие на земле:

– На них месяцами падал сверху пепел печей. Эта земля состоит из останков наших близких, сотен тысяч невинных людей, пущенных под нож. Эта земля – плоть от плоти нашей.

Мы подошли к бараку, где содержали маму, и она продолжила рассказ:

– Помню, как меня впервые привели сюда. Для меня это был худший момент из всего заключения в лагере: в этот момент меня разлучили с тобой. Для меня это было невыносимо. Я видела тебя, такую маленькую, такую беззащитную… Когда тебя забирали, я все никак не могла выпустить тебя из рук. Что бы я смогла сделать? На этот вопрос ответа у меня нет. Я слишком боялась за тебя, за твою жизнь. По счастью, в бараке я познакомилась с другими белорусскими женщинами. Мы были самыми здоровыми и сильными, и нас решили отправить на работы к реке, совсем недалеко от лагеря. Мне повезло: теперь я могла каждый день припрятывать по несколько луковиц и приносить тебе. У меня сердце прыгало от радости, когда я приносила их тебе и видела, что ты жива. Конечно, я все равно за тебя боялась, но видеть, что ты способна сопротивляться и даже понемногу подрастаешь, было большой поддержкой.

Я разрешила ей войти в барак без меня, и она сразу вышла оттуда, вся в слезах, и произнесла, изо всех сил пытаясь улыбнуться:

– Там пусто.

Мы направились к тому месту, где раньше стояли печи. Теперь их уже не было.

– Помнишь дым? – спросила мама. – Он всегда поднимался высоко и был то красный, то черный. И запах… невыносимый запах горелого мяса.

Сбоку от печей еще сохранилась в земле газовая камера. Крыши у нее не было, и сверху можно было разглядеть ее внутренность.

– Скольких же тут умертвили, – прошептала мама. – Их загоняли сюда сотнями, да еще утрамбовывали. Иногда, когда нас гнали на реку, мы оказывались рядом с вереницей людей, шедших на смерть. Все они знали, что войти в камеру – значит никогда больше оттуда не выйти. Когда открывали вентили с газом, самыми везучими считались те, кто оказывался под струей. Они быстрее умирали и меньше страдали. Остальных ждала долгая агония. Они умирали стоя, стиснутые между телами других приговоренных.

Возле печей лежали небольшие камушки. Мы осторожно погладили их. Эти камушки приносили и складывали те узники, кто хоть раз вернулся в лагерь. Для них это была память о погибших родных. Мама тоже положила камушек в память о бабушке с дедушкой и обо всех, кто прошел через это.

Потом мы направились к дальним баракам, стоящим слева от железной дороги. Во время заключения мама не могла дойти до этой части лагеря, но теперь ей хотелось пройти по всем тропам, войти в каждый барак и все увидеть. В моем бараке она осторожно прикасалась к рисункам на стенах, гладила деревянные балки нар, где спали я и другие дети. Ей хотелось увидеть и туалет, и кухню. Она обнимала меня и плакала.

Мы вышли через ворота, расположенные метрах в ста от главных.

Маме не верилось, что она смогла справиться с собой и спокойно выйти из лагеря. Проходя через ворота, она ускорила шаги, чтобы поскорее оказаться снаружи. Казалось, тьма снова накрыла ее, и она боялась, что прошлое вернется. Не всем выжившим удается заставить себя снова увидеть эти места и войти в лагерные ворота. Она себя заставила. И вовсе не потому, что была лучше других. Все люди разные. Анна себя заставила, но, когда мы вернулись домой, она посмотрела мне в глаза и сказала:

– Никогда, никогда больше не хочу возвращаться сюда.

7

То, что я рассказываю, моя история, как и истории многих других узников концлагерей, может показаться либо невероятной, либо плодом больного воображения. Тем не менее все это правда: я одна из последних свидетелей ужасов нацизма, кто пока еще жив. Несмотря на то что я была совсем маленькая, когда попала в лагерь Биркенау, я помню очень многое. Впечатления от пережитого в лагере врезались мне в память и оказали, да и оказывают, влияние на всю мою жизнь: на детство, на юность, а теперь уже и на старость.

Несмотря на то что за годы, прошедшие после освобождения, мне удалось преодолеть тяжелые детские впечатления, они глубоко укоренились во мне. Списать со счетов все пережитое невозможно и невозможно его забыть.

Аушвиц и Биркенау – не символы, это реальность. В эпоху концлагерей они представляли собой самую большую фабрику смерти из всех, когда-либо задуманных в мире. Моя трагедия заключалась в том, что я оказалась в эпицентре военных преступлений. Я была очень маленькая, чтобы понять, по какой причине оказалась здесь и почему меня не пускают к маме. Очень быстро детский инстинкт подсказал мне, как надо себя вести, чтобы выжить. Я усвоила, что здесь придется биться за выживание: за кусок хлеба, за водянистую похлебку, составлявшую нашу единственную пищу. И биться изо всех сил.

В лагере творились чудовищные вещи. Фармацевтическая индустрия Германии и ученые этой страны проводили эксперименты на женщинах и детях, в особенности на близнецах. Среди ученых выделялся доктор Менгеле, «Ангел смерти». Его задачей было создание человеческих особей с исключительными свойствами, которые служили бы нацизму в деле заселения Европы после победы в войне. Его имя звучало в лагере повсюду и буквально впечаталось мне в мозг. Мы знали, что он делал детям очень болезненные уколы и мазал им глаза какой-то жгучей пастой: хотел получить человеческие особи с голубыми глазами. Голубой цвет глаз нацисты считали «арийским». По заказу немецких фармацевтов он испытывал на нас вакцины. Мы служили подопытными животными, и только для этих целей нас держали в бараке живыми. Для Менгеле мы были всего лишь расходным материалом.

Многие из нас умирали. А те, кто после опытов возвращались в барак, часто по нескольку дней неподвижно лежали с высокой температурой. После заборов крови наши тела становились почти прозрачными. Но это не мешало надзирательнице каждое утро выгонять нас на поверку на мороз. Случалось, что мы должны были выстаивать часами. Нас никто не жалел. Нас не считали людьми, у нас не было имен, только номера.

Смерть сопровождала нас с утра до вечера. Мы уже не реагировали, когда из барака выносили трупы. Надзирательница вычеркивала из списка их номера и приказывала погрузить трупы в повозку и отвезти к крематорию.

Тем, что я осталась жива, я обязана благоприятным обстоятельствам и физической крепости. Но надо заметить, что во всей этой трагедии самым большим везением стало то, что вместе со мной в лагере была моя юная мама Анна, женщина смелая и отважная, которая решила меня спасти.

Случалось, что в мой барак помещали беременных женщин. Когда их увозили из родных мест, они уже были беременны и каким-то чудом выжили во время переезда. Почему-то их заставляли рожать именно в нашем бараке. Когда ребенок рождался, его сразу же убивали либо уколом фенола, либо топили в ведре с водой. Я хорошо помню особое движение, которым мать подносила новорожденного к груди. Она радовалась этой маленькой новой жизни, радовалась, что держит в объятиях плоть от плоти своей. Но через несколько минут ребенка у нее отнимали, чтобы убить. Для новорожденных места в лагере не было. Мне в память врезалась отчаянная и безнадежная тоска в глазах этих матерей.

* * *

Потребность свидетельствовать обо всем, что я пережила в лагере, возникла не сразу.

Во времена моей юности в Освенцим приезжало много бывших узников. Они останавливались в городе и не сразу находили в себе мужество войти в лагерь. Все они были старше меня, все проехали полмира, чтобы побывать в этом месте, где царил страх. Они входили в ворота на цыпочках и плакали. Они часто сопровождали маленькие группы приезжих. Как только они попадали в лагерь, у них возникала естественная потребность с кем-то поделиться, рассказать. Я была намного младше их и слушала их рассказы молча, с огромным уважением. Никто не обращал на меня внимания. И я понимала, что сейчас должны говорить они.

По соседству с нами жила подруга моей матери пани Пятковская, жена директора химического завода, женщина очень образованная. Она часто брала меня с собой на долгие прогулки по окрестностям Освенцима. Именно она начала рассказывать мне, чем стала для всего мира эта война и чем стали для всего человечества ужасы нацизма. Я годами ничего не хотела об этом слышать. Всякий раз, когда кто-нибудь заводил разговор о нацистах, я затыкала уши. Даже свою татуировку я долго скрывала от посторонних глаз. И эта женщина начала меня тормошить:

– Не занимайся мелочами, думай о большом. Готовься, настает день, когда ты должна будешь заговорить. Эта татуировка расскажет, кем ты была, что с тобой делали в лагере. Не надо бояться ее показывать, наоборот, ты должна ею гордиться. Она говорит о том, как ты прошла сквозь смерть, и до каких мерзостей дошел нацизм. Вас маркировали, потому что не считали вас людьми. Вы для них были пронумерованными животными. Показывай свою татуировку, чтобы все знали, что нацисты творили в лагерях.

Ее слова постепенно внедрялись в мое сознание. Когда же через восемнадцать лет разлуки мы встретились с моей родной матерью, я поняла, что много людей действительно спрашивают обо мне, разыскивают меня и хотят услышать мою историю. Так я начала рассказывать о лагере, о том, что такое Биркенау, в чем состоял весь ужас нацизма. Стали приходить первые приглашения в культурные центры, потом в школы. Именно на этих встречах я начала показывать свою татуировку и научилась ее не стыдиться. Обе мои мамы состарились и покинули меня, но они живут в рассказах, с которыми я отправилась в путешествие по миру. Каждую встречу, особенно встречу с молодежью, я заканчиваю такими словами:

– Будущее этого мира в ваших руках, от вас зависит, каким он будет. И не дать новым преступлениям распоясаться в этом мире тоже зависит от вас. Это правда, вы не были в Аушвице и не пережили всей этой жути, но благодаря воспоминаниям, моим и многих других узников, вы понимаете, что это такое.

Конечно, сейчас лагерь уже не тот, что был раньше. Если вы придете туда летом, то увидите высокую траву вокруг бараков, услышите щебетанье птиц. И небо будет голубое-голубое… А тогда не было ни травинки, вообще никакой зелени. Земля была вытоптана тысячами и тысячами ног, и ни листочка просто не могло на ней вырасти. И птиц не было. От печей крематория шел такой смрад, что чувствовался на километры вокруг, и птицы держались от этого места подальше.

Я написала свою книгу, чтобы рассказать, как все было на самом деле. Теперь пришла моя очередь свидетельствовать, чтобы такая история больше никогда не повторилась.

Я с уважением отношусь к выжившим узникам концлагерей, которые хотят посетить лагерь, но ничего не хотят рассказывать. Когда ты подвергся огромному насилию, тебе не хочется бередить раны. Я тоже так считала в первые годы, но потом поняла, что молчать означает держать в себе все тяжелые чувства, которые возбуждал лагерь. А вот говорить об этом, наоборот, означает для меня освободиться от тяжкого груза и позволить излиться любви. Какой? Да той самой, что живет у меня внутри, любовью к жизни, к близким мне людям, ко всем, для кого, как и для меня, дорога жизни оказалась такой трудной.

* * *

На нелегком пути свидетельства мне помогает мой сын. Да, у меня есть сын. Он родился через несколько лет после моего замужества. С самого раннего детства он слушал мои рассказы и знал обо всем. Он вырос с двумя бабушками, польской и русской, которая время от времени приезжала к нам в Освенцим из Донецка. Он знал мою историю, но не пережил ничего подобного. Он не знал всей боли, от этого мы его оберегали. Вместе со мной он похоронил обеих моих мам. Они ушли одна за другой с интервалом в несколько лет и теперь обе покоятся с миром.

С мамой Брониславой у него были особые отношения. Я помню, как по вечерам, сидя у камина, она рассказывала ему обо мне, о том, как нашла меня в Биркенау. Я тогда была маленькой испуганной пичугой и сидела в сторонке, замерзшая и бессловесная. И она меня выбрала, привела в дом и научила меня жить. Да, научила, ведь о «нормальной» жизни я не имела никакого представления.

Она вела свой рассказ, а я слушала ее с удивлением: она говорила о том времени, когда еще ничего не знала обо мне. Со мной она никогда об этом не разговаривала. Она рассказывала ему, что, когда нацисты выстроили Биркенау, она и другие ребята попытались подойти к лагерю. Земля возле главных ворот принадлежала их семье, и ей часто хотелось на нее взглянуть. Им не было известно, что происходило внутри лагеря, хотя они и догадывались, что это лагерь смерти. Издали они увидели длинные колонны заключенных, одетых в полосатые костюмы и обутых в грубые сабо, которых вели на работы на химкомбинат. Они входили внутрь, а когда выходили, каждый на плечах нес труп. Однажды мама Бронислава с подругой попытались подойти к заключенным с хлебом. Но надзирательница приказала им убираться прочь и никогда больше не появляться.

– Еще раз подойдете – сами окажетесь здесь, – предупредила она.

Именно глядя на то, как мой сын слушал рассказы бабушки, и на то, с каким восторгом он отнесся к моим воспоминаниям о встрече с мамой в Москве, я и решила свидетельствовать о своей истории. Я сделала это ради него, чтобы вырастали юноши и девушки, которые, как и он, знали бы все, что творилось в лагерях смерти.

Но не только мой сын и пани Пятковская подтолкнули меня к тому, чтобы свидетельствовать. Прежде всего это был Кароль Войтыла[10], первый из пап современности, который не был итальянцем. Впервые он приехал в Польшу, уже будучи папой, в июне 1979 года. Понтифик из страны, лежащей по ту сторону «железного занавеса», вернулся на родину, все еще находившуюся под режимом. Народ был в эйфории. Я помню, как у нас в городе и в Кракове служили праздничные мессы, как верующие вдруг ощутили уверенность в себе и демонстрировали свою веру. Польша была полна больших ожиданий, и они касались не только верующих.

Коммунистические власти, особенно правительство Москвы, прятались за молчанием или безразличием. На самом деле Кремль был прекрасно осведомлен об «опасности», которую таил в себе этот визит. Неслучайно даже по Освенциму гуляли слухи, что Советский Союз несколько раз запрашивал у коммунистического режима Польши информацию об этом человеке, так неожиданно избранном занять трон Святого Петра после тридцати дней Альбино Лючани[11].

Войтыла был избран быстро, всего за несколько месяцев. Кремль силился понять, какой оборот могут принять события и какой отпечаток может наложить на отношения с социалистическим лагерем избрание «восточного» папы. Надо было срочно оценить, как могут измениться международные отношения, и какую линию поведения изберет папа: предпримет ли шаги навстречу коммунистическим режимам, чтобы тем самым как можно скорее обезопасить католические сообщества и гарантировать им известную свободу, или останется на тех же позициях. Больше всего боялись, что Иоанн Павел II, прекрасно зная коммунистический режим, может отказаться от так называемой «восточной политики» сближения и сотрудничества и открыто занять более жесткую позицию при поддержке международного сообщества.

С его избранием Польша в любом случае почувствовала, что наконец что-то может неожиданно измениться. После нацистской оккупации и вхождения Польши в советский блок этот человек мог бы добиться изменений, которых так давно ждало все население страны. Поездка папы длилась в общей сложности девять дней. И действительно ознаменовала собой начало процесса, результатом которого стало падение Берлинской стены в 1989 году.

Среди тех, кто хотел сопровождать папу в Освенциме, была и я. Я входила в состав делегации тех бывших заключенных, что должны были его коротко приветствовать. Ожидая своей очереди, я очень волновалась. Когда я подошла к нему, Иоанн Павел положил мне руку на голову и долго смотрел в глаза, не говоря ни слова. Его взгляд глубоко меня впечатлил и пронзил мою душу. Войтыла очень близко к сердцу принимал трагедию концлагерей. Это он сказал, что преступления холокоста останутся несмываемым пятном в истории уходящего века. И это он напишет, имея в виду празднование наступающего нового тысячелетия: «Мы помним: размышления о холокосте», документ, в котором Ватикан признает ответственность церкви за холокост. Он не ограничится тем, что проклянет лагеря смерти и ужасы нацизма. Он попросит прощения и призовет верующих очистить свои сердца через покаяние за ошибки и неверие прошлого. Этот папа призовет каждого смиренно стать перед Богом и осмыслить свою ответственность за все зло современности.

Его слова поразили меня. Прежде всего, они помогли мне понять, что антисемитские предрассудки проникли в умы и сердца некоторых христиан, и что причиной тому неверная интерпретация Нового Завета. К сожалению, антисемитизм христианской Европы облегчил истребление евреев по приказу Гитлера. За это церковь попросила прощения. Именно благодаря такому мужеству я почувствовала и чувствую до сих пор, насколько близок мне этот папа. И папа Франциск тоже.

Франциск говорил примерно то же самое, вспоминая о преступлениях нацистов. В предисловии к своей книге «Библия Дружбы. Фрагменты Торы-Пятикнижия в комментариях евреев и христиан» – однотомное издание в редакции Марко Кассуто Морселли и Джулио Микелини – он пишет, что за спиной христиан девятнадцать веков антисемитизма и всего несколько десятилетий диалога. Ему это хорошо известно, и проводить сравнения в такой пропорции не имеет смысла. Однако в последнее время очень многое изменилось и продолжает меняться. Необходимо усердно трудиться над тем, чтобы покаяться и восстановить все разрушенное взаимным непониманием.

Однако у Франциска больше всех слов меня потрясло молчание. В 2016 году он принял решение в полном молчании посетить лагерь Аушвиц – Биркенау. Еще папа Бенедикт XVI, будучи в Освенциме в 2006 году, задавал себе вопрос: «Где же был Господь в те дни? Почему, Господи, ты молчал? Как же ты допустил все это?» Папа Франциск позволил себе заговорить, только когда вышел из лагеря. Его визит проходил в полном молчании. Он вошел в ворота один, пешком, низко опустив голову. Войдя, сел на электрокар, который провез его по всем зонам лагеря. Затем он около четверти часа провел, сидя на скамье возле камер интернированных узников. Глаза его были закрыты, руки сложены на животе. Прежде чем пойти дальше, он остановился перед железной виселицей, где вешали узников, и поцеловал одну из опор.

Потом папа вошел в соседний блок № 11, где был умерщвлен священник францисканского монастыря Максимилиан Кольбе, добровольно предложивший себя вместо многодетного отца, приговоренного к смерти в «голодном бункере» за попытку мятежа. Франциск в полном одиночестве вошел в камеру, где на стенах еще сохранились рисунки заключенных, и долго сидел там, погрузившись в молитву.

Вот это молчание меня и потрясло. Молчание, полное глубокого уважения к тем, кто расстался здесь с жизнью, и к тем, кому удалось выжить, не проявив душевной слабости.

С одной стороны, свидетельствовать необходимо, и это наш долг. С другой стороны, я понимаю тех, кто выбирает молчание. В такие моменты в таких местах бывает трудно подобрать слова.

* * *

Теплым майским утром 2021 года я принимала участие во всеобщей вторничной аудиенции, проходившей в Ватикане во Дворе Святого Дамасия. Это место выбрали из-за того, что во время пандемии не разрешены были большие скопления людей. Двор поразил меня красотой стиля архитектуры Возрождения. Меня разместили в первых рядах, потому что в конце церемонии я должна была произнести короткое приветствие папе. Я не ждала от церемонии ничего особенного, помня свою встречу с Иоанном Павлом II в Польше, и была убеждена, что все пройдет примерно по одному сценарию.

Франциск начал с небольшого отрывка из Катехизиса, подкрепив его молитвой. Его слова показались мне созвучными со всем тем, что я пережила в лагере. Это был протест против молитвы, которая вытекает из наших наблюдений. Мы просим, умоляем, заклинаем, но порой наши молитвы словно бы никто и не слышит. И мне вдруг подумалось: а ведь то же самое было и в Биркенау… Сколько молитв заключенных осталось неуслышанными! Папа говорил, что все, о чем мы просили для себя и других, так и не сбылось. И добавил: порой так случается с нами. Когда мотивация нашей молитвы благородна (к примеру, чтобы больной выздоровел или война прекратилась), то такая глухота небес нас возмущает. И Франциск задал вопрос: отчего же нас не слышит Отец наш небесный? Ведь он обещал своим детям благо. Почему же он не отвечает на наши просьбы? Все мы молились когда-нибудь: о выздоровлении друга, за родителей, которые ушли в небытие, но Бог нас не услышал.

Я вслушивалась в слова папы и понимала, насколько они верны. На наши просьбы Господь часто не отвечает. Умом я была вместе с теми, кто погиб в лагерях. Многие из них были верующими и просили искренне, но их никто не услышал. И мне понравилось, что Франциск так и не дал ответа на вопрос о Божьем молчании, и вопрос остался висеть в воздухе.

Аудиенция продолжалась, слова папы переводили на многие языки. Наступил момент финальных приветствий. Франциск направился к тем, кто стоял в первых рядах, и начал прощаться со всеми по очереди. Возле некоторых он ненадолго останавливался. Дошла очередь и до меня. Я смотрела на него, не зная, что сказать, потому что не говорю по-итальянски. Кто-то из стоявших рядом представил меня и коротко рассказал мою историю. Что я могла ему сказать? Что могла сообщить? И я вдруг вспомнила слова пани Пятковской: «Не стыдись своей татуировки, она свидетельствует о том, кто ты есть, она говорит за тебя. На мне была синяя блузка в белый горошек, длинные рукава закрывали руки. Почти инстинктивно я засучила рукав, обнажила татуировку на левом предплечье и показала Франциску свой лагерный номер 70072, который всю жизнь скрывала.

И тут папа сделал то, чего я никогда не забуду. Он наклонился и поцеловал номер на моей руке, тот самый номер, что всякий раз напоминал мне о пережитом. Он не произнес ни слова, как тогда, в Аушвице, только искренне, порывисто поцеловал мне руку. Я в ответ обняла его и расплакалась.

Должна сказать, что поцелуй папы придал мне сил и привел в согласие с миром. Мы с Франциском заглянули друг другу в глаза и поняли друг друга без слов. Понтифик благословил своим поцелуем тот номер, которым меня пометили в день прибытия в Биркенау, который моя мама годами всем повторяла, когда разыскивала меня. Оказывается, зло может стать добром и светом для людей. Номер, ставший частью жуткой реальности, смог стать и источником добра, и этот свет передал ему поцелуй папы.

* * *

Может, это покажется странным, но я не умею ненавидеть. Если я кого-то и возненавижу, то от этого сама буду страдать гораздо больше, чем те, кто навлек на меня беду. Если я осталась жива, то только благодаря той силе, что сверху наблюдала за мной. В этом я убеждена до глубины души. Но если я выжила и все выдержала, если эта сила позволила мне выжить, то не по принципу «око за око, зуб за зуб», а потому, что кто-то же должен свидетельствовать, что добро всегда побеждает зло, каково бы это зло ни было.

Многие месяцы я провела в реальности, которой просто не могло быть, не должно было. Для того я и свидетельствую, чтобы эта немыслимая реальность снова не обрела плоть и кровь. И мое свидетельство не только о том, что уже произошло, но и о том, что мир все равно победит и воцарится повсюду, что для этого есть все предпосылки и возможности. И такая возможность была мне дана после лагеря: я рассказываю, я говорю обо всем. Если бы я не стала эмиссаром мира, я изменила бы своему предназначению.

Я прожила долгую жизнь. Не всем детям Освенцима выпало дожить до таких лет. А я вот дожила. И теперь моя миссия состоит в том, чтобы рассказывать о тех, кто не выжил, и убеждать всех внимательно следить, чтобы эта тьма снова не спустилась на нас, чтобы матери не оплакивали своих детей, чтобы никто не терял больше своих близких.

Я много раз слышала свидетельство Лилианы Сегре[12]. Оно во многом совпадает с моим, когда она рассказывает о коменданте лагеря, человеке, имени которого она не знает. Это был жестокий и абсолютно несгибаемый эсэсовец, живший в точности по тем правилам, что диктовало раз и навсегда усвоенное кредо. И мне приходилось сталкиваться с такими. Она рассказывает, как перед самым бегством из Биркенау, когда уже подходили русские войска, немецкие солдаты бросали оружие и снимали с себя форму, чтобы вернуться домой и утверждать потом, что к военным преступлениям они не имеют никакого отношения. Сегре поведала, что была полна ненависти и жажды мести. Она потеряла все и была свидетелем неслыханных зверств, абсолютного зла и абсолютной ненависти и мечтала отомстить. Когда она увидела валявшийся на земле пистолет эсэсовца, то решила, что настал момент истины. Вот сейчас она поднимет пистолет и застрелит мучителя. Такой финал этой истории казался ей самым справедливым. Искушение было огромно и длилось несколько секунд. Но тут она поняла одну вещь, которую я тоже хорошо усвоила: она не была тем убийцей, кого собиралась застрелить. Она выбрала жизнь и ни за что не смогла бы кого-то убить. Она не подняла пистолет и стала свободной женщиной, которая живет в мире с собой. Такой она и осталась до сегодняшнего дня. Я чувствую, что она близкий мне человек, потому что решила, как и она, не взращивать в себе ростки ненависти и мести. Я остаюсь самой собой, женщиной, которая хочет только любить.

Прошло уже почти восемьдесят лет с того осеннего дня 1943 года, когда нас погрузили в вагон для перевозки животных и повезли в лагерь. Я так и не научилась ненавидеть и учиться не собираюсь. Тот, кто ненавидит, страдает намного больше объекта своей ненависти. Потому что он не всегда знает, что его ненавидят. А тот, кто ненавидит, прекрасно это знает, и знает, что ненависть не приведет ни к чему, кроме гибели и разрушения, и личного и коллективного.

Ненависть – чувство разрушительное, и баста.

Оно неспособно к созиданию, а мир нуждается в созидании, а не в разрушении. Мировая история насчитывает множество личностей-созидателей: Иисус, Будда, Ганди, Мартин Лютер Кинг, мать Тереза Калькуттская. Эти люди очень много дали человечеству и ничего не взяли взамен.

Ненависть разрушает.

А мой путь – любить и свидетельствовать о том, что, несмотря на тьму, на нас прольется свет. И он никогда нас не покинет.

Благодарности

Эта книга родилась 26 мая 2021 года, когда совершенно неожиданно во время вторничной аудиенции папа Франциск пошел навстречу Лидии Максимович и пожелал поцеловать лагерный номер, который был вытатуирован на ее руке. Этими номерами нацисты клеймили заключенных, заклеймили и трехлетнюю девочку Люду, привезенную в лагерь Биркенау вместе со своей молодой матерью. Следовательно, первую благодарность мы адресуем папе Франциску.

Само собой разумеется, что огромную благодарность я приношу самой Лидии, которая впервые согласилась рассказать о себе в книге. А также Анне, терпеливо переводившей наши долгие беседы, и Ренате, помогавшей мне вести эти диалоги сначала в Кракове, потом в Кастелламонте, недалеко от Турина.

Лидия принимала участие в заседании ассоциации Aps La Memoria Viva, проходившем в Кастелламонте. Эта ассоциация, которая давно занимается вопросами восстановления исторической памяти и открытого доступа к новым темам и размышлениям, выпустила прекрасный документальный фильм, посвященный Лидии: 70072 La bambina che non sapeva odiare («70072, девочка, которая не умела ненавидеть»). Этот фильм и вдохновил нас на написание книги. А значит, благодарим всю ассоциацию и среди ее членов Эльсо, Фелицию и особенно Роберто Фаллетти, ее президента, без помощи которого книга не могла бы состояться.

Особую благодарность приносим Ядвиге Пиндерской Лех, президенту фонда жертв Аушвица-Биркенау. Это именно она, заведующая издательством Государственного музея Аушвица-Биркенау, дала выжившим возможность высказаться. Без нее, без ее терпеливой правки эта работа не смогла бы увидеть свет.

Необходимо также выразить благодарность профессору Уго Руфино, директору Института итальянской культуры в Кракове, за его весьма ценный интерес к нашему проекту.

И моя последняя благодарность – тем, кто был ко мне ближе всех в период работы: моей семье, моему агенту Вики Сэтлоу, поверившей в успех с самого начала работы, и Микеле ди Сольферино, которая помогла мне максимально улучшить текст.

Спасибо всем,

Паоло Родари.

Примечания

1

Лилиана Сегре (род. 1930) – бывшая узница Освенцима, видная общественная и политическая деятельница Италии, пожизненный сенатор Италии. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Самуэль (Сами) Модиано (род. 1930) – бывший узник Освенцима, автор книг о холокосте в Италии.

3

Биркенау – один из концлагерей комплекса Освенцим, или Аушвиц, как принято его называть на Западе. Комплекс располагался неподалеку от Кракова, близ города Освенцим, и состоял из трех лагерей: Аушвиц, Аушвиц-1 и Биркенау. Биркенау был лагерем смерти.

4

Берген-Бельзен был вторым лагерем смерти после Дахау, возникшем на территории Германии, недалеко от Ганновера. Поначалу он предназначался для военнопленных французов и бельгийцев. С началом Великой Отечественной войны его преобразовали в сортировочно-перевалочный пункт для лиц с европейскими паспортами. С ухудшением ситуации на фронтах гитлеровцы стали закрывать лагеря и перебрасывать пленных из одного в другой. Содержание узников было ужасным. Несмотря на отсутствие газовых камер, антисанитария и скверное питание уносили тысячи жизней. В конце 1944 года в лагере вспыхнула эпидемия тифа. Всего в Берген-Бельзене погибли более 70 тысяч человек.

5

Мф. 22:13.

6

Лагерная песня Аушвиц-Биркенау. Популяризатором песни после войны стала узница Эстер Бехарано, участница женского оркестра в Освенциме.

7

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса, начавшая свою кинокарьеру в четыре года. Современными киноведами считается самой популярной детской актрисой всех времен.

8

Эдит Брук (род. 1931) – итальянская писательница, поэтесса, переводчица, режиссер. Родилась в 1931 году в бедной еврейской семье, которую в 1944 году вывезли в Освенцим. Ее родители и один из двух братьев погибли в лагерях, но Эдит и ее сестра пережили переезды в Дахау, Кристианштадт и Берген-Бельзен и были освобождены союзниками в 1945 году.

9

Эмили Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса, отличавшаяся своеобразным поэтическим языком, часто прибегавшая к «рубленым строкам», к необычным стихотворным ритмам. При жизни было опубликовано очень мало ее сочинений.

10

Святой Иоанн Павел II (1920–2005), до интронизации Кароль Юзеф Войтыла, – папа римский, ставший в 1978 году первым римским папой неитальянского происхождения за последние 455 лет.

11

Альбино Лючани, папа Иоанн Павел I (1912–1978) – одна из самых интересных и загадочных фигур в истории Католической церкви. Он действительно пробыл папой всего тридцать дней, но успел зарекомендовать себя как неординарная личность, не вписывавшаяся в общепринятые каноны поведения понтификов. Загадочна была и его кончина: по официальной версии, он умер от инфаркта, по неофициальной – был отравлен. С его интронизацией связана еще одна смерть: прямо на церемонии скоропостижно скончался приглашенный на торжество митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим.

12

Лилиана Сегре (род. 1930) – одна из узниц Освенцима, попавшая туда в тринадцать лет и выжившая. Из 776 итальянских детей младше четырнадцати лет в Освенциме выжили только двадцать пять. Сегре стала видным общественным деятелем, в 2018 году стала пожизненным сенатором Италии.

Content

Лидия Максимович, Паоло Родари
Девочка, не умевшая ненавидеть. Мое детство в лагере смерти Освенцим

Обращения

1

2

3

4

5

6

7

Благодарности

Примечания