Шэй Джина

Киндер-сюрприз для декана

Глава 1. Катя

– Эй, ну-ка погоди!

Я останавливаюсь по-дурацки, высунувшись из машины одной ногой, придерживая пальцами шелковистый подол платья. Смотрю назад, и думаю, есть ли у этого человека совесть.

– Ну, ты и вырядилась, дорогая.

– Кир!

Паршивец белозубо сверкает улыбкой.

– Ну что! Правда же! Вырядилась. Форсишь перед бывшим.

– Он мне не бывший, – бурчу я и решительно вылезаю из машины, – чтобы быть бывшим, нужно хоть какие-то отношения иметь. А у нас с ним…

– А у вас с ним Карамелина вышла, – не унимается Кир, и я бы, наверное, пришибла бы его на месте, если бы он не смеялся настолько заразительно.

– У меня она вышла, – сухо поправляю я, – у меня справка есть. Восемь часов родов. Все остальные претенденты на мою Карамель должны понимать, что у меня целая коллекция чугунных сковородок.

Кстати о сладком…

Я заглядываю на заднее сиденье машины. Каролинка сидит в своей автолюльке, пускает пузыри и вдохновенно грызет пластиковое кольцо погрызушки. Ох, сокровище мое!

Если бы я еще не знала, как быстро ты превращаешься в грозную мегеру – я бы, пожалуй, не боялась так. А тут еще и зуб этот! Сейчас как закусит неаккуратно, и бегите все. От вопля моей маленькой банши и бокалы периодически трескаются.

– Да вали ты уже! – Кир замечает мое движение, негодующе сводит брови над переносицей. – У меня с Карамелиной уже планы горят, между прочим.

– Планы? – я скептично поднимаю бровь. – Какие еще планы?

– А тебе все расскажи, – Кир злорадно ухмыляется, – ты нас решила кинуть, мы тебе не простили. И составили планы. Без тебя!

– Ты! – я тыкаю в это недоразумение, с которым меня угораздило съехаться, указательным пальцем, – ты, по-моему, забыл про мои сковородки!

– Нет, – Кир встряхивает лохматой головой, – я просто все их спрятал. И не боюсь тебя.

– Ну, ладно, – я коварно улыбаюсь, милостиво соглашаясь, – спрятал так спрятал. Значит, сегодняшние блинчики на завтрак были последними блинчиками в твоей жизни.

Кир надувается, явно планируя дать мне отповедь в духе «не очень-то и хотелось», но именно в эту секунду у меня в сумочке начинает горлопанить телефон.

Ох, черт, я же опаздываю!

– Егор Васильевич, я уже подъехала, – быстро-быстро тараторю я, срываясь с места и чуть не через ступеньку взлетая по лестнице, – одну минуту подождите, я вот-вот…

– Хорошо, Екатерина, я просто хотел уточнить, что наши с вами планы не изменились, и встреча состоится, – бывший мой проректор невозмутим как никогда.

– Да, разумеется, – откликаюсь я, оборачиваясь у самых дверей к машине.

Кир беззаботно высунулся с водительского кресла и машет мне. Темноглазый, темноволосый, атлетичный. И безмозглый. Мог бы на свои красивые плечи девочку без ребенка взъючить. Нет ведь! Приспичило ему – замутить со мной. Шесть месяцев мутит. Никак не размутится!

Шлеп-шлеп-шлеп…

Подошвы моих босоножек так странно стучат по полу пустого летнего универа. Сессия кончилась неделю назад, абитуриенты ломанутся с документами через пару недель, университет переживает свой короткий отпуск.

Не думала, что сюда вернусь, хоть когда-нибудь.

В этих стенах, кажется, даже камни укоризненно покачивают головами мне вслед. Помнят, как я, боясь позора и осуждения, сбежала из университета и даже документов забирать не стала.

Что ж, я здесь ненадолго! Это дарует мне спокойствие.

– Можно? – стучать и спрашивать. Все же старые привычки неискоренимы. Да и не столько лет прошло, чтобы я вдруг получила право заходить в кабинет проректора с ноги.

– Конечно, нельзя, – насмешливо комментирует Егор Васильевич, – заходите скорее, Катя. Только ради вас приехал сегодня.

– Извините, – смущенно улыбаюсь, проскальзывая в его кабинет, – не подумала, что у вас отпуск.

– Да какой отпуск, – Васнецов невесело вздыхает, – кто б меня в него пустил еще. Филимонов у нас в операционной лежит. Я за него. А сейчас самая пора выбивать финансирование, забивать места на конференции. На части рвут. К жене не пускают. Старшенький у меня скоро забудет, как я выгляжу.

– Старшенький? – цепляюсь за интересное слово. – У вас вроде один ребенок…

– Был один, сообразили второго, – Егор Васильевич широко улыбается, – долго ли умеючи.

– Не долго, да, – зеркалю его мимику, но опускаю глаза. Сама думаю, что это действительно несложно.

Мне лично хватило одного раза без защиты на деканском столе. А говорят, и защита – не панацея.

– Мы отвлеклись, – Васнецов спохватывается и переходит из режима «гордый отец семейства» в режим «деловой проректор». – Катя, вы просили о личной встрече. Вы хотите восстановиться?

Сердце от такого меткого вопроса пропускает удар.

Если бы это было возможно…

Но нет. Не все мои одногруппники покинули стены Московского Строительно-Технологического. Многие пошли в магистратуру, потому что хотят полноценное высшее, а не обкоцанный бакалавриат.

– Я хотела обсудить вопрос своего отчисления, Егор Васильевич. И получения на руки моих документов.

На самом деле даже странно, что меня не отчислили до сих пор. Это было большим откровением, когда я стала разбираться с этим вопросом.

Щелк-щелк…

Проректор смотрит на меня скептично и щелкает ручкой.

– Простите, – сама не знаю почему, озвучиваю я, – у вас, наверное, много дел, а тут я… Можно было обратиться в секретариат с этим вопросом, но… Просто вы проявляли ко мне большую лояльность, а я… Мне сложно было сюда прийти.

– Так вы, получается, все? – задумчиво интересуется мой собеседник. – Осознали, что архитектура не ваше, или в принципе решили обойтись без образования?

– Ну нет, – возмущенно округляю глаза, – вы дважды промахнулись, господин проректор.

Кажется, от слова «господин» у него насмешливо дергается уголок губы.

– Вы меня заинтриговали. Получается… Планируете дальше учиться? На архитектора? Не у нас.

– Ну… – у меня такое ощущение, будто ревнивый муж меня застукал с любовником, такой укоризненный у Васнецова взгляд, – я живу в Ленинграде сейчас.

– Ах, вот оно что, – Егор Васильевич цокает языком, будто раскусил вкусный орешек, – значит, Петербургский архитектурно-строительный. А знаете ли вы, что они всего лишь пятые в топе вузов по стране?

– А МСТУ – третьи. Ага. В курсе, – киваю, опережая эту агитационную кампанию, – но я уже все решила, Егор Васильевич. Они уже меня приняли. Только и нужно, что отвезти им документы.

Слово за слово. Аргумент за аргументом.

Удивительное откровение – МСТУ совсем не хочет меня отпускать. Меня. Хотя я, я, именно я являюсь в этих стенах персоной нон-грата. Жирным пятном на белоснежной репутации университета выпускающих талантливейших инженеров, гениальных программистов, потрясающих строителей.

Мы живем не в идеальной стране. Не там, где можно встать и сказать – я зарабатывала на лечение матери работая стриптизершей, вы не смеете меня осуждать.

Посмеют. Осудят. Плюнут за спиной, или предложат принять заказ на выпрыгивание из торта на чьей-нибудь днюхе. Да не просто так, а с последующим “обслуживанием”.

Нужно ли университету подозрение в поощрении проституции среди студенток? Да нет конечно. Отчисляют и за меньшее.

Но меня Васнецов почему-то пытается отговорить.

– Катя, еще чуть-чуть и я предложу вам почку в обмен на то, что вы останетесь, – смеется он в какой-то момент.

– Не тратьте почку, я же говорю, все решила.

– Какие упрямые нынче стали женщины, – проректор смеется, а потом откидывается на спинку своего кресла, – хорошо, будь по вашему. Хотя мы так терпеливо ждали вас из академического отпуска. Так надеялись, что именно мы ограним алмаз вашего таланта…

– Лесть вам тоже не поможет, – покачиваю головой насмешливо. Он разводит руками, мол не мог не попытаться.

– Хорошо, Катя, мы разумеется выдадим вам документы, и примем заявление на перевод, – от этих слов у меня наконец сваливается камень с души. Я уже боялась, что он меня не отпустит. Думала – все круги ада придется пройти, для получения документов.

– Давайте так. Я позвоню в архив, чтобы они нашли ваше личное дело, – Васнецов говорит таким тоном, будто предлагает мне сделку, – а вы для меня тоже сущую мелочь сделаете.

– Какую? – подозрительно свожу брови над переносицей, – только не говорите, что уже мне за мой несчастный аттестат придется почку продавать.

– Ну что вы, – Егор Васильевич покачивает головой и ныряет лодонью куда-то под столешницу. Выкладывает на стол объемный томик в мягкой обложке, – мне всего лишь нужен ваш автограф!

Ох-х…

Да, вот к этому я еще не привыкла.

Как не привыкла тратить деньги на себя, а не только на необходимое.

Как не привыкла, что могут остановить на улице, со словами: “Вы же Катя Диамант. Я вас в книжке видела!”

Когда я выкладывала одну свою книжку в на ресурсе самиздата, я честно говоря ни на что подобное не рассчитывала. А потом… Тысяча продаж уже на второй книге серии про Степу Нахлобучко. Приглашение на ДетективКон от издательства. Первый тираж – две тысячи копий. Допечатка еще на три…

Я настолько охренела от всего этого, на меня свалившегося и раскрутившегося за считанные месяцы, что и сейчас сижу с красными от смущения щеками, ватными пальцами вытаскивая из сумочки ручку.

– На чье имя писать? – поднимаю взгляд на Егора Васильевича, – на ваше?

– На Татьяну, – покачивает головой Васнецов, – на мое конечно тоже можно, я тоже поклонник. Но жена у меня уж больно ревнивая. Увидит не свое имя на любимой книжке и прости-прощай, супружеский долг, отдавать мне его никто не будет.

Пока я расписываюсь – а я репетировала вырисовывать красивые каллиграфически-прекрасные автографы гребаную неделю, Егор Васильевич атакует архив. И если по началу казалось, что все в порядке, то когда речь заходит о сертификате на неоконченное бакалаврское – важная штука, чтоб мне автоматом перезачли часть дисциплин в новом вузе – тут вылезают сложности.

Я вижу это по серьезно нахмурившимся бровям проректора. По пальцам, застучавшим по столешнице с какой-то раздраженной резкостью.

Боже, Борис Леонидович!

Светлая вам память, кажется, до конца жизни буду помнить ваши уроки и читать людей по мимике.

Опускает трубку Васнецов отчетливо помрачневший.

Я чуть покачиваю головой и двигаю к нему книгу.

– Не волнуйтесь, автограф вырывать не буду. Что у нас не так?

– Сертификат обычно сдается в архив только по истечении трех месяцев со дня заявки, – Васнецов смотрит на мой автограф со смесью благодарности и негодования. Сердится, что не выполнил свою часть сделки. И пр-равильно! Я не злопамятная, но кое-кто обещал, что все мне решит за автограф!

– Так в чем сложность?

– Ваш сертификат сдан под роспись декану строительного факультета.

Егор Васильевич Васнецов – один из немногих, кто посвящен в мои историю очень глубоко. И он говорит эти слова с отчетливым пониманием, что мне эта информация не понравится.

А кому может понравиться информация о том, что придется контактировать с бывшим любовником? Да еще и таким мудаком, как Юлий Владимирович Ройх.

Он… Может, он и не домогался до моей подруги. Этот выплывший факт стоил мне собственно дружбы с этой самой подругой.

Но за время нашей короткой связи он вел себя со мной как с человеком от силы сутки. И те, с расчетом на то, что спит он с неразумной девочкой.

Может быть, через десять лет я буду вспоминать эту свою первую безумную любовь с умилением, а сейчас…

Мне просто стыдно, что я сходила с ума по этому! Вся и польза, что без него Каролинки бы не было.

Кир – ох, Кир ведь гораздо лучше! И ему и в голову не придет пихать мне таблеточки, чтобы последствий после секса не было. Все мы с ним обсуждаем на равных.

Ну…

Точнее я ему говорю, что пока не готова рожать второй раз.

Первый раз вышел спонтанным, необдуманным. Я до сих пор оглядываюсь назад и понимаю, как же сильно мне повезло. У меня не было жилья, не было образования, на первой работе я не проработала и года, декретные были очень скромными!

Если бы не Борис Леонидович, выбивший мне почти тепличные условия…

Если бы не мама, которая принесла мне ссылку на сайт коммерческого самиздата, со словами: А почему ты здесь не зарабатываешь?

Если бы не Паша из издательства, решивший сделать на меня ставку.

Да я бы даже сейчас о продолжении учебы не размышляла.

Мне просто бы не хватило денег на конкурсный проект, благодаря которому я попала в Ленинградский Архитектурно-Строительный.

Не исключено, что я бы сейчас сидела и вновь кропала курсовики на заказ, лишь бы было на что купить Каролинке подгузники.

Я выдыхаю из себя воздух. Потираю друг об друга вспотевшие ладони. Ладно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Он сейчас на месте?

– Увы, нет, – Егор Васильевич покачивает головой, – Юлий Владимирович сегодня отсутствует по семейным обстоятельствам.

По семейным обстоятельствам.

Три года назад я бы взорвалась от этих слов. Мысли о его семье, о жене, которую он себе выбрал, разрывали меня на мелкие клочки.

Сейчас…

Спасают мысли о Кире.

Он обещал приготовить ужин сегодня. Нужно наслаждаться моментом, последняя неделя его отпуска пошла.

– Я буду в Москве еще несколько дней, – произношу, без спроса вынимая из специальной подставочки чистый листочек – когда Юлий Владимирович решит свои проблемы, пусть отправит мой сертификат курьером по этому адресу.

– Гостиница? – Егор Васильевич одобрительно приподнимает брови, увидив название. Да-да, понтуемся. А как еще, если под мой приезд издательство решило устроить мне встречу с читателями? За месяц, между прочим, приглашения рассылало!

– Да, – киваю, – можете оформить доставку за мой счет. У меня просто нет времени ездить сюда каждый день.

Да и не хочется.

Сколько бы не угорал надо мной Кир…

Я не хочу встречаться с отцом Карамельки. Хотя бы даже потому, что до сих пор не простила ему ту чертову таблетку. Таблетку, которая имела все шансы не дать Карамельке родиться на свет.

Глава 2. Юлий

М-м-мать. Мать-мать-мать-мать!

Я смотрю на часы и понимаю, что “легкое опоздание” уже вот-вот превратится в “сильное опоздание”. А если прикинуть, сколько времени нужно, чтобы закинуть Антона к няне и добраться до университета, я имею все шансы пролететь мимо назначенной встречи.

Может, хоть на ступеньках пересечемся?

Если нас впустят в кабинет хотя бы в ближайшие десять минут.

– Антипов, – школьный психолог выглядывает из-за двери, – ага. Привел отчима. Заходите.

– Ну, пойдем, – я поднимаюсь и нашариваю плечо Антона. Он…

Ну конечно, он никуда не хочет идти. Уперся пятками, напружинился.

– Ну нет, брат, – выдыхаю невесело, – так нельзя. За свои поступки надо нести ответственность.

Антон пыхтит и багровеет. Еще чуть-чуть и из ушей дым пойдет.

– Ты ведь понимаешь, что чем раньше мы зайдем, тем раньше свалим?

Антон зыркает на меня из-под тонких светлых бровок.

Мол, ну чего ты брешешь, знаешь ведь, что ТАМ мозг полоскать могут как полчаса, так и час.

Знаю, увы.

Красноречие школьной психологини зашкаливает за все немыслимые границы. В том и беда.

Снова обеспокоенно зыркаю на часы.

На мое счастье, третьей попытки увещевать Антона не требуется. Пасынок наконец-то оттаивает и решительно шагает к приоткрытой двери кабинета психолога.

Чтоб она треснула со всеми своими тридцатью тремя вариантами декольте! И пусть в ту трещину выльется излишек её болтливости!

– Юлий Владимирович, – Мария Аскольдовна уже, конечно, за столом. По уши в делах, когда мы заходим – поднимает голову, – мы стали часто видеться в последнее время.

– Разве можно сожалеть о лишней встрече с красивой женщиной?

Флирт получается вымученным, неуклюжим. Я на самом деле его из себя давлю, потому что точно знаю, что пара комплиментов сильно укорачивают обычно длительность наших “консультаций”. А искренность?

Да больно нужна этой возрастной разведенной матроне моя искренность!

Я оказываюсь прав – она кокетливо зашторивается густыми ресницами, начинает теребить кулончик, явно пытаясь привлекать внимание к груди.

Так и хочется сказать: “Мария Аскольдовна, мы с вами уже почти год плотно общаемся. С первого раза ваши достоинства вполне себе разглядел. И если не оценил, могли бы и смириться”.

Но я, конечно, не говорю. У нас вообще-то дисциплинарное взыскание. И если мы не будем ходить к психологу или испортим с ней отношения – нас попросят из этой гимназии. А этого мы не хотим.

Ну или… Я не хочу.

Тут углубленка по математике, индивидуальный подход, интересные проекты даже для начальной школы.

Еще в прошлом году Антону здесь безумно нравилось, он приносил домой дракончиков из пластилина и рисовал котов “как на уроках” на всех пригодных для рисования поверхностях. В этом году…

В этом году мы не сдали итоговые тесты. И потому сейчас, в начале июля болтаемся на дополнительные занятия, чтобы хотя бы со второй попытки этот переводной тест сдать. И не только на занятия…

– Мария Аскольдовна, я очень тороплюсь, мы не могли бы уже начать, – выдыхаю я, бросая очередной кислотный взгляд на часы. Минутная стрелка, кажется, возомнила себя секундной.

– Ох, ну конечно, конечно! – психологиня откликается моему настроению и откладывает в сторону листок, в котором явно описан сегодняшний инцидент. – Юлий Владимирович. Я знаю, что Антону не просто в этом году. Мы все это понимаем. Но жалобы на его поведение не прекращаются. Сегодня он опять подрался. На уроке! Вы понимате всю глубину проблемы?

Смотрю на пасынка, вижу, как он сосредоточенно изучает носки ботинок. Губы плотно сжал, явно сдерживает крик.

– Ну и? С кем на этот раз? – невесело интересуюсь я.

Выражение лица у психологини – самое скорбное. Плохо. Все очень плохо. Чую седалищем.

– Вы ведь знаете Веригина?

Сам слышу, как скрипят резко стиснувшиеся зубы. Да кто ж не знает мудозвона Веригина? Аж цельного мэра города Звенигорода. О нем знает каждый родитель, умудрившийся пропихнуть своего ребенка в московскую две тысячи сорок четвертую общеобразовательную. Потому что есть в этой школе те, кто прошли жесткий конкурс, как мы, а есть… Степочка Веригин, кусок дерьма на палочке, рассматривающий своих одноклассников исключительно как своих холопов и груши для битья.

Нам, увы, не повезло. Мы с ним в один класс попали. Я бился с директором за перевод в другой класс еще до начала зимы, но он только напомнил нам, что у нас испытательный срок и лучше бы нам не выеживаться.

А у Тохи со Степочкой конфронтация нарастала даже не от месяца к месяцу. А от дня ко дню.

– А он что, тоже не сдал переводные? – критически спрашиваю я.

Насколько я знаю, единственное, что не покупается в этой школе – это результаты экзаменов. У школы высокая планка, и всем шишкам, что хотят, чтобы их деточки получали хорошее образование, озвучено, что результаты экзаменов должны быть чисты от фальсификаций.

– О чем вы думаете, Юлий Владимирович! – психологиня театрально прижимает руки к щекам. – Ваш пасынок сегодня голову ему разбил. Швы пришлось накладывать.

Бросаю взгляд на мрачного Антошку. Тот сжимает кулаки, по-прежнему багровый. Раскаянья от этого парня ждать не стоит.

Интересно, почему Марина Аскольдовна смотрит на меня с таким выжиданием сейчас. Правда хочет, чтобы я вытащил ремень из брюк и покарал Антона прямо сейчас? Или достаточно погромыхать на весь кабинет, застыдить мелкого до слез? В этом случае кровожадность многоуважемой госпожи психолога будет удовлетворена?

Обидно! Я-то так надеялся, что высокая планка этой школы гарантирует человеческое отношение среди учителей. Антону оно нужно. Однозначно больше, чем Степочке Веригину.

– Я думаю, Мария Аскольдовна, что вы преувеличиваете ущерб, нанесенный моим сыном, – нарочно выделяю слово “сына”, потому что вот это её нарочитое пасынок, отчим – она будто отчаянно пытается до меня донести, что это не мой ребенок, и я вполне имею право избавить их и себя от такой тяжкой ноши.

Что ж, их я и избавлю.

Достали они меня за этот год.

Говорили про понимание много слов, но до демонстрации дело так и не дошло.

– Идем отсюда, – поднимаюсь из кресла и беру Антона за руку.

– Вы… Вы куда это! Мы же еще не обсудили извинения перед Веригиными… – лепечет Мария Аскольдовна мне в спину.

Я оборачиваюсь. Смотрю на неё в упор. Потом зажимаю уши Антону ладонями и в четырех словах объясняю, куда Веригину и его сыночку нужно запихнуть все свои влажные фантазии насчет наших извинений.

– Мы… Мы вас отчислим, – шепчет потерявшаяся от моей злости психологиня.

– Ни в чем себе не отказывайте, – роняю перед тем, как закрыть дверь. Хер его знает, успею ли я сейчас куда-то. Но терпеть вот этот весь цирк сил уже не было.

Кажется, с плеч Антона падает какой-то тяжелый груз. Стоит отойти от кабинета психологини, и он уже несется в сторону дверей вприпрыжку.

– На площадке меня жди!

Антон на бегу кивает головой – услышал, мол. Ну что ж, и то хлеб.

А я вздыхаю и поворачиваю по коридору налево. Глубины преисподней – секретариат находится там. Ведь нельзя просто топнуть ногой и хлопнуть дверью.

Нужно и заявление написать, и документы забрать, сделать запрос на характеристику. Кто это сделает, если я не сделаю?

Хотя я представляю, какой будет та характеристика. Её ж Мария Аскольдовна и будет писать.

Судя по всему, весть о нашем скандале с Веригиными расползлась во все стороны. Документы мне выдают быстро, приказ об отчислении Антона из этого элитного клоповника выписывают чуть ли не за пять минут. Кажется, они даже выпьют нам с Антохой на дорожку.

Матершина лютая, злая, булькает в моей груди, раскаляя с каждой секундой.

Не за себя обидно, не за ярлык «недостойные пристижной школы», что к нам прилепится сейчас. Мы держались за эту школу как за якорь. Тихая гавань, тонкая ниточка к привычному миру, зона хоть какого-то комфорта. И тут…

Какой комфорт?

Наглому индюшонку дали в руки канистру и разрешили поливать Антошкину жизнь бензином. И плевать, что там и так-то все уже давно горит.

У нас с Антоном на диво разные оказываются настроения.

Я – иду от школы чуть ли не с ощущением сброшенных с шеи колодок.

Свобода!

Долой это дерьмо!

Пацан – насупленный, ерзает на своем месте, пока я устраиваюсь на водительском. Теребит ремень, зыркает на меня то так, то эдак…

– Ну что, может, расскажешь, как дело было? – спрашиваю спокойно. Хочется выстроить в голове картинку. – Как ты ему голову пробил?

Сзади доносится громкое сопение.

Кошусь назад – вижу, как Антон недовольно крутит туда-сюда пуговицу. Говорить не хочет. Ладно, попробуем наводящие вопросы.

– Ты его ударил?

Резко дергает подбородком. Нет!

– Бегал за ним с топором?

Тоха зыркает на меня как на чокнутого.

– Должен же я убедиться, что ты меня слушаешь, – фыркаю я, – а что тогда? Толкнул? Он ударился обо что-то?

Антон сжимает губы и покачивает головой.

Классика. В каждой школе найдется две дюжины историй, и в каждом классе будет минимум одна-две парты, окропленные кровью ранее учившихся.

Ладно, кажется, разговор не складывается. Надо уже ехать, а то… А то даже запах её духов из кабинета Васнецова выветрится.

– Этот жиртрест обзывал маму уродкой, – неожиданно сознается Антон.

Его голос звучит надломлено, взволнованно, в нем чувствуется концентрированная боль и злость.

И все-таки, нам нужен нормальный психолог. Тот, который сможет помочь Антону пережить эту потерю. Потому что я не вывожу – это очевидно.

– Мы с тобой ведь как-то говорили про это, – говорю, потому что не могу упустить момент, когда Антон еще не закрылся. Иногда после скандалов в школе он молчал и по два дня. Психолог советовал не упускать таких вот зацепов.

– Веригин не видел твою маму, Антош, – старательно истребляю в голосе все, что могло бы звучать как обвинение, – так что слушать его…

– Видел, – отрывисто бросает Антон, обнимая себя руками, – фотку в интернете нашел. На телефоне показывал. Издевался. Говорил, она похожа на лысую обезьяну.

На пару секунд в машине ничего не слышно. Только мои глубокие вдохи и выдохи.

И вот за это они предполагали, я должен был заставить сына извиняться?

Да я вполне готов добраться до Степиного папаши и выписать ему путевку к его дорогому стоматологу. Да кто бы мне дал…

Я понимаю.

Понимаю, что враг не по моим возможностям, понимаю, что таким поведением разрушу карточный домик нашей с Антоном жизни, которая и без таких вот штормов ходуном ходит и на соплях держится.

– Пусть скажет спасибо, что отделался двумя швами, – наконец произношу, и завожу машину, – ты молодец, Антоний. Ты защищаешь маму. Кто если не ты?

Мы наконец-то отъезжаем. Ужасно поздно, но я уже думаю об этом почти со смирением. Значит…

Слово “не судьба” не желает даже появляться в моих мыслях.

– Папа, – голос Антона еле-еле шелестит, как и всегда, когда он так меня называет, – а можно как-то ту фотку… убрать из гугла.

Тяжелый вопрос. Потому что на самом деле – это сложно, с учетом того, что рекламные мероприятия по сбору средств на очередной сеанс химиотерапии были грандиозными…

Интересно, какими весами отмеряется, кому от рака жить, кому умирать? Кто-то борется и умирает, кто-то бухает и живет абы как десятки лет подряд.

Вера была из тех кто борется. Сражалась до последней секунды жизни, лишь бы не оставлять Антона, но…

Жизнь – жестокая мразь.

И любит уязвимых пинать в живот ногами.

И ведь не защитишь от неё. Не убережешь. Все что могу – разбираться с уроном. Из раза в раз. Не успеваю предотвратить.

– Я напишу тому волонтеру, что занимался сборами для твоей мамы, малыш. Попробуем удалить, – обещаю устало. Слышу с заднего сиденья облегченный вздох.

Конечно. Все уязвимые места умные божьи твари прячут. Под жестким панцирем, под колючими иглами. Обидно, когда карту больных твоих точек можно скачать без регистрации и СМС.

Радуюсь я зря. Примерно через семь минут Антон заговаривает снова. И на этот раз уже расстроенно, почти со слезами в голосе.

– Ты на меня злишься? Из-за школы?

– Черт с ней, с этой школой, Антоний. Другую найдем. Получше!

– Тогда почему ты меня к Але везешь? – хнычет Антон и эмоционально начинает барабанить по кожаной обивке кулачками, – у тебя же отпуск. Ты говорил, не будешь ездить на работу. Что мы гулять будем. Играть.

Интересно, все десятилетки с родителей такой точный отчет спрашивают? Или это мне бонус за то, что приемный? Вечная проверка на вшивость и “не хочешь ли ты, папаша, в детдом меня отправить”?

– Я обещал все это, конечно, Антоний, – киваю серьезно, – но вообще-то предполагалось, что ты еще будешь и занятия посещать. Кто-то их сорвал сегодня. Не знаешь кто?

Пыхтение на заднем сиденье приобретает тональность “Мы ж обсудили все, и ты сказал что все в порядке. Чего начинаешь-то?”

– Мне совсем ненадолго надо в университет, малыш, – сознаюсь честно, – туда приезжает… один человек, с которым я очень хочу обмолвиться парой слов.

– Девочка или мальчик? – насупленно интересуется Антон.

– Девочка, – вздыхаю, с обреченностью.

– Как ты или как я?

А вот это, похоже, вопрос касаемо возраста.

– Где-то между нами, – сомневаюсь, что Антон понял принцип пропорции, но громкого и недовольного пыхтения с заднего сиденья становится в три раза больше.

Я с трудом удерживаю в себе слова: “Это просто встреча”.

Не к лицу оправдываться перед десятилетним пацаном, особенно – настолько фальшиво оправдываться.

Моя встреча с блудной Холерой никак не может быть “просто встречей”. Даже если мы просто в одной комнате молча постоим у противоположных стен.

А я хочу этой гребаной встречи отнюдь не для того, чтобы молчать. У меня к Катерине Алексеевне есть пара грандиозных вопросов!

– Не вези меня к Але, пап, – снова Антошка переходит на свой едва слышный словесный шелест.

– Тебе у неё нравилось.

– Раньше, – коротко откликается Антон, отворачиваясь к окну, – а сейчас она постоянно в инете сидит и орет, что я ей мешаю к экзаменам готовиться.

Вот черт!

Еще и бэби-ситтера нам придется менять, похоже.

Везти с собой на работу ребенка – плохая идея. Отвратительная идея – везти ребенка на встречу, которую он может сорвать. Но какой у меня выбор?

Впрочем, мой позор так и остается несовершившимся.

Когда я наконец выруливаю к университету – застаю на рабочей парковке только Егора, который, кажется, послал весь мир на пять минут и перекур себе устроил.

– Уехала Иванова, – не дожидаясь моего вопроса, сообщает он, когда я рядом притормаживаю, – деловая девочка стала. Не может ждать, пока ты изволишь найти на неё пять минут.

– И что теперь? – задаю один из самых глупых вопросов в своей жизни. – Вы договорились о второй встрече для вручения сертификата?

– Говорю же, девочка наша стала очень деловой фифой, – Васнецов криво ухмыляется и отправляет в небеса длинную дымную затяжку, – ехать второй раз не хочет, оставила адрес, попросила прислать курьера в гостиницу.

Пару секунд смотрю в пространство перед собой, потом передергиваю плечами.

– Адрес у тебя где, Егор?

Мой друг слегка закатывает глаза, но вынимает из кармана брюк вчетверо сложенный бумажный квадратик.

Курьер? Зачем курьер? Я сам отвезу Холере её документ. Задам ей все интересующие меня вопросы. А потом – отпраздную с Антоном наше освобождение из придурочной школы.

Почему бы и нет?

Глава 3. Катя

– Ки-и-ир.

Этот измученный стон я издаю, как только вижу этого несчастного мужчину в дверях банкетного зала. Хнычу и тяну к нему руки. Требую спасения.

Виолетта, оформитель, которого издательство прислало для оформления зала под презентацию новой книги, вздыхает и поднимается. Какая она терпеливая.

Я уже минут двадцать не различаю оттенков зеленого, и абсолютно бесполезна как руководитель.

– Просто сделай красиво, ты же умеешь, я тебе только мешаю, – шлю ей вслед эту капитуляцию. Виа покачивает головой – не ври, мол, знаю, что ленишься.

Ну, может быть, чуть-чуть. Я переделала с утра кучу дел. Устала. Пережила стресс от перспективы встречи с Ройхом. Имею право на прокрастинацию!

Поэтому ручек не опускаю, настырно тянусь ими к подходящему Киру, чтобы видел – я почти в пучине переутомления. Тяните меня семеро!

– Эй, – Лисицын ловит мои ладони и улыбается широченной хитрющей улыбкой, – я сегодня уже катал на ручках мамзель Иванову. Ты опоздала, женщина! Я уже устал.

– Ты её потерял! – обвинительно округляю глаза. – Где моя дочь, сударь? Вы что, утопили её в этом вашем аквапарке?

– Спит. Под присмотром твоей мамы, – Кир встает за спинкой моего кресла и опускает теплые ладони мне на плечи. Разминает их. Боже…

– Какой ты хороши-и-ий, – тяну я, стекая на спинку кресла безмятежным кисельком.

– Это, конечно, не то признание в любви, на которое я рассчитывал, – Кир ехидно дергает меня за прядку волос, – но так и быть, приму его как аперитив. Ты готова?

– А ты что, уже все приготовил? – спрашиваю из неги, потому что сильные пальцы Кира продолжают делать его грязное дело, мнут мои плечи, потихоньку переползая к шее.

– До полной картинки не хватает только тебя, – фыркает он, и его палец задевает особенно чувствительную точку. Ох-х…

– Уходи из бизнеса, – требую я, не разжимая глаз, – бросай все эти вина, которыми ты торгуешь, твое призвание – массаж. Ты озолотишься.

– А ты что, не будешь ревновать, если я буду ежедневно трогать разных женщин? За всякие неприличные места, – тон у Кира становится плутоватым, мурлычащим. Он явно переходит в режим обольщающего кота. И…

Знает ведь, что делает, это мой любимый режим!

– Ревновать – не буду, – проговариваю опасно, – буду сразу их убивать. Караулить у твоего массажного кабинета. Провожать до темной подворотни. И убивать. Я, знаешь, сколько способов могу придумать?

– Ты пишешь пять книг в год. И в планах, если я правильно помню – еще сорок. Да, дорогая, я представляю, – фыркает Кир и вероломно бросает мою шею на произвол судьбы. Сползает вниз, чтобы обвить меня руками и клюнуть губами в чувствительную точку за ушком.

– Боже, да ты даже побрился, – смеюсь и укладываю ладонь на свежую, гладкую от лосьона кожу, – у тебя точно сегодня в планах свести меня с ума.

– Было бы очень неплохо, – вздыхает Кир и снова целует меня в шею, на этот раз ниже, – пойдем наверх, заяц, а то я тебя прямо тут съем. Не кормленную. Слишком уж ты хороша.

– Ну, раз ты так приглашаешь…

Я поднимаюсь на ноги, позволяю длинным лапам Кира увлечь меня в сторону дверей. Спохватываюсь, только когда мы уже вышли из банкетного зала и почти дошли до лифта.

– Меня Виа просила заказать шампанское для презентации.

– По телефону закажешь, – Кир как и всегда – демонстрирует чудовищную несгибаемость.

– Не-е-ет, – я выпутываюсь из его рук без особой охоты, но настойчиво, – какой по телефону? Ты мне к нему подойти не дашь.

– Не дам, – Кир кивает и снова привлекает меня к себе, сведя на нет пять минут старательных выгребаний, – потом позвонишь.

– Потом? – фыркаю я ехидненько. – А что, мы сегодня не как обычно? По-быстренькому освободимся?

– Катя! – Кир говорит так ласково-ласково, но понятно, что он сейчас готов мне подсказать идею для нового детектива с убийцей. – Тебе никто никогда не говорил, что ты та еще заноза?

– Через одного, – я покаянно округляю глазки, – но я с тобой стараюсь быть лучше!

– Незаметно, – все тем же ласковым тоном сообщает мне Кир, а потом отвешивает мне шлепок ниже пояса, – давай бегом за шампанским твоим. А я пойду! Розы твои в окно выкину!

– Только попробуй! – возмущаюсь я, а потом перехожу на торопливую рысь.

Лечу не в банкетный зал, из которого мы только что вышли, а в общий, ресторанный зал, к барной стойке.

– Заказ примите по-быстренькому? – окликаю я бармена, возящегося с колкой льда.

Окликаю я бармена, а разворачивается-то ко мне клиент. Мужчина, высокий, темноволосый, сидевший спиной к дверям до этого.

Его улыбка – как ледяной шот водки, выпитой залпом. Прожигает насквозь, заставляет меня попятиться.

– И куда же ты торопишься, Холера?

Боже, он, что, и вправду вампир? И ни разу не метафорично пьет кровь из своих студентов? Иначе почему ни единого седого волоса, ни залысин! Может, только пара мелких морщинок в уголках глаз добавилась…

Но они же, черт возьми, ни разу не убавляют ни фактурности, ни общей мужественной привлекательности Ройха. Боже, да мои глаза и сейчас тянутся к жилистой крепкой шее, кадыку, обрамленному белым воротником рубашки.

А Ройх смотрит на меня, опираясь на барную стойку локтем. Выжидающе смотрит.

А может, он в ж-ж-Железноводск пойдет, со своими выжиданиями? А что, красивый горный город. Даже трио бешеных мамзелей Ивановых выдержал в прошлом году.

Я будто чувствую его. Как лопается внутри меня шарик ледяного спокойствия, мой запасной резерв. Мне ведь нечего бояться. Абсолютно!

Я за эти три года словарь матерных слов до дыр зачитала. Точно знаю, как посылать далеко и надолго. И поскольку нету рядом Карамельки – я и не боюсь даже выражаться.

Впрочем, повода он мне пока не дал. Смотрит? Ну и пусть смотрит. Потом счет ему вышлю за посмотреть.

– Так пугать было совсем необязательно, – произношу сухо и разворачиваюсь к уже подскочившему ко мне бармену, – меня просили сделать заказ для завтрашней презентации.

– Разве я такой страшный? – летит от Ройха новая насмешливая подколка.

Ты – не страшный. Ты – предатель, Юлий Владимирович.

Мастер громких, ничего не стоящих слов и гуру изощренных ударов в спину.

Но если я скажу это вслух – я признаю, что ты для меня много значил.

Ни за что в жизни!

Сколько там у меня человек зарегистрировалось на презентацию? Посадочных мест – сто двадцать, но в прошлом году пришло почти в два раза больше народу, чем было заявлено.Стояли между столами, официантам проход закрывали.

– Бумажку дайте, я вам запишу количество бокалов для подачи, – прошу у бармена.

Со стороны Ройха начинает веять ощутимым недовольством.

– Так и будешь делать вид, что меня тут нет?

Я окидываю его холодным взглядом.

– А вы предлагаете мне восторженно завизжать и броситься вам на шею, Юлий Владимирович?

Он соскальзывает с высокого барного стула одним тягучим ленивым движением. Как удав. И оказывается рядом, аж за моим плечом. Не касается, но пробегает пальцами в паре миллиметров от голой кожи на моей руке.

– Да, именно это я тебе и предлагаю, Холера.

От мужского тела рядом дышит жаром, а меня саму – напротив начинает колотить мелкая нервная дрожь.

Как он смеет?

Как он смеет снова так себя вести, будто у него на меня договор купли-продажи?

Да еще и говорить вот так, с ощутимой претензией, от которой у меня кожу колет раскаленными иглами.

Разворачиваюсь к нему лицом, задираю подбородок с вызовом.

– Отойдите!

Темные глаза отчаянно пытаются сделать во мне сквозную дырку.

– А если не отойду?

Боже, я уже и забыла, как этот мужчина умеет меня бесить. Какая у него категорически чугунная башка.

Безнадежно стреляю глазами за его плечо. Я бы не отказалась сейчас от огневой поддержки в лице Кира, но он не ходит за мной хвостом. Наверняка сейчас бокалы наполняет, а я…

– Нет твоего мажорика, да? – шепчет Ройх язвительно. – Некому спасать твою пятую точку от озабоченных мудаков, да, Холера?

Он знает про Кира. Откровение неожиданное. Я стреляю взглядом в сторону смежной с банкетным залом стены, вижу распахнутые настежь высокие двери. Мое кресло отлично видится с барной стойки.

Черт! Он что, так и сидел? И пялился? Как я говорю с Виа, как я обнимаюсь с Киром? Бр-р! Озабоченный, мать твою! Хоть бы кто сказал. Я бы пересела!

– Папа…

У этого негромкого мальчишеского голоса оказывается магическое действие. Ройх неожиданно оказывается аж в полутора метрах от меня, и выражение его лица больше не напоминает лицо маньяка в стадии острого обострения.

А это у нас кто? Пресловутое «семейное дело»?

Парнишка, худенький и долговязый, с растрепанной шапкой светлых волос – спасибо мамочке за дивный генофонд – встает сбоку от Ройха и выкатывает на меня мрачный недовольный взгляд.

– Кто это?

По тону уже ясно, мне подписали приговор на ссылку в Сибирь.

Ну и ладно.

Семейные дела многоуважаемого Юлия Владимировича меня не касаются. Мне своих хватает. Именно поэтому, пока Ройх о чем-то договаривается с пацаном полушепотом, я быстро-быстро пишу на листочке, подсунутом барменом, заказ на шампанское. Количество бутылок. Марку – поприличнее, не травить же любимых читателей бормотухой какой! У меня, между прочим, юбилей! Двадцатая книга написана, десятая вышла в тираж! Да и пить мы будем за счет издательства, ха-ха…

Я не слушаю.

Нарочно не слушаю.

Заставляю себя отстраняться от всех посторонних звуков. Но они все равно долетают, влезают в уши, раскаленным пчелиным роем клубятся в голове.

– Антоний, мы договаривались…

– Тут детская комната отстойная. Батуты для малышни.

– Пожалуйста, потерпи. Я выясню кое-что и мы пойдем есть мороженое.

– Я хочу с тобой.

– Нельзя со мной, малыш.

Хороший папочка. Идеальный папочка. Прикормленный!

Я с ожесточением ставлю точку после указания, в какой номер звонить для выяснения вопросов. Двигаю бармену, а сама торопливо шагаю прочь. Быстрее. Быстрее к Киру. Пока он не остыл, пока я весь мир своей ненавистью не затопила.

Дышать уже сложно.

Обидно только одно – одновременно со мной, Ройху удается заключить со своим сыночком перемирие. Парень тоже срывается с места и со скоростью напуганного кота уносится в сторону стеклянной двери, за которой высится детский городок.

И Ройх, конечно же, успевает сгрести меня за локоть.

– Мне казалось, что тебе нужен твой диплом до перевода, – сухо чеканит он, – моя информация устарела?

Боже, боже!

Идут года, растут леса, реки утекают вдаль, а Юлий Владимирович Ройх – как использовал шантаж как средство дипломатии, так и использует!

– Как же прижала вас жизнь, Юлий Владимирович, – произношу холодно, – если вы уже даже курьером подрабатываете.

У него глаза вспыхивают жаркими кострами.

Что ж, хорошо, что есть какие-то неизменные вещи. И не только то, насколько сильно он меня бесит, но и то, насколько сильно я умею раздражать его. Меня всегда цепляло его равнодушие. Пусть ненавидит. Это меня устраивает.

– Нам нужно поговорить, – он произносит отрывисто, с большим усилием вымучивая из себя нейтральность.

– Нам не о чем говорить, – поправляю я, покачивая головой, – вы сейчас вынете мой сертификат из вашей дивной папочки, я его заберу, и до свидания. Меня ждут, между прочим.

Костры в его глазах полыхают сильнее. Я почти вижу, как взрывается в небо огненный столп его эмоций, как летят по ветру жгучие искры гнева.

А мне плевать. Я огнеупорная нынче! Какие чудеса творит с женщиной оскорбленная гордость – никаких романов описать не хватит.

– Выдели мне пять минут, – произносит сквозь зубы, – только пять минут. И я отдам тебе диплом, и избавлю тебя от своего присутствия.

– А я погляжу, годы вас не щадят, – кривлю губы, – раньше-то вас на всю ночь хватало. А сейчас пять минут. Сочувствую…

Скрип его зубов – музыка, что ласкает мою душу. Да, профессор, три года писательского мастерства отточили мои умения в искусстве пикировок. А два года с разбитым сердцем научили быть стервой, беспощадной к предателям. Год после знакомства с Киром меня, конечно, смягчил, но наивной девочкой вновь не сделал. Мне и не хотелось.

Не нравлюсь, Юлий Владимирович?

Не стоило вам приезжать.

И забирать мой диплом тебе тоже не стоило.

Сделал бы вид, что нас с тобой не было, даже тех нескольких дней условного мира, от воспоминаний о которых пробирает невыносимая горечь.

Нет. Ты так не сделал. Ты зачем-то приперся!

Я придерживаю пальцами бирюзовый подол сарафана, опускаюсь на стул у ближайшего столика, чопорно удерживая спину. Осанка – тоже хороший инструмент показать, что собеседник тебе неприятен.

– Сертификат на стол, – требую, не теплея ни на градус, – я хочу точно знать, что вы не вводите меня в заблуждение.

Смотрит на меня, будто сам обвиняет во лжи.

Швыряет свою кожаную папку на стол практически с ненавистью. Выдергивает из нее сертификат, бросает между нами.

Я тянусь к нему, чтобы рассмотреть свои данные – хрен его знает, вдруг он мне впарит левую какую-нибудь бумажку, бегай за ним потом по всей Москве, чтобы свою забрать.

Фамилия моя. И имя. Это все, что я успеваю рассмотреть до того, как тяжелая ладонь падает на сертификат, прижимая его к скатерти.

– Прежде чем ты это заберешь, – Ройх шипит сквозь зубы, – расскажи мне, что это такое.

На стол поверх моего сертификата о неполном высшем падает три белых листа, пробитых степлером. Я без всякого интереса беру их в руки. Заглядываю. Безразлично кривлю губы.

– Это анонимный благотворительный перевод. Старость вас не щадит, Юлий Владимирович? Вы уже и буквы узнавать перестали?

– Я умею читать, – он переходит на рык, – и считать тоже умею. Это был единственный большой перевод за все время сборов. Такие не делают равнодушные.

– Повезло вашей жене, – я любуюсь собственным маникюром, – кто-то аж шестьсот тысяч ей на лечение перевел.

– Кто-то? – повторяет Ройх кислотным тоном. – Или, может быть, ты?

Тик-так. Тик-так…

Я почти чувствую его – движение времени, пробирающегося сквозь повисшее за столом молчание. Чуть изгибаю бровь.

– Мне, спонсировать терапию вашей жены? Да еще такими суммами? Зачем мне такие траты?

– Ну, допустим, чтобы плюнуть мне в лицо, хотя бы, – он цедит с откровенной злостью. Даже не верится, что когда-то этот мужчина утверждал, что готов ради меня на все. На любые жертвы! Реальность оказалась очень-очень жестокой.

– Каким же образом?

– Ну, что ты, девочка, даже не знаю, – скалится враждебно, – например, чтобы подчеркнуть, как у тебя все волшебно в твоей дивной новой жизни без меня. Что у тебя новый папик, получше. Такой, что ему даже денег не жаль выкинуть на твои ублюдочные капризы.

Усмешка проступает на моих губах.

Вот оно значит как.

Значит, он себя считал моим «папиком», получается?

Что ж, значит, я правильно сделала, что отправила эти деньги по обратному адресу.

Я могла бы вдоволь натешиться и все оставшиеся по периоду четыре минуты промаяться ерундой, требуя доказательств его заявления, а потом встать и уйти, но…

Не хочу.

У меня Кир в номере, и чем больше времени занимает этот разговор, тем больше мой мужчина на меня сердит. Поэтому я просто задираю с вызовом подбородок.

– Это все, что вы хотите мне предъявить Юлий Владимирович? Если дам вам ответ на этот вопрос – могу забрать диплом и уйти с богом?

– Ответишь, и проваливай!

Кажется, он мечтает своими словами отхлестать меня по щекам.

Ну и ладно, кто же запретит ему мечтать?

– Что ж, – я поднимаюсь на ноги, гляжу на него сверху вниз, – да. Этот перевод сделала я. Но умерьте свой гонор, Юлий Владимирович, это деньги не папика. А мои. Все мои, до последней копейки. Я просто вернула то, что вы мне одолжили. В момент, когда вы в этом нуждались сильнее всего. Какие у вас претензии? Что я не взяла в расчет процентов?

Одолжили, да! Я принимала эти деньги, переступая через себя. Потому что он мне их швырял, считая шлюхой, которая за деньги обслужит по высшему классу. Просто молча кидал на карту. Если бы не необходимость операции для матери – я бы сразу отправляла их обратно.

И боже, как же хорошо мне спалось после того, как я отправила их ему обратно! А ведь это были деньги за целый квартал моей работы. Деньги, которых я не ожидала. Я была уверена, книги принесут мне копейки – как приносили чужие дипломы. Писала, чисто чтоб было «на булавки и на памперсы», а когда увидела, сколько денег внезапно упало мне на счет от портала, продающего мои книги – села и сидела минут сорок. В голове не укладывалось, что у меня получилось заработать эти деньги, просто… Просто тем, чем я обычно снимала стресс.

– Хочешь, чтобы я поверил, что ты все сама? Чем же таким ты заработала эту сумму? – Ройх тоже резко встает. Сидя, видимо, кипится не так интересно.

Мне даже почти не обидно, что он не знает. Ну, не знает и не знает. Пусть и дальше думает, что мои возможности заработать заканчиваются на пилоне и чужих курсовиках.

– В порядке исключения, я отправлю вам последнюю страницу своей налоговой декларации по почте, Юлий Владимирович, – остужаю голос еще градусов на двадцать, – исключительно потому, что больше не хочу наблюдать вашу физиономию в своем поле зрения. Надеюсь, это ликвидирует ваши вопросы. А теперь, извините!

Я выдергиваю сертификат из-под ладони Ройха резко. Ох, вот бы мне стало весело, если бы я его порвала ненароком…

Бегом отсюда, бегом! Подальше от предателя, который никогда в жизни не считал меня достойной. Быстрее к Киру, к замечательному, энергичному, такому доброму Киру!

Я несусь к гостиничным лифтам, не разбирая дороги. Не слышу ничего, что происходит за моей спиной. Поэтому, когда за мной в лифт вламывается Ройх – я оказываюсь не готова. Взвизгиваю, отшатываюсь, но он все равно толкает меня к стенке и нагло ловит лицо в ловушку своих ладоней.

– Почему. Ты. Ушла!

Он шепчет, а я торопливо нашариваю маленькую сумочку-кошелечек, что прикорнула у моего бедра. Так, а где тут у нас…

– Почему?! – кажется, это какая-то голодная тварь выдирается из Ройха наружу. – Почему не вернулась? Я ждал тебя.

Как вовремя мои пальцы смыкаются на округлом пластиковом корпусе. А вот и моя прелесть! Ура!

– Да-а-а, конечно, ты ждал! – скалюсь я яростно. – Так долго ждал, что женился через месяц!

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я с бесконечным удовольствием с размаха впечатываю ему в шею электроды шокера.

Разряд!

Да, мне не хватало этой штуки в бытность работы стриптизершей.

Я не жестока, мне достаточно, чтобы он крякнул и пошатнулся от боли, освободил мне путь к расползшимся дверям лифта.

Оборачиваюсь уже в гостиничном коридоре. Смотрю на Ройха, багрового от ярости, держащегося за стену, но надо же – стоящего на ногах. Между прочим, предыдущие испытуемые валились на пол кульками.

А этот…

Ну, дышит тяжело.

Весь и ущерб.

– Не приходите ко мне больше, Юлий Владимирович, – произношу бесстрастно, – нас ничего не связывает. Я вам не рада. В следующий раз будете говорить с охраной отеля.

Быстро и решительно шагаю к двери нашего с Киром номера. Еще не хватало, чтобы он выглянул и увидел все это дерьмо.

Глава 4. Юлий

Иногда мир настолько охреневает от происходящего, что только и остается – цепляться за отдельные звуки как за якорь…

Дзинь – мягко позвякивают двери лифта, разъезжаясь на первом этаже.

Хлоп – моя собственная ладонь, что падает на шероховатую декоративную штукатурку стены, чтобы хоть какая-то опора была под рукой.

– С-с-сука, – безадресный выдох, чистая кипучая эмоция, которую просто необходимо вытолкать из груди.

– Извините, – мягкий женский голос звучит над моим плечом негромко, но настойчиво, – вы не могли бы не выражаться в общем холле? У нас здесь много посетителей с детьми.

Оборачиваюсь, вижу очень стройную русую мышку в темно-синем строгом костюме. На бейджике должность «администратор» и имя «Зоя». Девушка смотрит на меня с укоризной.

– Простите, – выдыхаю вымученно, – чувствую себя не очень. Вырвалось.

– Пусть больше не вырывается, – Зоя говорит со мной строго, как с ребенком из детского сада, но все-таки сменяет гнев на милость, – вы и вправду выглядите неважно. Вызвать вам врача?

– Не надо, – хриплю и отталкиваюсь ладонью от стены, на которую опирался, – я оклемаюсь.

Сказать легко. Только противная слабость от удара шокером до сих мелко сводит мышцы. И черные точки эти в глазах…

Но мне надо вернуться в ресторан, там остался Антон, он до паники боится оставаться один. И отойти на несколько минут – ладно. А уехать, не дай бог, на скорой и оставить его одного…

Да, определенно, Холера обогатила свой арсенал новыми приемчиками.

Шокер… Надо же…

Чего не ждал, того не ждал…

– Вам водки налить? – услужливо подскакивает бармен, когда я тяжело забираюсь на высокий барный табурет. Пожалуй, слишком высокий для того, у кого такая тяжесть в ногах, но признать свою слабость мне оказывается невозможно.

– Только воды, – покачиваю головой.

Выпил бы на самом деле без оглядки, но я за рулем и с ребенком. Тоха уже видел в своей жизни отца-алкоголика, и слишком хорошо помнит, что это такое. Не буду вызывать у пацана лишний раз эти ассоциации.

Когда его папаша соблаговолил явиться в суд, на котором его лишали родительских прав – Антоний съежился в комочек между мной и Верой. Старался, чтоб «родитель» не заметил его совсем.

А для того, чтобы он осмелился заговорить с судьей, мы оба стояли с ним рядом. Спасибо тетке из органов опеки, что она и это попросила занести в протокол – что Антон биологического папашу до смертных колик боится.

Легок на помине – Антоний, карауливший мое возвращение у стеклянной стены детской комнаты, вприпрыжку несется через зал ресторана. Забирается под руку, обнимает за пояс. Беспокоился, птенец! И так по жизни тревожный, после похорон матери он стал паниковать из-за сущих мелочей. Я предпочитал даже в школу за ним приезжать за пять минут до конца урока, потому что если я опаздывал – мог потом полчаса искать, под какую парту в школе забился перепуганный Антошка.

– Ну что, братец, какое мороженое ты хочешь? С шоколадом или с карамелью? – мягко щиплю Антона повыше плеча.

Он отвечает не сразу. Молчит, пыхтит жарким дыханием мне в рубашку, а когда заговаривает наконец – о мороженом не говорит ни слова.

– Пап, а та тетя… Ты хочешь жениться на ней вместо мамы, да?

Вдох-выдох.

Воображение – гнилая паскуда, на скорую руку набрасывает перед внутренним взором эскиз в белых тонах.

Белый корсет, страстно обнимающий хрупкий девичий стан. Нежный пышный подол, кружащийся по кругу. Темные волосы под тонкой сеткой фаты. И сама она, подносит к дивным своим губам нежный букет из незабудок. А губы смеются…

Ком в горле разрастается с каждой секундой все сильнее.

Просто потому что сложно представить невесту, которая будет красивей.

Я и три года назад так думал, но сейчас…

Казалось бы, что может произойти с девушкой за три года?

Она может поправиться, похудеть, заболеть, сменить стиль, неудачно покраситься.

А еще – она может созреть.

Как ягода вишни – налиться сочностью красок на всех волнительных изгибах.

Три года, жалких три года… И когда стервозная девчонка успела стать женщиной? Да еще и такой, от которой у меня в зобу все дыхание сперло?

Раньше просто её хотел, до озверения.

Сейчас – в считанные секунды очутился в шкуре ревнивого сопливого мальчишки.

И вместо нормального взрослого разговора… получил шокером.

Поделом!

– Папа, – Антошка пыхтит и теребит меня за рукав, – так что? Ты хочешь жениться на той тете?

Интересно, как дети это ощущают? На каком простейшем эмпатическом уровне это для него очевидно?

– Я бы хотел, малыш, – покачиваю головой, – но она не согласится.

– Из-за меня, да? – Антон мрачнеет еще сильнее. – Тетя Наташа говорила, что только дура согласится чужого приемыша воспитывать.

Ох, уж эта тетя Наташа из квартиры сверху…

Многодетная мамаша, которая и слыхом не слыхивала про планирование семьи, и с кулаками бросалась на наряд полиции, приехавший за её дебоширом-муженьком. Ей бы про свою семью думать, а не лезть в нашу.

Ладно, зайду к ней после того, как уложу Антона. Скажу пару ласковых.

– Нет, Антоний, – у меня выходит ухмыльнуться, но как-то кривовато, – думаю, ей-то ты бы как раз понравился.

– А чо ей тогда надо? – бесцеремонно интересуется Антоний, у которого все просто, как табуретка. И поди-ка ему объясни, что я и сам с удовольствием задал бы Холере этот вопрос.

Вместо ответа щекочу Антона в бок.

– Мороженое. Ты не выбрал. Или ты другой десерт хочешь?

– А тут есть? – Антон заинтересованно высовывает нос у меня из-под руки.

– Вон, целая витрина десертов, – киваю к дальнему краю барной стойки, – дуй, выбирать.

Боже, благослови сладкоежек. Их так просто отвлечь от того, что на их неудобные вопросы кое-кто не хочет отвечать.

Черт бы побрал этот шокер.

Тело, испытавшее шокирующие ощущения, еще некоторое время будет дергаться от каждого чужого движения.

А уж от вибрации телефона в кармане брюк я чудом не подскакиваю.

Что, неужели Холера так быстро прислала обещанную декларацию?

А нет.

Это Васнецов.

Птичка-обломинго тоскливо покрякивает у меня за плечом. Я отчаянно хочу замотать её клюв скотчем. У принятых три года назад решений обратной силы нет.

А Холера…

Она верно сказала. Нас ничего не связывает. Как бы меня ни бесил этот факт.

– Ну и как оно прошло? – Васнецов звучит так, будто уже готов выезжать, чтобы под покровом ночи вынести из гостиницы труп убиенной Холеры в каком-нибудь ковре.

Я стреляю глазами в сторону Антония, но он накрепко влип – наморщив лоб, отчаянно выбирает между клубничным чизкейком и яблочным пирогом. Это вечный выбор, он во время этих страданий ничего не слышит.

– Хреново прошло, – и все-таки я выкручиваю голос и спускаю почти до шепота.

– Не удалось поговорить?

– Ну, почему, – ухмыляюсь криво, – удалось. Только разговор пошел через одно место.

– Она показалась мне сегодня серьезной, повзрослевшей, – задумчиво роняет Егор, – неужели только показалось?

– Она ни при чем, – признаю неохотно, – это я… не сдержался.

– Ты? – удивленно произносит Васнецов.

Удивительный человек. Иногда мне кажется, что он обо мне слишком хорошего мнения. А ведь столько лет меня знает.

– Она была не одна, в гостинице, – мрачно откликаюсь, ломая пальцами зубочистку, – я это… не оценил.

Это, конечно, краткое описание спектра прошедших через меня эмоций. С самого начала, когда она тянула руки к тому мажористому утырку. В процессе, когда он прикасался к ней, разминал хрупкие плечи, прикрытые лишь тонкими лямочками её сарафана, целовал…

Я даже не задавался вопросом, что она могла в нем найти.

Парня этого я видел в ресторане и до того, как он вышел в соседний зал. И официанточки от него млели, только так. Кажется, парочка чуть не подралась за право его обслуживать.

Если вывести деньги из уравнения, на стороне нынешнего кавалера Холеры однозначно была молодость и независимость. И я не мог этому ничего противопоставить.

Внутри – темно и голодно. Мне бы сейчас Холеру, я бы выпил её кровь до последней капли. Она сделала выбор, я сделал выбор…

Только Антошкина светлая макушка и помогает уцепиться и удержаться от очередного приступа ярости. Я помню, что выбирал. И сразу понимал, что обратного пути не будет.

– Может, и хорошо, если она не вернется, – устало замечаю, – пока она у нас училась, было даже слишком весело.

– Ну, конечно, – саркастично парирует Васнецов, – конечно, хорошо. Хорошо, что автор проекта, который можно подать на президентский грант, выбирает другой университет. Ну и сколько годных абитуриентов после её победы зимой рванет поступать в СПАТУ, а не к нам?

Да, я знаю, на что он надеялся.

На то, что я уже переболел.

На то, что я выкручу на максимум обаяние и дипломатичность и залью Холеру медом по самые уши, чтобы она не забирала документы из МСТУ.

Потому что мы оба видели конкурсный проект, благодаря которому Холера этой весной засветилась на одном из федеральных студенческих конкурсов. Амбициозный, дерзкий, смелый проект, сделанный на конкурс «ЭкоСтолица». Пусть сыроватый – но проработай, углуби, отшлифуй – и хоть завтра неси в Москва-Сити, соблазняй инвесторов.

– Чего ты хочешь от меня, Егор? – спрашиваю отстраненно, сдвигаясь ближе в сторону кассы. Там Антон уже выбрал пирожное, и бармен его даже уже ему подал вместе с маленькой ложечкой.

– Юл, мы оба с тобой знаем, что ты можешь уболтать кого угодно, если захочешь.

– Если захочу! – подчеркиваю бесцветно, оплачивая счет за десерт.

– Так захоти! – в голосе Васнецова начинает греметь гром. – Умная девочка, роскошный проект сотворила. Ты что думаешь, университет согласен упускать премиальные инвестиции?

– Да нет, не думаю, – откликаюсь невесело, – но она забрала диплом. У нас больше нет официальных поводов с ней встречаться.

– А неофициальных ты, конечно, придумать не можешь?

Могу. Но не хочу.

Просто потому, что сегодня хлебнул больше ядовитой горечи, чем могу осилить.

Потому что еще три года назад решил – как вышло, так вышло. Она – ушла. Я не смог объяснить ей свою ситуацию. Значит, нет никакой необходимости жалеть об упущенном.

Я и тогда не смог примириться с мыслью, что Антон может попасть в детский дом, а сейчас…

– Так, а за получение сертификата она расписывалась?

– Это ты должен был дать ей тот журнал, – напоминаю я.

– Да-а-а?! – у Васнецова, нужно сказать, первоклассно получается отыграть удивление. – Какой же я забывчивый, оказывается. Вылетело из головы. Но ты ведь сможешь завести его ей.

– Ты тоже можешь, – хмуро парирую я, а Антон тянет меня за рукав и показывает какой-то разноцветный флаер. Что он там насмотрел? Цирк, что ли, какой?

Я тянусь за цветной бумажкой.

– У меня нет твоих рычагов, Юл. Не ко мне эта девочка была неравнодушна. Не из-за меня она переводится. И потом, я уже пытался её уговорить. Не вышло. Так что давай. Заедь ко мне за журналом, и официальный повод для встречи у тебя есть. А что касается новых контактов…

– Не надо новых контактов, – перебиваю Васнецова, до того, как он сдал мне все пароли и явки.

Будь у меня новый номер Холеры – я ведь непременно ей позвоню. А я еще эту порцию ядовитой тьмы не переварил.

– Ты знаешь, как с ней встретиться? – удивленно переспрашивает Васнецов.

– Ага, знаю, – откликаюсь эхом и добавляю быстро, – мне нужно ехать, созвонимся завтра.

Наверное, я сбрасываюсь слишком резко.

Пусть.

Просто еще чуть-чуть – и Васнецов услышал бы, как предательски скачет у меня голос.

А он… Он уже начал садиться, как только я рассмотрел флаер поближе.

– Это она, да, пап? – Антон снова и снова дергает меня за рукав. – Её Катя зовут, да?

– Да, малыш, – ему отвечаю обреченно.

Там на флаере стоит в обнимку с книжкой она.

Красивая настолько, что взял и придушил бы.

«Катя Диамант – презентация новой книги серии «Детектив Нахлобучко».

Завтра.

В этом ресторане.

Интересно. Неужели на её книги будет больший спрос, чем на её грязные танцы у пилона?

Глава 5. Катя

Вот кто сказал, что просыпаться от прикосновений романтично? Просыпаться от прикосновений – щекотно. Что бы это ни было! Впрочем, если не начинать визжать прям сразу – и расслабиться…

– М-м-м, это что?

– А ты угадай!

Кир над моей головой бесстыже смеется и продолжает щекотать мне лопатки. Кисточкой? Пальцами? А так, розой же!

– Верни мой цветочек в вазочку, он завянет, – мрачно бурчу я, но шевелений активных не проворачиваю, не стимулирую.

– Ну, в смысле завянет, ты же потрошишь букеты всегда в первый же день. Ванну с ними принимаешь. – Кир снова начинает рисовать извилистую кривую по моей спине. Начинает всегда от шеи, заканчивает у копчика.

– Принимаю, – мурлычу я, неспешно потягиваясь, – ты не запретишь мне красиво жить, Лисицын.

– Ты халтурно красиво живешь, – Кир фыркает и, дурачась, шлепает меня бутоном розы по плечу, – где ананасы в шампанском? Где рябчики в мандариновом вине? Где бассейн из верблюжьего молока?

– О, так ты уже составил план работ? – улыбаюсь я. – Это очень хорошо, можешь приступать к его реализации.

– Слушаюсь и повинуюсь, – неожиданно Лисицын решает поддержать мое дурачество и, соскочив с постели, улетает в гостиную.

Ну, эй! Я в возмущении! Я, между прочим, рассчитывала на все полагающиеся доброму утру бонусы!

К моему разочарованию – Кир не возвращается. И даже начинает говорить с кем-то по телефону.

Смотрю на время – и вздыхаю. Презентация в час, сейчас – восемь тридцать. Честно говоря, для бонусов уже и времени-то нет. Только и времени – позавтракать с мамой, покормить Карамельку. Максимум, что мне светит успеть до этого – утянуть Кира с собой в душ. И то все будет «по-быстрому».

Будто подслушав мои мысли, из гостиной доносится радостный голосочек моей малышки.

– Мама, мама, кусать, кусать…

Облом. Обойдусь без душа. Моя рыбка хочет «кусать», и горе всем, если мы её не накормим.

Тут уж кровь-неволя – приходится выползти из-под одеяла и спрятаться в халат. В платье для презентации я пока не полезу, увы, я знаю способности Каролинки – она во время завтрака может обстрелять пюре из брокколи всех в радиусе двух метров от стола.

Выхожу в гостиную, застаю тут пляшущую у кресла Каролинку и маму, что сидит в соседнем кресле с несколько расслабленной улыбкой и избегает смотреть на Кира, который стоит у окна и что-то там вдохновенно втирает по телефону.

Я бросаю взгляд на него и, смущенно ойкнув, улетаю обратно в спальню за вторым халатом. Набрасываю его на широкие плечи своего мужчины, пряча от глаз любопытных горничных его исцарапанную спину.

– Подслушиваешь? – фыркает Кир, когда я обнимаю его за пояс, сводя полы халата на рельефном животе.

– Заметаю следы, – сообщаю шепотом ужасной преступницы. Потому что, может быть, мне и самой чуть-чуть неловко.

– А-а, – Кир фыркает и вешает трубку гостиничного телефона, – не хочешь всем показывать, что вчера чуть не сняла с меня кожу живьем?

– Вот если бы тебя можно было за деньги показывать, – мечтательно вздыхаю я, – и то бы не согласилась. А за бесплатно – пусть тем более обломаются.

Мама тихонечко улыбается. Никак не комментирует. Она вообще говорит гораздо меньше, чем было до комы – но все-таки говорит. Борис Анатольевич говорил, что это естественно. Потому что кома – это неизбежный урон для мозга.

– Эй, давай садись за стол, – Кир щиплет меня за бедро.

– Сейчас завтрак привезут.

– Ну, вот и устраивайся поудобнее. И Карамелину устрой. Не собираешься же ты за три часа до своего триумфа сама стол накрывать?

Ну, вообще-то я собиралась как раз. Не люблю горничных в гостиницах, не люблю, как они вечно облизывают Кира глазами.

Да, красивый, да, мускулистый, да темноглазый. Вот только этот паршивец с лисьими глазами мой! Это меня он в прошлом году в пять утра поднял таким стуком в дверь, что было странно, что он её не вынес. Это у меня и у мамы заодно чуть не случился инфаркт, потому что из-за двери нам грозили судами и разорением, потому, что я якобы топлю его величество. Это я его потом чуть не избила огромным букетом роз, который ожидал меня за дверью. И повезло ему, что Карамелька моя не проснулась от его концерта. А то парой царапин эта лисья рожа бы не отделалась.

И вот, после всего этого, чтобы я и позволила какой-нибудь тощей телочке в коротеньком платьишке сервировать для Кира завтрак? Наклоняться в его сторону вырезом декольте, да еще так, чтобы юбочка поднималась еще выше?

Да щас!

Пусть закатают губешки и роняют слезки за закрытой дверью!

Но вот сейчас, он какой-то таинственный-таинственный, загадочный-загадочный. И сразу видно, спорить бесполезно.

В такой ситуации мне остается только сдаться. Сесть за стол и приготовиться к худшему.

В конце концов, сюрпризы от Кира, они… бывают очень разные.

Чем дальше в лес – тем веселее волки.

Пока нам поднимают завтрак, Кир успевает смотаться в спальню и даже нормально одеться. И выйти ко мне при всем параде – черные брюки по фигуре, белая рубашка, галстук бабочка в красную клетку.

– Если бы не галстук, я бы подумала, что ты собираешься сообщать мне что-то плохое, – замечаю я, нетерпеливо постукивая по столу пальцем.

Кир приостанавливается у зеркала, критично изучает галстук.

Кажется – чисто из вредности врожденной думает сейчас ударить по лбу и возопить что-то вроде: Ах, прости меня милая, что ввел тебя в заблуждение. Я умираю! Вот тебе мои ужасные новости!

Честно говоря – с несерьезностью он иногда перегибает. Может выскочить из ванной голышом, намалевав себе пеной для бритья на груди какую-нибудь рожу.

Но…

Строго говоря…

Этот недостаток я ему вполне прощаю.

Просто попросила на всякий случай в следующий раз надевать трусы. А то мало ли там кто… У меня, в конце концов, мама, да и Каролинка – она, конечно, ничего не запомнит, в таком возрасте, но чем черт не шутит!

– Мама, на учки, учки…

Каролинке надоело трясти попой у кресла – она толкнулась и долгой перебежкой проносится ко мне, цепляясь теплыми ладошками за колени.

Уговаривать меня не надо. К моей сладкой плюшке у меня всегда по умолчанию распахнуты руки, и губы готовы целовать эти сладкие щечки. И носиками потереться мы тоже любим. И защекотать мою вкусную конфеточку.

Два года прошло, а я никак не наиграюсь.

В любой непонятной ситуации – начинаю тискать.

Мать-маньяк, вот она кто я!

Мелочь радостно пищит – явно соскучилась за вчерашний вечер, как и я. Вот как вообще какие-то мужественные женщины умудряются отдавать своих шестимесячных малышек в ясли, по кой-то черт бегать на работу. У меня за двадцать четыре месяца с Карамелькой никак запас умиления не закончится. Скважина у меня там, что ли? Если да, то какой глубины? С Марианскую впадину?

– Сеньоры и сеньориты! – Кир прокашливается над нашими головами, требуя внимания. Мы с Каролинкой затихаем, делаем вид, что мы не вот эти громкие хулиганки, что бесятся за столом, нет-нет, вам показалось. Мама заинтересованно склоняет голову к плечу.

– Надеюсь, вы не возражаете против сладкого завтрака? Вы все так обворожительны, что не вам бояться лишних калорий!

На самом деле – Кир мог бы не тратить время на красноречие. Карамелина услышала уже про главное достоинство завтрака и начинает нетерпеливо дрыгать ножками, не слезая с моих колен, восторженно мурлыча себе под нос:

– Съядко, съядко…

– Горе тебе, если у тебя нет ничего, чем может подкрепиться моя Конфетка. Мы тебя съедим тогда, – я посылаю Киру предупреждающий взгляд, но он не ведет ни ухом, ни усом. Не боится!

– У меня есть все. Только совесть, как всегда, в спящем режиме, – провозглашает он гордо и распахивает дверь перед горничной с сервировочным столиком на колесиках. Выражение лица у него такое – будто английскую королеву пускает в наш номер.

– Ва-а-а-а, – Карамелька заходится восторженным возгласом. И я в принципе с ней согласна. Потому что привезли – красивое.

Для Карамельки – красивая розетка на тонкой ножке. В ней – взбитый йогурт и кусочки вишни и черники. Так… Главное мне эту красоту подальше отставить. Все равно кормить с ложечки буду, так хоть розетка выживет. Она того стоит!

Для меня…

– Эй, ну у меня же слипнется, – смеюсь, принимая из рук Кира блюдечко с песочной корзиночкой. Маме полагается почти такое же, только мое пирожное украшено клубникой, а мамино – вишней.

– Ну, если слипнется, мы с этим вместе разберемся, милая, не переживай, – Кир подмигивает мне и улыбается похабно. Эй, ты чем там разлеплять собрался, нахал?

Выставив горничную за дверь, Кир занимает свое место за столом, но садиться не спешит. И вот тут я понимаю, что вместо чашек с кофе на столе вообще-то шампанское.

Шампанское и чашка молока для Каролинки.

– Катерина, – Кир прокашливается и явно очень старается, чтобы его голос звучал как можно пафоснее, – в этот знаменательный день…

– Секундочку, пожалуйста, – виновато стреляю глазами к Киру и поворачиваюсь к маме. Она тянется за своим бокалом осторожно, явно очень надеясь, что я не замечу, как трясется у неё мелко правая рука.

– Держи, – осторожно вкладываю бокал в мамины пальцы, – мамуль, не стесняйся просить, пожалуйста.

Она кивает, но я знаю, что в следующий раз снова придется это повторять. Она так отчаянно переживает, что мне приходится о ней заботиться, что совершенно забывает себя беречь.

Будто если она о себе не позаботится и с ней что-то случится – как-то облегчит мою жизнь.

– Я слушаю, Кирюш, – снова разворачиваюсь к несчастному своему парню, что терпеливо ждет, когда я обращу на него внимание

– В этот знаменательный день, – Кир старательно пародирует голосом сову из Винни-Пуха, явно чтобы мне было посмешнее, – я хочу попросить тебя, чтобы ты…

Это происходит почти мгновенно.

Карамелька, которой явно надоело ждать, пока взрослые натреплются перед тем, как её накормить, делает то, что делает всякий разумный голодный человек. А именно – нападает на еду.

Вот только розетку-то с её йогуртом я отодвинула. И как быть?

А зачем на йогурт, если есть мамкино пирожное?

Нежный крем издает мягкое причмокивание.

Я перехватываю Каролинку поудобнее, отрываю её от своей корзиночки, в креме которой теперь отпечатался курносый Карамелькин носик, встряхиваю.

Только…

Что-то я определенно делаю не так.

Потому что моя мелкая тут же наливается алым, и начинает судорожно хватать воздух ротиком.

Подавилась!

Мои инстинкты быстрее мыслей. Это мозг там пока высчитывает, а чем там могла подавиться девочка в простейшем из пирожных, а мои руки – уже делают свое дело. Как там было у Комаровского? Наложить кулак на точку солнечного сплетения, резко надавить…

Бздынь!

Что-то маленькое, блестящее вылетает у Каролинки изо рта, и падает на тарелку с останками пирожного.

О…

Я замираю, глядя на золотой ободок, так скромно легший на белый фарфор. Глажу хнычащую от неприятного приключения Карамельку по голове, а сама – поднимаю глаза на сконфуженного Кира. Кажется, такую цепочку событий он не просчитал.

– Это то, что я думаю? – спрашиваю… осторожно. Кажется, сапер и тот бы прикасался к проводам с меньшим трепетом, как я сейчас – задаю вопрос Киру.

Кир практически всегда очень быстро восстанавливает самообладание, но сейчас…

Смотрит на меня, смотрит на Карамельку, которая сердито пыхтит на коварное пирожное.

– Извините, дамы, я на минутку, – улыбка у него выходит какой-то дежурной. Уходит в спальню.

Я будто слышу, как из воздушного шарика тонкой струйкой из невидимой дырочки выкачивают воздух. Судя по всему, это решимость Кира на мне жениться. Или что-то другое? Переглядываюсь с мамой, и поднимаюсь, поудобнее перехватывая Карамельку.

Оставлять её тут сейчас – все равно, что козырной туз возвращать обратно в колоду.

Кир в спальне находится у высокого панорамного окна. Стоит, прижавшись лбом к стеклу, сцепив руки на затылке.

Мда, а я-то думала, что сильнее его испугалась…

Когда Киру было двенадцать, у него погиб младший брат. Маленький младший брат, по глупой случайной выходке. Он поставил меня перед фактом, когда мы обсуждали вопрос, можно ли мне с ним оставлять Каролинку. Мать винила его. Хотя я… Выслушав максимально сухой пересказ Кира, который вообще-то и сам себя винил – я думала, что изменить он ничего не мог.

Мы были осторожны. Я была осторожна. Приучала Каро к Киру, следила за ним. И видела, что внешняя его безалаберность как будто отключается, когда он берет Каролинку за тонкие пальчики. Он натурально носится с ней как с писаной торбой. Боится облажаться, даже не потому, что боится разочаровать меня, а просто потому что!

И вот! Что имеем – то имеем. Я понимаю, что за страхи сейчас всколыхнулись внутри него.

Он уже говорил, что хочет и своего ребенка, но панически этого боится. Боится снова стать причиной беды.

У нас все только-только начало получаться. Он только-только начал нормально оставаться с Каро больше чем на полчаса.

А тут такое!

– Каро, смотри, кто тут у нас? – мурлычу я, переходя на крадучийся шаг.

– Дядя Кий, – радостно тянет моя малышка и тянет к Киру лапки. Потому что «дядя Кий» – это у нас и покататься на спине, и поиграть в собачек, и полетать до потолка. Да и ладошками по плечам поколотить, как по барабану – тоже весело.

– Дядя Кир расстроился, что мамина Конфетка подавилась, – тяну я неторопливо и глажу Кира по его напряженной спине, – дядя Кир думает, что Конфетка на него обидится. А что думает Конфетка?

Нужно отдать Каролинке должное – она девочка от природы своей. Она нацепляет на себя задумчивую рожицу, сурово сводит губки бантиком, а потом звонко взвигивает: «Неть» и заливисто смеется, тянется, чтобы повиснуть на плечах Кира.

Я слышу, как он пофыркивает. Все еще сердито, все еще недовольно, но оттаивая довольно быстро. Тридцать секунд – и он уже поворачивается, стаскивает Каро со спины, чтобы запихнуть себе под мышку и сгрести за талию меня.

С ним рядом так тепло…

Будто весна решила взять выходной и погостить у меня лично.

– Давай вернемся, – шепчет Кир мне на ухо, – я в норме. Хочу продолжить.

– Точно хочешь? – я включаю испытующий тон. – А то смотри. Такой шанс соскочить и прикинуться, что передумал.

– Давай-давай… – меня настойчиво подталкивают к выходу в гостиную. И зачем все это было? Правильно – лишний раз пообниматься.

Мама – вот молодец, в кои-то веки не ждет, а неторопливо, чайной ложечкой отщипывает крем от своего пирожного. Ну и правильно, они, как показала практика, не особо живучи. Надо есть, пока можно, а не то съедят за тебя.

– Катюш… – Кир с очень красноречивым лицом отодвигает от стола стул. Ох, божечки…

– Одумайся, Лисицын, – я издаю мученический стон, но… Но приземляюсь пятой точкой на стул. Выпускаю Карамельку и она, топая как слоненок, перебегает к бабушке, и тут же получает от неё ягодку из пирожного. Бабушка её ужасно балует.

А я… Я переплетаю пальцы на коленях.

Блин, наверное, стоило надеть что-то кроме гостиничного халата. А то… Кир-то роскошный…

Роскошный Кир проходится по волосам ладонью.

Роскошный Кир берет с тарелочки ожидающее своего часа кольцо.

Роскошный Кир опускается на одно колено.

– Я планировал столько тебе сказать, заяц, – он вздыхает глубоко и с сожалением, – но кажется, я все слова растерял в суматохе. Поэтому просто спрошу. Ты выйдешь за меня?

Смотрю в его глаза, серые, бесконечно теплые.

Вспоминаю, как он встречал меня на пробежках.

Как, возвращаясь из долгих поездок, всегда заходил ко мне, чтобы выпить кофе и поболтать.

Он прошел по пути от звания придурка-соседа до отличного парня, который очень мне дорог, за несколько месяцев. Первый мужчина за два года, который смог пробиться сквозь все мое сопротивление. Отогрел. Успокоил. Научил доверять.

Конечно же, я за него выйду.

Это меньшее, что я должна для него сделать.

Глава 6. Юлий

– Бог ты мой, какая встреча!

Как бы не старалась Снежок сделать свое появление внезапным – у неё никогда не получается. Слишком нежный голосок, слишком хрупкое виденье. Напугаться её – все равно, что напугаться настоящую снежинку. Можно, только если что-то реально не в порядке с головой.

– Откуда ты здесь? – спрашиваю, критически оценивая количество народу, ожидающих в холле, пока откроются двери банкетного зала.

Много. Очень много. Настолько много, что хрен его знает – удастся ли добраться до Холеры со своими «деловыми вопросами».

– Ты шутишь, что ли? – Снежана округляет хрустальные свои глаза. – Это я создала этого демиурга. Я её мотивировала. Понятия не имею, имело ли это значение, но мне безумно в кайф видеть, насколько она поднялась за такой мизерный срок. Иные ведь годами нарабатывают аудиторию, а Катюшка – вызвала просто нереальный ажиотаж.

– Понятно, – отстраненно откликаюсь я. Внутри пустеет еще сильнее.

Бешеный ажиотаж, значит. Значит, она и вправду могла перечислить Вере деньги от себя, а не от папика. А я вчера ей наговорил…

Снежана чутко улавливает мое настроение и почему-то воспринимает его на свой счет.

– Я хотела тебе сказать. Еще в прошлом году, между прочим, – бурчит она недовольно, – ты сказал, что тебе неинтересно.

– Я помню, Снежок.

Сказать бы ей, что я все помню. Каждое упоминание Холеры по имени в моем присутствии, каждый вопрос о ней от преподавательского состава. И если коллегам можно было отвечать фактами, коротко и по сути, то с теми немногочисленными друзьями, что были в курсе истинных отношений между мной и моей студенткой – объясняться было сложнее. И просить, чтобы они не говорили мне ничего о ней, даже если новость будет грандиозная.

Все что надо я знал. Жива, здорова, работает. Большее количество информации грозило мне срывом – я это понимал. И если бы сорваться можно было без оглядки…

Я вот со вчерашнего дня узнал слишком много о ней. И понятия теперь не имею, как буду удерживать себя на поводке. Мысли об обязательствах помогают, увы, не всегда.

– А где твой верный оруженосец? – Снежка оглядывается в поисках Антона. – Неужели до сих пор в школе? У вас все еще беда с экзаменами?

– Антоний у бабушки, – откликаюсь я чуть поживее, – мы послали школу. Достали они нас.

Снежок сочувственно вздыхает, гладит меня по плечу.

Она в курсе нашей ситуации, очень переживает.

У дверей зала для презентации появляется мордатый охранник – типичный секьюрити.

Народ начинает оживляться, шуметь, подтягиваться вперед.

– Первыми заходят блогеры и представители СМИ с приглашениями от издательства, – охранник резко обрубает общественные розовые иллюзии, что всех сейчас быстренько пропустят.

– Пойдем-ка, Юл, – Снежана хватает меня за локоть и тянет к дверям ресторана. Чем ближе к ним, тем гуще там толпа, но перед Снежкой, держащей перед собой яркую разноцветную карточку приглашения, словно кинжал, народ расступается.

Охранник оказывается настолько дотошен, что даже заглядывает внутрь приглашение.

– Оно только на вас, – мрачно отмечает он и бросает на меня косой взгляд, – а это с вами кто?

– Мой плюс один, – не моргнув и глазом, отбривает Снежок, – вы что, хотите сказать, что я не могу провести с собой друга? Да вы знаете, кто я? Хотите скандал?

Удержать на лице серьезную мину, на самом деле сложно.

Я знаю Снежку – эту милую фею, с этим её девичьим тонким голосочком. Да, она блогер, обозревает книжки, читает вслух и готовит смачные вкусняшки для видео. Но я видел, как она снимает эти свои видео для блога. Она всегда улыбается, всегда спокойна, никогда не повышает голоса. И после этого слушать от неё воинственные обещания устроить скандал – очень смешно.

Охранник же, судя по мине – видел дохрена блогеров и невысокого мнения о них. Таким проще подыграть, чем спорить.

– Проходите, – пасмурно бурчит он и кивает следующему человеку, тянущему к нему приглашение.

– Ну, скажи же, что я молодец, – минуту спустя, когда мы устраиваемся за столиком в первом ряду щебечет Снежка, – черта с два ты бы смог к ней подойти, если бы не я. В прошлом году у Катюшки было полно народу на презентации.

– Ты не молодец, Снежок, ты – просто сокровище, – проговариваю я, хотя на самом деле понимаю – я попал.

Место в первом ряду. С отличным видом на Холеру.

Надо было посылать Васнецова на этот дебильный третий тур переговоров.

Я все еще надеюсь, что что-то произойдет такое, что я удержусь.

Может быть, она будет одна.

Может быть – будет выглядеть плохо.

Ты ведь видел её вчера, плохо – это если вдруг за ночь её одолела проказа!

Боже, кто бы заткнул этот ублюдочный внутренний голос!

Надежды умирают, когда Холера появляется в зале ресторана.

Выглядит даже лучше, чем вчера. Улыбчивая, бодрая, в ярком платье цвета фуксии. Ей ужасно идет этот цвет, он подчеркивает легкую экзотичность её внешности.

И конечно, она не одна. Тот же слащавый хлыщ, от которого у меня сразу ноют все зубы, идет с ней рядышком, держит под руку. Оставляет только, когда они оба доходят до мини-сцены, вокруг которой и выставлены сейчас полукругом столики. На той мини-сцене Холеру уже ждет другой парень, но он хотя бы кивает ей более-менее официально.

– Это владелец издательства, кстати, – суфлерским шепотом комментирует Снежок, – а он не ко всем своим авторам ходит вести презентации, только к тем, кого очень ценит.

Снежкин шепот оказывается вопиюще громким. Холера его слышит, поворачивается к нам, видит меня…

Ну, привет! Кто там обещал мне прислать копию декларации?

Посылаю ей условно-вежливую улыбку.

Получаю в ответ скальпельно-острую. Почти слышу её ядовитый голосочек:Я же просила оставить меня в покое».

Зря Васнецов надеется, что я смогу её уговорить. Кажется, она в любой вуз пойдет, лишь бы в нем меня не было.

Пожимаю плечами.

Просила. Только разве это возможно? Ты и сама знаешь, что эти вопросы решаются, только если ты возьмешь и исчезнешь. Потому что даже у моего стремления к тебе есть пределы.

Холера едко сжимает губы и принимает руку, предложенную ей представителем издательства. Забирается на высокий стул, грациозно на нем устраивается. А потом – опускает руки на колени, будто случайно положив правую поверх левой.

Почему «будто»?

Ну а как может быть иначе?

Разве мог я не заметить на безымянном её пальце золотого ободка, которого еще вчера не было?

Землю из-под ног будто одним резким движением выдергивают.

Вот же, с-сучий потрох!

Не я один замечаю “обновку”.

– А я погляжу, вас можно поздравить, Катерина…

Мне нравился мужик из издательства. Он хотя бы не смотрел так на Холеру, будто она была его любимым блюдом. Но это было до этого момента. До того, как Холера получила возможность воссиять лучистейшей из всех её улыбок.

– Да, Паша, ты совершенно прав. С сегодняшнего утра – уже можно.

Боже, какой поднимается гвалт. Только по нему можно понять, что большинство собравшихся в ресторане – женщины. Сначала они говорят, сыплют поздравлениями вразнобой, а потом – просто начинают аплодировать.

Кажется, дай им волю, и они там от избытка чувств прям сейчас и Холеру, и жениха ейного на руках в ЗАГС отнесут.

Как она держит лицо…

Боже, как она держит лицо…

Я практически ненавижу её за это.

За скромно опущенные глаза.

За милую благодарную улыбку.

За так по-женски вытянутую руку к этому её утырку, которого она тут же втягивает к себе на сцену.

Он стоит рядом с ней, и им аплодируют еще сильнее.

– Вы отлично смотритесь вместе, ребята, – метко отмечает владелец издательства и оборачивается к ресторанному залу, – я прав, девочки?

Восторг, которым откликается ему в ответ зал, звучит в моей душе в тональности похоронного марша.

Ничего на свете хуже нету этой правды.

Они и вправду отлично вместе смотрятся. Молодые, яркие, красивые… И от того только сильнее сочится кровь из старых запекшихся шрамов.

Надо это вынести. Прожевать. Пережить.

Моего запястья касаются тонкие пальцы. Вздрагиваю и ловлю неожиданно грустный взгляд Снежки. Кажется, из всех моих осведомленных только она сильнее всего и расстроилась, что Холера так ко мне и не вернулась.

– Извини, – виновато шепчет Снежка, бросая виноватый взгляд в сторону сцены, – я не знала об этом. Я слежу за её творчеством – да, с ДетективКона в прошлом году, но близко не общались, в соцсетях её нет. Я не знала…

– Забей, – шепотом откликаюсь я, – забей, Снежок, все в порядке. Я почти терплю.

Почти…

Почти терплю.

Почти киплю.

Мне хочется что-то сделать, но я ведь здесь не для того, чтобы срывать презентацию.

У меня даже теоретическое дело есть, как и оправдание.

Хотя чего греха таить, я пришел сюда…

Хотя бы посмотреть…

Хотя бы…

Оказывается, что мое “хотя бы” – это все-таки чересчур. Ядовито, шумно в крови, и глухо чихает внутри детонатор старой бомбы.

И бесит уже абсолютно все, даже то, что она сейчас даже мимоходом на меня не смотрит. Так и сидит, позволяя хлыщу своему себя обнимать, смеется, просит…

– Ну, Паша, давайте все-таки о книжных делах!

– Так мы о книжных, – отбивается издатель, явно ощутивший, что поплывшая на свадебной тематике аудитория может в качестве свадебного подарка молодым и остаток тиража смести, – Катерина, а что если ты в декрет уйдешь? Если помнишь, у нас вообще-то контракт, чтоб минимум две книги в год писалось.

– Паша, Паша, – Холера грозит своему собеседнику пальцем, – я помню наш договор, он предусматривает и мой декрет, и последующий отпуск по уходу за ребенком.

– Я же разорюсь за это время, – драматично восклицает мужик, переигрывая на самом деле.

Нет, это выше моих сил.

Я вытаскиваю из кармана телефон, строю озабоченное лицо для Снежки.

– Извини, срочный звонок…

И дезертирую с поля боя без попытки этот бой устроить.

Нельзя.

Просто нельзя.

Хоть и очень, очень, очень хочется!

Конечно, меня никто не останавливает. На мое место сразу же приземляется стоящая рядом высокая костистая тетка преклонных лет.

Подожду конца презентации на улице. В конце концов – я увижу, когда вся эта толпа начнет разбредаться. И подсуну Холере журнал во время анонсированной автограф-сессии.

Так-то оно полегче будет! А то от этой их свадебно-декретной тематики у меня уже озверин в крови выкипает.

Снежок, конечно, начинает мне звонить уже через пятнадцать минут отсутствия. Пишет СМС в духе: «Где ты?», но я не реагирую. Просто не в силах сейчас выносить её сочувственные взгляды. Да вообще всё её сочувствие сейчас излишне.

А вот информация о завершении презентации – мне очень пригодится, да.

Можно попросить маякнуть СМС-кой.

И не надо сидеть у гостиницы и ждать, пока потянутся наружу скопления людей. Можно зайти хоть даже в торговый центр, чтобы…

…чувствовать себя щенком на веревочке.

Желание вернуться, желание впиться в Холеру хотя бы глазами, а лучше – дать по зубам её приторному хлыщу давит на горло похлеще туго натянутого поводка.

– Юлий Владимирович?

Не сказать, что я уж очень рад слышать этот голос, но в принципе – даже эта встреча лучше того, чтобы сидеть по-задротски за столиком кофейни и глотать отвратительный черный кофе напополам с собственной бесконечной желчью.

Капустина стоит в паре шагов от моего столика, с картонным стаканчиком в одной руке и тарелочкой с пирожным в другой. Глаза на меня вытаращила.

– Анна! – я опускаю подбородок.

Раньше она бесила меня ужасно, но сейчас…

Сейчас уже плевать.

Тем более от той самоуверенной стервочки, которая совсем не тянула программу архитектурного факультета, и не осталось ничего. Не узнал бы даже, если б сама не окликнула.

– Разрешите присесть? – Капустина делает пару шагов и как-то неловко замирает у угла моего столика.

– Ну, если есть желание… – безразлично пожимаю плечом.

На самом деле любая компания сейчас сделает это нестерпимое ожидание чуточку проще.

– Как у вас дела, Аня? – спрашиваю через силу, но все-таки с интересом. Ничего не поделать – я сейчас, увы, слишком одержим мыслями на одну, очень узкую тему жизни одной Холеры, поэтому все остальные, даже более-менее жизненные вопросы звучат так натужно.

Впрочем Капустиной вроде не нужно бесконечное радушие и любопытство. Мы никогда не были друзьями, я не был её любимым преподавателем, и она – не была моей любимицей. У меня вообще в душе какое-то смутное ощущение, что сейчас, здесь, она так же, как и я, ищет, чем себя занять, но с чего бы ей это делать?

– Как дела? – Капустина неровно передергивает плечами. – Ничего. Вроде, ничего. В сравнении, конечно.

– Слышал, из академа вы перевелись в МГУ, – припоминаю слухи прошлогодней давности, – и как? Тянете журфак?

Сам замечаю, как нервозно сминают бумажную салфетку пальцы Капустиной.

– А вы сомневаетесь? – остро интересуется она. – Сомневаетесь, что у меня мозгов хватает?

Вот этот голосочек мне знаком. Хорошо знаком. Помню я эти её колючие шпильки во время учебы еще у нас.

– Я бы сомневался, если бы вы снова выбрали техническую специальность, – ровно отвечаю, глядя девчонке в глаза, – потому что точные науки – это определенно не ваше. А журфак… Вы, кажется, ведь там учились, до нас?

Она кивает, пожалуй – резковато, и это выдает в ней нервное напряжение.

– Я спрашиваю, потому что мне интересно, – продолжаю спокойно, – ну и на самом деле, вы же понимаете, что любому вашему знакомому есть о чем беспокоиться. Так ведь?

Капустина опускает глаза.

Конечно, она понимает.

Просто, наверное, в её лазурных мечтах о её трехмесячном пребывании в психиатрической частной клинике никто не знал. Тем более, её отец много усилий приложил, чтобы слухи не распространялись, но профессорат все понял сам. Уже когда прошла неофициальная информация о попытке самоубийства.

Господи, какое же трэшовое было время. Когда один взрыв следовал за другим, и все большая площадь реальности взвивалась в воздух, чтобы осесть на землю пылью и руинами.

– Юлий Владимирович, я хочу задать один вопрос, – неровно покашливает Капустина, и в её голосе я слышу острое напряжение. Кажется, из-за этого вопроса она ко мне и подошла сейчас.

Смотрю на телефон. Ни звонка, ни СМС. Минута моего освобождения все так же далека.

– Я в вашем распоряжении.

– Почему вы тогда послали ко мне Катю?

Ох, уж это «тогда».

Капустиной даже выделять его голосом не было нужды. Я слишком хорошо помню тот день.

День, когда Капустина чуть не вышла с балкона восьмого этажа.

День, когда меня сдернул с лекций звонок Антона, который пришел домой после школы и нашел мать на кухне без сознания.

День, когда я не нашел минуты на последний звонок Холеры.

День, после которого в учебном совете мои ставки взлетели почти до небес, но если бы мне дали выбор – я бы совершенно точно от репутации, полученной такой ценой, отказался.

Жаль, что выбора не было.

Никакого, кроме как браться за лопату и разгребать все эти проблемы. И вкушать их послевкусие, по полной.

Но для Капустиной это, конечно, только день, когда она едва не покончила с собой. Потому что это ведь оставило неизгладимый след в её жизни.

– Я ведь вам ничего не рассказывала, – отрывистый голос Капустиной звучит требовательно, – вы не могли знать, что я ту запись просто уничтожила. Вы…

– Ты в ноль была на лекциях, – проговариваю, припоминая то утро, – и дело было даже не в том, что внешне ты походила на человека, ограбившего алкомаркет. Просто на тебе не было лица. Когда ты ушла с пар – меня это напрягло. И Иванову я к тебе посылал чисто по интуиции. Чтобы убедиться, что все в порядке.

– Это могло сделать хуже, – Капустина залпом допивает свой кофе, – у нас с ней тогда… Вы помните.

– Вы тогда разругались, да, помню, – отстраненно наблюдаю, как мимо стеклянной стены кофейни идет неторопливо приметная парочка. Женщина, как это говорится – «с опытом», в ней чувствуется зрелость, но и назвать её «в возрасте» язык не поворачивается. Что-то в ней мерещится смутно знакомое, но спустя минуту плотных размышлений я сдаюсь. Вероятно, родительница кого-то из бывших студентов. Приметная, вот и врезалась в память. Лично, вроде, не знакомы.

Она хрупкая, но бодро шагает вперед и ведет за собой малявку в белом сарафанчике в вишенках. Малявка совершенно бесподобная, с двумя хвостиками на макушке и веселым громким ртом. Она что-то там лепечет на своем, детском, и я испытываю смутную жалость, что не слышу, что именно. Стекло этому мешает.

– Юлий Владимирович, – покашливает Капустина, и в первую секунду я испытываю необъяснимое раздражение, что меня отвлекают от созерцания колоритного дуэта, пробирающегося к выходу из ТЦ. Но все-таки беру себя в руки и разворачиваюсь к Анне лицом.

– Мы ведь не просто поругались с Катей, – проговаривает Капустина, – мы даже подрались. Вы нас разнимали. Но послали вы ко мне её. Почему? Это ведь был риск.

– Нет, не был, – покачиваю головой, – вы подрались, когда Иванова все про тебя узнала. Да, она была очень экспрессивна тогда, но… У меня были причины считать, что ты – не самый ненавистный человек в её списке.

– Почему?

Дотошная девочка. Стоит ли удивляться, что нашла себя в журналистике? Где еще могла, с её-то стремлением всех выводить на чистую воду?

– Потому что первое место было однозначно мое, – мой тон звучит насмешливо. Я хорошо умею прятать под этой насмешкой самые темные чувства, самые больные места. И до того, как Капустина начнет расспрашивать, чем же таким я умудрился потеснить её в топе врагов народа – отвожу разговор на зону безопасных разговоров:– Не ищи глубокого мотива, Аня. Я действовал на интуиции. У меня была причина послать к тебе Иванову, а любого другого студента еще пришлось бы мотивировать. Мне не хотелось тратить на это время.

– И хорошо, что вы не стали его тратить, – Капустина начинает постукивать пальцами по блюдечку, пирожное с которого буквально пропало без следа, – Катя тогда только-только успела. Если бы не она, я…

Она замолкает, опускает глаза.

Очевидно, сожалеет о том, что тогда повела себя так… испульсивно.

Я смотрю на неё минуту, смотрю вторую. Придвигаю к себе папку с распроклятым журналом, достаю из неё вчерашний флаер, опускаю его на стол перед Капустиной.

– Знаешь про это?

Наверное, со стороны это напоминает какую-то шифровку. Вот и Капустина некоторое время молчит, а потом не поднимая глаз тянетcя к своей сумочке. Достает оттуда книжку в мягкой яркой обложке. Демонстрирует мне.

«Степа Нахлобучко. Кобель по гороскопу».

Ни за что не перепутаешь, именно эта книжка была у Холеры на флаере. Её последняя.

– Знаешь, значит. Так почему ты здесь, а не там?

– А вы? – вопросом на вопрос отвечает Капустина, и острым своим взглядом будто пытается снять с меня скальп. Как будто это поможет ей докопаться до истины.

– Со мной она в десны не целовалась.

– А со мной не спала.

Хороших врачей господин Капустин доченьке подогнал. Зубки наточили, думать от смерти отучили. Жаль только бесов не всех перебили, но огрызаться на всех подряд не отучили.

– Извините.

Капустина спохватывается, что её занесло, до того, как я формулирую это в цензурных словах.

– Я просто… – говорит, запинается, потом машет ладонью.

Просто в башке у тебя бардак, Аня. Как и всегда было.

Только если раньше меня это бесило, сейчас я… сочувствую, да.

Сам в этой долбоебической ситуации нахожусь. Когда хочется одного, а мозгом понимаешь – нельзя ни в коем случае. Но ведь это мне нельзя! А Капустина – навряд ли в рожу Холериному жениху вцепится. Жаль, конечно, но…

Так кстати вибрирует под ладонью телефон. Снежка наконец-то прислала вожделенную СМС.

«Автограф-сессия заканчивается. Пять человек осталось».

– Пошли, – я резко встаю на ноги, сгребаю папку за кожаную петлю одной рукой, а второй – прихватываю Капустину под локоть.

– Эй, куда вы меня тащите? – у Капустиной даже паническая атака, кажется, приключается от моей внезапности.

– А сколько у тебя вариантов? – с иронией бросаю через плечо.

Иногда мне хочется сказать спасибо двадцать первому веку. Потому что тут можно убить два часа времени очень просто, никуда особо не уходя. Вот и мне сейчас всего-то нужно – дотащить Капустину до перехода и по диагонали пролететь с ней через гостиничную парковку.

Останавливаюсь только у самой вертушки стеклянных дверей.

Смотрю на Анну и понимаю, что её трясет.

И если я срочно не приму меры – она даже холла гостиничного не пройдет, рухнет в обморок ровнехонько посередине.

– Эй, – встряхиваю девушку за плечо, – ты мне лично литров двадцать крови испортила. Хочешь сказать, у тебя не хватит силы воли встретиться со старой подружкой?

– С бывшей подружкой, – лепечет это недоразумение чуть ли не в панике.

– Бывшая подружка не то же самое, что бывший любовник, – чеканю бесцеремонно, – лучше подумай, что будет, если ты сейчас струсишь. Она уедет. Вы не поговорите. И сколько еще дивных депрессивных эпизодов с тобой приключится?

– А если она меня пошлет?

– А если нет? – Я приподнимаю бровь. – Капустина, сделай уже одолжение, найди кнопку включения твоей стервы. Я знаю, она у тебя есть. Три года «наслаждался».

– Вы заслуживали, – бурчит она, обреченно косится в сторону вертушки дверей, вздыхает, встряхивается. Отлично! Вот такой её отпускать уже можно.

– У меня есть просьба, – в последний момент я все-таки решаю переложить свою головную боль на здорового человека, – сделай одолжение, передай Холере, что она должна расписаться вот тут…

Впихиваю Ане журнал из папки. Показываю закладку на нужной страничке и галочку в строчке, где нужно поставить подпись.

Да, это идиотское решение проблемы.

Да, я этот журнал вообще из рук выпускать не должен, по идее, но…

Пошло оно все!

Если я хоть пять минут рядом с этой сладкой парочкой постою – коротать мне сегодняшний вечер в обезьяннике, после нанесения побоев этому приторному Холериному женишку. А я не готов наносить Антонию такую моральную травму.

Васнецов, конечно, недоволен будет.

Но, будем честны, если он надеялся, что на Холеру внезапно подействует мое обаяние – он все-таки несколько наивнее, чем я предполагал.

У Капустиной такой взгляд – будто вот-вот начнет расспрашивать, что и как.

– Время-время, – постукиваю пальцами по часам, – ты можешь опоздать даже к шапочному разбору.

– Хорошо, – наконец кивает девушка, – где вас потом искать?

Верчу головой, ищу местечко потише, подальше, туда, куда гарантированно не занесет Холеру, где будет возможность держать дистанцию от этой вечной моей болезни.

– Вон там, – машу ладонью в сторону детской площадки у дальнего края парковки. Оттуда из-за зеленой изгороди доносятся радостные визги возящейся там ребятни.

– Поняла, – Капустина деловито кивает, сует журнал в свою глубокую сумку, – все сделаю. Спасибо, Юлий Владимирович.

– Вали уже, – прошу нетерпеливо.

Не чувствую себя ни разу заслужившим эту её благодарность. Она и сама наверняка взяла бы себя в руки и перешла наконец дорогу. До ТЦ же как-то дошла.

На площадке выбираю себе скамейку на самом дальнем краю.

Таком, чтобы не было видно ни входов, ни выходов, и вообще, чтобы можно было сесть спиной.

Жаль только время тянется так медленно. Просто таки нестерпимо.

Топ-топ-топ…

На мое колено неожиданно, как на риф посреди тихой заводи налетает пузиком прекрасная галера…

Ну, если быть точнее, та самая хвостатая принцесса, которую я еще в ТЦ замечал.

Налетает, задирает ко мне перепачканную шоколадом мордашку.

Боже ты мой, какие глаза у этой девахи. Голубые, бездонные, будто небо, залитое солнцем.

Любящий папочка, поди, уже патроны закупает, чтобы женихов от неё отстреливать!

Ну, и кстати, кажется, я нарываюсь на то, чтобы стать первой мишенью.

Потому что смотрит она на меня, смотрит, не отрывается.

А потом звучно топает сандаликом по асфальту.

– Пивет, дядя!

Глава 7. Катя

– Ты там сколько стоять планируешь? Час? Два?

Я говорю насмешливо, но – все-таки устало.

Зал ресторанный почти пуст – большая часть народу все-таки отпрашивалась с работы ради этой встречи и оставив позади долгий разговор о книге, о творческом процессе и о том, не хочу ли я разыграть пять приглашений на свадьбу среди членов собственного фан-клуба, люди уносятся почти сразу, как получают вожделенный автограф на развороте книжки.

Но все равно.

Меня сегодня обнимало куча незнакомых мне людей. А старая знакомая, бывшая лучшая подружка стоит у самых дверей и пытается спрятаться за пальму. Только когда я её окликаю, вздрагивает, обдумывает последнюю версию своего побега, но потом – все-таки шагает к моему столу.

Пока она шагает – я её разглядываю. Есть на что посмотреть, на самом деле. Имидж Капустина сменила довольно контрастно. Она избавилась от блонда, вернув волосам родной русый цвет. Пусть вместо гламурной стервочки передо мной сейчас встает обычная девушка в джинсах и клетчатой рубашке.

– Говорят, ты тут автографы раздаешь, – судя по улыбке, Анька отчаянно храбрится, – а мне книжку подпишешь?

И ведь натурально подсовывает мне свежий томик моего ж детектива. И… Нужно сказать, обложка не хранит в себе девственной спрессованнности, как если бы была только из магазина. Нет. И странички легко перелистываются, не протрескивая.

– Читала, – замечаю я задумчиво и возвращаюсь к чистому белому форзацу, – и что ты думаешь?

Одна из самых свежих моих проблем – синдром самозванца. Читатели обожают мои истории, а я все никак не научусь даже книгами их всерьез называть. Все кажется, что не хватает мне критического мнения со стороны. Желательно, человека, который тоже не чужд творчества. Капустина, конечно, не писатель, журналистка начинающая, блог свой ведет на активно-социальные темы, но так даже лучше.

– У тебя хороший стиль, – улыбается Аня, – и проработка деталей. Всегда очень занятно перечитывать и смотреть, как ты из одного рыболовного крючка потом целую сюжетную линию выстроишь. Особенно хорошо это разбирать, когда финал уже знаешь.

Рыболовный крючок – это не из этой книги. Это из «Болтливой золотой рыбки». Получается, не просто увидела и купила. А реально следит за творчеством.

– Спасибо, что пришла, – улыбаюсь и протягиваю Аньке книгу. Она её берет и смущенно вертит в руках, будто пытаясь что-то для себя решить.

– Оставайся, поболтаем, – я разрешаю её муки самостоятельно, – только мне перед этим нужно закончить встречу. Подождешь?

Она быстро-быстро кивает, нервно дергается в сторону, налетает на Кира. Тот галантно её придерживает и даже сдвигается в сторону, приглашая Аньку присесть за его столик.

Боже, вот за что мне этот не в меру умный лис? Я вроде душу дьяволу не продавала.

Оставшиеся полторы дюжины человек – самые верные, самые упрямые, из когорты тех поклонников, что выйдут из зала только после тебя. И они достойны отдельного прощания.

– Вы у меня нереальные, – произношу от души, обводя их всех взглядом, – и мне с вами повезло. Хоть каждый день бы с вами встречалась.

– Каждый день обсуждать ваши новые книги? – Майя, приметная девушка с длинной косой цвета розового золота, мечтательно округляет глаза, – отличная идея, жаль уж слишком несбыточная. У вас рук не хватит.

– Да, к сожалению, – признаю я и охотно подставляюсь её объятиям. Эта девочка – просто чемпион по обнимашкам. А еще – это она организовала мой фанклуб и в самый первый год организовала первую встречу с читателями. Их тогда пришло тридцать человек всего, в сравнении с нынешним забитым залом – не сравнить, но я все равно как сейчас помню ту встречу. Да даже если бы их пять всего было – я б запомнила.

Снежана стоит отдельно. Как будто обособленно, но не заметить её нереально. Она натурально будто царапает мне зрачок.

– А я думала, мне обнимашек не насыплют, – фырчит она вполголоса, когда я наконец добираюсь до неё. До последней.

– С чего бы это?

– Ну, – Снежок округляет глаза, – есть у нас с тобой один общий знакомый, который…

– А ты-то тут при чем? – Я старательно давлю на корню первый же болезненный спазм, эту мелкую душевную судорогу, что лезет наружу при первом же упоминании Ройха.

– Ну, позвонить-то ты мне так и не позвонила, – Снежана укоризненно поджимает губы, – хотя я просила сделать это, даже если ты с тем нашим знакомым разбежишься.

Хороший подзатыльник…

И я немного виновато втягиваю голову в плечи.

– Тогда у меня был очень сложный этап в жизни…

– Я немножко знаю, – Снежок кивает и дарит мне милосердную, всепрощающую улыбку, – но сейчас-то у тебя прекрасный этап, так ведь?

– Ну, – я бросаю теплый взгляд на Кира, – лучшего этапа я и не помню, пожалуй.

– Тогда держи, – она вкладывает в мою ладонь белую визитную карточку, – не позвонишь, сложу все твои книжки на заднем дворе и сожгу.

– Прям сожжешь? – ну как не усомниться, если я помню трепетную любовь Снежки к её библиотеке.

Она морщится и разводит руками.

– Ну, может и нет, но буду об этом фантазировать. Обиженная.

– Я позвоню, – обещаю искренне. От прошлой жизни у меня мало что осталось. И это на самом деле очень невесело – когда ты даже обернуться назад не можешь, просто некуда. Наверное, поэтому я сейчас готова хвататься за всякую завязочку, чтобы не была моя жизнь настолько пустой, изодранной в клочья книгой.

Из ресторанного зала выхожу не одна, выхожу со свитой. Только в холле гостиницы разбегаются от меня самые преданные мои поклонники, оставляя меня в компании Паши, Кира, Аньки…

Впрочем, Павел Аркадьевич тоже не задерживается. Строго говоря – ему и повода нет. Удачный релиз книги мы с ним три дня назад отмечали. Еще в Питере, между прочим.

– Жду приглашения на свадьбу, голубки, – роняет он и отчаливает. Не любит тратить время на все эти «здравствуйте» и «до свидания», но ему простительно. Важный все-таки хрен! Иначе и не скажешь.

– Свадьбу? – Анька восхищенно округляет глаза на нас с Киром, и я припоминаю, что начало презентации она все-таки не застала.

А лучше бы она, а не Ройх.

Слава богу, ему хватило ума свалить с горизонтов, как только началось обсуждение этого дивного события в моей жизни. А то пока он сидел в первом ряду столиков, со Снежкой рядом, я подсознательно ожидала взрыва.

– Давай к нам поднимемся, – предлагаю, бросая взгляд на часы, – я все тебе расскажу. Только мне надо маме СМС маякнуть, чтобы они с Каро возвращались.

– Каро? – у Капустиной чем дальше, тем больше глаза.

– Все расскажу в номере, – клятвенно обещаю я, шагая в сторону лифта, – мне нужно срочно снять туфли. Вроде сидела все время, а ноги от них все равно болят.

– Погоди, – Капустина перехватывает меня за локоть, – у меня тут…

– Времени нет?

Логично, кстати, если нет. Это мне почему-то взбрендило, что все на свете теперь такие же вольные птицы, как и я. Впрочем и моя вольная жизнь этой осенью кончится.

– Время у меня есть, – Анька покачивает головой, – для тебя хоть весь вечер, Катена. Но у меня тут… дело. От Ройха.

Дело от Ройха – это ужасное словосочетание. У меня даже зубы крепче стискиваются, будто его фамилия – это хлыст, и чтобы вынести его звучание – мне нужно собраться.

– Вот, – Анька вытягивает из сумки толстый журнал в белой обложке, – распишись ему тут. Я ему это отнесу, и отвяжусь уже от него. А то он там ждет.

– Там это где? – спрашиваю отстраненно, забирая журнал и паркуясь с ним вместе на первый попавшийся диванчик. Чтобы уже через десять секунд взвиться на ноги, после Анькиного ответа.

– На детской площадке, кажется! У гостиницы!

Господи, нет, только не это! Мама же до окончания презентации собиралась с Каролинкой именно там гулять!

Глава 8. Юлий

– Привет, привет.

С одной дз стороны – не особенно одобряется болтать с чужими детьми. С другой стороны, ничего криминального я не сделаю. Только полюбуюсь маленько. Деваха-то шикарная, глаз не отвести.

Всегда почему-то хотел именно дочку, и быть тем самым долбанутым отцом, который учится плести своей принцессе косички. Жизнь сложилась как сложилась. Боженька послал мне сына, причем обходным путем, но и так тоже случается. Я не жалею.

Только любоваться мелкими принцессами и думать, что, может быть, когда-нибудь с кем-нибудь у меня тоже такая получится, мне никто не запретит.

А эта еще и стоит рядышком, лапками за мое колено держится, дух переводит, на меня смотрит.

Коротко обозреваю площадку. Примечаю и мать этого чуда в вишенках, уже заметившую исчезновение малышки и поднимающуюся со скамейки. У неё в руках знакомый мне цветастый переплет Холериной книжки. Сговорились они все, что ли? Ладно, не важно. Машу ей ладонью, показываю на беглянку.

Женщина благодарно кивает и неспешно шагает в нашу сторону. Мудро. Молодые мамаши вокруг детей носятся как с писаными торбами, а эта – здраво оценивает обстановку.

Опускаю взгляд на деваху и даже сам удивляюсь, насколько пристально она на меня смотрит, посасывая пальчик.

– Давай все-таки без этого, вишенка, – осторожно за рукавчик оттягиваю руку малышки ото рта. Ожидаю, что она капризно скривит мордаху и закатит скандал, что всякие страшные дядьки ей тут удовольствие от жизни мешают получать, а она заливается хохотом и снова хватается ладошками за мое колено. На котором, кстати, с прошлого раза осталось два роскошных сладких отпечатка.

– Ну и как тебя зовут, мелочь? – спрашиваю, выжидающе поглядывая на приближающуюся женщину. Хочется продлить это дивное знакомство по совершенно необъяснимым причинам. Никогда не замечал в себе тяги вот так вот трепаться с чужими детьми, но вот сейчас желание такой силы, что прикусить язык просто не получается.

– Калолина Юйевна, – ужасно важничая и неожиданно развернуто сообщает малышка, солидно пряча лапки за спину.

И ведь правильно важничает. Имячко-то замудренное, длинное, да еще и с отчеством, а ей на вид – года два. Не все её сверстники в её возрасте слово «пингвин» сказать могут.

Повезло какому-то папе Юре, однако. Такая красота у него по дому топает.

– Извините, пожалуйста, – родительница «потеряшки» наконец до нас добирается и устало опирается на спинку скамейки, – Кара, отпусти дядю. Ты его испачкала.

– Кафетой, – соглашается малышка и осторожно, пальчиком трогает шоколадное пятно на моем колене.

– Да-да, конфетой, золотко, – рассеянно кивает женщина и заглядывает в сумку, проговаривает уже для меня, – сейчас, подождите, у меня были салфетки.

– Это не страшно, – мне не хочется её напрягать, но она категорично покачивает головой.

– Нет, нет, сейчас я найду. Подождите только. И не давайте Карамельке вас снова пачкать, она может.

– Значит, тебя зовут Карамелькой, – перевожу взгляд на малышку, которая не торопится ни на горку, ни на качели, – что тут скажешь, тебе подходит. Настоящая конфета.

– Де кафета? – с совершенно непередаваемым детским акцентом озадачивается прелесть.

– Кара, никаких больше конфет, – строго откликается женщина, забираясь рукой явно на самое дно своей сумочной преисподней, – твоя мама меня съест, если ты сладкого переешь.

Мама?

А я-то думал…

– Карамелька…

Резкий оклик перебивает мои мысли. Резкий оклик будто служит ударом во внутренний гонг.

Холера…

Ошибиться нереально.

Увы, я точно знаю, на кого настроены все мои внутренние датчики.

Она-то тут откуда?

Она пролетает сквозь кусты, забив на цепляющиеся за платье веточки.

Она сгребает малышку в охапку и отпрыгивает вместе с ней от меня, будто я могу отравить одним только косым взглядом.

Немые сцены бывают разными.

Бывает и такая.

Я смотрю на Холеру, мягко говоря, охреневая. Что она тут устроила? За каким чертом она хватает чужого…

Щелк…

Будто невидимый пазл встает на нужное место, и до меня медленно начинает доходить.

Перевожу взгляд на стоящую рядом со скамейкой и вытаращившуюся на внезапную Холеру женщину. Господи, какой же я идиот…

Да, я не общался с матерью Холеры по учебе – во время старого скандала в учебной части горло драл её батюшка, но… Они так похожи, что то, что я не понял их родство – действительно маркер космической моей тупости.

– Мама, мы уходим, – голос Холеры неожиданно дрожит, и сама она не двигается с места.

– Катя, подожди, я обещала дать мужчине салфетки. Каро его испачкала, – Иванова-старшая укоризненно покачивает головой.

– Мы уходим! – настойчиво повторяет Холера и делает шаг от меня.

А я поднимаюсь на ноги.

Потому что есть две вещи, которые в моем мозгу работают даже тогда, когда все функции отказывают ввиду близости этого моего проклятия с крыжовниковыми глазами.

Первое – чутье.

Второе – калькулятор.

– Ты не говорила, что обзавелась дочкой, – проговариваю медленно, глядя в глаза Холере. А они – отчаянные, точь в точь как в те секунды, когда я ловил её на лаже в курсовиках.

– Это не ваше дело, Юлий Владимирович. Вы мне никто.

Я почти восхищен её самообладанием. Даже сейчас, когда под ногами у неё горит земля, она продолжает непримиримо скалить зубы и упорно мне выкает. А может – она делает это просто назло. Меня ведь всегда это бесило.

– Никто, говоришь, – улыбка у меня получается, мягко говоря, раздраженной, – так может, ответишь мне на последний вопрос, Холера? Как у твоей дочери отчество? Юрьевна? Или Юльевна?

Она не могла знать, просто не ожидала, что сама её кроха мне все это сдаст.

Холера молчит. Мертвеет лицом. Отступает от меня еще на шаг и прижимает малышку к себе еще крепче.

Что ж, это тоже ответ. Весьма красноречивый!

Слова…

Слов нет.

Только кипучий огонь в легких.

Что ей сказать? Как не убить прямо тут? И как самому на ногах удержаться, потому что мир трясет.

– Мама, забери Каро, – голос Холеры звучит неожиданно твердо, – идите в номер. Я скоро буду.

Говорит бесцветно, глаз от меня не отводит, будто я – хищный зверь, что готов вцепиться в горло, если она только глаза от меня отведет.

Скоро? Она рассчитывает разобраться со мной скоро? Какая наивная девочка.

Впрочем ладно. Она хотя бы собирается со мной говорить. Космический прорыв в нашем с нею общении.

– Катя, может быть… Позвать Кирилла? – моя бывшая союзница явно все сильнее преисполняется враждебности в мой адрес.

– Пусть спустится, если я не приду через пятнадцать минут.

Малышка, которую только что бесцеремонно схватили, громко протестует против ухода с детской площадки.

– Гуять хочу, еще гуять…

Голосочек звонкий, в нем так пронзительно звучат слезки.

– Оставь её здесь, – это мое шипение рвется у меня из груди. Первые мои слова после откровения. Все что сейчас я могу сказать – только то, что рвется само, на инстинктах.

Холера будто не слышит. Передает дочь – нашу с ней дочь – с рук на руки бабушке и кивает им в сторону дорожки. Уходите мол.

– Я сказал…

– Говорите дальше, – Холера проходится по моему лицу кислотным взглядом, – кто ж вам помешает сотрясать воздух, Юлий Владимирович. Беседовать с вами при ребенке я не собираюсь.

А я, может… Хотел бы при ребенке. Так больше шансов, что я не придушу эту мелкую стерву прямо здесь и сейчас.

Я иду к ней медленно, по мере того как удаляется от меня тонкий голосочек хнычущей малышки.

Удивительная разница, но сейчас Холера не отступает. С места не двигается и бровью не ведет, покуда я над ней не нависаю. Непоколебимая, как стена. Будто сейчас она прикрывает свои тылы. Залюбовался, если бы не хотел прибить её так сильно.

– Значит, у меня есть дочь, – произношу медленно, заставляя себя не срываться на рык.

– Вы ошибаетесь, Юлий Владимирович, – Холера говорит нарочито негромко, глядя на меня снизу вверх, – дочь есть у меня.

Господи. И так-то от ярости все в глазах плывет, а тут она со своими закидонами выступает.

– Ты научилась размножаться почкованием? – удивительно, что она не обугливается от моей ярости, потому что каждое слово, что вырывается из моей груди – чистая соляная кислота, в концентрации. – Или, может, будешь врать, что я ошибся в подсчете сроков? Ты родила от меня.

– Я не буду врать, – голос Холеры звучит контрастно холодно, – я просто напомню. От ваших детей вы дали мне таблеточку. Забыли?

Земля под ногами будто вздрагивает.

Это хороший удар. От него встряхивается и мелко шумит под ногами мир.

Я помню прекрасно, что стало причиной для расставания. Сущая мелочь, из которой эта идеалистка раздула бучу – так я тогда думал. Думал, это станет мелкой размолвкой, и мы урегулирем это позже, но…

Мир был против. И протестовал от души.

– Это так не работает, – хрипло произношу я упрямо, – о таких вещах сообщают.

– Зачем? – Холера приподнимает бровь. – Чтобы вы снова за меня все порешали и отвели меня за ручку на аборт?

– Мы могли это обсудить.

– Как обсудили новости о слитом компромате? Как обсудили попытку моей подруги совершить самоубийство? Ах, да, точно, мы же ничего не обсуждали, – Холера фальшиво кривит губы, – потому что вы были заняты, Юлий Владимирович. И тогда, и месяц спустя, и два месяца спустя.

– Катя, послушай, – выдыхаю хрипло.

– Нет, это ты меня послушай, – она резко сужает глаза, – да, я родила Каролинку. А еще я консультировалась со врачом. И знаешь, что мне сказали? Это чудо, что Каролинка вообще получилась. Потому что по идее таблеточка твоя волшебная должна была её убить. И если раньше я ненавидела тебя просто потому, что ты мудак, который со мной развлекался, то теперь, каждое утро, когда я смотрю на дочь – я думаю о том, что её у меня могло и не быть. Из-за твоей таблеточки. И ненавижу тебя сильнее. Сильнее. Сильнее!

Она шипит и скалит зубы как отчаянная волчица, а я…

А я сгребаю её в охапку и стискиваю так, чтоб она вскрикнула.

Потому что из всего того спектра эмоций, что меня сейчас колотят напополам с шоком – есть и благодарность. Бешеная, лютая, отчаянная благодарность.

Потому что… Она могла аборт сделать. Не сделала. И…

Трр-кхсч..

Если раз услышал этот звук – потом уже ни с чем не перепутаешь. Правда опознать звук и среагировать на него – вещи разные. Я просто не успеваю, когда мне в бок, под ребра, снова с размаху впечатывают чертов шокер.

И это ж… Бля!

Мир пошатывается, я – не удерживаюсь на ногах, падая на колено.

Холера делает шаг от меня как от прокаженного.

– Я живу в другом городе, – произносит она холодно, – выхожу замуж. У Каро будет отличный отец, которому ты и в подметки не годишься. Кто знает. Может, лет в четырнадцать она сама решит с тобой пообщаться. Но это будет её решение. А до той поры ты к ней не подойдешь. Не приблизишься даже.

Глава 9. Катя

– Ну, ты даешь, Катюха…

Анька, выскочившая за мной из гостиницы, но мою разборку с Ройхом заставшая только в развязке, почти вприпрыжку за мной несется. А я… А я лечу. Без остановки. Лишь бы не видеть, что земля под ногами горит. Я знаю, знаю. Чувствую пылающими пятками. Даром что в туфлях!

– Все в порядке, заяц?

И Кир выскочил за мной!

Засада! Я-то надеялась, хоть в лифте смогу расслабиться, хоть на пару секунд, но нет!

Держись, Катя, держись. Держи лицо, хоть какое-то, только держи. Чтоб никто даже не подумал, что из души твоей, из многочисленных дырочек, хлещет во все стороны тонкими алыми струйками боль.

Я не хотела этой встречи. Я не хотела этих откровений. Я и так вчера позволила себе лишнее!

– Катен, – пальцы Кира касаются моего предплечья, – на тебе лица нет.

Когда-то давно Ройх попрекал меня, мол, из меня хреновая актриса.

Ох, как он был не прав. Потому что плохая актриса точно так не сможет.

Мне хочется упасть в кровать и расплакаться, а я – вывожу на лицо вымученную улыбку.

– Это была неприятная встреча. Я в норме. Дай мне чуть-чуть отдышаться.

– Это был отец Каро, да?

Ох, черт, он ведь стоял дальше, чем Анька.

– Татьяна Алексеевна сказала, пока Карамелину уводила, – заметив мои удивленные глаза, фыркает Кир, – попросила не спешить вписываться, но подстраховать тебя на всякий случай.

Вот бы меня сейчас кто-нибудь подстраховал. Я бы не отказалась.

– Да, это был он, – устало говорю, обнимая себя за плечи, – и я очень хотела, чтобы он про Каро не узнал, но все как будто против меня.

– Ну, почему против тебя? – насмешливо произносит Кир. – Можно подумать, от того, что он узнал, я передумаю на тебе жениться.

– А ты передумай, – бросаю резче, чем стоило, смотрю на него ядовитей, чем стоило.

Осознав это – тянусь к нему с объятиями.

– Прости. Этот мудак вечно портит мне настроение. А ты ни при чем.

– Ну, мы ему тоже попортили сегодня, – весело откликается Кир, – он на презентации почти черный сидел, когда мы про свадьбу говорили.

Странное. Я вроде не говорила Киру, что Ройх был на презентации. Но…

Теплые крепкие объятия Кира – это хорошее лекарство от всех дурных мыслей.

И к черту Ройха, к самому злому черту, в самый горячий котел. Я хочу…

– Я переодеться, – произношу на пороге гостиничного номера, обозревая всех там собравшихся. Вижу Каро, которая уселась за кресло и дуется на всех, кто увел её с улицы, как мышь на жесткую крупу. Вижу маму, которая устало кивает и машет мне ладонью. И похабную ухмылочку Кира тоже вижу.

– Тебе помочь?

– Я иду переодеваться, а не раздеваться, – отбиваюсь усталым, а сама – к своему стыду чуть не пальцы за спиной держу крестиком, лишь бы он не стал настаивать.

– Надеюсь, в твой вечерний дресс-код чулки включены, – фырчит Лисицын, а сам – усаживается рядом с креслом, за которое забилась Карамелька. И вытаскивает из кармана одну из вороха пальчиковых кукол. Каролинка их обожает, мы скупаем их везде, где увидим, а Кир – повадился таскать с собой, потому что это универсальное успокоительное для моей дочери.

Говорит, у него даже как-то посреди деловой встречи одна такая выпала случайно из кармана. Было забавно, но заказчик оказался молодым папашей и спросил адресок магазина.

Что ж, хорошо, всем не до меня, значит, я могу наконец торопливым шагом унестись в спальню. Ведь необязательно сразу к шкафу подходить, можно и до окна маленький крюк заложить.

У нас не самый удобный ракурс на детскую площадку у гостиницы, но я, в конце концов, не потерянного той-терьера там пытаюсь разглядеть. А высоченного мужика, в ярко-белой рубашке. И я его вижу!

– Ну и как он там? Живой?

Голос Капустиной, хоть и негромкий, но прозвучавший за самым моим плечом, заставляет меня чуть не до потолка подскочить. Как я вообще умудрилась про неё забыть?! А вот она про меня не забыла. Стоит себе рядышком, длинную русую прядь на палец наматывает. И взгляд такой красноречивый… Она меня застукала с поличным!

– Я только… – говорить под прицелом Анькиных изобличающих глаз чудовищно сложно, – …хотела убедиться, что он в порядке.

– Ага, – она беззаботно кивает, и сама облакачивается на подоконник, – понимаю. Все-таки важная страница твоей жизни.

– Не говори так, – прошу шепотом, – у меня все серьезно с Кириллом. А Ройх…

– А от Ройха у тебя мелкая, – Анька пожимает плечами, – Кать, говорю же, я понимаю.

– Правда?

– Более чем.

Мне надо бы успокоиться, а я – испытываю чувство глубокого внутреннего дискомфорта. Такое ощущение, что в меня все тыкают пальцем и изобличают, изобличают, изобличают.

Да было бы в чем!

Мне вообще на него плевать!

Я распахиваю шкаф, деловито шарясь глазами по полкам. Так, что из этого можно надеть на ужин с женихом и старой подругой, которую я тыщу лет не видела?

Ага.

Вот бы мои глаза еще желали фокусироваться на шмотках! Вообще бы все пучком было. Глаза так и норовят сползти обратно к окну. Туда, где все еще запаркована своим вторым размером Капустина.

– Ну и что? – спрашиваю шепотом.

– Сидит на лавочке, – спокойно откликается Аня, – баба какая-то к нему подходила. Послал её явно. О, встал. К машине идет.

Я перебираю блузки на плечиках, абсолютно не разбирая, ни цветов, ни ткани, ни формы. И минуты тянутся бесконечно мучительно.

– Отъезжает, – наконец буднично роняет Капустина и, отворачиваясь от окна, запрыгивает на подоконник. Смотрит на меня критично.

– Что? – я вытягиваю из шкафа первую попавшуюся юбку и прикладываю её к себе, будто прикидывая, не надеть ли.

– Дорогая, под эту юбку не наденешь чулки. Только рейтузы. И мусор в этом дивном наряде пойдешь выносить.

– Капустина, не перебарщивай, – хмуро бросаю на неё косой взгляд, – нормальная юбка.

– Ладно, нормальная, – невозмутимо откликается Анька, – но точно не для ужина с роскошным красавчиком, который смотрит на тебя глазами влюбленного щенка.

Я вздыхаю. Запихиваю злополучную юбку обратно в шкаф. Она, к слову сказать, какая-то заговоренная. Три раза её пыталась выкинуть, и все три раза что-то да спасало эту тряпку от моей расправы. В этот раз она даже попала в нашу поездку в Москву, причем исходя из показаний всех причастных к поездке – юбку в мой чемодан запихнула Карамелька. Не знаю, из каких соображений. Возможно, потому, что мы в ней как-то рисовали и заляпали всю юбку отпечатками разноцветных ладошек. Каро теперь считает, что это самая красивая вещь у меня.

– Это?

Из шкафа появляется яркая красная юбка, с тремя рядами пышных оборок. Вопиюще короткая, но… Я ж в ней с женихом ужинать буду, а не с командой озабоченных футболистов.

– Другое дело! – Анька одобрительно кивает, и пока я зависаю над подбором подходящей блузки, беспечно спрашивает.

– А почему собственно с Ройхом у тебя такой трындец?

Мои пальцы предательски замирают от звучания фамилии, Которую-Нельзя-Называть, но я к своей радости – быстро справляюсь с этим ощущением неприятного ступора.

– Ну, а с чего должно быть по-другому? Мы всегда собачились.

– Не всегда, – насмешливо возражает Капустина, – я помню, целый семестр кое-кто ему в рот смотрел, и курсачи свои до запятой вылизывал. Лишь бы Юлий Владимирович похвалили-с.

– Наивная была. Идиотка, – выдыхаю с душой, выдергивая из шкафа ворох вешалок с блузками. На месте буду разбираться!

– Кать, вы ведь из-за меня ругались, – мирно замечает Аня, склоняя голову набок, – из-за того что мне показалось, из-за того что я тебе наплела, из-за того что я к нему пыталась в штаны залезть. Но мы ведь уже выяснили, кто идиотка в этой истории. Так почему со мной ты сейчас разговариваешь, а ему – прилетело шокером?

– Знаешь, у меня было время подумать над всей этой ситуацией, – отрывисто произношу я, – и ко всему выходит, что хоть ты и облажалась, а по сути – была абсолютно права. Мне не стоило с ним связываться. У нас не было шансов на старте. Слишком разные.

– Ну, да, охренеть какие разные, – Анька снова фыркает, подтягивая колено к груди, – оба, пиздец, умные, оба повернуты на архитектуре, и не спорь – ты же маньячка, ты можешь вообще не работать, а ты прешься учиться! Думаешь, я не поняла, на кой тебе диплом по неполной вышке? Я же сама переводилась.

– Коэффициент интеллекта не делает из мудака отличного парня. Просто мудак с айкью – умный мудак. И только-то.

– Кать, ну не звезди, – Анька встряхивает головой, – я же тебя как облупленную знаю. И поверь, нихрена ты за три года не поменялась. Давай колись, почему вы разбежались? Про что я не знаю?

– Что ты не знаешь, у преподов своих на журфаке спрашивай, – огрызаюсь я негромко, но под прицелом проницательных капустинских глаз сдаюсь и пожимаю плечами.

– Все на поверхности. Ты ведь знаешь про видео с моим выступлением в стрип-клубе?

– Которое слили тогда? – Анька щурится, припоминая. – Да, припоминаю. Его правда удалили быстро, Ройх из-за него чуть мудня-сисадмина по коридору не размазал.

– За то, что удалили? – кривлю губы с рвущейся наружу неприязнью. Я сомневалась, очень сильно, но… Неужто все-таки причастен?

– Да нет. Удалили его и так. Ройх хотел узнать, какая гнида была источником видео.

Что-то где-то внутри меня холодеет.

Оптимистичная дура внутри меня подбоченивается.

«А я говорила!»

Заткнуть бы ей рот, да, жаль, нечем!

– Ну и что? Узнал? – спрашиваю, будто бы между делом.

– А то, – Анька улыбается так радостно, будто вспоминает, как Дед Мороз ей на праздник самые красивые коньки подарил, – и обоих придурочных голубков в травму отправил.

А вот с этого момента я, пожалуй, попрошу рассказывать медленно. И желательно с пояснениями!

– Голубки?

– Ага, наша сладкая парочка, Костер и Сухов, – Анька улыбается как человек, который абсолютно доволен своей осведомленностью, – эти дятлы-неразлучники, которые очень на тебя обиделись.

– Костров? – повторяю удивленно. Нет, конечно, я помню этого придурочного выщерка, помню, как он выбесился, когда я его отшила и он проигрался, но…

– Он что, знал, где я работаю?

– Ну, тут я тебе стопудовой информации дать не могу, – Анька покачивает головой, – знаю только, что на уровне слухов тогда ходило. У Костра наркоту нашли. И говорят, снабжал его этой красотой твой братец. Он и сболтнул как-то, что сестра – сучка редкостная, мужиков в стрипбаре доит, а ему не отстегивает. Что-то такое.

Боже, как хорошо мне дышалось все это время.

Свободно! Чисто! Свежо!

Три года от старшего братца не было ни слуху, ни духу. Ему влупили аж пятнадцать лет за хранение и распространение, насколько я знаю. Он на связь не выходил. Хотя мама написала ему четыре письма, и даже посылала деньги – какие-то такие суммы, которые мне не жалко было выкинуть.

Одно только упоминание имени Вовчика сейчас портит мне настроение сильнее, чем до того – упоминание Ройха. В конце концов, шокером я не из-за Юлия Владимировича обзаводилась. А просто потому что заколебалась стрематься добежать от парадной до Пятерочки после девяти, только потому что у нас двор темный, и мало ли кто в этих темных углах прячется.

– Я думала, эта запись – Ройха, – бесцветно проговариваю, отрешенно глядя перед собой, – он вообще-то угрожал, что обнародует информацию о месте моей работы. Не в контексте нашего расставания, но я почему-то думала…

Думала…

О какой-то херне думала.

Если так задуматься, когда я в последний раз говорила с Марком, бывшим моим боссом, он говорил мне, что меня искал какой-то мутный парень. И его послали, конечно, далеко и надолго, но… Все ли послали? Меня в клубе не очень любили. Выскочка, которой было сразу позволено больше, чем всем, да и что греха таить – мои чаевые были частенько гораздо приличнее, чем у других танцовщиц. Завистливая баба – враг, которого никому не пожелаешь. Такая сама компромат на бесящую соперницу на блюдечке принесет.

Анька сползает с подоконника и подходит ко мне. Я даже не успеваю заметить, когда в её пальцах появляется телефон. И она так быстро на нем что-то набирает, а потом сует мне под нос.

– Вот. Гляди.

«Двое студентов пострадали от неуравновешенного преподавателя»… – скриншот с сайта каких-то желтушных новостей.

Фоточки, увы, мелкие, но я без особых сложностей опознаю в двух покрытых синяками мордах плюгавого Сухова и смазливого Кострова.

– А почему скриншотом?

– Потому что этим уродам иск впаял адвокат Ройха, – беспечно откликается Анька, – я-то сохранила, мне в клинике нехер было делать, я все сохраняла, чтоб потом без антидепрессантов оценить. Но потом, когда я заходила на этот сайт – статьи не было. Зато была строчечка «материал удален по причине клеветнического содержания».

Мда. Силен же все-таки Максим Вознесенский, если его хватки достаточно, чтобы провернуть такие вещи.

– У него… были проблемы? – спрашиваю осторожно. История с избиением – это на самом деле очень опасная тема для преподавательской карьеры.

– Были, конечно, – Анька пожимает плечами и двигает к себе стул, чтобы плюхнуться на него и обнять за спинку, – Ройх и проблемы – это слова синонимы. Только свидетелей не было. Эти долбоящеры были под дурью – их показания оспорили. В общем, все знают, что это Ройх их отметелил, но доказать никто не смог. А в универе его за глаза даже больше уважать стали. Та видеозапись жирно так припечатала наш родимый МСТУ. Тебя достать не могли – ты сбежала, а вот придурков, что эту запись обнародовали – очень даже смогли. И отчислением успокоились далеко не все.

– Отчислением? – переспрашиваю удивленно.– Но если их отчисляли, почему меня оставили?

Анька смотрит на меня с такой укоризной, будто это на самом деле очевидно.

– И вправду. Почему же? – ехидно так комментирует она. – У тебя ж не было никого, кто мог бы выбить тебе академ, чисто за счет собственного влияния.

Кажется, Ройх замешан и в этом вопросе. Час от часу не легче.

– Сплетничаете, девочки? – дверь комнаты приоткрывается, и в щели появляется наглая морда Лисицына.

– Ты опять подглядываешь? – я возмущенно сгребаю с кровати первую попавшуюся тряпку и швыряю ей в Кира. Белая блузка в мелкую птичку повисает у него на ушах просто роскошно.

– Между прочим, я тебя просил, – Кир снимает с себя сие «украшение» и грозно щурится в мою сторону, – кидаешься шмотками – кидай трусики. Их я даже снимать не буду. Буду носить как трофей. Ну, лифчик на крайняк – тоже покатит. Только кружевной. А не эти твои спортивные, в которых ты бегаешь.

Смотрю на него и молча скручиваю в руках из попавшего под руку полотенца удавку.

Я пишу детективы!

Я умею придумывать изощренные способы убийства!

– Все-все, ухожу, не мешаю, – Кир демонстративно трепещет и исчезает, прикрывая дверь. Чтоб уже через секунду открыть её снова и проснуть обратно кулак с задранным вверх большим пальцем.

– Юбочка – класс, Катена, я одобрил.

Интересно, мое скрежетание зубами слышно с той стороны двери? Надеюсь, что да! Пусть этому паршивцу станет стыдно.

Мечты, мечты!

– Нам принесли ужин, – бодро звучит голос Лисицына из-за двери, – если ты не выйдешь через минуту, я начинаю есть твои блинчики!

– Эй, не смей, это моя доза углеводов, я без неё писать не смогу!

Вот так вот гнусным шантажом этот паршивец и приучает меня переодеваться по-армейски – за сорок пять секунд.

Ну, ладно, не за сорок пять, но я на самом деле поторапливаюсь.

К сожалению, даже наличие у Кира на пальце обручального кольца не отпугивало от него озабоченных официанточек и горничных.

– С типажом жестких взрослых мужиков, я погляжу, ты завязала? – Капустина комментирует иронично, но как-то так по-хорошему, что мне даже её послать не хочется.

Кажется, на наш с Киром треп она смотрела с удовольствием.

– Я не хочу, чтобы за меня в моей жизни решали абсолютно все, – пожимаю плечами, – мы и сами с усами.

– О, так ты в курсе про усики, – Анька коварно округляет глаза, – а я все не знала, как тебе про них сказать потактичнее…

– Р-р-р! – если бы не стремление побыстрее выбраться в гостиную нашего номера, я бы вернулась к кровати и придушила Капустину подушкой, – потому что ишь – взяла моду, стебать меня. Берет тут плохой пример с некоторых!

Образ выходит, что надо. Короткая яркая юбочка, белый шелковый топ на тонких бретелях, волосы по плечам. Когда я подруливаю к Киру и прижимаюсь щекой к его плечу, облизывающая его глазами горничная тихонечко вздыхает. И пуговку на груди, которую только что крутила, из пальцев выпускает.

Блин, они там, что ли, перед тем, как нам ужин послать – кастинг «Мисс Смены» устраивают? Я точно видела в штате и полненьких, и невысоких, и так себе, но к нам, именно к нам всегда приходят всякие длинноногие.

Я слышу – у Аньки звонит телефон.

Я оборачиваюсь и успеваю заметить, как будничное выражение её лица, расслабленное и спокойное, стирается и на его смену приходит напряжение и тревога, когда она смотрит на экран смартфона.

А потом – она ловит мой взгляд, и напряжение будто тает, прячется в глубине.

– Я на минуту, – Анька дарит мне улыбку и ныряет в дверь спальни, из которой мы только что вышли. Я поневоле напрягаю слух, чтобы услышать… что-то…

Очевидно же, что-то у неё не ладное. Или это все мое дурное воображение?

Ничего не слышу. Впрочем и не удивительно, не орать же ей, специально для меня.

– Бери тарелки, – Кир подталкивает меня плечом, – или мы попросим Надежду нам накрыть?

Надежда тут же преисполняется готовности и задора. И грудь свою повыше задирает ради этого.

– Не будем вас утруждать, – медово улыбаюсь я и забираю с сервировочного столика две тарелки с блинчиками, чтобы всучить их Киру. Да-да, чтобы он ушел к столу, и на него больше вот этими вот стенобитными орудиями не трясли.

– Минтики! – Каро радостно хлопает в ладошки и лезет на стул. Она блинчики очень любит. И когда мы дома – она постоянно лезет под руки, когда я завариваю тесто. Обожает устраивать водоворот в кастрюле.

Но и есть – есть она их тоже любит

Смотрю на неё. Как она деловито тыкает вилочкой в кусочек блина на тарелке, пытаясь его наколоть. Как ярко вспыхивает на её лице ликование, когда получается.

И тает зыбким туманом тяжелый день, неуемный Ройх, случившееся ненужное откровение… Пофиг! Когда моя девочка улыбается – я весь мир готова обнять. А когда она так аппетитно жует – еще и расцеловать в обе щеки.

– Хлоп, – за моей спине неожиданно громко стукает об косяк дверь спальни. Каролинка напуганно вздрагивает, оборачиваюсь и я. Я ж мать, я ж должна знать, кто на моей территории мою малышку пугает.

Застуканная с поличным Анька морщится и делает такой заковыристый жест рукой, мол, простите, не удержала, дверь тяжелая.

А, так вот как называется «на тебе лица нет»!

Это когда бледная, глаза красные, но вид такой решительный, будто на расстрел идешь.

– Ты с нами поешь? – спрашиваю осторожно. Вроде говорили об этом.

– Нет. Я домой поеду, – тихо отвечает Аня.

– Что-то случилось?

Вопрос слетает с моих губ как-то сам по себе. Уж больно помрачневшей кажется Капустина.

– Нет. Ничего особенного, – Анька качает головой, – Илья вернулся домой раньше. И мне надо ехать.

– Илья? Герасимов Илья? – я удивленно приподнимаю бровь. – Это тот, который кинул тебя?

– Не надо, Кать, – Анька улыбается, и вроде как искренне, но что-то в её улыбке мне все равно не нравится, – я прошла лечение. Он меня простил.

– Он тебя?

С одной стороны, конечно, есть у Капустиной грешки, в конце концов, операцию по восстановлению девственности сделала, и парню своему сказала, что он у неё первый.

С другой стороны…

Почему её вообще надо прощать за то, что она пережила? Каждый переживает свои кошмары как может. Анькиным кошмаром было изнасилование. И она отчаянно хотела оставить его за спиной, ликвидировать все следы того, что это событие имело место быть.

У меня даже осуждать её не получается.

Хотя её травмы лично со мной сыграли очень паршивую шутку.

– Ты подпишешь? – Аня забирает с кресла свою сумку и протягивает мне лежащий под ней Ройховский журнал. – Мне по дороге, я бы завезла. Или леший с ним?

– Нет.

Как бы много сложных и очень противоречивых эмоций не поднималось у меня при любом напоминании о Ройхе – дело есть дело. Учебные мои вопросы завязаны не только на нем, но и на Егоре Васильевиче, которого я подставлять не хочу. Да и Ройха не хочу. Пусть и дальше работает и процветает. Ему есть ради кого.

Ему есть…

Обида колет меня легонько. Обида заставляет оборвать подпись на середине и бросить короткий взгляд на Каро.

Так дивно.

От моих детей он дал мне таблеточку.

А сын его жены называет его папой.

Хотя, на самом деле я рада за пацана. Видимо, его мать Ройх по-настоящему ценил, раз так трогательно заботится о пасынке. Я хоронила отца. Я знаю, как это больно, даже если характер у папочки был не сахар. Но мне было не десять лет.

– Я провожу тебя до лифта, – выбираюсь из-за стола, забирая с собой журнал.

– Это не обязательно, – Анька неловко улыбается.

– Ты и так сбегаешь от меня раньше, чем я рассчитывала, – посылаю ей укоризненный взгляд, – и нечего мне запрещать выкрасть пару минут с тобой наедине. Это мое священное право как старой подруги.

Она смотрит на меня из-под ресниц совсем отчаянно, но опускает глаза и кивает, соглашаясь на мою компанию.

– Ведите себя прилично там, девочки, – ворчит Кир на дорожку, на пару минут выныривая из какой-то своей телефонной гоночки.

– Не буду обещать такой глупости. Но ты можешь пофантазировать, каким именно неприличиям мы предаемся, – коварно разрешаю Киру, вытягивая Капустину за собой в коридор. Выдыхаю только тут.

Казаться беззаботной оказывается сложно. Если надо для дела – выполнимо, конечно, но сложно, очень сложно.

– Когда вы уезжаете? – голос Капустиной негромкий, но нам и не нужно орать, чтобы услышать друг дружку.

– Завтра. У Кира кончается отпуск, мы и приезжали ради презентации да мои документы забрать.

– Ясно…

Тишина держится только пару шагов.

– Кать, насчет Ильи… – в Анькином голосе звучит какое-то странное чувство вины.

– Ты можешь не оправдываться, – я покачиваю головой, – это твое дело. Если ты позволила ему вернуться, если тебе с ним хорошо – мое мнение тут никакой роли не играет. Конечно, если тебе с ним хорошо!

Анька не говорит ни слова, и остаток дороги до лифтов идем молча. Только в какой-то момент я задеваю кисть Капустиной и как-то само собой мы сцепляемся мизинцами.

Как тыщу лет назад.

Вот именно так мы припирались на тусовки, именно так обозревали грядущее поле боя, прежде чем в него нырнуть.

Блин, я столько всего этой дурынде сказать хотела, про столько расспросить, а она берет и уносится прочь, будто мы и не виделись три года.

– Ты в Москву же еще приедешь? – Анька спрашивает, тык в тык когда двери левого лифта разъезжаются в стороны. – Мой номер помнишь?

– Помню, – отвечаю фырканьем, – и тебе свой в книге на форзаце под автографом написала. Будешь в Питере – заглядывай.

– Хорошо, – кивает она, но тон у неё звучит как-то очень задумчиво, будто она на автопилоте его дает.

– Ань, – я окликаю её, когда она уже шагает в лифт, и, встретив её удивленный взгляд, излагаю ту просьбу, за которой собственно из номера и ушла.

– Как передашь Ройху журнал, кинь мне хоть СМС, что ли. Что с ним все в порядке.

Она смотрит на меня спокойно и кивает абсолютно нейтрально.

Все обвиняющие вопли, все изобличающие тычки пальцами в спину, все тридцать три ведра осуждения – все это я выписываю себе сама, шагая обратно в номер.

Нашла о ком беспокоиться!

И все же…

У того парнишки и так были очень грустные глаза. Насколько темнее они станут, если Ройха от моего шокера инфаркт за рулем хватит?

Глава 10. Юлий

– Господи, Юл, что случилось?

Честно говоря, я надеялся, что пока еду домой – все последствия второго моего свидания с шокером Холеры как-то сойдут с моего лица. Я, в конце концов, даже в травмпункт заглядывал, медсестру послушал, таблеточки для снижения подскочившего давления взял. Но… Видимо, нет. Выгляжу все равно паршиво. Потому что мать смотрит на меня совершенно охреневшими глазами.

– Если нальешь воды, я скажу спасибо, – выдыхаю и наклоняюсь к ботинкам.

Мать укоризненно хмыкает, но все-таки утекает в сторону кухни. Вот только свято место пусто не бывает, особенно если это место – в прихожей, особенно, если ты впервые за несколько месяцев свалил из дома на весь день, и приехал хрен пойми когда. Пустота вопиюще требует, чтобы её кто-то аннигилировал и послужил мне немым укором, что папашам, внезапным и не очень, не хорошо так поздно шляться не пойми где.

Шерх, шерх, шерх – шуршат тапочки Антония по ламинату. И сам он – шуршит ко мне с сонным выражением лица, но убийственно решительный при этом. Никто не уйдет от вечерних обнимашек! Сказано же вам – у нас теперь традиция такая, значит, извольте соблюдать.

– Давай в постель, братец, а то прослушаешь много, – ворчу, подталкивая пацана в сторону спальни. Уже слышу оттуда хорошо поставленный голос диктора.

Боже, спасибо тебе за семимильное движение прогресса. Что бы я делал без умных колонок, которые можно настроить на чтение аудиокниг?

Мы, конечно, читаем сами. И я Антону, и Антон мне. Но слушать аудиокниги перед сном у Антония – еще одна традиция, которую блюла еще Вера.

– А, там Нильс, – бормочет Антон, не расплетая рук, которыми он обхватил меня за поясницу, – я его тыщу раз слушал. Наизусть знаю.

Зачем же ты слушаешь, если знаешь наизусть?

Я не спрашиваю, я знаю. Эту книгу они трижды перечитывали с Верой, и Антошка часто слушает её, когда скучает по матери.

– Давай, давай в кровать, – загоняю Антона в его комнату, смотрю, как он забирается под одеяло, нашариваю выключатель ночника.

Сейчас я дома – сейчас уже можно и выключить. Без меня… Без меня Антон без ночника не ложится.

На кухне мать подает наконец-то вожделенный стакан воды и замирает у плиты, скрестив руки на груди. Ну, ни дать, ни взять – один большой грандиозный знак вопроса.

– Когда ты говорил, что едешь на встречу, и попросил приехать и побыть с Антоном, я предполагала, что ты наконец-то созрел до свидания с женщиной.

– Строго говоря, не так уж ты и ошиблась, – ухмыляюсь я, откидываясь на спинку стула, – я встречался с женщиной. Даже с двумя, можешь радоваться.

Судя по выражению лица матери – мой сарказм от неё не укрылся. И она быстрее придушит меня полотенцем, чем начнет радоваться.

– Юлий… – судя по высокопарному тону, мать намерена начать новый тур головомойки на тему «когда ты уже наконец остепенишься». Она подуспокоилась после женитьбы на Вере, ввиду того, что мы все делали быстро, свято веровала в глубокую страсть, питающую этот брак. Иллюзии её продержались ровно до той поры, пока Вера ей в весьма бесцеремонной манере не обозначила истинную подоплеку наших отношений. И причин брака.

Вера тогда… Сложный это был этап. Чудовищный просто. И все у неё тогда смешалось в кучу – отчаянье, ревность, обида на меня и на несправедливую жизнь, из-за которой с каждым месяцем все меньше оставалось шансов, что она застанет взросление сына.

Маме оказалось достаточно одного только вопроса о возможных внуках, чтобы Вера взорвалась и сообщила, что эту проблему я уже решил кардинально, поленившись встречать её из роддома. Вот, мол, вам внук.

Кушайте, не обляпайтесь, других не будет – дышу на ладан.

После того “разоблачения” мать целую неделю не отвечала на мои звонки. А потом приехала знакомиться с Антоном.

Первые месяцы после похорон она стойчески держалась. Теперь то и дело опускалась до намеков, что женщина необходима мне «как мужчине». И сейчас, кажется, собиралась повторить для закрепления информации.

– У меня дочь есть, – говорю отрывисто, предвосхищая готовящийся разнос, – сегодня о ней узнал.

Лучшей защитой испокон веков было нападение.

– О! – глаза у матери становятся круглыми как блюдца. – Но как… Кто? …Сколько ей?

– Года два с кепочкой, – говорю, а сам с новой силой переживаю вкус этого откровения, – мне о ней не сказали. А она – потрясающая. И глаза у неё твои. Прикинь. Успел разглядеть.

Сразу-то я не понял. Но было время… Покрутить в памяти те коротенькие мгновения, когда Холерина Карамелька стояла рядышком и смотрела на меня в упор. Припомнить фамильную Ройховскую родинку на шейке. Отметить, что красотой и цветом волос маленькая принцесса точно удалась в мать.

– Подожди, два года дочке? – матушка хмурится, расчехляя уже свой калькулятор. – А мать её? Уж не та ли твоя студентка, из-за которой у вас с Верочкой не срослось?

Я слышу в её голосе обвинение, которого мать вслух никогда не произнесет. Ей нравилась Вера. Она смогла полюбить Антона как родного. Но принять сам факт того, что женился я на Вере без грамма чувств и только ради того, чтобы Антон не попал в детдом, она мне не простила. Я, мол, нарушаю семейную традицию! В брак нельзя без любви!

– Она.

– Ты говорил, она из города уехала. Живет где-то… – мать морщится, припоминая место.

– Приехала в Москву по личным делам, – пожимаю плечами, – эти дела касались её учебы и коснулись меня. Говорить мне о дочери она не собиралась.

– И ты это так оставишь? – сухо интересуется мать, глядя на меня с характерным таким учительским прищуром. И пусть уже несколько лет почти не работает с учениками, занимается директорскими своими вопросами, но учитель – всегда учитель. А преподаватель – всегда преподаватель. Кроме тех случаев, когда его клинит на собственной студентке.

– Оставлю? Я? – повторяю я эхом. – Ну да, ну да! И открыточку ей на свадьбу пошлю. Поздравительную.

Табличку "сарказм" можно не поднимать. В этой кухне все всё поняли.

– Значит, девочка выходит замуж? – мать аж скрещивает руки на груди. – Надо же. Какая молодец. Не то что некоторые!

Если бы счетчик Гейгера умел ощущать осуждение – он бы сейчас взорвался.

– Не начинай, – я прошу спокойно, – кто сказал, что это что-то для меня меняет?

– Я понимаю, что ты хочешь лечь в гроб холостым, чтоб полгорода баб сбежалось рыдать, что такой мужик – и никому не достался, – саркастично покачивает головой мать, – но ты мог бы подумать об Антоне. Мальчику не хватает женской заботы.

– Антону нужна его мать, – сухо перебиваю я, – её не сможет заменить чужая женщина. Да и даже если бы смогла. Умная современная особь женского пола не захочет возиться с чужим взрослым пацаном накануне подросткового возраста. А глупых мне, пожалуйста, не сватайте.

– Да, это возиться с чужими пацанами удел взрослых придурочных мужиков, – мать морщится и вздыхает, – ладно. Лучше скажи, что ты собираешься делать с девочкой? У меня есть знакомая в службе опеки…

– Мы не будем обращаться в службу опеки, – категорично покачиваю головой, – вообще, все, что связано с судами и тяжбами исключено.

Мать смотрит на меня удивленно.

Кажется, она привыкла к иным моим действиям, иным поступкам.

– Тебя не поставили в известность о рождении твоего ребенка, – каким-то образом она даже умудряется, – почему ты жалеешь эту девушку? Разве ты обязан это делать? Почему бы не рассказать ей, что ты тоже можешь действовать по-плохому?

Два вдоха, три выдоха…

Внутри моих легких растекается кипятком кислота.

Почему я её жалею?

Может быть, я жалею себя?

Не "может быть", а так и есть. Еще как жалею. Нещадно щажу, стараясь избегать самой острой мысли.

Этот острый угол я огибал старательно и упорно, просто потому что не был готов пробовать эту мысль на вкус. Потому что точно знал – она отравит весь вкус от открытия сегодняшнего дня. Хотя, да что там дня – это открытие последних лет.

Катя Иванова родила от меня дочку. И ненавидит за то, что я пытался этому рождению помешать.

– Ты ведь ничего про неё не знаешь, – проговариваю, встречая вопрошающий мамин взгляд, – и про меня с ней – ничего, кроме того, что наговорила тебе Вера.

– Ну, ты ведь говорить не хочешь, – во взгляде матери сквозит недовольство, – только подтвердил, что действительно крутил роман со своей студенткой. Каким образом она оказалась в твоей постели – ты не каялся. Можно подумать, в моих глазах ты можешь упасть ниже после одной только этой новости.

Я – нет. А вот мнение о Холере мне портить не хотелось, даже при том, что матери не грозило с ней познакомиться. И проговаривать, чем зарабатывала моя любовница, как сам готов был каждое воскресенье проводить в том дешевом стрип-клубе только ради её выступления…

– Наши отношения можно назвать романом, только если очень сильно покривить душой, – замечаю скептично, – а если этого не делать, с этой девочкой я уже достаточно вел себя как мудак. Усугублять это дело еще и судебным иском у меня нет ни малейшего желания.

Мать смотрит на меня своим любимым испытующим долгим взглядом. От такого взгляда девятиклассники обычно вытряхивают из карманов сигареты. Какое счастье, что я не девятиклассник.

– Делай, как знаешь, – наконец покачивает головой она, – но учти, что я очень хочу до Нового года познакомиться с внучкой.

– Какая ты терпеливая, – восхищаюсь искренне, – лично я не намерен ждать больше чем до конца месяца.

– Не намерен он, – мама ворчит уже по дороге к гостевой спальне, – ты без исков собираешься дела решать. Тут уж тебе не на свои хотелки придется полагаться.

– Спокойной ночи, – я говорю чуть громче, чтобы она услышала, а Антоний из-за двери в спальне – нет.

Вместе с уединением приходит тишина. И усталость. И медленно расползается в душе глухая беспросветная какая-то тоска.

Потому что так просто думать об оставшейся в прошлом девчонке как о легкомысленной стрекозе. Помахала крылышками у моего огня, улетела к другому. В это было легко верить.

Только легкомысленная стрекоза такими глазами на покинутого муравья не смотрит. И стрекозинку свою маленькую, потрясающую, не прячет от его глаз, будто он её отнять может. Отнять, навредить, заставить исчезнуть!

Она вела себя как волчица, оттаскивающая неразумного волчонка подальше от тяжелых медвежьих лап. И шокер её – почти то же самое, что оскаленные враждебно зубы и предупреждающий бесцеремонный укус.

Не подходи – щадить не буду.

Холера всегда потом и кровью стояла за тех, кого любит. И я в её глазах сейчас – не особенно лучше её братца, того самого, что её мать довел до инсульта, а потом – и до комы.

Только…

Только я же все равно не оставлю её в покое. Это ясно как день. Оставлять её за скобками все это время было относительно просто. Сам себе твердил, как кретин последний, что ничего-то нас не связывает. Ничего-ничего.

А ведь связывало. И ниточка эта связующая сейчас натянута и дрожит. И можно – не тянуть Холеру обратно. Тем более, что она и не потянется. Но почему бы для начала не взяться за эту нить?

На самом деле примерный план действий я для себя набросал, еще когда сидел в машине. Все было просто, очевидно, элементарно – в теории. А на практике…

А на практике происходит забавное совпадение. Пока я ищу телефон, паркуюсь бедром на подоконнике и набираю номер Васнецова, во двор на голубом каком-то ведре вылезает Капустина. Я вижу с четвертого этажа. Вылезает, задирает голову вверх и начинает высматривать что-то. Я салютую ей из распахнутого окна лоджии, а потом – неохотно тащусь на улицу под череду гудков, отдающих в ухо.

Надеюсь, она привезла журнал, а не приехала повторить сегодняшний эпизод нытья в мою жилетку.

– Я через десять минут перезвоню.

– Надеюсь, с хорошими новостями?

Я делаю вид, что не расслышал последнего вопроса и сбрасываю звонок Васнецова.

Думаю, некоторые плохие новости он вполне готов услышать. Но у меня же не только они за пазухой лежат.

Моя СМС явно успевает долететь до Капустиной, прежде чем она подойдет к домофону – я этому рад, мне не хотелось будить Антона.

Да и вдохнуть пару глотков свежего воздуха тоже хотелось. День выдался жаркий. Во всех смыслах этого слова.

– Ну что, съела тебя Иванова? – спрашиваю насмешливо, а Анна бросает на меня хмурый взгляд исподлобья: ну видишь, не съела. И даже шокером выгреб я, а не ты. – И стоило так переживать?

Она коротко дергает плечом – не знаю, мол, стоило ли! А потом протягивает мне журнал. Я проверяю подписи – стоят во всех нужных местах. Ну, хотя бы…

– Улыбнитесь, Юлий Владимирович.

Я вскидываю голову, и дурацкой уткой покрякивает камера на Капустинском телефоне.

– Отлично вышли, – комментирует паршивка и утыкается в телефон, что-то на нем клацая.

– А ну-ка…

Капустина очень запоздало реагирует на мое приближение. И когда я перехватываю смартфон из её ладоней – офигевает настолько, что даже внятного сопротивления не дает.

И я успеваю рассмотреть на экране и свою фотографию, и ехидную приписочку «абонент Ройх живой и почти не покоцанный, можете не волноваться».

А потом… «Абонент Катюнчик набирает сообщение…»

Теперь моя очередь неметь и торопеть. Так, что Капустина, опомнившись, отжимает у меня свой же смартфон.

– Вы вообще обурели, Юлий Владимирович! Скажите спасибо, что у меня шокера нет!

– А ты заведи, – произношу через силу, сглатывая сухость во рту, – заведи, Капустина. Придурков хватает.

– У вас спросить забыла.

Она ворчит, но я вздрагиваю не от её слов и изобличений, я вздрагиваю от короткого посвистывания – популярного сигнала о пришедшем сообщении.

– Что она ответила? – вырывается у меня из груди, пока Капустина, сведя брови, изучает свой телефон так пристально, будто уверена – я его не пальцами потрогал, а ногами походил.

– «Какая жалость!» ответила, – Капустина бросает на меня очередной свой недовольный взгляд и все-таки решает припомнить про совесть, – да просто «Спасибо» она написала. Что еще-то она может написать. Я всего лишь её просьбу выполнила. Убедилась, что вы живы и шевелитесь.

Ох уж эти девочки.

Она ведь даже не подозревает, какая мощная буря сейчас у меня в душе зашумела.

Её просьба! Личная!

То есть, конечно, есть вариант, что она просто побеспокоилась, по-человечески, но как же приятно думать, что какие-то обрывки нашей с ней связи все еще живы.

Да, это всего лишь мои мысли, мои желания. Они не становятся реальностью, они просто даруют мне хоть и легкое, но все же – ощутимое облегчение моих эмоций.

Капустина не задерживается. Скомкано прощается, прыгает в машину и торопливо выруливает из дома на проспект.

И я – остаюсь один, совсем, только мои впечатления от последних суток прыгают в моей голове за партой в пустом классе и просят дать им ответ.

Вот только перед смертью не надышишься, перед диетой – не нажрешься. И разбираться с Васнецовым мне надо сейчас.

– Я завезу тебе журнал завтра, Егор Васильевич, – сообщаю я, как только господин товарищ и.о.ректора соизволяет взять трубку.

– С подписью? – похоронно уточняет Егор. Он всегда очень хорошо понимал, в какую сторону клонит ветер.

– С подписью, – подтверждаю.

– Чтоб тебя! И Иванову тоже – чтоб её!

– Это не все мои новости на сегодня.

– Есть что-то еще более грандиозное, чем потеря перспективной студентки и тех дотаций, которые мы могли с ней вместе получить?

– Может быть, чуть менее, но грандиозное, – спокойно откликаюсь, – я увольняюсь, Егор Васильевич!

Первые впечатления Васнецова – такие яркие, что я благословляю небеса, что вышел на улицу. Родительских прав должны лишать уже за то, что ты решил остаться в одной квартире с ребенком и слушать вот это!

Васнецов договаривает мысль до конца, выдыхает, кажется, даже водички глотнул, после такой-то пламенной речи.

– Ты все понял, куда тебе надо запихнуть этот весь твой бред? – продышавшись интересуется он, и в голосе его чувствуется острое желание снять с моей черепушки скальп.

– Понял, – откликаюсь, без перерыва крутя на пальце кольцо автомобильного брелока, – только я не брежу, Егор. И запихивать себе ничего не буду. Я решил уволиться и не собираюсь менять это решений. У тебя два месяца до сентября есть, чтобы выбрать нового декана.

– Да ну! – саркастично комментирует мой пока еще друг эту мысль. – А кого, не подскажешь? Невзорова? Крымского? Астахову, прости господи?

Он, конечно, проверяет меня на прочность, пытается вызвать на диалог. Потому что вслух обозначать, что мою должность может занять кто-то из моих подчиненных – почти то же самое, что лапать за грудь красотку при её ревнивом муже.

Про то, что Васнецов – тот еще хрен с горы, мы говорить не будем. Оно и так понятно. И знает он, что работа в университете – она всегда была для души и амбиций, нравилось мне озарять темные головушки будущих строителей искрами знаний. И МСТУ мне нравился, сам в нем учился, еще до объединения. И ни за что бы его не бросил, слишком привязан.

Но сейчас на кону двухлетняя девчушка с глазами моей матери.

Которую я никогда не увижу, если останусь в Москве.

– Ставь Крымского. Он хоть и молодой да ранний, но компенсирует отсутствие опыта мозгами и инициативностью, – произношу, заставляя себя звучать спокойно.

– Он все развалит нахрен своими прожектами.

– Между прочим, это от его проектов у нас семьдесят процентов грантов было получено в прошлом году. С его подачи студенческий совет действительно что-то делать начал. Матвей справится.

С той стороны трубки замолкают. Васнецов удивлен, не может не быть удивлен, сам знает, что вот такая внезапная спонтанность – она мне не свойственна. Ну почти. Когда жизнь припирает меня к стенке, я готов на отчаянные решения. Даже на совершенно бредовые.

– Тебе предложили другую зарплату? Выше? Насколько? Ты ведь знаешь, что это обсуждаемо.

Знаю, знаю. Только я сейчас соглашусь на место учителя геометрии, лишь бы было не в Москве, а в Питере.

– Мы с Антонием решили сменить обстановку. Переезжаем.

– Не в Питер ли случайно? – в голосе Васнецова слышится ирония. Кажется, он подозревает, что я все-таки сорвался. Конечно, сколько коньяка вместе выпито, сколько костей заклятой моей Холере перемыто…

– Случайно в Питер, – хочу сказать равнодушно, получается по-мальчишески, с вызовом, – а что, это имеет какое-то принципиальное значение?

Хмыкает Васнецов так красноречиво, что в его уме, разумеется, присяжные уже определили мотив моего преступления.

Только…

Я ведь три года держался.

Неужели он и вправду думает, что я могу сорваться вот так просто?

– Позволено ли мне узнать причины этого твоего внезапного переезда? – покашливает Васнецов, явно пряча в кашле вербальный аналог фейспалма.

Это даже бесит.

– С чего бы, шеф? – насмешливо уточняю я. – Разве это является компентенцией начальства?

Даже если бы я сорвался из-за Холеры – что-то когда Васнецов поссорился с женой и она взяла чемодан и сына и уехала в отпуск в Сочи без него – этот рабочий конь и суток не пропахал, хотя именно отмена отпуска и стала причиной ссоры. Сел за баранку и уехал. Вернулся через три недели. И все три недели к телефону не подходил.

– Мне кажется, это является компетенцией друзей, Юл, – невозмутимо отбривает Егор, – и если я не прав, и мы с тобой не можем именоваться этим громким словом, то конечно, ты можешь промолчать.

Мне в глаза с темного вечернего неба смотрят три ярких звезды. Если чуть-чуть поднапрячь фантазию, я могу представить, что эти звезды светят со дна глазок маленькой хитрющей Карамельки.

Которая меня не знает.

И этого чертового Холериного женишка она через пару лет будет называть папой. Может быть, даже и не заподозрит, что он не имеет к её рождению никакого отношения.

И можно было бы оставить все как есть, но…

От этих мыслей почти трясет.

Не могу это принять.

И говорить это, делиться историей о моей неожиданно обретенной дочери я не хочу, мне жалко, даже с другом я не хочу сейчас это делить. Вот разберусь с этой историей, найду общий язык с Холерой, познакомлюсь, сближусь с малышкой, научится она меня хоть дядей для начала называть – тогда и будет время для разговоров.

– Я давно планировал, – беззастенчиво вру, – а тут удачный проект предложили.

– Настолько давно планировал, что ни разу и словом не обмолвился? – саркастично комментирует Егор.

– Сглазить не хотел.

– Ах, ты еще и суеверный, – ехидства в голосе Егора становится в два раза больше, – как много я о тебе не знаю, дружище!

– Во сколько я могу приехать завтра, чтобы ты подписал мое заявление?

Егор скептически молчит, явно не испытывая ни малейшего желания отвечать мне на этот вопрос.

– Приезжай с утра, – наконец произносит он, – разберемся с этим вопросом в сжатые сроки. Отпущу тебя без отработки, леший с тобой. Если уж так приспичило, что ты срываешься с места, значит, сильно тебя припекло.

– Ты даже не представляешь насколько…

– Юл?

– М? – спрашиваю находя взглядом собственное светящееся окошко.

– Я уже понял, что отговорить тебя не получится. И что объясняться ты не хочешь. Но все-таки, может, тебе помощь нужна?

Первым делом хочу его послать.

И вторым, честно говоря, тоже.

Потому что, ну чем он мне поможет, чемоданы перевезти? Квартиру сдать? Школу новую Антонию найти, и мне работу заодно?

Ночь плохо на меня влияет, подтормаживаю.

Когда яркая зарница гениальной мысли освещает сумрачную мою головушку, хочется орать от досады, что не озарило меня раньше.

– Вообще-то есть просьба, – неторопливо и в то же время настойчиво проговариваю я, – насчет человека на мое место. Хорошая рекомендация.

– Я чувствую подвох, – насмешливо комментирует Васнецов.

– И не зря, – откликаюсь я и называю фамилию.

Реакция на неё вызывает у Васнецова почти ту же яркую реакцию, что и новость о моем увольнении.

– Да брось, специалист-то он хороший, – возражаю я.

– Он-то хороший. А ты – Иуда, Ройх, – мрачно комментирует Васнецов и швыряет трубку.

Что ж…

Вот и посмотрим, насколько он мне друг.

В конце концов, если он не охмурит декана строительного факультета СПАТУ – то как мне занимать его место?

А если удастся – о, это будет достойная месть для Холеры. И не исключено, что приговор для меня. Потому что я… Уже отвык находиться к ней так близко!

Глава 11. Антоний

– Нет, меня не интересует газель через месяц. Нужно в конце недели. И объема в девять кубов у кузова недостаточно. Минимум двенадцать.

Слышу папин голос и невольно втягиваю голову в плечи. Если он говорит – значит, его уже разбудили. Если его разбудили – значит, скоро он придет и заберет планшет.

А я еще не закончил.

С другой стороны – паниковать рано. Папа говорит громко, слышно из спальни, и от неё до кухни близко, конечно, но… Раньше было близко. А сейчас у нас коробки, коробки, коробки… Чтобы между ними протиснуться, ему приходится идти не торопясь и боком. А не то все посыплется. Опять!

– Да, я в курсе, что у вас высокая занятость, – папа начинает говорить резче, а это значит, что те, кто его разбудил, его начинают бесить, – но разве не у вас на сайте есть возможность поставить галочку “срочный заказ”, чтобы водитель помог нам с переездом сверхурочно за двойную плату.

Голос громыхает и приближается. Слышу глухое шуршание и звуки ударов. Будто кто-то, пробираясь через наши “баррикады” – как их бабушка вчера назвала, – распихивает коробки в стороны пинками.

Высовываю язык от нетерпения и начинаю торопиться. Ба говорит, что “поспешишь – людей насмешишь”, но кто вообще сейчас серьезно слушает это старье?

Хочу успеть дорисовать до прихода папы. А то потом… Потом может и не даст. И сотрет ваще.

– Я вас понял, девушка, вам не нужны мои деньги, – раздраженно гаркает папа, появляясь на пороге кухни, – черт с вами, не буду вам их навязывать. Найду других дураков, кому они не помешают.

Бросает трубку, бросает телефон, брякая им об столешницу. Смотрит на меня.

– С добрым утром, Антоний.

– С добрым, па, – говорю восторженно и на всякий случай сдвигаюсь влево. Коробка от хлопьев вряд ли поможет скрыть спертый без спросу планшет, но… А вдруг проканает? – проблемы с машиной?

В любой непонятной ситуации главное сделать вид, что ничего особенного не происходит.

– Да, не хотят нас везти на этой неделе, – папа мрачно сводит брови.

– Так может, ну его, этот переезд? – вскидываюсь тут же.

Ну как можно упустить этот шанс?

Тем более, я… Не хочу никуда ехать. Тем более… К этой!

– Нет, братец, отступать нам некуда, – папа рассеянно качает головой, снова берет в руки телефон, крутит его между пальцами, – я уже уволился…

– А есть мы что будем? – хочу достучаться до его разума, но в последнее время с папой это почти не срабатывает. Мама говорила, что влюбленные всегда глупеют, и от того только противнее.

– В крайнем случае, ты съешь меня, как завещали нам наши предки, – фыркает папа и проходится ладонью по моим волосам, – ты молодой да сильный, сначала съешь меня, потом начнешь охотиться на других.

– Надоели твои шутки дурацкие, – бурчу мрачно, – лучше б мы тут остались. У тебя тут работа есть.

– Работа, – папа вздыхает как-то обреченно, – если бы от работы, Антоний, можно было убежать в другой город… Вчера уже звонили. У одного моего знакомого крыша у дома обвалилась. У нового. Надо переделывать. Они услышали, что мы переезжаем, и уже ждут меня. Даже задаток готовы внести. Так что с голоду мы с тобой не помрем, не боись.

Ну, блина!

Вот не мог этот папин знакомый месяц со своей крышей подождать! Может, без работы папа бы передумал?

– Та-а-ак! – как я и думал, долго прятать планшет не получается. Папа замечает и поднимает коробку, застукивая меня с поличным.

– Чего? – Я пытаюсь выглядеть невинно. А вдруг он решит, что разрешал мне планшет спросонья? Так бывало, между прочим.

– Слушай, юный хакер, – папа скрещивает руки на груди, – ты уже третий мой пинкод вскрываешь. Как?

– А чо они у тебя дурацкие такие? – бормочу, а сам расплываюсь в улыбке: – Мой день рождения, четыре цифры моего номера…

– Ну не ври, Антоний, – папа изобличающе качает головой, – вчера новый ставил. Не связанный с тобой.

– Ага, день, когда у той тетьки была эта её призе…станция.

– Презентация, – поправляет меня, а смотрит строго. Раньше так не смотрел. Все из-за этой! Все как теть Наташа говорила!

Я ведь папе не родной. А родных наделать – любой дурак сможет, не то что профессор. Это тоже теть Наташа говорила!

– Ну-ка, ну-ка, – пока я зеваю – папа забирает у меня планшет, – а это что за вольное творчество, братец?

– А чо? – нет никаких вариантов, кроме как начать защищаться. – Ей идут рога. И хвост. А усы не пошли, их я стер.

– И на этом спасибо, – папа рассматривает мой рисунок с очень странным лицом, – ты где фотку взял?

Увы, уклониться от ответа не получается. И даже сопения моего недовольного папа не понимает. Смотрит на меня пронизывающе, будто насквозь видит.

– В гугле нашел, – сознаюсь неохотно, – на флаере было написано Катя Диамант. Я в браузер забил и скачал оттуда.

– В поисковик, значит? – папин голос начинает звучать рассеянно. – И что, много было там фоток?

– Да не, – пожимаю плечами, – штук пять. Эта была удачная.

Честно говоря, даже немного обидно становится. Я эту картинку час рисовал. Горб там этой Ка-а-ате нарисовал. Крылья как у дракона. Рога как у лося. Вилы ей нарисовал громадные в руках. Думал, если нарисую, поставлю папе на рабочий стол, он будет почаще её видеть, разлюбит и переезжать передумает. А он… Будто и не испугался вовсе. Сам браузер открыл, сам в картинки зашел, пролистал их…

– Твою мать, – от его громкого возгласа вздрагиваю. В первую секунду кажется – на меня ругается, а потом понимаю – нет. Что-то он увидел в планшете такое, от чего у него глаза на лоб полезли.

– Чего там? – заглядываю в экран, но не успеваю ничего понять.

Что там написано про “рядом с домом” и фотка там какая-то… Не успеваю рассмотреть. Папа хватает планшет и уносится бегом, сшибив по пути три коробки. Судя по звукам – в спальню. Судя по совершенно особой мелодии – ноут включил.

Че-то я не понял…

Может, он все-таки передумал, с переездом?

Сползаю с табурета и пробираюсь к папе в комнату. Хочу убедиться в том, что победил. Правда странно мой план сработал, не через картинку, а через браузер, но черт знает этих взрослых – у них “все через одно место работает” – папины, между прочим, слова.

– Тоха, телефон принеси мне, – слышу на полпути и приходится возвращаться на кухню.

– Давай быстрее, – когда я наконец захожу в спальню, папа нетерпеливо сидит на укутанном в целофан компьютерном кресле и, удерживая ноутбук на коленях одной рукой, тянет ко мне вторую. За телефоном. Пока я огибаю стул так, чтобы заглянуть в экран ноута – он набирает номер.

– Доброе утро, Агния, – о, я знаю этот голос. Папа им с психологичкой разговаривал, когда хотел, чтобы она быстрее нам справку дала или отвязалась пораньше, – да-да, по поводу аренды квартиры на проспекте Володарского вам звоню. Еще не сдали? Чудесно! Русский, а что не слышно? Дети? Сын есть. Но он взрослый и умный, десять лет уже мужику. Да, я очень хочу посмотреть. Завтра? К одиннадцати? Хорошо, мы будем!

Он прощается и почему-то сгребает меня в охапку. Даже в воздух подбрасывает как мелкого.

– Какой же ты молодец, Антоний, – хвалит непонятно за что, – и потому что ты такой молодец – сегодня завтракаем пиццей.

Он забирает телефон и уходит на кухню. У него там менюшки из ближайших пиццерий, да и вайфай там лучше ловит.

А мне наконец удается заглянуть сначала в экран планшета, а потом – в ноут, который папа даже не подумал выключить.

Сначала нифига не понимаю.

На ноуте – открыта страница какого-то сайта с надписью “Аренда квартир в Петербурге”. На планшете – эта самая, из-за которой папа как с ума сошел.

Туда смотрю, сюда смотрю…

Раз пять смотреть приходится.

Только в конце замечаю, что на фотке эта типа “рядом с домом". И дом тот с какими-то совершенно дурацкими желтыми балконами.

И в том объявлении, что на ноуте открыто, тоже видны на фотке, в окно, эти самые желтые дурацкие балконы!

Да, блин! Не хочу я с этой рядом жить!

– Ну и какую мы пиццу будем? Грибную или четыре сыра?

Когда я захожу в кухню, папа сверлит взглядом меню так, будто еще чуть-чуть – и от бумаги кусок отгрызет, до того голодный.

Ничего не говорю. Потому что плевать же! И совсем не понятно, как папе об этом сказать. Потому что не хочу его расстраивать. Потому что надо быть хорошим, если я хочу, чтобы он и дальше меня любил. Мама говорила, я должен стараться.

– Эй, Антоний, – пока я молча закорячиваюсь обратно на дуракций табурет, папа отвешивает мне легкий щелбан, – что такое? Ты пиццы не хочешь?

– Хочу, – вздыхаю. От пиццы отказываются только придурки. После неё посуду мыть не надо.

– Тоха…

Я вообще-то очень не люблю, когда у папы такой голос становится. Тревожный, напряженный. В последний год он стал говорить так со мной постоянно. А я – не должен его тревожить. И неприятности ему нельзя доставлять.

– Переезд – это не страшно, Тох, – произносит папа, – и не навсегда. Если ты вырастешь и захочешь уехать куда-то еще?

– Мы что, надолго туда? Ба говорила, ну на год, на два…

– Так, – папа недовольно морщит нос, – и что еще ба сказала?

Опускаю глаза и начинаю пинать носком любимой собако-тапки ножку стола.

– Ну, Антоний, давай колись!

– Что ты перебесишься, – шепотом выдаю я ба. Не хотелось, но папа никогда не отстает в таких вопросах, – перебесишься и вернешься. Нет?

Папа молчит и зловеще постукивает по столу пальцами. Вот вроде и не я это придумал, ба сказала, но все равно хочется залезть под стол. И обнять колени.

– Малыш, я понимаю, что ты боишься…

– Я не малыш! – вскидываюсь.

– Я понимаю, что ты боишься, – папа терпеливо кивает, принимая мое замечание, – мы с тобой только-только наладили нашу жизнь. Но так не бывает, чтобы в жизни все было просто. Посмотри на это с другой стороны. В Питере мы точно будем очень далеко от твоей школы. И про мамину болезнь там никто не будет знать.

– Но будут же спрашивать…

– Не будут, если не дашь им времени на расспросы, – фыркает папа и покачивает головой, – переезд дело решенное, братец. Прости, что это так внезапно, но ничего уже не отменить.

– А если та тетя не согласится? – спрашиваю с безумной надеждой.

– Не согласится на что? – папа непонимающе поднимает брови. Взрослые иногда такие дураки – хоть не расти.

– Замуж выйти, – поясняю со вздохом. Все ж понятно, – ты говорил, что хочешь на ней жениться. А ба говорила, девочки не обязаны соглашаться.

Хоть бы, хоть бы не согласилась! Тогда мы вернемся в Москву, и все будет как раньше. Как было еще недавно!

– Я не говорил тебе, что переезжаем из-за неё.

Смотрю на него молча.

А нафига тут что-то говорить? Все ж понятно. Мама рассказывала, что так бывает, когда мужчина влюбляется – сходит с ума, творит безумные вещи. Мама рассказывала и всегда плакала, а я – не понимал почему. Впрочем, она часто плакала, с тех пор как заболела. Даже когда я её рисовал. Или не её. Иногда – ей даже рисунки были не нужны. Она просто тянула меня к себе, гладила по волосам, а потом у неё было мокрое лицо.

И мы оба делали вид, что ничего не происходит.

Снова папа стучит пальцами по столу. Снова у него это странное лицо. Вроде не сердитое, но такое… Сложное…

– Помнишь, я говорил тебе, что никогда тебя не брошу, Антоний?

Киваю.

– Почему я это говорил?

– Потому что… – зыркаю на него исподлобья, – ты мне папа.

– Да, – он кивает, – я тебе папа. Но видишь ли, так вышло… Там в Петербурге живет твоя сестренка. И она не знает, что я – её папа.

– Как? В смысле? Ты? Как сестренка?

– Она еще мелкая совсем, – папа улыбается как-то мягко, – она тебе понравится, Тох.

– Нет!

Я звучу громко, высоко, я очень хочу, чтобы он услышал меня. Чтобы понял, что я не хочу. Не хочу никакой сестренки!

– Антон, – папа, в отличие от меня, тон не повышает, только понижает.

– Нет! – кричу снова, спрыгиваю с табуретки. – Не хочу сестренку. Она мне не нужна.

Срываюсь с места, бегу куда ноги ведут, а ведут они – в папину комнату. Потому что в моей спрятаться некуда, все свободные места завалены коробками. Зато тут можно забиться за стену из коробок в углу, скукожиться в комок, стать как можно незаметнее.

И хочется орать, хочется бить по полу руками и ногами, но это для малолеток, я к зеркалу после такого позора не подойду.

Сестренка…

Никакая она не сестренка мне!

Сестренка – это когда от мамы с папой!

А я…

Но у меня же, получается, папа-то общий…

Надолго ли…

Он будет любить сестренку. Она маленькая, миленькая – вон он как улыбался, пока про неё говорил. Она родная ему, в конце концов. А я? А я?!!

Глава 12. Юлий

– Антоха! Ну, сколько можно!

От звучания моего голоса Антоний только сильнее забивается под одеяло и накрывается сверху подушкой. А ведь я уже третий раз захожу, чтобы поднять его с постели. Уже все дозволимые сроки подъема мы провалялись. Остались только «пипец, опаздываем, будем запрыгивать в вагон на ходу».

– Не хочу-у-у, – хнычет он и даже имеет дерзость отмахиваться от меня и руками, и ногами, – не хочу, не хочу, не хочу…

– Ага, понимаю, пять утра – это охренеть как рано для подъема, но мы обещали приехать и посмотреть квартиру.

– Это ты обеща-а-а-ал!

– Ну, хватит!

Моя жестокая расправа начинается со сдернутого одеяла. Лишенный его теплой защиты Антон скукоживается в комок и вцепляется в подушку клещом. Битва за неё занимает еще пять минут бесценного времени.

– А-а-а…

Оказавшись закинутым на плечо Антон проявляет просто удивительный бойцовский дух для человека, который неделю назад двух слов в кабинете психолога сказать не хотел. Молотит меня по спине кулачонками.

– Антоний, больно же!

Удары у моего патриция не сильные, но кулаки-то острые. Он в принципе может просто пальцами под ребра надавить, уже будет болевой прием. Спохватившись, что занесло его, Антон все-таки утихает, но пыхтит всю дорогу до ванной комнаты. А когда я зачерпываю горсть холодной воды под краном и прохожусь ладонью по кислой физиономии сына – почти взрывается.

– Я сам могу умыться!

– Дерзай, – я задираю руки к потолку, – только живее. И зубы почистить не забудь.

– Забуду, – мстительно бурчит Антон, отворачиваясь к зеркалу.

– Ну, значит, после просмотра квартиры заглянем к стоматологу, что ли!

Вижу, как передергиваются неприязненно плечики сына. Стоматологов он натурально ненавидит, иногда кажется – проще его к ним спящим доставлять.

Я побеждаю, но… Это в принципе спорно. Жужжание электрической зубной щетки доносится из ванной, только когда я дверь этой самой ванной закрываю.

Выходит Антоний недовольный своим поражением, дышит на меня мятным духом пасты с отчетливым желанием испепелить.

– Одеться помочь? – поддеваю я, указывая подбородком на стул с уже подготовленной одеждой.

– Я сам! – он шипит сквозь зубы, обиженный мой котище. Была бы шерсть на загривке – раздулся бы в огромный шар и не сдуваясь вот так бы и оделся, резкими рваными движениями.

– Все, погнали, завтракать в поезде будем.

И снова действие и противодействие. Я подталкиваю Антона к дверям, он – едва волочет ноги. А у самых дверей и вовсе вырывается и уносится в свою комнату, громко хлопая дверью.

– Антон, – окликаю я сына, – мы вчера говорили. Не получится просто саботировать. Так просто нельзя. Ты ведь сам хотел со мной поехать. Мы можем еще позвонить бабушке.

– Да иду я, иду.

Мрачный Антон открывает дверь звучным пинком. Ничего почти не изменилось – та же футболка в полоску, те же же джинсы на его кузнечьих коленках. Только сверток в руках появился – что-то громоздкое, угловатое, завернутое в голубую Антохину ветровку.

– Это что?

– Надо, – Антон зыркает на меня исподлобья, – это мамино.

Мамино. Что ж, уже утешенье. Вера была консерватором в плане игрушек, и точно не завещала сыну коллекцию ножей. Конечно, были среди её вещей, оставшихся у Антона, и те, которые нельзя было назвать игрушками, но… Опасных точно не было.

Я бросаю взгляд на часы и раздраженно кривлюсь.

Чтобы успеть на ближайший Сапсан, мне срочно нужно освоить телепортацию. А в распоряжении только машина.

В машине Антоний молчит. Драматично сидит, драматично обнимает свой сверток, совершенно душераздирающе смотрит в окно. Во время посадки так скорбно смотрит на поезд, будто это прямой рейс в преисподнюю.

– Надо было все-таки оставить тебя с бабушкой, – вздыхаю, и тут же получаю косой обвиняющий взгляд из-под светлой челки. И в руку мою Антон тут же вцепляется клещом. Будто боится, что я прямо сейчас буду реализовывать свою мысль.

Ох, черт.

Пожалуй, “будто” тут совершенно неуместно. Кажется, именно этого Антон и боится. Что уеду в Питер, встречу там дочку и не вернусь за ним.

– Ну-ка иди сюда.

Подхватываю его под колени.

Антон инстинктивно хватается за мою шею, а потом напуганно округляет глаза.

– Я сам могу…

– Можешь, – соглашаюсь, перехватывая его чуть поудобнее, – но ты же не можешь запретить мне брать тебя на руки. Я же твой папа. У меня, между прочим, тоже права есть. По родительскому кодексу Российской Федерации.

Тоха держит меня, пожалуй, слишком крепко, хрень эта – у него под курткой острым углом царапает мне межреберье, да и в коридоре вагонном не сказать чтоб уж было очень просторно во время посадки.

Но я молодец – я справляюсь с миссией. Добираюсь до наших мест, падаю на свое кресло, не ссаживая Антона. Он неловко елозит у меня на коленях – очевидно, слезать ему не очень хочется. Хоть и “я взрослый, мне не солидно”.

– Сиди, если удобно, – ворчу, чуть крепче его обнимая, – согреешь мои старые кости.

– Пфы, – смешок все-таки продирается наружу сквозь весь Антохин унылый скептицизм, – ты не старый совсем.

– Древний совсем. На труху разваливаюсь, – жалуюсь я и пытаюсь нащупать ревматизм, – хотя мне нравится твой настрой. Рассказывай об этом каждой встречной тете. Может, какая-нибудь послушает тебя и сжалится надо мной?

– Пфы, – на этот раз Антоний фыркает с презрением. Мелкий мой балбес!

Снова ерзает.

– Па…

Голос звучит как-то ну очень странно. И неприязненно, и с интересом..

– Ты б поспал, братец, – советую я, – ты же наверняка не выспался.

“Выспался, фи! – снова презрительно морщится этот упрямый нос: Сон – это для слабаков!”

– Поспи, – повторяю я, – впереди у нас долгий день. И если так задуматься – это наше первое путешествие.

– Ага, – Антон болезненно кривится, – к Кате этой… Ты обещал, что съездим на море.

– Чтоб ты понимал, море в Питере тоже есть, – замечаю я и щелкаю сына по носу, – и что за тон? Разве она тебе на хвост наступила?

Она – вместо Холеры на язык ложится неохотно, но все-таки. Для меня это прозвище привычно, но это мой диагноз, Антохе знать его ни к чему.

– Не наступила, – ревниво бормочет Антон и бодает меня в шею, – просто она мне не нравится.

– Если ты дашь ей шанс – сделаешь мне большое одолжение, – крепче сжимаю пальцы на остром его плечишке, – ты не представляешь, насколько это важно.

Фырчит, возится, звучно так пыхтит мой маленький паровоз. Вот его бы во главе поезда поставить – не за четыре, а за два часа мы б до Питера домчали.

Постепенно дыхание Антона на моем плече становится ровнее. Все-таки сон его сморил. И нервы.

– Вы не могли бы?..

Невербалика великая вещь.

Наш с Тохой попутчик – широкоплечий носатый мужик, хоть и заткнул уши наушниками сразу как занял свое место, но заметил мой неловкий жест и вытянутую в сторону руку. Подает тонкое одеяло из соседнего кресла.

Накидывая его на Антона, я задеваю пальцами угол, закрытый тонкой тканью. Смотрю, как крепко мальчишеские ручонки обнимают это нечто, прямоугольное, громоздкое, явно неудобное…

Оставляю как есть.

Тоха спит чутко, потяну чуть-чуть этот сверток – и он проснется, поймет, что я лезу в его личное. Хоть и хочется, конечно, посмотреть, с чем он там не смог расстаться в этом нашем путешествии. Ужасно хочется. Да и врезается эта хрень в кожу по-прежнему неприятно. Зато Антоха спит. И сопит мне в плечо так доверчиво.

Я уже не в первый раз оказываюсь побежден этим сопением.

Три года назад, сидя почти так же, но не в поезде, а в больнице, когда измотанный истерикой и страхом за маму семилетний мальчишка заснул у меня на руках на скамейке у реанимации я… не смог поговорить с Холерой.

Пожалел, не захотел его будить, не догадывался даже, что после буду сам лезть на стену, потому что когда я найду время – абонент Холера уже не будет найден в базе данных мобильных операторов.

И самой её больше не будет.

А мальчишка вот этот вот останется. И подслушает разговор мой с лечащим врачом, не послушав моих требований подождать в коридоре. Про то, что курс терапии у Веры не первый, что надежды, конечно, есть, они всегда есть, но…

Но!

Только когда неизвестно каким образом прошмыгнувший в кабинет онколога пацан выпадет из шкафа, мы поймем, насколько фатальным было это “но”.

Этот день был тяжелым, очень тяжелым. И закончился он тем самым вопросом, что навсегда разделил мою жизнь на “до” и “после”.

“А что со мной будет, когда мама умрет?”

Он говорил, не “если”. Он говорил “когда”! Уже это внушало ужас. И мы врали тогда, вместе с врачом, на два голоса врали, что малыш ошибся, неправильно понял, что с мамой его все будет в порядке, а он молчал и смотрел прямо на меня. И вопрос висел в воздухе, висел и жег меня будто каленый прут.

Потому что мы в ответе за тех кого приручили.

А я этого пацана приручал, два года до Холеры – играл с ним на выходных, собирал пазлы, уроки с ним учил, даже по вечерам с ним оставался, когда Вера выходила в смену. Намеренья ведь были серьезные…

Слова “Я тебя не оставлю!” прозвучали тогда как-то сами.

Прозвучали и закрыли для меня все пути к отступлению. Я не мог предать доверие этого мальчонки.

Хотя будем честны – я надеялся, что мне удастся свести ущерб к минимуму. Что случится чудо, и Холера поймет…

Ну ладно, может, и не надеялся я, что она поймет.

Я даже почти боялся, что она, в конце концов, поставит меня перед выбором – или она, или Антон. Потому что совсем не был уверен, что смогу сделать действительно верный выбор.

В конечном итоге сложилось как сложилось.

Правда ущерб оказывается все равно больше ожидаемого.

Получается, потерял я не только Холеру. Потерял и мелкое сладкое сокровище, о котором обидчивая девчонка даже не подумала мне сказать.

Антон на моем плече судорожно вздыхает, и я осторожно поправляю сползающее одеяло.

Ничего, прорвемся. Хочет Холера или нет, но я буду участвовать в жизни дочери.

Глава 13. Катя

Про то, что день будет паршивый с самого утра, можно понять по самым первым его симптомчикам. Когда в девять утра звонят из забронированного для свадьбы ресторана и виноватым голосом извиняются, рассказывают об ошибке заспанной мне и снимают бронь без лишних объяснений – это уже даже не звоночек. Это удар колокольного набата над самым ухом.

Поделиться трындецом все равно не с кем – Кир уехал на три дня в Ростов, у него там назрел новый контракт, и упускать его нельзя ни в коем случае, мама – на плановом обследовании до конца недели, свадебный организатор с таким подходящим именем Любовь – не поднимет трубку раньше одиннадцати.

То, что я умудряюсь запороть простейшую варку яиц пашот после этого – это скорее следствие, нежели продолжение неприятностей. Просто когда раскалываю яйцо в миску – мечтаю дать в глаз тому мажору, что перекупил для своей пьянки наш с Киром банкетный зал. Желток расплывается. Пашот из этого яйца уже не выйдет! Смысл его в том, что желток заваривается внутри белка, а болтушка – это скорее для яичницы.

В сердцах бросаю ножик на столешницу, и на это бряканье спустя минуту с деловитым топаньем приносится на кухню последнее существо в мире, которое и не дает мне сдохнуть от одиночества!

– Минтики? – спрашивает моя бдительная птичка и сама залезает в шкафчик кухонный за кастрюлькой для теста.

Судя по тому, что глазки у неё не заспанные, и попа уже даже в шортиках – Каро проснулась раньше, просто чего-то потихоньку куролесила у себя в комнате, пользуясь отсутствием бабушки.

Обещаю себе, что раньше обеда в детскую не пойду.

В прошлый раз это была расписанная бабушкиной помадой стена, что это будет сейчас – заранее боюсь расстраиваться.

– Минтики? – повторяет Каро настойчиво и вытягивает из шкафчика самую большую кастрюлю.

Конечно, я планировала совсем другой завтрак, никакие не блины, но настроение медленно, но верно скатывается в минуса, а Карамелька – любимое мое лекарство от любой депрессии. И готовить с ней я люблю, пусть и в нашем кулинарном арсенале всего два совместных блюда: блинчики и соленое тесто для лепки.

Это пока их всего два! Моя девочка очень быстро растет.

Карамелька – работает безотказно. Боевая и радостная она приплясывает на табуретке у столешницы и размахивает во все стороны венчиком.

– Минтики, минтики, будем готовить минтики…

– Будем, будем, – откликаюсь я, сливая яйца, которым и так сегодня не повезло, в кастрюльку для теста, – если Карамелька не накормит маму, то мама умрет с голоду. Это хорошо?

– Неть! – звонко заявляет Каро и устраивает неслучившейся яичнице настоящую бойню.

Худо-бедно, но её настроение подталкивает мое в сторону поверхности. Правда когда я осознаю, что ко всему длинному перечню сегодняшних дел прибавляется еще и поиск нового ресторана для торжества – хочется снова вернуться под одеялко и захныкать.

Хочу обратно в отпуск. Который вроде кончился неделю назад, но кажется – мы уже целую вечность назад вернулись из Москвы.

– Мама, – Каро тянет меня за подол и просится на руки. Последний блин на сковородке пытается подгореть и испортить мне статистику. Блину я выписываю облом в его коварных планах, а Каро – крепкие обнимашки.

Когда она вот так звонко чмокает меня в щеку и обнимает за шею теплыми своими ручонками, я готова простить миру абсолютно любую выходку. Даже теоретическое существование Юлия Владимировича Ройха где-то в поле координат.

Пусть живет там. С сыном и воспоминаниями о семейном счастье. Может быть, когда-нибудь и Антону улыбнется счастье, и ему Юлий Владимирович найдет толковую мачеху.

Буду рада за них.

Буду, я сказала!

Мы с Каро выходим в половине одиннадцатого, застаем на лестничной клетке нашу соседку. Агнию мы видим крайне редко, пару раз в месяц, когда она водит к себе новых жильцов.

Водить-то она их водит, но до сей поры святая святых – личная квартира Агнии, освободившаяся после того, как сама наша соседка съехалась с кавалером, так и оставалась нетронутой. Было у меня подозрение, что Агния подсознательно не хочет ничего никому сдавать, хочет сохранить за собой этот островок для жизни самодостаточной и независимой женщины, но вот сегодня вид у неё уж очень решительный.

– Я надеюсь, ты не гастарбайтерам решила квартиру сдать? – иронично замечаю я и приналегаю на дверь. Замок давно заедает, и надо бы уже давно вызвать мастера, но Кир ревниво заявляет, что если к моим дверям подойдет с отверткой хоть один хрен – то от этой отвертки ему и предстоит погибнуть. А сам он все никак не найдет времени.

Наверное, и не найдет, пока не съедемся. Есть у меня ощущение, что эта свинская рожа добивается именно этого!

– Да вроде нет, не гастарбайтерам, – Агния неловко ведет пальцами по длинной светлой челке, зачесывая её за ухо, – не настолько ты мне не нравишься, Катерина. Мужик будет. С сыном.

Мужик.

Я бы предпочла какую-нибудь мать-одиночку, разумеется, но к женщинам арендаторы почему-то относятся подозрительнее. Может, думают, что родившая однажды – родит и еще раза три, и следующие три троглодита точно надругаются над святая святых – той самой снимаемой квартирой. А мужик рожать не может.

Зато может буянить, долбать мозг и игнорировать график уборки лестничной клетки.

– Может, все-таки передумаешь? – с легкой надеждой спрашиваю я. – Ты же не хотела с детьми.

– Не, – Агния покачивает головой, – я уволилась, мне сейчас деньги нужны. Так что пусть въезжают, там один пацан на десять лет, разрисует мне обои – сами переклеивать будут.

Печальная новость.

Впрочем, я еще даже не представляю насколько сильно!

Путь от дома до детской поликлиники мы с Карамелью проходим пешком. Ну и пусть, он долгий, Кара любит пешие прогулки. И к тете врачу, у которой в кабинете шикарный мурчащий динозавр, она ходит с большим удовольствием.

Был у нас с Каро эпизод в жизни, когда она бредила этим динозавром. Настолько, что спать без него двое суток отказывалась. Любовь с первого взгляда в нашем исполнении неизбежно оказывалась совершенно невыносимой.

Я решилась на жертвы, я пошла к нашему терапевту и предложила назвать цену, за которую она продаст мне мой сон по расписанию. Белла Аскольдовна – мужественная женщина, живущая с именем волшебной маньячки из Гарри Поттера, подаренного ей не менее маньячной матерью, сделала совершенно удивительную вещь. Каким-то удивительным чудом она объяснила Каролинке, что динозаврик этот – не простой, а волшебный. И если его убрать из кабинета доктора Беллы – то деточки, которые к ней приходят, будут болеть сильнее. Что на самом-то деле Доктор Динозаврик тоже очень хочет жить у Карамельки, но долг ему важнее.

У меня не было понимания, как эти волшебные слова сработали.

Факт оставался фактом, Карамельке нельзя было говорить «мы идем на прививку». Карамельке надо было говорить «мы идем к Доктору Динозаврику», и вот как сегодня она подскакивала в самую рань и даже сама одевалась «для свидания». И неслась к Доктору Динозаврику с такой прытью, что меня, старую тетку предтридцатилетнего возраста молодой да резвой крохе приходилось тянуть за собой на буксире.

– Ну что, хорошо отдохнули? – лукаво спрашивает Белла Аскольдовна, когда мы появляемся на её пороге. Про поездку в Москву она знает, я ей жаловалась, что издательство совсем потеряло совесть и не хочет отпускать меня в отпуск раньше завершения промо-компании свежеизданной книжки.

– Ну, если считать за отдых смену обстановки – да, прекрасно, – вздыхаю и ловлю Каро, которая уже полезла на лесенку, чтобы достать любимую игрушку с полки. – Конфетка, ты забыла порядок? Сначала тетя врач тебя посмотрит, потом Доктор Дино.

– Хочу Дино! – Карамелька надувается, но со стульчика перед Беллой Аскольдовной все-таки не слезает.

– У Доктора Дино нет ложечки, мадмуазель Каролина, – смеется Белла и вытягивает из свежевскрытой упаковки блестящий инструмент, – ну-ка, посмотри сюда. А буквы мы с тобой учили, помнишь? Какие помнишь?

– А!

Каро щедра на восторги и на буквы. Чтобы поглядеть на её гланды, совсем необязательно даже язычок придавливать.

Правда и после дурацкого укола она дуется на нас с доктором Беллой целых пять минут, отгородившись от нас Доктором Дино и покачивая его из стороны в сторону. Где-то там внутри игрушки перекатывается шарик, изображающий мурчание. И почему вот такие игрушки не производятся на массе, вместо всех этих электронных болтунов?

– Может подняться температура, – предупреждает меня Белла перед уходом.

– Сегодня?

– До пятницы. Держите наготове Нурофен с Супрастином. Препарат комбинированный, аллергичный.

Нельзя такие вещи говорить мнительной молодой яжматери. Я не успеваю выйти из поликлиники, но уже начинаю выискивать у Каро признаки недомогания. А она не хочет, чтобы мама держала её на руках и щупала лоб. Каро хочет пулей нестись вперед, реактивным мячиком, так, чтобы прохожие во все стороны отскакивали словно кегли.

Потому что там, у дома – распрекраснейшая качель, конечно же. И сейчас летним утром её можно успеть занять, до того как всякие двенадцатилетние зануды припрутся.

– Кара, не раскачивайся так сильно, – окликаю я дочь, останавливаясь у скамейки, чтобы отдышаться. Чтобы не отстать от Карамельки, от поликлиники пришлось нестись вприпрыжку.

– Надо же, – голос сзади и слева, из угла двора, звучит настолько неожиданно, что сердце у меня в груди резко подскакивает, – три года не виделись. Тебя совсем не узнать, Иванова.

– А ты… – перевожу дыхание, нахожу взглядом парня, что, заговорив со мной, поднялся со скамейки за кустом, – а ты все такой же придурок, Илья!

– Ц-ц-ц, – Герасимов неторопливо рулит в мою сторону, цокая вальяжно языком, – кажется, никто не учил тебя, Катюха, как правильно встречать старых друзей после долгой разлуки.

– Разлуки? С тобой? – повторяю я насмешливо. – Побойся бога, Илья, три года – как три дня, повторите срок разлуки, пожалуйста. Да и давно ли мы с тобой друзья? В твоем топе подруг Капустиной какое я место с конца занимала? Предпоследнее?

– На порог я тебя пускал, – хладнокровно роняет Герасимов, останавливаясь в трех шагах от меня. На его лице вроде как доброжелательное выражение, но до чего же оно меня напрягает.

– Какая честь, – саркастично округляю я глаза, – господин Илья Герасимов позволял мне свиданки с лучшей подругой. Поклон тебе в ноги. Извини, но к себе в гости я тебя приглашать не стану. Не была готова, не прибралась, шнурки парадные не погладила.

Вот такая вот отповедь, да…

На самом деле, во время бодрой дружбы с Капустиной я Илью старалась избегать.

Аньку он обожал, люто и почти фанатично. Двоим нашим одногрупникам не повезло – они пробовали заигрывать с Анькой, и Герасимов стал этим заигрываниям случайным свидетелем.

Как больно может бить хоккеист, если не церемонится – они потом рассказывали долго, много и обстоятельно.

Но были у этой страсти и темные стороны.

Так, например, практически на все тусовки мы с Анькой ходили «по секрету». Под прикрытием совместных ночевок, или когда Илья уезжал на сборы или на выездные матчи.

При нем максимум совместного досуга был – допереться до Пятерочки, чтобы купить приличное вино, для алкокиносеанса на их с Герасимовым квартире.

Илья требовал… Приличного поведения. Почему он требовал его с тусовщицы Капустиной, которая посреди шумного клубного зала, кажется, только и чувствовала себя в безопасности – мне всегда было интересно, но Анька ему это позволяла. Может, чувствовала себя виноватой за пресловутую сфальсифицированную девственность, может, и вправду он был настолько хорош в постели, кто ж их разберет…

– Твоя? – Герасимов переводит взгляд на раскачивающуюся на качели Карамельку, и до того мне не нравится то, как именно он смотрит на мою малышку, мороз продирает.

Сама не знаю даже, чего боюсь, но одно знаю точно – только моя интуиция зачастую спасала меня от пьяных мудил, что шастали вокруг стрип-клуба, в котором я работала.

Сколько раз приходилось ныкаться после смены за мусорными баками в подворотнях, ожидая, пока приглядевшая меня пьянь решит, что я зашла в дом, и свалит…

– Моя, – говорю отстраненно, стараясь не выдавать этот свой страх, – а что, так удивительно?

– Да нет, почему… – он старается, изо всех сил старается казаться мирным… Но именно это его старание и заставляет меня второй раз за пять минут посмотреть на часы, изображая страшную занятость.

– А папаша где у неё?

Вот вроде такой никчемный, абсолютно нейтральный вопрос…

Но почему-то абсолютно нереально оказывается на него честно ответить.

– Дома сейчас. Видеозвонок у него. Вышли, чтобы не мешать. Думаю, как раз закончил. Надо уже к нему идти, а то беспокоиться будет…

Самое паршивое в этой истории – это реакция Каро. У неё святое право – двадцать минут на качелях после каждой прививки. Так всегда было, и то, что сейчас я досрочно останавливаю её качель и вопреки цепким пальчикам отдираю дочь от её любимого аттракциона – дает Каро право на внеплановый скандал.

Мама с ума сошла?

Мама с ума сошла!

Надо срочно до неё донести свет истины!

А то, что маму почти трясет, потому что приходится пальцы Каро буквально отрывать силой, и все это время Герасимов за моей спиной стоит, не двигается с места и молча наблюдает…

Нет, об этом мы моей птичке говорить не будем.

– А папаша у вас прям зверь? Если мелкая покачается малясь – ноги тебе оторвет, конечно же? – в этот раз в голосе Ильи начинает вдруг проступать ранее скрытая издевка.

И это откровение прожигает меня насквозь.

Он понимает, что я бегу.

А если понимает – значит, не такие уж мои страхи и надуманные на ровном месте…

– И мне, и тебе, и… – ищу взглядом хоть кого-нибудь, в конце концов, Питер, белый летний день, кто-то да должен оказаться рядом.

К моему разочарованию, не находится даже дворника…

Ну, а чего я хотела, обеденное время, рабочая неделя, все кто есть – все жрут сейчас. Да и двор у нас – не самый уютный, скажем честно, чтобы тут время сейчас коротать.

– И?.. – еще более издевательски уточняет Герасимов и снова ползет по моей спине струйка холодного пота в этот жаркий день.

– И всем, кто под горячую руку попадется.

У меня наконец получается разлучить Каро и качели и, удерживая недовольное, страстно молотящее по воздуху руками и ногами оручее чудовище, я шагаю в сторону подъезда.

– До свидания, – дежурно прощаюсь, а сама стараюсь под шумок поисков ключей разыскать в сумочке любимый шокер. Рыться приходится одной рукой, и вот сегодня Фортуна оказывается вообще не на моей стороне. Шокер упрямо не желает находиться.

– Тркях, – печально ахает цепочка, на которой держится моя сумка, и лопается на звенья от чьего-то бесцеремонного рывка назад.

Сумка летит в кусты. Сама я – взвизгиваю, потому что после расправы над сумкой Герасимов сгребает уже меня, и не за что-нибудь, а за волосы. Дергает назад, стягивая со второй ступеньки крыльца.

– Отпусти мелкую, Катя, – уже не прячась, шипит мне на ухо с такой угрозой, что я как-то сама разжимаю руки. Помню старое правило – с террористами лучше не спорить…

Кто знает, на чем психопаты захотят сорвать злость.

Или на ком…

– Вот так, умница, – Герасимов упивается своей властью, а я коленом пытаюсь отодвинуть Каро из зоны его легкого доступа. К сожалению, снова работает закон сохранения кармы. Каро, ожидавшая от меня долгого сопротивления её гневу, очень удивилась оказаться на свободе вот так быстро. И так крепко хватает меня за ногу – поди-ка отпихни её…

Пытаюсь двинуть придурка локтем в печень – снова крах. Ловит за руку и заламывает её. Пока не до предела, но все-таки очень неприятно – я не ору от боли, только чтобы не напугать дочь.

– Я спрошу только один раз, курица, – тихо рычит Герасимов, – где сейчас прячется эта овца, которой ты промыла мозги.

– Я не понимаю…

– Не врать, – Герасимов встряхивает меня так грубо – я чуть не сшибаю Каро бедром на асфальт, – вы неделю назад виделись. Ты ей херни своей блядской натрепала, и она решила меня кинуть. Где она?

– Я не…

Я не успеваю повторить, что я ничерта не понимаю. Звонко пищит домофон, открывая дверь, и Герасимов дергается, разворачиваясь со мной вместе в ту сторону.

Немая сцена – я впиваюсь отчаянным взглядом в выходящего, и почему-то… Вижу самого последнего человека, которого бы хотела сейчас увидеть.

Секунду, две, Ройх оторопело взирает на происходящее, а потом сужает глаза и шагает вперед. В эту же секунду я получаю тычок под копчик и оказываюсь на свободе.

Первым делом – хватаю в охапку Каролинку, стискиваю отчаянно свое сокровище, слушаю её писк, чтобы лишний раз убедиться – в порядке, в порядке, отделалась легким испугом, и только потом, сквозь гулкий стук в ушах разбираю голос Ройха:

– Что-то я не понимаю, Холера. Твой шокер – он что, только на меня срабатывает?

Глава 14. Катя

Может быть… Может быть, это сон? Паршивый, липкий, бредовый…

Ну а как может быть иначе? Как мог меня найти парень бывшей подружки? Как сюда мог попасть он?

Конечно, сон! Вот сейчас я разомкну ресницы и окажется, что я просто забыла проветрить комнату, слишком долго работала до ночи, и все что реально по-настоящему – это Карамелька, хнычущая у меня над ухом…

Меньше надо писать про убийц и психопатов, Катя!

– Холера… – будто издевка над моими мыслями – голос Ройха окликает меня. И снова, как собаку, этим идиотским, ненавистным мне прозвищем! Интересно, жене он тоже свою личную кличку выписал или я у него такая особенная?

Выпрямляюсь, хотя нет, взвиваюсь, воспаряю вверх на реактивной силе моей ярости.

Может быть, от силы моего гнева сгинет этот чертов мираж?

Нет.

Стоит в двух шагах. Взглядом озабоченным меня сверлит.

– Мама, хочу на ножки, – Каро на моих руках дрыгается, трепыхается, пытаясь привлечь мое внимание.

Я спохватываюсь, что действительно – и держу её слишком долго, да и обнимаю, пожалуй, слишком сильно.

Оглядываюсь. Герасимова нет на горизонте. Вообще нет, будто он мне привиделся! Будто я сама себя оттаскала за волосы, и рука у меня ноет, просто… ну потому что!

Вот только чувство опасности все равно не отпускает. Я знаю почему – проблема в стоящем рядом мужчине, и это очень не рациональная эмоция.

Дали бы мне волю – прямо сейчас телепортировалась бы в свою квартиру на одиннадцатом этаже и не вылезала бы из неё до тех самых пор, пока этот слет придурков из моего прошлого не закончится. А то у меня уже натурально подозрение, что сейчас Вовчик из кустов вылезет. И Костров выскочит откуда-нибудь из-за тачки, чтобы окончательно доконать.

Каро тянется в сторону качелей, но я… я не согласна отпускать её от себя сейчас и на пару метров. Но как же кстати находится в кармане обломанный кусок мела… Как хорошо, что сейчас лето и этот мел во всех карманах у меня валяется. И даже стирки переживает…

Пальцы, держащие кусочек, мелко дрожат. А ноги – ватные, отказываются двигаться с места. И в голове гудит. Шок, просто шок, но как же противно его испытывать…

– Вы в порядке? – тихо спрашивает Ройх, все той же неподвижной статуей стоящий рядом.

– Нет! – рявкаю я, хоть и отчасти понимаю, что гнев не по адресу – Герасимов сбежал, как только запахло паленым, хитровыдуманный мудак. – Я не в порядке. Как я могу быть в порядке? Этот урод…

Накатывает…

Истерика вышибает из меня слезы, будто приклад с размаху впечатывая мне в спину.

И меньше всего я хочу плакать сейчас – при дочери, при Ройхе, посреди улицы, но железных людей не бывает. Ломаюсь и я.

– Катя…

– Нет! – рычу я, невзирая на потоки слез, хлещущие из глаз. Шарахаюсь подальше от мужчины, инстинктивно протянувшего ко мне руки.

Каро, только-только сосредоточившаяся на какой-то кривулине на асфальте, поднимает на меня голову, смотрит встревожено.

– Все хорошо, зайка, – шепчу и выдавливаю из себя кривую и неубедительную улыбку. Спасает только что ребенок – это ребенок. Мама сказала, что все хорошо, мама пытается улыбаться. Рисуем дальше…

Дадим маме пару секунд мысленно плюнуть ядом.

Тянулся он ко мне! Успокоить он меня хотел!

Да только нахрен мне не нужны его успокоения. Сейчас уже нет. Три года назад – возможно. Сейчас – пусть в аду сгорит до хрустящей корочки, не жалко.

Сама успокоюсь!

– Что ты здесь делаешь? – шиплю я, отказываясь от рыка, чтобы не пугать Карамельку.

Впрочем Ройха эта моя злость не впечатляет особо. Он не двигается с места, чтобы исчезнуть, не ведет и бровью, чтобы выразить свое сожаление, просто – пожимает плечами.

– Теперь я тут живу.

Кажется, никто не передавал сегодня землетрясений. Только у меня, ошалевшей от ужаса, земля под ногами пустилась плясать канкан.

– Как это «здесь»? Что значит живешь?

Ройх смотрит на меня, я все жду, когда уже на лице его проступит фирменная его надменность высокомерная. Вопросы-то самые идиотские. Только бери и высмеивай.

– Мы решили переехать, – говорит так ровно, будто и не было неделю назад встречи в Москве. Двух его горячих соитий с моим шокером – тоже не было.

– Зачем? – вырывается из моей груди откровенное.

Я не вижу тому причин. Если три года назад он не нашел у себя ресурсов и возможностей ни забрать меня из полиции, ни найти после публикации компромата, то зачем ему приезжать ко мне после?

Как вообще можно объяснить его присутствие в моем городе, в моем районе, в моем доме?

Мы очень долго смотрим друг на дружку. И снова у меня ощущение, будто я выливаю жидкую сталь моего раскаленного гнева на его голову. На его ледяную голову, которая совершенно не думает таять.

Ройх опускает глаза. На Каро опускает глаза. На мою Карамельку смотрит в упор, будто обвиняя её в своем присутствии.

– Нет! – Я встаю между ними быстрее, чем успеваю сообразить. Яростной силы во мне столько, что я толкаю мужчину в грудь обеими ладонями, – нет, нет и нет! Ты не подойдешь к моей дочери.

– К нашей.

Он мог бы устоять, но позволяет мне себя оттолкнуть, делает шаг назад, уступает – но всего лишь вот этот вот полушаг. Пядь земли. Мизерная уступочка.

– У нас с тобой нет ничего на-а-ашего, – презрительно тяну последнее слово, – к моему бесконечному счастью – нет.

– Ты ошибаешься.

Он говорит спокойно, коротко, и это… Это безмерно бесит! Еще больше, чем я уже бешусь.

Когда я это осознаю, осознаю на самом деле и то, как плохи мои дела. Потому что я должна злиться не на Ройха, на него мне должно быть плевать, а вот это вот все на «плевать» не похоже ни в анфас, ни в профиль, ни в ракурсе на «три четверти».

Выдыхаю. Выпрямляюсь. Скрещиваю руки на груди. Выкручиваю внутренний терморегулятор на показатель «арктический лед». Вот так-то лучше будет!

– Если вы забыли, Юлий Владимирович, то я напомню. Вы не хотели детей от меня.

– Вы сегодня не в форме, Катерина, – гребаный камень, стоит себе весь из себя бесстрастный, еще и правила игры принимает, – два громких утверждения – и оба неверные.

Нет, это смешно. Просто смешно! Будто я могу забыть ему ту гребаную таблетку, будто не завелось в моей коллекции самого лютого кошмара, в котором я бужу-бужу Каролинку, а она не просыпается, потому что гребаный Гинепристон сработал с отсрочкой.

Нафиг! Нафиг этот цирк. Пойду домой, вызову полицию, прозвонюсь Любови, что я сегодня вообще не в форме для решенья свадебных вопросов.

Сгребаю Каро в охапку – в очередной раз слышу её возмущенный писк, но на этот раз я не рассматриваю его всерьез. Просто быстрым шагом иду в сторону парадной.

Слышу шаги за спиной, резко поворачиваюсь на каблуках, чтобы сказать очередному преследователю пару ласковых, а Ройх… просто подцепляет за ручку тяжелую дверь и дергает ее на себя, отступая в сторону.

Ну… Если он ждет спасибо – то обломится.

Я выписываю ему только еще один кислотный взгляд из своей коллекции и ныряю в дом, в спасительную его тишину и прохладу.

Только в лифте, не успев обрадоваться, что Ройх не двинулся за мной следом, чуть не подпрыгиваю от мысли, прожегшей меня насквозь.

Он сказал: «Теперь я здесь живу!».

Он снял квартиру в моем доме. Вышел из моей парадной.

И Агния мне сегодня говорила, что нашла жильцов – мужчину со взрослым сыном…

Нет-нет-нет! Только не это!

Господи, на одной лестничной площадке со мной! Дверь в дверь жить! С Ройхом!

Я вылетаю из лифта пулей, вопреки даже тому, что Каро на моих руках ведет себя как мокрое мыло – ты её держишь, а она вот еще чуть-чуть – и выскочит, и заскачет скользким шустрым мячиком..

– Агния, Агния, – в дверь барабаню лихорадочно.

Я не видела, чтобы она выходила. Значит – она еще тут. Значит, есть шанс на спасение, потому что… Ну только Ройха мне тут и не хватало.

– У тебя что, пожар? – соседка выглядывает из-за двери взъерошенная и таращит на меня ошалевшие глаза.

– Ты… Ты… – конец вопроса гибнет в моей груди, потому что необходимость ответа пропадает как явление.

Зачем спрашивать, кому она сдала квартиру?

Когда в распахнутую ею настежь дверь видно насупленного светловолосого пацаненка, высунувшегося на мой голос. Знакомого мне пацаненка!

Да, я все поняла верно. Товар нашел купца, квартира Агнии нашла самого паршивого арендатора из всех возможных. Пожалуй, даже дюжине гастарбайтеров я бы сейчас обрадовалась больше, чем Ройху с пасынком.

Хотя ладно, мальчик ни при чем. Он не виноват, что к нему прилагается цельный Юлий Владимирович.

– Кать, – Агния говорит тем самым, невыносимо терпеливым голосом, которым обычно посылают к психиатру, – ты что-то хотела?

– Да! – восклицаю резко. – Давай я сниму твою квартиру.

– Ты с ума сошла?

– Оплачу сразу за три мясяца! Только никого к себе не пускай.

Внутренняя жаба, спавшая все это время спокойным сном младенца, подлетает внутри меня аж до потолка и давится возмущенным кваком!

– Кать! – в терпеливом голосе Агнии начинают позванивать намекающие звоночки. – Я уже все сдала. Договор мы подписали

– Хорошо, я заплачу за четыре месяца!

Жабу глушу подушкой и старательно давлю на неё сверху.

– Мне заплатили за полгода, – как умалишенной, ласково-ласково проговаривает Агния, скрещивая руки на груди, – не говоря уже о том, что я не собираюсь сдавать квартиру соседям. Ты здесь жить не будешь!

– Тебе-то какая разница?

– А тебе? – темные глаза Агнии недобро на меня прищуриваются, – у Юлия хотя бы необходимость, у него в Питере рабочие проекты. А у тебя что за блажь? Ты забеременела, что ли?

Вопрос бьет резко не в бровь, а в глаз! Срезая меня где-то в полете.

– Нет, я…

– Не майся дурью, – Агния жестко качает головой, – у тебя свадьба на носу, мать – в больнице опять, и квартира твоя – в ипотеке. Ты не дашь мне квартплату за полгода, а мне она нужна. Я курсы ей оплачу по маркетингу, мне надо.

– А может… – я задыхаюсь от паники, меня одолевающей. Быть так близко к Ройху – хуже не придумаешь. Договорить, придумать ответ, какое-нибудь убедительное предложение – попросту не успеваю. Случается то, что должно было случиться еще минут десять назад.

Каро, вертлявая и егозящая, все-таки выворачивается из моей хватки, соскальзывает на пол на ножки, радостно хлопает в ладошки.

– Гости! – и быстро-быстро, пулей, как может только заинтересованный маленький ребенок, ну или резиновый мячик, проносится мимо бедра Агнии в глубь её квартиры.

И пока мы опешив смотрим ей вслед – в точке “прилета” Каролинки раздается какой-то удар, треск и яростный мальчишеский вопль.

Ой, блин, чему это не повезло оказаться на пути Каролинки?

Нужно сказать, у Агнии хорошие материнские инстинкты. На звук произошедшего трындеца она срывается наравне со мной, хотя – кто знает, может, она переживает за сохранность уже своих вещей, оставленных в квартире? Вещей не сказать чтоб было много, кстати. Полки и поверхности комодов вопиюще пусты, это я даже не проходя вглубь квартиры вижу.

Кара застается на месте преступления. С огромными от испуга глазами – даже для нас весь этот треск был громким, а Карамелина – она и меньше, и таких звуков очень боится, да тут еще и рявкнули на неё…

Отдавая должное пасынку Ройха – он не стал распускать руки.

Хотя его состояние – на грани бешенства сейчас. Он весь напоминает сердитого кота, раздувшийся, яростный, шумно дышащий… У ног его шкатулка.

Ну… Если быть точнее – её останки. По всей видимости, Каро влетела в мальчика с размаху, когда он поправлял шкатулку, стоящую на краю навесного шкафчика. Он дернулся и снес её локтем на пол.

От удара один из выдвижных ящичков шкатулки выпал и разлетелся на составные стеночки. Лежащие в нем фотографии рассыпались Ой блин, она что, еще и музыкальная была? Судя по лежащему отдельно круглому металлическому барабанчику от механизма – да…

– Кара, – я издаю тихий полузадушенный стон, оттираю дочь в сторону от несчастной пострадавшей вещицы, – ну как так можно?

Карамелька, которая и так за последние полчаса нахлебалась острых ощущений сполна, хватается за мой локоть и начинает тоненько хныкать.

А я… Мне её жалко, и шкатулку жалко, и вообще всех на свете жалко, только жалко в этой истории – отвратительный помощник.

Собираю фотографии, сидя на корточках, пока стоящий надо мной сердитый мальчишка сердито пыхтит.

Я не хотела их рассматривать, глаза как-то сами выхватывают. Светловолосая девушка с маленьким кульком на руках. Она же – с серой коляской. Она же держит на руках пухлощекого карапуза в костюмчике голубого зайца.Она же на линейке первого сентября, гордо улыбается, а стоящий рядом серьезный-серьезный Антон держит в руках красивый букет с мелкими розовыми розочками…

Господи, какой же ужас она испытывала в последний свой день… Не представляю даже…

Будто пощечина лично мне за нанесенный чужому ребенку ущерб – в пальцы будто бросается фото, на котором Антона нет. Зато есть Ройх…

Фото из ЗАГСа, на котором Вера и Ройх стоят в дверях зала торжеств. Он собранный, в черном жилете с атласными лацканами, она в белом платье…

Кажется, будто в душу мне вкололи с размаху огромный шприц лидокаина. Иначе почему она так немеет, лишаясь возможности хоть что-то чувствовать?

Собирая оставшиеся фотографии, заставляю себя не видеть, не разбирать, размывать картинку перед глазами. Это оказывается гораздо проще, куда сложнее стереть предательские капли из углов глаз так, чтобы никто не заметил.

Господи, Катя, ну только не начинай!

Хотя… Не поэтому ли я пыталась спастись от того, чтобы Ройх жил в квартире напротив?

Потому что сам он – нож в, казалось, уже зарубцевавшейся ране. И вот сейчас этот нож неторопливо провернулся вокруг своей оси.

– Прости нас, пожалуйста! – боль болью, а извиняться за выходку Карамельки приходится именно мне. И в глаза Антону смотреть тоже. И хлебать ненависть, оттуда дышащую. Ладно, я заслужила. В его глазах мы надругались над памятью о его матери. Я бы тоже такое не простила.

– Прости, – повторяю, протягивая собранные фотографии, развернув их вниз лицом, – шкатулку можно починить. Я знаю отличного мастера.

Антон… не говорит ни слова.

Он хватает у меня из рук фотки. Он дергает их к себе так люто, что удивительно, как не разорвал. Он срывается с места и уносится куда-то вглубь квартиры, оставив меня и Карамельку вкушать угрызения совести о совершенном вандализме.

– Что тут произошло? – удивленный голос Ройха за моей спиной – как еще одна затрещина. Онемение моей души добирается и до рук – я не чувствую ничего, когда собираю с пола части поврежденной шкатулки.

Когда встаю на ноги – смотрю не на Ройха, смотрю на Агнию.

У неё такой концентрированно желчный взгляд, в котором читается очень много впечатлений обо мне как о воспитателе. Ладно, хоть обо мне, а не о Карамельке…

– Объясни, пожалуйста, – прошу, хотя понимаю, что не особо имею права на это.

Но говорить с Ройхом я сейчас не хочу.

– А это ты куда понесла? – Агния стреляет ядовитым взглядом на шкатулку, неловко прижатую к груди локтем.

– Верну, – устало обещаю я, нашаривая ладошку Карамельки высвобожденной рукой, – после ремонта верну. Говорю же, знаю мастера.

Взгляд у Агнии становится снисходительно-ядовитым, в духе “ну хоть что-то ты сделать способна”.

Да и плевать мне на её взгляды, лишь бы появилась уже возможность, глядя прямо перед собой, протиснуться в дверь мимо Ройха и вытащить за собой Кару.

Только когда я сама захлопываю дверь своей квартиры, запираюсь на оба замка, а Кара убегает в детскую, чтобы там срочно на что-нибудь отвлечься – у меня появляется возможность стечь на корточки, сжимая пылающие щеки ладонями.

Перед пасынком Ройха стыдно до безумия.

Но перед Киром почему-то еще стыднее!

Глава 15. Юлий

– Выходи, Леопольд!

В ванной такая мертвая тишина, хоть дверь вышибай, чтобы убедиться, что с Антоном все в порядке. Однако я не хочу разносить свежеснятую квартиру в первый же день. Тем более, что Агния оказалась из категории мнительных хозяек, обещалась периодически заходить, проверять.

В обычной моей ситуации я бы такую назойливую хозяйку послал, но сегодня было просто не до этого. Упустить шанс поселиться так близко к Катерине и нашей с ней дочери я просто не мог.

Да, пусть она не болела мной настолько сильно тогда, но… Это все равно была та возможность, от которой я не смог отказаться.

Хотя соседства дверь в дверь я не ожидал, конечно. Повезло.

Повезло бы, не будь у Катерины этого её жениха.

Тогда бы…

Ах, если бы да кабы, да во рту б грибы росли!

– Антоний, давай выходи, – снова барабаню в дверь ванной одной рукой. Свободной рукой слегка резковато перелистываю страницы лежащего на коленях блокнота. Блин, да сколько же за три года наросло в моем ежедневнике номеров телефонов?

А, вот оно!

Номер, выделенный розовым маркером. Даже помню день, когда я так вот его выделял.

Затея «достать Антона из ванной» и успокоить пока не представляется возможной, поэтому – я решаю дать ему просто тишину. Иногда именно тишина и нужна для успокоения.

– Юлий Владимирович, чем обязан?

Честно говоря, я так и не смог избавиться от своего предубеждения ко всему роду Капустиных как к явлению. И Игорь Андреевич, отец злополучной Анны, мне не нравился даже вопреки тому, что вопросы с его семейством я как будто разрешил, ущерб, нанесенный моей карьере, остался в прошлом.

И все-таки…

Это из разряда «если бы». Если бы придурочная малолетка не вздумала строить из себя великую интриганку – у нас с Катериной все могло быть совсем по-другому. Хотя бы в начале.

– У меня к вам вопрос не в бровь, а в глаз, Игорь Андреевич, – выкрутив учтивость на максимум, произношу я, – может быть, вы в курсе. Не искала ли ваша дочь питерский адрес Кати Ивановой?

С той стороны трубки некоторое время молчат. Так странно молчат, что у меня складывается ощущение – против меня иск готовят, о нарушении личного пространства, или что-то такое.

– А вы откуда знаете? – уже гораздо менее спокойно произносит Капустин-отец. – Вы видели Аню?

Час от часу не легче. Старый кавалер Капустины, за неведомым хреном докопавшийся до Катерины. И сама Капустина, сгинувшая так нахорошо, что даже её всемогущий папочка не в курсе, где она находится. Даже принюхиваться не надо, чтобы понять, что история пахнет паршиво.

– А вы её потеряли? – спрашиваю, скорее для подтверждения собственных догадок.

– Уже четвертые сутки не выходит на связь, – в голосе Игоря Капустина начинает проступать такое концентрированное беспокойство, что впервые за несколько лет я проникаюсь к нему сочувствием.

Доченька у него, мягко говоря, проблемная, даром, что взрослая.

– А парень её?

– Илья? – голос Капустина приобретает своеобразный оттенок обреченности. – От него мало проку. Он не знает, где Аня. Утверждает, что последние пару недель она люто мешала вино и таблетки. И просто не пришла домой, это, мол, за ней водится.

– И он сказал вам это только после её исчезновения? – придирчиво уточняю, припоминая Капустину недельной давности. Она не походила на девочку в запое, да и таблеточного кумара в её сосреточенном лице в вечер, когда она завозила мне журнал, я не заметил.

– Так вы видели Аню? – Капустин все-таки вспоминает про свою журналистскую цепкость, и стискивает её невидимые челюсти на моей лодыжке. – Почему спросили про Иванову? Аню видели с ней?

– Нет, но я видел её кавалера… – задумчиво откликаюсь и прикидываю, насколько реалистична идея, что парень Капустиной так же, как и я, перерывал сайты агентств по аренде недвижимости ровно для того, чтобы среди десятка тысяч квартир, сдаваемых в Питере, найти тот самый дом, с теми самыми желтыми балконами, которые засветились на одной из немногих сетевых фоточек Холеры.

Нет, пожалуй, нет.

Все-таки не верю. Можно, конечно, заподозрить в этом сопляке гения наблюдательности и дедукции, но все-таки у меня хотя бы глаз наметан отмечать архитектурные нюансы окружающего мира. А Илья Герасимов – он не производил на меня впечатления гения, который хоть и не изучал, но разбирается. А значит, адрес кто-то ему должен был дать.

Когда папа – большой репортер со связями в ментовке и издательском бизнесе, вероятно, навести справки о месте жительства молодой перспективной писательницы для него было раз плюнуть.

– Черт знает что, – хмуро заключает Капустин, когда я ему объясняю, в каких обстоятельствах видел Герасимова, – вы уверены, что он действительно пытался угрожать Ивановой?

– Я видел её вещи, разлетевшиеся у подъезда, – сухо отрезаю, – видел, что она напугана. И этот утырок за волосы её держал, а при моем появлении – испарился.

Надо было, разумеется, догнать и побеседовать по душам.

Только я зевнул, упустил момент, споткнулся о кинжально-острый взгляд Холеры – не ожидал же, что встречусь с ней в первый же час своего демо-заезда. Тем более – в такой ситуации.

– Странное дело, – Капустин будто и не замечает мой тон, – сколько знаю Илью, он всегда был мушкетером со всеми женщинами, которых только видел. Его все обожают. И Аня тоже, столько лет с ним…

– Вы пробовали искать её через телефон? Пробивать по локации звонков? – нетерпеливо уточняю я, пытаясь конкретизировать расположение главного источника неприятностей.

– Сим-карта не активна, – Капустин вздыхает тяжело и раздраженно, – телефон, кстати, тоже. Что моя дочь умеет делать хорошо – так это прятаться от ответственности за свои поступки.

– А адрес Ивановой вы Ане когда скидывали?

– Да где-то в начале той недели, – Капустин откликается рассеянно, – кажется, они встречались, и Аня хотела Кате то ли открытку послать, то ли что-то еще.

Открытка в век интернета?

Нет, конечно, не исключено, особенно на фоне того, что Холеры нет в соцсетях вообще нигде, даже под псевдонимом. Она живет на сайтах самиздата, и там же прячется за фото, на котором только её подбородок и захвачен.

И все-таки больше мне верится, что адрес Катерины был нужен Капустиной для чего-то другого. Но нахрена, если тут появилась не она, а её дружок?

Не сказать, что беседа с Капустиным хоть как-то помогла хоть кому-то из нас. Я узнал, что Анна, как минимум, получила адрес Холеры в свое распоряжение, но не понял, на каком этапе в эту историю вклинился утырок, с которым она спит. А Капустин… Ему была нужна дочь, а узнал он про её парня.

Ну, мы хотя бы торжественно клянемся, что сообщим друг другу новости, если они вдруг появятся.

Сунув телефон в карман, я снова подхожу к двери ванной и постукиваю в неё костяшкой указательного пальца.

– Тоха, я хочу подышать воздухом, ты со мной пойдешь?

Ванная отвечает мне гробовой тишиной, но ненадолго. Дверь поскрипывает, открываясь, когда я только берусь за шнурки на ботинках. Одевается Тоха молча, пыхтит – громко, всячески демонстрируя то, что в списке непростительных моих грехов стало на один больше. И все-таки оставаться один он не хочет.

До этого я уболтал его пять минут побыть с Агнией, что было в общем-то свинским поступком, но…

Я совершенно случайно подошел тогда к окну. И наверное, это прогрессирующая дальнозоркость, обострировавшая на фоне маньячной одержимости, позволила мне разглядеть издалека на узкой дорожке между домами Катерину в компании маленького чуда, двигающихся на разной скорости, но в одном направлении. Ко мне навстречу!

Конечно, детский сад был срываться из квартиры им наперерез.

А как назвать при этом ситуацию, в которой я оставил сына почти что одного?

Ох, как же долго мне придется себе объяснять, что я не сделал при этом ничего дурного.

И то не факт, что аргументы меня убедят все-таки.

Столько времени себя убеждать, что дайте мне выбор – и я выберу ровно то, что выбрал, и за пять минут сорваться озабоченным придурком к этой своей безнадежной, неизлечимой… холере. Поступиться всем, включая здравый смысл, ради иллюзорного шанса пересечься с ней без свидетелей.

В лифте притягиваю к себе сына из-за скребущего изнутри чувства вины. И пожалуй, эти его острые, напряженные, шипастые плечи я заслуживаю гораздо больше, чем думает сам Антон.

У подъезда находится дворник, который смотрит на куст, на котором неаккуратно висит сумка Кати, и чешет репу. Куст не простой, куст – шиповничий. С такими длинными колючками, что в гущу его не полезешь, чтобы помады бабские с земли собрать.

– Давайте, я вам помогу, – предлагаю я и жалею, что не взял с собой хотя бы куртки. Потому что дал же мне бог выбрать футболку с коротким рукавом сегодня. Только по кустам в ней и лазать, по колючим.

Но не Антона же на сборы посылать.

Поднимая с земли какую-то мелочевку, кошелек, злополучный, хорошо знакомый мне шокер, я даже удивляюсь, что сама Катя за вещами не вернулась. Поначалу убежала – это ладно, на эмоциях, напугалась. Но когда я вытаскиваю паспорт, отлетевший в гущу кустов, то вопросов к тому, почему она не спохватилась до сих пор, прибавляется. И ведь спасибо, что Герасимов долбанутый не вернулся за трофеями. А то было бы у него чем шантажировать.

Я не тороплюсь осознанно, и мои усилия оправдываются. Заманавшийся ждать завершения моих уборочных мероприятий дворник машет рукой и чешет куда-то в дальний угол двора.

Будто на мое усмотрение оставляя, что делать с сумкой Кати – вернуть ли ей своими руками или отправить в урну.

Я выбираю вполне понятный вариант.

Когда мы останавливаемся у двери Холеры – я умоляюще сжимаю ладонь Антония.

– Я только сумку ей отдам, лады?

– Перед кем ты оправдываешься? – читаю в сердитых глазах сына.

Хочу залепить себе оплеуху. Вся моя затея с каждым часом, да что там – с каждой минутой начинает выглядеть все сомнительней.

Холере от моей близости совсем не сладко, маленькой Карамельке – ни жарко, ни холодно, а Антонию – совершенно паршиво находиться здесь.

Но кроме как здесь я не могу быть.

Я и так столько упустил из жизни дочери.

Сам тот факт, что она у меня есть, моя, родная, да еще и напополам не с кем-нибудь – с Холерой, он держал меня на ногах похлеще всякого энергетика. А ведь я паршиво спал последнюю неделю. Не мог, просто не мог, даже глаза закрывал с усилием.

Когда звоню – чувствую, как с каждой секундой ожидания внутри наматывается на барабан тугая жила. Мне кажется, я даже слышу легкие шаги с той стороны двери. Только то, что я их якобы слышу, никак не влияет на запертость двери.

Я поднимаю сумку на уровень глазка. Неужели не откроет ради дела?

Томительная пауза выдерживает аж пару полноценных минут. Потом замок наконец лязгает и дверь открывается.

Она серьезно стояла с той стороны и смотрела на меня, размышляя, открывать ли?

Судя по всему – да…

Ох, черт…

С этим надо что-то делать, точно…

Я же не могу так всегда на неё реагировать.

Как?

Как олень в луче прожектора. Замирая и нутром, и телом, впиваясь глазами в такие спелые, такие роскошные губы… которые очень едко кривятся. Это – а еще стиснувшиеся на моем кулаке ладони Атона заставляют меня чуть прийти в себя. И заметить протянутую вперед руку и выжидающе поднятую бровь.

Будто готова забрать свое ровно так же, как и получить список требований в качестве выкупа.

Уютная такая. Домашняя. Так сложно протягивать ей сумку и не скользить глазами по мягкой ткани футболки с единорогом, по голым коленям, по пушистым тапочкам со звездочками, и не думать…

А чего стоит не думать, что в таком виде она могла бы встречать меня. Каждый гребаный день…

Ох, черт.

Второй раунд бездумно сливаю Холере. Даже слова не получается выдавить. И она мне, увы, ничего не сказала.

Беру себя в руки и потому, когда Катя берется за гладкую кожаную сумку в моих руках – я успеваю накрыть освободившимися пальцами её запястье.

– Я хочу поговорить. Про Карамельку.

Она вытягивает – хотя нет, пожалуй, выдирает руки у меня из хватки, по-прежнему не говоря ни слова.

– Хорошо, – не настаиваю, – тогда проговорим более актуальное. Ты полицию вызвала?

Девочка тысячи мелких движений. Вот вроде бы еле двигает подбородком вверх, а какой эффект – будто окатила меня ледяным презрением, снизу вверх из ведра плеснув.

– Надо вызвать, Катя. На тебя, в конце концов, напали.

Не сказать, что я в них верю, но если Герасимов толчется рядом, полицейский "бобик" отпугнет его и вынудит обходить дом Холеры стороной. Хотя бы какое-то время.

Бог ты мой, какими же вилами на воде писано мое спокойствие сейчас. Мне надо не бесить её, надо находить какие-то общие решения, а значит – и выпускать на волю обиженного идиота мне нельзя. Нельзя… Но как же чутко эта тварь спит. Катя только косо на меня глянула, а у меня уже внутри лопнула еще одна гнойная язва.

Я дал ей время осознать, что между нами что-то больше, чем секс по срезу, а она… Бросила все, сбежала, даже не подумала дать о себе знать. И о Карамельке тоже…

Кой-кому я бы сказал пару ласковых, что вот такие вещи мне открылись только сейчас.

– Хочешь, полицию вызову я, – предлагаю, излучая радиоактивную доброжелательность, – все им сам объясню, от тебя, наверное, только протокол и понадобится подписать. Или что там у них сейчас.

Катя смотрит на меня, в упор, неподвижно, обвиняющее.

Будто звучит над моих ухом её холодный голос.

– Будто мне есть разница, что там у них сейчас.

Нет, она этого не говорит, это додумываю я.

И все же я вижу реакцию: короткий рывок подбородком вниз-вверх, а после – хлопает от души захлопнутая Катина дверь. Катя её и захлопывает, будто хлещет меня по щекам, не позволяя соприкасаться с ней вообще ни на каком поле. Даже на вербальном.

Что ж, я надеюсь, что правильно понял. Это поведение означает «да», и я могу вызвать полицию, а может – "шли бы вы лесом со своими бессмысленными ритуалами, Юлий Владимирович!"

Я-то, конечно, пойду лесом, я люблю походы. Но в этом вопросе пускать все на самотек я не согласен!

Глава 16. Катя

– Ну, солнце, ну давай не хмурь бровки.

– Буду, – бурчу я и глубже забираюсь в кокон из одеяла, – буду хмурить бровки, вся буду хмурая, покроюсь морщинами и на свадьбе буду похожа на шарпея. Вот тогда-то ты и пожалеешь!

– Я люблю шарпеев, между прочим, – Кир лыбится мне с экрана смартфона. Надо было взять планшет, но как же лень было вылезать из кровати…

– Даже не проймешь тебя ничем. Бесишь, – настроение совершенно пасмурное, даже вопреки тому, что добрым утром мне служит эта вот очаровательная рожа. Потому что фигли она мне только по видеосвязи светит? Я его тут хочу! Чтобы обнимал, целовал, ерундой своей развлекал.

– Коть, я завтра уже буду с вами, – мурлычет Кир и перекатывается на живот, чтобы я полюбовалась на его виртуозно вздыбленные вихры, – и мы со всем разберемся. А до той поры – постарайся по минимуму выходить из дома.

– Угу-угу, – киваю кисло, – легавые то же самое сказали.

– Фу-ты, ну-ты, легавые, – Кир смеется, – котя, что это внезапно за прозападные настроения?

– А кто их просил в полицию переименовываться? – воинственно бормочу. – Были милицией – и все их дружно ментами называли. А сейчас как? Понтами называть?

– К твоему сведению, “милиция” и “менты” вообще никак не взаимосвязаны, – Кир закатывает глаза, – мент – считай надсмотрщик. Тоже кстати по забугорному. По нашему скорее – вертухай или дубак…

– Погоди, погоди, – я все-таки совершаю титанический подвиг и высовываюсь из-под одеяла, чтобы сцапать с края тумбы прикроватной пухлый блокнот, – а теперь помедленнее, пожалуйста, повторите вашу лекцию по тюремному жаргону, сударь.

– Ой, ну прям лекцию, – Кир сконфуженно морщится, – что я там знаю-то?

Знает, не знает – я уже привыкла, что за улыбкой роскошного разгильдяя этот парень таит в себе кладезь удивительных знаний.

Контакты мастера-антиквара, который занимается ремонтом старинных музыкальных шкатулок? Запросто! Сорок разных разновидностей карманных часов, выпускаемых в царской России одной Питерской часовой фабрикой? После лекции Степа Нахлобучко целых два тома расследовал историю Часового Грабителя, а после – и Часового Убийцы.

И вот. Мини-лекция по тюремному жаргону, в ходе которой я сижу и, высунув кончик языка от усердия, тщательно конспектирую. Когда ты писатель – у тебя не бывает лишних фактов. Только те, что пока что не пригодились.

– Ты такая красивая, когда увлеченная, – хмыкает Кир, когда я, разойдясь, начинаю набрасывать на обрывке блокнотного листа схему Шоушенка на русский манер. С потайными ходами, разумеется, и примерно планируя расписание обхода надсмотрщиков.

– Тю, – отфыркиваюсь, вытягивая губы трубочкой, – сударь, не смешите мои тапки. Шо вы там можете рассмотреть на этом вашем телефоне из моей красоты? Я вас уверяю, вы многое теряете.

– Ага. Многое, – Кир вздыхает и во вздохе этом слышится что-то хищное, – я думал, поеду в командировку, чтобы отоспаться, а выходит, что я по ночам дохну от скуки.

– Поделом тебе, – хихикаю и обнимаю подушку, – а могли бы репетировать медовый месяц.

В кои-то веки, он не отшучивается.

Просто смотрит на меня через дисплей, долго-долго, горячо-горячо, а потом – вздыхает.

– Я постараюсь приехать скорее. Почти все сделал. Не буду затягивать.

– Ну-ну, – скептически улыбаюсь я, – давай-давай. А то еще день ожидания – и я замуж за тебя перехочу.

– Придушу тебя, как только приеду, – обещает Кир грозно и совершает одновременно и предательство, и подвиг – жмет на значок сброса звонка. Мерзавец. Я бы не смогла.

А я еще некоторое время лежу и пытаюсь избавиться от этого совершенно необъяснимого чувства посасывания под ложечкой.

– Я ни в чем не виновата, – говорю один раз, второй, третий, но даже звучание собственного голоса никак не истребляет неприятного ощущения.

Может, это психосоматика какая?

Я однозначно не прорабатывала вопрос принятия собственного стрип-прошлого, а ведь я, без сомнений, этого стыжусь… Может, что-то из тех воспоминаний сцепилось у меня в уме с Ройхом? И вот сейчас лезет на свет?

Сочтя версию верибельной, я слегка успокаиваюсь – в конце концов, хуже нет саму себя подозревать в небезразличии к бывшему, да еще и такому мудаку неуемному.

Выбираюсь из кровати, отстраивая в уме маршрут сегодняшнего дня. Хочется, разумеется, успеть даже больше, чем хочется, но тут уж что толку. Хоть бы до мастерской добраться удалось, хоть бы Вениамин Никанорович смог собрать пострадавшую от моей разрушительной Конфетки шкатулку.

Уж больно жалко и её – и мальчишку, у которого без этой шкатулки мир по швам затрещал.

Черт, у меня кстати тоже был такой артефакт от папы. Вечный мой ноут, многострадальный. Забытый мной в общаге и пущенный, видимо, бывшими однокурсниками в великий студенческий общак.

– Карамелька, – я тяну нараспев, заглядывая в детскую. Прошлой ночью Кара ужасно поздно заснула и слегка температурила после прививки – мне беспокойно сейчас, как-то она переносит инъекцию…

Переносит она её… Бурно!

– Мама! – радостно взвизгивает Каро, правда я уже почти её не слышу. Глазам моим представляется яркая цветастая картина. Фломастерами. Прямо на стене. Ох, блин, а мы ведь только в прошлом месяце переклеили тут обои. И вот! Снова проснулась в крови Кары бешеная вольная художница.

– Мама, пути! – взвизгивает Кара, когда я беру её подмышку и несу вот так прямо в ванную.

– Купаться! – категорично откликаюсь я.

– Тифон, – звонко восклицает Каролинка, явно пытаясь меня отвлечь, но я не даюсь таким вот наивным провокациям.

На звонок меня и вправду очень просто отвлечь. А Каро за телефон может даже бибиканье машин за окном и писк микроволновки принять.

Впрочем в этот раз Карамель не ошибается. Мне все-таки звонят. Только я об этом узнаю полчаса спустя. Когда моя малышка начинает скрипеть под пальцами и пропитывается мягким молочным запахом детского мыла.

Я не люблю перезванивать по незнакомым номерам.

Сказывается привычка из прошлого, когда каждый незнакомый номер оказывался новой попыткой Вовчика меня достать. А не его самого – так его кредиторов.

Другое дело, что от старых привычек пора отвыкать. Вовчик умудрился напрыгать аж на строгий режим, и ближайшие тринадцать лет я могу о нем не думать даже! Хотя лет через десять все-таки стоит начать напрягаться, ибо что-то я не верю, что этого горбатого исправит хоть что-то кроме могилы…

И все-таки номер телефона вроде городской, на спам не похож, можно и перезвонить…

– Травматология, слушаю вас, – довольно усталый для утра голос с той стороны трубки перебивает очередной гудок в моем телефоне. Я уже не особенно и рассчитывала на ответ, отвлеклась, чтобы застегнуть Карамельке сандалетки на лодыжках и в итоге вынуждена сначала осознать, что именно услышала, а потом – с какой собственно целью я беспокою занятого человека.

Травматология?

– Мне звонили с этого номера десять минут назад, – говорю, а сама изо всех сил не запускаю в голове цепочку негативных ассоциаций.

Я разговаривала с Киром сорок минут назад. И он был жив и цел в пределах моей видимости. Так быстро даже в столицах до травматологий не оформляются. Мама? Боже, вот надо было не слушать её и поехать в этот гребаный санаторий вместе с ней. Тогда…

– Да, да, звоню по поводу вашей сестры, Виолетты Ивановой…

– Какой еще… – вопрос о происхождении неведомой сестры глохнет у меня в горле в зародыше.

Есть вещи, которые врезаются в память. Вечера, которые хранятся в памяти как самое ценное сокровище. Когда глупые наивные золотые девочки валяются на диване, рисуют золотым лаком черепа на черных ногтях и пялятся в свеженькую анимешечку.

«Вай… Это по-нашему Виолетта, да?»

«А фамилия у тебя лучше. Лучше и не спорь. Вот не повезло бы тебе – родилась бы Капустиной»

– Что с ней случилось? – я пытаюсь говорить спокойно, но голос быстро взвинчивается в нервную зону.

– Да вот случилось! – укоризненно откликаются с того конца провода. – Что же вы, Катя, сестру на вокзале не встретили? Привезли её всю избитую позавчера. Только сегодня она в себя пришла, номер ваш дала.

– Избитую? – повторяю ошалело.

Господи, Капустина, а мне ведь когда-то казалось, что ты самый фартовый человек на свете. Какому черту ты продала свою удачу? Почему так задешево?

– Она сейчас в сознании? К ней можно?

– К ней нужно, – категорично громыхает медсестра, – вещички сестре привезите. Она на пару недель к нам влетела, а у неё даже полотенца своего нет. И ложки тоже.

Ох, ну точно. Государственные больнички. Те самые, безнадежные, в которые со своей туалетной бумагой и утками приезжать надо.

– Диктуйте адрес, – выдыхаю я, благословляя тот день, когда «на всякий случай» распихала по всем углам своей квартиры блокноты и ручки. Чтобы если озарит внезапной идеей для книги – было куда записать.

Озарять правда стало более изощренно, там, где блокнотов и близко нет, но вот в таких бытовых вопросах мои заначки пригождались уже не в первый раз.

Мда, маршрут мой стал еще веселее, чем был до этого. И если моя няня не придет в течение ближайших получаса – меня, наверное, хватит удар.

– Кря-кря-кря-кря…

Карамелька на своем стульчике заливается хохотом, заслышав этот звонок.

Господи боже, доверила настраивать звонок Киру, он поставил «сигнал» по приколу, и вот, здравствуйте. Крякалку оставили уже потому, что она дарит столько положительных эмоций моей девочке.

– Извините, Катя, я задержалась, – Елена Максимовна виновато мне улыбается вместо приветствие, – о, вы уже одетые. Каролина готова гулять?

– Гуять, гуять, – с готовностью откликается Каролинка, – и качаться.

– Ну конечно, как можно гулять и не покачаться?

Их голоса сначала оказываются за дверью, потом потихоньку удаляются в сторону лифта. Я забиваю на то, что уже обулась, и вихрем проношусь по квартире, сгребая в спортивную сумку все, что может пригодиться в больнице.

Не забыть бы чего…

О, шкатулку, конечно! Мастерская по ремонту как раз напротив метро.

Выхожу из квартиры с четким ощущением, что я что-то забыла. Мысленно перебираю вещи в сумке. Да нет, все же, все!

Нет!

Мысль озаряет меня ровно в тот момент, когда передо мной разъезжаются двери лифта. Вовремя, но хоть когда-то!

Все-таки я осознаю, что меня беспокоило все это время.

Елене Максимовне пятьдесят восемь. Она интеллигентнейшая женщина, бывшая скрипачка и учительница французского. Я выбирала её за характер и за внешнее легкое сходство с моей мамой. Каро её обожала и считала второй бабушкой.

Но что может противопоставить вторая бабушка высоченному молодому лосю, который уже двенадцать лет не расстается с клюшкой?

И ведь Герасимов видел мою Каро, в лицо её знает! Захочет навредить – навредит. И меня рядом не будет.

Осознаю и отчаянно стискиваю зубы. Потому что выход я вижу на данный момент один, и он просто не может мне нравится.

Катя, это только для безопасности Карамельки.

Для безопасности.

Для безопасности!

И все же к черной двери квартиры напротив я себя практически толкаю. И нажимаю на кнопку звонка с ощущением, будто это не лунная соната из-за двери доносится, а пыточное заклятие выворачивает меня наизнанку.

Не хочу его ни о чем просить. Не хочу. Но какой у меня выбор? Я еще на прошлой неделе обещала завезти документы в универ. Да и Яков Петрович говорил, что у него для ремонта шкатулки только пара дней и будет, потом он собрался дочь навестить в солнечном Иерусалиме.

Дверь открывается без лишнего шума, без вопросов. Судя по всему, Ройх просто глянул в глазок и провернул ключ в замке, чтобы убедиться, что я приползла к нему на брюхе.

– Доброе утро, – голос его звучит возмутительно пресно.

– Не очень, – моя улыбка выходит кривой и кислой, – я пришла к вам с просьбой, Юлий Владимирович.

Господи, как же это… Унизительно! Его просить!

Хочется оглохнуть, лишь бы не слышать собственный голос.

– Мне нужно уехать. Каролина гуляет с няней. Не могли бы вы их подстраховать, Юлий Владимирович? После вчерашнего я вижу поводы для волнения.

Конечно, зря я это! Сама себя накрутила наверняка! И вообще… И вообще можно было сказать няне, чтобы дома сидела с Каролиной. День можно и без прогулки пережить. А там приехал бы Кир…

Правда, Карамель без прогулки не любит, Карамель без прогулки бесится и разносит дом. Но, наверное, мы бы выжили…

– Антон! – Ройх окликает пасынка негромко, но я все равно вздрагиваю как от пощечины. Тяжелеет отброшенная за плечо сумка с деталями сломанной шкатулки.

И парнишка, который на голос Ройха высовывается в коридор, зыркает на меня с лютой ненавистью, подмахивает моему чувству вины.

– Обувайся, – спокойно произносит Ройх тем временем, – мы погуляем во дворе.

– Не хочу гулять, – тут же ощетинивается Антон и снова прожигает меня колючими своими глазами, – что там делать?

– Я мяч вчера купил, – не моргнув и глазом отбивает Ройх, – и его надо обновить. Ворота видел во дворе?

Мальчик морщится, кривится как-то болезненно, но шагает к брошенным в прихожей светлым кедам.

Вот вроде и не смотрит, а от неприязни, что от него веет, у меня медленно, но верно начинает гореть лицо.

Можно ли назвать это переговорами?

Да, возможно.

И можно даже сказать, что я обошлась малой кровью, мне не пришлось ни упрашивать Ройха, он просто без лишних слов согласился выполнить мою просьбу.

Даже цену не назначил.

А я ведь ожидала чего-то такого!

И жду.

А он молчит.

Всю поездку с восьмого этажа на первый я слышу только пыхтенье Антона, отгородившегося от меня мячом.

Под конец не выдерживаю – бросаю взгляд Ройху в лицо, и тут же об этом жалею.

Оказывается, все это время он не спускал с меня своих чертовых глаз. Стоял. Таращился. И я буквально столкнулась с ним глазами!

Черт!

Ожидаю усмешки, подколки, хоть чего-нибудь. Но… Он все так же молчит. И даже выходит из лифта первым, избавляя меня от необходимости чувствовать его взгляд своей кожей.

Антон боком-боком – к врагу тылом не поворачивается – но все-таки стремительно вылетает следом.

Шагаю за ними – изо всех сил глушу внутренние вопли.

Я еще могу не допустить его до Карамельки. Могу остановить. Прогнать! Самой уехать наконец! На другой конец города, или просто в другой дом!

Могу.

Снова сбежать, снова все разрушить.

Сравнять с землей хрупкий мирок, который с таким трудом удалось отстроить за эти три года.

Так увлекаюсь внутренними заламываниями рук, что не замечаю, как Ройх останавливается на верхней ступеньке крыльца. Налетаю на него, как волна на камень. Отшатываюсь тут же, одаряя обернувшегося мужчину возмущенным взглядом.

Он пожимает плечами.

Пожимает плечами!

У меня, между прочим, в ноздрях зудит от его чертова парфюма, а он плечами жмет!

– Давайте оговорим правила, Юлий Владимирович, – произношу максимально жестко, дабы даже не думал гнуть свою линию, – вы не будете подходить к моей дочери без необходимости. Не станете с ней разговаривать или играть. Только наблюдаете. Издалека. Согласны?

Нет. Он не согласен. Я вижу, как стекленеет его взгляд от моих условий. И снова собираю всю свою внутреннюю силу воедино, чтобы давать ему отпор, а Ройх… Кивает. Просто кивает. Что?

– Для первого раза мне будет достаточно, – произносит он, и я чувствую сухой, жесткий наждак в его голосе. Ох, сколько возражений он в себе задавил! Неожиданно! Но вообще не повод давать слабину.

– Не для первого раза, а для единственного, – отрезаю я, – завтра приедет Кир. Больше мы вас не побеспокоим, Юлий Владимирович.

В темных глазах, что впиваются в мое лицо, люто бушует кипящее море.

И снова, и снова я жду его возражений, жду начала нашего сражения. А слышу…

– Мне казалось, ты торопилась, Катя.

Не показалось. Я и вправду торопилась. Хотела успеть в больницу к Аньке до обеда. И в мастерскую тоже.

– А вы…

– Я тебя услышал, – Ройх откликается бесстрастно, – не приближаться. Не беспокоить. Защищать принцессу с рвением дракона. Будет сделано, Холера. Можешь быть спокойна!

Могу ли я быть спокойна?

Очень в этом сомневаюсь. И глядя в спину Ройха, который вместе с пасынком шагает в ту же сторону, где уже восторженно подпрыгивает на качелях Конфетка – я сомневаюсь все сильнее.

И все-таки мельком проскользнувшая в моей голове мысль приходится мне по вкусу.

Этот дракон определенно не даст в обиду мою принцессу.

Лишь бы сам ей не навредил! От этого страха у меня внутри все ходуном ходит.

Глава 17. Катя

– Ай-ай, какая вещь, – Яков Петрович восторженно цокает, скользя пальцами по затейливой резьбе на отлетевшей стенке шкатулки, – раритет. Катюша, как вы достали такую прелесть?

– Это не моя прелесть, – я виновато шмыгаю носом, – была бы моя… Мне бы, наверное, было чуточку полегче.

– Ну разве что самую чуточку, – старый мастер бросает на меня укоризненный взгляд, – такие вещи нельзя ломать и не умирать со стыда. В них обычно хранятся драгоценные бабушкины сережки с яхонтами.

– С бриллиантами, что ли? – мой внутренний синхронный переводчик работает быстрее, чем я соображаю.

– С яхонтами, – сварливо поправляет меня Яков Петрович, – эти ваши брильянты пусть хранятся в сейфах. А с такими вещами надо культуру даже в мыслях соблюдать.

– Сможете починить? – с замиранием сердца смотрю, как крутится в пальцах серебристый барабанчик от музыкального механизма.

– Посмотрим, посмотрим, – Яков Петрович надвигает повыше очки, нацепляет налобник с лупой, склоняется над вскрытым механизмом. Что-то там ковыряет длинным тонким шилом.

Я жду его диагноза, замирая сердцем, как будто это он сейчас решает – не отрезать ли мне руку.

– У вас новый поклонник, душа моя? – мягко уточняет Яков Петрович так буднично, не отвлекаясь от своего процесса.

Я аж икаю от неожиданности.

– С чего вы взяли?

– Один юноша уже двадцать минут зависает в витрине магазина напротив моей мастерской. Пришел аккурат вслед за вами. Сомневаюсь, что эта кружевная комбинация, которую он так долго изучает – в его стиле. Всякое, конечно, происходит в этом вашем двадцать первом веке, но все-таки…

Думать предпочитаю, стоя на месте. Высунусь – наверняка спугну. А так, оно хотя бы не знает, что я уже в курсе о слежке.

– Высокий такой? Темненький? На обезьяну похож?

Увы, но лучшего сравнения Герасимову было подобрать сложно. Я бы и рада проявлять толерантность к парню подруги – ну или бывшему парню, без разницы, но тяжелая челюсть и приплюснутый нос не оставляли моим сравнениям выбора.

Кажется, Яков Петрович, даже глаз не поднимает. И все-таки чуть приподняв шкатулку повыше, чтобы лучше рассмотреть механизм, он задумчиво произносит.

– Да, сходство этого юноши с нашими доисторическими предками определенно налицо.

В первую секунду – остро жалею, что поддалась порыву и оставила Карамельку с Ройхом. Зачем, если Герасимов выбрал меня? Но…

С другой стороны, может, потому и выбрал, что кажусь легкой мишенью?

Каро под охраной Ройха, связываться с ним Илья струсил еще вчера. Блин, и куда наши доблестные правоохранители смотрят? Чисто теоретически в нашем районе полно камер, по которым можно отследить настойчивого придурка.

– Так вы меня спасете, Яков Петрович? – вижу сдержанный кивок, тут же преисполняюсь надежды и нетерпения. – А как быстро? Завтра? Послезавтра?

– Послезавтра, Катрин, я должен буду сидеть в аэропорту и пить сердечные капли при мысли, что мне придется тащить свои старые кости в эту нашу отечественную колымагу. А завтра я буду собирать чемодан, я в этот раз отложил сборы на самый последний день. Решил представить себя молодым и глупым.

– Представить? – я ахаю и хватаюсь за щеки. – А разве вы не молоды, господин Либерман? А я все думаю, когда вы уже наконец у меня номер телефона спросите!

– Ах, Катя, Катя, – старик грозит мне длинным пальцем, – ну не льстите так плохо. Вы не можете этого ждать. Видно ж по глазам, что сердце ваше занято.

– А? Как это? – удивляюсь. Удивляюсь вторично, потому что почему-то эта фраза Якова Петровича чуть покалывает меня чем-то… досадливым. Не понимаю чем.

– Несвободную женщину видно издалека, – Яков Петрович отрывает взгляд от шкатулки и рассеянно улыбается, – вы, конечно, можете не верить старому пройдохе…

– Ну, почему, – беру себя в руки и улыбаюсь насмешливо, – я же замуж собираюсь. Платье уже выбрала, между прочим.

– Уже? Так скоро? Это вы зря!

– Что, примета плохая?

– Нет, ну а как же святое женское право на передумать? Или вы решите воспользоваться им в день бракосочетания?

Обожаю этого старика. Он такой нереальный, аристократичный, превративший свое идеальное воспитание в этакий удивительный шарм, сдобренный щедро сарказмом повидавшего в жизни.

– Забегите ко мне вечером, моя душа, – мастер вздыхает так, будто и вправду расстроен, что я не дала ему телефончик, – заберете свой раритет.

– Так скоро! – я ахаю и почти решаюсь повиснуть у него на шее, но вовремя спохватываюсь, что это все-таки чересчур.

– У вас тут дел на раз-два. Пара капель клея, два мазка лака… Даже отвертку доставать не буду.

– Спасибо, спасибо, спасибо, Яков Петрович.

– А юноша-то все еще ждет, – негромкий голос старика догоняет меня у самых дверей в его мастерскую.

– Я после шести обязательно заберу заказ, – произношу чуть громче, чем стоило, и выхожу, доставая на ходу телефон.

Лето, ох, лето…

Кто бы знал, что этим чудным жарким летом мне придется вспоминать старые и не самые любимые мной навыки по ускользанию от слежки.

Бывали времена… Когда приходилось выходить из клуба только в составе стайки других танцовщиц и с ними ехать в метро окольными путями, добираясь до моей станции. В Питере, к сожалению, не такое метро. Потеряться в нем сложнее. Впрочем, разве мы не в торговом центре? В моем любимом, между прочим, торговом центре. В котором я каждый магазин знаю. Если не покупала – то заходила попялиться однозначно! Потеряться тут? Да легко!

Я шагаю между витринами магазинов легко и быстро. Нетерпеливо поглядываю на часы – конечно же, я опаздываю, да-да-да. Пусть преследователь мой даже не подозревает, что уже замечен. Он же уверен, что все пучком. Уж в чем Илья силен – так это в самомнении. Никто и никогда не убедит его, что у него что-то получается плохо. Я всегда предлагала Капустиной поблагодарить боженьку, что хоть в постели с ним все зашибись. А то мучений бы с ним было, объяснений…

Капустина хихикала и называла меня совершенно неправильной девственницей.

Эх, и было ж времечко!

Как ошалелая замираю у одной из витрин. На ней свитер какой-то несуразный, ярко желтый, но я смотрю на него не отрываясь, будто только что познала катарсис!

Снова смотрю на часы, снова на свитер, снова на часы…

Интересно, а Станиславский бы мне сейчас поверил, что у меня с этим желтым недоразумением любовь с первого взгляда?

Решаюсь, влетаю в магазин, киваю знакомой продавщице.

– Снимите. Поскорее только.

Сгребаю шмотку, будто где-то там без меня горят леса, и мне без свитера их вообще тушить нечем. Ныряю в примерочную и…

Ну конечно же как ни в чем ни бывало вешаю свитер на плечики.

Невозмутимо расстегиваю сумку с вещами.

Прости, Капустина, но я почему-то не хочу, чтобы твой кавалер провожал меня до твоей больницы. И потому из запасов приготовленной тебе одежды я конфискую вот эту вот тонкую зеленую водолазку. А кепку – кепку я в принципе с собой ношу. Лето все-таки. Хоть и не жара-жара, но башку даже в Питере напечь может.

Переоблачаюсь во все это, волосы зачесываю в пучок. А потом осторожно приседаю, берусь за мягкий край бархатной завеси, что разделяет одну примерочную от другой.

Хорошо все-таки быть постоянным клиентом. В двух соседних магазинах кабинки примерочные с перегородками из МДФ, до пола, там так не сделаешь. Не пролезешь насквозь весь ряд примерочных и не вылезешь у самых касс, прижимая палец к губам, заранее, чтобы охреневшая от такого фортеля кассирша не подала голос. Боком, боком проскальзываю к прилавку, бесцеремонно поглядываю на монитор, куда выведены ракурсы с камер наблюдения.

Эх блин, а как бы мне хотелось, если бы вся вот эта моя херня была простой перестраховкой из-за моей гребаной паранойи.

Но нет же.

Стоит себе вот это вот виденье, у самого входа, делает вид, что джинсовку себе выбирает у мужских вешалок.

Ну-ну. Хорошо, что с его ракурса видно примерочные, но не видно касс!

– Можно? – киваю я на служебную дверь в соседний магазин. Естественно, закрытую. Спрашиваю шепотом.

Кассирша косится сама на экран, на Илью, явственно понимая, в ком причина моих выкрутасов, а потом молча достает ключи из кармана.

Уже торопливо шагая между вешалками в том магазине, я выбираю тот выход, который будет как можно дальше от оставленного позади бутика.

Ох, Капустина!

Надеюсь, ты в форме, чтобы давать объяснения. Потому что иначе я сама тебя добью!

Ох, правильно говорят – не показывайте паранойе пальчик. По дороге до больницы Герасимов мерещится мне аж трижды, но слава богу – именно мерещится. При близком и тщательном рассмотрении все претенденты на его роль оказываются кто выше, кто мельче, кто – вообще не понятно, как можно было перепутать.

Звоню в учебную часть, торжественно клянусь прислать документы сегодня курьером. Очень хотела пересечься с деканом стройфака – он обещал дать мне пакет замечаний по моему проекту, чтобы я поколдовала над ними в течение августа.

В учебной части про меня уже и забыли. У них там абитуриенты, а всякие зачисленные вне основного конкурса – приравнены к мифологическим созданиям, имя которых всуе упоминать нельзя.

– Да-да, – частит секретарша учебной части, явно по уши закопавшись в свои бумажки, – присылайте курьером, Ирина Максимовна заберет.

– Ирина Максимовна? А Лев Петрович? – переспрашиваю удивленно, услышав не имя будущего декана, а его заместителя. – Он вроде должен был уже выйти из отпуска.

– Ах, Лев Петрович, – с той стороны трубки до меня доносится тоскливый вздох, – бросил нас Лев Петрович. Тридцать лет работал-работал и бросил. Говорят, давно хотел в столицу перебраться, а тут ему место предложили. По секрету вам скажу, Катя, – голос секретарша понижает, – в деканате его имя сейчас вслух стараются не произносить. Считают предателем.

– Но как же так… – новости сегодня упорно не дают мне вернуться в колею, – он же обещал курировать мой проект.

– Ну, тут уж, видимо, новый декан вам поможет, – секретарша пытается меня утешить.

– А кто новый декан? Уже известно?

– Ой, нет, – с сожалением откликается девушка, – ректор тянет резину с этим. Мы все думали, Ирину Максимовну поставят, у неё такая выслуга в университете, но появились еще какие-то варианты.

– А какие? – подозрительно уточняю. Шевелятся в моей груди какие-то нехорошие подозрения неопределенные.

– Точно не известно, – ответ оказывается снова неинформативен, – нечем мне вас порадовать.

Такое ощущение, что «нечем вас порадовать» – это в принципе посыл вселенной для меня лично. Потому что уж больно дохрена валится проблем на мою голову в последнее время. И за что? За то, что я Ройха шокером жахнула? Так так ему и надо, мудаку озабоченному! Не хрен лапы ко мне тянуть!

Проблему увольнения декана стройфакультета я решительно выпинываю из головы. Ну и черт с ними. В конце концов, СПАТУ – не последний вуз в стране, кого попало на должность они не возьмут, значит, до зимнего президентского конкурсе отшлифовать мою работу мы успеем. А все остальное неважно!

На всякий случай, у входа в больницу я останавливаюсь и долго-долго верчу головой во все стороны. В одной руке – телефон, в котором уже набран номер 112, в другой – шокер на изготовке…

Не хочу никаких сюрпризов, да и недаром все-таки в Америке все службы социальной защиты анонимны. Не зря Капустина назвалась моей фамилией и чужим именем.

Честно говоря, в травматологии начинается какой-то цирк. Сначала на меня смотрят слева, потом справа, сравнивая с фоткой в паспорте, потом и вовсе утаскивают (!) мой паспорт (!!) куда-то там, заскакивают в палату…

– Проходите, – гаркает медсестра, через две минуты высовываясь из палаты, – и бахилы не забудьте!

– Дурдом! – шиплю себе под нос и быстро-быстро шагаю по коридору, остановившись в шаге от замершей у дверей бульдогом тетки, и требовательно протягиваю руку вперед: – Паспорт отдайте!

Отдают. Правда, смотрят все равно подозрительно, как Миллер на Штирлица.

– Что за игры ты тут мутишь, Виолетточка? – в повышенном тоне и с обострившимся сарказмом спрашиваю, захлопывая за собой дверь. Сама не догадываюсь, что минутой спустя подавлюсь своим же ядом, потому что увижу расписанное синюшно-черными кляксами лицо Капустиной, которое она поднимет повыше.

Я, конечно, помнила про побои.

Но не думала, что выглядеть это будет как… Как полный пиздец.

Иные сравнения у меня просто не подбираются.

– Господи…

На неё страшно смотреть. Страшно дышать. Страшно приближаться.

Анька опускает голову на подушку и прикрывает глаза. Морщится болезненно, и тонкий блестящий ручеек прочерчивает влажную дорожку по её щеке. У меня в животе ёкает. Жалко её ужасно.

И из всей помощи, все, что могу – подойти все-таки, рядом сесть, осторожно-осторожно, как по хрустальному пройтись ладонью по острому плечу под тонким одеялом.

Она сворачивается вокруг меня как змея вокруг теплого камня. Стискивает мою ладонь обеими своими руками. Мелко дрожит и так же беззвучно плачет.

– Все хорошо. Все будет хорошо.

Почему мы так любим эту сладкую ложь? По статистике мы готовы сказать её своим близким, даже если в лицо нам нацелен пистолет. Соврать напоследок, ради того чтобы хоть чуть-чуть сгладить угол страха…

Впрочем сейчас – пистолета нет.

Только тишина, пустая палата и мокрые Анькины щеки.

– Прости меня, прости, прости, прости, – лепечет это чучело и обнимает меня так крепко, что ей самой должно быть больно так напрягать руки, – прости, что тебя втянула. У тебя дочка, а я…

– Уймись, – глажу её по волосам совсем невесомыми движениями, – уймись, Капустина, меня нельзя никуда втянуть, я сама втягиваюсь.

– Ты такая хорошая, – шепчет Капустина и слабо гладит меня по руке, – такая хорошая, господи, как же стыдно…

– А я тебе говорю, уймись, – строже повторяю, – уймись и прекрати уже себя гнобить. Ты же мой личный сорт геморроя. Если не я к тебе на помощь прискачу, то кто тогда?

– У-у-у, – она переходит на тонкий жалобный скулеж и скукоживается вокруг меня еще теснее. Вот ведь… Дурища!

Господи, как я скучаю по временам, когда нашими с ней страшнейшими проблемами было, что папа (мой) на тусовку не отпустил, и что курсач (её) не допустили до защиты.

Она успокаивается. Гораздо быстрее, чем могла бы, я бы на её месте еще часик поревела бы. А она успокаивается. Неуклюже и гримасничая садится, начинает щупать осторожно свою опухшую физиономию.

– Ты не волнуйся, красный нос тебя сейчас вообще не портит, – успокаиваю, доставая из сумки бумажные платочки.

– Как меня такую красивую сейчас вообще можно испортить, – Анька кривится, с отвращением косясь на собственные руки. Они кстати тоже расписаны синяками, как гжелью.

– Кто тебя так? Ты лица хоть запомнила? – не выдерживаю. Напор сочувственного моего любопытства так силен – никакая плотина не выдержала бы.

Анька смотрит на меня так странно, так пристально…

– Мне сказали, тебя шпана избила, рядом с вокзалом. Нет?

Она качает головой.

– Я попросила не пугать тебя раньше времени, – сипло выдыхает Анька, и я замечаю, как нервно пляшут по одеялу её пальцы. Щиплют ткань пододеяльника, мнут, выкручивают…

Неприятный холодок пробегается по коже.

Два и два складываются так просто.

Как резко она сорвалась от меня из гостиницы, потому что «Илья приехал домой раньше».

Как неожиданно объявился в моем окружении её парень, не скрывающий неприязни в мой адрес и пытающийся меня запугать. Не гнушащийся ни применением силы, ни банальной слежкой.

– Ну и как давно Герасимов тебя бьет? – произношу и сама удивляюсь, как наждачно звучит мой голос.

Анька… Анька не отвечает, уводит от меня глаза.

А это значит, история давняя. Именно в таких стыднее всего признаваться.

– До балкона было?

Сама понимаю, что этот разговор все больше походит на допрос. Но ничего не могу с собой поделать. Я хочу понимать, насколько трэшовой может быть эта картина.

– Нет, не было, – Анька сначала качает головой, а потом мелко потряхивает ею, будто спохватившись, – пару разиков только руку поднял.

– И ты спустила?

– Он… Прощения просил всегда… В любви признавался… – она говорит все это через силу, нехотя. Чувствуется, что эти слова не убеждают уже и её. И то хлеб, как говорится.

– И после этого признавался? – скольжу красноречивым взглядом по всем её кровоподтекам.

– Ага, – она кривит губы, – говорил, что я просто не понимаю. Что он меня так любит, и должен воспитать как следует. Запер меня, ключи забрал, телефон, карточки… А я… А я из окна на подъездный козырек спрыгнула. И в Питер автостопом, потому что по всем моим друзьям он уже меня находил.

– И что, друзья позволяли тебя забрать? Ему?

Ей богу, вот сейчас, если бы Герасимов оказался на пороге палаты – я бы размозжила ему башку табуреткой. Сама. С острой надеждой, что оно выживет, но до конца года будет писаться в штаны и не вставать с кровати.

– Я же не говорила… – Анька сильнее выкручивает ткань одеяла, – и он раньше… Не оставлял следов на видных местах. А остальное… У всех бывают ссоры…

– Почему ты не говорила, Ань? – повторяю я требовательно. – Почему не сказала, что тебе нужна помощь? Ладно, меня рядом не было. А друзья? А отец твой, наконец?

Вижу, как дрожат её губы.

Уже жалею, что вся эта нетерпеливая требовательность из меня так и прет. Эта смесь сочувствия и ужаса ядреной штукой оказывается!

Глава 18. Юлий

– Да блин!

Мяч мажет по самым кончикам пальцев, обжигая их, но все равно влетает в створку ворот, в самые кусты шиповника.

У Антония, который этот мяч отправил в ворота со всей дури, выражение лица самое что ни на есть вредное. В духе – ты меня в этот чертов двор вытащил, вот и проигрывай теперь.

И ничто-то его не смягчило, даже то, что пока Карамелька и няня обедали – мы успели найти очень приличную пиццерию поблизости. Маленький ежик, которому никак не надоест топорщить свои колючки.

Только я-то колючек не боюсь. Я и по ним гладить умею.

– Шесть-три в твою пользу, – мрачно вздыхаю, перед тем как засучив рукава полезть за мячом в кусты. Правило вратаря – кто упустил, тот и возвращает.

На самом деле, причина моей рассеянности проста – то и дело коситься влево, на качель с подлетающей к нему Конфеткой и следить за мячом – две абсолютно невыполнимые задачи.

А не коситься…

Ну, не получается.

Тут же, как в дивной пословице: и хочется, и колется, и Холера не велит…

А мне, к сожалению, нельзя сейчас забивать на её слова.

Мяч будто вступил с Антонием в сговор – приземлился в самых колючих дебрях, да еще и застрял напрочь у самых корней гребаного кустарника. Настолько прочно, что когда я выбираюсь из кустов – оказывается, что мой футбольный оппонент не дождался меня, и… Занял освободившиеся качели.

А чудо с двумя хвостиками стоит у футбольных ворот и смотрит на меня, серьезно-серьезно.

Вот так нежданчик!

И что теперь?

Бежать от неё, как хоббиту от балрога?

Ну… Щас!

Я ради этих бездонных глаз из Москвы сорвался.

– Кара, иди сюда, печь пирожки, – окликает девочку няня, раскладывающая по бортику песочницы формочки из яркого зеленого ведра.

– Не хочу пирожки, – кроха категорично крутит головой, – мячик хочу.

Боже, ну… Спасибо, что ли.

Я останавливаюсь в паре шагов от неё, прокручиваю мяч на пальце.

Завороженная фокусом малявка восторженно ахает.

А я…

А я пытаюсь начать дышать.

Так страшно спугнуть это микро-чудо…

– Кара, мячик не наш! – укоризненно сообщает няня. – Не отвлекай дядю, иди печь пирожки.

– Она не отвлекает, – возражаю я и понимаю, что возражение идиотское. Лично я бы очень напрягся, если бы к ребенку, за которого я отвечаю, начали клеиться всякие сомнительные малознакомые мужики.

– Меня все равно кинули без права на отыграться, – говорю это няне, киваю на качели, на которых Антон будто назло старается сделать “солнышко”, лишь бы показать малявке как надо. А сам опускаюсь на корточки, опускаю мячик на землю, подталкиваю его навстречу малышке.

Дочери…

Моей дочери навстречу…

Она ловит его и восторженно смеется, радуясь собственной ловкости. Подцепляет маленькими ладошками и по детской, и потому такой сложной траектории подбрасывает вверх.

Дышать…

Надо дышать дальше…

– Я вас раньше не видела тут, – строго замечает няня, вынужденная из-за того, что я отвлекаю малышку, встать с бортика песочницы и подойти к подопечной, – ни вас, ни мальчика.

– Мы еще даже не въехали, – объясняю невозмутимо, успевая на этот раз перехватить мяч до того, как он пропадет в колючих шиповничьих дебрях, – смотрели квартиру, оформляли документы. Вещи еще даже не привезли.

– А мама ваша где же?

– А мамы нет у нас, – произношу, понижая голос и тревожно бросая взгляд на качели.

Они не близко, Антон не услышит, но все-таки…

– Простите… – няня неловко улыбается, а я пользуюсь возможностью и снова отправляю мяч в путешествие до маленький Конфетки.

В этот раз она его не ловит, но с упорством истинной спортсменки бросается вслед.

Такая ерунда, но тепло, разрастающееся в груди от наблюдения за дочерью, прорывается и на лицо. Проступает в улыбке.

– Кхм-кхм!

Боже, кто бы знал, что такая молодая, такая красивая девушка умеет покашливать так яростно. Интересно, какие еще таланты у Холеры имеются?

Стоит за моей спиной, как полагается, смотрит на меня ядовито, руки на груди скрестила.

Ну и взгляд у неё. Будто это она у нас строгая учительница, а я – не выучил уроки, да еще и кнопку на стол подложил.

– Катенька, уже вернулись? – бодро приветствует Катерину няня. – А мы уже пообедали. Гуляем второй раз.

Мне тоже хочется сказать, что она быстро вернулась. Но на самом деле прошло уже часа три, пора бы…

Но лучше бы, конечно, хоть на десять минут попозже.

– Гуляйте, гуляйте, Елена Максимовна. Вряд ли Каро захочет уйти, не построив замок, – произносит Катя, прожигая меня взглядом, – Юлий Владимирович, на пару слов…

Ну что тут сделать? Ничего тут не сделать.

Только выпрямиться и идти навстречу заслуженному разносу. Отходим в сторону – и Катя резко ко мне оборачивается, опаляя мое лицо праведным своим гневом.

– Кажется, я говорила, чтобы ты не приближался к моей дочери!

– Да, ты говорила, – киваю отрешенно.

– Так какого черта ты, – тонкий указательный пальчик чувствительно тыкается мне в грудь, – решил послать мое требование к черту?

Господи, сколько же усилий уходит хотя бы даже на то, чтобы удерживать взгляд на её глазах.

В них тоже смотреть сложно, на самом деле, но все же глаза – лучше, чем губы. Лучше, чем шея. И точно лучше, чем то, что ниже плеч. Смотреть в глаза и держать себя в руках можно, хоть и недолго. Со всем остальным – я бы за себя не поручился.

Если бы мог – залепил бы сейчас себе оплеуху, чтобы хоть как-то отрезвить.

Она замуж собирается. За того гребаного мажора. Это все, что мне следует держать в мыслях о ней.

– Мы не говорили, – медленно проговариваю я, – что исполняя твое требование, мне придется как идиоту носиться по всему двору, чтобы выдержать дистанцию. Каролина заинтересовалась нашей игрой и подошла сама. Я решил, что чем она ближе, тем проще будет её защитить. Разве это не логично?

– Нет! – бешено шипит Катя. – Нет, не логично. Ты пытался с ней играть, я видела. Я этого не разрешала!

– Так может тебе подумать над тем, чтоб разрешить? – спрашиваю ровно.

– С чего бы это?! – прекрасная эта валькирия ощетинивается еще сильнее. – Ты ей никто!

– Ты и сама знаешь, что это неправда, – возражение не удерживается внутри, – и это ведь… Вопрос одного звонка моему другу-адвокату, и одного иска по твоему адресу.

У моих слов оказывается довольно контрастный резкий эффект. Лицо Кати сатанеет – черт бы её побрал, даже бесится она красиво – и она резко шагает от меня. К мелкой.

– Езжайте домой, Елена Максимовна. Вы на сегодня свободны.

Говорит, а сама уже прихватывает на руки потянувшуюся к ней малышку. Быстрым шагом уносится к подъезду, унося дочь от меня подальше.

Да черт же!

Так и думал, что аргумент про законность моих требований лучше не доставать.

Другое дело, что не было понятно, как вообще налаживать с Катериной контакт, если она в штыки воспринимает абсолютно все, что соприкасается со мной.

Это… Бесит, разумеется!

Но сейчас у меня не то чтобы много времени на то, чтобы побеситься. Надо догнать и попытаться сгладить!

– Тоха? – окликаю сына на качелях. Он, хоть и сидит спиной ко мне – тут же оборачивается, как будто в прошлой жизни был совой.

– Ты покачаешься без меня?

Антоха тревожный, и в новом городе от меня почти не отлипает, но на данный момент – он все-таки больше обиженный. И потому – гордо сверкает глазами.

– Да!

– Если что, код от подъезда помнишь, – вижу, как недовольно сжимаются губы сына. У него просто парадоксальная память на цифры – он с одного только взгляда врезает их память. Так что да, он помнит. Но мне ведь нужно было в этом убедиться!

До подъезда шагаю почти бегом, но в лифт, возносящий Катю и Каролину на наш с ними этаж не успеваю. На мое счастье, тут есть грузовой – и прибывает он быстро, есть еще шанс поймать Катю до того, как она дверь за собой захлопнет.

Выхожу на лестничную клетку и чуть не расплываюсь в радостной ухмылке – в воздухе звучит голос Холеры. Правда когда осознаю тональность – ухмылку вытираю со своего лица очень старательно. Катя не просто говорит с малышкой или по телефону – она ругается. Кроет изощренным, высокохудожественным практически матом, когда словосочетание «ежить твою мышь» обретает ядреную крепость.

На этот раз покашливаю уже я. Без издевки. Осторожно.

– У вас что-то случилось.

Два взгляда обращаются ко мне – светлый, безмятежный, малышкин, и крепкий, обвиняющий – Катеринин. Кажется – она обвиняет меня во всем. Кажется! Но в реальности она просто раздраженно кривит губы.

– Не ваше дело.

Ладно, девочка, на себя пеняй.

Сказала бы словами – не пришлось бы брать тебя… за плечи! Исключительно за плечи, области ниже не рассматриваются во избежание моего срыва.

Под яростный выдох просто отодвигаю Холеру в сторону. Смотрю на дверь и без особого удивления обнаруживаю торчащий из замка остаток ключа.

Госпожа Фортуна… Сначала малышка моя сама ко мне подошла, сама поддалась на предложенную ей игру… Теперь вот это…

Это мне кармическая отдача за два свидания с Катерининым шокером?

Вместо тысячи слов – ухожу в свою квартиру. Сам понимаю, что если озвучу желание помочь – буду послан далеко и надолго.

Возвращаюсь на лестничную клетку и слушаю подрагивающий, усталый голос Кати.

– Нет, через три часа – это поздно. Слушайте, у меня маленький ребенок. Сколько, по-вашему, я должна торчать под дверью? Нет, я не хочу выпилить дверь…

Она замолкает, когда вернувшись к двери, я снова приседаю на корточки у замка и осторожно подковыриваю торчащий наружу обломок ключа взятым с балкона шилом.

Спасибо, Агния, за хоть и скромный, но все-таки не бесполезный набор инструментов, который скапливается у всякой одинокой женщины, как бы старательно она ни прикидывалась принцессой. Шило, пассатижи и набор разнокалиберных отверток. Больше ничего мне сейчас и не надо.

– Я не просила вашей помощи, Юлий Владимирович, – едко звучит над ухом, – мне она не нужна.

Бросаю на неё заинтересованный взгляд.

– И даже три часа возможного ожидания не изменят твоего мнения, Катерина?

«Да» – это отвечают её глаза. Ядовитые такие, концентрированные. И от этого взгляда будто гвозди прошивают насквозь.

Сколько же всего упущено…

Фокусируюсь на замке. Так дышится чуточку легче. Да и Холера решает все-таки послушать скепсис и так и не произносит рвущихся наружу слов.

И ведь надо, надо постараться не затягивать работу с замком!

Вздрагиваю, когда хлопают по колену маленькие ладошки. Шило соскальзывает и только чудом не протыкает мне палец.

Нет, подышать сегодня точно не судьба!

Можно даже особо и не рассчитывать – в кампании этих-то двух девочек.

– Сломалось, – со знанием дела заявляет сладкое солнышко по имени Каролина и смотрит на замок так укоризненно, что на его бы месте я сам срочно выплюнул застрявший кусок металла.

– Сейчас починим, – выдыхаю быстрее, чем соображаю, что Катерине это не понравится.

И она не обманывает ожидания – огибает меня по дуге, прихватывает Каролину за плечики, подталкивает в сторону. От меня.

Это настолько бесит, что проворот зажатого отверткой осколка ключа получается сильнее и резче. Это имеет последствия, разумеется – но только я ими и опечалюсь. Это ведь я, получается, открыл дверь Холериной квартиры на десять минут раньше, чем планировал!

– Боже, да неужели! – в голосе Кати сквозит облегчение, недовольство и радость в неравных пропорциях. – Неужели все так просто? И что, у меня ведь больше нет повода вас задерживать, Юлий Владимирович?

Ну, по идее нет! Но когда же это я сдавался так быстро?

– Обломок еще не извлечен, – покачиваю головой, осознавая, насколько неуемным и настырным мудаком являюсь по своей сути, – да и замок лучше посмотреть, что там не так.

Пш-ш-ш…

Я почти слышу, как шипит выкипающий чайник Катерининого терпения. Как позвякивает крышечка, что на нем скачет. Как изнемогает сорвавший горло свисток. И мне неловко, конечно, но…

Хорошо, когда есть повод не уходить.

– Можно нам хотя бы в квартиру войти? – саркастично роняет Катя, все так же держать от меня на расстоянии вместе с Карамелькой.

Пропускаю их, так и оставаясь на коленях у её двери.

Малышка, маленькое мое чудо, останавливается на пороге и снова заинтересованно косится на мои руки.

– Чинится? – звонко спрашивает она, а я… А я расплываюсь в совершенно идиотской улыбке.

– Чинится, солнышко.

– Кара, умываться, быстро-быстро!

Если бы я раньше сомневался в том, что Катерина против того, чтобы я хоть пару слов в адрес дочери обронил, то сейчас получил бы самое что ни на есть доказательство. Отправив мелкую в ванную, с видом разъяренной мегеры она разворачивается ко мне.

– Никакое она вам не солнышко, Юлий Владимирович!

Делаю вид, что ужасно увлечен процессом того, как покрепче прихватиться пассатижами за обломок ключа. Удерживаю её внимание на себе. Ну пусть, злое внимание, но хоть какое-то… Отвечаю через несколько томительных жгучих секунд.

– Еще какое солнышко, Катя. Прекрасное, лучистое солнышко. Могу на её улыбках жить всю зиму без отопления.

– Господи, – она протяжно стонет, закатывая глаза, – да когда хоть тебе надоест строить из себя озабоченного папашу?

– Почему же должно надоесть?

С неприятным скрипом, с усилием и неохотой обломок все-таки выползает из личины замка.

– Ты. Её. Не хотел! – голос Кати спускается до шипения. – Мы все это помним.

– Я такого не помню, – твердо покачиваю головой, – не помню и не могу помнить.

– Что ж, так и запишем, таблеточку Гинепристона ты мне выдал в приступе маразма, – ядовито сплевывает Катерина.

– Я давал её тебе не потому, что не хотел от тебя детей, – проговариваю старое, давно уже просроченное откровение. Проговариваю, а сам на автопилоте выкручиваю шурупчики, удерживающие на месте накладную панель замка, чтобы добраться до его личинки.

– Да ну? – Катя язвительно сверкает глазами. – А почему же? Хотел купить мне гематогенку, но не заметил, что упаковка другая?

– Я торопить тебя не хотел, дурочка… – эти слова из меня буквально вырываются. И последнее слово – такое неосторожное, но прозвучавшее со всей моей застарелой нежностью, что даже у Холеры, которой уже давным давно на меня плевать, на миг замирает лицо.

И все же… Она берет себя в руки. В фигуральном смысле, да и в прямом тоже – обнимает себя за плечи, отгораживаясь от меня скрещенными руками.

Что-то вздрагивает в её лице, что-то слегка презрительное, будто она хочет как-то откомментировать мою речь, но… Она молчит. И я замолкаю на время, потому что сердцевина замка требует максимума моего внимания. Осторожно, позвенно перебирая механизм замка, счищая с деталей пылинки. Странно все-таки. Хороший замок, оригинальный финский. Эти умеют делать так, чтобы их замки не один год без клинов служили. Место клина находится неожиданно. Ковыряюсь в нем шилом, подталкивая застрявшую шестерню в обратном направлении.

Тиньк…

Маленький обломок стали вылетает из неожиданно прокрутившейся детали и врезается мне в щеку. Ну, спасибо, что не в глаз.

– Ты ломала ключ и раньше? – спрашиваю, бросая рассеянный взгляд под ноги. Крохотный кусочек металла, измятый, искореженный, очень похож на самый кончик обломавшегося ключа. Ну, не отмычки же, так ведь?

– Если бы я ломала ключ раньше, я бы уже вызвала слесаря и не оказалась бы вынуждена слушать вашу восхитительную легенду, – цедит Холера кислотно.

Разговор не задается. Она не хочет его продолжать, и оно понятно на самом деле – для неё все давно отгорело.

И лучшее, что я могу – молча вернуть на место извлеченные детали механизма. Прикрутить защитную панель. Выпрямиться, чтобы снова взглянуть на стоящую рядом со мной девушку с высоты своего роста.

Категоричность ей к лицу, что тут еще скажешь!

– Прости, что начал угрожать, – говорю и что-то в напряженном личике Холеры вздрагивает недоверчивое, – я ведь приезжал сюда не для того, чтобы портить тебе жизнь. Я хочу договориться без исков.

– Надо же, – Катя морщится, – ты хочешь. Интересно, как ты это представляешь? Потому что я…

Она не успевает договорить, запинается на полуслове, глядя за мое плечо, примерно на тот уровень, на котором находится голова десятилетнего пацана.

– Пять минут, Антоний, – оборачиваюсь, смотрю на насупившегося сына, – пять минут и я приду. Хорошо?

Мрачнеет сильнее, но качает подбородком.

Шагает в сторону нашей двери. А потом…

Случается то, чего я предсказать совершенно не мог.

Антоний резко срывается с места и с разбегу врезается в… меня! Толкает и не задерживаясь тут же уныривает в квартиру.

А я…

А я от неожиданности не справляюсь с координацией. Пролетаю два шага, всего два шага… Достаточно, чтобы врезаться не куда попало, а в… Катю, стоящую совсем близко к порогу.

Бля-я-я…

Влетаю в неё, а кажется – в водопад с разбегу. И такая вдруг скручивает алчная судорога, что я быстрее сгребаю её в охапку – якобы помогаю удержаться на ногах, но нет, конечно же, нет.

И кончаются слова, кончаются вздохи и выдохи, а остаются… Две мои руки, жадно стиснувших её – вожделенное мое сокровище. Глаза её – огромные, темные, такие бездонные. И губы… Конечно. Чертовы эти губы, одержимая моя напасть, бесконечное мое проклятие.

Она облизывает их.

Она напрягается, чтобы освободиться.

Нахрен!

Падаю на её губы, запечатывая их своим ртом наглухо.

Слишком долго держался. Больше не могу!

Глава 19. Юлий

Она…

Выжигает меня дотла!

Терпкая, как выдержанное вино, пряная, как паприка.

Мучительная настолько, чтобы душа в груди билась в безумных конвульсиях только потому, что все это происходит.

Я целую её. Мой заклятый призрак, мое неизлечимое наваждения, любимый кошмар, жесточайший из всех миражей.

Сколько раз я делал это не в явь?

Сколько раз просыпался ночью – с неумолимой эрекцией и заоблачной тахикардией, которая – нет, не симптом моего возраста, нет. Кое-чего другого симптом. Болезни моей, с которой я давно свыкся.

Безумной…

Самой вкусной…

Нежной такой…

Она мне отвечает!

Мысль, которая прожигает меня насквозь не сразу, далеко не сразу.

Наверное, все дело в том, что я до последнего жду – пощечины, звонка будильника, чего угодно, что выведет меня из этого хмельного транса.

Она! Мне!

Это ведь невозможно…

Она ведь…

Дрожит.

С каждой секундой все сильнее.

Дрожит, как готовая взорваться бомба, и я прям чувствую, как близок момент её взрыва.

Который нельзя допускать.

Отрываюсь от неё, отдираюсь, обрезаю без жалости все сосуды, которыми успел в неё прорасти. Но только губами отрываюсь, руками же – опоясываю гибкий девичий стан посильнее, чем это сделал бы спрут.

Не знаю, что будет через час, через полчаса – даже через минуту, но здесь и сию секунду – она будет в моих руках. А там…

Она смотрит на меня снизу вверх, и с каждой секундой темные её зрачки разрастаются все сильнее. Моя девочка в ужасе. До нее доходит, что произошло. Что именно она себе позволила. В чем выдала себя!

– Отпусти, – хрипло произносит она. Требует. Дергаю подбородком.

– Ты этого не хочешь, – господи, что я несу? С чего я это взял?

Силы её внутренние будто собираются из мелких капель. И если минуту назад она не могла выровнять голос, сейчас – находит в себе силы, чтобы упрямо задрать подбородок.

– Я сказала, убери от меня руки!

– Сказала, – киваю, а пальцы мои рисуют узоры на её спине, захватывая все большую площадь для “рисования”, – а я не убрал. И что мы будем с этим делать?

Ответ она формулирует быстро. Резко дергает руку вверх, замахивается…

– Нет, нет, нет, – покачиваю головой, ощущая, как глубоко меня коротит в момент, когда я ловлю эту самую руку, – нет, Катюша, ответ неверный. Подумай еще.

Сам понимаю, я заигрался. И несусь вперед, силясь заиграться еще сильнее, нарушить все границы еще сильнее.

– Я замуж выхожу, – маленькая моя тигрица наконец собирается с мыслями, – держись от меня подальше.

– Не, не выходишь, – дергаю подбородком буднично, все так же не особенно анализируя, что за дичь я несу, – уже нет.

– С чего бы? – девочка моя сверкает мне в лицо своими яркими прекрасными глазами. – Потому что ты мудак озабоченный и никак не можешь от меня отвязаться?

– Нет, – я покачиваю головой чуть-чуть и склоняюсь ближе к коже её, алчно втягивая обожаемый мой запах, – просто твой мажор тебя счастливой не сделает.

– Сделает! – она так отчаянно взбрыкивает, что я на долю секунды почти ей верю. – Он добрый, замечательный, я нужна ему…

–Нет, Катюша, нет, – фыркаю, уже даже не пытаясь урезонить бухающее в груди сердце, – это не те аргументы, что могут меня убедить. Хочешь, подскажу правильные?

– Я хочу, чтоб ты меня отпустил.

– Отпущу, – обещаю искренне, – скажешь, что я попрошу, и отпущу. Только хорошо сказать нужно будет. Убедительно.

– Чтобы ты пошел в жо…

– Скажи, что любишь своего жениха, – даже не думал, что буду говорить это так – спокойно, требовательно, не выворачиваясь наизнанку от лютого бешенства.

Беситься не от чего.

Я все понял.

Кажется, моя неизлечимая бледнеет еще сильнее, чем была до этого.

А могла бы на хрен послать. И даже подальше.

Но не шлет. И это – новый её промах.

Того, кто безразличен, без церемоний поставят на место в таких вопросах.

– Ну же, малышка, – улыбаюсь ей в губы, – это ведь очень простые слова. Очень простые. Смотри. Я тебя люблю. Думал, что справился с этим, но нет. Люблю. Сильнее, чем раньше даже. Крышей по тебе съезжаю. Никого в жизни так не любил, как тебя. Если так задуматься – только тебя и любил, а все остальное – херня какая-то была, придурь. Давай, теперь твоя очередь.

Смотрит на меня, глаза огромные, растерянные. Будто девочка моя все пытается найти под ногами почву.

– Я, – она все-таки облизывает пересохшие губы, – я люблю Кирилла. Ясно тебе?

– Ну, – я скептически морщусь, – так себе прозвучало. Не убедительно. Может, повторишь еще раз? Говорят, со второго раза лучше получается.

У неё вспыхивают бешеные искорки в её глазах. Кажется, все-таки где-то она нашла точку опоры и пытается встать неё.

Черт его знает, чем бы это все закончилось.

Я себя знаю. Не отпускать эту девочку из разговора со мной я умел подолгу, даже при том, что у меня было гораздо меньше поводов, чем сейчас.

Но…

Облом был обязан наступить по всем законам кармы. И он наступил под весомый звук чего-то то ли опущенного, то ли брошенного на пол.

Я инстинктивно ослабляю хватку, разворачиваясь на звук. Катя, конечно же, пользуется полученной возможностью и выскальзывает из моей хватки.

Обдумать это я правда уже не успеваю.

Потому что в правую мою скулу с размаху врезается чугунный мужской кулак. Ощущения, скажем честно, яркие…

Мажора Катерининого я опознаю уже по голосу, не в силах ничего разобрать среди мешающих обзору разноцветных пятен.

– Надо же, как вовремя я вернулся! – с совершенно отчетливой яростью рычит он откуда-то справа.

– Хороший удар, малыш, – скалюсь, с трудом, но все-таки восстанавливая равновесие, – позволь принести тебе мои восхищения…

У нас было маловато времени на взаимодействие раньше, но только по тому с каким рвением холерин женишок бросается ко мне навстречу – он изнемогал от желания познакомить свои кулаки с моей физиономией гораздо больше чем пару последних минут.

Взаимные чувства, как же это прекрасно!

Мы толком ничего не успеваем – так, чутка. Мой кулак врезается в челюсть мажорика, его – в мое солнечное сплетение.

Потом…

– Вы что, долбанулись? Сейчас же перестаньте!

Катя вклинивается между нами, совершенно не пугаясь попасть под раздачу двух разгоряченных идиотов. Впрочем, её внутренней силы хватает для того, чтобы мы оба замерли, будто налетев на скалу.

– Отойди, – хрипло требует мажор.

Я ничего не требую – я просто жду. Будто невидимый рефери сейчас стоит между нами и воздух дрожит в предвкушении нового звука гонга.

Потому что этот гребанный щегол меня бесит. А я – его бешу. И повод разобраться у нас сейчас более чем весомый.

– Вы в моем доме! – Катя выплевывает каждое слово с таким бешенством, – не смейте устраивать здесь разборок.

А ведь верное замечание.

Зачем шуметь, наносить ущерб имуществу Кати и возможно – психике моей дочери, которая может увидеть драку и испугаться?

Мысль прекрасная, охлаждающая, из разряда “чож ты раньше не пришла?”

– Пошли выйдем, – хрипло выдыхаю, глядя в упор в глаза сопляка.

– Выйти-то мы выйдем, – мальчишка щерится, – уверен, что своими ногами зайти сможешь?

– Кирилл, не смей! – свистящим шепотом орет Катерина, и от этого парень напротив меня только сатанеет лицом.

– Интересно, почему это именно “Кирилл не смей”? – рычит он, и – хоть и видно, что он старается сдерживать ярость, рык все равно остается рыком, – почему ты урезонить пытаешься меня? Может ты расстроилась, что я пришел? Надо было попозже придти? Завтра? Когда вы Карамелине братика настрогаете?

– Кирилл… – голос Холеры срывается, а мой взгляд цепляется как нервно и суетливо она заламывает пальцы. В панике…

– Что Кирилл? – снова полыхает парень, – не ври, что зря тебя обвиняю. Я тут минут десять стоял. Охуевал от того как сладко моя невеста сосется с бывшим. А теперь внезапно я этому козлу и по морде дать не могу?

Будь я благородным альтруистом – я бы…

Можно было бы сказать, что это к поцелую нашему её фактически принудил я, потерявший голову от неожиданного столкновения. Что она пыталась, очень отчаянно пыталась мне сопротивляться. Оттолкнуть – в процессе, далеко послать – после…

Будь я альтруистом, я бы…

Хорошо что я им не был никогда.

– Ну, видишь, котенок, даже со стороны было видно, что у нас все взаимно, – я нахально улыбаюсь, опуская ладони Холере на талию, – так что давай, верни ему колечко, а я его пошлю. Так далеко, как ему стоит пойти.

Господи, почему у неё локти такие острые? Аж до звезд из глаз – от одного только душевного удара локтем в печень. Мои ладони, такие жадные и алчные, слабеют под натиском боли, и контакт с мягкими изгибами тела моей неизлечимой болезни я теряю так же быстро, как и обрел его.

Чтоб тебя!

– Знаешь что, Кир, – устало выдыхает Катя, – я передумала. Делай что хочешь. Только не у меня. И не убей его ненароком, а то сын у него второй раз сиротой сделается.

Кажется, даже Дед Мороз, вынувший заветную мечту из мешка, не получил бы сейчас такой порции ликования, проступившей на лице Холериного щегла.

Я насмешливо покачиваю головой, соскальзывая глазами на лицо девушки, что отходя повернулась ко мне лицом, а дивным своим тылом – к зеркалу шкафа. Шикарный вид. Жаль что так мало времени, не успеть налюбоваться.

– Передавай Карамельке привет, – улыбаюсь одними губами.

– Пошел ты на хрен, – сплевывает она яростно, скрещивая руки на груди.

– Схожу, – киваю, – только учти, что я еще вернусь, котенок.

Где-то сбоку поскрипывают зубы Катерининого жениха. Терпи, малыш, терпи. Я же как-то тебя терплю. Хотя мне ведь тоже тебя о-о-ой как пришибить хочется. И ничего ведь! Терплю! Жду когда закроется на все засовы дверь, когда приедет лифт, когда спустит он нас в своей напитанной взаимной ненавистью кабине на первый этаж, когда оба мы вновь окажемся в сумеречной темноте двора, чтобы развернуться наконец лицом к лицу, сверкнуть друг на друга яростными улыбками.

– Курнуть хочешь, старпер? А то вдруг последняя сигаретка в твоей жизни не выкуренная будет?

– А ты только языком балаболить можешь, щегол?

Наверное – вот это и есть ярость берсерка. Когда ты не помнишь себя, не чувствуешь окружающей себя реальность. И есть только бешенсво, чистое, незамутненное, концентрированное, захлестывающее и не отпускающее…

… До тех самых пор, когда за нашими спинами не взвизгивают сирены полиции.

Глава 20. Катя

– Да чтоб вас всех!

Хочется – сорваться с места, хочется броситься вниз, туда, где методично и очень деловито трамбуют в полицейский бобик двух драчливых бабуинов и…

Что сделать?

Кого выгораживать?

Кира, потому что отношения именно с ним внезапно повисли на волоске?

Ройха, потому что его десятилетний сын сейчас остался один в чужой квартире посреди незнакомого города?

Спасти нервы мальчишки или в раз ставшую такой хрупкой свою привычную, дорогую мне жизнь?

Раньше думала, что решительней. А сейчас – висну, висну, висну, не в силах выбрать какой “проводочек” резать.

В итоге…

Остаюсь совсем без перспектив – в полицейскую машину следом за упаковкой драчунов, уже на пассажирское место садится старшая по дому— мать её за ногу, Эльза Нафталиновна, тьфу ты – Никодимовна. Даме семьдесят лет в обед, не в первый раз зашли, и желчность у неё такая – собачки за десять метров писаются. Вот кто значит, полицию вызвал.

Возвращаюсь с балкона в комнату, и понимаю – что еще чуть-чуть и полезу на стену. Капец же ситуация, капец! Если этих олухов на все пятнадцать суток закроют – то что за это время будет с Антоном, который сейчас там ждет отца, обещавшего через десять минут вернуться?

Я гляжу на Карамельку – она на ковре посреди гостинной сейчас женит двух динозавров. Да, любовь зла, сводит и тиранозавра с птеродактилем…

Из квартиры выхожу бочком, бочком, подхожу к двери напротив чуть ли не крадучись.

Ох, не в свое дело я лезу.

С другой стороны, есть же современная мысль, что чужих детей не бывает. И бросать в одиночестве мальчишку… Почему эта идея не должна доставлять мне дискомфорта? Потому что когда-то с его матерью я пыталась поделить внимание Ройха? Так уж сколько лет прошла, я уже давно приняла мысль, что проиграла, а победительницы – так и вовсе нет в живых, хотя я разумеется этого никогда-никогда не желала…

Звоню.

Жду минут пять, чуть не подпрыгивая от беспокойства.

Звоню снова.

Почти уверовав, что звонок не работает – или сам Антон увидев меня в глазок решил не открывать, слышу лязг замка.

– Чего?

В приоткрывшуюся от косяка, насколько позволяет цепочка щель на меня сверкают обжигающим холодом два ярко-голубых глаза. Под ложечкой нехорошо свербит – уж больно напоминает мне это выражение лица ту пресловутую единственную встречу с Верой Антиповой. Ту в которую… Да обе мы вели себя как стервы. Но речь сейчас не об этом.

– Привет, – проговариваю ставшим вдруг таким неуклюжим языком, – я знаю, что тебя Антоном зовут. И ты папу ждешь, так?

– Жду, – мальчик неохотно стреляет глазами сначала слева, потом справа от моего лица, – где он?

Странное чувство – вроде тон у него недовольный и грубый, а мне… Обнять воробьенка хочется. Он ведь хорохорится, ерепенится, не от хорошей жизни ведь.

– Папе… Срочно пришлось уехать… – сочиняю на ходу.

– Зачем? – Антон в излюбленной детской манере прижимает взрослого к стенке одним прицельным вопросом. Правда, пока я хватаю воздух ртом, пытаясь быстро придумать такой ответ, чтобы ребенка кондратий от тревоги не хватил – он сам же мне и подсказывает.

– По работе?

– Да-да, по работе, – торопливо киваю, хватаясь за эту соломину, – срочное дело. Может на ночь задержаться.

Боже, какое сосредоточенно тревожное у мальчонки становится лицо.

Он оглядывается на квартиру так, будто там резко из стен полезли черные руки и прочая нечисть. Вопрос: “А как же я?” он не озвучивает, но он у него на лбу прям светится. Крупными красными буквами.

– Хочешь у нас посидеть? – предлагаю, и сама понимаю, на сколько не привлекательное это предложение. И, решив угробить его окончательно, добавляю – у нас супер-удобный диван. И мультики…

Ох уж этот взгляд исподлобья. Сообщающий мне, где сей джентельмен видел и мультики мои, и диван впридачу.

Тем удивительней мне, уже пытающейся придумать какой-нибудь годный дипломатический подкат, чтобы Антон все-таки согласился побыть у нас, лишь бы не сидеть в одиночку в пустой квартире, слышать.

– Ладно. Только я зарядку для планшета возьму.

И пусть он говорит это тоном великомученника. Пусть от души пинает дверь, явно не испытывая желания открывать её снова, суть в том что Антон действительно спустя минуту выходит на лестничную клетку в обнимку с упомянутым планшетом. Смотрит на мою дверь, как на дверь в преисподнюю. Но подбородок вздергивает хоть и обреченно, но гордо.

– Пошли!

Ущипните меня кто-нибудь. Кажется я уснула и мне снится какой-то сюр.

В мою квартиру еще никто не входил, как камикадзе на минное поле.

Зайчонок.

Настоящий зайчонок, взъерошенный, боевой, готовый чуть что – дать стрекача обратно, к незапертой двери, в свою нору. На пороге в гостинную светловолосый заяц замирает столбиком, напрягается.

Я останавливаюсь за его плечом, обреченно вздыхаю.

– Сейчас, минутку.

Вот кто меня дергал за язык и обещать ему диван? За те пять минут, что меня не было Кара, в излюбленной ей манере успела не только взгромоздить на этот самый диван коробку со своей коллекцией динозавриков, но и перевернуть её к чертовой матери, устроив на моем любимейшем месте в этой квартире филиал Парка Юрского периода.

– Мама, я играю! – возмущается Каро, заметив как я быстрыми деловитыми движениями отлавливаю среди диванных подушек чешуйчатых рептилий и отправляю их обратно в коробку.

– Может ты поиграешь в уборку динозавров? – предлагаю я.

Недавно попалась похожая серия какого-то мультика, и вот там это почему-то проканало. Видимо за счет сказочности всего действа. А моя живая, и не по годам разумная Карамель возмущенно топает ножкой.

– Неть! Не хочу!

Ладно. Зайдем с другой стороны.

– Уберешь динозавров с дивана – будем кексики печь.

– С шоколадом? – критично уточняет моя дочь. Разница есть, да. Без шоколада мы не особенно любим.

– С шоколадом, – киваю я, припоминая что запасная шоколадка у меня все-таки есть. И как она выжила после встречи с Герасимовым – ума не приложу. Наверное, потому что с нервяка я сейчас придумываю новое кровавое убийство, вместо того чтобы жрать.

Ставка на шоколадные кексы играет как надо. Ураган “Карамелина” проходится по дивану, сметая всех видимых динозавров куда придется. А невидимых отлавливаю уже я.

– Садись, – улыбаюсь я Антону, который все так же виснет молча у дверей в комнату. Бож ты мой, как он в планшет свой вцепился! Будто щитом от меня отгораживается. И к дивану подбирается осторожно, бочком, будто ожидает, что сейчас эти диванные подушки его съедят.

Жалко его безумно. Жить в колючем мире – страшно и больно. Сама знаю. Чего не знаю, так это почему он сейчас – все-таки здесь. Все-таки садится на мой диван. С видом истерзанного путника ведет взглядом по потолкам. Вздыхает и прячет взгляд в планшете. Именно, что прячет, украдкой постреливая глазами в сторону меня и Кары, уползших в сторону кухни.

Странное ощущение. Одновременно и рада, и не рада, что в свое время решила взять квартиру-студию. Самой-то интересно подглядывать за юным гостем. А вот то и дело ощущать его острый взгляд у себя на лбу…

Поначалу он наблюдает за нами украдкой, косыми взглядами исподлобья.

Но вот мы с Карамелькой достаем муку, ломаем шоколад на кусочки, топим его в ковшичке…

В какой-то момент я понимаю, что Антон уже переполз с дальнего края дивана на ближний, отложил планшет, и смотрит на нас уже… Не отрываясь. Жадно…

И даже вопреки тому, что я до бешенства зла сейчас на Ройха – на усыновленного им пацана это не распостраняется. От его взгляда у меня что-то в груди ворочается.

Когда папа повесился…

Когда несколько месяцев после мы с мамой ходили ошалевшие от свалившегося на нас горя…

Когда все знакомые и приятели то и дело звали меня к себе “чтобы расшевелить” и я раз за разом оказывалась лицом к лицу с их нормальными, полными, не расколотыми семьями…

Это всегда было больно.

Но и перестать таращиться на семейные сцены было всегда чертовски сложно.

И я ни за что не забуду, как люто завидовала тогда приятельницам, подружкам, маминым подругам и их мужьям. Всем тем, кто жил нормально, счастливо, цельно… Так, что отчаянно хотелось протянуть к их картинке руку, шагнуть вперед и стать её частью…

– Ты умеешь с миксером работать? – доставая упомянутый агрегат с полки шкафа я гляжу на Антона, – он такой тяжелый, у меня руки вечно устают. Ты вроде сильный…

Маленькая лесть для маленького, но все-таки мужчины…

Работает на ура!

Антон самодовольно задирает подбородок, но с дивана соскальзывает и вперевалочку, с видом настоящего спасителя шурует к нам, пока я выливаю сливки в чашу для миксера. И пусть наш любимый с Карамелькой рецепт не предусматривает крема, но взбитыми сливками сложно испортить десерт. А мальчик откликается на мою просьбу очень охотно.

– Скорость надо повышать постепенно, – осторожно комментирую я, стоя рядом с Антоном.

Дергает плечом – знаю, мол, сам. Берется за ручку миксера, нажимает на кнопку…

Сюр продолжается. И я сама его рисую!

– Ва-а-а-а!

Абонент Карамелька теряется почти сразу же, как включается миксер.

Это хорошо, отчасти, потому что если её не отвлечь – редко получается обойтись без потерь на яичном фронте. Для рецепта яиц нужно три, но Кара любит орудовать лопаточкой, и колоть яйца самостоятельно, поэтому… Поэтому обычно редко расходуется меньше пяти.

Миксер, бодро жужжащий в руках Антона служит отличным отвлекающим фактором.

Я паркую миску с яйцами с другого края нашей узкой столешницы. Чтобы и самой потихоньку делать дела, и за Антоном и миксером присматривать.

Это, кстати, исключетельно формально – Антон с миксером справляется на ура.

А вот Карамелька – умудряется заработать заслуженный щелбан, за то, что потянулась пальчиками к быстро крутящимся шнекам.

– Больно зе! – возмущается Каро и картинно надувает губку, обещая мне грозу с дождями.

– Там больнее будет, – строго отвечаю я, а потом двигаю к себе стульчик, чтобы Каро могла перебраться поближе ко мне, – иди сюда, будем муку просеивать.

– Сеять! – Каро радостно хлопает в ладошки и мигом забывает про нанесенную ей обиду. Потому что сеять – это весело, для неё, а для меня – убираться потом придется. Потому что мука везде будет в радиусе метра?

– Вот так нормально? – Антон заговаривает со мной неуверенно и покачивает в ладонях широкую чашу со взбитыми сливками.

– Жидковато, – я покачиваю головой и киваю в сторону кухонного шкафа, – там в верхнем ящике сахарная пудра. Добавь две столовых ложки и надо взбить еще.

Рутинные простые действия – ключ к тому, как разгладить тревожные складки на мальчишеском лбу, который вообще по идее не должен быть с таким делом знаком.

Да и самой мне, когда в голове состоит задача – управлять действиями двух непридсказуемых деточек, и добиться при этом, чтобы у них вышло что-то съедобное – становится не до паники, на тему “куда бежать и что делать”. Тем более, что я совсем не понимаю, что именно могу сделать.

А вот развлечь детей получается. И Антон когда кексы наконец отправляются в духовку уже не выглядит таким уж букой, явившимся на ужин к людоедам.

Единственный казус происходит уже позже, когда до готовности кексов остается минут десять и Кара, воспользовавшись тем, что я полезла в холодильник, подлезает мне под руку и хватается за банку с консервированными вишнями.

– Ягодки для кексиков!

– Кара, ну мы же не планировали…

– Ягодки для кексиков, – требовательно повторяет моя дочь и тащит банку к столу, за которым мы колдовали над тестом.

Ну…

Вишней кексы не испортишь, да?

Тем более, что знаю я чего ради затевается вот это вот все! Ради того чтобы под шумок вытянуть из банки долю “ягодок для Карамельки” – этакий своеобразный кулинарный налог…

Все происходит ровно так, как я и думала – я ухожу к шкафчику за ситом и тарелкой, а за моей спиной сладко звякает об край банки ложка. Конечно, ложку я специально оставила. Потому что знаю, что если не оставлю – Карамелькины ручки по локоть будут в сиропе.

Чего я по настоящему не ожидаю – так это того, что моя дочь проявит удивительное великодушие к нашему гостю.

– На! – стоящая на стуле Кара разворачивается к сидящему рядом Антону, медитирующему на таймер духовки, и протягивает ему ложку с двумя добытыми из банки вишенки. По всей видимости, его она сочла достойным этой дележки. Только вот Антон…

Антон ничего такого не ожидал.

И резко дернувшись от оклика Кары он сносит на пол чашу с уже готовыми взбитыми сливками.

Посудине-то ничего, она пластиковая, а вот крем, даже при том что он густой – из-за удара все равно разлетается во все стороны мелкими сливочными брызгами.

Ох, блин! И мне достается!

Крупная сливочная капля долетает мне аж до глаза и виснет на ресницах крупным почти снежным комком.

Вдох-выдох…

Стираю с ресниц сливки, слизываю их с пальцев.

– Надо ванили добавить, – задумчиво комментирую я и обозреваю замерших от случившегося детей. Каро не особо поняла – ей просто стук упавшей чаши напугал слегка, а вот Антон – смотрит на меня огромными, темными от паники глазами.

Заяц – как есть заяц.

И тут… Звонок еще… Нетерпеливый такой, требовательный, как звонят только курьеры или взбудораженные соседи.

– Я сейчас, – предупреждаю детей, быстро оглядывая столешницу и убеждаясь что самый опасный на ней предмет – это ложка в руках Карамельки, – постарайтесь не двигаться и не растоптать сливки, окей?

– Да! – Кара дельно трясет подбородком и почти под нос Антону сует свою ложку, – На! Кушать!

Шагаю быстро, по пути вытирая руки. Надеюсь, там не Эльза Никодимовна, вернувшись из полиции притащила по души неприкаянного ребенка органы опеки. С неё станется, она и вызнает про все на свете, и гадость сделает – просто так, от души широкой.

В глазок заглядываю – не хотелось бы снова встречаться с Герасимовым, тем более что Анькин отец еще не отзвонился о своем приезде. Да и рано ему еще. Даже сапсаны так быстро не ездят.

– Боже мой, Яков Петрович, ну я же написала, курьером отправьте.

– Курьером? – старый мастер, перед которым я настежь распахиваю дверь, морщится, будто я предложила ему зуб удалить без наркоза, – Катенька, как мог бы я доверить ваш антиквариат юноше на самокате? Нет-нет. Такие вещи должны быть переданы из рук в руки. А что? Я невовремя?

– Очень вовремя, честно говоря, – честно сознаюсь я, – у меня потерпевший владелец этой шкатулки сейчас на кухне сидит. Так что очень здорово что вы её сейчас привезли. Я хоть этот кармический долг закрою.

– Не буду вас задерживать, – улыбается мне Яков Петрович и опустив на комод сверток со шкатулкой прощально салютует мне шляпой. Да-да, шляпой! Фетровой такой, зеленой, с черным вороньим пером. Старик мне попался такой фактурный – я его уже в три детектива вписала и в четвертый пропишу.

Я возвращаюсь на кухню, держа распакованную шкатулку на вытянутых ладонях, как знак перемирия и все-такое. Хочу чтобы Антон как можно скорее её увидел и перестал расстраиваться.

Захожу и…

Замираю сама.

Кара деловито перекладывает вишенки в сито – в этом ничего удивительного. То что одну из десяти ягодок она сует себе в рот – тоже в общем-то ничего неожиданного, но надо это пресечь, а то у неё точно попа слипнется.

А вот отсутствие крема на полу, пустая салфетница, хоть лишившаяся трети содержимого, но все-таки уже вернувшаяся на столешницу миска с кремом – это сюрприз. И Антон, который смотрит на меня так отчаянно, будто вот-вот разревется.

– Эм… – от такого взгляда я даже слегка теряюсь, – спасибо, Антон. Только это было совсем необязательно, ты же в гостях у нас.

– Я не хочу, чтоб ты сердилась, – мальчик выдыхает это быстро-быстро, аж сглатывая, – и чтобы с папой из-за меня ссорилась не хочу.

Ох, блин… Вот и как тут удержаться от тяжелого вздоха? Вот и я думаю, что никак!

Рука сама по себе тянется к светлой мальчишеской макушке.

Он такой напряженный – мне ужасно хочется сделать хоть что-то, чтобы мальчишеская фигурка перестала быть такой острой и ребристой. И потому я делаю то, что вообще-то левым теткам делать не следует – треплю Антона по волосам, вздыхая.

– Спасибо, конечно, за уборку, заяц, – произношу спокойно, – это было очень кстати, Кара бы непременно весь крем по кухне разнесла. Но я на тебя и не думала сердиться. И на папу твоего из-за тебя – точно, даже не думала.

– А из-за кого ты на папу злишься? Из-за мамы моей?

Острый взгляд из-под светлой челки такой пронзительный, что можно им заколоться.

И как предательски меток оказывается этот удар. Будто в под дых попал.

– Откуда ты…

– Мама про тебя говорила.

Мда!

Вроде бы этот пацан уже вышел из наивного нежного возраста, когда сила его прозрений или заданных невпопад вопросов заставляет взрослых зависать и чувствовать вместо твердой земли под ногами зыбкую топь, но…

Наверное, дело просто в том, что я знаю, какое впечатление в свое время произвела на Веру Антипову, мать этого мальчика.

Одержимая сопливая дура…

– И что же она тебе про меня сказала? – спрашиваю… не знаю, зачем. Просто не могу удержать слова в себе.

– Что папа не хотел на ней жениться, – мальчик говорит тихо, просто и так бесконечно горько, что у меня аж живот от этого сводит, – но когда она заболела – передумал, чтобы я в детдом не попал.

Дыхание перехватывает так лихо, что я не могу найти слов, чтобы выразить весь уровень моих эмоций.

– Но зачем?

У меня в голове не укладывается, что могло побудить мать, даже смертельно больную, рассказать такое собственному ребенку.

– Мама хотела, чтобы я это тебе сказал, если папа тебя найдет, – равнодушно бросает Антон, – и что это из-за меня он тебя не искал. Она запретила.

Это равнодушие его – будто мелкие осколки стекла, что впиваются в душу. Наверное, это все проблемы трудного детства, потому что почему-то мне запомнилось, когда именно я в возрасте Антона вела себя похожим образом и строила из себя ледышку.

Каждый раз, когда нужно было спрятать самое уязвимое, самое больное место.

Я так тоже говорила маме “папа меня не любит”, когда она мазала сеткой зеленки синяки от отцовского ремня. Так, чтобы мама не догадалась как сильно мне хочется реветь от каждого звука этой мысли. Это конечно не сказать что очень её обманывало. И обычно, после таких вот вечером пару недель отец придирался ко мне поменьше. А иногда – даже тащил меня по магазинам, или учил водить…

– Ты ведь не хотел мне говорить, – тихо замечаю я. Поведение Антона было странным, непредсказуемым, резко скачущим в диапазоне от холодного игнора до таких вот самоотверженных откровений сказанных явных через силу. И толчок этот еще…

Чем сильнее я о нем думала, тем четче осознавала – Антон нарочно толкнул Ройха на меня. Но зачем? Неужели…

– Я тебя ненавижу, – Антон отчаянно стискивает кулаки, – папа должен был любить маму. Тогда у нас было бы все правильно. Мама много плакала из-за тебя. Но… Это нечестно, что папе из-за меня плохо. И…. Пусть будешь ты, я вытерплю! Только в интернат меня не отправляй, сразу…

Все, точка, последнее слово сказано. Мальчик плотно сжимает губы, скрещивая руки на груди. Если б мог, отгородился бы от меня стеной – мол все уже сказано.

– Биньк! – веско срабатывает таймер духовки, и Кара, дельная, тут же начинает сползать со своего стульчика, чтобы проконтроливать, как испеклись её вожделенные кексики.

А я стою, оторопело, моргаю через раз.

Слова, подходящие этой дивной ситуации все никак не находятся.

Глава 21. Юлий

– Юл, позволь заметить, ты долбоклюй.

Меньше всего в жизни я хотел бы слушать эти словеса из уст лучшего друга в десять часов утра, затягивая на поясе конфискованный при задержании ремень.

– Ты лично приехал, только для того, чтоб мне это сказать?

– Я приехал лично, по твоей просьбе, дружище, – Вознесенский скалит зубы, и вытягивает ноги во всю их немалую длину, – это ж ты просил, чтобы я доехал до твоего пацана, потому что он ни хрена не открыл бы постороннему человеку.

– Ну и где он, – я саркастично обвожу взглядом суетливый узкий коридор полицейского участка, – за каким хером, ты приперся сюда, хотя тебя никто не просил впрягаться?

Звонок мне разрешили сделать только в два часа ночи, и в это время я и решил разбудить именно Макса, но вызывал я его в Питер совсем не для того, чтобы он выступил в качестве моего адвоката и спас меня от пятнадцати суток.

Матери не звонил, подозревал – её инфаркт хватит от этой дивной истории.

Если честно я не был даже уверен, что это возможно – драка-то и вправду была. Нарушение правопорядка, и все такое…

– Неблагодарный долбоклюй, – Макс тяжело вздыхает, но это скорее обновление информации, нежели новое откровение. Конечно, по его поведению уже понятно, что с Антоном все в порядке, но мне бы очень хотелось понимать, насколько именно?

Целая ночь в одиночестве в чужом городе и квартире… Страшно представить, в каком состоянии сейчас может находиться мой двенадцатилетний сын, и так-то переживающий не самый простой этап своей чересчур горькой жизни.

– Тоха в порядке, – мирно сообщает мне Макс, – зазноба твоя его на ночь пригрела. Когда я приперся – он дрых на диване и не проснулся, кажется из принципа. А кстати, почему ты мне не сказал, что рванул за Катериной сюда?

– Не за ней, – отрезаю я раздраженно.

Ноченька в компании Катерининого мажорика, трех проституток, двух божей и четырех буйных алкашей сильно повлияла на мою вспыльчивость. Даже при том, что после того, как лязгнула дверь обезьянника женишок не произнес ни слова. Просто сидел напротив меня и высокомерно кривил хлебало.

Только потому, что не хотелось огребать вместо “нарушения общественного порядка” какие-нибудь “тяжкие телесные” я сидел напротив него с аналогичной мордой кирпичом.

– Прям не за ней? – Макс хитро щурится, – точно-точно? А за чем же?

– Давай не здесь, – я оглядываюсь по сторонам и брезгливо передергиваю плечами. Отчаянно хочется оказаться подальше от этого места, которое еще является местом содержания Кирилла Лисицына. Обсуждать здесь личные темы я не хочу, даже зная, что меня с мажориком сейчас разделяет три стены.

Знаю я стены в бюджетных учреждениях. Застройщики скоро вообще перестанут стесняться и начнут делать их сразу из настоящей бумаги, чтобы не обманывать потребителей.

– Ты с машиной приехал? – удивляюсь, когда выйдя из дверей отделения Макс деловито помигивает мне сигналкой стоящей на парковке темной Камри. Только потом, прищуриваюсь, вижу что номера не те. Каршеринговая. Просто Макс очень любит эту марку и эту модель.

– На своей тачке я бы до Питера так быстро не долетел, – Вознесенский покачивает головой, – но без тачки я хуже чем без ног.

– Забавно, с учетом твоей истории, – роняю отстраненно.

– Не переводи стрелки, Юл, – Вознесенский смотрит на меня пронзительно и даже разделяющий нас капот машины не мешает ему выглядеть решительно, – я бросил беременную жену и дочь, в ночь сорвался, чтобы вытащить твою задницу из неприятностей и прикрыть тылы. Теперь я просто обязан узнать, как ты умудрился вляпаться так по идиотски. Не в тачку депутата въехал, а драку на новом месте жительства устроил! Ну что? Будешь врать, что твоя красивая соседка, которая по случайному совпадению обстоятельств, твоя бывшая любовница, вообще не при делах?

Нет, не буду наверное…

Правда, чтобы завернуть мою дивную реальность во внятные объяснения мне приходится подумать. Глаза соскальзывают, с лица Макса, чтобы не было так стыдно, фокусируются на…

Твою мать!

Сам не знаю, почему, но я инстинктивно пригибаюсь, чтобы не попасться на глаза вперевалочку шагающему с дальнего края парковки мужику.

Слава богу, Макс понимает, что это “жжж” – не спроста и не спрашивает меня, чем это я обкурился, что решил с утра пораньше у отделения полиции в прятки поиграть. Просто чуть разворачивается, склоняясь поближе к бокому зеркалу машины, поправляя её.

– Бритый? – спрашивает вполголоса.

Я киваю. Провожаю взглядом мужика – он кстати вообще не смотрит по сторонам, просто прямой наводкой шурует к дверям отделения и нетерпеливым пинком их перед собой открывает.

Интересно…

Что здесь забыл бывший работодатель моей Холеры? Как его вообще в Питер занесло? Или у него не один стрип-клуб, а сеть на всю страну сразу?

– Ты уверен?

– А ты давно считаешь меня старым маразматиком?

– Ну-у-у, как тебе сказать…

У Вознесенского, наблюдающего за мной, такая снисходительно-насмешливая рожа, что ясно – давно. Чуть ли не с самого первого эпизода когда два не самых трезвых придурка зацепились в клубе за одну симпатичную задницу, подрались из-за неё, а потом полюбовались, как задница чешет в сторону лакированного джипа с каким-то мужиком, больше похожим на колобка.

Вот видимо под текилу, что мы с ним тогда распивали, эта сво… мой будущий лучший друг и выписал мне сей диагноз. Или уже позже, когда я пол им на татами в спортклубе протирал?

Вознесенский конечно не конкретезирует.

И дал бы я ему по морде, да вот беда – моногамия, вскрывшаяся в моем организме три года назад, этому увы препятствует. Если хотеть – то только Холеру, если давать по морде – то только её женишку.

– Твою мать! – когда упомянутый мордатый бритый хрен выходит из здания в компании уже знакомого мне слащавого мажорика, я уже нахожусь в машине и лихорадочно ныряю за спинку пассажирского сиденья. Потому что если хрен чесал через парковку с целеустремленностью нацеленного танка, то Катеринин жених останавливается на верхней ступеньке высокой лестницы, и оглядывается по сторонам.

– У вас встреча старых друзей, я так понимаю, – насмешливо комментирует Макс.

В отличии от меня ему прятаться вообще не надо, его не знает, ни первый, ни второй. Можно усесться на водительское сиденье, уткнуться в вынутую из бардачка книжку – о боги, Холерину книжку, разумеется, и притвориться увлеченным чтением ждуном кого-то из гостей или работниц полицейского отделения.

– Не сказал бы, что хоть кто-то из этих двоих может назвать меня своим другом, – задумчиво тяну я, наблюдая как неспешным шагом Кирилл Лисицын и Марк Яровский валят в сторону брошенной на краю парковки тонированной тачки, – последний раз когда я виделся с бритым – я ему об спину стул сломал. А в предпоследний – меня в его клубе чуть на шашлык не нашинковали.

– Я так понимаю, в последний раз тебя простили из-за раза предпоследнего? – задумчиво интересуется Макс. Он кажется увлеченным чтением, но тем не менее оказывается – украдкой разглядывает уходящих от нас. И ему тоже очевидно, что «бритый» отнюдь не разгрузкой угля по ночам зарабатывает.

Не особенно люблю вспоминать тот вечер. Когда один единственный раз явился на место бывшей работы Холеры, чтобы выяснить какая мразь слила то видео, и сколько именно у неё лишних ног.

Стоит ли уточнять, что информировать меня по доброте душевной никто не стал?

Да и не по доброте не стали, только вышибли прервав такой душевный мордобой. Но в общем и целом, Макс был прав.

Мне и вправду простили тот дебош за ту, подставу от бывшего работника Яровского. Хотя позже, когда схлынула ярость и адреналин, я и прикинул, что все-таки переборщил, и висел на волоске. Это в драке один на один у меня были все шансы. А тогда на ор бармена в зал прилетело аж шестеро охранников. И перспективы остаться со всеми отбитыми внутренними органами разом были нешуточные.

Вот только скажем честно – таже господину Веригину, из принципа давшему взятку за шкуру бесящего меня мажора, я бы удивился меньше чем владельцу клуба, в котором раньше танцевала Катерина.

И то, что он так просто подскочил на помощь, явился всего на час позже подорвавшегося ко мне Макса, вызволил слащавого щенка из обезьянника… Определенно, его и мажорика что-то связывает.

Интересно, обрадуется ли этому факту Катерина? Или все-таки не очень?

– Думаешь, она будет тебя слушать? – скептично спрашивает Макс, милостиво согласившись подбросить меня до дома, – ты вроде говорил, что в опальном списке. Не то что до тела, до дочери не допускаешься.

Скепсис в голосе друга слышен без особого напряжения. Он изначально предлагал разрешить мои «семейные нестыковки» с Катей сразу в суде, это мол только подкинет нам причин для того, чтоб встречаться почаще. И не очень одобрил, что я решил поискать точки зацепления без «законных оснований».

– Не будет, но выслушает, – откликаюсь скептично, припоминая, как мы с Катериной все это время общались. В общем-то лучше всего этому процессу подходит термин «собачились». Даже соглашаясь в мелочах, все равно все делали по-своему. И все-таки… Нужно найти какие-то аргументы, чтобы до неё дошло, что её жених – очень сомнительный типчик.

Сказать легко, а вот когда дело доходит до «сделать» – я осознаю, что куда-то растерял слова, уже на подступах… Тьфу ты, на придомовой парковке.

– Не ходи со мной, – устало прошу Макса, задирая голову в бессильной попытке разглядеть снизу окна Катиной квартиры.

– Уверен? Могу для разнообразия поработать свидетелем.

– А толку? Ты ведь не знал Яровского.

Макс отрицательно качает головой. Не знал. И как он может подтвердить, что действительно видел Лисицына в компании бывшего босса Катерины, если раньше в глаза его не видел?

– Да и в принципе ты друг, лицо заинтересованное, – заканчиваю я, – ты можешь сказать что угодно, что я попрошу подтвердить. Надо обойтись как-то без тебя.

Вот бы еще придумать как…

Увы, но ни в лифте, ни у самой Катерининой двери нужных слов никак не находится.

И когда с той стороны двери лязгает замок и сама Катя встает на пороге квартиры, глядя на меня со смесью удивления и разочарования, приходится прибегать к банальностям.

– Привет.

Улыбка, которая выскребается из меня наружу – она кривая, косая, почти дебильная.

Катя молча стискивает губы, явно раздумывая удостаивать ли меня ответом. А вот кое-кто другой не раздумывает вовсе!

– Папа! – Антошка вскрикивает радостно, ликующе почти, ужом ввинчивается между Катей и дверью, протискивается ко мне, обхватывает за поясницу, – вернулся!

Вот именно в такие минуты я и ощущаю себя полным днищем. Потому что я-то знаю, что совсем не подумал о последствиях моей драки. Не ожидал, не предсказал, понадеялся. А мелкий… Мелкий щедро меня прощает, прижимаясь ко мне как к боку теплой печки с мороза.

– Спасибо, – произношу вполголоса, все-таки пересекаясь глазами с Катей. Это оказывается нелегко.

Она рвано дергает плечами. Могло бы сойти за равнодушное пожатие плечами, но смотрится как его неуклюжая попытка.

А может – я просто никак не могу отпустить вчерашний вечер, когда держал эту девушку в своих руках. Чувствовал её дрожь лихорадочную. Прогревающее до самого нутра нежное тепло.

– Ты одна? – спрашиваю хрипло. Почему-то хочется оттянуть момент, когда я подниму неприятную тему. Хотя нет… Мне в принципе хочется сейчас растянуть каждое мгновение с ней. Смотреть на неё и смотреть. Не отрываясь. И чтоб она не исчезала.

– Я с детьми, – она впервые с начала встречи говорит, и от холодности её тона, удивительно как у меня ноги не отмерзли.

– Я даже не думал…

– Ну и не думай, – сухо отрезает она, ничуть не теплее.

Нет. Нереально молчать дольше.

– Тох, ты все свое забрал? – трогаю сына за плечо.

Он отрывается от меня, смотрит в глаза, кусает губы.

– Нет, там планшет… И шкатулка мамина…

– Тогда бегом, забирать, – подталкиваю его к двери, а сам – очень надеюсь, что бегом у нас получится – как обычно. С метаниями по всей квартире, минут хотя бы на восемь. Ну, хотя бы на четыре…

Я вижу обреченность на Катином лице – она будто не хочет слышать, о чем я хочу поговорить с ней наедине. Поэтому я не трачу слова попусту, информирую кратко.

– Твой жених работает на бандитов.

Тонкие брови Кати взлетают к небесам. Она скептично скрещивает руки на груди, ожидая пояснений.

– Из полицейского отделения его забирал твой бывший босс. Из стрип-клуба. Я видел.

Сам понимаю, что звучу как взволнованный пацан, но ничего не могу с собой поделать.

Рассудочная часть мозга никогда не работала в компании Катерины. И даже более того – вечно наглухо отказывала.

– Ты видел, да? – Катя критично это повторяет, – и я конечно же должна тебе поверить? Тебе, который сделает все, чтобы разрушить мои отношения, расстроить мою свадьбу, влезть в мою семью? Тебе, который не доверял мне ни разу, ни в чем и никогда.

– Ты не права.

– Да что ты! – Катя яростно сверкает глазами, делая ко мне короткий шаг, но это почему-то не кажется ни разу приближением, – так может ты позволишь уточнить, когда ты мне доверял? Когда поил противозачаточными без согласования? Или когда согласился послать меня нахрен, ради того чтобы твоя затея с усыновлением не накрылась медным тазом? А может быть, когда ты взял и послал меня, не удосужившись даже сообщить мне причины? Тогда ты мне доверял?

– Катя…

– Не трать зря воздух, – на пределе слышимости выдыхает она, – я уже поняла, что ты в меня не верил. Не верил, что я соглашусь ждать завершения процедуры усыновления, не верил, что я приму это твое решение, ну и конечно, у меня после твоей таблеточки возникли бы вопросики. Вот только вопросики решают будучи в отношениях, а мы с тобой без обязательств спали, и все?

– Нет! – возражаю, хотя и сам понимаю, что пол под ногами истлел в труху. Антон ей рассказал про ультиматум Веры. А Катя, умная девочка Катя, поняла, что выбор я сделал не в её пользу.

Знала бы она, сколько раз я себя за этот выбор проклял…

Только есть вещи от которых не отступишься, передумавши. И усыновленного мной пацана, который доверял мне безоговорочно, я предать не мог.

– Ты не верил мне, – повторяет Катя, гордо поднимая подбородок, – не верил и предал. А я сейчас не поверю тебе. И не буду плясать под твою дудку. Ты и так достаточно натворил, Юлий Владимирович. Это из-за твоей гребанной озабоченности я должна буду просить прощения у жениха. Но я попрошу. Оно того стоит. И если он не передумает – стану его женой. Вопреки твоему вранью. А ты…

Она замолкает, но не потому, что не придумала окончание фразы. Потому что Антошка выходит из комнаты, неуклюже обнимаясь с принесенным с собой планшетом, шкатулкой и, внезапно, огромным кексом в розовой формочке сверху…

Катя терпеливо выжидает, пока Тоха выйдет за порог её прихожей и крепко стискивает ручку.

– Удачи вам, Юлий Владимирович! – отстраненно роняет и с чувством захлапывает дверь.

Только минуту спустя, понимаю, что яростно сжимаю кулаки. В голове будто эхо от набата скачет упрямая фраза Холеры.

«… стану его женой…»

Надо было сразу догадаться что «по-хорошему» у меня ничего не выйдет. Никогда же не выходило! Но я ведь умею и по-другому!

Глава 22. Катя

– Ох, Катюша…

На мамин голос я оборачиваюсь, и губы почему-то сами складываются в слегка виноватую улыбку. Я так привыкла трепетать над мамой, что теперь не сразу удается принять, что слезы на её глазах – это знак глубокой растроганности, а не огорчения.

– Девочка выросла? – фыркаю неловко, а сама осторожно пробегаюсь пальцами по тонкому воздушному подолу.

– Ты не просто выросла. Ты выросла самой красивой невестой на свете, – мама говорит медленно, и от того наверное её слова настолько эффективно вгоняют меня в краску.

– Да брось. Не самой, – неловко улыбаюсь и снова смотрю в зеркало. Поднимаю руки к волосам, касаюсь одной из шпилек, которыми закреплен тонкий и длинный шлейф фаты. Убираю руки.

Нервоз меня колотит жуткий, а парикмахер уже ушла, поврежу сейчас прическу – поеду в ЗАГС лохудрой.

– Ва-а-ай, – проскользнувшая вслед за бабушкой Каро заходится восторгом и тянется к белоснежному моему летящему платью жаждущими впечатлений ладошками.

– Нет, нет, Каролина, испачкаешь! – мама подхватывает мою малышку на руки, удерживая белую ткань от встречи со следами поедания мандаринок. Я же вижу обиженно оттопыренную губку Карамельки и сдаюсь. Не даю ей пощупать платье, но сама подхожу поближе, стискиваю любимую мордашку с двух сторон ладошками, и касаюсь кончика носа дочери своим.

– Вот кто у меня самый красивый, – шепчу нравоучительно, покачивая головой из стороны в сторону. Каре нравится вот так вот тереться с любимым человеком носами, и она радостно хихикает.

Ну вот и чудно! Не хочу чтобы в день, который обязан стать самым счастливым днем моей жизни, моя дочь куксилась и грустила. У нас с ней будет Кир. Самый замечательный, самый заботливый, самый надежный.

Мне даже не пришлось просить у него прощения – сам пришел, уже через день после ссоры. Пришел, постучал дипломатично, посверлил испытующим взором.

Я тянулась к его плечам, как к двум оголенным проводам – оттолкнет или не оттолкнет. Не оттолкнул. Привлек к себе. Зарылся носом в волосы и сообщил, что нашел нам ресторан для росписи взамен упущенному.

Я что-то попыталась пропищать, он качнул головой, всем лицом показывая, что тема ему неприятна и лучше забыть. И вправду так оказалось лучше. Не высказывать друг другу рвущиеся изнутри обвинения: “Почему ты позволила? Почему ты просто стоял и смотрел?”. А просто… Забить. Оставить тему за спиной и сосредоточиться на важном!

С другой стороны…

Если бы мы поговорили, может, это сосущее чувство в груди не высверливало бы меня всю эту неделю, становясь только противнее с каждым днем?

– Катена, я цветы принесла, – в комнату пробираясь между чемоданами вваливается Анька, и заметив как грозно складывается моя физиономия, торопливо закрывает за собой дверь.

На Капустиной светлое платье, не самый удачный цвет, но Анька при его выборе руководствовалась исключительно тем, чтобы платье не превращало её в бледный полутруп. Я вообще-то хотела, чтобы Анька осталась в больнице, с её-то травмами, но эта коза свинтила оттуда аж позавчера, доехала до меня под конвоем охраняющих её медсестер, и судя по всему держалась на ногах только благодаря ослиному упрямству и обезболивающим.

И носилась, лезла, решала всякие вопросы, которые я терялась как решить.

Например, как забрать из рук припоздавшего курьера цветы и не попасться на глаза жениху, который даже оккупировав для своих целей не проходную комнату, но кухню, имел оттуда неплохой вид в прихожую. Конечно, можно было бы двигаться по его квартире перебежками, предупреждая чтоб он не выходил и не выглядывал в прихожую пока я забираю цветы, но… Знаю я все эти идиотские случайности. А Анька помогала этим случайностям не случиться. Наверное, ничего нет удивительного, что поперек её пастельно-розового платья наискось красовалась ленточка “Почетный свидетель”. А может и есть. Просто я не хотела никаких других вариантов, кроме неё. Как-то так вышло, что за эти три года я обзавелась кучей знакомых и приятелей, но место лучшей подруги… нет, не пустовало. Оно оказывается все это время было закреплено за этой невротичной, бедовой девицей, вычеркивать которую из жизни было выше моих сил.

Да и зачем?

Кто еще, вот так, по пиратски зажав в зубах новую порцию шпилек, будет суетливо украшать мою прическу мелкими белыми бутонами живых цветов, принесенных вместе с букетом.

– Букет ловить будешь? – хмыкаю я тихонько.

– Неа, – Анька качает головой, – не дай бог. Если я за Герасимова еще и замуж выйду, я вообще за пару недель повешусь, так что…

– Ой, да при чем тут Герасимов, – вздыхаю я тихонько, – может ты кого другого себе найдешь. И вообще, это же просто смешная примета.

– Смешная примета, да? – Анька насмешливо щурится, – ну так если это все ерунда, так чего ты тогда от жениха своего только что в шкаф еще не спряталась? Или это ты так предсвадебный мандраж переживаешь?

Хороший это на самом деле был вопрос – почему я прячусь от Кира. В его, между прочим, квартире, это было единственное капитулятивное условие – чтобы я находилась по возможности как можно дальше от Ройха.

И я переехала, перебралась, даже не поднимаясь на этаж выше, посылая Кира за вещами, но вот сегодня остро об этом жалела.

Дурацкая примета! Даже не наша между прочим!

Вот только эта рефлексия ни разу не помогала!

Каким-то странным шестым чувством я ощущала – мне нельзя показываться Киру в свадебном платье до ЗАГСа. Что-то случится плохое!

– Что например? – иронично уточняет Капустина, – думаешь, видал он невест и покрасивше? Очень сомневаюсь, что такие вообще есть! Те воблы, что на Мисс Мира выступают и в подметки тебе не годятся.

У меня не было ни примеров, ни логического понимания своего страха. Зато я прекрасно знала себя – если уж жахнуло, просто сожми зубы покрепче и подожди пока тараканы не перебесятся.

В моем случае – они уймутся сразу после свадьбы наверное!

– Ну все, – Анька вынимает изо рта последние две шпильки и бросает их на комод, заменивший мне пока туалетный столик, – ты готова сражать этот мир наповал.

Идеальный расчет – это можно судить только даже потому, что из кухни доносится бодрый голос Кира.

– Катена, кареты поданы. Нам пора ехать!

Нужно отдать Киру должное – над моими идиотскими заморочками он трепетал как над своими. И блажь мою немыслимую – избегать встречи с ним до воссоединения у украшенной розами арочки посреди ресторанного зала, выбранного для выездной регистрации он хоть и встретил очень скептической миной, но… Закатил глаза и позвонил в агентство автопроката, чтобы нам с ним прислали не один, а два лимузина. Я ужасно угрызалась совестью, памятуя что за срочное бронирование в том агентстве конская доплата, но… Паранойя грызла меня сильнее.

План был феерически придурочный. Кир должен был раньше меня выйти из квартиры, спуститься на лифте и как только Анька ответственно следящая за двором в окно, не маякнет мне что жених мой вышел из подъезда – вот только тогда на выход направлялась я.

Кир выходит. За ним уходят мама и Каро, обеспечивающие мне прикрытие. В квартире Кира остаюсь только я и Анька. И праздничная суета вдруг становится тишиной, загадочной и странной, окутывающей с головой.

Господи, как же кругом идет голова. И пальцы трясутся. И новый приступ лихорадочной тревоги скручивает желудок, как мокрую тряпку.

Как бы побыстрее пережить этот день, побыстрей его перемотать и проснуться завтра уже…

От произнесенного мысленно слова “жена” голова кружится еще сильнее. И я смотрю на себя в зеркало, стискивая в руках чертов букет, с чертовыми фиалками, и…

– Что-то не похожа ты на счастливую невесту, Катюха…

Анька сидит на подоконнике и говорит негромко. Когда я бросаю взгляд на неё – она на меня не смотрит. Но точно смотрела – я вижу как плотно она стискивает губы. Как обычно, когда видит что-то не вдохновляющее.

– Просто волнуюсь, – логичный вроде как ответ звучит бесцветно и глупо. Я сама услышав его озадачиваюсь сильнее некуда.

Почему так?

Волнение и страх – это понятно, логично, но отчего в моем тоне так отчетливо звенит не что иное как обреченность? Будто Кир – это не мой добровольный, прекрасный выбор, а напротив – гнусный мерзавец, заставивший меня подать с ним заявление шантажом и угрозами.

– Просто волнуешься? – Анька повторяет эхом, все так же глядя во двор, – Катена, я зареклась вмешиваться в твою личную жизнь, но на самом деле… Не похоже что ты сейчас просто мандражируешь. Похоже, что ты все-таки сомневаешься в своем выборе.

– Нет! – я вспыхиваю от этой её гипотезы, – с чего бы это мне в нем сомневаться?

– Не знаю, – Анька задумчиво проводит ногтем по плечу, оставляя на нем глубокую бороздку, – кому это знать, как не тебе?

Её не в чем обвинить, она не проговаривает ничего конкретного.

Но почему-то в голову лезет кое что очень даже конкретное!

Один поцелуй – невыносимо горький, необъяснимо жгучий.

Две руки – сильные, жадные руки. Ведущие себя прилично, но умудрявшиеся даже простое объятие превратить в акт непристойной похоти

И четыре слова, будто вырывающие из души куски живой плоти каждым соприкосновением.

“Скажи, что любишь его…”

Я бы сама отлупила себя по щекам, лишь бы выбить эту дурь из головы. Слава богу – вспоминаю про дорогущий макияж, слава ему же – получается взять себя в руки мысленным, пусть и недюжинным, усилием.

Ничего не может изменить один непрошенный поцелуй.

Ничего не может изменить даже целый решительный мальчишка, желающий приемному отцу счастья даже ценой своего собственного.

– Я выйду замуж за Кирилла сегодня, – произношу твердо, глядя в глаза своему отражению, – я этого хочу.

Я жду от Аньки каких-то новых аргументов, замечаний, возражений. Хоть чего-нибудь.

Но она все так же задумчиво хмыкает и соскакивает с подоконника.

– Он вышел из подъезда. Можно идти.

Я выбирала себе для церемонии хоть и длинное, но все-таки легкое платье в греческом стиле. Чтобы не ковылять неуклюже в сторону грузового лифта, чтобы не испачкать белоснежный подол, а нежно и аккуратно приподнять его и проследовать от точки А к точке Б.

Анька не молчит, Анька рассказывает какую-то байку, судя по всему – от ей бабушки или прабабушки, только я все равно не слышу ни слова. Дрожь, раньше сводившая мелко пальцы, теперь начинает завоевывать все больше территорий. Теперь трясет уже всю меня, и чтобы это сдержать хоть как-то – приходится обхватить себя за плечи. Одной рукой.

Анька сдавленно хихикает, глядя на меня, а потом ловит край подола, что я держу на весу.

– А вот шлейф твой я еще не носила.

– Я переживу, – протестую слабо, но подружка насмешливо щелкает меня ногтем по костяшкам пальцев.

– Я должна отрабатывать свой хлеб, – пальцы свободной руки насмешливо приподнимают за краешек синюю свидетельскую ленту, – не лишай меня моих прав и привилегий, женщина!

Я сдаюсь. Тем более что после торопливого растирания покрывшиеся паническими мурашками плечи перестает трясти.

Жаль только, что хватает этого состояния ненадолго. Ровно до выхода из подъезда, когда я замираю аж на верхней ступеньке крыльца.

Потому что выйти-то во двор Кир вышел. Но в машину свою не сел, и не уехал! И только подойдя ближе к нему, я понимаю наконец в ком, собственно, дело!

Ну…

Я подозревала, что он не удержится и выкинет какой-нибудь фортель. Правда вот этого я однозначно предсказать не могла!

Есть что-то вечное в жизни. Юлий Владимирович Ройх в определенном смысле мог считаться этаким эталоном стабильности. Например без перерывов на обед и сон он был конченным мудаком. И за три года нашей с ним разлуки не растерял пристрастия к мордатым тачкам бизнес-класса. Хотя этот конкретный мерседес был даже в чем-то трогательным, благодаря дрягающемуся над лобовым стеклом желтому пятиглазому монстру и яркому стикеру-смайлику на спинке детского кресла. Вот бы еще он не развалился эпично поперек подъездной дороги, намертво перекрыв обоим свадебным лимузинам подъезд.

– Ты вообще охренел? – я слышу яростный рык Кира.

Сама как дура – стою на верхней ступеньке, не смея вмешаться…

– А? – Ройх, весь из себя занятой, будто и не слышал возмущенья водителей лимузинов, разгибается. Он что-то там колдует с колесом, мне не очень видно, – юноша, что случилось?

– Ты издеваешься? Может, назад посмотришь, урод? – Кир пытается успокоиться, я слышу, но сегодня, сейчас не мне одной все кажется таким хрупким.

Ройх оглядывается с таким видом, будто только сейчас заметил стоящий прямо за его машиной лимузин. Делает удивленные глаза.

– А, так вот в чем дело. Надо же, я думал, что-то серьезное. Не переживайте, юноша, пятнадцать минут – и я закончу. Нельзя же выезжать на дорогу с обнаруженными неисправностями.

Я вижу как потряхивает Кира. С нуля до пика бешенства за несколько минут он никогда на моей памяти так не взвинчивался.

И я его понимаю. Нет у нас лишних пятнадцати минут. Регистратор приедет строго с четырнадцати и до четырнадцати-тридцати. Мы должны успеть расписаться до этого момента. А нам еще минут двадцать до ресторана добираться.

Я смотрю на Ройха, и отчаянно надеюсь испепелить его глазами. Потому что не хватало мне еще одной драки, да еще и на глазах у Карамельки, что сейчас недоуменно приплясывает рядом с бабушкой – ей сказали, что сейчас едем на праздник, и почему-то все стоят…

В какой-то момент Ройх поднимает на меня взгляд. Спокойный, самоуверенный, кажется даже слегка веселый.

Проводит глазами от макушки моей и до пяток… И делает рукой простенький жест, покачивая пальцами из стороны в сторону. Будто поворачивает руками невидимый тумблер. В простонародье этот жест обычно означает “ну так, могло быть и получше”.

Сама не понимаю, когда успеваю отгородиться от утырка оттопыренным среднем пальцем. На секунду. Потом ловлю мамин взгляд и прячу руку за спину.

Кир принимает решение мгновенно. Разворачивается на пятках, в три резких шага взлетает на крыльцо, сгребает меня за руку и тащит за собой.

– Кир! – моему возмущению нет предела. Первый раз он позволяет себе обращаться со мной настолько бесцеремонно. И потом… А приметы мои как же? Нежное и хрупкое настроение невесты, которая вот вот станет женой?

– Потом, – Кир бросает через плечо, и не замедляется ни на секунду. Огибает тачку Ройха по широкому крюку, долетает до того лимузина что остановился последним, и соответственно – проще выедет и чуть ли не утрамбовывает меня туда. Остается у двери на секунду – что-то говорит Аньке и маме, видимо – чтобы занимали оставшуюся машину, а потом ныряет и падает в машину рядом со мной.

Послав на хрен все мои приметы!

А мы между прочим так не договаривались!

Никогда не думала, что буду ехать на собственную свадьбу в такой похоронной тишине. И что с каждой секундой напряжение внутри лимузина будет сгущаться все гуще, и гуще… Вот-вот рванет…

– Не смотри на меня так, – Кир даже подает мне пример и отворачивает голову влево, – я должен был среагировать.

– Я просила…

– Катя, это ведь чушь! – он перебивает меня резко, зло, отрывисто, – жених не должен видеть невесту до свадьбы. И спать мужчине с женщиной до свадьбы нельзя, что-то я не заметил в тебе стремления соблюдать эту традицию.

– Ну знаешь ли! – я вспыхиваю и выполняю его просьбу, отворачиваюсь, скрещивая руки на груди.

Можно подумать, я с этой частью отношений очень уж торопилась. Наорот ведь, все огрызалась, огрызалась, пыталась его отпугнуть, а он никак не отпугивался и настаивал…

Я думала, он подсядет ко мне сразу, сразу извинится, как было всегда. Но он все молчит, молчит, молчит…

Не должно быть так. Не сегодня. Не должна я сидеть и отчаянно пытаться сдержать слезы, только потому что гребанный этот макияж беречь надо!

– Я все ждал, когда ты скажешь, что любишь меня, – Кир говорит отстраненно и как-то устало, – старался сам признаваться почаще, чтобы ты оттаивала и ощущала взаимно.

– Я ощущала… – произношу тихонько, глядя на пальцы стиснутые на собственных коленях.

– И все же сказала ты эти слова не мне, – я не вижу его лица, но очень хорошо представляю, как он неприязненно морщится, – а бывшему своему мудню. И он тебе не поверил.

Мои челюсти смыкаются сами по себе. Отчаянно, со скрипом. Я не хотела бы об этом говорить. Да дай мне волю – я вообще на край света подальше от Ройха сбегу.

– Не он мне должен верить. А ты! – отрывисто говорю и все-таки поднимаю взгляд, к своему удивлению все-таки встречаясь с Киром глазами, – Ты веришь?

Правильный ответ должен был быть мгновенным. Безапелляционным.

И его не случилось.

Кир просто смотрит на меня как на мираж, к которому он подошел так близко, и…

Лимузин останавливается. Мы с Киром синхронно дергаемся, вздрагиваем, выглядываем в затемненное окно, почти симметрично вздергиваем удивленно брови.

– Шеф, ты что-то попутал, – Кир барабанит водителю в окошко, – ты куда нас привез?

– Улица Калинина, двадцать восемь, – фыркает водила, – ресторан “Клео”, вон, вывеска отсюда видна, смотрите.

Вывеска и вправду видна, правда честно говоря, когда выглядываешь на улицу – взгляд к ней поднимается очень неохотно. Потому что на широком плиточном тротуаре и на полукруглом узорчатом крыльце ресторана почему-то бушует цыганский табор.

И если в лимузине мы еще недооценивали масштаб действа, то стоит нам только высунуть нос наружу – нас хватают за руки, тащат вперед, внутрь этого праздника жизни, где восторженно вскрикивают скрипки, бубны чеканят ритм и душевно надрывается гармонь.

– Наконец-то, молодые, молодые, – я слышу восторженное и догоняю, все это – чье-то поздравление, только не понятно чье.

– Что тут происходит! – Кир пытается удержать меня, да и мне если честно не очень хочется поддаваться напору черноглазых цыганок, но их так много и они такие громкие…

Мой взгляд выцепляет стоящую чуть поодаль маму, вместе с Каролиной. Мама смотрит на нас с Киром с легкой улыбкой. Кажется, её происходящее забавляет. У меня есть первый подозреваемый.

– Нет, вы посмотрите на него, – меня все-таки отрывают от Кира, и ловко-ловко увлекают в гущу приплясывающих и гибких девиц, – красоту какую у матери забирает, а сам – ни монеточки не заплатил, ни краюшкой не угостил…

Выкуп.

Дурацкая традиция, сколько раз я её видела, и кажется Анька позавчера даже заикалась – будет ли он у нас и не надо ли ей готовиться. Я сказала, что нет, а она… Кажется расстроилась.

Вот мне и второй подозреваемый!

– Невесту мне верните! – я слышу голос Кира, и он вроде как все еще слегка раздраженный, но в нем уже звучит обреченность. Кажется он тоже понял, что это все – дурацкий розыгрыш и надо сначала отыграть его до конца, а потом разобраться кого за неё убивать.

– Какую невесту? – этот грудной и мягкий женский голос который раз берет слово, видимо это и есть главная ведущая, – смотри нас сколько здесь, красавчик. Бери любую, любая пойдет.

– Мне нужна моя.

Твердость Кира явно восхищает цыганок – они особенно оживляются.

– А ты уверен? – поддразнивает ведущая, – ты ж еще не всех посмотрел. А ну-ка, красавицы мои…

Цветастые яркие юбки широкие и длинные, оживают и словно превращаются в крылья. Цыганки окружают Кира двойным кругом, каждая гнется, приплясывает, норовит привлечь внимание к груди украшенной позвякивающими ожерельями из монеток.

Меня отвлекают, отворачивают от Кира, набрасывают на плечи какую-то ткань. Вблизи, оказывается, что это цветастое платье, похожее на цыганское. Длинное, скрывает мое свадебное даже со шлейфом.

– Это зачем?

– Надо, красавица, надо, – таинственно улыбается мне какой-то странный чернявый цыган, и что-то в его голосе мне мерещится знакомое. Но….

– Давай, давай, – шепчутся девушки, и подталкивают меня в в спину и плечи, уводя все дальше от входа в ресторан, – беги, беги…

А вот и похищение невесты.

Помню я такой ритуал, только мне казалось – его после росписи обычно проворачивают. Впрочем… Я не знаток. Кто его знает, этих дурацких организаторов. Потом, поймаю Аньку, откручу ей башку и … посмеюсь с ней вместе.

Пожалуй это все-таки весело!

Я бегу в окружении девушек, огибаю ресторан, оказываюсь в узком проулке за ним, на парковке для персонала, судя по всему. Оглядываюсь назад – никого не вижу, а меня продолжают тащить вперед, между чужими машинами. В какой-то момент, особенно ретивый аниматор даже какую-то темную ткань мне на голову набрасывает. Что за…

Мой путь заканчивается почти в тех же условиях, что и начинался – меня впихивают в машину, на заднее сиденье. Я неловко шарюсь одной рукой по мягкому креслу, а другой – пытаюсь стянуть ткань с головы. Да что за хрень, это мешок что ли?

– Давай помогу, – совершенно неожиданно звучит над моим ухом мягкий насмешливый и до возмущения – знакомый мне голос. И руки, что обвивают меня за талию, перетягивая с кресла на мужские колени знакомы мне более чем.

Длинные пальцы прихватывают все-таки мешок на моей голове за уголок и дергают его вверх.

– Ну привет, Холера, – Ройх улыбается мне ласково, почти нежно, – ты же не думала, что там во дворе это было все, на что я способен?

Я шарахаюсь от него к двери – к ближней, но тут же делаю для себя два неприятных открытия – во-первых, двери заблокированы. Во-вторых – мы уже едем и довольно быстро. Прочь от ресторана.

– Ты… – горло сводит яростным спазмом, теперь уже я, а не Кир выкипаю от бешеной злости.

– Я, – Ройх кивает напротив, возмутительно буднично, – я говорил, что ты не выйдешь замуж за этого сопляка, Катюша. И ты не выйдешь!

Глава 23. Катя

Наверное, я должна кричать. От ярости, разрывающей меня на клочья, от ненависти, выжигающей меня дотла, от … лютой боли, что жжет в самой моей глубине.

Но крика нет.

Вместо тысячи слов я впиваюсь когтями в его лицо. С остервенением, с отчаянным желанием причинить ему боль! Хотя бы чуть-чуть похожую на ту, что я испытываю каждый раз, когда его вижу.

Браво!

Он терпеливо выдерживает почти минуту до тех самых пор, как реакция на боль все-таки проступает на его лице. Но все-таки ловит меня за руки, а я почти дочертила кровавый свой узор до самого его горла. Чтобы кровь тонкими струйками потекла под воротник белоснежной рубашечки!

– Мне послезавтра первый рабочий день предстоит, – Ройх укоризненно щурится, – Может позволишь мне явиться на него хотя бы похожим на приличного человека?

– Ни за что!

На адреналине вырываю руки, впиваюсь пальцами в мужские волосы. Порвать его хочу! На мелкие клочки! И пусть никогда-никогда больше ко мне не приближается!

Во второй раз его пальцы смыкаются на моих запястьях с силой железных наручников.

От такого сильного его прикосновения меня будто током прошивает. Нет, не так как было в тот раз с поцелуем, но… Похоже, очень похоже.

– Отпусти, – скалюсь бешеной волчицей, пытаюсь вырваться снова, – отпусти, я сказала!

– Отпустил уже один раз, – Ройх покачивает головой, глядя на меня в упор, будто и не замечая кровоточащих царапин на лице, – пришлось воровать тебя со свадьбы. Тебя совершенно нельзя оставлять без присмотру, Катя. И отпускать на волю – ни в коем случае!

Вот ведь козлина!

Кажется, в моей груди бурлит коктейль из таких разных эмоций. Секунду назад – я готова была заорать во все горло, чтобы голова этого предателя взорвалась и разлетелась во все стороны кровавыми осколками. Но сейчас, три раза тщетно попытавшись освободить руки, наружу волной поднимается паника и слезы.

Надо бежать! Подальше от Ройха, ведь это в его присутствии я превращаюсь в одну огромную рану. Подальше. К Киру! К Киру который меня никогда не предаст, отогреет, не бросит…

– Тише, тише, котенок, – Ройх тянет меня к себе, осторожно тянет, будто замерзшую, поломавшую крылья птицу, – это ведь я. Всего лишь я. Я тебя не обижу.

– Ты-то? – фыркаю я сквозь всхлипы, – ты в нанесении обид просто мастер спорта.

– Ну да, – эта сволочь позволяет себе невеселую усмешку, – в этом я действительно грешен. Особенно почему-то не везет тебе.

– Вот и держался бы от меня подальше, – пытаюсь его оттолкнуть, но ощущение – будто решила с бараном крепостью лбов померяться.

Бессилие размазывает еще сильнее. Я даже освободиться от него не могу! И волны рвущейся наружу боли становятся все выше, и выше…

– Я пытался, – Ройх вздыхает и осторожно проводит мне пальцами по волосам, – только это была самая идиотская затея из всех, мной произведенных на свет.

– Нет уж, – я раздраженно встряхиваю головой, выпрямляюсь, отстраняюсь, насколько позволяют обвивающие меня руки, – самая идиотская затея – это вот эта. С похищением. Кто у тебя за рулем? Пусть разворачивается обратно. Это совсем не смешно. Меня уже наверняка потеряли!

– Пока еще нет, – Ройх скептически косится на часы и покачивает головой, – минут через десять должны потерять. Поэтому для надежности покатаемся часика два, чтобы регистраторша точно уехала далеко и безвозвратно.

– Сволочь, – его гребанный скепсис снова будит задремавшую было стерву. Я хватаюсь за первое попавшееся мне под руку – за свадебный букет и с размаху впечатываю им оборзевшему мудозвону по правой стороне рожи, – как же ты меня достал!

В этот раз ему удается поймать меня за руки только после третьего удара, когда лепестки фиалок и флористических декоративных мелких цветочков уже летят во все стороны.

– Вот же мегера, – поймав, он еще и посмеивается, – говорили мне умные люди, нанимай для похищения не цыган, а джигитов – с ковром. Чтоб упаковали без права на “дать сдачи”. А я решил, что лучше без ковра! Чтобы джигиты не соблазнились тебя себе утащить.

– Думаешь тобой соблазнюсь? – шиплю на пределе яда.

Он не отвечает, смотрит на меня в упор. Долго смотрит, будто что-то выглядывая, а потом…

Жесткие пальцы смыкаются на волане цыганского платья. Сила, с которой он тянет меня к себе – не идет ни в какое сравнение с той, которой он меня удерживал. Там я боролась, выравалась, одерживала маленькие, но победы, а тут…

Моя грудь впечатывается в мужское тело с размаху – бам-м-м… Я будто чувствую как мою душу сотрясает первый и мощный толчок землетрясения. А Ройх, не теряет времени, лишнего вздоха мне не дает. Ройх сминает мои губы таранным напором моего языка. Жалит. Стискивает. Воздух из груди…

Это…

Мне ведь нельзя…

Я замуж выхожу…

Должна…

Но как, как остановиться?

Горячая волна отчаянной боли поднимается в груди.

Хорош ты гусь, Юлий Владимирович! Целуешься лихо, как будто и не было тех трех лет. И твоего предательства. И…

Гребанный же мерин, как остановиться? Как! Никогда не думала, что так невыносимо сложно будет просто прекратить целоваться! Будто я не я хозяйка своему телу, а неведомый чужой пробрался в мое тело и рулит изнутри сейчас, пытаясь прирасти губами к этому мудозвону.

Так. Мне надо. Сейча…

Ройх отпускает меня сам, но с такой отчетливой неохотой, что я завидую его силе воли только чуточку. Он все-таки смог. Не то что я!

– Соблазнишься ли ты мной? – прищуривается снисходительно, – скажи сама, Катя. Мне вот кажется, есть все шансы!

Это состояние…

Будто меня окатили адским огнем, и он каким-то чудом не сжег меня до пепла, но только волной пронесясь по моей кожу обрек меня пылать…

Тот поцелуй…

Я убедила себя – это случайность, странная игра эмоций и гормонов, которая никогда не повторится, но…

Она повторилась.

Он её повторил!

Я шарахаюсь от него, будто он – мой личный ладан, мое проклятие, моя анафема.

Так и есть на самом деле…

– Нетушки! – Ройх снова ловит меня за талию, будто приковывая к себе, и меня начинает трясти еще сильнее.

На мне два платья – мое свадебное, многослойное и цыганское из плотной атласной ткани, но… Даже будь на мне сейчас все сто одежек, я и то бы ощущала это… Как его пальцы раскаленными прутами обжигают мою кожу даже там. Под одеждой.

– Отпусти меня, – все мои силы уходят на этот жалкий писк, последний вопль моей утопающей воли. А Ройх смотрит на меня в упор своими темными глазами, и без лишних звуков качает головой.

– Ты знаешь, что не отпущу.

Я хочу взвиться, снова пережить этот миг обреченной ярости, что нихрена-то он не понимает, и откуда бы мне знать, но…

Мне кажется я понимала это с самого его появления в Питере, да еще и в моем доме. Понимала, что этот медведь все разворочает, уничтожит, что я с таким трудом выстроила, а я… А я ему позволю, получается?

– Скотина ты все-таки, Юлий Владимирович, – произношу под нарастающий внутри меня шелест отчуждения, – ты-то женился на своей… Верочке. Я тебе не мешала.

– Она умирала, – коротко выдыхает он, – ей и полугода не давали по первичным результатам. Слишком поздно выявили рак, слишком запущенная стадия. А брак, к твоему сведению – единственная возможность по-настоящему усыновить ребенка. Не взять под опеку, а усыновить, так чтобы никакой мудень с биологическими правами не смог его отжать и доломать вдребезги.

Такое странное… Все такое странное…

Ройх говорит спокойно, информируя, и, хоть и удерживает меня у себя на коленях – не совершает никаких поползновений дальше. Хотя – я вижу по тлеющим на дне его глаз безднам – ему хочется. Очень хочется…

От этого ощущения его голода между нами у меня мурашки по спине идут.

– Хорошая попытка, – мои губы изгибаются в змеиной улыбке, – а требование матери Антона жениться на ней – это ты как объяснишь? Или что думал, я не знаю?

– Антон поделился со мной как вы провели вечер, – Ройх смотрит на меня не мигая, – да, было дело. В первый раз, когда вскрылась её болезнь, когда я предложил усыновление Вера действительно устроила большой скандал, с этим ультиматумом. Она хотела меня отпугнуть, но я уже успел обсудить ситуацию с Максом и мы сошлись на том, что идею брака стоит обсудить. Но он был фиктивным, мы с Верой это знали.

– Что, даже первой брачной ночи себе не позволили? – с фальшивым сожалением ужасаюсь.

– Нет.

Он говорит это так просто, так буднично, что это на самом деле действует на меня почти оглушительно. Лишает львиной доли всего моего ехидства.

– Ты? – вкладываю все оставшееся в этот вопрос.

Если уж я помню Юлия Владимировича Ройха, который не отказывался от спонтанного перепиха с первой попавшейся смазливой медсестричкой, то как уж тут поверить, что он откажется от вполне законного супружеского долга с новообретенной женушкой.

– Я, – он пожимает плечами, будто это признание ничего ему не стоит, а потом, ухмыляется и чуть жестче сжимает пальцы на моей талии, – может сразу спросишь, как звали последнюю мою любовницу? Готова услышать имя?

Этот вопрос будто и правда просился следующим!

Но у меня пересыхает во рту, когда я догоняю, к чему клонит этот ублюдок.

Да он блефует! Не может этого быть!

– Да, котенок, это были очень долгие три года, – голос Ройха спускается на тон ниже, а пальцы все-таки двигают меня на дюйм ближе к тебе, – очень-очень долгие. Хорошо, что они закончились, да?

– Нет! – встряхиваю головой, отчаянно повторяя для себя условия задачи – мне сорвали свадьбу, до меня все еще домогаются, везут хрен пойми куда! Я должна, черт побери, должна, этого мерзавца только… Что?

Посадить? Как-то мелко!

Придушить? А не многовато ли чести?

Но не сдаваться же ему на милость, послушной кошечкой свернувшись на коленях.

Нет-нет, ни за что! Пусть даже не рассчитывает. Да пусть еще четыре года целибат блюдет – я только позлорадствую!

Вдох-выдох…

Это чудовищно сложно причесать мой раздрай внутри, остудить корчащуюся до костей опаленную душу, обостриться всеми своими костями и все-таки выдраться из цепкой хватки Ройховских когтей на боковое сиденье.

– Верни меня обратно, – повторяю в который раз, скрещивая руки на груди, – ничего твои выкрутасы не поменяют. Ты сорвал сегодняшнюю церемонию, но я все равно выйду замуж за Кирилла. Он – мой мужчина. В тысячу раз лучше тебя. И если нам понадобится пятнадцать раз в ЗАГС сходить, мы сходим. Ты нам не помешаешь.

Ройх смотрит на меня в упор, очевидно досадуя на мое воистину козье упрямство. Я жду от него нового выступления на тему “мы должны быть вместе”, но он неожиданно вдруг широко улыбается и кивает.

– Уверена ли ты, алмазная моя, что я не могу вам помешать?

– Разумеется, – я – истинный лед, изнутри и снаружи.

– Тогда давай заключим пари, – буднично улыбается Ройх, – если здесь и сейчас, в течении пяти минут я не предъявлю тебе доказательств, что твой драгоценный Кирилл – тот еще мудозвон, то я сам отвезу тебя обратно, и фату тебе до алтаря донесу.

– А если… – сама себя перебиваю потому что это же бред – вести переговоры с этим террористом, но Ройх бодро договаривает за меня.

– А если предъявлю, то как-нибудь ты напоишь меня кофе со своими кексами. Антоха мне разрекламировал, я теперь тоже хочу.

Вот ведь наглая скотина!

Я даже воздухом давлюсь от зашкаливающего уровня его борзоты, и увы – до того как упеваю сфомулировать адекватный ответ, Ройх даже не думает его дождаться.

Просто кивает – заметано, мол, а затем просто и легко жестом фокусника достает из-за своего кресла тонкий синий скоросшиватель и бросает мне на колени.

Мой язык примерзает к небу как только я вижу первую же фотографию. Не абы с кем – а с Киром и Марком, как Ройх мне и говорил.

И это первая фотография. В папке она не одна!

Глава 24. Катя

Глаза жжет. Нестерпимо, невыносимо, будто и вправду слезы мои непролитые стали вдруг кислотой.

Я бы хотела, чтобы зрачки перестали видеть. Совсем. Пять минут назад. Чтобы вот этого не видеть.

– Что, о своей ходке он тебе не рассказал? Не поделился?

Ройх, бездушная жестокая сволочь. Даже не пытается звучать сочувственно. Или пытается? Кажется, все-таки да. Только мне наплевать на это его гребанное сочувствие. Мне бы… Воздуха глоток. И обливиэйта – хоть на половину волшебной палочки.

В глазах рябят изобличающие колючие буквы.

“Учетная карточка №1416 на осужденного…”

Я бы хотела чтобы это просто был однофамилиц. Тезка. Ладно, пусть полный – такие совпадения тоже бывают. Мир полнится Кириллами Викторовичами Лисицыными. Но фотография на скане вполне узнаваема. И цифры на печати которая задевает уголок этой самой фотки совпадают с остальной частью штемпеля.

Осужден “с” … “по”…

Забавно.

За три месяца до встречи со мной из тюрьмы вышел, получается. Всего за три.

Не хочу в это верить.

Не хочу верить, что мой солнечный лис – и был вот таким, бритым наголо, костистым и серым, с отчетливыми синяками наркомана под глазами.

Потому что вот с этим мужчиной я бы свою дочь в аквапарк не отправила.

Да что там, я ему и дверь-то не открыла бы ранним утром в пять утра! Хоть сколько бы он там не орал, что мы его топим. Потому что в моей жизни был только один наркоман, который еще и барыжил. И я бы ни за что не связалась с таким мужчиной.

– Откуда это? – выдыхаю я, слабыми пальцами теребя уголок листа. Надо его перевернуть, кажется, там в скоросшивателе что-то еще лежит, но сил на это нет совершенно.

– Фото с распечатки видеорегистратора, – охотно откликается Ройх, – мы с Максом сняли, когда ты отказалась верить мне на слово.

– А это? – спрашиваю, не в силах отвести глаза от копии из личного дела уголовника. Я к слову видела что-то такое. В прошлом году мама запрашивала документы Вовчика из его колонии. Лучше бы ей конечно этого не делать – после ознакомления с ними она не разговаривала почти неделю. Но… Она взрослая, дееспособная, сама вправе решать об какие именно шипы реальности ей раниться. Как и я…

– У Макса есть какой-то знакомый частный следак в Москве, – Ройх передергивает плечами, – мы попросили навести о твоем женишке справки. Ведь бывший твой босс мутный тип, ты с этим спорить не будешь?

Как с этим спорить?

Марк ведь был не просто хозяином стрип-клуба. Де-факто девочки платили ему комиссию не только со стриптиза, но и с других видов дохода, что им обламывались в стенах этого непристойного заведения. Это на меня они смотрели покручивая пальцем у виска, типа, если тебе нужны деньги – почему ты берешь со своего куска торта одну только кремовую розочку? Ведь главные деньги тебе заплатят те, кто очень хотят весь торт…

– Они родственники? – хрипло спрашиваю, зачем-то, пытаясь что-то говорить. Почти ничего не слышу, все заглушает треск горящей под ногами земли.

– Нет, – Ройх произносит это с отчетливым удовольствием, будто и сам рад этому факту, – мы уточняли на всякий случай. Точно не родственники. Каховский Лисицину не отец, не дядя, не брат. Но при этом взятку за его шкуру Каховский дал. Даже лично из полиции после драки забрал.

Я поднимаю глаза. Как же я надеюсь, что мой взгляд сожжет Ройха до головешек, но увы – он всего лишь затыкается, продолжая сверлить меня непреклонным взглядом. Впрочем отсутствие его болтовни делает мне лучше только на капельку. А так-то…

Почти ничего.

– Мы далеко уехали? – спрашиваю устало. Можно было бы покоситься в окно, прикинуть, в какой мы примерно части центра. Кажется, вечность прошла – но объективно, не больше двадцати минут. Мы не могли уехать так далеко, чтобы нельзя было вернуться.

– Ну, может быть и не очень… – Ройх уклончиво играет бровями.

– Отвези меня назад.

– Забудь об этом.

Наша с ним категоричность яростная, критичная, зашкаливающая. Я сверкаю глазами, он – подается вперед, всем своим видом демонстрируя безграничную готовность скручивать меня в бараний рог.

– Ха! – ядовитый смешок сам срывается с моих губ, пока я подчеркнуто неспешно стягиваю со своих плеч цыганское платье-распашонку, – что ты там говорил? Что жалеешь о таблеточке?

– К чему это сейчас? – тон Ройха понижается, я действительно напомнила ему о серьезнейшем из его просчетов.

– А ты не понимаешь, да, Юлий Владимирович? – складываю платье складочка к складочке, – не видишь, что наша нынешняя ситуация отличается от той процентов этак на пять?

– Это совершенно другое.

– Нет, – я покачиваю подбородком, – ты снова все за меня решаешь. Снова лезешь туда, где не имеешь права ничего решать. Снова думаешь, что даже узнав о том что мой жених сидел за употребление наркотиков – я радостной феей полечу под венец.

– Почему бы и нет? Хоть даже мне назло!

– А не много ли ты о себе возомнил? – шиплю я саркастично.

Весь мой яд пропадает втуне под долгим испытующим взглядом Ройха, вместо однозначного ответа.

Нет. Не много. И я-то знаю, что не так уж он и не прав. По крайней мере, не было с моей стороны честно настаивать на свадьбе, после того как я узнала что меня-то Ройх предал ради усыновления Антона. Мне было куда больнее, чем должно было быть. Только он не может этого знать.

Не телепат же он в конце концов. Только мудак, который снова и снова доказывает мне, что ничего и никогда между нами не стало бы возможным.

Ведь если нет уважения, то…

– Ты можешь пообещать, что не выйдешь за него, если мы вернемся? – пальцы Ройха накрывают мою ладонь, – если ты пообещаешь…

– Нет, не пообещаю, – говорю безразлично, отворачиваясь в сторону, – ты не имеешь никакого права на такие требования.

– Катя… – он тихо рычит, явно находясь на пределе терпения.

– Не имеешь, – я повторяю тихо и упрямо, – ты должен вернуть меня без условий. Если действительно что-то понял.

Я слышу тихий и бешеный скрип зубов.

Чувствую как пульсирует болью под его пальцами кожа на моем запястье.

Не смотрю на него.

Не хочу. Не верю.

Он не поменялся! Никто не меняется! Ради чего? Ради меня? Ха! Можно подумать, я была так уж ему важна!

Нас разделяет пропасть тишины.

Это пафосно, но я так привыкла описывать любые будничные сцены метафорами, что мне даже не стыдно. А этот образ отлично подходит ситуации. Нечего нам говорить друг другу.

– Катя, – Ройх опускает ладонь мне на плечо, стискивает её с силой.

Я молчу. Не поворачиваюсь. Не реагирую.

Все что могла – я сказала. К чему тратить силы вновь?

А хватка его крепчает, в какой-то момент даже становится больно. У меня болезненно кривятся губы, и рука сразу же разжимается, оставляя после себя на коже только пять раскаленных отпечатков. Кошусь туда, сама удивляюсь, как безобидно они смотрятся на коже. Едва-едва розовеют. А ноют так, будто у меня тут синяки фиолетовые.

Стук, непонятный, неожиданный – заставляет меня развернуться от окна.

У Ройха неподвижное, абсолютно бесстрастное лицо, но стучал он. В перегородку что разделяет салон тачки на пассажирскую зону и водительскую. Тихо шурша опускается стекло в небольшом окошке для общения…

– Разворачивай, Макс, – хрипло и глядя на меня в упор произносит Ройх, – и дай по газам, чтобы наша невеста увидела жениха, до того как он рванет писать заявление о её похищении.

– Кхм… Юл… – наверное, я абсолютно не удивлена, расслышав в ответ удивленный кашель господина Вознесенского, – мы ж собирались её из города увозить. Может даже на твой объект…

– Планы поменялись, – замогильным голосом комментирует Ройх, кажется, совершенно перестав моргать, – разворачивай и по газам.

Странный у нас с ним выходит покер. Без карт, без стола, без лишних противников. Только глаза в глаза, и поди ка найди в какой ставке противник блефует.

Я не верю ему.

Не верю, даже услышав, даже ощутив на собственной шкуре все прелести резкого разворота – и послушав что о нас думают господа водятлы Северной Пальмиры. Не верю до тех самых пор, пока машина не тормозит там, откуда уехала, и даже не у задней двери, а у главного входа. И даже стискивая пальцы на ручке двери я не до конца верю, что это все реально. Может дверь заблокирована?

Он ведь совершенно не умеет играть не грязно, по честному, и я совсем не помню, когда со мной он поступал правильно.

Но дверь открывается, и это практически шок. Настолько сильный, что даже зная, что там где-то беспокоятся обо мне мать, дочь, лучшая подруга, я не сразу распахиваю дверь, не сразу бросаюсь навстрече неожиданной свободе.

Когда сильные пальцы ловят меня за запястье я к своему ужасу испытываю почти лихорадочное облегчение. Нет, не потому, что я хотела бы, чтоб Ройх меня удерживал от встречи с Киром, конечно нет! Просто все стало на свои места – меня никто не собирается отпускать, мне снова собираются диктовать что делать.

Полосую по лицу Ройха бритвенно-острым взглядом.

– Выйдешь за него… – он же напротив, кажется и не отрывал свой взгляд от меня, – и я тебе гарантирую, что тебе придется заранее придумывать байку для мужа, почему все твои дети будут похожи на меня.

Жар приливает к щекам. Снова отчаянно зудят ладони, потому что наглость Юлия Владимировича все границы переходит. Да как он посмел вообще! Да с чего взял, что я вообще с ним буду!

– Не забудь, – Ройх наклоняется чуть вперед, вновь перекладывая на мои колени скоросшиватель с компроматом на Кира, а потом – еще глубже, чтобы нажать на ручку посильнее и толкнуть её от души передо мной, – и ты кажется торопилась…

Да, торопилась…

Только если честно, шагаю я будто во всне не в силах осознать происходящее.

Ройх поступил со мной по человечески?

Я иду изобличать Кира?

У цыган явно было оплачено время по таймеру, потому что перед рестораном тихо и пусто, нет совсем никого.

Я забираюсь в клатч, чтобы проверить время, которое отсутствовала, и к своему удивлению понимаю – полчаса. С моего похищения полчаса всего прошло. Есть шанс, что даже регистратор еще не уехала. При желании, я действительно могу зайти сейчас в ресторан, обиженно надуть губки на Кира, что он меня не нашел, и взять его под руку, но…

Пальцы с силой сжимаются на скоросшивателе.

Я хочу знать правду. И пусть она будет горькой. Главное чтобы была настоящей!

Весь спектр паники накрывает меня в ресторане. Здесь не так много народу, мы с Киром не приглашали уж очень много гостей, но даже поскребя по сусекам у нас с ним набралось почти сорок человек “самых близких”. И вот эти самые близкие встревоженным роем сейчас клубились в ресторанном зале, шушукаясь и переглядываясь. Когда в дверях появляюсь я – мир накрывает тишина. Все смотрят на меня неотрывно, будто уже похоронили меня тайком. А я иду вперед и думаю… Это вот так, потому что Ройх мне губищами своими помаду размазал? Но ведь визажистка богом мне клялась, что помада эта – супер-стойкая, и переживет всю свадьбу с бесконечными горько. Что уж там один, пусть и крайне жадный поцелуй…

Наверное, волны перед Моиссеем так не расступались, как раступаются гости передо мной. И говорить ничего не надо, эта волшебная беззвучная дорожка сама ведет меня к Киру. К Киру, бледному как нетопырь, с всклокоченными волосами и в сбившемуся наискось галстуке.

К Киру, что вскакивает на ноги как только меня видит, и бросается навстречу сгребая в охапку.

Настолько крепко – страшно становится, и сразу понятно что он безумно испугался моему исчезновению.

– Ты вернулась, малыш, – шепот его звучит отчаянно, – господи, я уж подумал… Что ты передумала. Обиделась, что я сорвался в машине.

Жаркий, мягкий, искренний.

Я помню прекрасно, чем он меня покорил. Ведь не одними красивыми глазами все-таки. И все же, как же сложно не отталкивать его руки сейчас с ужасом.

– Давай куда-нибудь уйдем, – шепчу я тихо, но в неподвижной ресторанной тишине, где на нас таращится тридцать четыре нихрена не понимающих человека даже шепот звучит громко. И оживляет неожиданно атмфосферу.

– Невеста, да вы с ума сошли, – возмущенно ахает откуда-то незнакомый мне голос. Впрочем, опознать продравшуюся к нам с Киром тетку как регистратора из ЗАГСа оказывается несложно, мы ей заявления подавали, – я уже на следующую свадьбу опаздываю. Вы вообще жениться собираетесь?

Я хлопаю ресницами, пытаясь собрать ответ из раскатившихся бусин-мыслей, и в этот же момент скоросшиватель, который я так тщательно прижимаю к груди, выскальзывает из под моей ладони.

Оборачиваюсь – встречаю острый и направленный взгляд Кира. Слов становится еще меньше. А потом Кир заглядывает в папку и его лицо резко меняется.

Впервые в жизни я вижу его взгляд вот таким, затравленным, волчьим, да еще и направленным на меня. И от него мне слегка жутко, я делаю шаг назад и натыкаюсь на выжидающую и возмущенную регистраторшу.

А потом Кир медленно закрывает папку. Опускает глаза к полу.

– Нет, – в тишине ресторанного зала его надломленный голос звучит как раскат грома, – жениться мы не собираемся.

От такой прямоты у меня перехватывает дыхание.

Я хочу объяснений, смотрю на Кира требовательно, но он резко качает головой и быстрым шагом проносится сквозь ресторанный зал, громко хлопнув дверью напоследок.

Только когда вслед за этим хлопком озабоченным гомоном взрывается ресторанный зал я осознаю – папку с фотографиями Кир с собой забрал.

Глава 25. Юлий

– Курить хочешь?

Я кошусь на Макса с нескрываемым удивлением. Когда-то он курил, но вечность назад бросил, и как-то все это было завязано на их первой встрече со Снежкой, но эти двое никогда не сознавались как именно, ограничиваясь обменом дебильными улыбочками.

А я последнюю сигарету выкурил в день официального усыновления. Всегда почему-то думал, что брошу курить именно когда стану отцом. Вышло немного не так, как я думал, но ведь вышло же.

– Я б на твоем месте хотел, – Макс задумчиво косится в сторону ресторана. С учетом его грима – смотрится конечно очень эпично. Хоть сейчас бери крупный ракурс на эту чернявую, бесстыжую рожу и снимай эпизод “Молодой цыганский барон выбирает место для остановки табора”.

– Я и хочу, – слышу себя как будто со стороны. Чувствую – совершенно чужим человеком. Не хочу стоять здесь сейчас, хочу с ноги открыть эту гребанную дверь и на плече утащить Холеру подальше от алтаря. Но она права. Не могу я все время относиться к ней как к бедовой девчонке, которая не умеет правильно оценивать риски. В конце концов, именно она с того света вытащила мать и три года воспитывала мою дочь, даже не подумав попросить помощи.

У неё есть мозги, я знаю.

Но насколько у неё все крепко с мажориком – не имею ни малейшего понятия.

Знаю только что вижу – что у нас с ней ничего не отболело, не откипело, не успокоилось. И безумная наша химия отшибает рассудок обоим, вопреки длиннейшему списку возражений.

Только химия – это еще не все.

И с моей прорвой косяков на одной химии увы не выгребешь.

– Опа-опа, Юл, смотри! – Макс резко подается вперед отрывая зад от капота машины. И глаза его радостно сверкают, как у гончей вставшей на след.

Дверь ресторана распахивается – увы, не от моего пинка, но ура – от пинка шагнувшего наружу жениха.

Вот уж действительно “опа-опа”. Физиономия у Кирилла Лисицына сейчас настолько перекошена гневом, что сложно поверить что в обычной жизни от одного только взгляда на него у меня все нутро слипалось. Вот уж действительно “противозачаточная рожа” – никаких презервативов ему не надо, ему с ней просто никто не даст…

Натыкаясь на меня взглядом Лисицын замирает. Перекошенное лицо сатанеет сильнее, и даже кулаки в первую секунду сжимаются.

– Куда же без тебя, да, мудень? – хрипит жених бешено, – ты не можешь оставить нас с ней в покое, да?

– Не могу, – пожимаю плечами, – никогда не смогу. Это мои девчонки. И всякие сидельцы и наркоши могут гулять лесом подальше от них.

Кажется – драки не избежать. Я не отступаю – я предвкушаю, ощущая вожделенный зуд в костяшках пальцев. В первый раз нам не дали закончить. А я очень уж хотел поправить форму у этого возмутительно неломанного шнобеля. Да и ребра я ему в тот раз не особенно детально пересчитал, нужно бы провести переучет.

Только вот жаль – ничего не происходит.

Наливающийся багряным бешенством Лисицын пошатывается с пятки на носок, а потом – будто невидимый ошейник оттягивает его назад. Будто сам он себя от меня отводит назад, хоть и с отчетливым бешенством сглатывает.

– Пошел ты нахрен. Пошли вы все… – произносит с ненавистью и резко отворачивается, быстрым шагом уносясь прочь.

– Обручального кольца я не заметил, – хладнокровно роняет Макс, заставляя меня перестать фокусироваться на решившим на позорное бегство противнике, – да и вряд ли бы их расписали за три минуты.

– Ох, бля, – срываюсь с места практически пулей. Мысль паршивая и безрадостная озаряет темную мою голову – от Катерины ушел жених. Не просто так ушел, а в час свадебной церемонии в ресторане с гостями, коих по количеству тачек явно дохрена…

Мои дедуктивные способности оказываются правы. Я захожу в ресторан и вижу озабоченный рой людей, которые перешептываются на совершенно бесцеремонных частотах.

– А что случилось-то?

– Кирилл что, совсем ушел?

– Может быть это розыгрыш?

– А это еще кто, любовник? Это фотку с ним Кир у Кати забрал?

Ах если бы, ах если бы…

Я пробираюсь сквозь толпу с нарастающим беспокойством. Чем дольше я не могу найти Катерину – тем отчетливей я ощущаю всю степень её нервозности. Она не попадается мне в первом зале, но находится все-таки во втором, как куколка упавшая на кресло и сложившая руки на колени, а слова – куда-то за пазуху.

Бледная, почти зеленая, абсолютно беззвучная, хотя вот именно вокруг неё и больше всего озабоченных состоянием невесты гостий.

– Катюш, Катюш? Что случилось у вас? Он тебе изменил?

– Он вернется. Это же Кирилл. Он недалеко ушел, сейчас перебесится и…

Это конечно гнусный шовинизм, но все-таки, как же хочется рыкнуть что-то в духе: “А ну брысь в стороны, дуры! Раскудахтались.

Катя не смотрит вперед. Смотрит только перед собой, старательно не поднимая глаз. Объясняться ей явно не хочется. Только когда я пробиваюсь таки сквозь препоны “подружек невесты” и опускаюсь на против неё на корточки. Ловлю холодные от переизбатка нервов ладони.

Ощущаю лихорадочный рывок прочь, но все-таки удержусь и хоть сегодня, здесь и сейчас я поведу себя прилично. Просто проговариваю так, чтоб все слышали.

– Поехали, Юкатерина Юрьевна, такси подано.

Она моргает осоловело, недоумевающе.

–Какое еще такси?

– Которое тебя отсюда увезет, – спокойно произношу я – а тебе сейчас очень надо побыть одной. И уж точно не отвечать на вопросы озабоченных кумушек.

– Одной, ага, – она смотрит на меня бесцветно, абсолютно пустым ничего не выражающим взглядом, – одной, Юлий Владимирович. Не с тобой. Лучше пусть меня тут на клочья раздерут, чем я куда-то с тобой поеду.

Зря. Очень зря. Потому что я сейчас на самом деле отчаянно хочу только унести её отсюда, подальше от пьющих силы шепотков, сочувствия, которое сейчас ей – как соль на рану, и… всего. Нет никаких сил видеть её такой – опустошенной, иссякшей. Нету настолько, что поневоле чешется под ложечкой вопрос – стоила ли эта игра свеч.

Стоила, конечно стоила.

Она достойна лучшего нежели бывший зек-наркоман в мужьях.

Будем честны и откровенны – и ревнивый маразматик идущий в комплекте с приемным сыном – тоже так себе вариант, но…

– Не со мной, малышка, я не предлагаю тебе свою компанию, – терпеливо произношу, нашаривая взглядом Капустину.

Она как раз в упор на меня смотрит, так пристально, что впору позже у неё результаты МРТ запросить.

Понятливая девочка – коротко, совсем незаметно кивает подбородком. Это и служит для меня стартовым выстрелом.

Это ведь я.

Хрен я буду терпеливо дожидаться разрешения на сближение. Просто шагаю за спинку Холериного кресла, сжимаю ладони на её плечах, поднимаю бесцеремонно.

– Руки убери, – упрямая девчонка продолжает ерепениться, но уже совершенно обессиленно.

– Конечно, котенок, конечно уберу, – обещаю мягко, в то же время настойчиво прокладывая курс между гостями к выходу, – как только сама ногами шагать будешь, так сразу. Но можешь не торопиться с этим. Мне очень нравится вот так…

Пальцы чуть сильнее сжимаются на нежной коже.

Зря я это конечно.

Гормоны – штука нешуточная, а в моей ситуации – это еще и очень запущенная часть жизни. Им сейчас только пальчик покажи – и пионерское расстояние между мной и Катериной, которое и так-то скажем честно едва-едва соблюдается, и вовсе окажется под угрозой исчезновения.

А уж когда все вот так близко, когда моя кожа касается кожи её, когда мягкий аромат пропахших духами волос пробирает насквозь и отдается щекоткой где-то в районе затылка… И сама она такая красивая в этом своем нежном светлом платье…

Боже, боже, и зачем придумали, что в ЗАГСах обязательно вот это вот обоюдное согласие…

Потому что я бы очень хотел сейчас… Устроить местной публике шоу. И не за плечи Холеру взять, а на плечо закинуть, до арочки венчальной донести, клятву брачную зачитать, и присвоить её себе, до последнего дня присвоить.

Не надо было щелкать клювом, Юл. Не надо было щелкать клювом…

Впрочем, реальность хорошо справляется с озабоченными порывами некоторых дяденек. Не успеваем мы дойти до двери, как дорогу на все-таки заступают. Пухленькая дамочка в возрасте – не сверкай её глаза так грозно, как сейчас, я бы даже нашел её весьма приятной. Но заблуждения мои разбиваются об камень реальности довольно быстро. Сразу же как она раскрывает рот.

– Катерина, что происходит? Что ты натворила? Куда ушел Кирилл? Что значит “свадьбы не будет”?

Судя по претензионному тону – она из родственников женишка. Судя по тому как нервно вздрагивает в моих пальцах тело Катерины – сама мысль о необходимости объяснений звучит для неё сродни выстрела в голову.

– Свадьбы не будет, какие тут могут быть дополнительные смыслы? – нахально интересуюсь я, – жених ваш по самые гланды опарафинился. И нахрен он нашей Катерине не сдался. Сам осознал и сбежал.

Хамство, животворящее хамство…

Палочка-выручалочка, которая срабатывает абсолютно всегда. И там где ты не особенно имеешь право слова, потому что ты – не пойми откуда вылезший хрен с горы, ты все равно получишь свой звездный час славы, если только впишешься куда-то без спроса, и не проявишь никакого пиетета перед собеседниками.

Моя собеседница не обманывает моих ожиданий. Раздувается как дракон, багровеет, идет в наступление.

– Да что вы себе позволяете? Да кто вы вообще такое? Любовник этой…

Когда имеешь дело с эмоциональными собеседниками – с ними вообще легко. Выбеси их и можешь что угодно под их носом делать, не заметят.

Так я например подталкиваю Катерину в объятия подрулившей сбоку Капустиной и стреляю ей глазами в сторону двери: “Уводи”. А женщина, несколько минут назад требовавшая ответа именно от Ивановой дрожит от ярости и готова сгрести меня за грудки и начать трясти, пытаясь добиться ответа.

– Ну почему же сразу “этой”, – я бесцеремонно и бесшабашно скалюсь, – может быть “этого”?

Шлея вдохновенно бреда несет меня в непонятные дебри. Конечно, это совершенно не вариант, но кто из местной публики об этом знает? Только пожалуй Катерина мать, но она осталась там, во втором зале, кормит тортом заскучавшую мою малышку.

Изобличать меня некому. Поэтому я могу себе позволить чуть-чуть шутки ниже пояса. Которую моя собеседница воспринимает за чистую монету. Хлопает ртом, как выброшенная на лед рыба, округляет глаза.

– Вы?

– Не, не я, – отпираюсь тут же, во многом благодаря тому, что вижу в окно ресторана как машина Макса трогается с места, а значит – с девочками он договорился, – но что, вы хотите сказать, что ваш жених белый и пушистый тип? Ни в чем не повинный?

Конечно, я мог бы сказать гораздо прямее. Но Катя объяснять ничего не стала, скорей всего ей хватило эмоций от диагноза “брошенная невеста”, усугублять не хотелось, а я – не испытывал желания что-то делать поперек.

Но близость к жениху этой нахальной тетки чувствовалась, и мне уж очень хотелось её подрезать.

И удалось ведь, удалось… Багровая минуту назад сейчас она как-то спала в лице и слегка побледнела. Место напористости занял оправдывающийся тон.

– Никто не идеален.

– Ага, никто, – киваю я отрешенно, – и тем не менее, это он сбежал. Нечего пить кровь невесты.

Про то что этим в свободное время обычно занимаюсь я – умолчим, пожалуй.

Слово за слово, но до моей собеседницы наконец доходит, что битва проиграна уже, невесты – след простыл.

И тут, о боги, совершенно неожиданно нанятый тамада внезапно вспоминает про то что ему кажется даже деньги заплатили. Он звучно цокает языком в микрофон и весь вектор общественного внимания переключается на него.

– Кажется сегодня два человека вовремя осознали что друг другу они не подходят, – бодрым и жизнерадостным тоном оптимиста возвещает он, – а давайте за это выпьем, дорогие друзья. А то у нашего шампанского весь градус с пузырьками выйдет!

Гости откликаются на это одобрительным гулом.

И вправду – ожидаемый праздник так внезапно превратился в драму. Все разбежались, жених, невеста, а что делать неприкаянным гостям?

Отличный вариант – выпить и закусить, ведь вся закуска оплачена!

Одной проблемой меньше…

Теперь ничто не мешает прошагать в дальний зал ресторана, упасть на пустой стул рядом с невозмутимой уже знакомой мне Татьяной Алексеевной. Малышка-Карамелька сидит и в ус не дует, мордочка вся в креме и лучится удовольствием. Приветствует меня звонким: “Пивет” – заставляя сердце радостно вздрогнуть. Она меня запомнила, моя малышка меня запомнила, и так искренне радуется при виде меня.

А вот бабушка её совсем не радуется.

Только смотрит на меня в упор испытующим взором.

– Сам-то хоть понимаешь, что натворил? – ровно спрашивает, доставая салфетку для одной очень сладкой мордашки.

– Понимаю, – коротко отвечаю, – и ничего не стал бы менять даже сейчас. Зная.

Нерешительно протягиваю руку вперед, без особой надежды, но еще пара секунд испытующего изучения, и мне все-таки вручают вожделеленную салфетку. А я осторожно-осторожно, чтобы не спугнуть зайку, протягиваю руку к лицу моей дочки.

Она звонко хихикает и уклоняется.

Мимо!

– Тяжело тебе будет, – эти слова Катина мать произносит без угрозы, скорей с констацией факта. А я… И не думаю спорить. С очевидными вещами не спорят. Только кто сказал, что сложности – повод для капитуляции?

Глава 26. Катя

– Кать, Кать…

Голос Аньки доносится будто сквозь плотную вату, забившую мне уши.

– А? – я осоловело моргаю, и смотрю на подружку будто после долгого нырка.

Сколько я вот так стояла и смотрела на свой дом? Обреченно, пусто, не смея даже сделать вдох. Судя по озабоченности сразу в двух лицах – Анькином и Вознесенского, гораздо дольше приемлемого.

И… Хочется постоять еще…

Кому-то помогают дома стены, а мне кажется – они упадут на меня, рухнут, раздавят, оставят одно только влажное пятно даже не похожее на человека.

Господи, кто-нибудь включите мне перемотку. Так, чтобы вот уже два года прошло и я готова весело рассмеяться, вспоминая сегодняшний день.

Жених у алтаря бросил! Боже, да, было же…

Я бы этого сейчас хотела, вместо того чтобы стоять, смотреть на собственный дом и не ощущать, как внутри нарастает тьма…

Когда на мои плечи ложатся тонкие легкие Анькины руки – я вздрагиваю, но отпускает почти сразу.

Это Капустина, всего лишь…

Когда по щеке бежит первая слеза – я смахиваю её нервным, бездумным движением. Когда бежит вторая – повторяю этот жест дерганее и резче. Когда волна беззастенчивых рыданий накрывает мир передо мной – шансов скрыть свою слабость ото всех совершенно не остается.

– Зайка, зайка… – Анька ворчит и прижимает меня к себе… – пошли они все нахрен.

– Пошли-и-и…

У меня нет сил ни на что, только стоять, цепляться в неё и захлебываться пустотой, которой резко стало много.

Нет, так нельзя…

Я собираюсь воедино, так же резко как и разлетелась вдребезги. Стираю влагу с мокрых щек безжалостным движением ладоней.

– Погнали отсюда, – задираю повыше подбородок, показывая Аньке что все у меня пучком.

– Куда это? – Анька заинтригованно приподнимает бровь.

– Заливать душевные раны, – растопыривая пальцы чашкой, я неровно пошатываюсь на каблуках.

– Ты уверена, что этого хочешь…

– Хочу! – категорично встряхиваю головой, – меня сегодня бросили, имею права.

– … ехать в бар, не переодевшись, – Анька насмешливо морщится и скептично скользит взглядом по пусть и не самому форматному, но все же – свадебному платью.

– Ах это… – Я критично, щурюсь глядя на подол, – ну да, конечно. Сначала надо залить его вином, а потом сжечь. Можно – на крыше машины Лисицына. Вон она стоит, как раз…

– Ладненько, – Анька кивает, принимая мой план, – тогда я сейчас вызову такси.

– Неа, не вызываешь, – лениво возникает из-за её плеча Вознесенский.

Нельзя вот так просто взять и выступить против двоих сплоченных вокруг одной трагедии девиц, и не выгрести положенной тебе реакии.

Сила двух концентрированных ядовитых взглядов такова, что господин Вознесенский аж делает шаг назад, задирая в капитулирующем жесте руки.

– Побойтесь бога, дамы. Можно подумать, я лег костьми поперек вашего пути в ближайший приличный бар.

– А разве нет, – воинственно интересуюсь я, скрещивая руки на груди.

Впрочем, с наглого адвокатишки все стекает, как с гуся вода.

– Совершенно нет, Катерина, – всей своей нахальной мордой демонстрируя оскорбленное самолюбие отбивается Максим, – но как твой старый друг и любящий муж моей жены, я не могу отпустить тебя в таком состоянии с непонятными таксистами. Если ты найдешь на свои нижние девяносто нехорошие приключения, кто напишет Снежке новый томик Степы Нахлобучко? К тому же, зачем тебе какой-то там таксист? Моя машина как раз до утра арендована.

– Ты не мой старый друг, – парирую я пожалуй к единственному возможному аргументу в его речи.

– Дорогая, – снисходительно покачивает головой Максим, – Снежик уже полтора года рассказывает, как принимала на нашей фазенде будущее современного детектива, и даже вдохновляла на первые шаги на книжном поприще. Неужто ты посмеешь разбить ей сердце и будешь отрицать свою дружбу с нашей семьей?

С-с-сволочь…

Как вообще можно спорить с такими аргументами, если ты не конченая дрянь?

Я восхищенно смотрю на Максима, а он – как сытый довольный кот, руки на груди скрестил, ждет моей капитуляции.

– Боюсь представить, как ты своих врагов на судах размазываешь, – бурчу я.

– О-о-о, – в лице Максима проступает концентрированное, и такое непривычно хищное выражение, – да, Катерина, лучше тебе в мои враги не записываться. Другом я проще. Сижу на расстоянии, морали не читаю, волосы держу, если очень надо.

– Для этого у неё я есть вообще-то, – ревниво бурчит Капустина, но даже по её тону я слышу, что она скорее за мужское сопровождение, чем против.

Что ж…

Я критичным взглядом окидываю машину, из которой совсем недавно вылезла. По классике жанра, невеста-брошенка в компании ящика шампанского и стриптизера должна ехать по барам исключительно на лимузине, но разумеется, такой роскоши мне не полагается.

– Я надеюсь, люк на крыше открывается? – спрашиваю сдаваясь.

Увы мне, но нельзя так просто взять и найти ящик шампанского в первом ближайшем магазине вечером в пятницу. И наш боевой арсенал – три бутылки “Prosecco”. Будь мы в хорошем настроении этого было бы нам на двоих достаточно, чтобы осмелеть и начать испытывать на прочность собственные каблуки, но сегодня… Сегодня я в том состоянии, когда “только алкоголь на тебя зря тратить”, но тем отчаянней мои попытки напиться…

– Нет, нет, родная, абсент ты пить не будешь! – Капустина, вероломная Иуда в баре, следит, чтобы повышая градус я не брала на себя совсем уж неподъемных тяжестей. И моя уже пылающая стопка улетает в конец стойки, под нос какой-то кудрявой, тощей дамочке. И она не моргнув и глазом цапает её и опустошает.

– Эй! – я возмущаюсь, а Капустина, на диво дерзко встряхивает головой.

– Расстроенную свадьбу не заливают так грубо и вульгарно. Делай это изысканно, Катена, ты же знаешь правила игры.

Нет никаких правил игры. Нет никаких правил, которые расскажут тебе как тебе жить, если все твои планы, все твои виды на будущее вдруг разлетелись тебе в лицо веером карт, на которые конечно, не стоило так полагаться.

– Я хотела нормальной семьи… – выдыхаю и глотаю ледяное шампанское, не чувствуя увы, ни холода, ни вкуса, – я хотела еще детей. Я хотела, чтобы было много детей. Неужели уже это слишком?

– Ты же понимаешь, что ты тут не при чем? – Анька качает головой, – и если Кирилл не смог сказать тебе правду в итоге… Так уж ли стоило все это строить именно с ним?

– Он был такой хороший…

– Эй, – Анька нашаривает мою руку и сжимает её отчаянно, – может быть он и слегка хороший. Но ты-то достойна самого лучшего!

Ага. Я! Дочь самоубийцы, сестра наркодилера, мать-одиночка без образования и матерью с инвалидностью. Ну просто хоть сейчас отбор кандидатов в мужья устраивай, вот-вот на части разорвут!

– Посмотри вокруг, зая! – Анька теребит меня беспокойно, – посмотри. Что видишь?

– Что мы заехали в такой себе стрипбар, – хмуро откликаюсь я, возвращая пустой бокал бармену, и тот его разумеется быстренько наполняет из почти опустошенной бутылки, – все мужики какие-то концентрированно стремные.

– А, ну то есть ты все-таки их видишь – мужиков? – Капустина смеется, и обнимает меня за плечи, – а я-то думала, придется тебе глаза открывать! Так, а какой тебе больше всего не нравится?

Я понимаю, что в её болтовне нет особого смысла. Вообще ни в чем сейчас нет смысла, особенно – в удушающей меня тоске. Зачем она? Нахрен она! Завтра утром я встану и должна буду искренне улыбнуться своей маленькой дочери. А сегодня… Сегодня я могу вести себя так глупо, как только могу. Иногда же можно, да?

Веду глазами по залу. Мужской стриптиз специфичен более чем полностью. Нет, пожалуй вон того мальчика-зайчика в черных плавках и на каблуках я не хочу.

Гладиатор в короткой кожаной юбочке? Черт побери, его кожа так лоснится от масла, что им впору заправлять салат.

Ковбой? Его как раз вот только что отшили, а мышечный рельеф весьма приятный, да и с лассо он обращается виртуозно. Увы, но именно в стриптизе я заранее знаю, что он слишком быстро избавится от штанов – они у него на липучках по боковым швам, одно движение руки и … интрига будет разрешена.

– О! Вон тот! – я цепляюсь взглядом за мальчика, который вошел буквально несколько минут назад и сейчас неторопливой походкой двигался по залу лениво поглядывая по сторонам и выбирая себе жертву. По его манерам было видно, что его планы на вечер еще не уточнены. Он сам еще не решил, кого сегодня будет брать в оборот – дамочку покрасивее или пощедрее?

– Пф-ф-ф, – Анька бросает взгляд на моего “избранника” и почему-то хохочет, – этот? Почему он? Он же скучный!

Я понимаю о чем она. Тут есть стриптизеры в изодранных джинсах и кожаных стрингах, тут есть украшенные стразами и расписанные татуировками персонажи. А мой выбор пал на мальчика в деловом строгом костюмчике с галстучком в узкую полоску.

– У него есть стиль, – качаю я головой, и расслабленно откидываюсь на спинку стула, – мне нравится.

Все-таки паршивой я была стриптизершей. Не было у меня вот такой вот самоуверенности, убежденности, что все в этом мире смотрят только на зону ниже моего пупка. Да что там, я и работать в зале могла с трудом, только проговорив себе, что в клубе действует правило: хочешь трогать – плати!

Этому юноше точно не приходится себя уговаривать. И больше того, он действительно позволяет себе выбирать. На моих глазах ему весело помахивает пухленькая, зрелая брюнетка, и костистая стервочка с колючим взглядом, но до голода сухими губами…

Когда я пересекаюсь взглядом с шагающим по залу паршивцем – позволяю себе улыбнуться.

Он может меня послать, может так же равнодушно мазнуть по мне бесстрасстными глазами и пойти дальше… А может…

Взгляд его не двигается дальше. Буквально впивается в мое лицо глазами. Улыбка, что он мне дарит – откровенная, жгучая.

На первых порах у меня была наставница в клубе. Именно она меня учила, что каждый твой клиент “для дойки” должен быть уверен – ты сражена им наповал. Что ты и без денег сделала бы для него все, но есть ведь правила…

Да, в этом плане этот тип хорош!

У него идеально получается хищный волчий взгляд. И ко мне он шагает по такой четкой траектории, будто кто-то ему по полу прямую линию нарисовал.

Подходит. Роняет широкие ладони по бокам от меня, склоняет голову, чтобы виток блестящих волос упал ему на лоб.

– Ты здесь одна, крошка-невеста?

Мне хочется уйти, как можно скорее, но это желание я отстраняю. Точно знаю, что плакать одной, в запертой спальне – гораздо хуже чем быть здесь. Позволяю себе откровенную улыбку.

– Я здесь с подружкой, сладкий.

– С подружкой? – он не радуется, и не расстраивается, просто принимает условия задачи, ни на секунду не переставая общаться со мной в этой бархатно-мурлычащей тональности, – у вас девичник, крошки?

– Можно так сказать, – без всякой задней мысли я киваю.

Какая вообще ему разница, девичник у меня или похороны любимого мужа? Да и так ли отличается девичник до свадьбы от этой вот пьянки после её срыва? Хотя, наверное все-таки да… Вряд ли на девичнике ты чувствуешь себя насквозь промерзшей.

– Будь ты моей невестой, я бы не отпустил тебя сюда, – он на самом деле уже начал работать. За несколько минут что мы говорим, по его плечам уже второй раз проносится волна сокращенных для зрителя мышц. Туда и обратно. Неплохо! Смотрится почти как приглашение к прикосновению, вот только я ни за что не дам этому светловолосому нарциссу понять, что я заинтересована. Иначе я слишком быстро распрощаюсь со своими деньгами. А я еще даже напиться не успела.

– Хочешь танцевать для меня? – я улыбаюсь и слегка приподнимаю бровь.

Я не против, на самом деле, и на входе мы конечно же с Анькой запаслись мелочью, но здесь и сейчас, я никуда не тороплюсь. А этот тип – очень даже за спешку. Чем быстрее я попаду на крючок, тем быстрее затикает его повышенная ставка за приват. Тем беднее я выйду из этого клуба и богаче выйдет он.

– Мы могли бы найти уединенное местечко, – ненавязчиво предлагает блондинчик, оправдывая мои ожидания. Качаю головой.

– Нет, нет, нет. Я же совсем не видела тебя в деле. Может ты и танцевать-то не умеешь совсем?

О! Искры вспыхнувшие в глазах парня неожиданно яркие. Я наступила на больную мозоль? Мы так любим танцевать, что не терпим ни единого намека на отсутствие своего мастерства?

Да!

Он так легко, так непринужденно и просто запрыгивает с ногами на барную стойку, что сразу становится видно – долгая практика. Эффектные выходки этот мальчик зарабатывал заранее.

– Что ж, смотри, крошка, – на тон опаснее, на тон грубее хрипит танцор, а его плечи уже пустились по одному ему известной связочной траектории, – смотри, и не разумывай уж очень долго. А то ведь есть и другие…

Я почти закатываю глаза, но в кои-то веки, благодаря шампанскому, по-настоящему веселюсь. Стриптизеру не должно так себя вести. не должно вестись, не должно отклоняться от выбранной линии поведения.

Впрочем, это вижу только я, потому что я была в этом по уши, я вижу, что он все-таки отнес меня к категории “интересных”, а не “платежеспособных”, а помимо этого – еще и выбрал меня в жертвы! А это даже слегка лестно! Настолько, что можно даже посмотреть.

Как он искушающе сначала играет плечами, заставляя тесный пиджачок натянуться на бицепсах. И еще раз. А теперь – конечно, беремя за лацканы и одним движением руки срываем его и швыряем на пол. Узкий длинный галстук оказывается уже не на белом шелке, а на поросшей густой черной шерстью груди. Раз-два, грудные мышцы сокращаются! Раз-два…

Внезапно, что-то дергает меня влево, разворачивает вместе с крутящимся барным креслом. И вот уже вместо рельефной мускулистой груди я, оказывается, смотрю прямо в черные кипучие глаза Юлия Владимировича Ройха.

Как говорится – и снова здравствуйте!

А надо было у Вознесенского телефон все-таки отжать!

Глава 27. Катя

– Пялишься?

Еще чуть-чуть и кислота с его губ закапает ко мне на колени. А я… У меня в груди лед, пепел и кровь стучат. Я задираю голову.

– Пялюсь. Я не замужем. Имею право.

Я вижу как сгущаются тени в его глазах, но любуясь ими не забываю залпом допить шампанское из бокала. Моя жизнь горит и кружится под небесами обгорелыми щепками. И к черту все, особенно вот эту вот сволочь, которая все мне разрушила.

– Пошли отсюда, – пальцы-клещи стискиваются на моих руках, – тебе уже пора домой.

– Это тебе пора, папаша, – совершенно неожиданно сидящий на барной стойке красавчик вдруг решает вмешаться и нахально обнимает меня за плечи, – эта девочка сегодня развлекается. А у нас в клубе нет прайса для старперов.

Ройх выпрямляется так резко, будто его позвоночник вдруг резко обратился в копье. Впивается своими ядовитыми буравчиками в парня за моей спиной.

– А на макак есть, я правильно понимаю? – шипит мой враг презрительно, – хотя я конечно оскорбляю макак этим сравнением, но что уж поделать, если другое тебе не подходит…

– Что ты на это скажешь, кисонька? – мурлычащий баритон стриптизера звучит у самого моего уха, – скажи ему, что “эта макака в твоем вкусе” и можешь не доставать кошелек из сумочки. Я сегодня определенно хочу поработать за интерес.

В бытность моей работы в стрип-клубе “за интерес” работали в основном дуры. Ну, так было принято считать. Зачем не брать денег за то, за что клиенты с охотой платят? Впрочем, всякие дни случались у девочек. И такие, когда не хотелось никаких денег, только прикинуться что “это просто встреча, в обычном клубе”…

В общем и целом, я уже и так поняла, что этому мальчику, я понравилась. И судя по всему, он здесь не для того, чтобы оплачивать счета матери, и дело свое явно знает, если судить по одной только проработанной мускулатуре торса, и общей пластике…

– Киса, я же свихнусь ожидать пока ты ответишь, – снова кипучий голос касается моих ушей, – давай, пошли его, и этого старпера выведут мои друзья. А мы с тобой скучать точно не будем.

Он прав.

Он совершенно прав.

Так и надо сделать.

Мне-то он понравился – пьяной, безумной, потерянной и жаждущей полнейшего грехопадения мне. А Ройх – он зря пришел, со всей своей назидательностью и праведностью. Ведь он-то ходил по стрип-клубам, и ни в чем себе не отказывал!

И мне должно быть плевать на него, мне уже тысячу лет как именно что плевать, но все-таки… Видимо, шампанского я выпила слишком много. И пока нетерпеливый стриптизер недовольно порыкивает мне на ухо, я не спускаю ехидного-ехидного взгляда с лица Ройха.

Даже не думала, что это так приятно – видеть его предельное напряжение.

Когда он точно знает, что висит на волоске – стоит пальцами только щелкнуть и мнущиеся неподалеку парни из фейс-контроля выведут его под белы рученьки – но при этом он не собирается отступаться… Боже, жаль что фоткать его будет слишком палевно. Юлий Владимирович Ройх в гордом, грозном отчаянии – картина потрясающая.

– Сказать? – я кривлю губы в очередной из кислотнейших моих улыбок, которые я придумываю сугубо для этого мужчины, – что вы думаете по поводу этого предложения, Юлий Владимирович?

Он думает, что проще закинуть меня на плечо и выпрыгнуть в окно. Окон тут правда нет, но кто ж мечтать-то может запретить?

– Не смей, – едва шевелятся его губы, и звука нет, но я все равно прекрасно понимаю, что он мне говорит.

– И почему же я должна вас слушаться? – спрашиваю саркастично изгибая бровь, – потому что, о боже мой, мы когда-то пару раз переспали? Так в ЗАГС ты другую повел, какие ко мне претензии? А я сегодня хочу стриптиз. Мужской. Здесь и сейчас. И без него не уйду. Ясно?

Шампанского все-таки слишком много – я не чувствую ничего, кроме жгущей изнутри ненависти, не слышу ничего, кроме яростно стучащего своего сердца, и не вижу ничего, кроме темных, бездонных, ядовитых мужских глаз.

А потом на его лице расцветает такая ядовитая улыбка, что мне становится слегка жутковато, потому что я прям чувствую как задумывается в этой голове новая пакость.

– Эй, щегол, – Ройх ослепительно скалится, но не мне, а стриптизеру, что до сих пор меня обнимает, – слышал? Моя девочка не хочет уходить без стриптиза.

– Вот и вали, – уже откровенно враждебно рычит парень, крепче меня обнимая.

– Ну вот еще, – ухмылка Ройха становится совершенно издевательской, а сам он неторопливо огибает меня и спустя пару секунд усаживается на той же барной стойке, рядом с соперником, – моя девочка хочет стриптиз, и она его получит.

Я втыкаю в его слова ровно минуту. А потом он все с тем же лицом расстегивает верхнюю пуговицу своей рубашки…

Я…

С трудом удерживаю челюсть на месте. С немыслимым усилием отклеиваю язык от неба, к которому он прилип. И терплю поражение, в попытке разжать стиснувшиеся от шока пальцы. Еще не хватало чтобы бокал вдребезги разлетелся…

Ройх что, с ума сошел?

– Эй, ты тут не работаешь! – возмущенно рычит мой стриптизер, осознав, что у него выгрызли просто огромный кусок моего внимания.

– Ну так и ты тоже, макак, – насмешливо отбивает Ройх, даже бровью не поведя, – работа за интерес работой не считается. Так что – ты за интерес, я за интерес, посмотрим, кто больше во вкусе этой девочки?

Чего у него не отнять – так это умения держать удар.

Кажется, за столько лет не научился бить аргументами, даже дурацкими, оспоримыми, но так хлестко, что соперник с полуслова будто получил удар по горлу, и лишь беспомощно хватает ртом воздух. Его эскападу, что я мол ему понравилась и он согласен поработать задаром слышала не только я – но и пара-тройка других дамочек у барной стойки. И судя по тому, как обиженно они надулись – защищать интересы гнусного подлеца, вместо прекрасных них, выбравшего какую-то соплюху в дурацком свадебном платье – у Ройха если что найдутся свидетели.

– Ну что, котенок? – Ройх не повышает тона, но я все-равно слышу его будто он говорит мне на ухо, – ты смотришь? Тогда я начну, если вы не против.

– Почему это ты начнешь? – снова возбухает его оппонент.

– Старперам надо уступать, малыш, – Ройх ослепительно сверкает зубами, и продолжает терзать меня своим невыносимым взглядом.

Ненавижу его. Ненавижу, не верю, презираю!

Что он о себе возомнил? Что снимет рубашку и я брошусь к нему на шею? Что мне вообще интересно, насколько сильно он отрастил пузико за эти три года?

Что ж! Тем радостней будет его разочаровать! Досмотреть до конца эту его пародию на стриптиз, сложить губы в самую разочарованную улыбку на свете и сделать ручкой. Можно еще и в ВИП-зону все-таки удалиться, вон она, призывно переливается цветами от пурпурного до нежно-голубого. А если я прихвачу вот этого вот паренька, за его тонкий пижонский галстучек и уведу его за собой – может у Юлия Владимировича камни из почек наконец выходить начнут?

Давно этого не было…

Давненько я не ухмылялась ему в лицо настолько вызывающе, буквально требуя начать бой. Бокал в моей руке тяжелеет – это Анька, поняв что мне не до бармена стащила со стойки бутылку с шампанским и спасла мою жизнь от горя вселенской трезвости. То что нужно сейчас. Пусть погромче шумит в моей крови прибой бесстыжих пузырьков! Я бы и сама потянулась за добавкой, если бы мои глаза сейчас принадлежали мне…

Увы, но нет. Мои глаза никак не отлипнут от длинных пальцев, что с вдохновением проходятся по белому воротничку рубашки.

Простое движение. Даже не вписанное в томную музыку, под которую тут творятся грязные делишки. Он даже не старается. Просто слегка поддергивает расстегнутую у воротника рубашку повыше и падает пальцами вниз! Впивается в следующую пуговицу.

Когда я только увлекалась стриппластикой на уровне хобби – я всерьез таращилась на разных танцоров, мужчин и женщин, впитывала стиль, усваивала фишечки. Семнадцатилетней соплюхе что пошла наперекор тоталитарному папашу это казалось дерзко, откровенно, зашкаливающе отважно…

В общем и целом, я видела плохих стриптизеров-мужчин, видела хороших. Мужчины часто делают упор на игру мышцой, их козыри там – женщинам явно нравятся и в бешеном ритме сокращающиеся ягодицы, и ходящий вверх-вниз мускулистый пресс, и грудные мышцы, будто вышедшие на спарринг с твоим либидо…

Бывают другие мальчики, со стилем “Супер-Майк”, когда вроде не плещется агрессивно тестостерон в лицо, но вкрадчивыми переливами тела ты все равно завораживаешься сама по себе.

Я не ожидала от Ройха ничего, ни первого, ни второго хорошего.

Но и что буду смотреть на него не отрывая глаз – не ожидала тоже.

Кажется, что мы наедине. Кажется, что не в клубе, а в гулкой пустой аудитории. Его выражение лица – типичный декан, который рассматривает в прицел боен-глаз отличницу с хвостиками. А пальцы – бессовестные пальцы, чутко реагируют на каждый правильный ответ.

Надо отвернуться!

Глаза хотя бы на секунду отвести!.

Кажется, я собираюсь с силами, но Ройх передергивает плечами и черный жилет, классическое его облачение, он в нем даже похищал меня сегодня, падает куда-то за барную стойку. Рубашка расстегнутая почти до конца сползает с плеча, обнажая тело.

Боже…

Я же…

Я же видела других мужчин.

Видела Кира, на его рельефную спину то и дело пытались повеситься какие-нибудь сучки. Видела хоть даже местных стриптизеров – атлетичных, мускулистых, маслом для блеска кожи отполированных…

У меня не должно так сводить сухостью горло…

Не должно!

Так что хочется себе дать оглушительную пощечину – Катя, окстись, ты вообще-то свадьбу тут свою сорвавшуюся оплакать пришла. А сама…

На кого залипаешь? На что? На сухие крепкие плечи? Ровные, матовые, с четким сдержанным рельефов. Эта форма – не для того, чтобы повыгодней продать хозяина. Эта форма – для души, её поддерживают для себя, не расстрачивая по мелочи…

Он поджарый и твердый – видно издалека. Это я осознаю, только краем глаза замечая как подтягиваются ко мне и к моему креслу другие клиентки этого заведения.

Подтягиваются. Смотрят. Глазами облизывают. Задумчиво теребят блестящие застежки сумочек, в которых прячут разменяные пачки мелких купюр для “чаевых”.

Ногти мои царапают колено под тонким шифоном и вот-вот прорвут его насквозь… Дальше, дальше, что же будет дальше?

Я читала в детстве сказку о мальчике, что продал свой смех за бесконечный запас удачи. Интересно…

Где тот демон, что украл у меня мои глаза и продал их Ройху задаром? Где моя цена? Какова она? Десять тысяч пузырьков от шампанского?

Мои глаза прикованы к его рукам.

Никогда не замечала в себе такого фетиша, но вот здесь и сейчас я уже почти дымлюсь от желания выцарапать глаза тем сучкам, что сейчас смотрят как медленно, многообещающе длинные пальцы скользят по всем поджаростям шикарного мужского пресса.

И дело даже не в поджаростях. Но и в тонком белом шраме вдоль левого бока. Шрам, который я должна бы непомнить. А я помню все – и тот напряженный вечер, когда Ройх им обзавелся. И мучительно-жаркую ночь после. И кислотно-ядовитое утро…

Ненавижу…

Ненависти в моей груди, что невозможно все, даже дышать, но даже с учетом этого, я не могу наскрести в себе сил оторваться от разоблачающегося передо мной Ройха. Будто зачарованный удавом кролик я играю в его игру. Продолжаю смотреть – на этот раз как пальцы его на обратной пути проходятся вдоль пресловутого шрама, заставляя комок ненависти в моей груди только сильнее запульсировать, а потом поднимаются выше. К груди. К кадыку. К губам…

– Козлина, – я беззвучно шепчу, пользуясь случаем и впиваясь в его глаза.

Глаза, которые смеются, глядя на меня. Смеются и орут во всю глотку – ему не стыдно. Не стыдно сидеть тут, не стыдно раздеваться на потеху неудовлетворенных дамочек. Возможно, он даже подумает, принимать ли чаевые, которые какая-нибудь красотка решит заправить под ремень его черных брюк…

– Изыди, – я шепчу это едва-едва шевельнув губами, и уверена – Ройх не может ничего услышать, но уголок его губы так ликующе дергается, будто каждое мое слово для него очевидно.

Это очень плохо, если он понимает, как именно влияет на меня. А он понимает. И улыбается мне откровенно, испытующе, не говоря ни слова, но все что мне нужно – я читаю в его глазах.

“Ты ведь этого сама хотела”.

Вот только с каждой секундой я хочу кое-чего иного.

То чего не должна хотеть, то что исключила для себя целую вечность назад, недопустимое, возмутительное…

– Ох, крошка, крошка… – трагичный вздох над моим ухом заставляет только вздрогнуть, но не обернуться. Нет уж, это слишком. Там, на барной стойке расслабленно развалился Ройх и наглыми своими пальцами играет с пряжкой ремня. Судя по восторженным поскуливаниям – не я одна нахожу это зрелище достойным внимания.

Вот ведь сучки…

– Чего тебе, – выдыхаю не оборачиваясь. Я уже узнала стриптизера, который не смог перебить Ройха. И что влипла, тоже уже поняла. Интересно, знает ли Ройх, что он захватил мое внимание настолько, что я невижу сейчас вообще ничего кроме него. Даже не заметила как сидящий в полуметре от меня стриптизер соскользнул с барной стойки и встал за моим плечом.

– Ты сбежала со свадьбы с ним? – иронично уточняет парень.

– Н-нет… – выдыхаю отстраненно и с наастающим раздражением – черный кожаный ремень пополз из брючных шлевок.

Он серьезно готов? Он? Декан и папаша, посреди женского стрип-клуба, сейчас, когда тут паркет вот вот затопит капающей вниз слюной озабоченных бульдожих?

Над моим плечом неопределенно хмыкают. Я слышу в этом хмыканье что-то недоверчивое.

– Так не смотрят на чужих мужчин, малышка, – насмешливо комментируют позади меня, – только на тех, кто составляет весь твой мир.

– Он… Нет! – я возмущенно встряхиваю головой. Возглас получается слишком громким. И Ройх за это время успевший таки вытянуть ремень из шлевок, останавливается глядя на меня испытующе. Набрасывает ремень себе на шею, будто заменяя им галстук.

Мой вопль будто разрушает невидимую стену, что отделала всех прочих зрительниц Ройховского раздевания от него самого. И высокая, костистая тощая брюнеточка, все это время стоявшая со скрещенными на груди руками, расцветает в ядовитой улыбочке.

– Эй, красавчик, – летит Ройху развязное, – девчонка сказала “нет”. А я скажу тебе “да”! Что думаешь об этом?

Он не отвечает, только изгибает бровь глядя на меня.

“Что же я об этом думаю?” – читается в его лице.

Не помню, как соскальзываю со стула.

Не помню, как преодолеваю разделяющие нас несколько шагов.

Помню только, как яростно сгребаю кончики кожаного ремня на его горле, притягивая его лицо к себе поближе

– Только попробуй, сволочь, – выдыхаю с бешенством прямо в его губы.

Выдыхаю, и тут же понимаю, как сильно я проколалась. Вот только обдумать и отыграть свое упущение обратно я уже не успеваю. Ройх соскальзывает вниз, Ройх сгребает меня в охапку, Ройх обрушивается на мой рот тайфуном…

А я… А у меня предательски подкашиваются ноги.

Глава 28. Катя

Яд, безумие, пекло…

Как эта гремучая смесь эмоций еще меня не убила – даже не знаю. Стоило бы. Прямо сейчас и здесь!

Его поцелуи – жаркая смерть, раз прикоснется краешком губ, и все, ты разлетаешься пеплом по ветру. Я… Я это знала. Не забывала совсем. Просто… Спрятала это чувство на задний план сцены моей души. В самый темный уголок за декорациями. И вот сейчас шампанское уничтожило те декорации, обнажив истину…

Кто-то улюлюкает? Мне кажется? Впрочем, какая разница?

Моя задача сейчас – остановиться, выпутаться, отпихнуть этого мудозвона… Или нет…

Пальцы скользят по гладкой коже, цепляются за жесткие волоски, задевают мужской сосок.

Его ладонь – у меня на затылке. Впивается в волосы бесцеремонно, нагло. Впивается и не дает уклониться. Мерзавец! А голова-то как кружится…

Вторая моя ладонь – в плену. Ею я пыталась оттолкнуть Ройха в самый последний момент, на инстинктах и именно её пальцы сейчас находятся в клещах неумолимой хватки. Не шевельнешься. Хочется только пищать, потому что еще чуть-чуть и кости сомнутся в кашу.

Бежать! Надо бежать! Надо…

Ни права на вдох, ни мгновения паузы. Он не дает мне ускользать, он удерживает меня с эффективностью настоящих цепей. Целует и держит. И медленно шагает назад…

Почему назад?

Вопрос глохнет, умирает, тонет внутри меня, будто опустившись на самое дно, переливающегося внутри меня шампанского.

Кажется, все свободное место занял во мне этот жадный язык. А все что незанято сейчас – нетерпеливо пульсирует жаром и нетерпением.

Господи, да что за…

Шаг-шаг-шаг…

Он уводит меня куда-то, а я – в какие-то считанные секунды потерялась в пространстве, не осознаю, куда именно.

Неважно. Все это неважно. Сейчас, я последний раз потрогаю кончиком языка его кислотно-ядовитую сущность, соберусь с силами, оттолкну его…

Мой затылок и запястье вдруг оказываются на свободе. Но сама я – нет. Потому что две бесцеремонные ладони сминают тонкий шифон у меня на бедрах и сжимаются на них с силой. Поднимая меня!

Взвизгиваю, вздрагиваюсь, впиваюсь зубами в такую вкусную мужскую губу…

Нет-нет. Никак… Никак не могу оторваться.

Даже ощущая как мерно покачивается подо мной пол. Даже точно зная, что Ройх никогда не задумывает ничего хорошего. Плевать. Плевать.

Лишь бы продолжал меня целовать вот так, с дикой первобытной яростью.

Он жгучий как перец, горький как самая дикая полынь, он совершенно ужасный вариант для мести бросившему меня жениха, но…

Кажется – сама я перец. Сама я полынь. И он – моя кровь, воздух и вода. Острота и горечь, пятьдесят процентов существа. Удаленная рука, которая вдруг нашлась в чемодане под кроватью, и вдруг отчаянно зачесавшаяся. Пыточное проклятие, продляющее мою агонию и линию жизни соответственно – чтобы дольше мучилась…

Вздрагивает мир – хлопает неосторожно дверь.

Меня встряхивает, глаза мои распахиваются, руки в страхе стискиваются на мужских плечах, как на островке безопасности, сталкиваюсь глазами с Ройхом…

Дьявол…

Истинный, во плоти, только рогов и алеющих глаз ему сейчас не хватает до стопроцентного сходства.

Я спохватываюсь, я подаюсь назад. Ладонь его молниеносной коброй снова падает на мой затылок, а язык идет в новую напористую атаку.

– С-с-с-с… – хочется материться, а получается только шипеть. Хочется верить, что шиплю я змеей, а не плавящимся на сковородке масле. А пальцы – пальцы впиваются жадно в спину. Его спину. Твою же мать!

Какие они – приватные номера в стрипклубах. Почти одинаковые. Широкие кожаные диваны, пилон, стол или подиум… Стриптизирам не нужен комфорт, достаточно только света, размывающего лица зрителей и скрывающего твои недостатки.

Наверное поэтому, когда меня роняют на тугую кожу – я не удивляюсь. Я не видела этот диван, я просто знала что он где-то рядом. Надеюсь только – мы вломились не в чужой приват, и к нам никто не попытается присоединиться.

Мой мир корчится в агонии, в пламени, в лихорадочном бреду. Кажется, у меня нет ни малейшего шанса нащупать в этой трясине твердую землю! Что ж… Если шансов нет…

Мои губы обжигает холодным воздухом. Ну или не холодным, но секунду назад между мною и Ройхом через рот текли реки огня. Что там какой-то воздух комнатной температуры – в нем же жить невозможно!

– Юл! – вырывается первым выдохом, когда жаркие мужские губы впиваются в мою шею с голодом настоящего вампира.

Юл…

Забытое, короткое словечко. Две гребанных запретных буквы, которые не хотелось даже в одном предложении употреблять! Подумать только, что именно на них я трачу первый свой выдох после начала этого апокалипсиса…

Хотя… А на что еще-то было его тратить? Так я хотя бы отдаю должное сжигаюшему меня безумию.

Пальцы с наслаждением скользят по волосатой ройховской спине и я не без удовольствия прочерчиваю по ней первые глубокие борозды когтями. Должна же я хоть как-то получить удовольствие, да?

Его рык – голодный, истинно утробный, пробегается по моей коже волной мурашек.

– Малышка…

Его первое слово – не хуже моего. И тональность его утешает мою кипящую праведным гневом гордыню. Не я одна сейчас подыхаю и схожу с ума. Не я одна! Спасибо и на этом!

– Хочешь меня? – шиплю, выгибаюсь, и еще сильнее вонзаю когти свои в голую мужскую спину.

Он раскатал меня по черной гладкой коже, я имею право на “отомстить”!

Вот только он не замечает. Но ответ дает.

– Я хочу тебя больше, чем жить.

Жаркие губы жалят мои плечи. Спускаются вниз тонкие, расшитые бисером бретели.

Жестокие зубы закусывают кожу где-то в районе моего сердца. Будто он бы выгрыз его прямо здесь, прямо сейчас!

Обойдется!

Отвлекаюсь от спины, впиваюсь в волосы пальцами.

– Врешь!

– Клянусь, котенок!

Мне хочется смеяться безумным горьким смехом.

Клятвы, клятвы, кому нужны твои клятвы, Юлий Владимирович? Спасибо, не надо! Членом обойдемся!

Дьявол выдумал шампанское, не иначе. Выдумал, а потом переродился на свет этим конкретным мерзавцем, изменником, предателем. Только так я способна объяснить себе происходящие.

Он заражает меня жарой, одним только прикосновением горячих губ к коже, и с каждым новым накал растет. Я раньше тлела, сейчас – вот-вот сгорю!

– Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу, – эти слова льются из меня с таким напором, что должны бы уже растворить моего врага своей кислотностью. Или остановить его хотя бы. Куда там!

– Тебе есть за что, – он откликается настолько обреченно, что заметно, что с этой мыслью он настолько свыкся, что даже смирился. И от этого невыносимо в горле першит и жжет изнутри.

От чего мне больней интересно?

От чего я чувствую себя преданной и брошенной?

Хорошо бы…. Хорошо бы из-за Лисицына. Мне кажется, так было бы лучше.

Но…

Конечно же это не так!

С обреченным тоненьким вжихом проскальзывает такой тугой уголок на корсете платья. И длинное, прекрасное платье белой русалки соскальзывает с меня, подчиняясь безмерно наглым, бабуиньим рукам.

– Господи! – Он замирает глядя на меня, на кружевной белоснежный комплект белья стоивший мне даже больше чем само платье. Зато в нем я казалась такой нежной, такой чистой. Достойной лучшего отношения и настоящей семьи!

– А ты думал, я рясу под платьем прячу, да? – его заминка меня раздражает. Я бы хотела, чтобы он приступил к делу быстрре.

Если уж не могу удержаться, то хотя бы отделаться от него побыстрее!

А Ройх не торопится ни начинать, не заканчивать, лишь облизывает меня глазами своими темными. Спускается взглядом до зоны кружевного треугольника и мне становится еще хуже. Потому что пусть даже освещение тут совершенно никакое, но ведь наверняка же видно ту часть кружева что намокла, отяжелела и плотней прилипла к коже. Боже, ну зачем она вообще нужна эта “зона возбуждения”? Кто её придумал? Тоже поди этот черт?!

А Ройх ко всему прочему, еще и смотрит именно туда. Не отрывается. Мои щеки начинают гореть, а зона возбуждения – совершенно точно, медленно разрастается.

Он целует мое колено, и я от этого вздрагиваю.

Почему? Зачем? Он всегда на меня свысока смотрел. А тут такое…

Еще один поцелуй – нежный и долгий, не чета тем лихрадочным, паутина которых до сих жжет кожу на моих плечах – только на этот раз достается другому колену.

Жар нарастает. Странно, что вокруг меня от невыносимой этой духоты не испаряется кислород.

Ниже, ниже, ниже…

Мой мир в огне. Я – где-то на грани! Вот-вот умру от стыда. Вот-вот рассыплюсь тучей серого пепла.

А по бедрам моим от точки до точки путешествуют мягкие, ядовитые губы. И после каждого касания в моей крови становится все больше отравы, все больше жары.

– Эй! – Ройх окликает меня уже у самой “границы”. Окликает и трется колючей щекой о тонкое кружево, – вы позволите, миледи?

Наверное, он смеется. Это так обидно, даже предполагать, что он-то может сейчас остановиться, а я – я нет. У меня слетели настройки, отсутствуют тормоза, мне давно пора в техосмотр, тьфу ты, к психиатру.

– Жги, – вырывается из моего рта откровенное, но я все-таки нахожу в себе силы оставить себе лимит самоуважения в этой бойне, – может все-таки заработаешь хорошие чаевые!

– Может! – соглашается он насмешливо.

Это конец. Конец!

Я замираю, в осознании, пока тонкие трусики скользят по моим ногам. Неторопливо, неспешно. Я бы хотела, чтобы он дернул их резко, тогда может быть, я бы напугалась, одумалась, сбежала…

Он вкрадчив словно яд болиголова, проникает в мою кровь по молекуле. Не останавливается. Даже несмотря на то, что три четверти меня уже поражены им. И невозможно дышать, невозможно молчать, особенно когда длинный язык приветливо касается пульсирующей алой горошинки там, между нижних моих губ. Касается, проходится неторопливо сверху вниз, толкает.

Он набирает ритм с нуля и разгоняется за несколько минут.

Он не хочет меня спугнуть, он смакует и осознанно меня дразнит.

Лижет и выныривает.

Лижет и выныривает.

– Юл, Юл, Юл… – я задыхаюсь его именем, а мозг мой пытается проорать сквозь туман, – уйди, уйди, уйди.

Зря пытается. Сейчас я способна только на два звука, и как бы не старалась, с каждой секундой мой голос звучит все громче, откровеннее, выдает с головой мое безумие.

Он не уйдет. Я обречена! На это…

Тело выгибает дугой, от первой судороги мощнейшего оргазма. Сильные руки удерживают меня на весу, не дают ускользнуть от языка-мучителя, помогают ему продолжить свое гнусное дело.

Вторая судорога, третья…

Слабее, слабее, слабее…

Сойти с ума оказывается так просто…

– Дурочка моя, прекрасная, – слышу шепот и цепляюсь за него, чтобы вынырнуть из жаркой бездны. Превозмогаю слабость и шум в висках. Сажусь, покачиваясь. Мир трясет, оргазм и шампанское оказались почти критической нагрузкой. И все-таки, есть польза от стараний Ройха, я слегка протрезвела. Достаточно, чтобы найти взглядом сначала трусики, потом – отброшенное платье и взяться за них.

Гордость моя пользуясь просветлением пытается отвоевать свое, но… Я неожиданно кратко её затыкаю.

Я не собиралась жалеть об этой ночи. Даже если бы я попала на оргию – не стала бы. А тут, всего лишь бывший.

Ныряю в платье как рыцарь натягивал доспех, проснувшись ночью под лязг мечей. Ощущаю прикосновение к плечу, дергаю им резко.

– Я передумала. Я больше не хочу!

И вправду – что еще мне нужно? Оргазм я получила, напряжение сбросила! Какое мне дело, что Юлий Владимирович хотели больше?

Я жду настойчивости, напора, а пальцы Ройха снова возвращаются к моему плечу, только на этот раз, они не спускают вниз слабо висящую бретельку, а напротив – поднимают её на плечо. Поправляют. А потом, шнуровка на спине стягивается резко, как могут стянуть только мужские руки…

– Согласен, котенок, – мягко шепчет Ройх мне в самое ухо, – я больше еще и не заслужил.

Я оторопело смотрю на него. Непроницаемого такого, снисходительного. У него колом стоит, я вижу, даже не опуская глаз, а он сидит и в ус не дует. Определенно, этот Ройх мне еще не знаком. У того, кого я помню было одно правило – я хочу сейчас, а на все остальное похрен.

А этот…

Смотрит. Позволяет мне одеться. Даже помогает подтянуть шнурки, застегнуть крючки…

– Одну минуту, котенок, – окликает меня Ройх, когда я как раз собираюсь наконец вернуть свой подол на место и встать.

Таки решил не дать мне уйти? А как хорошо начинал-то! Я почти поверила, что что-то в нем переменилось.

– Ты обещала чаевые, – не моргнув и глазом напоминает эта сволочь.

Серьезно? Интересно даже стало, какую цену он себе назначит!

– И что же ты хочешь? – скрещиваю руки на груди.

– Сущий пустяк, малышка, – он падает вниз со скоростью молнии, только внезапно – я ощущаю на своем бедре только его дыхание и больше ничего. А потом мужчина резко дергает головой и выпрямляется. В его зубах остается моя алая подвязка невесты, которую он сдернул с моего бедра. Видимо ленты-завязки ослабли, раз она так легко поддалась. Или их ослабил кто.

– Увидимся, котенок, – Ройх улыбается мне широко, многообещающе, и быстрым шагом выходит из привата, в который меня затащил.

А я остаюсь…

В смешанных чувствах!

Глава 29. Юлий

– Господи, да кто же это у вас такой начитанный?

Я бросаю взгляд на хмурую рожу грузчика, который вынимает из кузова машины уже шестую коробку с книгами. На этой синий стикер – значит книги из личной библиотеки Антона. Вот только если мой сын при таком выражении недовольства только мрачнеет – роль белой вороны и книжного червя редко кому приходится по душе, то я перебиваю борзого мужика просто.

– Я заказывал грузчика, а не попугая. Вы хотите поболтать, значит этот час я вам не оплачиваю?

Теперь мрачнеет уже этот наглый стервец. А я расслабленно тянусь к макушке сына и треплю пальцами по светлым волосам.

– Улыбнись, Тоха. Жизнь прекрасна же!

– Ага! – Антон откликается совершенно безрадостно, – прекрасна, да.

Как невозможно удержать в руках воду так невозможно и ребенка, которому очень хочется спрятаться от всего мира. И не могу я держать его вечно, только позволить выскользнуть и проследить глазами, чтобы не утек особо далеко.

Впрочем, куда он утечет! От своих-то коробок.

Я так и думал! Тоха занимает качели, в нескольких шагах от нас. И вроде кажется расслабленным, но нет-нет, но все-таки ревниво зыркает в сторону машины. Как там его любимые книжки? Достаточно ли бережно их разгружают?

Ой, черт, а сам-то я какого лешего зеваю?

– Нет, нет, это я сам занесу, – одновременно торопливо и нежно выдираю из рук второго грузчика, чернявого молчаливого таджика продолговатую узкую коробку. Он косится на меня обиженно – чего мол орешь, вижу я твои наклейки “Хрупкое” со всех сторон наляпанные.

– Очень важное, – покачиваю я головой, обороняя свой трофей от ненужных притязаний, – это не домой, это отдать кой-кому надо.

Надо…

Надо было все это – три коробки помеченные красным скотчем закладывать куда-нибудь к началу кузова поближе. Тогда, не обострялась бы так прокрастинация в крови. Не начинали бы огнем гореть стопы, требуя немедленно сойти с места, дойти до лифта, долететь куда нужно и незамедлительно вручить…

Писк домофона спасает меня от дезертирства с поля трудовой брани. Как мальчишка я в считанную половину мгновения преисполняюсь необоснованной надежды и разворачиваюсь к дому.

Увы.

Судьба сегодня совсем не на моей стороне – подкидывает мне вместо прекрасной одной засранки кислую морду Лисицына. Он кажется куда-то спешит, но заметив меня останавливается, и начинает хлопать по карманам в поисках сигарет.

– Курить вредно, – роняю я по инерции, не особенно даже напрягаясь для более весомого выпада. Меня не тянет на войну с уже две недели как бывшим женишком моей Холеры, с тех самых пор как он сам капитулировал так бездарно за два шага до алтаря.

– Пошел ты, – так же беззубо сплевывает Лисицын и затягивается с таким мстительным видом, будто этой сигаретой мне гвоздь в висок забивает.

Смешно.

Хотя ладно, его хотя бы у меня получается уважать.

Думал, надо будет бить ему морду, отваживать от Катерины, думал – будет строить пакости, да хоть даже гадости в лифте писать.

Нет. Решил и ушел, отказался, отступил, и хоть и скалится на меня…

Снова пищит домофон.

На этот раз вздрагиваю и я, и Лисицын. Оба поворачиваемся к тяжелой железной двери. Оба корчим сконфуженные рожи, будто застигнутые на драке подростки.

– Доброе утро, Кирилл… – у Холеры такой ровный невозмутимый голос – ей бы в покер играть. Будто ей и вправду плевать, что она сошлась аж с двумя своими бывшими на расстоянии четырех шагов.

Надеюсь, я хотя бы не смотрю на неё вот такими вот глазами побитой псины.

– Доброго тебе утра, Катюша, – желаем вразнобой, но одними словами. С бешенством зыркаем друг на друга.

– Куда ты лезешь, щегол, ты же списан уже в утиль! – посылаю мысленный пинок своему сопернику.

– Ты тоже списан, давнее моего, – читается в жестком прищуре Лисицына.

– И давно ты куришь? – меланхолично уточняет Катерина, поглядывая мельком на экран телефона.

Вопрос явно не ко мне.

– С семнадцати. Был в завязке, – Лисицын говорит коротко, скупо, но складывается ощущение будто он давится словами. Хочет сказать больше, но с трудом удерживает свой словесный поток.

– Это все с чем ты развязался, я надеюсь? – тон Кати становится строже и жестче.

Яростный приступ ревнивого бешенства сводит меня от копчика и до лодыжек.

После разрыва со мной она даже и не думала так со мной говорить. Хотя, строго говоря, я ведь сам избегал любой возможности разговора! И виноват-то сам во всем, но… Бесит все равно.

Мне-то даже после безумной ночи в стрип-клубе для девочек не досталось ничего такого. Не здоровалась, не замечала, полностью игнорировала мое существование. Будто и не целовала меня моя девочка! Будто и не кусалась словно голодная львица! будто и не извивалась в моих руках как загнанная в ловушку змея…

Да что же я туплю-то так бездарно?

– Катя-Катерина, солнечный мой свет, – мурлычу поднимаясь по ступенькам к ней поближе, – неужели для меня у тебя привета нет?

Нету.

Только острый взгляд проходится по моему лицу, выражая все скептичное отношение к моим поэтическим данным.

– А у меня для тебя есть, – улыбаюсь широко, и протягиваю ей вперед коробку.

Катя смотрит на неё как будто я ей пытаюсь всучить букет из лягушек.

– Мне не нужны от тебя подарки, – наконец ровно отрезает моя девочка, – все что мне нужно – я сама себе в силах приобрести.

– Знаю, – пожимаю плечами беззаботно, – и я понимаю, что у тебя вероятно уже другая техника, но… Кто-то мне говорил что этот ноут тебе от отца остался. Точно не хочешь его забрать?

Чертов Лисицын! Он раскашлялся с отвычки, а я потерял целую секунду зрелища глаз моей прекрасной девочки. Не успел заметить, как отвращение в них сменилось величайшей степенью недоверия.

Впрочем, какая разница?

Ведь теперь она нетерпеливо выхватывает у меня из рук коробку, и схлестывается с упаковочным скотчем в неравной борьбе. Путается с пленкой. Оборачивается и смотрит на меня огромными удивленными глазами.

– Ты его сохранил?

– Ну, не только его, – пожимаю плечами и киваю на почти опустевший грузовой фургон с вещами, – все что оставалось в общежитии.

Интересно, у неё и три года назад был такой взгляд? Испытующий, недоверчивый, но такой выразительный. От такого взгляда поневоле становится горько, и голову в песок хочется спрятать. Хотя какая разница? Главное же, что все-таки смотрит. На меня! Так мне и надо – почувствовать себя мальчишкой, спохватившимся Павликом Морозовым, что пришел к преданному отцу на свидание, и отчаянно хочет чтобы с ним наконец заговорили…

– Екатерина, это вы? Сладкую жизнь заказывали?

Бодрый голос курьера в ярко-фиолетовой ветровке и рыжими кудрями на всю башку – вот мой набат. Звук, после которого эта темная тень в глазах Катерины истаивает и личико её приобретает более формальное выражение. И даже отворачивается от меня.

– Ну наконец-то! Я вас час назад ждала!

– Простите, пробки! – нахально врет пацан, старательно делая вид, что электросамокат рядом с ним – вообще не его, и так, мимо проезжал.

– Пробки, ага, – Катя недовольно морщится, – а у меня дома пятеро голодных малявок торт требуют.

Торт? Пятеро?

Мозг мой складывает эти два факта в одну картинку мгновенно.

– У Карамельки день рождения?

Снова этот взгляд. Уже не тот кислотный, прожигающий насквозь, требующий немедленно раствориться и никогда не появляться у этой девочки на пути. Другой. Острый, прямой, усталый.

В духе: “Ну чего ты хочешь, Ройх, когда уже ты оставишь нас в покое…”

Ни за что и никогда – вот единственный ответ, который я готов ей дать.

Она не отвечает, всего лишь одной рукой расписывается за торт и картонку с ним ставят прямо на коробку с ноутбуком.

– Давай я помогу! – неожиданно покашливает Лисицын и аккуратно перехватывает ноутбук. Катя, чуть помедлив, все-таки решает не рисковать своей жизнью и забирает себе коробку от кондитера.

Эй, щенок, это что еще за фокусы! Ты же сам слился! Какого хрена?

Почему-то мне не нравится мысль, что эти двое сейчас останутся наедине. Не дай бог еще и помирятся, голубки?

Спонтанный план рождается за несколько секунд лихорадочного обозревания моих багажных “укреплений”. Глаза каким-то чудом умудряются разглядеть в груде сложенных сумок одну, помеченную лентой того же цвета, что и скотч на коробке с ноутом. Руки – выдирают её быстрее, чем я успеваю прикинуть, насколько уязвима вся эта груда, и что именно упадет мне на голову, если я вдруг выдерну часть основания этой дивной сумочной пирамиды.

Неожиданно крепко матюгнувшись рядом со мной материализуется тот самый, до прекрасного молчаливый таджик и ловит чемодан, который попытался тюкнуть меня ручкой по голове. Чудесно!

А далее – дело чистой скорости рвануть к подъезду, влететь в него как заполошный заяц и втиснуться в кабину лифта в самую последнюю секунду пролетев между створок.

Ну и что, что детский сад?

Детский сад, зато какая у Лисицина тут же рожа кислая становится!

Катя тоже морщится, но к моему успокоению, она и на Кирилла своего косится без удовольствия.

Зря он все-таки надеется на что-то. Эта девочка не умеет прощать. Я это знаю, но это меня сейчас совершенно не останавливает.

– Я нашел сумку с твоими вещами, – приподнимаю оную на полусогнутой руке, – решил тоже помочь донести, чтобы не терять времени.

– Спасибо, – бесцветно откликается Катя, и наверное Гитлера она поприветствовала бы с большей доброжелательностью, – мои старые джинсы ты тоже сохранил? Зачем? Наверняка же уже обмалели.

– Думаешь? – не отказываю себе в удовольствии скользнуть по точеной её фигурке глазами, – да нет же, ты же совершенно не поправилась, девочка. И потом, вдруг у тебя там тоже что-то памятное? Да чтоб тебя!

Криворукий Лисицын то ли от злости, что со мной все-таки заговорили, то ли в принципе от того, что ловкость не его сильная сторона внезапно резко дергается, скрючивается и конечно же роняет коробку с ноутбуком. Да как, углом вниз…

Понятия не имею, как я успеваю её перехватить свободной рукой. Нео и тот не справился бы лучше. Правда при этом я умудряюсь еще и локтем от души об стенку лифта приложиться, но все-таки – я ловлю. Стою в неловкой позе пару секунд, потом выпрямляюсь и прохожусь по лицу соперника кипучим взглядом.

– Тебя случайно в детстве головкой вниз не роняли, мальчик?

– Нет! – и в лице и в тоне Лисицына мне мерещится досада. Так бесится, тому что я внезапно проявил себя сноровистей его? Все-таки, за с Катей он увязался не зря, а значит – и я не зря!

Двери лифта разъезжаются. Я перехватываю коробку поудобнее и выгребаюсь из лифта первым, раз уж ближе всех к этим дверям стоял.

Слышу за спиной неуверенный голос Лисицына.

– Может быть мне посмотреть, в порядке ли ноут? Им ведь не полезны такие встряски, даже если ударов не было. А ты знаешь, я могу разобраться.

Я разворачиваюсь к лифту резко, почти как сорванный предохранитель резко перехожу в боевой режим.

Шел бы этот мальчишка, со своими разборками…

– В этом нет никакой необходимости, Кирилл, – спокойный голос Кати неожиданно охлаждает мой пыл, – со своими вещами я могу разобраться самостоятельно.

– Но, я думал мы поговорим о нас… – Лисицын отчаянно пытается цепляться за соломинку, швыряет на стол последний свой козырь – личный мотив.

Вот только в Катином лице не дрогает ни единый мускул от этой его откровенности.

– Об этом сейчас уже слишком поздно разговаривать, – спокойно отрезает она, – мне остается только надеяться, что ты не пытался норочно сломать единственную вещь, что мне от отца осталась ради бессмысленной попытки реабилитации.

– Нет, конечно нет! – Лисицын отвечает торопливо. Пожалуй, даже слишком торопливо. Я бы после этого его подозревать не перестал.

– Тогда я тебя абсолютно не задерживаю, – бесстрастно откликается Катерина, крепче стискивая перед собой коробку с тортом, – дальше мы тут как-нибудь без тебя справимся!

Как меня греет это “мы” – никакими словами не описать!

Глава 30. Катя

Кир уходит. Топает недовольно в сторону лестницы, и мне наконец-то становится легче дышать. Хотя ведь это была…

Меньшая из моих проблем.

– Я думаю, сумку и коробку можно оставить тут. Вас ведь там ждут грузчики, Юлий Владимирович!

Господи, как же много внутренних сил жрет этот равнодушный тон.

Но если наружу прорвутся эмоции – мое недовольство близостью этого мужчины, прорвется и кое-что еще! То, что ему показывать ни в коем случае нельзя.

Тем более, что я все еще надеюсь, что меня все-таки отпустит!

Ну или хотя бы померкнет в памяти безумная ночь после сорванной свадьбы…

– Я думаю, что могу потратить пару минут и помочь моей очаровательной соседке с её имуществом. А грузчики дорогу наверх знают.

Такой самодовольный…

Смотрю и воздух в горле просто спирает. Может его прямо послать? Сумку вырвать и послать! Ага, а торт я куда дену?

Его ведь, не дай бог повредить – моя Карамельная Принцесса расстроится! Еще не хватало портить ей третий День Рождения! Можно конечно тряхнуть головой и сказать Ройху, чтобы тащил все это старье из прошлой жизни на помойку, но…

Ноут когда-то и вправду был папин.

И каков бы ни был мой отец – я могу вспомнить о нем и хорошее…

– Проходите, Юлий Владимирович, – сухо произношу, распахивая перед Ройхом дверь, – вещи можете оставить вон на том пуфике. Не смею вас задерживать.

Произношу и ухожу на кухню – снять крышку с торта, достать нож… Да он что там, дверь захлопнуть не может, сил не хватает?

Он стоит в моей прихожей, рядом с пресловутым пуфиком. Стоит и не отрываясь смотрит на дверь гостинной, из-за которой отчетливо слышится голос приглашенной к детям клоунессы.

– А теперь, детишки, давайте попробуем понажимать волшебные кнопочки!

Понятия не имею, что там у них за конкурс, но судя по восторженному попискиванию из-за дверей, волшебные кнопочки соблазняли собравшихся там детей не одну минуту…

– Катя…

Он выдыхает это хрипло, рвано, даже не обращаясь ко мне взглядом. И объяснять что он хочет, мне почему-то не надо. Хотя понять, почему он этого хочет мне уже гораздо сложнее.

Господи, почему я вообще молчу?

Почему смотрю на его темную, мрачную рожу и не шлю его на хрен?

К дочери моей он видите ли на День Рождения хочет! А ничего не треснет? Нигде не слипнется?

И потом, разве это не он там вещи разгружал?

– Катя, пожалуйста, – эти его слова звучат чуть иначе, менее отрывисто, более отчаянно, – разреши!

Нельзя!

Все мое существо сиреной воет, что разрешать Ройху появляться на Дне Рождения Каро мне нельзя. Это мое, личное – праздник моей дочери. С фига ли какой-то там биологический папаша что-то себе вдруг придумал.

Но вместо того, чтобы резко послать – я молчу. Молчу, собирая в кучку слова для посыла, но… Не успеваю. Потому что Ройх, гордая и неприступная сволочь, и все такое вдруг опускается на колени, впиваясь в меня глазами.

– Я знаю, что тебе есть за что меня ненавидеть, девочка, – он говорит и его губы едва шевелятся, – знаю, что не заслуживаю того, о чем прошу. Но позволь мне быть отцом нашей дочери. Или хотя бы быть с вами рядом! Не за стеной, а тут.

– Встань немедленно! – я шиплю на ультразвуке, отчаянно надеясь, что никто из детей его не услышит. А лучше – если у Ройха от высокой частоты сразу голова взорвется.

– Не-а! – такое легкое покачивание головы, но как убедительно у него выходит, – я не встану пока ты не позволишь!

Казалось бы – какая мне разница. Смотри, Катя, наслаждайся! Самый лютый твой враг, самый жуткий мудак, из всех кого ты встречала в жизни – сам добровольно в твоих глазах роняет достоинство, стоит на коленях…

Когда мне в голову приходили мысли, что я не прочь бы, чтобы Ройх передо мной извинялся таким образом – я на самом деле думала, что это зрелище доставит мне больше удовольствия. Да что там больше – хоть какое-то!

А мне неприятно, мне хочется, чтобы он встал! А если не дай бог из комнаты выглянет мама? Или клоунесса эта, черт бы её побрал!

И почему-то от мысли, что кто-то может застать нас с Ройхом вот так, его – вот так, она мне совершенно не нравится на вкус. Хотя казалось бы, не я тут унижаюсь, но…

– Встань, – я трачу ярость на шипение, но Ройх кажется её даже не замечает. Просто остается как есть, смотрит на меня, молчит, просит…

Господи, я ведь бесилась безумно! Что он выбрал не меня. Что не хотел чтобы его дети были нашими общими. Что так любил свою чертову Веру, что взял её с ребенком, а мне только таблеточка от иллюзий и досталась.

Но вот сейчас…

Это я стою между ним и Карой.

Только я!

– Ладно, ладно! – рявкаю шепотом, стискивая кулаки, – ты можешь придти. С Антоном. У вас полчаса до подачи торта. Как вы будете разбираться с грузчиками меня не волнует!

Он поднимается. Легко и просто, даже не косясь на свои колени. Бросает взгляд на часы. Я будто вижу сквозь его лоб, как взводится его внутренний таймер.

– Мы будем вовремя, – кивает Ройх и выходит из моей квартиры, бесшумно закрывая за собой дверь.

А я…

А мне остается только стиснуть пальцы висками и посоветовать про себя.

– Дыши, Кэт, дыши…

Интересно, почему мой внутренний голос вдруг стал звучать голосом Капустиной?

И доживу ли я до вечера – тоже вопрос!

Материнская интуиция – это зло. Когда она работает не на меня конечно!

Мама приходит на кухню, когда я обреченно нависаю над праздничным тортом с большой и прекрасной розовой восковой тройкой.

– Что-то случилось, Катюш?

– Да нет, с чего бы…

Мне кажется – у меня получается изобразить бодрость и веселье. Мне кажется!

Мамины глаза только придирчивей прищуриваются.

– Что-то случилось, – комментирует она безаппеляционно, – что именно? Звонили из издательства?

– Нет, по работе все хорошо, – отмахиваюсь с бесконечной честностью, – они конечно предлагают устроить промо-тур по шести городам хотя бы, но я уже сказала им, что не раньше следующей книги буду готова…

– Что ж, если дело не в работе, значит – в мужчине, – мама кивает и присаживается на уютный наш кухонный диванчик, – и когда нам стоит в гости ждать отца Карамельки?

Сама не знаю, как умудряюсь не размазать шикарную розу из шоколадного крема своими резко задрожавшими руками.

– Как ты догадалась?

– Зайка, – мама тихонько вздыхает, – а ты думаешь, что очень уж скрытная? Мне стоит напомнить, у кого никогда не получалось скрыть ни одну разбитую вазу?

– Получалось же, – возражаю возмущенно. А мама так красноречиво закатывает глаза, что мне сразу становится все понятно.

Я ведь тоже ругаю Карамельку не за всякую провинность. Только за некоторые – чисто для поддержания хотя бы минимальной дисциплины. Наверное, многие бы назвали меня безалаберной матерью, но я не хочу чтобы моя дочь тратила столько же сил, сколько я трачу, чтобы вспомнить о папе что-то хорошее…

Пару минут молчим. Я безуспешно пытаюсь установить свечку на торт, но руки так трясет, что кажется – я уничтожу всю хрупкую сладкую композицию одним своим прикосновением. Нервно кошусь на часы. Убеждаюсь, в том, что отведенные Ройху полчаса прогорают ужасающе быстро.

– Дай-ка сюда, – мама подходит, категорично отжимает у меня злополучную свечу, одним четким движением определяя ей место. Я даже отворачиваюсь, чтобы скрыть свою досаду.

Хотя, будем честны и откровенны – бешусь я совсем не из-за свечки.

– Ты же знаешь, что все можно решить, – замечает мама критично, – в конце концов, мы можем переехать.

– Я на эту квартиру ипотеку взяла, – возмущаюсь я, но сама понимаю, что аргумент неважный. Взяла и взяла. Можно выбрать другую квартиру, договориться с банком…

Но я не хочу.

Не хочу бежать ни от Кира, ни тем более от Ройха!

Хотя вот прямо в эту секунду думаю, что может быть и зря я столь принципиальна…

– Чего ты боишься сейчас? – мама касается моего плеча теплой ладонью, – что он навредит Каролинке? Думаешь, он на это способен?

– Я не знаю, – покачиваю головой, потом вздыхаю, вычищаю из головы панические мысли и поправляюсь, – нет, разумеется нет. Он не для этого переезжал, в конце концов. Мог ведь и дальше торчать в своей Москве, делая вид, что ничего у нас не было, и Карамельку мне ветром надуло.

– А тебя очень волнует, что он делал такой вид? – задумчиво уточняет мама, – что у вас ничего не было. Я думала, он слишком взрослый для тебя.

– Да, да, конечно, слишком, – отвечаю я рассеянно, старательно скребя ногтем какое-то пятнышко на столешнице.

– Но для тебя это до сих пор не имеет значения, так ведь?

Я задираю голову, уставляюсь маме в глаза.

– Он меня бросил, – проговариваю твердо, – и детей от меня не хотел. И женился.

– Женился, чтобы мальчик тот светленький в детдом не отправился? – мама иронично приподнимает бровь, – ты ведь и сама это давно за аргумент не считаешь. Так ведь?

Хотела бы я поспорить.

– Но он меня бросил. – повторяю упрямо.

– Да-да, – мама кивает, всем своим существом демонстрируя свое согласие со мной, – и детей не хотел. Так не хотел, что стоило ему Каролинку один раз увидеть, как он аж из Москвы в Петербург переехал. Так не хотел…

– Мама! – моему возмущению нет предела, – ты вообще-то на моей стороне должна быть.

– Ох, зайка, – она вздыхает и покачивает головой, – я и есть на твоей стороне. Просто говорю тем голосом, который ты никак не хочешь слушать.

– Не хочу, – категорично встряхиваю головой, – и не буду.

– Да, ты это давно решила, – мама поднимает ладони, будто сдаваясь, – только голос этот все еще звучит, так ведь? И не слабеет. Почему бы это?

Боже, сколько слов наверное можно было бы сказать маме в ответ…

Сколько слов, сколько опровержений…

А я сбегаю. Скрываюсь в ванной, прикрываясь дурацкой необходимостью срочно переодеться. И сижу как дура на краю ванны, глядя в одну точку перед собой.

– Я его не люблю. Не люблю. Не люблю!

Впиваюсь в волосы пальцами, но даже боль не приносит облегчения. Мой мир ходит ходуном, трясет землетрясением. Еще чуть и полетят вниз осколки стеклянного купола, которым я отгородила свое сердце от реальности.

Так хорошо было, пока Ройха не было рядом. Так тихо! Спокойно! Мне казалось, я исцелилась…

Звонок в дверь оказывается для меня вероломнее ножа под лопатку. Как? Уже? Куда девалось мое время? Мои замечательные полчаса, за которые я должна была собраться с силами!

Не успела. Не собралась.

И вместо того чтобы выйти навстречу этому мудаку с ощущением воображаемого доспеха я только кусаю себя за костяшку и стискиваю зубы.

Выбора нет! Я уже дала ему слово. Он уже нашарил мое слабое место, и найдет его снова, сколько внутренних панцирей я бы на него не нарастила. Остается только играть с учетом оказавшихся на столе карт!

Играть! Держать на лице неприступную мину! Не выказывать слабины!

Я решительно дергаю за ручку двери, такой неприветливый взгляд устремляю туда, где должен бы стоять Ройх, но…

Смаргиваю, глядя в пустоту.

Опускаю глаза чуть-чуть, любуюсь блеском васильковых льдинок из-под светлой челки.

– А где?

– Папа еще с грузчиками разговаривает. Сказал, я могу без него пока – Антон морщит нос и выбрасывает вперед руки, будто шпагой тыкая в меня букетом ромашек, – Держите! Это вашей… Каролине!

– Нет, нет, – я отступаю от такого страшного оружия, задирая к потолку руки, – ты их принес – тебе и дарить.

Снова этот недоверчивый взгляд из-под светлых бровей. Я будто снова слышу срывающийся мальчишеский голос.

“Пусть будешь ты, я вытерплю!”

И после этого он мало того, что пришел к моей дочери с цветами, так еще и сам, без отца, будто стремясь быстрее броситься на амбразуру! Маленький паладин Юлия Владимировича Ройха, так отчаянно уверенный что единственное что мешает его отцу воссоединиться со мной – это именно он, маленький, лохматый, Антошка Антипов.

Странное дело. Я помню, какие чувства у меня вызывала Вера Антипова, как смотрела в глаза этой женщине и не испытывала ничего кроме лютой ревности. А её сына хочется только вот так вот безобидно подкалывать, а то и вовсе – потрепать по светлой макушке с лаской, в которой он так нуждается.

Хотя его отца мне по-прежнему хочется только натянуть на швабру!

– Каролина, встречай нового гостя! – зову дочь погромче. Звуки игры в гостинной чуть-чуть приугасли, клоунесса как раз выскользнула оттуда чтобы узнать где там её спасение в виде торта.

Топот маленьких ножек по паркету для меня – спасителен, для Антона – повод чуть сильнее набычиться и напрячься. Только ему не суждено в таком виде простоять даже пару минут.

– Тоша! – восторженно взвизгивает Карамелька, вылетев в прихожу, – ура, Тоша, ты пришел!

Она конечно очаровательно картавит, но какая разница? Она даже не замечает протянутых ей цветов, просто врезается в Антона с размаху и обнимает его за пояс.

И это вообще не удивительно, она у меня обнимашечный монстр, в два года переобнимала всех детей в детской поликлинике, а тут – Антон у нас уже гостил. В динозавров с ней играл. Кекс с ней готовил. Они теперь почти что одной крови в глазах моей сверхобщительной Конфетки.

– Это тебе, – Антону конечно же ужасно неловко. Он постреливает в мою сторону этим своим колким взглядом, пытается совершить невозможное – дотянуться до подвижной Каро и нейтрализовать её своими цветами. К моему удивлению – получается. Кара, пусть и с третьего раза, но замечает букет, тыкается в него мордашкой и восторженно хлопает в ладошки разворачиваясь ко мне.

– Веночек, мама. Сплетем веночек?

Ох блин… Ну конечно, а я только дух перевела, что одуванчики во дворе, то ли отцвели, то ли закончились под натиском неутомимой Карамельки, которая способна два часа лазать по кустам, чтобы насобирать цветов для очередного веночка.

– Только если Антон нам поможет, – коварно отвечаю и поглядывая на мальчика с легкой насмешкой. Сомневаюсь, что он ожидал такой расправы. И оказываюсь права.

– Я не умею! – в васильковых льдинках плещется настороженность, будто предложенная ему невинная забава может закончиться тем, что я возьму и придушу своего гостя сплетенным  венком.

– А я научу, – не удерживаюсь и подмигиваю, – ну, ну, давай Антон, кто к нам с букетом придет – от него и погибнет.

Судя по мрачной мордахе которую мне строит Антон Антипов – он в моей кровожадности даже не сомневался.

Вокруг стола на котором мы потрошим букет из ромашек собираются все Карамелькины гости. И Лялька-Лейла, потрясающей красоты девчоночка с темными глазами и темными улитками над ушками, и ушастый Валерка, и даже Зайка – светленькая тихая девчоночка с простым, но редким именем Зоя. Она обычно не учавствует в общей движухе, возится с куклами в уголке, но Карамелька её просто обожает, и потому Зайку не миновала участь быть приглашенной на её праздник.

– Сначала отбери цветы с самыми длинными стебельками.

Антон обреченно вздыхает, но слушается.

Наверное, все еще уверен, что я – его будущая мачеха, и старается меня принять.

Интересно, какими словами можно опровергнуть эту его уверенность?

Да и хочу ли я? Карамельке он нравится – чуть не на колени ему сейчас норовит залезть, а значит – желательно хоть как-то сблизиться с мальчиком мне все-таки стоит.

– Смотри, это ужасно просто. Берешь цветок за стебелек и обвиваешь его вот так…

– Оно же разваливается, – недовольно пыхтит Антон на четвертом цветке.

– Это потому что мы еще не закрепляли стебельки нитками. Давай как раз сейчас закрепим!

– Вааааау, – восторженно тянет кто-то из девчонок. Они все в восхищении, каждая восторгается то и дело, иногда у них это получается хором.

Общее занятие, теплая атмосфера малышкового восхищения все-таки оказывают на Антона расслабляющий эффект.

В первые минуты он сидел за моим столом, с напряженной спиной человека, готового сию минуту отражать вероломный удар, но к концу венка расходится настолько, что даже водружает его на голову Карамельки небрежно и слегка снисходительно.

– Держи свой веночек, мелочь.

Я прикусываю язык, хотя мне очень-очень хочется расхохотаться – тоже мне великан нашелся. Я вообще-то очень довольна, удачный маневр получился. И Антон сидит с видом победителя, и Кара перед ним радостно кружится в новом веночке, распевая на разные лады.

– Красота, красота… Тоша, красота?

– Красота, – ворчит парнишка, но уже хотя бы не настороженно. На меня смотрит с вызовом.

– А остальные цветы куда? Выкинете?

– Ну что ты, Антон, – улыбаюсь коварно и обвожу ладошкой его зрительниц, – между прочим девочки у нас еще не закончились.

Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы цветочки не заканчивались. Спасибо щедрости Юлия Владимировича, букет с собой Антон притащил грандиозный. На все три маленькие девчоночьи головки хватит! И может быть даже Валерке что-нибудь достанется.

Ну и что, что он мальчик? За компанию-то и веночек – веселая забава.

Звучная новая трель звонка заставляет мой желудок неприятно скукожиться.

Ну вот! Дождалась. Думала, что легко отделалась, одним Антоном, но нет, конечно нет! Легко, просто и приятно осталось в том счастливом прошлом, в котором Ройх не знал о своей причастности к созданию моей дочери.

Вторая трель, нетерпеливая, долгая, раздается как раз когда я закрываю за собой дверь гостинной. Тут же следует третья. Да он что там совсем охренел?

– Иду, иду, – рявкаю погромче, проворачивая ключ в замке, – приспичило что ли?

Собственно, это все что я успеваю сказать. Потом я снова терплю поражение в затее прожечь Ройха взглядом насквозь, потому что вместо него натыкаюсь взглядом на неожиданно внушительное препятствие.

– Маленько, – откуда-то с лестничной клетки доносится голос Ройха. Его ноги, которые все-таки слегка видно из-за коробки делают шаг вперед и картонное чудовище вторгается на территорию моей прихожей.

– Извини, что названивал. Держать этого монстра на весу одной рукой оказалось ужасно неудобно, – приземляя оккупанта в трех миллиметрах от моих носков, Ройх наконец высосывается из-за коробки, чтобы страдальчески стереть пот со лба. Ну, хоть пот настоящий, и на том спасибо!

Я округлившимися глазами смотрю на стоящую посреди прихожей коробку. В неё, между прочим, запросто три Каролинки поместятся!

Кукольный домик на коробке изображен неожиданно красивый. Не вот это вот розовое барбийное чудовище, а красивый, изящный, в готическом стиле. В таком могли бы жить три поколения ведьм!

И с одной стороны – домик прекрасен, у Кары нет такого, с другой – даже у меня наверняка задрожала бы рука, когда нужно было бы за это чудовище расплачиваться. А я с момента писательской карьеры не была стеснена в средствах.

– Господи, где ты его достал? – выдыхаю потрясенно вместо возражений, – я знаю все игрушечные магазины в округе. Там такого нет. И привезти не должны были!

– В Москве покупал, – Ройх пожимает плечами, – перед самым отъездом, очень уж хотелось привезти мелкой толковый подарок.

– Ты с ума сошел?! – проговариваю, пытаясь перестать охреневать. Сама мысль о том, что он так заморочился ради подарка Каре у меня в голове не укладывается. И ведь про дату рождения он не знал. Значит собирался просто так дарить, да?

– Почему это я сошел с ума? – Ройх озадаченно приподнимает бровь, – Неужто, у Карамельки уже есть такой домик? А мне-то заливали, что в Россию такой привезли только один, и ни у кого больше такого не будет.

Я набираю в грудь воздуха чтобы потребовать немедленно вынести этого монстра из моего дома, и лучше – отправить обратно в магазин, чтобы ему вернули его деньги, но…

Я не успеваю.

Карамелька ведь тоже слышала звонок. И накрутившись перед мальчишками в веночке, она решила, что воспитанная именинница сама должна встречать гостей, чтобы отжимать у них подарки. А тут ее ожидало…

– Домик! – ликованию моей дочери нет пределов, – домик для динозавриков!

– Это тебе, моя принцесса, – тут же подталкивает коробку Каре навстречу Ройх.

Моя же дочь…

Восторженно вопит, восторженно обнимается с коробкой, восторженно скачет вокруг неё…

Мои шансы избавиться от подарочка тут же сгорают до пепла.

Это в магазине ты можешь объяснить ребенку, что твоих денег не хватит на все на свете, и при должной настойчивости он тебя услышит. А на дне рождения… Да еще и когда подарок встречается с такой вот бесконечной радостью…

Я не враг своей дочери. И самой себе тоже.

Все что мне остается – подарить Юлию Владимировичу Ройху страстно-кислотный взгляд. А его глаза неожиданно смеются…

– Пойдем соберем это чудовище, – подмигивает мне эта бесстыжая сволочь, – как думаешь, двух архитекторов на это хватит?

Глава 31. Юлий

– Да нет же, куда ты его пихаешь?

– А куда еще по твоему его стоит запихать?

Недовольное Катеринино шипение я встречаю обреченным спокойствием. Как показала практика этой волшебной сборки – ошибиться могу и я, и моя восхитительная напарница.

– Да вот же, по схеме сюда этот дурацкий желоб крепится! К этой стенке!

Смотрю на схему, склоняю голову налево, потом направо. Хмыкаю недовольно. Какую точку зрения не выбери – с любой я действительно продолбался. Киваю и вкладываю кривую ярко-белую трубу, оформленную под длинную берцовую великанью кость, в пальцы Катерине. Она же ловко ставит её куда следует, нажимает, вставляя детальку в нужные пазы. Щелк…

– Ну наконец-то, – выдыхаю я, обозревая чудовище, которое мы с Катериной воздвигли посреди гостинной. Судя по всему стоять домик будет теперь здесь, потому что он уже шире чем двери в её комнату.

– И не говори-ка, – тихонько шепчет Катя, и от этого маленького напоминания, что она на самом деле тут, совсем рядышком. Только глазами чуть скользни влево, и ничто им уже не будет мешать любоваться красивой высокой шеей. И роскошной гривой блестящих волос собранных в хвост. И…

– Ох, Кара, Кара… – Катя поворачивает голову в сторону и я, как пойманный у замочной скважины прохиндей, быстро прикидываюсь, что любуюсь воздвигнутым на ковре строением. А после и сам гляжу в ту же сторону, чтобы понять почему такой умиленный, но все-таки слегка озабоченный вздох вырывается из мягких Катерининых губ.

А! Так вот в чем дело!

Мы и сами не заметили за сборкой, как разобрали родители гостящую у Карамельки малышню, как был уничтожен до последней крошки праздничный торт, как подкрался и сморил обоих оставшихся детей поздний вечер…

Антоха спит живописно – вытянувшись на весь диван своим немалым ростом, разметав во все стороны длинные руки. Одуванчиком разметались вокруг головы светлые волосы. Но примечательней всего конечно малышка, свернувшаяся клубочком у него под боком. У неё под щекой цветная страница какой-то книжки – Тоха отважно вызвался почитать, когда Карамелька её принесла. А правая ручонка по хозяйски лежит у Тохи на пузе. Картина идиллическая!

Не знал бы что эти двое тусуют вместе только второй вечер, сам бы предположил что вижу брата с маленькой сестренкой. Родных, только очень разных…

– Давай я помогу, – когда поднявшаяся на ноги Катя шагает в сторону дивана разгадать её намеренье по переселению Карамельки в спальню оказывается несложно. И в первую секунду Катерина так остро на меня смотрит, что кажется – еще чуть-чуть и снова полезут наружу эти её обычные иголки: “Ничего нам от тебя не надо, ты нам никто!”…

Что ж, хорошо, что я сегодняшний вечер изначально воспринимал как единственный на долгое время. И не зря спина болит после того как я вдоволь исходился по этому прекрасному ковру с прекрасной всадницей на хребтине. Правда, я все-таки надеялся…

– Хорошо, помогай, – неожиданно жесткая линия в которую поджались прекрасные Холерины губы, чуть вздрагивает и смягчается. И сама она – будто позволяет себе потеплеть на добрый десяток градусов Цельсия.

– Только осторожно.

– Конечно, – киваю. Ощущение чуда – пока еще смутное, поверить в него мне сложно, но… Катя действительно отступает в сторону, позволяет мне подойти, осторожно заползти ладонями малышке под коленки и плечики.

Маленькая головка вздрагивает, реснички приоткрываются. Сонная, волшебная улыбочка моей малышки озаряет красивое личико.

Только спустя несколько секунд понимаю, что перестал дышать. Просто стоял как дурак, перед диваном на одном колене, а Карамелька доверчиво подалась мне навстречу и тюкнулась лобиком мне чуть повыше сердца.

Которое само по себе чуть с инфарктом первый раз не поцеловалось от таких-то вывертов.

Когда беру себя в руки, поднимаюсь на ноги с малышкой на руках – встречаю внимательный Катеринин взгляд. Кажется, она его с меня не спускала все это время. И снова я перед ней оказываюсь виноватым мальчишком, который никак не может исправить прошлой ошибки. Зато может прижать к себе маленькое теплое сокровище.

– Идем, – Катя дергает уголком губы, и легким шагом проносится к комнате Карамельки. Придерживает дверь, пока я с улиточной скоростью доползаю до входа. Недовольно покачивает головой, явно сетуя на мою медлительность.

– Я боюсь разбудить, – комментирую шепотом, страшно округляя глаза. Катя же только скептично закатывает глаза. Видит меня насквозь, возмутительно. Да, я время тяну. А кто бы не тянул в моем положении? Когда каждая секунда – последняя на долгие, почти бесконечные дни!

Жаль только что эта лямка не резиновая. И всему приходит конец и Карамелька оказывается у себя на кроватке. Хотя можно ведь…

Когда я берусь за застежку на серебряной босоножке, жду долгожданного взрыва. Ну не может же Катерина взять и позволить мне абсолютно все. Так ведь?

Непонятно только почему, вместо того чтобы взорваться она невозмутимо и осторожно стягивает с Каролинки яркую цветную фатиновую юбку, почти соприкасаясь со мной пальцами в какой-то момент.

Перепаковка именинницы в пижамку выигрывает мне еще десяток минут. Потом мы аккуратно пробираемся к двери, с двойной осторожностью перешагивая через разбросанные по полу мины музыкальных игрушек и оберточной бумаги.

И когда Катерина закрывает дверь в детскую, скользкая тварь в моей груди страстно сжимает щупальцами сердце.

Пора уходить. Я и так загостился – дольше некуда.

Смотрю в Холерины глаза – бездонные любимые бездны. Между нами тишина и жалкое расстояние в одну протянутую руку. Можно только чуть-чуть потянуться вперед, хотя бы кончиками пальцев слегка коснуться нежной кожи…

Я бы хотел. Я бы хотел с ней абсолютно все, но кто же мне позволит?

– Я заберу Антона, – проговариваю вслух и заставляю себя шагнуть в сторону дивана, на котором мой сын лежит.

– Давай я сварю нам кофе, – слышу я от Кати. Слышу и не могу поверить.

Кажется, она и сама не может поверить.

По крайней мере, бледнеет уж больно резко, как будто только что сделала какую-то фатальную глупость.

Надо спросить её – серьезно ли она. Так правильно – дать ей шанс передумать, тем более, что он ей нужен. Вот только на язык нужные слова не ложатся категорически.

И пока я старательно их выталкиваю из темных своих недр наружу, Катерина только яростней смыкает губы, в одну алую прекрасную страдающую точку и отворачивается.

– Второй раз предлагать не буду, – бросает она через плечо. А затем чуть наклоняется над диваном, чтобы одним плавным движением накрыть Антоху по уши сбитым на край дивана пледом.

И кончик языка я прикусываю как-то сам по себе.

Следую за Катериной беззвучной голодной тенью. Кто бы что ни говорил, а уединения с ней я жажду проклятую вечность…

Уединения, правда, сразу не получается. На кухне моет измазанные кремом тарелки невозмутимая Катина мать.

– Добрый вечер, Юлий Владимирович.

– Добрый вечер, Татьяна Алексеевна.

Признаться, я ловлю странное какое-то дежавю, оказавшись под насмешливым прищуром темных карих глаз.

До чего же моя маленькая Холера похожа на свою мать. Просто мини-копия, снятая с прекрасного оригинала и отполированная во всех спорных местах…

– Катюша, домоешь тарелки сама? – дипломатично озадачивается женщина, и в этом вопросе звучит четкий намек. И Катя его прекрасно слышит, кажется – даже искушается избежать момента наедине, но…

– Да, конечно.

Пусть вымученно, но она все-таки выдавливает эти слова из себя вкупе с невеселой улыбкой. Так явно видно, что она переступает через себя. Соглашается на все через силу. Но все-таки соглашается!

– Садись, – Катя кивает мне в сторону ярко-оранжевого кухонного дивана, а сама отворачивается к кофеварке, отгораживаясь от меня напряженными лопатками.

– Я лучше постою, – покачиваю головой, прислоняясь бедром к подоконнику, – у меня так вид лучше.

Прекрасный вид, прямо таки идеальный. На гибкую ладную фигурку, густую гриву роскошных блестящих волос, точеный, недовольно сморщенный носик…

Смотрит на меня в упор, кривится еще критичнее.

– Мешаю?

– Нет.

Она конечно же врет, ложь на её лице удивительно просто рассмотреть.

Ей не нравится моя близость.

И я давно это понимаю, давно пытаюсь принять, только успеха в этом никак не добился. Неизменно этим травлюсь, будто концетрат кислоты растекается изнутри – от желудка и вверх по горлу…

– Ты хотела поговорить о чем-то?

Выходит суховато. Часто так получается, когда приходится задвигать в задний угол эмоции, касающиеся этой девушки.

Понятное дело, что мне рано рассчитывать на взаимность. Её не лихорадит обидой, не добавляет градуса выпитое на тяжелую голову шампанское, и возможных конкуренток тут тоже нет. Ревности нет места. Темная и сладкая ночь в стрип-клубе уже не повторится.

А у меня как нарочно на языке – снова её вкус, который я очень даже не против освежить. Услышать как она тихонько постанывает от удовольствия… Утонуть в терпко-миндальном аромате её желания…

Была бы моя воля – я бы сунул голову в ящик со льдом. И можно даже запихать меня в этот ящик и отправить в морозильную камеру. Хотя по силам конечно – только по-быстрому разделаться с делами.

Катя, как нарочно, тянет время с ответом. Отрывается на всю катушку, будто чувствуя, как быстро у меня внутри накручивается волна лихорадочного безумия. Не торопясь заправляет кофеварку. Без лишней спешки подносит мне чашку.

Я медлю – долгие несколько секунд вдыхаю и выдыхаю, потому что в голове – грязная картинка, которую я могу развернуть прямо здесь и сейчас, только ладонями вперед потянись и с силой обними эти тонкие пальцы вокруг голубой-то кружки.

Упускаю момент.

С глухим звуком чашка опускается на подоконник рядом со мной.

С плотно стиснутыми губами Катя отходит в сторону.

Точнее…

Не успевает.

Я ловлю её за плечи, хватаясь за последнюю соломинку поймать это странное, неуловимое, что витает между нами. Ловлю, вижу как каменеет её лицо, крепче стискиваю пальцы.

– Ты злишься на меня?

Она смотрит на меня в упор, будто вгрызается в мое лицо своими прекрасными злющими колючками. Кусает губы, но молчит, не отвечая ни слова.

– Злишься, – проговариваю сам, облегчая ей задачу, – за что? За то, что напросился на День Рожденья?

Фыркает насмешливо и закатывает глаза.

– Только за это? – наконец-то она отказывается от своего обета молчания, – только за это думаешь, я могу на тебя злиться?

Нет, конечно же нет.

Я это понимаю.

Но вот сейчас, прямо сию секунду, если я скажу хоть слово – она спохватится, отпрянет, вырвется из моей хватки. А я…

Разве я похож на идиота?

– Ты вообще-то мне всю мою жизнь переломал, помнишь?

Шипит моя прелесть, костенеет, старается вытянуться повыше, будто очень хочет столкнуться со мной кончиком носа.

– Ты меня бросил. Не приехал. Не звонил. И искать не стал. Скажешь, найти не мог?

Покачиваю головой едва-едва, еле-еле, практически только дергаю глазами из стороны в сторону. Ей хватает, чтобы удовлетворенно дернуть подбородком.

– Мог. Все ты мог. Раньше мог. Только не стал. Тебе нормально было, когда я была хрен знает где. Зато когда я решила выйти замуж, когда решила все-таки закончить свое высшее образование – вот тут ты устоять не смог. Приперся. Претензии у тебя. Права! Свадьбу мою сорвал. Всю мою жизнь превратил в гребанный цирк. Дальше что? Из университета меня выгонят твоими молитвами?

– С ума сошла? И кто тогда с тобой твой дивный проект делать будет? – фыркаю, и украдкой двигаюсь к ней ближе. Пусть всего на сантиметр, но это мой сантиметр. Мне он был нужен.

Нужно сказать, я ожидал большего эффекта от этого заявления. Шока, скандала, может быть даже истерики. Ко всему был готов, включая самое худшее. А она… Всего на секунду стеклянеет взгляд. Совсем незаметно вздрагивают острые плечики.

– Как? – тихонько выдыхает мое чудное виденье, а я – я конечно же рад продлить агонию рядом с ней. Будет что вспомнить, когда ничего не останется кроме тяжелого сна в пустой постели.

– У меня были хорошие рекомендации, – улыбаюсь лучезарно, а потом добавляю бессовестно, – а еще Васнецов сманил декана из СПАТУ.

– И ты Брут… – Катерина недовольно поджимает губы, – зря я ему автограф для жены давала. Гад он…

– Я не оставил ему выбора, котенок, – ухмыляюсь, хотя и сам знаю, что моя мина в этой игре – плохая, – я ехал к вам.

– Мы тебя не звали, – прелестная моя оппонентка-мегера еще выше задирает нос, – а ты… Боже, да я даже не догадывалась насколько ты сволочь!

– Серьезно? – я иронично задираю бровь, – может, ты еще не догадалась, что я Антона к тебе первым сегодня подослал, потому что на свое обаяние даже не рассчитывал?

По её глазам вижу – она прекрасно понимает, что несу я любую попавшуюся чушь. Лишь бы время протянуть. Лишь бы выкрасть еще одну минутку. И раз она это поняла, значит у меня пошел обратный отсчет.

– Я знаю, что мне не оправдаться за то, что я тебя предал, – говорю со всей имеющейся в моем запасе горячностью, – и ты права, что злишься за таблетку. Три года назад я не считал тебя достойной себя женщиной. Девчонкой. Лгуньей. Вертихвосткой. Мне казалось – это ты не понимаешь, что между нами может быть. Что тебе для этого надо вырасти, повзрослеть…

Вижу как подрагивают её брови, кривятся губы – умоляюще округляю глаза. Если не договорю сейчас – уже черт знает, когда вновь подвернется такая возможность.

– У нас были кошмарные условия, – продолжаю торопливо, – а я, честно говоря, вел себя с тобой как озабоченный дебил.

– Вел? – Катя саркастично приподнимает бровку, – что-то поменялось?

– Эй! – возмущенно парирую, – разве я еще не эволюционировал до озабоченного кретина? Я ж на твоей свадьбе сдал экзамен!

Ей нравится мой ответ. Она даже милостиво дергает уголком губы, позволяя мне говорить дальше. И я говорю. Пока моя малышка не передумала.

– Я никогда не смотрел на нас с твоей позиции, – ничего тут не остается только поморщится, – только со своей. У нас только-только все началось, ты психанула из-за таблетки, потом случилось то видео, потом ты уехала. Я думал, ты решила просто оставить все в прошлом. Нас с тобой. А я после той подставы… Я хотел, чтобы ты сама ко мне пришла. Не я за тобой пришел, не я залез в твои трусы и трахнул на первом попавшемся подоконнике. А ты ко мне. Сдалась.

– И чтобы было? – Катя иронично склоняет голову набок, – ты бы не женился? Не усыновил Антона? Или женился бы, но оставил бы меня своим маленьким грязным секретом?

Честно говоря, на этот вопрос у меня нет однозначного ответа. Тогда все менялось очень быстро, я едва дух успевал перевести.

– Я не знаю, малышка, – сознаюсь честно, – мне казалось, что мы с тобой найдем решение.

– Что ты все решишь, тебе казалось, – жестко комментирует она, – выдашь мне решение, а я, как хорошая послушная девочка, сделаю все так, как ты скажешь. Как с таблеткой.

Хороший удар. И ведь не скажешь, что на ровном месте претензия!

– Прошлое не поменять, – я покачиваю головой, – и мой идиотизм в прошлом не поменять. Я понимаю, что тебе сложно меня простить. Что даже то, что все еще между нами искрит для тебя не аргумент, по той простой причине что ты мне не веришь.

– А еще ты отвратительный вариант, – насмешливо комментирует она, – потасканный, старый хрен, да еще и с ребенком. Мать которого меня не переваривала, вообще-то.

– Да, все так, – киваю, потому что крыть мне нечем, – именно так. Хочешь еще что-то добавить?

Спрашиваю, а сам пытаюсь сдержать себя. И если и стиснуть крепче пальцы, то так, чтобы она не заметила. Не отпихнула снова.

Кажется, получается.

Она стоит, молчит, накручивает темную глянцевую прядь на палец, и кажется в её глазах я вижу настоящее солнечное затмение.

– Да, знаешь ли, хочу! – медленно проговаривает Катя, и выражение лица у неё при этом самое что ни на есть бесстрастное.

Чем я могу на это ответить?

– Что же? – вопросительно приподнимаю бровь, старательно излучая лишь смирение.

– Вот это, – она отвечает едва слышным шепотом, а потом – приподнимается на цыпочки и нахально жалит мои губы юрким своим язычком.

Ну, все, Катерина…

Тебе пиздец!

Глава 32. Катя

Все еще помню этот вкус…

Вкус подлинного падения. Вкус ледяной смерти. Вкус беспощадной истины…

Я могу ненавидеть этого мужчину. Могу его презирать. Могу шипеть и плеваться ядом до полного истощения запасов внутренней жидкости.

И не чувствовать земли под ногами, когда его узкие губы касаются пылающих моих…

– Ох, Холера…

Его шепот обжигает мое лицо и пробирает меня всю насквозь холодным ужасом и оглушает тяжелой волной.

Поздно бежать. Поздно спохватываться. Я проиграла. Я снова приняла решение, и снова не смогла ему последовать. Зато теперь у меня есть полное право пройтись волосами по коротким темным волосам от шеи вплоть до мужского затылка. И улыбнуться томно.

– Юлий Владимирович?..

Второй его поцелуй – абсолютно его, тяжелый и жадный, иссушающий и пьянящий…

Именно такие поцелуи сносили мне крышу три года назад. И сейчас это все еще работает!

Ох, какое ж утром меня будет похмелье…

Утром?

Да, без сомнения. Он не уйдет. И я из его хватки не выпутаюсь. Еще могу. Но не хочу, абсолютно!

Я пыталась.

Видит бог я весь день пыталась.

Отодвигалась всякий раз когда он задевал меня плечом…

Нарочно не вздрагивала когда наши пальцы сталкивались на одной детальке чертового домика…

И почти свихнулась, когда Каро в приливе восторга от подарка, сгребла в обнимашечный свой захват не меня одну, и не своего дарителя, а сразу нас двоих, сталкивая лоб ко лбу, притирая нос к носу…

Будто подчеркивая, что в каком-то из миров мы могли бы быть вместе все…

И как могло бы быть прекрасно…

Пока я рефлексирую, Ройх не теряет времени. Ройх подталкивает меня к пустой кухонной столешнице с очень четким намереньем.

Я же вонзаюсь в его плечи ногтями.

– Не здесь!

– А где? – он выдыхает жарко, его взгляд обволакивающий и затуманенный…

Мне прямо сейчас пара конструктивных мыслей дается ценой чудовищной муки.

Спальня далеко, и путь к ней лежит через гостинную, в которой спит Антон. Какова вероятность, что мы его разбудим? В ванной шумит водою мама, и некуда, некуда нам с кухни бежать…

– Ладно, здесь. Но дверь надо запереть сначала, – выдыхаю, решаясь на уступку.

Такая вот цена у родительской страсти – всегда и везде бояться, что тебя запалят. А раньше можно было где угодно и сколько угодно! Но это ты осознаешь, только когда становится некогда отступать.

Ройх шагает к двери так быстро, что отчетливо виден его страх.

Но когда Ройх берется за ручку двери – оборачивается ко мне с вопросительным прищуром.

Ничего нам не надо. Ни слова. Он приподнимает бровь – я слышу его немое: “Уверена?”

Ерошу пальцами волосы и закусываю губу.

“Нет, не уверена. Но…”

Устала от этого безумного режима “меж двух огней”. Устала передумывать. Устала хотеть и бесконечно бить себя по пальцам – не трожь, не верь, не вздумай даже!

Щелкает замок – сгорает последняя соломинка. Не нужная уже совсем никому соломинка.

Жесткие мужские ладони сминают мои бедра. Жаркие губы впиваются в шею с голодом вампира.

Так дико!

Я уже и забыла что можно вот так, не "когда положено" и "где положено", а где попало, под звон сметаемых моим бедром тарелок.

Спасибо хоть не на пол! А нет, вот что-то звучно всхлипнулось, разбиваясь. Только я все равно не смотрю, мне сейчас не до этого! Я ныряю пальцами под широкий жесткий ремень. Стискиваю в пальцах горячую мужскую плоть…

Сука…

Как же бесит меня этот член.

Одним только фактом что три года его во мне не было!

– Холера!

Это не стон, не рык – рваный всхрип, какой бывает когда копье прошивает грудную клетку насквозь. Ну или когда одного озабоченного мудня, который очень давно не трахался, берут за его рвущийся в бой агрегат.

Ройх двигает меня к себе резко, будто реально надеясь членом продрать многослойный подол праздничной юбки насквозь. Я же просто выставляю вперед вторую ладонь.

– Не так быстро!

Удивительное рядом – Ройх мне уступает. С силой, до боли впечатывает пальцы в мои бедра, будто стремясь отпечатать узор ткани на коже, но все же замирает. Подставляется.

Честно?

Серьезно?

О боже!

Я и сама понимаю, что улыбка по моему лицу растекается жестокая, но ничего не могу с собой поделать.

А как иначе? Я держу его дружка в своих пальцах. С нарочитой неторопливостью веду пальцами по стволу, освежая в памяти этот неповторимый узор из вен под тонкой кожей. Скольжу кончиками когтей по яйцам.

Я вижу, как проходится внутри него эта волна – первый приступ алчного стремления покончить со всеми моими играми. Вижу как разгораются в темных его глазах яркие искры. Вижу. И улыбаюсь еще откровеннее и бесстыжее. Мне плевать, чего ты там хочешь Юл. Плевать. Я хочу вот так. Хочу терзать тебя, выпустить всю твою кровь из жил до последней капли. И буду делать то что делаю – неспешно тебе дрочить, плавно, вдумчиво, то и дело облизывая пальцы и возвращая их на твой член.

И все это глядя в твое лицо.

Пока не высохнут досуха твои наглые губы, что смели в гребанном ЗАГСе целовать эту чертову курицу.

Пока искры в твоих глазах, лживых, неверных твоих глазах, смотревших на неё, не запылают адскими безднами.

Пока тебя не затрясет, люто, отчаянно, и по телу твоему не пойдут характерные волны близости к оргазму.

Чтобы я усмехнулась и только сильнее сжала твою плоть в пальцах, осознанно причиняя боль.

– Не спешите, Юлий Владимирович. Вы так просто не отделаетесь!

– Смерти моей хочешь, Холера? – он выдыхает еле слышно, склоняясь ко мне чуть ближе.

– Может быть и хочу, – шепчу, задирая нос повыше, – может быть, я хочу этого больше всего на свете сейчас. Что ты сделаешь? Можешь вот так просто взять и сдохнуть?

В моей груди клубится только тьма. Жесткая, злая и… такая горячая тьма. Невыносимая!

Этот гад только самыми кончиками пальцев моей щеки касается, а болезненный спазм скручивает меня и выгибает ему навстречу. Ненавижу!

– Малышка! – он шепчет это, скорее лаская мою кожу своим дыханием, чем умасливая словами, – я все что захочешь для тебя сделаю. Но может я тебе еще пригожусь живым?

– Ты? Для чего бы? С чем по твоему я не смогу справиться без тебя?

Плевать, что его ладони уже благополучно залезли под мою юбку. Плевать, что подол отползает все выше, под натиском вездесущих Ройховских лап. Он еще не победил. Я еще держусь.

Это временно, конечно.

И когда длинные пальцы все-таки задевают тонкую кружевную лямочку – можно сказать, я оказываюсь, в совершенно безвыходном положении. И что тут остается? Ничего. Только нападать первой – впиваться в его рот губами, пряча в этом жесте отчаянье.

Сейчас он все почует. Сомнет пальцами мокрую тонкую ткань. И притворяться я уже не смогу.

Я ведь его хочу.

Так люто хочу.

Аж стыдно!

Жду когда поймет. Жду разоблачения. Жду его триумфа. А получаю – тихий вздох и жаркий поцелуй в ложбинку у ключицы.

– Боялся, что не хочешь, – тихонько шепчет Ройх и пальцы его бессовестно прижимаются к тонкой мокрой ткани.

Мне казалось, я до этого горела, но нет. Тлела. И запылала вот прямо сейчас.

– Господи, – тихонько всхлипываю и захватив его ногами,прижимаю к себе. И каменный его стояк без всяких препон прижимается к моей промежности.

Секунды до столкновения: три! Две! Одна! Ба-бах!!!

– Бля…

Моя плата – его лицо. Отчаянное лицо мужчины, который оказавшись в женщине внезапно осознал, что не так уж далек от разрядки, как ему казалось.

Что ж…

Верю, что давно секса не было. Пусть Антону целых двенадцать, никто не сказал, что это помогает личной жизни. Даже наоборот. Каролинке гораздо проще найти няню, чем компанию Антону.

Я уже набросала в уме набросок ядовитой улыбки, с которой буду принимать его извинения, но Ройх выдыхает и удержав настрой, снова толкается внутрь меня.

И правда ведь: “Бля!”

Идеальное слово. Идеально подходит для описания ощущений…

Боже… Ну почему, почему он такой охуенный? Почему именно он так подходит мне? Почему, почему, почему!

Мы трахаемся самозабвенно и яростно, под звук сметаемых в стороны вилок и баночек со специями. Я стискиваю Ройха ногами, так, что странно, как не сломала его пополам. Он – впивается в мои волосы с такой силой, будто скальп по-настоящему хочет над своей постелью повесить.

Вся столешница скользкая как каток, от того как сильно я истекаю. Под моими ногтями уже столько Ройховской крови – хватит Каро на генетическую экспертизу.

Господи, сколько же там внутри чувствительных точек! Как легко их достать, оказывается вот этим вот конкретным членом! Я же умру сейчас! Опять! И станет подо мной еще мокрее, и я потом вовек эту столешницу не отмою от следов этого осквернения…

Когда мы приходим в себя – на кухне уже темно. И в квартире тихо-тихо, все звуки сосредоточились тут, даром, что я даже пискнуть себе не позволяла, давила в себе звуки в зародыше. Кажется, наша жадно-жестокая возня – это и без криков возмутительно громко.

Свет не включаем. Спасибо луне-вуайеристке, на кухне моей достаточно света, чтоб я видела все. А что не видела – то ощущала.

Пальцы Ройха на моей коже – мелко дрожат от усталости, но жадно стискивают, пытаясь меня удержать. Мои – тоже трясет, и по кой-то черт я пытаюсь ими застегнуть рубашку, которую сама же и лишила пуговиц чуть раньше.

– Ну и что? – Юл тихонечко фыркает мне в ухо и трется щетинистой щекой об кожу рядом, – если ты хочешь вернуть мне должок, самое время вышибить меня из квартиры, швырнув в морду мои же штаны.

Кошусь взглядом ниже и хихикаю.

Штанов на нем и правда нет, свалились в нашей сутолоке, и обиженно уползли к дальней ножке стола. Лежат там темной бесформенной кляксой.

– Котенок, – мужчина обреченно вздыхает, – скажи мне честно, ты нарочно молчишь?

Фыркаю еще откровеннее.

Но молодец ведь, догадался!

Мне все еще больно, от того лишь, что мы сейчас здесь, и ты – вдыхаешь мой запах.

Мне бешено больно, но сделать как ты предлагаешь, сделать правильно и справедливо…

Я сейчас не могу.

– Не хочешь прогонять? – увы, но Ройх трактует мое молчание абсолютно правильно, – тогда позволь тебе помочь, котенок.

И в полной тишине, в моей затопленной лунным светом кухне он помогает мне поправить задранный чуть не до ушей топ, возвращает юбку на место, поднимает с пола трусы… И нарочно отводит руку с ними в сторону, подальше от моих загребущих пальцев.

– Отдай! – накал моего возмущения сразу какой-то неземной, – ты охренел что ли, Ройх?

– Неправильно, – с непередаваемой наглостью парирует мерзавец невозмутимо отходя подальше и поднимая брюки, – правильно – вы часом не охренели ли, Юлий Владимирович. Вы как к декану обращаетесь, студентка Иванова?

– Ты… Ты… – у меня слов нет, одни звуки и те не самые членораздельные, – трусы мои отдай, сволочь. Знаешь сколько они стоят? Я вот знаю и мне до сих пор от этого дурно. Хочешь сувенирчик на память – возьми вон магнитик. Как раз у холодильника стоишь!

Пока я пыхчу – Ройх даже ухом не ведет. Штаны надевает, вместе с притаимившимися в них трусами. И трусы мои все это время держит он… В зубах. Лучшего места не нашлось конечно.

До меня доходит, что как только ремень затянется и застегнется ширинка – вероятнее всего, мой предмет интимного гардероба перекочует к Ройху в бездонный его карман, и достать оттуда уже вряд ли получится, а вот сейчас…

Не знаю, когда он разгадывает мой прием. То ли со столешницы я соскакиваю не достаточно молниеносно, то ли блеск в глазах меня выдает… Неважно. Смысл в том, что когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы вцепиться и выдернуть свое имущество из наглых блестящих мужских зубов – Ройх уже снова держит свой трофей в руках, и более того – он эту руку задирает чуть не к самому потолку.

Потрясающе.

Ситуация “школьная стычка”, в которой хулиган-задира отнял у худенькой отличницы её пенал. И скалится, пока она подпрыгивает.

А я подпрыгиваю, да.

Раз! Другой! Почти достала – мазнула по пальцам ногтями, ощутила прикосновение к ткани костяшками. Рванулась в третий раз, сильно, сцапала свой приз, отпрыгнула назад и … ахаю, обнаружив под пяткой какую-то скользкую лужицу.

– М-м-ма-а-а… – не успеваю договорить, и упасть не успеваю… Вместо твердого пола под задницей чувствую только две широких ладони на талии. Ройх ловит меня за несколько дюймов от пола, помогает подняться, но при этом – мой трофей снова перекочевывает в его руки.

– Это мне за спасение, – нахально заявляет он, утрамбобывая злополучные труселя в карман. Вот ведь! Черт меня дернул надеть сегодня именно это белье! Обычные хлопковые было бы не так жалко!

Глава 33. Катя

Когда я просыпаюсь в первый раз – еще безумно рано. Часа четыре утра, но летнее солнце внаглую влезает в незащищенное шторами окно и накидывается на мое лицо. Естественно, у меня нету выбора – я просыпаюсь. Неохотно, лениво, приоткрываю один глаз и только приподнимаюсь, чтобы встать с кровати и добраться до окна, как на животе моем предупредительно сжимается широкая ладонь.

– Ты куда, котенок?

Ройх сонный, помятый, прижимается щетинистой щекой к моей скуле, заставляя остаться на кровати.

И мне все в целом очень даже нравится, красивый мужик страстно стискивает меня в объятиях – кто ж откажется, но… Окно! Прямо напротив кровати!

– Пусти, – без особого успеха, да и что уж говорить, без сильного желания я трепыхаюсь-сопротивляюсь, – мне не уснуть. В лицо светит.

– Лежи, – он стискивает меня еще крепче и тянет назад. Оттаскивает на самый свой край, докуда солнце не дотягивается.

– Все равно светит, – капризничаю уже из чистого упрямства. Потому что – это же Ройх, и он спит в моей постели. Он кровью должен отрабатывать все свои закидоны!

Должен…

Меня прижимает к простыне тяжесть раскаленного мужского тела. Я давлюсь воздухом, потому что отчетливо чувствую сквозь тонкую ткань пижамной футболки уверенный крепкий стояк. Мой фырк выходит слишком возмущенным, потому что сонный все еще Ройх сконфуженно морщится.

– Это утро, котенок. Просто утро.

На самом деле, сконфуженно морщится тут стоит мне – это же я забыла о такой чудесной фишке здорового мужчины, но… Фиг ему, а не такие эмоции. Вместо этого я нацепляю на лицо оскорбленное выражение, до тех самых пор, пока Ройх не сваливается с меня с другой стороны моей кровати.

– Так лучше?

Его широкая спина теперь качественно заслоняет меня от прямых солнечных лучей. Ох, кто-то еще поджарится пока мы досыпаем, но… Это его ведь выбор. Я-то хотела закрыть окно, мне ж не дали!

– Лучше, – бурчу, и отворачиваюсь от него, – мог и побыстрее с меня слезть. А то такое ощущение, что гору штурмовал.

– Штурмовал, – невозмутимым горячим шепотом откликается Юл, – гору своей немыслимой сдержанности, котенок. Знала бы ты, как близка ты была к стычке с утренним животным…

Снова фырчу и все-таки поддаюсь слипающимся глазам.

Правда до того, как провалиться в сон – из чистой вредности чуть-чуть подаюсь бедром назад. Чтобы прижаться ровно туда, где дремлет “утреннее животное” – напряженное, готовое к бою, только спусти с поводка.

Ройх тихонечко рычит – я сладко улыбаюсь и засыпаю…

Второй раз просыпаюсь – от мягких поцелуев в шею и мягких, дразнящих поглаживаний. Черт бы побрал эти его пальцы. От них пробирает дрожь, даже когда они вот так вот просто мимолетно задевают соски.

Сколько я проспала? Сколько он вытерпел? Судя по тому что я даже на бок свой любимый не перевернулась – и двадцати минут не прошло.

– Бесишь, – тихо выстанываю я, пытаясь удержаться за сон, хотя там конечно не показывали ничего интересного.

– Котенок, – хрипит так голодно, что встают дыбом даже самые тонкие, самые незаметные волоски на теле, – смилуйся.

– А если нет? – шиплю и выгибаюсь – поближе к стояку, поближе к приключениям…

– А если да? – он контратакует прицельным укусом за мочку уха, – ты что, совсем не хочешь?

Все по классике. Я бы хотела сказать: “Да”. Крикнуть ему в лицо, потребовать чтобы он проваливал. Но все это бесполезно. Сила притяжения между нами не просто тянет – она сталкивает нас, гнет, ломает, впечатывает друг в друга. Поэтому я только раздраженно кусаю пальцы задевшие по моим губам, и поймав вторую его ладонь отправляю её в путешествие ниже ватерлинии. Туда где уже горячо, туда где уже скользко и неприлично.

– Бесишь, – выдыхаю отчаянно, когда он удовлетворенно урчит и наращивает темпы своего наступления, – как же ты меня бесишь, Юлий Владимирович…

– А ты – с ума меня сводишь, Холера, – в тон мне отвечает он и ныряет внутрь меня длинными пальцами, – безнадежно и беспощадно.

Все что у нас есть – безнадежно и беспощадно.

Все что у нас есть – снова и снова сводит нас с ума.

И все-таки слаще этого безумия в моей жизни ничего не было…

Век бы билась в этой агонии…

Он позволяет мне заснуть, только намучившись вдосталь. Когда искусываю в кровь не только губы свои, но и его пальцы – нельзя ж орать, услышат дети. И от того, как хорошо мне было не хочется даже шевелиться, только тяжело дышать и вдыхать запах пальцев лежащих на моих губах.

Так хорошо. Так безумно хорошо… Капец, как же это страшно…

Я просыпаюсь в третий раз в пустой постели. За дверью слышно как восторженно щебечет Каролинка, а солнце… Солнца не видать – шторы плотно задернуты, не пропуская ко мне даже жалкого лучика. Кажется, я проспала…

И на самом деле – поспала бы больше, если бы не страстно вибрирующий телефон на прикроватном столике. Судя по тому, как долго он это делает – кто-то очень долго и очень старательно пытается до меня дозвониться.

К  своему удивлению вижу номер Кира…

И четырнадцать пропущенных. Мы что, его затопили все-таки? По-настоящему?

– Доброе утро, – не удерживаюсь, звучно зеваю прямо в трубку.

– Ты спишь еще? – Он звучит озабоченно, но все-таки не настолько, чтобы я резко катапультировалась из кровати, – прости, не думал, что ты можешь проспать до часу.

– До скольки?!

В первую секунду испытываю желание вскочить и забегать по дому в священном ужасе, но потом… Удерживаюсь и остаюсь под одеялом. Я вчера весь день была на ногах – поймут это только мамочки, решившие организовать своему ребенку веселый праздник, а потом… Потом был Ройх. И он тоже в своем роде был утомителен. Даже очень!

– Ты что-то хотел, Кирилл? – проговариваю, выравниваю голос до спокойного. Это оказывается возмутительно просто.

Эй, дорогое сердце, мы вообще-то за этого парня замуж собирались! Он нам нравился вообще-то!

Недостаточно нравился, кажется…

– Кать, – Кир вздыхает как-то невесело, почти обреченно, – нам поговорить надо.

– Да не о чем уже, – буднично отказываюсь я, – сейчас уже поздновато, со всех сторон.

– Не о нас, Катен, – откликается Кир как-то неловко, – об отце твоем поговорим. Это очень важно.

Разговоры об отце…

Скажем честно, в топе сложных для меня тем эта – безусловный номер один. Уж больно мой папочка был одиозной личностью. Ума не приложу, почему те бандиты из-за которых он повесился, оставили в покое меня и маму – но даже без этого…

Папа был жестоким, скрытным, и ко всему прочему – нарушал закон. И бросил нас, когда его совсем приперли последствия его делишек. Но ведь это не отменяло самого того факта, что без него я бы на свет не родилась…

По всей видимости, выражение лица у меня самое мрачное, потому что когда я выхожу из спальни – аж в два голоса слышу

– Что случилось?

И мама, и Ройх смотрят на меня.. Мама – только-только подняла голову от стола, на котором она разложила детали пазла. Рядом с ней с видом “да не очень-то мне и интересно” крутится Антон.

– Можешь с Карамелькой погулять? – бросаю на маму умоляющий взгляд. Она слегка приподнимает брови, пожимает плечами.

На Антона я смотрю слегка непонимающе. Спровадить подальше своего ребенка я могу, а вот этого конкретного…

– А можно мне с вами, тетя Таня?

Судя по короткому взгляду брошенному на меня исподлобья – моя матушка нравится ему поболе моего. Что ж… Это она может. Тот же Борис Леонидович уже пару лет вокруг неё круги нарезает, вопреки всякой врачебной этике. Накаркал он все-таки со своим “да мне больше по вкусу ваша мама, Катерина”…

– Пойдем конечно, Антошенька, – мирно откликается она и стаскивает Карамельку с широкой Ройховской спины. Он опять что ли в скачки согласился поиграть? Или моя маленькая принцесса вслух захотела пони? У него что, поясница лишняя? Даже Кир соглашался на эту игру один раз из пяти, так он… Помоложе некоторых будет!

Ловлю себя на том, что внутри снова скручивается напряжение от одного только взгляда в лицо Ройха..

Сложно, сложно мне будет…

Ума не приложу, как доверять этому мужчине – себя, свою дочь, свою судьбу…

Не могу поверить, что смогу это сделать.

И совершенно не представляю, как взять и выставить его из моей жизни!

Теплые пальцы касаются моего подбородка. Рефлексивные мысли отбегают назад, будто легкий прибой, оставляя после себя только солоноватое послевкусие.

– Что случилось? – повторяет Юл, глядя на меня в упор сверху вниз. И я на него смотрю, и в какой-то момент – просто сдаюсь. Падаю на него, обхватываю руками, тихонько хнычу что-то бессвязное в светлую ткань его рубашки.

Хрен с ними – с выставленными наружу слабыми местами. Пусть только попробует к ним потянуться. Вспомню, что умею кусаться. А пока побуду так. Слабой, уставшей девочкой, которая точно не хочет, чтобы её бывший жених приходил разговаривать на счет покончившего с собой отца. Почему мне нельзя было выдать нормального бывшего? Который бы писал под окнами романтичную чушь, заваливал бы лестничную площадку букетами цветов и ужасно бесил вот этого вот мужчину. Нетушки! Мне как обычно полагается какая-то мутная хрень.

– Ты не хочешь говорить? – Юл теребит меня, дергает тихонько за выбившуюся из хвоста прядь волос, – котенок, это из-за меня? Из-за вчерашнего? Тебе нужно еще время?

Ну хоть какое-то утешение – у этого мудака есть совесть. И он хотя бы сознает, что его положение шатко и хрупко. Будь я поумнее – я бы воспользовалась ситуацией, покрутила бы им и так и сяк, лишь бы выжать побольше соков, но…

Мы уже выяснили что женский ум и рациональность – это не про меня. Я просто хочу его обнимать, до тех самых пор пока не…

– Дзыыыыыыынь…

От пронзительного и неожиданно долгого звонка в дверь я аж подскакиваю. Сжимаю руку Юла отчаянно, прежде чем шагнуть в сторону прихожей.

Рано он пришел… Мама с ребятней еще из дома не вышли – возятся тут с сандаликами Каро.

– Дзынь-дзыыыыыынь, – снова истерично орет звонок, и я киваю маме, чтобы открыла.

Что ж, он же сказал, что срочно!

Правда о том, что придет не один, Кир почему-то не сказал. Хотя честно говоря – очень стоило бы!

– Привет, Цыпа, – Марк улыбается мне, но отступает с его пути почему-то мама. Впрочем, не удивительно – бритый под ноль, с жестким цепким взглядом, широкоплечий и мощный Марк Борисович Каховский – всегда внушал трепет женщинам. Не женщинам, к слову, тоже, но им – особенно. В первую очередь – стриптизершам из своего клуба. В самую первую очередь – мне!

Кир… Господи, ну меня же предупреждали… В день нашей несостоявшейся свадьбы Ройх в нос мне тыкал фотографиями, где Кир шагал с Марком плечом к плечу, но я… Не верила. Не хотела верить. Убеждала себя, что это монтаж, что это Ройх сам придумал и поставил, и вот… Доубеждалась!

– Мама, вы же торопились, – я говорю, а сама абсолютно неискренне улыбаюсь в лицо позорному прошлому стриптизерши.

Зачем он пришел? Шантажировать меня разоблачением? Опозорить и лишить чистого имени, оплаченного кучей бессонных ночей? Сомневаюсь я, что слава бывшей стриптизерши пойдет к лицу имиджевому автору семейных юмористических детективов.

И при чем тут мой отец, про которого говорил Кир, пасущийся за плечом моего бывшего босса?

Две крепкие ладони сжимаются на моих плечах. Две крепкие ладони двигают меня на полшага назад, будто производя рокировку. Теперь впереди меня стоит Юл и он же защищает меня от холодного и на диво бесстрастного взгляда Марка.

– Ну я ж тебе говорил, Кирюша, не страдай хе… – удивительно, но Марк запинается, бросает взгляд на Карамельку, которую как раз проводят мимо него, и меняет текст выступления, – ерундой. Я в свое время большие бабки поставил, что Цыпа за этого хмыря выскочит, а ты меня знаешь – я не проигрываю.

– Его тут не было, – замогильным голосом откликается Кирилл, будто еще сильнее скукоживаясь под моим пылающим взором.

Ох, не зря мне показалось, что моя история про краткий роман с преподавателем была воспринята как-то скептично. Получается, Кир сразу знал её “без купюр”, зная и про то, где у нас с Ройхом все закрутилось?

– Было, не было – это все херня, – философски откликается Марк, – мелкая же от него была. Значит рано или поздно хмырь бы вернулся. И я бы вернул свои бабки. Как всегда.

Он дожидается, пока за мамой закроются двери лифта, а потом – забив на отсутствие приглашения просто шагает вперед и вторгается в мою квартиру. Кир… Тоже заходит и косясь на меня хмурым гоблином запирает дверь на два оборота.

Мои инстинкты самосохранения которые все это время мне орали бежать в ванную и из неё вызывать полицию утраивают громкость и орут сиреной – беги, спасайся, хоть с балкона прыгай, только беги…

А вот Ройх напротив делает широкий шаг вперед навстречу Марку, сжимая кулаки.

– Но-но, – мой бывший босс поднимает ладони к потолку, – расслабьтесь, ребята, я сегодня не в форме для драки. И пришел не за ней.

– И на кой же хрен ты пришел, Каховский? – ядовито и абсолютно бесстрашно цедит Ройх. Ну да, ему-то никто слухов про бандитский промысел Марка не рассказывал. Или рассказывал? Он сам же мне рассказывал! И такой бесстрашный? Это ему вся моя наглость утекла через эфир? Я-то у себя и половину ложки не наскребу.

– Что, вот так без прелюдий? – Марк саркастично задирает брови, – ну окей. Цыпа, гони сюда папашин ноутбук!

Глава 34. Катя

Я вижу как дымится фитиль – как сжимаются Ройховские кулаки. Как сужаются его глаза, пока он прикидывает кому из двоих стоящих в моей прихожей мужчин двинуть в челюсть первым. Это принципиально, разумеется, потому что после первого удара уже Ройху придется огребать сдачу…

– Если отдам – вы свалите? На веки вечные?– устало спрашиваю я, крепче обнимая себя за плечи. Сразу три недоверчивых взгляда скрещиваются на моем лице.

– Катя, – удивительно терпеливым, но на редкость кислотным тоном выдыхает Ройх. Страшными своими глазами адресует мне мысль: “Шли их нахрен, отобьемся”.

Так-то оно так, но внизу, во дворе с моей мамой играют сразу два наших слабых места. И я не хочу злить Марка лишний раз. Слишком хорошо знаю, как легко и просто от него получить отдачи по самый аппендицит. Поэтому просто коротко покачиваю подбородком.

“Не обсуждается!”

– И все таки ты слишком умная для стриптизерши, Цыпа, – Марк одобрительно щерится, хоть и в опасной, но все-таки одобрительной ухмылке, – не зря я послушал Лиса и заехал.

– Я уже давно не стриптизерша, – бурчу, отворачиваясь к высокому шкафу, в который убрала вернувшийся так ненадолго ноут. Что ж… Я и не успела даже его открыть. Почти не жалко.

– Знаю, знаю, – насмешливо роняет Марк за моей спиной, – приличная мамашка, пишешь приличные книжки про долбанутого сыскаря. Знаешь сколько моих девок от зависти чуть не удавились, когда ты встала на крыло?

– Они и раньше особо меня не любили, – передергиваю плечами равнодушно.

– Ну, конечно, – Марк скалится, демонстрируя мне еще одну из коллекции недобрых своих улыбок, – ты же всегда выгребала почти всю кассу чаевых. Все кто выступали после тебя получали херню, а не деньги.

– Странно, что мне стекла в пудру не насыпали при таком-то отношении, – покачиваю головой, вытаскивая наконец ноут из-под пакетов с неразобранными подарками Кары.

– Странно, да, – с удивительно непроницаемым лицом кивает Марк, – хотя может быть им кто-то запретил тебя трогать? Тогда уже не так странно, конечно!

– Кто-то? – иронично приподнимаю бровь, – уж не ты ли? И с чего бы? Что-то я не помню, чтобы ты бесплатно ради кого-то хоть на полшишечки заморачивался.

– И правда, – Марк фыркает в своей неизменной крокодильей манере, – уж ты-то меня как облупленного знаешь, Цыпа. И на кой хер мне ноут твоего папаши уже наверняка без всяких вопросов поняла, да?

Тут мне отвечать нечего, на самом деле. Потому что нет – я не поняла. Там какие-то папины наработки? Но ведь нет, ничего подобного я там не находила.

– Ну что ты, Цыпа? – Марк явно поймавший волну какого-то необъяснимого благодушия, передает ноут из рук в руки Киру, а сам – не двигается с места, сверля меня взглядом, – ты же пишешь детективы. Никаких догадок даже нет?

– Там где-то запрятан компромат на тебя? – тыкаю пальцем в небо, но по дрогнувшим бровям Марка понимаю что угадала, – что ж… Я все равно не знала, где его искать.

– Если бы ты знала, Цыпа, – Марк покачивает головой, – мы бы с тобой сейчас совсем не так разговаривали.

– Может ты на хер все-таки пойдешь со своими угрозами, мудень? – Юл легко и просто стискивает меня за плечи, снова выдвигаясь вперед. И я вдруг понимаю, что это благодаря ему меня сейчас не трясет панической лихорадкой, не выжимают истеричные слезы. Без него я легко бы сдулась. Потому что всегда себя чувствовала этаким воздушным шариком, фальшивой блестящей болванкой, которую очень легко лишить блеска и дотереть до грязного очень сомнительного основания. Но пока он тут – мне почему-то лучше.

Марк стоит прищурившись. И так странно смотреть на него и видеть обычного в общем-то мужика. Обычная цветастая борцовка, темные джинсы, щетинистый затылок. Он мог бы сойти за обычного тренера по какому нибудь кроссфиту, но эти глаза… Эта улыбка проголодавшегося каймана…

– Ты получил что хотел, – говорю торопливо, потому что предвкушающая жуть во взгляде Марка адресованном Юлу мне категорически не нравится. Нужно его отвлечь.

– Ты получил, что хотел. Ты обещал уйти.

– Не обещал, – Марк покачивает головой.

– Договор был такой.

– Договора не было, Цыпа, – он криво ухмыляется, – ты озвучила свою хотелку. Я могу её не исполнять. И не хочу. Как ты меня заставишь?

Сука. Никогда его за этот редкостный козлизм характера не любила.

Кир осторожно трогает Марка за локоть. Получает он на редкость ядовитый взгляд, но именно после минутной молчаливой переглядки с Киром, Марк выцветает лицом, нацепляя на него скучающее безразличие.

– Я хочу проверить, есть ли тут то, что мне нужно, – неохотно бросает он, – и принять необходимые меры, если оно есть. Безотлагательно.

Парадоксально, но факт, Марк Каховский целых три минуты выражался как человек с образованием какого-нибудь юриста, а не как сорвавшееся с цепи быдло.

– Никто не знает, что мы тут, – вклинивается Кир. Судя по его недоуменному взгляду – он и сам озадачен этим простоем.

– Помалкивай, Лис, – Марк коротко дергает подбородком, – если бы я хотел оставлять такие вещи на самотек, я бы вообще сюда не поперся. Но я тут!

Кир и вправду прикусывает язык. Строит мне глазки виноватой собаки. Я же только сильнее проникаюсь негодованием. Все очевиднее становится что все это время Кирилл Лисицын вился около меня не просто так.

– Идите на кухню, – рычу раздраженно, – только пожалуйста, быстрее.

– Не торопись жить, Цыпа, глядишь и умрешь не скоро, – фыркает Марк и без особых церемоний проходит мимо меня и Юла.

Тот снова вздрагивает, снова подается вперед, явно раздраженной очередной завуалированной угрозой, но я отчаянно вцепляюсь в футболку на его груди.

– Плевать на все, – умоляю одним только отчаянным взглядом, – лишь бы он ушел как можно быстрее.

Ройх смотрит на меня недовольно, я прям слышу как гулко бьется его раздраженное сердце, но потом… Он пожимает плечами и просто привлекает меня к себе. Да… Вот так на самом деле лучше. Теплее. И совсем не стыдно, а кислая физиономия Кира меня даже в какой-то степени удовлетворяет.

– Жаль конечно, что я не знала, – произношу с сожалением и вызовом, – может хоть одной жадной бандитской сволочью стало бы меньше?

– Жаль конечно, – не менее ядовито отрезает Марк, – а то совсем нас дохрена развелось, тех сволочей, которым жалко всяких мелких дур, без копейки бабла и завалом проблем по жизни.

– Я бы и без тебя нашла тогда работу!

Марк даже ответом меня не удостаивает, только ядовито хмыкает.

И на самом деле этого достаточно, чтобы я ощутила на какой зыбкой почве стою. Потому что когда я к нему пришла – была почти в отчаяньи. Никто не собирался давать мне быть только стриптизершей. Все хотели чтобы я оказывала “полный спектр услуг”. Только Марк и дал мне шанс сохранить хоть какие-то останки гордости и чести. И все-таки я здесь. Ерепенюсь. Потому что как бы то ни было он – моя память о позорном прошлом, разделившем мою жизнь на “до” и “после”. Если бы не его клуб – мне не пришлось бы бежать из Москвы. И еще много чего не произошло!

– Может ты все-таки перестанешь вести себя как конченный? – громко спрашивает Кир, – тем более, что с её папашей ты когда-то работал.

Марк небрежно дергает плечом не разворачиваясь. Он ничего не говорит, но мне и не нужно большего. О том, что мой папаша помогал некоторым московским бандитам отмывать деньги я не забуду в принципе. Это для меня очень жирный повод не сожалеть ни об одной копейке наследства.

– Надо же, как интересно. Папочка подчищал и твои хвосты? – впиваюсь в брошенный мне факт, как голодная собака в кость, – значит не так чисты твои руки, как ты всем заливаешь?

Марк все-таки отрывается от моего ноута, удастаивает меня на диво желчным взглядом, а потом без лишних слов вытаскивает из кармана флешку. Флешку? Я думала, он просто компромат на себя удалить хочет…

– Твой отец много с кем работал, – Кир стоит у дверей, – и не всем он что-то подчищал. Марку – просто с логистикой помогал.

– А ты у нас доверенное лицо? Дохрена всего знаешь? – я не выдерживаю и все-таки взрываюсь, – давно бывшим наркоманам столько доверия оказывается?

– Повежливей, Цыпа, – лениво бросает Марк, быстро и бесшумно скользя пальцами по клавишам моего ноута, – Лис мне племяш вообще-то.

– О… – я ошалело хлопаю глазами. Вот таких новостей я от него не ожидала. Но все-таки восстанавливаю самообладание и впиваюсь без жалости в этот свежеподъехавший факт.

– Как же ты допустил, чтобы племянничек в колонию за наркоту усвистал, Марк Вениаминович?

– Ну как-то же он должен был понять, что творит хероту, – спокойно отбривает Марк, – и глянь на него сейчас, понял ведь. Все понял. Опять таки, не зря сходил, с братцем там твоим познакомился. Даже подружился с ним ради любимого дяди. Про ноут этот твой умудрился разведать.

– А потом пришел ко мне его искать? – проговариваю вслух, пристально глядя на Кира. Он сутулится, пытаясь съежиться как можно сильнее.

– Мы не хотели вмешивать лишних людей, – нервно улыбается он, – больше информации бы потекло на сторону. И на тебя бы обратили внимание опасные люди. Те, кому твой отец перешел дорогу.

– Спасибо, – улыбаюсь кисло, – такая большая честь – лично решил мне лгать в лицо. А спал со мной почему? Из верности делу?

Чувствую, как крепчает на талии хватка Юла и как-то сама по себе посылается ему виноватая улыбка. А что поделать, если эта правда сейчас жжет меня изнутри сильнее лютой кислоты?

– Ты мне правда понравилась, Катен, – Кир хрипло выдыхает, – ноута у тебя не было, но я не мог взять и исчезнуть просто так. Пока готовил путь отступления – передумал отступать. Подумал, что если уж ты ушла от прошлого – значит и я могу дать себе шанс. Кто знал, что у нас так все выйдет…

– Да уж кто мог знать, что ты не додумаешься сказать мне о своем прошлом сам, как я тебе сказала, – проговариваю и без лишних слов утыкаюсь лбом в плечо Юла, – кто мог знать, и правда ведь…

Наверное, мне должно быть горько, пусто, обидно – в конце концов, оказывается меня обхаживали ради того, чтобы раскопать зарытые вечность назад грязные секреты моего отца. Но… Мне настолько никак, что почти плевать. Только очень хочется, чтобы они ушли.

С тихим беззвучным щелчком закрывается мой ноутбук.

Марк встает с табуретки и аккуратно задвигает табуретку под стол. Шагает обратно в прихожую и останавливается, глядя на меня как на интересный вид насекомого.

– Ты ноут забыл, – сухо напоминаю, кивая за его плечо.

– Оставь себе, Цыпа, – Марк снисходительно фыркает, – все что мне нужно – я забрал. Сетевое хранилище вычистил. Доступ с этого компьютера перекрыл. Жаль, что не могу тебе рассказать, как сильно это аукнется некоторым людям, но… Не думаю, что ты будешь им сочувствовать.

– Я вас больше не увижу? – спрашиваю, не скрывая надежды.

– Так и быть, – Марк криво ухмыляется, – но открыточку на свадьбу я тебе пришлю. Жди.

– Иди ты нахрен со своими открыточками…

Они уходят без особых реверансов, так же как и пришли. Просто щелкает дверной замок, просто в прихожей становится тихо-тихо, и все что остается мне – мужчина, что все это время держал меня под защитой своих объятий. И он гладит меня по спине и шепчет успокаивающе.

– Дыши, котенок, дыши. Все уже закончилось.

Слышу это и недовольно встряхиваю головой. Нет, я протестую, все не может закончиться вот так – с уходом бывшего босса и бывшего жениха-лжеца. Нет-нет-нет!

У нас вообще-то все только начинается!

Глава 35. Катя

– Думаешь, больше он не вернется?

Отчетливо понимаю, что мой голос дрожит, что сама я стою и трепещу как девчонка, и отчаянно таращу свои глаза на своего “большого дядю”. А "дядя" задумчиво шевелит бровями и прижимает ладонь к моему лицу.

Его запах…

Кажется, уже от него моя душа начинает мелко вибрировать…

– Для него же лучше не возвращаться!

Понятия не имею, как у Юла это получается, но звучит он убедительно. Настолько, что я позволяю себе расслабиться и крепче прижаться к нему. Спрятаться в теплом кольце его рук. Так хорошо…

– Какая же ты у меня теплая, Котенок! – Ройх вздыхает и усугубляет крепость своих объятий, – такая теплая, что даже странно как я не околел без тебя за три годы.

– Это потому, что ты сволочь бессовестная, – бурчу не разжимая глаз, – и вот только попробуй с этим поспорь!

– Не буду, – фыркает Юл, и щетинистый его подбородок проходится по моей скуле, вызывая стадо мурашек, – но я не безнадежен. Все-таки я знаю, что очень тебя подвел тогда.

– Знаешь. Только в покое меня оставить никак не можешь.

– Не могу, – мужчина качает головой, – даже луну с неба у меня достать больше шансов, чем это. Прости, Котенок.

– Котенок, Котенок, – ворчу уже из последних сил, – между прочим, если хочешь знать, Холера мне нравилась больше.

Сама не понимаю, как это так получается – просто болтать о всякой дури, через пять минут после того как закрылась дверь за моим неприятным прошлым. Болтать, улыбаться и даже смеяться, вот как сейчас. Хотя, что уж скрывать, смеемся мы не самым естественным, вымученным смехом, необходимым скорее для того чтобы выпустить наружу все внутреннее напряжение, чем для чего-то еще.

И замолчав, смотрим друг на друга выжидающе. Как два дурака.

– Ждешь что выгоню? – спрашиваю насмешливо.

– Имеешь право, – он дергает плечом, – в конце концов, сама говорила что не сможешь больше мне доверять.

И кто еще из нас недоверчивая барышня, скажите на милость.

И я могла бы наверное забить на это болт, пусть и дальше мучается, но…

В голове зачем-то складывается совершенно иной план действий.

И как только я вижу самую последнюю детальку этого плана, сразу становится очевидно – так и надо сделать. Просто потому что у меня тоже есть какие-то принципы.

С непроницаемым видом я отрываюсь от Ройха. Нарочито не торопливо дохожу до шкафа, чтобы взять из него джинсовку – видно же, что сегодня ветрено.

– Пойдем, Юлий Владимирович, – окликаю не без иронии, уже сняв с ключницы свой комплект ключей, – ты и вправду что-то у меня подзадержался.

В темных его глазах что-то вздрагивает. Будто он и вправду поверил, что я решила откатить все назад, к исходной, “до вчера”, до того как моя одержимость взяла свое…

Но даже с учетом этого, он держит свое слово – не уходит к себе, а следует за мной в лифт и встает там рядом.

– Ты можешь сомневаться сколько захочешь, Котенок, – замечает Юл, осторожно касаясь моей руки своим мизинцем, – я буду рядом до тех пор, пока ты не поверишь, что я всерьез.

Кривлю губы в скептичной улыбке из чистой вредности, потому что роль требует, чтобы её доиграли до конца. Скрещиваю руки на груди, просто для того чтобы не рассмеяться. А как хочется – кто бы знал…

Когда оказываюсь на улице – первым делом нахожу глазами Каролинку. Это на самом деле просто, она всегда заливается смехом звонче всех на площадке. Как сейчас вот, когда взлетают к небу её отважные пяточки в белых сандаликах.

Они заняли с Антоном вместе одну качель. И пока Кара бессовестно халтурит и болтает в воздухе ножками, Антон отрывается по полной, и стоя за спиной Карамельки, раскачивает качель за двоих.

На самом деле я боялась…

Про Марка болтали разное, и про то что он не чурается грязной игры – тоже.

И я отчаянно боялась, что выйду на площадку и здесь не будет никого, совсем никого. Ни Антона, ни Кары, ни даже мамы, потому что ну какой вообще отпор может оказать пожилая женщина бугаю с бандитской рожей?

Но нет, все они тут, смеются, качаются, мама книжку читает.

Видимо и правда, Марк уходил в хорошем настроении и не стал никого трогать.

Мне светлеет. Судя по тому, с какой силой сжимаются пальцы Ройха на моем запястье – наши опасения с ним вполне совпадали.

Я покашливаю намекающе и оккупация моей руки прекращается так же резко, как и началась. На физиономии Юла не проницаемое выражение в духе “свидетелей у вас нет, вы ничего не докажете”. И так он прекрасен в этой своей бескрайней наглости, я едва справляюсь с тем чтобы не заржать и не испортить всю линию моей игры.

Еще пару минут нужно побыть холодной леди, а потом…

– Мамочка! – при виде меня Кара радостно всплескивает ладошками. Будто и не прошло всего полчаса с момента начала их прогулки, тянет руки ко мне. Антон без дополнительных просьб перестает раскачивать качель, а потом и вовсе плюхается на сиденье, чтобы ускорить торможение.

– И не только мамочка, между прочим, – улыбаюсь я Каре, и подставляю ей шею, чтобы вынуть её из качели, – ну-ка, посмотри-ка, солнышко, это кто со мной пришел.

– Дядя Юл! – Кара плохо выговаривает букву “л”, и получается у неё потешное “Юй”.

Ройх вроде не подходит в плотную, в паре шагов стоит, прячась за своей непроницаемостью как за спиной. Что ж, ладно, мне не сложно преодолеть эти пару шагов. Встать к нему настолько близко, что у Каролинки получается залепить ему ладошкой его возмутительно гордый нос.

– Да, малышка, это дядя Юл, – говорю я дочери, но смотрю на Ройха в упор, – но вообще-то ты можешь называть его папой!

Господи, как он меняется в лице!

Шалость определенно удалась.

– Папа? – Карамелька пробует это слово на вкус, снова и снова теребит Юла за нос и щеки, будто пытаясь понять, каков этот папа на ощупь. Для нее это ново, она даже в садик не ходит, чтобы понимать разницу между словом "папа" и словом "дядя". Но эмоциональный окрас она понимает прекрасно.

– Да, солнышко, твой папа, – голос Юла звучит сипло – кто-то совершенно точно переволновался. Я улыбаюсь почти триумфально, и почти не возражаю, когда мужская ладонь опускается на мою талию и тянет нас обеих с Карамелькой в большой крепкий семейный захват. Только вот…

– Антон, – я так резко разворачиваюсь, что аж что-то резко щелкает в шее. Нахожу его, такого нахохлившегося, отстраненного воробьенка на качелях, обнимающим колено.

Смотрит на нас с вызовом, с легким отвращением, и хорошо спрятанной обидой. Маленький ежонок, уже все для себя порешавший…

– Иди к нам, – зову умоляюще, до того как это сделает Юл. Потому что Юл – отец, он уже доказывал этому мальчику свое отношение, а с ним у нас – чистый лист и с этим надо что-то делать.

– Очень вы мне нужны, – беззвучно сжимаются мальчишеские губы. Он уверен, что не впишется, не будет родным в семье. Это видно так отчетливо, что у меня кровью обливается сердце. Господи, как же рано он лишился мамы. Не должны дети через такое проходить. Никакие не должны, даже маленькие монстры, а этот хрупкий василек – тем более.

– Ну, давай же, – прошу еще теплее, протягивая к нему руку. Загадываю про себя, что если Антон останется на качелях – не получится у меня с Ройхом ничего. Не смогу я отнимать папу у этого парнишки. Это слишком жестоко.

Сидит, не двигается, смотрит на меня как на опасную змею – вдруг укушу, как только подойдет…

– Тоша, обнимашки! – радостно зовет Кара и тянет к мальчику руки.

И что-то в тонком мальчишеском лице вздрагивает. Он вздыхает. Спрыгивает с качелей. И шагает к нам…

Content

Шэй Джина Киндер-сюрприз для декана

Глава 1. Катя

Глава 2. Юлий

Глава 3. Катя

Глава 4. Юлий

Глава 5. Катя

Глава 6. Юлий

Глава 7. Катя

Глава 8. Юлий

Глава 9. Катя

Глава 10. Юлий

Глава 11. Антоний

Глава 12. Юлий

Глава 13. Катя

Глава 14. Катя

Глава 15. Юлий

Глава 16. Катя

Глава 17. Катя

Глава 18. Юлий

Глава 19. Юлий

Глава 20. Катя

Глава 21. Юлий

Глава 22. Катя

Глава 23. Катя

Глава 24. Катя

Глава 25. Юлий

Глава 26. Катя

Глава 27. Катя

Глава 28. Катя

Глава 29. Юлий

Глава 30. Катя

Глава 31. Юлий

Глава 32. Катя

Глава 33. Катя

Глава 34. Катя

Глава 35. Катя