Вадим Козин. Незабытое танго

Автор-составитель Максим Кравчинский

Авторы:

А. Гиммерверт, И. Дорогой, А. Костырин, А. Мазуренко, Э. Поляновский

Диалог-предисловие составителей

Яков Гройсман: Книга о Вадиме Козине, которую вы держите в руках, – ответ на запросы наших читателей. Загадки в судьбе певца, тайны жизни до сих пор волнуют поклонников его таланта. Мы сделали попытку собрать под одной обложкой воспоминания людей, встречавшихся с Опальным Орфеем и в годы его триумфа, и в годы официального забвения. Книгой одновременно занималась и редакция «Декома», и наш постоянный автор, редактор серии «Русские шансонье» Максим Кравчинский. Максим, расскажите, как шла у вас подготовка книги.

Максим Кравчинский: Летом 2011 года я начал собирать информацию для книги и параллельно готовился к съемкам фильма о Вадиме Козине, выискивая на просторах Интернета людей, способных интересно рассказать о своих встречах с певцом. Мне удалось обнаружить страницу созданного в 1996 году «Фонда памяти Вадима Козина» в городе Владимире. Его создатель – Анатолий Николаевич Костырин, сразу, без лишних слов, понял мою просьбу и пригласил приехать во Владимир. Фонд располагался в квартире Костырина: большая часть обширного пространства гостиной и кабинет самого хозяина было отдано материалам, посвященным Вадиму Козину. Книги, пластинки, плакаты, фотографии, буклеты, компакт-диски… Костырин коротко поведал о своей долгой работе «на Северах», о почти случайной встрече с маэстро и о последовавших долгих годах дружбы и общения.

Я. Г.: Вклад Анатолия Николаевича в создание этой книги, без сомнений, очень большой. Козин записывал все, что происходило с ним: свои наблюдения, погоду и пр., вклеивал вырезки из газет и писал комментарии по поводу происходившего. К сожалению, большинство этих материалов утеряно. Тем, что удалось сохранить, Анатолий Николаевич поделился с нами. Кроме того, он предоставил также свои воспоминания, газетные вырезки, фотографии, иллюстративные материалы. Однако это только часть книги. И не самая большая.

М. К.: Да, в книгу также вошли исследования о жизни певца, которые были опубликованы раньше. Они увидели свет много лет назад на Колыме и до Большой земли, практически, не добрались. Мы решили подарить их читателю. Условно книгу можно поделить на две части: каноническая и альтернативная. Основу канонической части составили материалы из повести магаданского журналиста Алексея Мазуренко «Серпантин судьбы». Авторский текст здесь перемежается отступлениями: слово передается либо самому Козину, либо друзьям артиста, его поклонникам или просто свидетелям эпохи. В эту часть также включены материалы очерка «Певец» Эдвина Поляновского.

Я. Г.: Мы со своей стороны дополнили первую часть книги воспоминаниями о встречах с артистом нашего давнего автора А. А. Гиммерверта. Работая журналистом на телевидении, он ездил в Магадан специально для встречи с В. А. Козиным.

М. К.: Во второй, альтернативной, части книги читатель найдет материалы многолетних изысканий магаданского ученого Игоря Дорогого. Эта информация вовсе не призвана развенчать то, что было сказано ранее, или бросить тень на имя гениального Певца, как может показаться некоторым любителям сенсаций. Отнюдь. Это необходимые дополнения для того, чтобы читатель сам смог создать образ Певца, посмотрев на его жизнь под разными углами. А что до мифов, загадок и легенд, продолжающих окутывать имя нашего героя, то что ж… Он был не первым и далеко не последним среди артистов эстрады, которые ищут всякие способы увеличения своей популярности у зрителей.

Я. Г.: В конце 1954 года, когда я работал в Башкирии, мне удалось побывать на концерте маэстро в клубе нефтяников города Черниковска под Уфой. Должен сказать, что концерт был замечательный.

Уверены, что наша новая книга будет благосклонна принята читателями. Хоть авторы-составители и не дали себе труда сделать свой вывод относительно образа Козина, оставив эту работу читателю. Возможно, голос певца, звучащий на прилагаемом к изданию диске, его песни также внесут свою лепту в создание этого образа.

Вадим Козин – хроника жизни и творчества

21 марта 1903 – (по версии самого певца) или 1905 г. (согласно метрической справке) в Санкт-Петербурге родился Вадим Козин. Родители – Алексей Гаврилович Козин и Вера Владимировна Ильинская.

1923 – смерть отца, А. Г. Козина. Вадим Козин оканчивает школу, работает грузчиком в порту, вечерами играет на рояле в кинотеатрах, сопровождая немые фильмы.

1924 – поступает по конкурсу певцом в Ленинградское посредническое бюро Дома политпросвета. Занимается в хоровом кружке ленинградского Монетного двора.

21 декабря 1924 – первое выступление на эстраде.

1925–1936 – выступает на различных сценах Ленинграда, гастролирует по городам страны, где пользуется неизменным успехом. С 1931 г. – артист Ленгорэстрады.

Сентябрь 1936 – переезд в Москву. Первый концерт в ЦПКО им. Горького.

1936–1941 – успешные выступления в Москве, гастроли по южным городам СССР, запись на грампластинки. В репертуаре В. Козина – русские народные песни, старинные романсы и собственные произведения (с 1925 по 1941 г. В. Козиным создано 32 песни).

1941–1944 – участие в культбригаде, выступления перед бойцами на фронтах Великой Отечественной войны, концерты в госпиталях.

Май 1944 – арест, осуждение особым совещанием НКВД по 121-й статье УК СССР сроком на 8 лет.

1945–1950 – отбывает срок на Колыме, работает в Магаданском музыкально-драматическом театре вместе с другими артистами – заключенными Колымалага.

1950 – освобожден досрочно «за хорошую работу и примерное поведение».

Сентябрь 1950–1953 – руководитель ансамбля песни и пляски Восточно-Сибирского округа им. Дзержинского.

1954 – заведующий клубом в транзитном городке, затем библиотекарь в Магаданской областной библиотеке.

1955–1959 – артист Магаданского областного музыкального драматического театра им. Горького. Концертные туры по Сибири, Уралу и Дальнему Востоку, затем по европейской части России.

Осень 1959 – вторичный арест в Хабаровске, осуждение сроком на два года по той же статье.

Май 1961 – В. А. Козин освобожден условно-досрочно.

1961–1965 – снова работает в Магаданском областном театре.

1965 – В. А. Козин выходит на пенсию. Он остается жить в Магадане, выступает с концертами.

1985–1988 – фирмой «Мелодия» выпущены три диска-гиганта с песнями из довоенного репертуара Козина. Возращение интереса к творчеству певца. Козина посещают в Магадане популярные артисты и журналисты, на ТВ появляются интервью с певцом.

1993 – фирма «Отава» (СПб.) выпускает два диска с магнитофонных записей, сделанных В. А. Козиным в домашних условиях.

Март 1993 – к юбилею певца по инициативе Иосифа Кобзона открыт «Салон Вадима Козина». Однако сам юбиляр на открытии не присутствовал.

1994 – фирма «Мелодия» выпускает CD «Вадим Козин. Я люблю вас так безумно…»

19 декабря 1994 – скончался в Магаданской областной больнице.

Глава 1

«Внук» Вари Паниной

Знакомство с Козиным

Мы знакомы с Вадимом Алексеевичем Козиным более двадцати лет. Мне часто приходилось беседовать с ним наедине, слушать его в различных компаниях, на встречах с поклонниками, на концертах. Так вот, все эти двадцать лет он говорит одно и то же. Вне зависимости от аудитории, каверзности вопросов и ухищрений собеседников, среди которых зачастую бывают и профессионалы диалога – журналисты, актеры.

Летом 1971 года мне довелось попасть в «келью Козина». Привел меня туда незабвенный Аба Лайман, администратор театра, верный Лепорелло Вадима Алексеевича. Аба был импозантен до невозможности и являл собой классический тип театрального администратора, каких нынче уже не встретишь. Увы, ушел из жизни и Аба… Но тогда он был еще полон сил, темперамент его не знал предела, а здоровое нахальство и колоссальные связи обеспечивали заранее успех любого безнадежного предприятия. Зная мои библиофильские наклонности, Аба позвонил как-то: «Знаешь, Вадик чистит библиотеку, заходи – посмотришь!» Без восклицательных знаков он разговаривать не умел. Я застеснялся, зная, что Козин капризен в смысле посещений полузнакомых людей. Аба предложил идти вместе.

Журналисты магаданского радио В. Михайлин, А. Мазуренко готовят передачу «Опальный Орфей»

Вадим Алексеевич живет как раз напротив театра, о чем и заявлено в его шутливой песенке: «Я живу в квартире номер девять, Школьный переулок, дом один». И вот мы поднимаемся, звоним.

«Кто там?» – вопрос задан капризным, очень недовольным голосом, на высокой, почти пронзительной ноте.

«Вадинька, Вадинька, это – я», – замяукал в ответ Аба.

«Абочка!» – разительно изменился голос за дверью, теперь он звучал ласково и нежно. Дверь распахнулась, на пороге стоял маэстро, у его ног заняли оборонительно-атакующую позицию два роскошных кота. Как потом выяснилось, один из них был все-таки кошкой.

И вот мы в квартире, и мне сразу стало понятно, почему это жилище прозвали «кельей». Малюсенькая однокомнатная «хрущевка» вместила пианино, студийный магнитофон, обеденный и письменный столы, тахту и – от пола до потолка по всему периметру квартиры, даже в кухне и прихожей – стеллажи с книгами. Повернуться было практически негде, можно было только сидеть вокруг стола, что мы тут же и сделали – расселись. Я потом всегда удивлялся вместимости этой квартиры, когда к Вадиму Алексеевичу приходили в гости и пятнадцать, и двадцать человек и все каким-то образом размещались – мистика!

Вадим Алексеевич вспомнил, что нас познакомил главный режиссер театра В. Левиновский, а когда узнал, что именно я автор тех несчастных тридцати строчек в молодежной газете о его выступлении на встрече с интеллигенцией города, из-за которых пострадал наш редактор, буквально расцвел: «Знаете, обо мне уже давно ничего не пишут. И по радио не дают петь. И концертов, выступлений совсем мало, почти ничего. Вы не подумайте, я не в претензии, просто обидно. А раньше, ах, раньше… Да я вам покажу». Достал папку с газетными вырезками, и – о чудо! – сверху лежали мои жалкие тридцать строчек!

Уголок квартиры Козина

А какие там были рецензии!

Я приведу некоторые из них в свое время. А пока разговор перешел на книги.

«Меня вдруг в ВТО[1] вспомнили, – кокетничал Козин, ибо никто его не забывал. – Дали несколько подписок.

А у меня эти авторы уже были в старых изданиях. Решил кое-что продать. Посмотрите, у меня здесь отложено».

Я увидел десятитомник Достоевского, знаменитое издание времен хрущевской «оттепели». Я наизусть помнил выходные данные: Издательство «Художественная литература», 1957 год. Тираж 300 000 экземпляров. Общая редакция Л. Гроссмана, В. Ермилова и т. д. Короче, мечта библиофила!

– Вадим Алексеевич, Достоевского продаете?

– Продаю, вот у меня новая подписка, на четырнадцатитомник.

– Я возьму?

– Сделайте одолжение, не в букинистику же тащить…

– И сколько? – вопрос для меня тогда не праздный.

– Да что там – сколько? Я же не из-за денег. Издание старое, сколько там в букинистике за него дадут? Ну, по рублю за том. Всего десять рублей. Да мне и брать с вас неудобно. Вот вы про меня написали. Берите так!

Я ушам своим не верил!

Мое изумление было, как говорится, налицо, потому что Вадим Алексеевич начал уговаривать меня взять книги бесплатно, даже веревочку – перевязать – нашел. Я же пытался все-таки всунуть ему червонец. Выход из положения, как всегда, нашел Аба: «Покупку, а заодно и знакомство надо обмыть! И будет ни тебе, ни тебе, а всем нам вместе! Что будет? Хорошо будет!»

Аба был изумительным, от бога, кулинаром. Торжественный обед в честь знакомства и обоюдовыгодной сделки прошел, выражаясь высоким протокольным штилем, в непринужденной дружеской обстановке. На прощание я получил приглашение заходить запросто… но предварительно позвонив!

Я далеко не сразу осознал ценность моего приобретения. Поначалу я увлекся чисто внешней атрибутикой.

Ведь книги были с экслибрисом знаменитого артиста: в белом прямоугольнике черный кот разматывает клубок! И надпись: «Из книг Вадима Козина». На фронтисписе тоже надпись: «Магадан. 28/111 57». И энергичная подпись: «В. Козин». Автограф.

А то, что книги вдоль и поперек исчерканы разноцветными чернилами и пестрят заметками на полях, меня даже поначалу раздражило. И только годы спустя до меня вдруг дошло, что подчеркивания и заметки на полях и есть главное достоинство (разумеется, кроме самого Достоевского) этого издания. Ведь великого писателя читал великий артист. И как читал! Сегодня так не читают… Козин изучал, штудировал Достоевского, анализировал и, наконец, примерял мысли и пророчества титана мировой литературы к собственной жизни, к собственным раздумьям о смысле бытия. Я понял, что у меня в руках оказался путеводитель человеческой судьбы. И когда начала оформляться идея написания этой повести, я и спросил у Козина разрешения пользоваться его заметками на полях. «Я ни от кого не скрываю свои архивы, – ответил Вадим Алексеевич. – Жаль, что мало ими интересуются. Пользуйтесь на здоровье. Мне и самому интересно, что я там наподчеркивал, ведь давно это было, я уж и не помню… Впрочем, возьмите “Братьев Карамазовых”. Любимая моя вещь… А почему любимая – попробуйте понять!»

Итак, семья, истоки, корни.

«…Все мы вышли из детства»

Жизнь Вадима Козина овеяна легендами. И первая из них – дата рождения. В паспорте у него записано: «Число, месяц, год рождения – 21 марта 1906 года, место рождения – Петербург». Вадим Алексеевич же настаивает, что родился тремя годами раньше, а возраст убавила ему мама, чтобы иметь возможность подольше получать детскую (льготную) продовольственную карточку: «Такое тогда было возможно, в моей семье есть тому подтверждение. Моей бабушке не хотелось быть “из того века”, и знакомый секретарь сельсовета запросто переделал ей год рождения с 1899-го на 1901-й». Козин к тому же никогда не отличался богатырским телосложением и всегда выглядел гораздо моложе своих лет.

Вера Владимировна Ильинская, мать Вадима Алексеевича

♦ Вадим Козин:

– Мать моя по национальности цыганка. Моя бабушка пела, мать моя пела. Правда, дедушка с материнской стороны, он тоже цыган был, никогда не пел, он был так называемым барышником.

Кто это, знаете? У него были табуны лошадей, он торговал лошадьми. А двоюродной сестрой дедушки – моей бабушкой, выходит, – была цыганская певица Варвара Васильевна Васильева.

Настоящая ее фамилия Васильева, а знали-то все ее как Панину, из-за этого много было недоразумений.

Вера Ильинская-Козина, 1937 г.

Голос-то ее, «черный бархат», был настолько изумителен, что самому Шаляпину говорили: ты пойди, послушай, поучись. И ходил, слушал, учился Федор Иванович! А ведь тетя Варя, так я ее называл (она не хотела быть бабушкой), была неграмотной! Она крестики ставила, когда надо было расписаться. Но – голос, голос! Настоящее глубокое контральто. Великий был голос. Но я ей не подражал. Не подражал и Вяльцевой. «Несравненная» – так мы называли тетю Настю. Что ж поделать, и Вяльцева для меня была тогда тетей. Она регулярно посещала нас, не забывая принести кулек со сластями для Димочки (это меня тогда так называли) и других малышей. Я помню этот голос, этот потрясающий запах и блистание, исходящие от тети Насти. И – ласку, ласку, ласку. Забытое слово…

Из театральной энциклопедии:

«Панина (девичья фамилия – Васильева) Варвара Васильевна (1872–1911) – русская эстрадная певица (контральто). В 1886 году вступила в цыганский хор под управлением Ф. И. Соколова, затем пела в других хорах в Петербурге, Харькове, Киеве, Москве. В 1892–1902 годах возглавляла московский хор цыган. С 1902 года вела концертную деятельность. Обладала мягким низким контральто. Исполнительская манера отличалась глубоким драматизмом, эмоциональной выразительностью при внешней сдержанности поведения. В пении Паниной декламационность сочеталась с широкой кантиленой. В репертуаре певицы были цыганские романсы, русские песни и романсы, при исполнении которых Панина давала индивидуальную мелодическую импровизацию напева».

Варя Панина

«Вяльцева Анастасия Дмитриевна (1871–1913) – русская артистка эстрады и оперетты, исполнительница цыганских романсов. Пению обучалась в Петербурге. Сценическую деятельность начала в 1887 году в Киевской балетной труппе. С 1887 года начала выступать на концертной эстраде как исполнительница цыганских романсов. Обладала голосом красивого грудного тембра и хорошими сценическими данными. Продолжила и развила традиции исполнения, идущие от В. Зориной и В. Паниной».

Анастасия Вяльцева

♦ Вадим Козин:

– Дедушка по отцовской линии был крепостным графа Шереметьева. Но в знаменитый крепостной театр не попал, это я служил в крепостном театре уже при советской власти. А он платил оброк, работая офеней. Знаете, что это такое? Это бродячий торговец, продававший по деревням мануфактуру, галантерею, книжки, иконы. Другими словами – коробейник. Дедушка сколотил деньжат, выкупился у графа на волю и за сто рублей купил участок земли в Петербурге. Он был очень разворотливым человеком: заложив участок, на вырученные деньги стал строить дом. Построил первый этаж – сдал его в аренду, рассчитался с кредиторами и стал надстраивать второй этаж. В конце концов построил дом, который и до сих пор стоит! По торговой линии пошел поначалу и мой отец Алексей Гаврилович. Смолоду развозил по деревням галантерею, бижутерию. Потом дедушка послал его учиться в Париж. Отец выучился на бухгалтера и с торговлей «завязал», поступив на службу в петербургское отделение банка «Лионский кредит». Банк располагался как раз напротив Казанского собора. Там рядом еще компания «Зингер» машинки продавала, был книжный магазин, дом с шаром-глобусом.

Гавриил Васильевич Козин, дед Наталия Никитична Козина, бабушка

Я, конечно, свидетельствовать не могу, но не раз слышал, что покучивал мой отец. Ну, а где кутеж, там и цыгане. Ездил он в Новую Деревню, там и маму увидел, оттуда ее и взял. Вот, видите, фотография моей мамы. Она и на цыганку не очень-то похожа. И дедушка – тоже, он был светловолосый, совсем блондин, можно сказать.

Семья цыган Ильинских: Владимир Ильич (отец), Александра, Вера, Ксения Александровна (мать), Николай

В Новой Деревне у бабушки с дедушкой свой дом был, и вообще они, как теперь говорят, были культурные цыгане.

Отец сам не пел, но страстно любил слушать! Поэтому и цыганку за себя взял. Проклясть-то отца дед проклял, но жили мы, сколько себя помню, в его доме. Отец часто меня катал в автомобиле дедушки «Бенц», так что наследства он отца не лишил. А умер дед еще до моего рождения. Наследство, хоть и не миллионное, нам досталось приличное. До самой революции мы довольно хорошо жили, а ведь у отца с матерью кроме меня еще четверо было – моих младших сестер. Вот интересно было бы на наш, козинский дом сегодня взглянуть, он стоит на улице Братьев Васильевых. Ведь я в Ленинграде последний раз был аж в 1938-м! Воспитание мое началось с уроков Клавдии Владимировны Лукашевич, нашей домашней воспитательницы, известной в свое время писательницы, автора популярной повести «Мое милое детство». Не знаю, как она попала в наш дом, но помню удивительную ее доброту к нам, детям. От нее мне передалась страсть к чтению. Судьба Клавдии Владимировны трагична – в 1937 году она погибла в застенках НКВД. Музыка, песни буквально жили в нашем доме. Мой крестный отец Башкирцев работал председателем знаменитой фирмы «Зонофон» в России. Он нам подарил большой фирменный граммофон с заводом на двадцать четыре пластинки и всегда приносил новые записи. Мы их постоянно слушали и вскоре выучивали наизусть.

Алексей Гаврилович Козин, отец (1880–1922)

Вспоминаю, как, ставя пластинку Вяльцевой, я влезал на стул и орал в трубу, стараясь перекричать «несравненную»! Вот так и «учился» петь. Музыке меня пытался учить отец, нанял учительницу, но, когда дело дошло до гамм, я забастовал. Нотную грамоту до сих пор толком не знаю, с трудом записываю и разбираю ноты. Но инструментом владею, как-то само собой получилось, что научился. Ну, а потом была богатая практика, когда тапером в кинотеатрах работал.

Дом деда В. А. Козина – Гавриила Васильевича, Петербург, Малая Посадская, 20

Первые цыганские песни я узнал от бабушки Ксении Александровны Маштаковой, певицы цыганского хора, и от мамы – Веры Владимировны Ильинской. Как сейчас помню, молодая красивая мама перебирает струны палисандровой гитары и напевает: «Люблю я цветы полевые». Этот мотив потом украли авторы знаменитого «Синего платочка»[2]. Мама и бабушка пели не только цыганские, но и русские песни, старинные романсы. Так что я певец как минимум в третьем поколении.

Юрий Морфесси – кумир детства В. Козина. Одесса, начало XX века

А вы знаете, в доме у дедушки был телефон! А телефон был тогда не менее редок, чем автомобиль. Так что дедушка был купцом весьма современным по тогдашним временам.

А вообще семейство было пестрым. Были и вовсе неграмотные, а вот моя тетка, все – и взрослые, и дети – ее почему-то Дашуткой называли, так она Смольный институт окончила, оккультными науками занималась. Смешной случай помню. Как-то вспыхнул абажур на теткином столике, кажется, я же его и поджег случайно. Пожар быстро потушили, бед он никаких особых не наделал, но шуму было много. Так бабушка моя неграмотная после этого говорила: «Это Дашутка домандрагорилась…» Помню, как в церковь ходили. По воскресеньям – обязательно. Иногда всей семьей, но чаще – с мамой. Отец не очень религиозный был, но очень строгий, хотя и не лишенный юмора. Помню, как он шутливо-строго отчитывал тетю Настю Вяльцеву за ее знаменитую песню «Гай-да тройка, снег пушистый…» Он спрашивал: «Ну, объясни мне, что это значит: “Мчится парочка вдвоем”? Что же, можно и втроем, и вчетвером “парочке” мчаться?» «Несравненная» шутя оправдывалась, а отец продолжал притворно сердиться… Видите, какие глупости помню? А между прочим, эти «глупости» мне в самые трудим с минуты жизни помогали…

Или вот кумир моего детства – Юрий Морфесси. Он приходил к нам, красивый, душистый, щедрый на гостинцы и ласку, сажал меня на колени, гладил по головке и шутил: «Вот растет моя смена!» Разве такое забудешь?! Вот, кстати у меня пластинка редкая, английская. Это Юрий Спиридонович уже в эмиграции записал… (Под потрескивание старой пластинки зазвучал мягкий, густой баритон «Слышен звон бубенцов издалека…») Аккомпанирует знаменитый в эмиграции русский оркестр под управлением князя Голицына. Да… Помню, был в Петербурге такой «Цыганский уголок» – не то ресторанчик, не то богадельня для артистов цыганских хоров. Старые цыганки давали ручку целовать, по головке гладили… Такие там романы разыгрывались! Вот, скажем, знаменитая Ляля Черная[3]. Она же дочь князя Голицына! А еще там были старухи княгини Оболенская, Голицына. Князья совершенно официально женились на цыганках, из-за этого приходилось карьерой жертвовать, из гвардии уходить. Но цыганское счастье недолгое! Мужья-офицеры поудирали за границу, а жен с детьми побросали…

Да, есть что вспомнить! Вот знаете романс «Уж гасли в комнатах огни»? Так вот, слова написал великий князь Константин Романов, брат Александра Третьего! Он вообще был страстный меломан, очень любил Чайковского.

Есть еще несколько романсов на его слова. Но он никогда не подписывал их, естественно. На старых пластинках стоят инициалы К. Р. Помню рассказы бабушки по материнской линии, певицы цыганского хора. «Знаешь, почему мы Ильинские?» – спрашивала она. И рассказывала семейное предание. Наш род, пока не осел, тоже, естественно, кочевал в кибитках. Цыгане вообще, как и всякий кочующий люд, считают своим покровителем Илью-пророка. Так вот, во время кочевий они нередко терпели бедствие от разгула стихии. И только кибитки моих предков божественный огонь обходил стороной. «Ну, это понятно, – говорили цыгане, – они же Ильинские», – намекая таким образом на особое покровительство пророка моим сородичам. Так и стал наш род Ильинскими…

А однажды, когда я чем-то сильно болел и лежал в детской весь укутанный, входит красивая женщина в сопровождении генерала. Что-то ласковое мне говорят, чем-то вкусным кормят-угощают… Это были знаменитая певица Надежда Васильевна Плевицкая со своим мужем генералом Скоблиным…[4]

Дети Козины: Наталия (Надежда), Вадим, Муза (на руках у няни). 1910

Все мы вышли из детства – как точно сказано! Вот, скажем, не видел я живого Шаляпина, но зато слушал новенькие, только что из-под пресса, пластинки с его голосом. И решил: «Буду петь точно так же!» Детская глупость? А я до сих пор мечтаю так спеть и всю жизнь к этому стремился. Может, потому у меня кое-что и получилось, что я с самого детства, всю жизнь стремился и стремлюсь к великому образцу, к идеалу. Скажете: впал старик в детство, а я вам отвечу, что я и не выходил из него! Все было – и огонь, и воды, и медные трубы, и еще кое-что, только мне одному ведомое. А умирать буду – детство вспомню…

В 1922 году умер отец, и на мои плечи легла забота о маме и сестрах. Едва окончив школу, устроился работать грузчиком в порт, а по вечерам озвучивал немые фильмы, играя за кулисами в кинотеатре. Вот это была практика! Приходилось по нескольку часов подряд непрерывно наигрывать разные танго, фокстроты, попурри. К концу сеанса болела спина, немели пальцы. Каким-то образом я еще выкраивал время на посещение кружка художественной самодеятельности ленинградского Монетного двора. На улице Правды, в помещении бывшей церкви был оборудован рабочий клуб, где мы, кружковцы, часто выступали перед рабочими. Это первые мои публичные выступления. Потом я поступил в комический хор Чарова, был простым хористом, но мне иногда давали играть маленькие роли. Помню, даже как-то удостоился играть роль великого князя. Хе-хе, «удостоился»! Наверное, за маленький рост – ведь тогда к князьям-то отношение было соответствующее.

Тут нельзя не вспомнить и мою неудавшуюся морскую карьеру. После школы, в 1923 году, мы с приятелем поступили в военно-морское училище. Но очень скоро выяснилось, что происхождение мое отнюдь не пролетарское, и меня с треском выперли. Так и не стал я морским волком, а море любил всю жизнь. У меня много песен, я часто на судах выступал, даже здесь, в Магадане. Вот мне моряки подарили значок – видите, в форме подводной лодки? Он мне очень дорог.

Тогда в кинотеатрах после сеансов бывали, как правило, дивертисменты, концерты с участием артистов разных жанров. И такое считалось весьма ответственным, ведь на сеанс собиралась масса публики! И вот как-то в сборном концерте заболела известная артистка. Тут-то, как в сказке, мне и предложили: «Давай, дескать, докажи, что ты умеешь петь!» А что петь? Вот и решился тогда спеть свою песню (а сочинял я всегда, сколько себя помню) на слова своего родственника поэта Придворова (псевдоним – Демьян Бедный. – Прим, ред.) – «Песню о стратостате». Публике понравилось, и моя судьба была решена!

Все мы тогда имели псевдонимы. Знаете, какой у меня был? Ни за что не догадаетесь! Вадим Холодный. Лихо? Да и какой я еще мог себе псевдоним выдумать, когда каждый день по нескольку часов видел на экране Веру Холодную?! Конечно, как и все юноши, влюблен был в нее… Э, да что вспоминать! Кстати, если уж о родственниках заговорили, так я могу похвастаться и родством с Горьким. Если уж не прямым кровным родством, то свойством по крайней мере. Ведь Козины, Каширины, Ягодины – из волжских купеческих родов. Козины – мануфактура и галантерея. Каширины, как вы знаете, – красильщики. А Ягодины – у них были потрясающие сады, фруктовые и ягодные. Так они торговали вареньями и водами фруктовыми. В таких бутылочках интересных, да я вам покажу, у меня где-то есть… И, конечно, роднились эти семьи. Тетя Дуня, сестра отца, я помню прекрасно, до самой смерти ворчала на него: «Вот, актерку в семью привел!» Так и не простила отцу, что на цыганке женился. А отец, получая двенадцать тысяч рублей золотом в год, посмеивался: «Всю семью содержу, имею право и с цыганкой жить!»

Начало пути (1924–1941)

♦ Вадим Козин:

Вы спрашиваете, когда я стал профессионалом? Да, пожалуй, в 1924 году. Я тогда выдержал конкурс и поступил в Ленпосредрабис. Как расшифровать? Ленинградское посредническое бюро работников искусств. Поступил певцом-вокалистом. Не хухры-мухры! Бюро устраивало нас, певцов, не имевших постоянного места работы. Где я пел? В кинотеатрах. «Колосс» – был такой кинотеатр, «Гигант», как сейчас помню. Вот названия-то какие были.

Вадим Козин с друзьями. Конец 1920-х

Я уж говорил о дивертисментах. Был такой исполнитель старинных русских романсов – Дмитрий Алексеевич Камчатов. Он меня «учил жить». «Вадик, – говорил он мне, – я постарше тебя, послушай меня. У тебя – голос! Но не рви себя! Оставляй чуть-чуть! Пусть публика, а публика – дура! – знает, что у тебя есть кое-что в запасе!»

Благодарен я Дмитрию Алексеевичу, у меня до сих пор в запасе кое-что есть! Шучу, конечно, а может, и не шучу!

Сколько себя помню, подражал Давыдову, Морфесси, Плевицкой, Каринской, Шаляпину, не удивляйтесь! – нет-нет, не Собинову, он почему-то мне не нравился. Ну, вот и репертуар получился. Причем пел такие песни и романсы, которые мало кто исполнял. Здесь и бабушкин репертуар, и Вари Паниной (Васильевой), и, конечно, мамины песни! У меня есть цикл о маме, об этом после поговорим. Я даже пел совершенно забытые песни. Кроме меня, их никто больше не исполнял. Тогда это можно было. Ну, и слушала меня публика! Хотя бы «Пару гнедых»! Шутки шутками, а раз пять на бис вызывали!

В 1931 году мне дали место в концертном бюро Дома политпросвещения Центрального района Ленинграда. Вот тут-то я и стал настоящим профессионалом. Ха-ха! Знаете почему? Потому что мой день начинался… с расклейки афиш! «Известный исполнитель цыганских романсов Вадим Холодный» – ни больше ни меньше. Мама ночью варила клейстер, я утром забегал на склад – и клеил, клеил, клеил. Вспоминаю, что милиционеры интересовались, чем это я занимаюсь. Это мои первые контакты с представителями власти, потом были и другие… А с репертуаром были сложности. Хотелось петь романсы, классику, цыганщину. Не разрешали. Разрешали русские народные песни, один-два романса, а уж потом, в виде исключения, могли позволить заветное. Ну, я и «перестроился». Заговорил на «говоре губерний». Потом мне это пригодилось. Очень любил Иосиф Виссарионович Сталин «пскопские частушки» слушать. Да и петь, кстати. Я расскажу об этом потом.

Вадим Козин и теа-джаз Л. Жукова. Начало 1930-х

А у меня способности лингвистические! К языкам! Уж двумя-то владею, это точно! Вот смешной случай. Как-то в очередной гастрольной поездке по Волге стал наш пароход на мель. Делать нечего, сошли на берег, а там как раз расположился цыганский табор. Ну, и давай мы перепевать друг друга. Я вспомнил свою цыганскую песню «Бирюзовые, золотые колечики», пожилая цыганка подхватила. «Откуда ж вы знаете эту песню?» – спросил я. «Ой, дорогой, мне ее еще моя бабушка пела!» А песню-то я сам сочинил! Смешно?

В зените славы. 1937

В Москву я перебрался в 1936-м, хотя до этого бывал в столице на гастролях. Ну что вспомнить, извозчика, что ли? Утесов пел про него, но неправду пел. Был извозчик у «Метрополя», один на всю Москву, маскарадный такой, публика в основном на него глазела… А в Москву я поехал вот как. Опять же, меня выперли. Ставку я попросил повыше. И ведь был же прецедент! Был такой певец Никифоров, голоса-то у него практически не было, скажем прямо, ремесленник. Ему дали, а мне – нет! Вот я и рванул в Москву. И с тех пор в родном городе не бывал, что бы там ни говорили… (Шиканул в Москве Вадим Алексеевич! Даже в «Национале» устроился. За трое суток заплатил, больше денег не было. Никаких, даже на еду Правда, хлеба купил и ел его, запивая водой из крана. Но от предложенного аванса отказался. – А. Мазуренко.)

Пришел я в Центральный парк культуры и отдыха, как вам названьице-то?! Тогда дирижировал там Аркашка Покрасс, мой приятель, я с ним познакомился на гастролях в Москве. О семье Покрассов я тоже расскажу, но не сейчас. Ну, повел меня Аркашка к директору, что-то я ему там спел. Наверное, понравился, потому что директор говорит:

– Мы вас берем, сколько хотите получать?

– А сколько дадите?

– Семьдесят пять. (Самое смешное, что Никифорову дали семьдесят.)

– Аванс дать? – спросил директор.

– Нет, – гордо и глупо заявил я…

А назавтра уже пел на сцене Зеленого театра, и аккомпанировал мне, естественно, Аркашка Покрасс! А пел я, как сейчас помню, «Калитку». Что вы! Успех потрясающий! Сразу обо мне в Москве заговорили. И публика, и пресса. Вот тогда я познакомился с Тамарой Церетели, Изабеллой Юрьевой, Елизаветой Белогорской. Кстати, Белогорская – не примадонна, прямо скажем, но ей я обязан «Осенью».

А еще пели Утесов, Шульженко, Юровская. И, разумеется, Козловский, Лемешев, Нежданова, танцевала Уланова. Не могу не вспомнить, как трепетно относилась к каждому выходу Антонина Васильевна Нежданова. Народная артистка Союза, Герой Социалистического Труда, она каждый раз крестилась перед выходом!

Боялась выходить на сцену! Вот мне и урок, вот какие у меня были учителя…

А Козловский после меня не пел романсов, боялся, пел только оперные арии. И вообще меня всегда в конец концерта ставили, знаете почему? Потому что публика ведь до конца сидела. И ждала, когда же Козин будет. Ну и бисировал же я! Не подумайте, что хвастаюсь, истинный Бог! Вот еще и сольные концерты, кто их мог давать? Утесов – да, но ведь у Утесова джаз-банд какой! А больше-то, в общем, и никто. Утесов да я. А ведь концерт-то продолжался часа три, не меньше, голоса хватало! Это я не про Утесова.

Кстати, о голосе. Вот я тут на своем юбилее в театре сорок три вещи «отмотал», додуматься надо! «Вы, нынешние, нутка!» А тогда, в концертах, конечно, поменьше – песен тридцать. И, представьте себе, без всяких магнитофонов. И, между прочим, в Колонном зале. Филармонический концерт – вы себе это представляете? Поют Нежданова, Обухова, Пирогов, Михайлов и… ваш покорный слуга! А танцуют Лепешинская, Уланова. Я, правда, не танцевал, это шутка. Это я похвастался. Не так уж часто мне в филармонических концертах приходилось участвовать. Зато в сольных – сколько угодно! Я до сих пор на память не жалуюсь, а уж тогда-то! Что ни концерт, то новинки, об этом и в газетах писали. Откуда это бралось? Молодой был, здоровый, ну и, конечно, работал по-лошадиному, дед-то барышник! А в память второго деда я пел «Коробейников». Тогда и пластинки пошли, шутки шутками, а моих пластинок было около полусотни. Было ли столько у других певцов? Вот опять на юмор потянуло. Помните «Газовую косынку»? Женский романс, его и Церетели, и Юровская, и Юрьева пели. А на пластинку меня записали! Ну что я могу поделать, если у меня такой голос! Потом меня приняли на работу во Всероссийское гастрольно-концертное объединение, всю Россию объехал. А с какими людьми познакомился!

Концерты для Сталина

♦ Вадим Козин:

Год точно не помню, середина тридцатых. Как-то вижу на очередном концерте среди артистов волнение какое-то необыкновенное. Артисты всегда на концерте волнуются, но здесь что-то не то. Подходит ко мне человек в штатском, внешности самой обычной. «Вадим Алексеевич, – говорит, – вы приглашены на правительственный концерт». – «А что я должен делать?» – «Ничего, будьте просто готовы, за вами приедут». Вот тут и я заволновался. Заволнуешься, знаете ли. Ну что я мог тогда запомнить? Помню, приехали двое, вежливо проводили до машины, машина большая, черная. «А что петь?» – спрашиваю. «А что хотите или что попросят». Как везли, куда – не знаю, не до того было, потом узнал – в Кремль. Была ночь… Провели меня в комнату для артистов. Боже мой, сплошные «звезды»! Обухова, как всегда, крестится. Гаркави[5] нервно шутит. Утесов ко всем пристает. Лемешев подошел: «Не волнуйся, Вадик, все будет хорошо!» Козловский голос прочищает. А там – Лепешинская. Образцов со своей Кармен шариком катается… Всех их я знал, со всеми был знаком, по отдельности с каждым на концертах встречался, но чтобы вот так, сразу всех вместе увидеть, да в таком волнении… Было отчего и голоса лишиться! Но все прошло нормально, хоть я и мало что помню о том первом концерте. Показали, куда идти, вышел, даже, ей-богу, не помню, что и спел. Похлопали жидковато так. Я поклонился и вышел за кулисы. Гаркави по плечу меня похлопал: «Молодец, Вадим, ты понравился, ты теперь – наш!» Подошли двое: «Спасибо, товарищ Козин, куда вас отвезти?» – «Домой», – отвечаю. Отвезли…

Потом было много правительственных концертов. И в Кремле, и в Колонном зале, и еще где-то, не знаю где. По ночам возили и потом домой привозили. Может, на даче у Сталина, а может, еще где – врать не стану, не знаю. Но как они проходили, – расскажу. Я имею в виду не те концерты, которые, так сказать, официально проводились, а те, которые давались для узкого круга, для «самых-самых». Просторное помещение. По периметру, «покоем», – столы с яствами и напитками. Во главе – стол для Сталина и членов Политбюро.

Вадим Козин в 1940-е. На лацкане пресловутая «бриллиантовая» звездочка

Мы выступали лицом к ним. А в углу, у двери, – отдельный стол. Для нас, артистов. Обстановка вроде бы непринужденная. Сидим, как бы тоже ужинаем, а нас по очереди выступать приглашают. Вот все выступили, кто смог – поел, выпил, закусил, кто от волнения не смог – голодным остался. Наступает какой-то определенный час, подходит некто в штатском, спрашивает нагло так: «Нажрались? Проваливайте к такой-то матери!» Вот вам крест, не вру!

Правда, всех по домам развезли…

Приходилось бывать на еще более интимных собраниях. Человек десять-двенадцать их, вождей наших, было, не больше. Я, естественно, не считал, не приведи Господь! Я – пел. Что пел? Да все, что просили. И русские песни, и цыганские, и романсы, и частушки. Иосиф Виссарионович особенно частушки, так называемые «пскопские»/псковские, любил. Сам пел. А я ему аккомпанировал! Вот не сойти с этого места! Впрочем, мне все равно, верите вы мне или не верите. А частушки какие? Да что, могу напеть, я их прекрасно помню:

Ритатуха ходил к Нюхе,

Нюха жила в пологу.

Нюха девочку родила,

Больше к Нюхе не пойду!

Ну, и так далее. Чушь, конечно, собачья, вплоть до матерщины, но вот Иосифу Виссарионовичу нравилось. Он вообще повеселиться любил! И все Политбюро буквально заставлял веселиться, концерты художественной самодеятельности устраивал. Вот выпьют, закусят, а на столах-то чего только не было. Сталин всех заставлял пить водку, сам пил вино. Вот подопьют малость, мы, артисты, развеселим их чуть-чуть, тут-то и начинается «самодеятельность». Жданов – на фортепиано, Ворошилов – на гармошке, Хрущев пляшет, Микоян в ладоши прихлопывает, Каганович ногой притопывает.

Вадим Козин. Весна 1941

Только, кажется, Молотов не участвовал в этих «концертах художественной самодеятельности». Да Щербаков всегда мрачный сидел, мой враг номер один, почему – как-нибудь расскажу… А Иосиф Виссарионович смотрел на своих «орлов» с усмешкой, по-моему, доброй, во всяком случае добродушной. Иногда и в ладоши прихлопнет, и ногой притопнет, и споет-подпоет… Уж не знаю, как там они высокую политику творили, но веселились так, что дым коромыслом!

Постоянно в таких концертах вместе со мной участвовали Лемешев, Образцов, Гаркави. Другие менялись. Вот Образцов, писал недавно, в двадцати семи таких концертах участвовал. Надо же, подсчитал… А я не считал и в друзья к Сталину не набивался, но всегда говорил и сейчас скажу: у меня с Иосифом Виссарионовичем были отношения хорошие, он меня, вернее мои песни, любил. И посадил меня не Сталин. Посадили меня Щербаков с Берией! А Иосиф Виссарионович, может быть и даже скорее всего, и не знал, что я сижу. Вот про него сейчас много чего говорят, а он был тогда прежде всего старым человеком, обремененным неподъемной ношей. Где ему было обо всех и обо всем знать, хотя бы даже и о довольно известном певце. Ну, не поет Козин, да мало ли что? Он, может, и поинтересовался как-нибудь, ему что-то соврал тот же Берия… Ей-богу, без горечи это говорю… А Берия во время таких интимных концертов ни секунды на месте не сидел, как какой-нибудь провинциальный администратор – то тут, то там, подслушивает, подзуживает, подсматривает, натравливает. И как Иосиф Виссарионович такого до себя допустил? И как Михаил Сергеевич Горбачев до себя допустил Пуго, да Крючкова, да Янаева? Не переворот, а недоворот какой-то. Что, я не прав? То-то! И вообще должен вам сказать: зря сейчас так на коммунистическую партию напали. Хоть там и аппаратчиков много, но они хоть что-то умеют делать! И о культуре всегда заботились… А если вдруг анархия, хаос, куда же культуре, искусству деваться?! Я, конечно, против диктатуры, за демократию, но ведь сначала надо хоть что-то уметь, а потом уж и на власть претендовать! А то одна говорильня и беспорядок.

Чтобы закончить о концертах этих правительственных, скажу так: это и есть оборотная сторона славы. И до сих пор не пойму, не разберусь: высшая ли это честь для артиста или, наоборот, самое что ни на есть глубокое унижение? Ведь артист-лицедей, шут, скоморох! И кто бы ни говорил, к примеру, что искусство принадлежит народу, это, может быть, с одной стороны и так. А с другой? Но на этот вопрос и великий Мольер не смог ответить. Где уж нам, грешным… А перед совестью своей я чист. Ну и что же, ну и пел вождям. Вожди ведь тоже в итоге публика.

Гастроли

♦ Вадим Козин:

Слава, конечно, вещь приятная. Очень удобно, когда, к примеру, тебе отведут отдельную каюту на пароходе или купе в поезде во время гастролей, когда тебя все администраторы издалека узнают и по имени-отчеству величают.

Прекрасно, когда денег столько, что не считаешь каждую копейку и семье помочь можешь. Короче говоря, известность, популярность, слава, если хотите, освобождает артиста от бытовых мелочей, помогает все силы сконцентрировать на главном – на творчестве. Но слава имеет и оборотную сторону: тебе не дают прохода на улице, у тебя появляется масса «знакомых незнакомцев». И, наконец, самое неприятное – тобой усиленно начинают интересоваться власти предержащие. То есть это поначалу даже приятно.

Вообще-то я любил ездить с небольшой бригадой. Администратор, один или два аккомпаниатора, балетная пара, а то и один-два декламатора. Такая бригада очень удобна своей мобильностью, в доходах же я никогда не сомневался. На меня публика, скажу без хвастовства, валом валила, аншлаги бывали везде и всегда, начиная с тридцатых годов. Меня даже к западным гастролерам «пристегивали». Кто, например, знал, кто такой Поль Робсон, в 1938 году? Он тогда с Козловским «Ноченьку» еще не спел. Вот и поставили меня к нему в концерт, отдали ему первое отделение, а мне второе. Причем так афишу составили, что не поймешь, в каком отделении кто поет. Вот публика и пришла на меня, а заодно и знаменитого американца узнала и полюбила. Что-то я расхвастался. Пусть другие скажут, как это было, если кто помнит, конечно…

♦ Евгений Алексеев[6]:

1938 год, Саратов, театр оперетты. Я тогда в этом театре работал в балетной труппе вместе со своей супругой. Время было голодное, и мы вынуждены были подрабатывать, халтурить, как в театре говорят. Было у нас с женой подготовлено несколько концертных номеров, мы их постоянно репетировали, потому что надо было в любую минуту быть готовыми станцевать. И вот наш город – а Саратов театральный город – облетает весть: к нам на гастроли едет Вадим Алексеевич Козин! А он тогда находился в зените славы, мы все мечтали попасть на концерт. Пошел я к администратору за контрамаркой, а он и говорит: «Послушай, Женя, вы ведь халтурите?» – «Упаси бог», – отвечаю, ведь халтура во все века пресекалась. – «Да не бойся, я не о том. Просто хочу тебе предложить одному тут человеку показаться, ему нужна балетная пара на гастроли. Очень выгодные условия». Я согласился, конечно.

И вот после спектакля нас осталось в театре несколько пар, еще из других театров пришли, из самодеятельных ансамблей. Часа два продолжался просмотр. Мы с женой танцевали венгерский танец. Наконец все закончилось. Нам и еще двум парам велено было остаться. «Что-нибудь кроме “Венгерки” сможете станцевать?» – раздался голос из темного зала. «А что бы вы хотели?» – спросил я. «Что-нибудь испанское или цыганское». – «Можем и то, и другое!» – «Ну, давайте испанское!» Станцевали мы испанский танец. Из зала донеслось: «Всем спасибо большое! Все свободны, а “испанцы” задержитесь, пожалуйста!» Мы ушам своим не поверили! На сцену легко взбегает невысокий стройный человек, ласково улыбаясь, подходит к нам: «Устали? А со мной не хотите поработать?» – «Кто такой?» – думаю, а со всех сторон несется шепот: «Козин, Козин!» – «Конечно, согласны!» – хором выпаливаем с женой. «Ну вот, к вам завтра подойдет администратор, обговорите условия и собирайтесь в дорогу! С театром мы договоримся, не волнуйтесь!» Вот так я познакомился с Вадимом Алексеевичем Козиным.

За время гастролей мы и страну посмотрели, и деньжат поднакопили, и подкормились, а то совсем от голода доходили. А главное – Вадим Алексеевич вылечил меня (а болел я малярией). Страшная болезнь, особенно когда хинина нет. А хинин тогда был на вес золота. Так вот, Вадим Алексеевич, уж не знаю как, доставал мне хинин, другие лекарства, заставлял усиленно питаться и ведь вылечил в конце концов! А кто я был для него? Очередной партнер по концерту, подтанцовщик, у него таких, как я, были сотни!

Концерты Козина

Зал стоя рукоплещет. Медленно открывается занавес, на сцене – рояль. Из-за кулис одновременно и стремительно появляются Вадим Козин и Давид Ашкенази[7]. Свет в зале гаснет, но миллионом лучей вспыхивает на груди певца знаменитая бриллиантовая звезда, и лучи эти падают на лица восхищенных зрителей. Аккорд, другой и – чудо! Льется в зал чарующий, жемчужно-бархатный голос…

Давид Ашкенази

♦ Вадим Козин:

Не знаю, может, было и так, как вы рассказываете. А может, и по-другому. Ведь приходилось петь не только в театрах и концертных залах больших городов. Пел и на погранзаставах, и в клубах-вагончиках, и на полевых станах. А вообще-то встречали везде и всегда хорошо, по-доброму. Устраивали всегда по-человечески, понимали, что для артиста три четверти жизни – это дорога, поездки. Но то, что вы рассказали, – это только внешняя сторона моей жизни. Концерт, выступление – это ведь только итог большой, не прекращающейся ни на минуту работы. Выбор репертуара, репетиции, подбор соисполнителей, да что там перечислять! Ведь это каждодневная черновая работа, никому, кроме самого артиста, не интересная… А так, конечно, были и поклонники, и цветы, и из театра на руках выносили, и банкеты были, правда, без всякого там кутежа. И звезда бриллиантовая была, а кто мне ее подарил – не скажу! Имеет же право человек на личный секрет. А куда она делась – об этом спросите тех, кто мой дом в 1944-м обыскивал, но учтите: она им счастья не принесла и не принесет. Недаром моя тетка Дашутка с Мандрагорой и Шамбалой связи поддерживала!

♦ Петр Нефедов[8]:

1940 год. Хабаровск. Дом офицеров. Концерт Вадима Козина. Я в то время проходил на Дальнем Востоке действительную военную службу. На концерт попал с трудом, яблоку там упасть было некуда. Военные, тем более офицеры, народ дисциплинированный, но что творилось в зале после каждой песни! Буквально шквал аплодисментов! Зато какая тишина благоговейная была во время исполнения песен и романсов! И как пел Вадим Алексеевич! Как он играл каждую вещь!

Вот, к примеру, во время исполнения «Коробейников» в руках у певца появлялся откуда-то обыкновенный ситцевый платочек, и что только с ним он не делал! Кусочек ситца превращался то в целый короб с товаром, то в украшение «моей желанной», то в брачное ложе влюбленных.

А какие «играющие паузы» были в «Нищей»! Это была какая-то нескончаемая поэма о навсегда исчезнувшем чудесном прошлом, но не было тоски по этому прошлому, а возникало острое желание сделать что-то, хотя бы «подать милостыню»!

Вот ведь полвека прошло с того концерта, а помню свои ощущения! «Волшебник песни и романса» – так мы, молодые офицеры, называли тогда Козина. И кто бы мог предположить, что через несколько лет я близко узнаю этого человека, мы подружимся, он напишет песни на мои стихи и эти песни в его исполнении услышит вся страна… Но до нашей следующей встречи прошла целая эпоха. Нам обоим было суждено пережить Великую Отечественную войну…

Во время войны

♦ Вадим Козин:

С первых дней войны я – во фронтовой бригаде. Вернее, я сам и был фронтовой бригадой. Наркомат путей сообщения выделил мне специальный вагон, я сам себе подбирал бригаду и ездил по фронтам. Пел в частях, в госпиталях, на военных кораблях, бывал и на западе и на востоке, и на севере, и на юге. И курьезы бывали, чуть к немцам раз не угодил! Живых видел, метрах в трехстах через ручей перебирались. Как тогда ноги унесли, ума не приложу!

Ведь как тогда бывало? Вызывают на концерт, сообщают местоположение части. Едем, по дороге останавливают и сообщают, что там уже немцы. Стремительно тогда враг наступал, что и говорить! После одного концерта на передовой генерал Баграмян вручил мне «в полевых условиях» орден Красной Звезды.

♦ Людмила Стоянова[9]:

«22 июня мы, несколько артистов, слушали Молотова. Вадим Алексеевич тогда же, сразу, сказал: все, надо срочно создавать фронтовые бригады. Козин выступает в блокированном Ленинграде; в осажденном Севастополе, перед моряками Мурманска. На Калининском фронте он отправился на передовую, сбоку ударили немцы, машину опрокинуло взрывной волной, разбросало программки выступлений. Генерал, сопровождавший артиста, с трудом пришел в себя: он знал – певца очень любит верховный главнокомандующий».

Этикетка довоенной пластинки В. А. Козина

А вы знаете… – так обычно Вадим Алексеевич начинает свой  рассказ. И он прав. Я, например, именно от него узнал о так называемом «бриллиантовом фонде» пластинок. Оказывается, в состав пластинок входил некий компонент, необходимый для выработки какого-то материала «оборонного значения», и население должно было не выбрасывать разбитые пластинки, а сдавать их. Естественно, принимались в качестве лома и целые, даже неигранные диски, причем сдача «стратегического сырья» поощрялась, а несдача – каралась. На пластинках же Козина ставился штамп: «Продаже не подлежит». «Обменный фонд».

♦ Вадим Козин:

Мои пластинки «на лом» не принимались, а наоборот, выдавались активным сдатчикам в качестве поощрения. В 1941-м я написал песню «Москва», она стала очень популярной. Ее тогда на специальных листовках отпечатали и с самолетов разбрасывали. Артисты решили дать концерт в Фонд обороны. Вот, видите, программка этого концерта, там отпечатано:

Нет, моя Москва не будет взята ими.

Нет, моя Москва останется моей!

По московской улице копытами своими

Не пройдут «молодчики», не пройдут по ней!

Это и есть моя песня «Москва», один ее куплет.

♦ Сергей Петров[10]:

– Я Козина услышал в 12 лет по радио. С тех пор потерял покой. Обменный фонд – это значит надо было сдать пять битых пластинок, чтобы купить Козина. Да плюс за козинскую еще, само собой, заплатить, а она стоила чуть не вдвое дороже. Я в Марьинском мосторге покупал пластинки и тут же разбивал о прилавок: целые в обмен не принимали. Козин долго был единственным, кто не подлежал продаже, потом уже года через полтора-два добавили к нему шестерых – Изабеллу Юрьеву, Утесова, Юровскую, Шульженко, Русланову, Хенкина. Ну что вы, это был голос! Его «Осень» еще не записали на пластинку, а уже толпы осаждали магазины.

О популярности песен Козина во время войны рассказывала мне моя мама: «Я служила на военном аэродроме, нас часто передислоцировали. Патефон, пластинки – вещи довольно хрупкие, неудобные для перевозки в военных самолетах, но летчики как-то ухитрялись захватить их с собой. И на каждом новом месте дислокации, с самого начала развертывания аэродрома, вдруг звучало: “Осень… Прозрачное утро” или “Давай пожмем друг другу руки…” И мы считали: “Ура, мы дома”. Девчонки, что служили на аэродроме, переписывали песни Козина в заветные альбомчики, знали их наизусть, постоянно напевали, да и наши асы не отставали. У меня вот в книжечке моей записной песни Козина записаны рядом с запрещенным тогда Есениным…»

♦ Эдвин Поляновский[11]:

Наиболее популярной и на фронте, и в тылу была исполняемая Козиным «Песня о двух друзьях» («А ну-ка, дай жизни, Калуга! Ходи веселей, Кострома»). Музыковед фронтовик Л. Данилевич вспоминает в одной из книг, как под Смоленском в бой были брошены духовой оркестр воинской части вместе с джаз-ансамблем. Рядом с полем боя, бок о бок с теми, кто дрался в рукопашной: музыканты играли песню о двух друзьях. Вместе с участниками боя они получали потом боевые награды.

Почему-то, когда мы говорим о песнях патриотических, массовых, то имеем в виду гимны, которые можно петь миллионным хором, или марши, которые хорошо ложатся под ногу. А если лирическая песня предназначена каждому из этих миллионов в отдельности, если она ложится на душу, а не под ногу? Козинские «Любушка» или «Осень» разве не были в войну в высшей степени патриотическими? Более того, они стали как бы музыкальными символами довоенной мирной жизни. Фашисты, безуспешно пытаясь склонить в плен защитников Бреста, их жен и детей, стараясь обострить их желание жить, заводили патефон, и вместе с «Катюшей» звучало и «Люба-Любушка, Любушка-голубушка».

♦ Вадим Козин:

В 1943 году возобновил работу московский Дом звукозаписи, и мне предложили записать несколько моих военных песен – уж очень, говорят, они были популярны. Ну, я, разумеется, напел. Помню, там были «Махорочка», «Шел отряд», «Улыбнись, родная», «Тучи над городом встали». А песню Лепина и Лебедева-Кумача «Два друга» как только не называли! Там были слова: «А ну-ка, дай жизни, Калуга! Ходи веселей, Кострома!» Вот ее и называли «Костромская-Калужская», или «Дай жизни, Калуга!», или «Ходи веселей, Кострома!» Пластинка эта каким-то баснословным тиражом разошлась тогда. Куда ни приезжал, везде слышал – и на фронте, и в тылу, и в госпитале, и на передовой. Да что там говорить! «В лесу прифронтовом», «Жди меня», «Ленинград мой», «Всем ты, молодец, хорош», «Осень», «Дружба» пели все и везде. Вот сейчас фильмы про войну снимают – редко в какой картине эти песни не звучат. А я многие из них впервые спел, уж не говоря о том, что некоторые из них чисто мои! Только почему-то авторы фильмов об этом забывают… Ну, да бог с ними…

♦ Лидия Поникарова[12]:

Каждый концерт – триумф! Я, пятнадцатилетняя девчонка, экономила деньги на школьных завтраках. 15 дней не позавтракаю – билет на Козина. Останавливался он в лучших московских гостиницах, а шил ему лучший московский мастер, Смирнов, кажется. Одеваться он любил и умел. Из гостиницы выходит – концертные брюки через руку несет, бережно так, чтобы не помять. На сцену выходит – вся сцена сразу освещается, и на пиджаке, на углу борта – бриллиантовая звезда! Элегантный, строгий, ни одного лишнего движения. Никогда со зрителем не заигрывал. О, как же мы все были влюблены в него! Но подойти к нему, обратить на себя внимание – что вы, мы же слушали его как бога. Из гостиницы выходит его администратор, спрашивает: не видели Вадима Алексеевича? Мы говорили: он в магазин пошел, напротив. А в магазине уже нет его, там отвечают: туда-то пошел. Все всё знали, но – была дистанция.

Однажды только, знаете, как получилось? Мы с подругой поехали на его концерт в Орехово-Зуево. А после концерта – ливень, стоим у выхода, и администратор нас узнал, что-то сказал Вадиму Алексеевичу, он спросил: «Сколько же вам лет?» Мы соврали: «Восемнадцать». Он улыбнулся: «Садитесь в мою машину». Мы думали, он до вокзала подбросит, а он до Москвы довез. Больше я его никогда не видела. Началась война, и я на продовольственную карточку вместо сахара попросила конфет, кажется, «Мишка», и, кажется, дали шесть штук. И я маме сказала: сейчас артистам тоже голодно, давай пошлем конфеты Козину. Потом вдруг получаю письмо из Горького… от Вадима Алексеевича. С гастролей. И благодарит, и ругает. А в конце: «Сидим с артистами в гостинице, смотрим на твои конфеты и думаем, что ты – уже взрослая». И скоро я на фронт ушла, госпитальной сестрой.

♦ А. Иванов[13]:

Я прошел всю войну – 22 ордена и медали. В самые трудные дни Вы будили в нас чувство любви. Разгромленные фашисты после войны не раз свидетельствовали, что кроме оружия мы обладали превосходством души… Ваши песни сопровождали нас на привалах, в блиндажах, а то и на постах, прямо на переднем крае: нет-нет да и замурлычешь, чтобы не уснуть… Накануне окружения гитлеровской группировки под Сталинградом нас, разведчиков, послали поглядеть – разведать, как прочно сидит в земле румынская дивизия (в районе станции Клецкая). Было морозно. Наш повар Вася Краснопивец обещал помогать, отвлекая румын своим пением. А голос у парнишки был неплохой, и он знал много песен Козина. Вася старался вовсю и действительно нам помог. Дважды он спел «Осень». Выполнив задание, мы благополучно вернулись…

Концерт, которого не было

♦ Вадим Козин:

Вспоминаю все это как далекий полузабытый сон. Из приглашенных на концерт звезд помню Мориса Шевалье, Марлен Дитрих, Изу Кремер. Иза Кремер выступала в строгом черном платье, отороченном белым мехом, пела про Россию:

Ни пути, ни следа по равнинам,

По равнинам безбрежных снегов.

Не добраться к родимым святыням,

Не услышать родных голосов…

Вот только она и запомнилась, видимо, просто не могла не запомниться великая певица! Я спел несколько русских романсов. И никаких подарков мне ни Черчилль, ни кто другой не дарил – все это чушь собачья!

Иза Кремер

Существует легенда о концерте с участием Изы Кремер, Марлен Дитрих, Мориса Шевалье и Вадима Козина, якобы состоявшемся в конце 1943 года в Тегеране.

Различные источники сообщают примерно одно и то же: «В начале декабря 1943 года в Тегеране состоялась встреча глав правительств антигитлеровской коалиции – СССР, США и Великобритании. В те дни отмечался день рождения английского премьера Уинстона Черчилля, который, видимо, хорошо помнил свои впечатления от концертов Кремер в Лондоне, и поэтому пригласил певицу…»

Но был ли концерт на самом деле или это не более чем утка, пущенная кем-то из журналистов или «участников» этих гастролей?

♦ Николай Маркович[14]:

Разумеется, ни я, ни те, кто будет читать эту статью, в Тегеране в 1943 году не были, но есть факты, которые ставят данное утверждение под большое сомнение – имеются воспоминания участников этой конференции, которым можно доверять.

Во-первых, это переводчица Ольга Васильевна Зарубина. У нее буквально по часам расписано, чем занимались главы государств. Об этом концерте нет ни слова.

Есть книга дипломата В. М. Бережкова «Страницы дипломатической истории», там тоже подробно описана Тегеранская конференция. И опять ничего про концерт.

Он же, без сомнений, должен был бы на концерте присутствовать.

У меня есть книга воспоминаний Мориса Шевалье. Уж он-то точно мог бы об этом концерте что-то написать. Это же большое событие в жизни. Тоже ничего нет.

Есть воспоминания самого Черчилля, где он очень подробно описывает эту конференцию. Тоже нет упоминаний о концерте.

Ни разу об этом концерте не обмолвились ни Иза Кремер, ни Марлен Дитрих.

В книге Б. А. Савченко написано, что певца Вадима Козина специально привезли спецрейсом как подарок от Сталина на день рождения Черчилля.

Сталин и на самом деле сделал подарок Черчиллю на день рождения. Этот подарок был заранее привезен из Москвы. Это была белая папаха (интересно, как Черчилль выглядел бы в ней в палате лордов) и ящик отборного коньяка.

Мысль о том, что Черчиллю нравился певец Вадим Козин – очень странная.

Насколько я знаю, Черчилль вообще ненавидел все русское. И это блестяще всю жизнь доказывал.

Любопытно было бы также узнать, каким образом за один день в Тегеран могли из Америки привезти остальных участников концерта. Иза Кремер, насколько я знаю, жила в Аргентине.

Теперь посмотрим историческую картину конференции в Тегеране. Она была проведена в обстановке повышенной секретности всего за три дня. Об истинных участниках знал очень ограниченный круг лиц. Даже те, кто охранял место встречи, не знали, что там происходит на самом деле. Вряд ли стали бы рассекречивать это перед артистами…

Помимо упомянутых свидетельств, подтверждающих версию о несостоятельности этой легенды, сохранились воспоминания одного из пилотов, доставлявших в Тегеран советскую делегацию, Алексея Фаринюка: «Самолетов было всего два – на первом прилетели сотрудники спецслужб, в чьи обязанности входила подготовка встречи Сталина, на втором – сам генералиссимус[15]. Никаких дополнительных бортов с артистами не было. Все происходило быстро и в обстановке повышенной секретности. Это, кажется, вообще, был единственный случай, когда Сталин полетел куда-то на самолете».

В книге циркового фотографа Л. С. Бабушкина «Записки Цидрейтора» также упоминается случай с концертом в Тегеране.

В самом конце 80-х годов произошла встреча Леонида Семеновича с известным музыкантом Давидом Владимировичем Ашкенази, который многие годы аккомпанировал звездам отечественной эстрады: Юрьевой, Шульженко, Козину…

Бабушкин попросил пианиста рассказать подробно о концерте на дне рождения Черчилля в 1943 году.

Ашкенази крайне удивился: «Я действительно в этот период аккомпанировал Козину, но в Тегеране – этого не было. Бред все это! Небось уверял, что друг Черчилля? Все это плод его воображения!» Да, и последний «contra»-аргумент.

Легенда французского шансона, столь любимого отечественными музыкальными критиками, Морис Шевалье находился в это время, кстати, вместе с Эдит Пиаф, в оккупированном Париже и чувствовал себя вполне прекрасно, выступая для прямо противоположной, нежели коалиция союзников, аудитории.

Глава 2

Преисподняя

Накануне ссылки в Магадан. Причины

Как-то я решил устроить маме сюрприз. Пересказал Вадиму Алексеевичу мамины фронтовые воспоминания и попросил подписать фотографию, где он снят с народным артистом СССР Б. Штоколовым и народным артистом РСФСР А. Михайловым. Вадим Алексеевич тут же написал: «Дорогой Александре Георгиевне Мазуренко с уважением В. Козин». Я отправил письмо. Мама, а она живет и работает в Москве, звонит через неделю: «Спасибо, конечно, но ты хоть бы предупредил, а то знаешь – не ровен час! Я на работе похвасталась, так, знаешь, многие удивились: неужели Козин еще жив?» Вот ведь судьба! Популярнейший, если не самый популярный, артист живет и здравствует, а бывшие его поклонники удивляются этому факту. И это во времена гласности, когда о Козине появились наконец публикации в центральной прессе, прошли передачи по Всесоюзному радио и Центральному телевидению.

Поневоле вспомнишь Ильфа и Петрова: «Да, Россия – удивительная страна!» А разве неудивительно внезапное исчезновение не только самого певца, но и его пластинок, а в итоге – и песен? Это событие можно довольно точно датировать – вторая половина 1944 года.

Конечно, люди у нас в стране тогда исчезали. Сотнями, тысячами, миллионами. Исчезали великие ученые, артисты, писатели, поэты. Исчез – значит арестован, «враг народа». Формула, в своей примитивности доведенная до абсолюта, – до идиотского, скажем прямо, абсолюта. Разумеется, и Козин был арестован. За что? Риторический вопрос! Ведь известен же постулат: «Был бы человек, а статья найдется!» И вообще все, что тогда происходило, вряд ли объяснимо с точки зрения не только элементарной логики, но и просто здравого смысла. Поэтому вопрос: за что посадили Козина? – мы будем рассматривать только в связи с легендами. Вносить же в него «ясность» – не моя задача. Официально это выглядело так: решение особого совещания НКВД, «основанное» на совокупности статей, из которых главная – пресловутая «пятьдесят восьмая», срок – восемь лет. Детский срок по тем временам, означающий (сегодня это очевидно), что человек вообще ни в чем не провинился! Итак, за что?

Легенда номер один. В Хабаровске якобы формировался польский корпус. Командование пригласило Козина дать несколько концертов в частях перед отправкой легионеров на фронт. Певец якобы хотел воспользоваться этим, чтобы каким-то образом вместе с поляками перейти на сторону врага. Абсурд? А то, что маршал Тухачевский «немецкий шпион», не абсурд?

Легенда номер два. Перед началом войны знаменитый певец Вадим Козин познакомился со знаменитой летчицей Мариной Расковой, своей поклонницей. Дружили, довольно часто встречались. Неожиданно выяснилось, что на знаменитую летчицу положил глаз Лаврентий Павлович Берия. Соперника было решено устранить. Похоже на правду? Похоже…

Легенда номер три. Когда Козину в спешном порядке было велено лететь в Тегеран, певец поставил условие – вывезти его семью, мать и сестер из блокадного Ленинграда. Кандидат в члены Политбюро, первый секретарь МГК ВКП(б) Щербаков пообещал выслать за родственниками певца личный самолет. И надо же было такому случиться, что именно в этот день в дом, где жили Козины, попала бомба. Мать и одна из сестер погибли. (Еще одна версия – умерли с голоду.) Козин, узнав об этом, крепко отматерил вождя, а заодно и все советское правительство. Такие вещи вожди не прощают… Эта версия, на мой взгляд, еще более похожа на правду.

И, наконец, легенда, рассказанная самим Вадимом Алексеевичем, в которую он сам свято верит.

♦ Вадим Козин:

Вызывает меня Берия, он тогда в Гранатном переулке, в особняке жил. Адрес, известный мне, ведь там и Дом звукозаписи расположен. И вот ведь что обидно, я сам туда пришел! Приглашают в кабинет, а там еще и Щербаков сидит, мрачный такой, опухший, точь-в-точь, как тогда Черчилля в «Крокодиле» рисовали. На самом-то деле Черчилль совсем не такой был, я-то его, вот как вас сейчас, видел. На стене кабинета картина – «Утро нашей Родины». Сталин в белом кителе и все такое прочее. Берия поздоровался, этак ехидно-ласково, порасспросил о житье-бытье, завел вдруг разговор о репертуаре. В частности, спросил: «А что ты по праздникам поешь?» А что мне было рассказывать? Я в политику никогда не вмешивался, а из «юбилейных» была у меня всего одна песня, она меня всегда выручала. Слова ее написал мой родственник поэт Придворов, известный под псевдонимом Демьян Бедный. Я ее и сейчас помню:

Был день как день, простой, обычный,

Одетый в серенькую мглу.

Гремел сурово голос зычный

Городового на углу…

Это песня про Ленина, там в конце поется:

Никто не знал, Россия вся

Не знала, крест неся привычный,

Что в этот день, такой обычный,

В России… Ленин родился!

Я им эту песню и напел прямо в кабинете. «А еще?» – спросил Берия.

– Всё, больше ничего нет, – отвечаю.

– Ну, знаешь ли! Тебе надо что-то подготовить для него. – И указывает на картину. – Ты знаешь, он тебя любит, ему это будет приятно!

– Я лирический певец, – отвечаю, – и ничего больше разучивать и петь не буду!

– Не будешь? – ехидно усмехнулся Берия.

– Не буду, – почему-то с удовольствием ответил я.

– Не бу-у-дешь, – удивился Щербаков.

– Не бу-уду!! – откровенно передразнил его я. Черт попутал передразнить!

– Ну ладно, иди, – говорит Берия. – Будем считать, что разговор состоялся.

А Щербаков и головы не поднял, только шея у него побурела. Вот и все, что было, вот вам крест святой! Не простили мне вожди тона, который я себе с ними позволил. Щербаков не простил, что передразнил я его. А что для них человек, хоть бы и известный? Щепотка лагерной пыли, и больше ничего. После этого был у меня всего один концерт, и вот ведь ирония судьбы – в этом зловещем, проклятом НКВД! Запомнилось, что какой-то высокий чин все со мной чокнуться норовил и говорил со значением: «За ваше здоровье!» Остроумный был дядя, ничего не скажешь! А может, предупредить хотел, я ведь ни сном ни духом не ведал, что со мной будет.

Ну, а потом арест, Лубянка, этапы, пересылки, Магадан. Об этом я рассказывать не буду, читайте художественную литературу, там все описано. А я все это забыл! Было? Было! А как – не помню, не желаю помнить и тем более вспоминать. Хотите писать – сами что-нибудь придумайте. Я – разрешаю. Все!

Михаил Крушинский[16]

На самом деле все было несколько прозаичнее. Передо мной «Выписка из протокола № 7 особого совещания при Народном комиссаре внутренних дел СССР»:

«Козина Вадима Алексеевича, за антисоветскую агитацию, развращение несовершеннолетних и мужеложство – заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет, считая срок с 12 мая 1944 года. Лично принадлежащее имущество – конфисковать».

Магадан

Все профессиональные способы «разговорить» собеседника бессильны, когда он хранит молчание. Поэтому в дальнейшем повествовании будет немного личных воспоминаний Козина. Будут свидетельства очевидцев, письма, документы, мои комментарии, догадки, цитаты из малоизвестных публикаций.

С группой польских кинематографистов на двух «уазиках» мы пробиваемся сквозь сентябрьскую пургу к местам, где предположительно захоронены останки репрессированных поляков. Путешествие по колымской трассе в пургу, и тем более в первую сентябрьскую пургу, когда полотно дороги покрыто «мылом», а там и здесь по обочинам в самых невероятных позах застыли МАЗы, КамАЗы, «Татры» и другие машины. Мои польские коллеги, люди достаточно опытные и искушенные, притихли. Впереди нас ждали переход в связке по чуть прихваченным льдом ручьям, бросок сквозь заросли кедрового стланика, занесенные полуметровым слоем снега. И вот мы у цели.

Небольшой покосившийся столбик с прибитой на нем ржавой жестянкой, на ней – какие-то номера. Предположительно здесь захоронены поляки, так как найдены несколько польских монеток, медальон и другие мелочи. Берем ломы, лопаты и начинаем долбить мерзлоту. Долго рыть не пришлось, буквально на полуметровой глубине из мерзлоты выступила кость… Потом череп. Не буду описывать дальнейшее, скажу только, что захоронение оказалось братским. Скорее, всего это был разведочный шурф, битком набитый человеческими останками. Отдам должное профессионализму польских кинематографистов. Едва оправившись от шока, они начали снимать, а я вот только сейчас, спустя два года, могу писать об этом. Ведь вскрытый нами шурф – не единственный на Колыме. Старатели отказались мыть золото на одном из участков – в породе попадались человеческие кости, а в колодце, где оседает драгоценный металл, вместе с золотыми крупинками оставались свинцовые пули.

Я не пугаю читателя. Просто хочу попытаться погрузиться сам в тот пласт времени, в ту обстановку, в которой оказался мой герой. Колымские лагеря, казалось бы, достаточно описаны в художественной литературе. Но – только в художественной!

В. Горохова, врач из Ленинграда, попала на Колыму не по этапу, а как вольнонаемная. Она отправилась на Северо-Восток в научную экспедицию вместе с мужем-геодезистом. Вот ее рассказ:

♦ Валентина Горохова:

В декабре 1938 года караван судов вышел из Владивостока курсом на Магадан. Экспедиция продолжалась тридцать девять суток. Приходилось пробиваться сквозь ледяные поля Охотского моря. Командование каждый день докладывало о ходе рейса лично Сталину. Вспоминается трагикомическая ситуация. Флагманский корабль носил имя Николая Ежова, и как раз во время экспедиции выяснилось, что «железный нарком» не кто иной, как «враг народа»! Что делать? Начальство нашло выход – наш флагман был срочно переименован в «Феликса Дзержинского». Я устроилась работать врачом на прииске «Чай-Урья». Условия жизни заключенных там были чудовищными, я не могу подобрать другого слова. На прииске работали свыше четырех с половиной тысяч заключенных, в основном по 58-й статье. Не было умывальников, постельных принадлежностей, одеял. Люди спали вповалку, не снимая верхней одежды, – если можно было назвать эти лохмотья одеждой, – обуви. В бане не мылись месяцами – это на горных-то работах! На полах и стенах палаток – лед. Уборные – одно «очко» на двести человек. Я, молодой врач из Ленинграда, просто-напросто поначалу впала в прострацию от всего увиденного. Однако надо было работать, спасать людей от неминучей смерти. Для амбулатории мне выделили пятиметровую ситцевую палатку, где температура зимой не поднималась выше минус двенадцати градусов. Даже медикаменты замерзали! Число больных доходило до восьмисот человек. Мои требования к начальнику прииска об улучшении содержания заключенных вызвали угрозы арестовать и отдать под суд за саботаж. И это меня-то, вольнонаемного работника. О каких же правах для заключенных могла тогда идти речь?! На зеков смотрели хуже чем на скот. Мне запомнился разговор с начальником прииска. Я спросила его, почему на Колыму не завезли коров, было бы молоко. Он не моргнув глазом ответил: «Какие коровы? Здесь нет ни подходящих помещений, ни корма!» Про людей я, естественно, спрашивать не стала. Заключенные проводили в забое по 12–14 часов, терпя издевательства, унижения и побои. А на обед им давали воду, заправленную ржаной мукой. Во время войны мы, ленинградские блокадники, называли это пойло «тяжелой водой». Поглощали его заключенные на ходу. Ни столов, ни скамеек им не полагалось. Дистрофия, пеллагра, цинга, в итоге необратимый распад белка и – смерть, жуткая, страшная, когда жертва теряет человеческий облик. Чуть легче бывало летом – ягоды, грибы, отвар из хвои стланика ставили на ноги некоторых «доходяг». Но и тут без мерзости со стороны лагерного начальства не обходилось. Однажды, помню, собрали заключенные целую бочку брусники для цинготных больных. Так молодые сытые «вертухаи», глумясь, отобрали ягоду.

♦ Ф. Кульчицкий[17]:

Мой отец от раскулачивания (кулак – две коровы и лошадь!) подался в Донбасс, на шахты, – вспоминает ветеран. – Был он неграмотным, но обладал феноменальной физической силой, и работа нашлась. По доносу был арестован, судим и с 58-й «в кармане» оказался здесь, в смертном лагере, на руднике Бутугычаг. Спасла отца опять же огромная физическая сила. Отработав 14 часов в забое, он шел помогать вытаскивать из бараков трупы замерзших. Ведь было как? Утром при разводе на работу кто-то не вставал с нар. Его не трогали. Если он не поднимался до конца смены, его считали умершим и выносили из барака. Чтобы убедиться, умер ли человек, надзиратель протыкал его грудь специальной пикой, причем протыкал трижды. Из некоторых бараков, вспоминал отец, ему приходилось выносить по тридцать человек за раз. Трупы не хоронили, складывали до весны тут же, у входа в барак, штабелем. За эту работу отец, неграмотный «шпион» десятка иностранных государств, получал дополнительную пайку – кусок мерзлого хлеба. Именно поэтому и выжил, он в этом свято уверен. Может быть, где-то заключенных и расстреливали, но не на Бутугычаге, там они просто замерзали.

В 1944-м, когда в Магадан был доставлен опальный певец, город был зажат не только сопками, но и сторожевыми вышками. Пароходы с заключенными встречали усиленные конвои с собаками. Была в Магадане и тюрьма – знаменитый дом Васькова.

♦ Анатолий Жигулин[18]:

Город Магадан был скучен, малоэтажен. Бросалось в глаза почти полное отсутствие на улицах какой бы то ни было растительной зелени. До пересылки Берегового лагеря тянулись долго, тянулись длинно – целый корабль людей привезти, полные трюмы! Пересылка была, естественно, на окраине, далее начиналась кочковатая болотистая низина и сопки…

Несколько месяцев после суда Вадима Козина, видимо, еще держали в Москве.

Этапировали его до «столицы Колымского края» долго, местному начальству лестно было хоть на недельку заполучить знаменитого певца в свою «епархию». И везде, надо полагать, «создавали условия», уж кормили нормально во всяком случае, должно быть, и охраняли соответственно. Ведь голодный, перепуганный артист не смог бы петь, а то и вообще голоса лишился бы.

В Ванине местное лагерное начальство, смекнув, какой капитал оно может приобрести в виде знаменитого певца-арестанта, в нарушение всех инструкций и предписаний решило оставить его у себя. Вызволять артиста поехала сама Александра Гридасова, депутат Магаданского горсовета, начальница Магаданского женского лагеря, жена всесильного и беспощадно жестокого начальника Дальневосточного строительного управления Ивана Никишова, в ведении которого находилась вся колымская лагерная империя. Вадим Алексеевич был посажен на пароход «Советская Латвия», ему были выделены сопровождающий, отдельная каюта, в виде особой милости оставлена одежда и, сверх того, разрешено взять с собой два чемодана личных вещей. Что ж, сердце не камень даже у гулаговского начальства! Да и в бухте Нагаева именитого заключенного встречали не так, как обыкновенных этапников. Персонально за ним была выслана легковая машина. Понятно, что за всеми этими привилегиями стояла Гридасова, его «ангел-хранитель». В тот же вечер она заставила его выступать перед избранной публикой, то есть лагерными начальниками и членами их семей. Но об этом ниже.

Начальник Дальстроя

О том, что собой представлял тогда Дальстрой, и Магадан в частности, можно прочитать в книгах В. Шаламова, Е. Гинзбург, 3. Лихачевой, А. Жигулина, других узников сталинского режима. Я же здесь расскажу о начальнике Дальстроя И. Ф. Никишове, ибо герою моей повести довелось иметь с ним дело. Иван Федорович Никишов – человек своего времени. Батрак Грузчик в царицынском порту. Первая мировая война, призыв в действующую армию… Заамурская дивизия, позднее – служба на границе с Персией. Революция. Служба в Красной армии. Закавказье. Подавление кулацких восстаний. Снова служба на границе. Первая крупная должность – начальник пограничного округа в Азербайджане. В 1938 году возглавил Хабаровское УНКВД, в следующем году был назначен начальником Дальстроя и прослужил в этой должности до 1948 года. Так сказать, долгожитель системы. Личность весьма и весьма неординарная, генерал сумел так поставить работу Дальстроя в годы войны, что в 1945 году его удостоили одного из высших полководческих орденов – Кутузова 1 степени, а возглавляемый им трест в феврале 1945-го был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Иван Федорович ругался матом, не чурался рукоприкладства, но зеков расстреливал гораздо меньше, чем один из его предшественников, зловещий Гаранин, и вообще при случае мог сыграть роль «отца-командира». Не был лишен и поползновений к меценатству, впрочем, этим охотно занималась его молодая жена красавица Александра Гридасова.

Умел Иван Федорович и высоких гостей встретить, показать, что называется, товар лицом. Так было во время визита на Колыму вице-президента СИГА Уоллеса, когда в честь высокого гостя в местном театре (в Магадане был театр, который «построил» все тот же Никишов. Так во всяком случае он сам считал) был дан концерт. А когда американская делегация отправилась на прииски, там тоже был устроен «театр». Буквально в одну ночь исчезли сторожевые вышки, в лагерных магазинах появились товары, вохровцы и заключенные обрядились в новенькие робы и так далее. Не обошлось и без прокола, когда в ответ на приветствие вице-президента США «рабочие» лихо гаркнули: «Здравия желаем!» Ух, и погуляли потом генеральские кулаки по скулам несмышленых подчиненных! Любил и умел Никишов свой быт обустраивать. Вдоль всей колымской трассы были построены «дома дирекции», украшенные картинами, бронзой, зеркалами, коврами. В каждом – отличный буфет, повар, завхоз, охрана. Раз в год, не чаще, во время командировок Иван Федорович ночевал в своих резиденциях. Остальные 364 дня заключенные поддерживали в них идеальный порядок.

Старожилы рассказывают, что проезжал как-то генерал мимо детского садика на своем ЗиМе. Увидел детишек, умилился и целый час их на автомобиле катал, потом даже сфотографировался с ними. Прямо Дед Мороз…

А был и такой факт. Пьяный Никишов в театре орет, визжит, слюной брызжет: «Гоните его со сцены в шею! Не хочу слушать гадину! Убью, мать-перемать!» Это он на Козина орал…

В полной и безграничной власти этого сатрапа Вадим Козин находился целых четыре года.

Александра Гридасова

Личность в истории Колымы известная, натура яркая и неординарная. Бывшая надзирательница, потом комсомольский работник, выйдя замуж за начальника Дальстроя, сделала головокружительную карьеру. Про нее рассказывают разное. На выходе из бухты Нагаева есть мыс Чирикова – благословенное место для охоты и рыбалки. Представьте, здесь мне однажды удалось одновременно увидеть медведя и кита! И это в 1987 году, что же здесь было в сороковые! Так вот, смотрителем этих угодий, неофициальным, разумеется, уже не один десяток лет является бич Жора. Живет в утепленной землянке, питается дарами моря и тайги, подрабатывает на перевозе с кораблей на берег охотников и рыбаков, причем такса – исключительно бутылка. Так вот, этот самый Жора пережил многих начальников, но самые страшные воспоминания у него сохранились именно об Александре Романовне:

– Что ты! Генеральша, жуткое дело. В форме ходила, на боку – пистолет. Шлепнуть могла за милую душу! За что? Да просто так! А красивая была.

– Жора, а что, сам Никишов шлепнуть не мог?

– Что ты! Никишов не мог… Гаранин, тот мог! Но он же мужик! А Гридасова – баба! Красивая, а шлепнуть могла запросто. Гад буду, не вру, век свободы не видать!

Писательница Евгения Гинзбург рассказывает о Гридасовой другое. Когда Евгения Семеновна освободилась, то стала хлопотать о вызове в Магадан своего сына, будущего известного писателя Василия Аксенова, тогда подростка, воспитывавшегося у родственников. Естественно, ей было отказано. И тогда от отчаяния Евгения Семеновна решилась на невероятный поступок – силой прорвалась в кабинет всесильной Гридасовой.

♦ Евгения Гинзбург:

Позднее мне стало ясно, чем я рисковала. Ведь королева могла не только миловать, но и казнить. Все зависело от момента, от настроения, от того, что сказало сегодня утром королеве ее заветное зеркальце. Она ль на свете всех милее, всех румяней и белее? Что я выкрикивала сквозь рыдания, какие слова рвались из меня навстречу королевину удивленному взгляду? Точно не помню. Я несомненно была в тот момент, что называется, в состоянии аффекта, но где-то подспудно шла во мне работа сознания. Я именно сознательно отобрала сейчас те слова, которые могли оказать воздействие на любительницу чувствительных кинофильмов, бывшую надзирательницу Шурочку Гридасову. Ее бездумное красивое личико принимало все более растроганное выражение, и наконец нежный голосок прервал меня. Он прозвучал, нет, прожурчал прямо над моей головой:

– Успокойтесь, милая! Ваш мальчик будет с вами.

И пятнадцатилетний Василий Аксенов прибыл в Магадан к матери, и окончил, кстати, вместе с будущим поэтом Сергеем Наровчатовым, первую магаданскую школу. В этой школе есть доска, на которой золотыми буквами высечены имена и фамилии знаменитых выпускников. Была там и фамилия Аксенова. Была до тех пор, пока писатель не был вынужден эмигрировать. Спасла Гридасова от смерти и будущих народных артистов СССР Л. Варпаховского, Г. Жженова, Ю. Кольцова-Розенштрауха, народного художника СССР В. Шухаева и многих, многих других.

Козин попал в Магадан накануне очередной октябрьской годовщины, и Гридасова решила преподнести сюрприз местей ной элите, включив выступление певца в праздничный концерт. Это свое первое выступление в Магадане маэстро помнит.

Первый концерт в Магадане

♦ Вадим Козин:

Встретили меня в Магадане хорошо, машину прислали. В лагере дали возможность помыться с дороги, переодеться, – благо «вольные» вещи оставили, в том числе и концертный костюм, – привести себя в порядок. А потом снова на машину – и в театр! Помню, удивился я очень, что в Магадане есть театр. Он, правда, назывался Домом культуры, но, по сути, был настоящим театром, он и строился как театр. А там уже концерт идет, мне говорят: будете выступать во втором отделении. Выступать так выступать, дело, как говорится, привычное. У меня к тому времени уж и репертуар специально для лагерного начальства сложился. На всех пересылках приходилось петь, вкусы его изучил. Меня только аккомпанемент интересовал, но тут нескольких слов хватило. В оркестре были настоящие профессионалы, могли подыграть и вообще, как мы говорим, сыграть с листа. Ну, вышел я на сцену, такой удивленный ропот по залу прошел, и – тишина. Выдержал я паузу, дли-и-инную, кстати, и запел:

Ночь светла,

Над рекой тихо светит луна,

И блестит серебром голубая волна.

Аплодисменты были бурные, как, впрочем, и везде.

Маэстро скромничает. Надо видеть этот смущенный, потупленный взор! По свидетельству магаданских старожилов, а мне удалось в разное время разговаривать с пятью очевидцами, певца ожидал настоящий триумф, во многом определивший его дальнейшую судьбу. Ведь в зале сидел весь «цвет» Дальстроя.

Все видели, слышали живого Козина, и не так-то просто теперь стало превратить знаменитого певца в лагерную пыль. А попытки были.

Вот пример. Добротное пальто Козина с красивым шалевым воротником так понравилось Гридасовой, что она точно такое же заказала для мужа. И каково же было удивление всесильного Никишова, когда он увидел в толпе заключенных человека в «своем» пальто! Генерал опешил. Козина спасло чудо.

Еще одна такая же история. Праздничные концерты в театре ставил Л. Варпаховский, ученик В. Мейерхольда. Ставил с размахом. На этот раз мероприятие было закрытым, только для верхушки. Поднялся занавес. На сцене рояль и ансамбль буквально утопали в цветах, а посредине моря цветов стоял, облокотясь на рояль, Вадим Козин. Ни дать ни взять антураж для сувенирной открытки! Публика, а ее невзыскательный вкус вполне учел постановщик, поначалу просто остолбенела. Потом – шквал аплодисментов и роковой возглас: «Козину ура!» И тут из ложи прогремел разъяренный голос Никишова: «Кто крикнул “Ура!”? Вы кому кричите “Ура!”, мать вашу?! “Ура!” можно кричать только правительству! Убрать дурака из зала! Судить будем! А ты вон со сцены!» Ну что мог испытывать певец в этот момент? Вадим Алексеевич об этом, естественно, «не помнит».

Они ко мне хорошо относились – и Гридасова, и Никишов, хотя и мало мы с ними общались. Всего несколько раз я перед ними выступал, в узкой, так сказать, компании. Он мрачный такой всегда был, лицо красное, выпить любил, ну и матерился ужасно. Я в лагере всякого наслушался, но от генерала на каждом слове мат слышать – это, знаете. А Александра Романовна, наоборот, была веселая, на «вы» ко мне обращалась, по имени и отчеству.

И на этот раз спасла Гридасова Козина от мужнего гнева, упрятав его на месяц в сангородок. Никишов, как и положено генералу, был строг, но отходчив, разрешил милостиво певцу петь. Да и режим лагерный послевоенный не сравнить, конечно, с 1937–1938 годами. Заключенные артисты, в общем-то, только ночевать были обязаны в зоне.

«Крепостной театр» Гридасовой

Пел Козин в крепостном театре – в прямом смысле этих слов. Гридасова захотела иметь «свой» театр. Строили его заключенные, играли в нем заключенные, но подарил театр Александре Романовне «сам». Тут уж она развернулась! Был брошен клич: артистов, художников, музыкантов от «общих работ» освободить, направить в Магадан! Вот приказ 47 по магаданскому Дому культуры от 17 марта 1945 года: «Имеется в наличии штата ряд вакансий, которые замещаются из числа з/к по состоянию на 1 марта 1945 года в связи с отсутствием вольнонаемного состава. 1. Считать замещенными следующие должности по существующему тарифу: а) административно-художественный персонал. Режиссер-постановщик: з/к Варпаховский Л. В., з/к Никаноров К. А. Артисты: заключенные Демич, Смирнов, Рытьков, Жженов, Ногаев, Воронцова, Мухина, Турышева, Яковлев, Тутва-туллин, Грызлов, Волков, Бибиков, Артамонов, Зискинд, Грязнова, Будак, Пешков. Художник-декоратор: Шухаев, Вегенер…» Впечатляющий документ, не правда ли? Л. Варпаховский, строго говоря, был художественным руководителем агиткультбригады, в которую входил контингент заключенных. Бригада в промывочный сезон (не менее трех месяцев) обслуживала рудники и прииски, все остальное время артисты-зеки работали в театре. Ставились как драматические, так и музыкальные спектакли, но особой популярностью у зрителей пользовались концерты, в которых, как правило, все второе отделение занимал Козин. Любовь публики спасала его. Даже творчество не приносило удовлетворения. Маэстро в этот период почти не писал собственных песен, репертуар его был скуден. Несколько шлягеров да неубиенные советские песни. Козин переживал депрессию, значительный спад творческой активности. Это его состояние, конечно, легко объяснить в наши дни, а каково ему приходилось тогда? Было отчего впасть в отчаяние, было на кого и обидеться, если не возненавидеть. Магаданские ветераны отмечают резкий, неуживчивый характер певца, его капризность, неприятие мнений, не совпадающих с его оценками, подчас далеко не справедливыми.

И еще одна, самая главная драма Козина, глубоко личная. Он почувствовал, что меняется голос. Колымский климат не пощадил артиста. Слава Всевышнему, голос остался. Изменился, но не пропал на семидесятиградусном морозе, не ушел навеки в вечную мерзлоту. Постепенно произошла и адаптация к новым условиям жизни. Могучий творческий потенциал требовал выхода, воплощения. И у певца как бы открывается второе дыхание. К тому же «за хорошую работу и примерное поведение» в сентябре 1950 года заключенный Козин был досрочно освобожден.

Вадим Туманов

♦ Вадим Туманов[19]:

Открывает концерт Вадим Козин. Небольшого роста, в черном костюме, он слегка поклонился залу и цепким взглядом прошелся по рядам. Первые три-четыре ряда, по обыкновению, занимали лагерные начальники, их семьи, а за ними заключенные. Вдоль стен стояли надзиратели, переводя взгляд со сцены на всех нас и с нас на сцену. Уже смолкли приветственные хлопки, а Козин продолжал на виду у всех стоять молча. Представляю, как он, вернувшись в свой лагерь с концерта, выпьет кружку чая и съест пайку хлеба, счастливый, если попадется горбушка.

И тут происходит невероятное. Козин делает шаг вперед, почти к краю сцены, и говорит четко, с паузами между словами:

– Я приехал петь для заключенных. Поэтому прошу лагерное начальство оставить нас одних.

Зал цепенеет, не зная, как к этому отнестись. После короткого замешательства по знаку начальника лагеря офицеры и их семьи, а вслед за ними надзиратели покидают столовую.

– Спасибо, – говорит им вдогонку Козин.

Заключенные пересаживаются, занимают освободившиеся места.

Козин поет русские и цыганские песни, старинные романсы. Слушают молча поглядывают по сторонам, словно не веря, что их оставили с певцом наедине. Многие мелодии знакомы, я думаю, не мне одному. «Мой костер в тумане светит…»

Неужели еще существует где-то этот мир – мост через реку, вечерний туман, потрескивающий на ветру костер? И люди гуляют без конвоя, с кем хотят, и встречаются, расстаются, страдают, любят? Козин поет артистично, слегка помогая себе жестами, и невозможно представить этого свободного духом человека – заключенным. Со сцены улыбается добрый человек, который умеет радовать других и делает это с удовольствием. На меня накатывает приступ тоски и ненависти – к окружающей меня жизни, к властям, к нашей проклятой системе, для которой мы жалкие, униженные твари. Мысль о неизбежном медленном умирании в лагере приводит в отчаяние.

Но вот уже играет оркестр, и я не отрываю глаз от Димки Янкова. Он прекрасен, особенно в минуты, когда солирует на черном кларнете, задрав стриженую голову, и, мне кажется, ищет глазами меня, будто спрашивая, слышу ли я его, понимаю ли, что он хочет сказать своей надрывной мелодией. «Я слышу тебя, Димка!» – молча кричу я ему. Это была моя последняя встреча с бывшим командиром подлодки. Что с ним стало потом, мне до сих пор узнать не удалось.

О концерте Вадима Козина на Перспективном я вспоминал в августе 1999 года, когда по приглашению немецкого телевидения, снимавшего фильм о сталинских лагерях, прилетел в Магадан и уговорил колымских друзей подвезти меня к Школьному переулку, где в доме 1 доживал свои дни Вадим Козин. Освободившись, он остался жить на Колыме, изредка выходил на сцену, но чаще магаданцы видели его на заснеженных улицах, когда в подшитых валенках, неся в авоське бутылку кефира, он брел домой. Вадим Алексеевич жил на маленькую пенсию, никак не напоминая о себе, не желая кого-либо затруднять просьбами. И многие его поклонники, ничего не слышавшие о нем, очень бы удивились, узнав, что он еще долго был жив и умер в девяносто два года, до последних дней продолжая петь для друзей, изредка навещавших его. Мои друзья, бывавшие у Козина в Магадане незадолго до его смерти, удивлялись тому, что Вадим Алексеевич был убежден: в случившемся с ним, с миллионами других, несправедливо винить Сталина. Он вообще избегал разговоров о лагерях, старался о них забыть.

Жизнь между арестами

В 1950 году его освободили досрочно. Родственники уговаривали Вадима Алексеевича уехать на постоянное место жительства в Ленинград, где для него уже была приготовлена отдельная квартира, но он наотрез отказался покидать Магадан, никому ничего не объясняя. По иронии судьбы он стал художественным руководителем Магаданского ансамбля песни и пляски имени Дзержинского.

Потом он снова стал выступать как солист областного музыкально-драматического театра им. Горького. В это время артист выезжал на гастроли на Дальний Восток и в Сибирь, а в 1958 году дал несколько концертов в городах Центральной России и в Сочи[20]. Заезжал и в Москву, где ему предложили выступить в каком-то захолустном Доме культуры. Певец обиделся и отказался, но старые друзья-артисты уговорили Козина, и он дал большой концерт в рабочем клубе, до отказа заполненном поклонниками его таланта. После концерта певца выносили из зала на руках.

♦ Владимир Левиновский[21]:

«Во второй половине 60-х прогорал, как никогда, областной музыкально-драматический театр. С учетом коэффициента зарплаты актеров здесь особенно велики оказались и долги театра государству, они исчислялись в миллионах. На сцене шли «Город на заре», «Интервенция», «Оптимистическая трагедия», бушевали сценические страсти, а зал был почти пуст. И тогда шли в барачный дом. Старик выходил на сцену, садился за рояль, пел «Пара гнедых», и в зале творилось невообразимое… Билеты продавали даже в оркестровую яму. Еще он пел «Нищую» Беранже. Помните, певица, бывшая во славе, «лишилась голоса и зренья» и теперь доживает век в нищете и одиночестве: «При счастье все дружатся с нами, при горе нет тех друзей».

В Магадане еще не было филармонии, певца оформили при театре. Я много сил отдал, чтобы «пробить» выездные сольные концерты Козина.

Гастроли артистов Магаданского драматического театра и филармонии во главе с Козиным. 1950-е годы

Когда я только приехал в Магадан, Вадим Алексеевич ездил в сборных концертах…Сейчас таких певцов, наверное, уже нет – высочайшая к себе требовательность. Самоедство какое-то. Уже готова, кажется, песня – все, а он – «нет», и работает до изнеможения. Даже на репетиции не пел вполголоса. Себя изводит и музыкантов тоже. Программа кончится, он поет на бис столько, сколько просят, сколько сил хватает. И знаете, чтобы он хоть когда-нибудь, хоть раз рядился из-за денег – никогда. Бессребреник. К певцу возвращается молодость. Он исколесил Сибирь, Дальний Восток, выступал на Камчатке, Сахалине, на Курилах, в Приморье, Якутии, на Колыме. Он поет перед оленеводами, рыбаками, строителями, моряками-подводниками. Он пел всюду, пел всем. Голос вырвался на волю. Он (один) вытащил областной театр из долговой ямы. Мне рассказали, как в одном из городов, где выступал Козин, гастролировал прославленный московский театр, чуть не сплошь состоящий из народных артистов. В Москву, в Министерство культуры от театра полетела телеграмма: рядом с нами выступает Козин, отбивает всю публику. Вероятно, это легенда, но из тех, которые очень похожи на правду…

♦ Юрий Яковлев[22]:

В 1958 году Министерство культуры СССР разрешило Козину концертную поездку по российским городам. Побывал он тогда и в Воронеже: это было летом 1958 года, – вспоминает известный воронежский журналист В. Б. Юдин. – Переполненный зал филармонии с нетерпением ожидал начала концерта, причем среди поклонников встречались люди всех возрастов. На сцену с одной стороны вышел невысокий лысеющий мужчина в светлом костюме и белой бабочке – это был Вадим Козин. Тем временем с другой стороны к роялю быстро подошел аккомпаниатор Тернер. Не затягивая разглядывание зрителями самого себя, петь начал сразу, без поклонов и вступительных речей. Уже после первой песни Козин овладел залом всецело. Концерт был долгим. Певец исполнил, наверное, не менее тридцати песен и романсов. Выступление имело оглушительный успех. А спустя пару лет, – продолжал с улыбкой вспоминать Валентин Борисович, – в том же зале во время выступления модного певца нового поколения в одной из коротких пауз с галерки гулко прозвучал мужской голос: «А Козин эту песню пел лучше…»

Пожалуй, гастроли 1958 года были самым ярким и последним по-слелагерным турне маэстро по стране. Воронежская газета «Коммуна» тогда писала: «Воронежцы с интересом слушают талантливого певца В. Козина. В репертуаре артиста его произведения: “Песня о буденновском бойце” (слова Щипачева), “Когда проходит молодость” (слова Фатьянова), “Любушка” (слова Ядова), “Письмо магаданцев в Москву” (слова Нефедова) и другие, а также старинные русские романсы и песни. Большой интерес у слушателей имела “Песня о французском солдате” Ж. Косма, исполненная проникновенно и выразительно».

Коллекционер из Воронежа Юрий Николаевич Яковлев

В шестидесятые годы Козин продолжает писать и исполнять песни магаданского цикла. Участвует в концертах местного масштаба, и большая страна почти на тридцать лет тихо забывает некогда популярнейшую фамилию. До тех пор пока на Центральном телевидении вышла программа А. Караулова «Момент истины», в одной из них тележурналист ведет беседу с одиноким состарившимся певцом в его однокомнатной магаданской квартире, из скудного интерьера которой телезрителям, пожалуй, запомнился лишь стеллаж с книгами, рояль и… валенки. Да, да, валенки, ставшие любимыми тапочками певца до конца дней и которыми он все еще иногда нажимал на педали старого рояля.

Второе осуждение

♦ Михаил Крушинский:

Козина отозвали с гастролей и предъявили ему постановление об аресте. Ограничусь выдержкой из приговора: «Козина Вадима Алексеевича, на основании статьи 19 и 154-а ч. 1 УК РСФСР, подвергнуть лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии сроком на 2 года»[23].

♦ Борис Пискарев[24]:

Передо мной стоял человек средненького росточка, очень чистенько одетый. Пальто демисезонное вычищенное, на голове какая-то шляпа с короткими полями, довольно холеное лицо – не барское, но ухоженное. Манеры интеллигентные: здравствуйте, разрешите… Но без заискивания, он, конечно, понимал, с чем связан его вызов, но ни испуга, ничего такого не было… Ну а дальше – рутинная беседа. Вадим Алексеевич, меня зовут Борис Андреевич… Вы понимаете, зачем я вас пригласил. Прокурор области санкционировал ваш арест. Вот познакомьтесь с постановлением, ну а дальше будем разговаривать. Он ознакомился спокойно, расписался, что ознакомлен. Ну, говорю я после того, как допросил его, – все, Вадим Алексеевич. Постановление должно быть исполнено, то есть вы должны быть препровождены в тюрьму. И он, единственно, сразу сам – с просьбой: Борис Андреевич, ну я очень вас прошу – сделайте так, чтобы меня не вели под конвоем по городу! Я говорю: ну, Вадим Алексеевич, ну неужели вы меня считаете непонимающим человеком! Вон уже автозак под окнами! Я позвонил уже, чтобы подъехали.

А дальше – сцена по-своему комическая. Появляются работники милиции – обычные конвойные. Старшина и милиционер. Я им: вот постановление, подпись прокурора области, печать, вот человек. Ваша забота – доставить его в тюрьму. Исполняйте! И с этого момента моя власть кончается – начинается власть конвойных. Старшина: Встать! Тот, как пингвин, подскочил. И дальше тирада такая, в одно слово: КОЛЮЩИЕРЕЖУЩИЕПРЕДМЕТЫСЫПУЧИЕТЕЛАЖИДКОСТИНАСТОЛ! Одним словом! У арестованного из колюще-режущих ничего не оказалось. Из сыпучих тоже (а имелся в виду, например, табак, который преступник мог бы бросить конвоиру в глаза). Из жидкостей нашелся флакончик каких-то духов и был изъят, конечно. Вот и все. Больше я с ним никогда дела не имел. Дело отдали другому следователю.

В реальности же «опальный Орфей» отсидел 1 год и 7 месяцев и 16 мая 1961 года был освобожден условно-досрочно. После чего продолжал с тем же успехом петь, сочинять стихи и музыку к новым романсам, обеспечивая родному театру выполнение финансовых планов. (Возвращаться «на материк» артист отказался изначально, хотя судимость и связанные с ней ограничения были сняты с него еще в 1955 году.)

Глава 3

Алексей Мазуренко

После освобождения

Старый человек шагает по улице города. Оказывается, возможно и такое – он почти вдвое старше города! Маршруты его самые обыденные – почта, магазин, прачечная и, конечно, – театр, благо последний находится рядом с домом. И вот странность, даже парадокс. Все магаданцы знают, что в их городе живет великий певец, патриарх советской эстрады. Вот он, живой и здоровый, с ним можно поздороваться, и он в ответ улыбнется, даже иногда приподнимет шляпу, и тем не менее – он рядом и как бы поодаль. Ибо он – человек-легенда. Вдруг видишь, как старец, к примеру, выносит, держа на вытянутых руках, бадью с мусором на помойку. Бросаешься помочь и слышишь в ответ отнюдь не ласковое: «Спасибо, я – сам! Сам!!!» Отскакиваешь, как ужаленный, потом вдруг осознаешь, что маэстро не приемлет помощи ни от кого! А шефство над ним пытались брать многие. И друзья, и поклонники, и даже различные организации. Но не тут-то было! Козин принимает только то, что, по его мнению, ему положено по закону – весьма скромную пенсию и незначительную материальную помощь от Союза театральных деятелей. Продавцы, киоскеры, работники почты, прачечной знают знаменитого певца, в магазинах везде пропускают его без очереди, а он довольно сварливо и во всеуслышание вещает: «Да не надо мне никаких льгот! Я и в очереди постою! Вот избавьте народ от очередей, тогда и я без очереди возьму! Да и много ли старику надо? Мне – кусок хлеба и бутылку кефира да кошке кусок рыбы!» И снова кокетничает Вадим Алексеевич, как говорится, «работает на публику». Союз театральных деятелей добился, чтобы певца снабжали через ветеранский магазин. Прямо на дом ему доставляют продовольственные пайки. И если не всегда, то уж к праздникам обязательно. Я об этом пишу специально, чтобы развеять еще одну легенду что якобы Козин чуть ли не умирает от голода. Кстати, я сам был свидетелем, когда начальник областного управления культуры В. Савченко предлагал Вадиму Алексеевичу перебраться в более просторную квартиру, на что певец весьма капризно ответил: «Стар я переезжать! Вот освободите соседнюю квартиру да прорубите дверь в стене, тогда мне и будет попросторнее. А вообще-то помереть мне и здесь места хватит!»

В один из дней рождения Козина управлением культуры ему был подарен отличный костюм. Так ни разу и не надеванный, он висит в шкафу. «Похороните меня в нем!» – безапелляционно заявил Вадим Алексеевич. И продолжает демонстративно ходить в старом свитере, собственноручно заштопанном на локтях. Впрочем, в театре Козин появляется в аккуратно вычищенном и выглаженном коричневом костюме и даже при галстуке.

Этакая бедная, но гордая старость. Чуть напоказ, что, по-моему, вполне простительно артисту. Вот еще штрих, как говорится, «из той же оперы». Гостей Вадим Алексеевич встречает давно отработанной фразой: «Башмаки не снимайте. У меня не синагога, а келья! А может, и камера…» И не поймут гости, то ли шутит хозяин, то ли говорит всерьез.

К властям относится лояльно: «Зла ни на кого не держу, время такое было…» Политически активен. Во всесоюзном референдуме участвовал, голосовал за Союз. Голосовал и за Б. Н. Ельцина. ГКЧП не признал, искренне радовался победе демократических сил. Гордится – о, да еще как! – тем, что ни разу не спел ни одной песни о Сталине, считает, что и репрессирован был именно за это. Но сие – опять же из серии легенд.

Итак, Козин шагает по улицам Магадана. Несколько слов о городе. Лик Магадана неординарен. Разумеется, здесь есть проспекты Ленина и Маркса, есть и площадь Ленина. Как и парк культуры и отдыха. Но не имени Горького, а имени… Генриха Ягоды! Дома на проспекте Ленина построены японскими военнопленными по проекту молодых ленинградских архитекторов. Центр города так и называется – «маленький Ленинград». Есть и кварталы «хрущевок», в одной из которых и проживает мой герой. Новостройки – «улучшенной планировки». Народное название одного из новых микрорайонов – «Яма», и по нему читатель может судить о степени этого «улучшения». Можно ли любить такой город? Старожилы, уже не говоря о коренных магаданцах, считают: можно! Вадим Алексеевич Козин заявляет совершенно однозначно: «У меня два родных города – Ленинград, где я родился, и Магадан, в котором я прожил почти полвека. Я люблю этот город и никуда из него не уеду! Вот сейчас зовут и в Ленинград, и в Москву, и почему-то в Караганду, а я никуда не уеду. Был бы помоложе, съездил бы просто посмотреть, сравнить – ведь в свое время я весь Союз объездил. Но, видать, уж не суждено. Надо здесь доживать… Как сказано в одной из моих песен на слова Петра Нефедова, “ничуть не жалею, не сетую, что второю он родиной стал…” Я эту песню всегда пою совершенно искренне, от всей души. У меня и концерт назывался, как и эта песня, – “Я люблю эту землю”. Это, если хотите, значительная составная часть моего творческого кредо. Вот так-то!»

♦ Николай Вертелецкий[25]:

– Он у меня в машине пел – поверите? Сел, спрашивает, давно ли я в Магадане. Ну, я ответил. «О-о, – говорит, – это уже хороший срок. И я давно». Тут только я узнал его и дал понять, что знаю. Он улыбнулся: «Я раньше знаете как пел! Но не здесь, не здесь…» С таким-то голосом, говорю, что ж не петь!…И тут он запел! Вот здесь, где вы сидите, мы кинотеатр «Горняк» как раз проезжали. О-о!.. Голос чистый, мощный, я думал, машину разорвет.

♦ Анатолий Бабушкин[26]:

Вадим Алексеевич пел, и я старался всюду его записывать. Но меня заставили все записи размагнитить… Был туту нас один дурак… Такие редкие записи уничтожили!… А часть выкрали. Елки-палки, ну? Слов нет. Теперь не вернешь. Знаете, сколько старик дал Магадану, краю! Он столько хороших песен написал о Магадане. Но главное – это запас культуры, это бескорыстие в работе! Ведь знаменитости к нам как относятся – провинция: три ставки заплатите, приеду. И обязательно чтобы за репетиции платили. Приехал к нам недавно знаменитый бас, тоже романсы исполняет, собой любуется. Музыкальный редактор – молоденькая, только-только училище окончила – приходит ко мне: «Может, вы примете запись?» Я говорю: «Нет, сами, без меня». Я что – технарь. Но, правда, опыт, десятки лет здесь до нее все записи принимал. Вышел я перекурить, и тут в коридоре – наши знатные гости. Аккомпаниатор спрашивает у баса: «Как думаешь, долго тут провозимся?» – «Да не-ет, – отвечает, – тяп-ляп, и все. Ты же видел, какой музыкальный редактор». Ах ты, елки-палки, думаю. Так обидно стало. Вошел в аппаратную, говорю: «Я сам принимать буду». И я их три часа гонял.

Певец и кошечка, или Три дня в Магадане

♦ Анисим Гиммерверт:

Уходя, каждая эпоха оставляет нам на память имена выдающихся своих личностей, но эпоха, идущая следом, нередко старается убрать этот «подарок» из нашей памяти. На какое-то время это ей удается, но затем новая эпоха, пришедшая ей на смену, все возвращает на свои места. Так были возвращены нам пришедшие из тридцатых имя и голос выдающегося ленинградского певца. Вместе с песнями, которым позднее мы присвоили звание «ретро». Я бы сказал, в песенном плане звание генеральское, может быть даже маршальское, уж очень красивы эти песни и очень-то знамениты, как и сам певец. А выходил он на сцену в пиджаке, к лацкану которого была приколота бриллиантовая звездочка, врученная ему вместе со званием «Гроссмейстер песни». Учредил его тогда же очень богатый человек то ли из Франции, то ли из Швейцарии. Точно – даже в Интернете не найдете (эта история с появлением звездочки – одна из версий, которых много гуляло по его биографии, слишком щедр он был на фантазии).

Сам же певец – ярчайшая звезда уходящего времени – неоднозначных для СССР тридцатых. Вадим Алексеевич Козин.

Потом он исчез, и в этом ничего удивительного не было. Исчезали тысячи. Тогда уже строился город на берегу студеного моря, его назвали Магадан. И был он для тех, кто, не уйдя из жизни, покинул ее, чудом оставаясь жить дальше.

Вадим Козин с любимой кошкой. Магадан, 1980-е

Козина обнаружили в этом городе благодаря его песням. В Магадане он пел все то, что пел в Ленинграде, Москве, Свердловске. Уже не сверкала на его пиджаке бриллиантовая звездочка, да и пиджак износился, вместо душки-тенора на сцену выходил растолстевший и облысевший человек, уже не душка и уже не тенор – голос потускнел, и все же по-прежнему гремела овация после каждой песни – и не потому, что к нему привыкли магаданские фанаты и обожали певца, как и ранее в Питере. И зал был один и тот же – Музыкально-драматический театр, – а главное, что не менялось и потрясало – его поразительное мастерство, которого не было ни у одного эстрадного певца во всем Советском Союзе ни до Козина, ни после. И никаких тебе новаций.

И все же одна новинка появилась. На пианино на каждом концерте Козин ставил фотографию изящной кошечки в рамке. Нет, не думайте, не женщины, к ним Козин был равнодушен, – обыкновенной серой кошечки с хвостом и ушками на макушке. Концерт кошечка слушала молча, не мяукая. Но бывало и так, что этот портретик Вадим Алексеевич забывал захватить с собой на концерт, и тогда кто-то из его друзей, которые в большом количестве находились в зале, спешно ехал к нему домой, в Школьный переулок, и фотография появлялась на сцене. И только тогда начинался концерт. Ну, что поделаешь – талисман есть талисман, кому же еще охранять Козина от напастей во время его работы, как не самой кошечке. И если бы было позволительно, по залу бегали бы две-три кошки, задрав хвосты, – любимицы Вадима Алексеевича.

Так вот, с кошечки я и начал свой рассказ о моей поездке в Магадан, где я пробыл всего три дня. Однако они были незабываемы. И опять-таки благодаря кошечке. Так что без нее в этой истории, случившейся в Магадане, я в этом рассказе обойтись не могу…

Итак, год 1989-й, первые числа декабря…

Еще несколько минут назад я спокойно сидел за своим рабочим столом в комнате музыкальной редакции телевидения «Останкино» и думал о будущих передачах моего цикла «ретропесни, ретроисполнители». Как вдруг распахнулась дверь и в комнату влетела – нет, не фея, а девушка незнакомая, но по-телевизионному весьма напористая. Увидев на моем столе телефон, эта почти фея бросилась к нему и, уже подняв трубку и сверля меня синими глазами, спросила: может ли она поговорить по телефону. Отказывать я не собирался – жалко, что ли, – но девушка вдруг добавила: «По межгороду».

А это посторонним было запрещено, и я обязан был ей отказать. И все же, не знаю почему, я спросил:

«А в какой город, милая девушка?» «А вы не откажете, если узнаете?» – сказала девушка, стараясь вложить в свой вопрос немного кокетства – «Нет, говорите». – «Звонить я буду в Магадан», – скромно ответила синеглазая. – «Что?! В Магадан! – не поверил я своим ушам. – А вы Козина знаете?» – «Знаю. Мой муж его лечит, он психотерапевт». Тут уж я подскочил на стуле. «Козин, что – того?» И я сделал известный всем знак, покрутив пальцем вокруг виска. «Нет, не того. У Козина бессонница и сумеречное состояние бывает. Это возрастное, муж считает». – «Понимаете, я хочу снять о нем передачу. Давно хочу. Но концов найти не могу. И тут – вы! Потрясающе!» – «Только вы учтите, он всем отказывает. И в съемках, и даже интервью старается не давать. А телевидение вообще не любит (в те времена во все телевизионные щели лезла попса. А. Г.). Но вы поговорите с ним, я вам дам телефон». – «Хорошо! Спасибо! Буду звонить ему прямо сейчас!» – не унимался я, радуясь своей удаче.

Но Козин со мной был в высшей степени любезен, и сразу, к удивлению моему, пригласил прилететь в Магадан. Ругать телевидение он не стал, может быть, потому, что я назвал ему свои передачи, где исполнялись ретропесни. А может быть, потому, что настроение было хорошим, может быть, в завьюженном магаданском небе показался край солнца, и оно вот-вот повиснет над городом, и начнется полярный день.

Так мне думалось в Москве.

– Когда полетите, не забудьте прихватить с собой бутылочку армянского коньяка, – предупредила синеглазая гостья.

А далее все было как обычно: командировочные – дорога – суточные и так далее. Вот только деньги были необычные: на такую командировку их было выдано много, поэтому я летел один, взяв с собой кинопленку, и ничего и никого более. И не забыл об армянском коньяке, именно он был уважаем Вадимом Алексеевичем. Время было безалкогольное, и если «звезда» закапризничает, то ее можно только коньяком привести в чувство. Это лекарство вполне подходило и к Козину, правда, применять его мне не пришлось.

И вот я в Магадане. Бросив в гостинице легкую сумку, я отправился к Козину по адресу, который мне дала моя неожиданная гостья. Сидя в тот вечер у него дома на Школьном, мы договорились с Козиным о съемке на следующий же день и стали готовить «съемочную» одежду. Я заглянул в гардероб, там болтался старенький облезлый костюмчик, конечно, без знаменитой бриллиантовой звездочки, был на нем какой-то флотский значок. Нужна была рубашка, я увидел всего одну и ту с заштопанным воротником, аккуратно сложенную в полупустом ящике гардероба, где пахло чистым бельем, но никакой другой рубашки там не оказалось.

Разговаривали мы за круглым обеденным столом, он был накрыт порванной скатертью с большим коричневым пятном. Я хотел ее заменить хотя бы на съемке, но другой скатерти, как и рубашки, тоже не оказалось. Выхода не было, пришлось порванное место прикрывать – но чем? В ящике гардероба мне попалось цветное полотенце. Этим полотенцем я и закрыл рваное место на скатерти. Впрочем, многие телезрители поняли, что на столе лежит полотенце, о чем с удивлением написали в своих, тем не менее, благодарственных письмах, высоко оценив почин ТВ, воскресившего для многих поклонников Козина их любимого певца.

А из того, что в кадр не попало, была прежде всего дверь в туалет, которая повисла на петле в проеме, и лежащий в туалете словно труба затонувшего парохода – унитаз!

Все это еще бы ничего. Но вот что мне бросилось в глаза сразу же, как только я переступил порог комнаты. На полу возле ног хозяина появилось животное. Кошкой трудно было назвать это выползшее из-под кресла существо, которое не столько шло, сколько перемещалось ползком, подметая своим мохнатым брюшком пол возле кресла. На подставке стояли в ряд четыре чашки, прикрытые блюдечками. Козин позвал «Чуня! Чунечка, иди сюда, поешь», обойдясь без традиционного «кис-кис!». Кошка медленно поползла на полусогнутых лапах к своей кормушке, этому монументальному сооружению. Козин взял Чунечку на руки и стал поочередно открывать каждую чашку, тыча мордочку Чуни в этот кошачий ресторан, но та мордочку отворачивала, глядя равнодушно на кусочки хлеба, размоченного в молоке, да и вообще на все, что ей предлагалось, а затем тяжело даже не спрыгнула с колен Козина, а скатилась и поползла под кресло. «Она тяжело больна, уже ничего не ест, – подумал я. – А если до завтра не дотянет? Какая там съемка? Мне останется только сесть в самолет и убираться отсюда ко всем чертям в Москву несолоно хлебавши. Но посмотрим, что будет завтра».

А на другой день рано утром в моем номере раздался телефонный звонок. Я только мог догадаться, что звонит великий певец-тенор. Вадим Алексеевич говорил с большим надрывом. Говорил о том, что не давало мне уснуть всю ночь. И судя по всему, не даст спать еще сутки – в самолете я вообще не сплю. Предстоит обратный рейс, это явно. Чувствуя, что гостиничный пол уходит из-под ног, я завопил в трубку: «Вадим Алексеевич, не волнуйтесь, я немедленно привезу доктора». Закончив общение с Козиным, я сразу же позвонил на телевидение и попросил немедленно прислать машину, объяснив, в чем дело.

Магадан грозен морозами и снегопадами, и к счастью для меня – оказался невелик. И уже через несколько минут телевизионный газик, крытый брезентом, привез меня в ветеринарную лечебницу. Было раннее утро. В комнате, где трудились спасатели кошек и собак, были женщины в белоснежных халатах, они сидели все вместе за столом и пили чай. Узнав от меня, кто я и зачем пожаловал сюда, одна из них немедленно поднялась, сказав только одно слово: «Едем». В ее руке появился маленький медицинский чемоданчик. И когда мы сели с ней в машину, с тем же профессиональным спокойствием предупредила: «Я знаю эту кошечку – у нее цирроз печени. Спасти ее нельзя».

Тогда и я честно сказал ей: «Не знаю, что будет дальше, но меня интересует то, что должно быть сегодня вечером, – моя съемка Козина. Пусть это будет цинично, вы уж извините меня, но у меня нет иного выхода – прошу Вас сделать так, чтобы сегодня она была жива. А завтра уж как у медицины получится. Понимаете, я летел сюда не для того, чтобы утешать Вадима Алексеевича, а чтобы снимать его». «Хорошо, – сказала уверенно врач-ветеринар. – Я сделаю все, что возможно». В это время машина подъехала к дому, известному всему Магадану. Женщина взяла чемоданчик и вышла из машины, а я остался ждать ее.

Довольно быстро она вернулась и сообщила мне: «Кошке я сделала укол, и она ожила». Козин был счастлив. По ее рассказу, настолько, что схватил свою Чунечку, стал гладить и целовать, прижимая к себе. Я тоже готов был расцеловать не только кошку, но и доктора. Нужно было срочно звонить Козину и получать от него согласие на съемку. Звонок был сделан из лечебницы, и я услышал счастливый голос Козина и его взволнованное сообщение, что Чуня выпила целую чашку молока.

«Так сегодня съемка будет?» – взволнованно спросил я. «Жду!» – утвердительно ответил мне Козин.

И вечером в квартире Вадима Алексеевича Козина состоялась эта съемка. Дорого обошедшаяся телевидению «Останкино» и немало стоившая мне. От счастья я уже не обращал внимания ни на цветное полотенце на столе, ни на висячую дверь в туалете, ни на заштопанную рубашку на великом певце. Козин пел свои любимые песни: «Женщина – особенное море» и «Я ненавижу в людях ложь», рассказывал о своем полуцыганском детстве, о том, как стал известным певцом, об аресте, об освобождении после окончания срока, о любви к Магадану, с которым не будет расставаться.

Во время съемки комната, где она проходила, нагрелась от осветительного прибора, я остановил ее и предложил Козину прилечь. Он согласился, поблагодарил и вдруг сказал мне: «Отдохнуть-то надо, а то у меня что-то с головой неладно». Я испугался:

– Что случилось, Вадим Алексеевич?

– Понимаешь, – сказал он мне, когда снимали, – я вдруг подумал, а где моя звездочка? А потом вспомнил – да ведь ее отобрали при аресте. Бывает же такое!

Что было после моего возвращения в Москву? Ну, во-первых, большое теленачальство приставило к будущей передаче уже набравшую популярность и ставшую «свадебным генералом» Изабеллу Даниловну Юрьеву. И получилась передача «Два портрета на звуковой дорожке: Вадим Козин и Изабелла Юрьева». Передача пользовалась огромным успехом, ее просили повторять еще и еще. И повторяли не раз и не два по разным каналам телевидения, и однажды пленка была порвана прямо в эфире.

Поток прибывших в Магадан гостей к Козину резко увеличился. Еще до моей передачи к Вадиму Алексеевичу приходили в основном артисты, поэты, приезжавшие в Магадан на гастроли. Затем бросились журналисты. Статьи о Козине появлялись в газетах и журналах. Не обошло его вниманием и столичное телевидение. Уговорил сняться прилипший к нему один известный тогда журналист. Козин нехотя согласился. Ему в те годы было уже глубоко за восемьдесят. И вот поставили его у подъезда собственного дома, напялили на голову малахай, а на ноги валенки. И стоял он у подъезда, что-то напевая под нос, приплясывая и хлопая в ладоши, словно выживший из ума старик. Таким «полудурком» он и появился в одной из передач журналиста. Увидев все это, я подумал: уж не напрасно ли несколько лет назад отобрал я Козина у немощной кошечки, чтобы потом следом за мной в Магадан бросились спекулянты его славой и всенародной любовью?

А кошечка Чуня пережила не только мою съемку, но и немало других, которые после моей были в квартире № 9 дома 1 по Школьному переулку в Магадане. Прожила она еще около года.

Ритуал чаепития

В Магадан в последнее время стало меньше приезжать гостей[27]. Местная филармония, лишившись большей части дотации, зарабатывать сама пока не научилась. Гастролеры же заламывают астрономические суммы. Поэтому в Магадане в последние годы и образовался некий культурный вакуум, который и почувствовал Вадим Алексеевич.

Вадим Козин в магаданской квартире. 1980-е

Что же касается одиночества, неблизкие друзья не всегда рискуют побеспокоить старого артиста, да и близкие могут услышать по телефону – а предварительный звонок – непременное условие визита – капризный отказ. Зато уж если ты попал в квартиру номер девять, – ты обласкан, накормлен и напоен. Маэстро очень трогателен в своем гостеприимстве:

– Сейчас будем пить чай, у меня индийский. Хотите кофе? У меня бразильский. У меня и сахар есть, и конфеты шоколадные.

С шоколадными конфетами недавно вышел небольшой конфуз. В Магадане они страшный дефицит, но Вадиму Алексеевичу кто-то где-то достал килограмм. Козин набил конфетами карманы и отправился в театр. Всех, кого встречал, угощал. Все принимали с благодарностью. Но произошла осечка. Маленькая девочка наотрез отказалась брать конфету от «незнакомого дедушки, мама не велела». Козин расстроился до слез, долго ходил за ней, да так и не уговорил. И целую неделю потом вспоминал этот случай с горькой усмешкой: «Всё, не знают Козина в Магадане. Дети боятся у Козина конфетку взять. Пора Козину на Марчекан!» (На Марчекане находится городское кладбище.) Еле-еле отговорили старика помирать.

А в квартире номер девять своим чередом проходит ритуал чаепития. Вскипает наконец капризный чайник, заваривается чай, достаются стаканы и подстаканники, хозяйский – с изображением Большого театра. Обязательно подается чистое полотенце – протирать стаканы. Иногда, впрочем, на столе появляется «коктейль адмирала Макарова» – красивая иностранная бутыль с загадочным корешком внутри и с не менее таинственным содержимым. Рядом с ней выстраиваются стопки и непременные рыбные консервы. «Их даже Мосик кушает, – говорит Вадим Алексеевич, – а мой кот всякую дрянь есть не станет!» Еда для Мосика разогревается тут же, на абажуре настольной лампы, и роскошный черно-белый семилетний зверь с большим удовольствием принимает участие в совместной трапезе. Потихоньку разгорается скромное застолье.

Вот почему я снова и снова звоню Вадиму Алексеевичу. Получив очередное приглашение «на чай», иду в гости. И мы говорим, говорим… о политике! Но обязательно наступает момент, когда хозяин грозно заявляет:

– Всё! Опостылела эта идеология! Давайте послушаем Козина!

И включается магнитофон, и звучат «Снился мне сад», «Прощай, мой табор», «Всегда и везде за тобою», «Смейся, смейся громче всех», «Любушка». Маэстро слушает пригорюнившись! Но вот запись кончилась.

– Ну что? Мог Козин петь? То-то!

И хотя никто не возражает, наоборот, все присутствующие долгом своим считают сказать комплимент, на лице Вадима Алексеевича воинственное выражение. Он готов спорить, отстаивать свое искусство до последней капли крови. Не найдя достойных оппонентов среди гостей, маэстро вдруг «выдает»:

– Меня Екатерина Фурцева, министр культуры, притесняла. А я ей заявил и письмо послал: я, дескать, песни сочиняю и пою их, а вы что делаете?! И в конце письма написал: обязуюсь жить и петь до двухтысячного года, а вы в своем кресле до двухтысячного усидите?! Резковато, конечно, но ведь оказался прав! Я – вот он! Жив, здоров, пою, сочиняю – тьфу-тьфу-тьфу, – а где она? То-то же.

И я ухожу от певца успокоенный, умиротворенный, и мне, честно говоря, наплевать, что в данную минуту решают наши парламентарии.

♦ Эдвин Поляновский[28]:

Мы сидим в его квартире, на четвертом этаже, без лифта. Маленькая, темная квартира петербургского старьевщика. Все пылится, ветшает, рассыпается: старые концертные афиши, на которых певец – молодой, могучий; дореволюционного издания ноты романсов с именами полузабытых авторов; старинные энциклопедические книги по истории цыганских и русских романсов; фотографии Вари Паниной, Анастасии Вяльцевой, Юрия Морфесси, Веры Холодной, отца и матери. Порядок здесь навести невозможно: пианино занимает чуть не полкомнаты. Над пианино – большой тяжелый микрофон еще военных времен, который присоединен к такому же старому магнитофону. Лежат на полке и две американские пластинки с его песнями, старику прислали их года три назад, но он еще не слушал их: нет проигрывателя. А магнитофонные записи, все, что напел он за свою жизнь и что удалось сохранить, – все то невосполнимое, чему завтра не будет цены, все это лежит у него на кухне (в комнате не уместилось) – преет, рассыхается, умирает.

Эдвин Поляновский

Он читает всю центральную прессу, выписывает также молодежные газеты всех республик (по ним следит за современной эстрадой), иногда приобретает что-то из музыкальной литературы. На день, я подсчитал, у него остается в среднем по два рубля – на еду и одежду.

В середине дня мы выходим в магазин, он берет масло, хлеб. «Рубль сорок с вас», – объявляет кассирша. Старик протягивает ей рубль и отдает кошелек: «Возьми сама, я плохо вижу». – «Вот видите, – кассирша показывает монеты, – сорок копеек беру». – «Ишь ты, взяла восемьдесят, а говорит, сорок», – лукаво ворчит старик, все вокруг смеются, кассирша улыбается, он, довольный, отходит. Потом ставит на прилавок бутылки из-под молока, продавщица дает ему рубли, мелочь. «Да отстань ты от меня со своей мелочью», – старый петербургский аристократ отворачивается и идет к выходу.

Его любят здесь все. И за бывший голос, и еще больше – за обаяние и беспомощность.

♦ Вадим Козин:

«Последний раз» – это старинный романс (слышали бы вы, уважаемые читатели, как он произносит это слово! – Э. П.), музыка Прозорова, а не Прозоровского, учтите! Прозоров еще до Прозоровского был. А слова сейчас и не припомню… Вот только: «Последний раз дохнул на клены ветер…»

«Осень» всегда в концертах просят. А судьба ее, можно сказать, трагическая, то есть не песни, а автора слов. Помните, я говорил о Елизавете Белогорской? Она была не только певица, но еще и поэтесса, писала тексты песен. Вот она мне и отдала «Осень». А с Елизаветой Борисовной вот что произошло. Она во время войны стала писать антифашистские тексты. Ей, кстати, большей частью аккомпанировал Борис Иванович Фомин, да и музыку ей часто писал. А она была лучшей подругой Тамары Семеновны Церетели. Так вот, когда немцы стали подходить к Москве, Тамара Семеновна и предложила Елизавете Борисовне: «Лиза, едем ко мне, в Тбилиси!» Доехали они только до Кисловодска. Церетели удалось улететь самолетом. Белогорская поселилась в гостинице, где ожидала телеграммы от подруги. А вместо телеграммы пришла весть, что немцы заняли Минеральные Воды. Елизавета Борисовна решила, что ей, еврейке, при фашистах не жить, наломала спичечных головок, как-то их там настояла и от-ра-ви-лась…

А написал эту песню я в Донецке, тогда Сталине, в 1939-м. Помню, дождь шел, а в зале гостиницы рояль стоял. И мне почему-то вспомнился текст, и пришла в голову мелодия, тем более что и стук дождя помог. «Та-та-та-та-та-та»… Ну, и так далее. Уж не знаю, почему она всем понравилась. И все время просят, и не только на концертах. «Пара гнедых» – это очень старинный романс. Музыка Донаурова, слова Апухтина. Только я «поправил» Апухтина. У него так: «Грек из Одессы и жид из Варшавы…» Я переделал: «Русский, француз, англичанин и немец…» Она же была дама полусвета и, наверное, дороговато стоила! Тут нельзя не вспомнить, что начальников, даже комиссаров тогда хватало и мы были обязаны не только показать, но и спеть буквально каждую вещь. И нотную запись представить. «Пару гнедых» только двоим петь разрешили – Тамаре Церетели и мне. Ей-богу, не вру! Я, наверное, начальников подкупил тем, что сделал упор на паре гнедых тружеников. Ведь у Апухтина это главный образ, и стих-то назван в их честь, вот наша с автором трактовка и удовлетворила начальство. Вот только с записью на пластинку этого романса вышла неувязка. Да если бы только этого! Тогда ведь записывали на одну сторону, и надо было «влезть». Как сейчас помню, пою, а мне из-за стекла машут: «Быстрее, быстрее!» А у меня половина песен – паузы, актерская игра. Так что то, что вы сейчас слушаете, – это Козин наполовину…

Та же самая история с «Нищей», любимой моей вещью. Вспоминаю голодный и холодный Петроград. Под газовым фонарем около Казанского собора стоит женщина «из бывших», вся в черном. «Кому спички?» – спрашивает и протягивает коробки. А голос тихий-тихий, еле слышный. У меня были какие-то деньги, и я протянул ей. «Спички стоят две копейки!» – окрепшим вдруг голосом ответила мне эта гордая женщина и не взяла моих денег. Поэтому я, когда пою, каждый раз вспоминаю глаза той женщины. Наверное, получается неплохо, публике нравится.

Вот знаете романс «Уж гасли в комнатах огни»? Так вот, слова написал великий князь Константин Романов, брат Александра Третьего! Он вообще был страстный меломан, очень любил Чайковского. Есть еще несколько романсов на его слова. Но он никогда не подписывал их, естественно. На старых пластинках стоят инициалы К. Р.

Вот я пою «Не стращай меня грозной судьбой» – это на слова Ахматовой. Так я ничего в тексте не менял, а Вертинский ту же Ахматову в мужчину переделал! У нее: «Я очень спокойна, но только не надо…», а Вертинский поет: «Я очень спокойный…» И – ничего! Если кто-то не знает, что автор – женщина, то и не догадается никогда. А у меня ясно все: ведь мама пела, бабушка пела, я им, естественно, ребенком подражал, подражал Вяльцевой… Ну, и голос уж такой.

А началось все с курьеза! Как-то, в начале тридцатых, я чуть было не опоздал на концерт – прибежал прямо перед выходом на сцену. Едва отдышавшись, выскакиваю из-за кулис и пою песенку «Чудо-чудеса». Видимо, от волнения спел ее не совсем так, как обычно. Но публике понравилось – зал буквально взорвался аплодисментами! Выхожу, а ко мне подбегает Наталия Ивановна Тамара, прекрасная певица, и, смеясь, говорит: «Ну, Вадим, хотела на тебя обидеться, да не могу. Ведь я же эту песню только что спела! И меня публика совсем не так приняла! Так и быть, больше я ее не пою, а ты – пой на здоровье!» А потом с «Газовой косынкой» еще случай был. Эту песню пели Тамара Церетели, Изабелла Юрьева, Екатерина Юровская, но записать ее на пластинку все единодушно решили в моем исполнении. Подчеркиваю – «единодушно», ведь мы тогда все дружили! Вот так и пошло – пел что мог спеть, что получалось. Главное – чтобы публике нравилось и голос позволял.

Хотите, развеселю? Вот у меня целая пачка писем, открыток, смотрите, какой адрес: «Колыма. Вадиму Козину». Или: «Магадан. Вадиму Козину». И доходят! Ну, меня, правда, девочки-почтовички хорошо знают. Спасибо им. Моя благодарность им – новая песня, я ее совсем недавно написал – «Тридцать шесть, четыреста один». Это песня о девушке, военном почтальоне. И никто не знал, как ее зовут, все знали только ее номер. Стихи написала Нина Новосельнова, а я – музыку. Там есть такие слова: «Ждут тебя седые адресаты, старые товарищи мои. Это им под пулями когда-то ты носила весточки любви. Я прошу тебя – откликнись, почта, слышишь, почта! Тридцать шесть, четыреста один!» Эта песенка уже записана на пленку, передадим ее Левашову в передачу «Песня далекая и близкая». Ее передадут по радио – а вдруг почтовичка эта еще жива? Ведь поэтесса с натуры стихи написала…

Есть целый большой цикл «Я люблю эту землю» на слова Петра Петровича Нефедова, мы были с ним хорошо знакомы. Ну, и мои песни есть о моем втором родном городе, ведь я здесь уже почти полвека живу. Они у меня практически все на магнитофон записаны, если же какая не записана, могу и сейчас напеть, а не получится – хотя бы наговорю. А то ведь пропадут! И еще у меня в планах – песенная антология о комсомольцах тридцатых годов. Вы многих песен тогдашних, уверен, не знаете. Например, «Мальчишку шлепнули в Иркутске», «Ответы комсомольца», «Я тебя не ждала сегодня». Очень много, которых вы и не слышали вообще, а я их в свое время пел. У меня в репертуаре этих песен около двадцати, чем не антология? Да и кто их, кроме меня, помнит, а ведь это – наша история…

Вот цикл песен о матери. «Локон матери» написал мой старинный друг Владимир Сидоров, мы с ним еще в Ленинграде дружили. «Песню о матерях» тоже для меня Сидоров написал. Что еще? «Пишите письма матерям!», «Рассказ солдата» – тоже о матери: «Я люблю пережитые были в зимний вечер близким рассказать, далеко в заснеженной Сибири и меня ждала старушка мать». «Письмо матери» Есенина пел. Об этой песне многое можно рассказать. В тридцатые годы на Есенина гонения были. А я как-то в Ростове на концерте исполнил эту вещь, там меня в газете так разругали, что просто ужас! И ко мне на другой день утром пришел молодой человек, худенький, высокого роста. «Вадим Алексеевич, – говорит он, – вы не обращайте внимания, это наши рапповцы “развлекаются”. А вы вот возьмите мои лучшие стихи, сделайте из них песни». Ну, я и взял «Шинель мою походную», «Позабыть я тебя не сумею, разлюбить я тебя не смогу», еще что-то. Это был еще совсем молодой Анатолий Софронов. Песни на слова Софронова я в годы войны пел и даже в кино с ними дебютировал. Меня сам Марк Донской снимал, но я себе не понравился – ни как выгляжу, ни как пою. А вообще-то в архивах «Мосфильма» та пленка, наверное, осталась, вот бы сегодня посмотреть! Но Софронов, конечно, не Есенин!

Мое творчество триедино – текст, музыка, исполнение. Чем привлекает мое внимание текст? Трудно сказать. Это может быть и классическое произведение, и газетная «однодневка». Бывает, что один какой-то образ привлечет внимание. И вот зазвенит в душе некая струна… Бывает, сразу песня рождается, а иногда и по семь вариантов прокрутишь, да и отложишь, – у меня много таких песен. И по нескольку раз к ним возвращаешься, нет-нет да и вспомнишь и постепенно до ума доведешь… А вообще-то с каждой песней по-разному. Я не говорю о классиках. Например, одно время мне Евтушенко нравился, несколько песен на его слова у меня написано. Он об этом знал и, когда приехал в Магадан, зашел ко мне познакомиться. Между прочим, на вашем месте сидел. У него как раз вышла поэма «Непрядва», я ее в то время читал и, как всегда, оценки прочитанному ставил, на полях заметки делал. Ну, и показал автору. А у меня там и «двойки», и «тройки» стояли, и всякие замечания на полях были написаны. Он спросил: «Ну что вы так строги, Вадим Алексеевич?» А я возьми и скажи: «А вы думаете, что вы – Александр Сергеевич Пушкин?!» Он ничего не ответил, но, вижу, аж зубами скрипнул – не привык, видимо, к справедливой критике… А вот с Дементьевым я лично не знаком, но он мне нравится, и на его стихи я с удовольствием песни пишу…

Я любил и люблю песню, которая имеет содержание, а уж потом – музыкальный образ. Я уже говорил про «отложенные» песни.

Вот я выбрал текст, а музыкального решения пока нет, он у меня полежит-полежит, и вдруг у меня появляется какая-то мелодия… А память у меня такая, что все отобранные тексты я до сих пор помню, а мне под девяносто… А пока смогу помнить тексты, буду и песни сочинять!

Так вот, вспоминаю я этот отложенный текст, нахожу его, вы же видите, у меня столько вырезок с текстами – половина, наверное, всей библиотеки. Здесь их тысячи, и я знаю, где какой лежит. Нахожу и начинаю музыку (мелодию) подбирать. Бывает, на фортепиано мелодию подбираю, частенько включаю магнитофон и сразу записываю песню! А вот как это получается, об этом я вам не скажу, потому что и сам не знаю. Получается – и все! Или не получается, такое тоже бывает, и тогда я снова откладываю текст. Но чаще получается! Музыку я тоже изменяю. Иногда нужно изменить и текст, и музыку для лучшего восприятия. Вы меня понимаете? Подогнать, если хотите, текст и музыку «под Козина», понимаете? И здесь не в тщеславии дело! Господи, я же этой славой по горло сыт! И какое там тщеславие?! Я просто хочу, желаю и настаиваю, чтобы люди правильно понимали то, что я пою, то, что я делаю… Вот вам и триединство – текст, музыка и исполнение…

Вы поставьте вашего Леонтьева или ту же Пугачеву на сцену Колонного зала. Да без микрофона! И пусть они под рояль хоть одну песню исполнят! Пусть попробуют!!! Ни черта у них не выйдет! А мы пели! И в Колонном зале, и в Зеленом театре, и в Кремле. И без всяких микрофонов! Потому что голоса были. А если голоса не хватало, как, скажем, у Утесова, Бернеса или у того же Вертинского, так артистизмом брали.

Вот Вертинский. Это великий эстрадный артист. Такого больше не было, нет и не будет!!! Ходят легенды, что мы враждовали, соперничали. Ничего подобного, мы дружили, были на «ты». Он мне не раз говорил: «Да, Вадик, у тебя голос, и я никогда так не спою, как ты. Но ведь и ты никогда не споешь так, как я!» И он был тысячу раз прав! Одни его руки чего стоили, поющие руки. А как он умел с текстом работать! Ведь и Кузмина, и Ахматову переделывал, из женского мужской стих делал. И ничего, авторы не обижались. Даже Ахматова не обижалась, а была она, как сейчас говорят, крутая женщина. (Отмечу в скобках эту милую оговорку: «Как сейчас говорят». Вадим Алексеевич прекрасно знает, как сейчас говорят, но очень любит подчеркнуть, что он – человек из прошлого, этакий «мастодонт». – Э. П.)

Или вот пример – Русланова и Шульженко. Конечно, у Руслановой голос сильнее, мощнее, настоящий большой голос. Но споет она песен десять – и все, публика устала. А Клавдия Ивановна по десять-пятнадцать раз бисировала! Вот что значит истинный артистизм!

Я часто Колонный зал вспоминаю, а как же не вспоминать?! Самым престижным считалось там выступать. Мне один певец, не буду называть его фамилию, жаловался: «До седых волос дожил, сорок лет на сцене, а в Колонный зал так ни разу и не пригласили. Ей-богу, Вадим, плакать хочется!» Вот что такое был Колонный зал! Ну и конечно, правительственные концерты – это была высокая честь, туда буквально единицы допускались. Как-нибудь подробнее расскажу. А сейчас своих аккомпаниаторов хочу вспомнить, они мой успех по праву разделяли. Вот Юзик Скоморовский, это еще в Ленинграде. Помните знаменитый джаз Якова Скоморовского? Так вот, Юзик – его младший брат. А когда я приехал в Москву, мне аккомпанировал Аркадий Покрасс. Покрассов был целый клан. Самуил Покрасс эмигрировал, человек он был состоятельный, купил себе баронское звание и стал фон Покрасс! Вот смеху-то было – еврей стал немецким бароном! Ротшильд, да и только! Были еще Дмитрий и Даниил, Аркадий, разумеется, и Изабелла Покрасс. Все они были изумительно музыкальны, сочиняли музыку, блестяще аккомпанировали.

А с Аркадием вот что произошло. Тогда законы были суровые – опоздал на работу – тут же увольняют, а могли и под суд отдать. И вот Аркаша опоздал. Публика ждет, я давно готов, конферансье был, как сейчас помню, Гаркави. Он велел рабочим бить об пол молотками, чтобы публика думала, что что-то чинят на сцене за закрытым занавесом. Минут десять ждем, тянем время. Вдруг появляется белое такси, лихо разворачивается перед Зеленым театром, и из машины выскакивает как ни в чем не бывало Аркаша со своей девушкой. Администратор ему и говорит: «Марш на сцену, а с завтрашнего дня ты у нас не работаешь!»

Так и уволили Аркадия, а мне нужно на гастроли ехать в Горький. Мне дали Мишу Воловаца из утесовского джаза, причем дали буквально на несколько дней, чтобы не сорвать гастроли. И вот выступаю я в Горьком, а сам все время думаю: «Где же аккомпаниатора раздобыть?» И вот как случается: на ловца и зверь бежит. Утром приходит ко мне в гостиницу молодой человек, рыжеватый, худенький, веснушчатый, остроносенький такой и застенчиво говорит: «Вадим Алексеевич, вы не прослушаете мои вещи? Я вообще-то пианист, но и сочиняю иногда. Сейчас играю в ресторане в джазе». Со мной ездил администратором старичок такой, Михаил Васильевич Басманов, он, кстати, был в свое время администратором у моей тети Насти Вяльцевой. Он и говорит: «Поиграйте, молодой человек, благо вот рояль в номере есть!» Тот заиграл в таком полуджазовом стиле. Я стал подхватывать – я тогда как раз решил джазовые вещи в свой репертуар добавить. Михаил Васильевич шепчет мне на ухо: «Нравится парнишка?» – «Нравится», – отвечаю. Михаил Васильевич спрашивает у пианиста: «А как ваши имя и отчество?» Тот: «Зовите меня просто Додик, меня все так зовут! А вообще-то я Давид Владимирович Ашкенази…» Так я стал работать с выдающимся пианистом современности. Не хвастаясь, скажу: в люди его вывел. Здесь уже, в Магадане, я познакомился с Борисом Евгеньевичем Тернером. Он начал мне аккомпанировать. Как он мечтал записаться со мной на пластинку! Вот в Америке вышла пластинка, мне прислали, и я глазам не поверил: аккомпаниатор – Б. Тернер! Где они нас записали? А Борис Евгеньевич не дожил, так и не услышал себя на пластинке. Эти пиратские записи мне много крови попортили! И как только они ухитрялись?! И кто они вообще, эти пираты? Вот выходят и выходят пластинки в Америке, а откуда они берут записи? Я ведь ни копейки не получаю за это. Уж не говоря о том, что не даю своего согласия. Самое настоящее пиратство!

Борис Евгеньевич умер в Москве, но завещал похоронить себя в Магадане. Жена исполнила его последнюю волю… Мир праху его, аккомпаниатор он был прекрасный и настоящий друг…

Здесь же, в лагере, я познакомился с Энтиным. Его сын теперь знаменитый поэт-песенник, а тогда мальчиком по нарам бегал. Хотя у нас не совсем нары были в камерах, как-нибудь расскажу… А вообще-то кто только не аккомпанировал мне! Пел я и под джаз, и под ансамбль, и под гитару, и под аккордеон, и под скрипку. Нравилось под рояль и скрипку, был тут в Магадане такой скрипач Дзыгар… Был, слово-то какое… Многие, с кем довелось дружить, работать, уже, к сожалению, «сбыли»… Я и Эдди Рознера помню, он здесь тоже сидел.

Откровенно говоря, у меня более двухсот своих песен. Мне бы их на всю жизнь хватило. Да их и гораздо больше могло быть, если бы не приходилось всякой ерундой заниматься. А ерундой приходилось заниматься, приходилось! Вы понимаете? Хоть я и не угодничал, как другие, но все равно старался на рожон не лезть. Вот так и работал, ну да ладно, чего вспоминать, прошедшего не воротишь, а я зла ни на кого не держу. Но последние мои концерты, когда Вадиму Козину аккомпанировал Вадим Козин, вы уж оставьте Вадиму Козину!

♦ Вера Лещенко[29]:

Был май 1959 года. Наша бригада от Москонцерта выступала в магаданском театре, художественным руководителем которого был Вадим Козин. Первый концерт прошел успешно при аншлаге. Мне сказали, что в зале Козин. Я очень хотела с ним познакомиться, но первой подойти, конечно, не решилась бы.

Знала, что он досрочно освободился, что не захотел возвращаться в Москву. И у себя столичных коллег не жаловал. И вдруг наутро через администратора я получаю приглашение посетить Козина у него дома. Он жил рядом с театром. Я приняла приглашение и встретилась с певцом, творчеству которого давно симпатизировала.

Не могу не привести слова Петра Константиновича о Козине. Еще в начале нашего знакомства с Петей я стала допытываться, кто ему нравится из советских певцов.

Первым он назвал Козина. «Репертуар близок. Манера исполнения созвучна. Музыкален. Артистичен». Все это Петр Константинович перечислил. Потом пауза последовала и так раздумчиво, с улыбкой добавил, что Козин умеет петь не надоедая.

В исполнении танго такая загадка – не открываться до конца – должна быть. Козин не форсирует эмоции зрителя.

Честно признаюсь, тогда не поняла, о чем он говорит. Только когда стала работать с Петром Константиновичем на одной сцене, когда появилась возможность слушать записи Козина, я поняла, что это значит. Часто вспоминаю те слова Петра Константиновича. Очень тонко он подметил. Может быть прекрасная песня, голос красивый и артист выкладывается до донышка. Сильно. Талантливо. Но больше тебе нечего ждать от этого исполнителя. Он все выдал. Мечтать не о чем.

Я постаралась Козину передать, что думал о нем Лещенко. Вадим Алексеевич улыбнулся и говорит: «Я всегда старался недодать зрителю. Но откуда было Петру знать об этом? Значит, почувствовал. Жаль, что судьба лишила нас возможности общения».

Когда незадолго до ухода из жизни Козина на его юбилей из Москвы отправился самолет с нашими артистами, только ленивый не рыдал по Козину, который плохо выглядел, даже фото тиражировали по всем СМИ. Я, как глянула, не по себе стало, но увидела хитрый взгляд «бомжа» в одноухой ушанке и поняла – спектакль, хорошо срежиссированный Мастером спектакль. Козин подготовился к показательным выступлениям москвичей и ответил своими не менее показательными: отказался от торжеств, в дом не пригласил, оделся соответственно своему демаршу.

Конечно, нелегко ему было жить. И финансы пели романсы, и здоровье уже было не ах, и он заслужил иного отношения от властей, иного признания. А его сломали и выкинули, по праздникам вспоминали, да он не откликался на подачки. Тогда хорошую отговорку нашли, мол, характер сложный. Мне этого тоже довелось хлебнуть, но никто не задумывается над тем, кто сделал этот характер сложным.

Говорю это, потому что знаю, какой Вадим Алексеевич может быть открытый, хлебосольный, когда рад встрече. В том далеком 59-м Козин встретил меня очень щедро накрытым столом. По-домашнему одет был, но элегантен и красив. Мы с ним долго и о многом говорили. Козин хорошо знал репертуар Петра Константиновича, ему была ближе лирика. Я от Вадима Алексеевича услышала, как его ломали, а когда не согнулся, то и статью нашли. На вопрос, почему после освобождения он не пытается объяснить народу, что его осудили несправедливо, он ответил: «Не хочу. Доказывает виновный, а я не буду».

Не обошлось без музыки. Вадим Алексеевич сел за пианино, пел «Осень», «Прощай, мой табор», «Пару гнедых», «Утро туманное» и, конечно, «Нищую». Я тоже рискнула, смелее стала после его комплиментов о моем выступлении в концерте, села за инструмент.

Начала с «Мамы», потом спела «Синий платочек» и «Любимая», «Черные косы». Даже дуэт у нас сложился.

Козин подписал и подарил мне фотографию свою: «На долгую и добрую память Верочке. Желаю от души всего хорошего. Уважающий Вас. 7.5.59. В память концертов».

Просил писать, мол, поодиночке пропасть можно.

Какое-то время мы переписывались, потом только на поздравительные открытки по праздникам нас хватало да на телефонные звонки. У меня был очень плотный график, да и ему было не проще. Но я часто фантазирую, представляя их встречу с Петром Константиновичем. Мне кажется, я слышу, о чем они говорят, что поют. Сколько таких праздников души могло быть, да не случилось.

Да, грешна, любила и люблю я одного-единственного певца, равных ему, на мой взгляд, нет. Но есть имена исполнителей, слушать которых могу с удовольствием.

Мой Магадан и то, что было…

♦ Анатолий Костырин[30]:

Оставляя подробности своей биографии, скажу лишь: к 35 годам, приобретя три «кормящие» специальности на жизнь, я отправился в Магадан. Оформился электриком в областной типографии; позже окончу энергетический факультет политехнического института и буду работать инженером отдела энергоуправления. Работа в издательско-печатном производстве сыграла самую значительную роль в моей жизни и в моих новых увлечениях (чтение и сбор редких изданий). Умение играть на гармошке еще в юные годы не забылось до дней сегодняшних.

Помню, году в 1990-м в Магаданской филармонии – в концертном зале театра в числе других гармонистов я выступал с Заволокиными – пел «Андрюшу». Когда пришел к Козину, рассказал ему про свое выступление: он, оказывается, видел это по местному телевидению, спросил: «А почему же ты не спел мою песню?» – «Не посмел», – ответил я.

В. Козин, А. Костырин. Магадан, 1984

Однажды, в 1975 году, в только что отпечатанном номере местной газеты прочитал:

«…в филармонии продаются абонементы на концерты Вадима Козина…»

С особой признательностью вспоминаю годы работы в Магаданской областной типографии, где издавалась пресса, печатались газеты, журналы, художественная, научная, тематическая литература; много интересных книг можно было прочитать «на выходе» из-под печатного станка.

Прочитав объявление о концертах Вадима Козина, я поинтересовался у коллег – старожилов Магадана: кто такой Козин. Коллега, – как я понял, почитатель старой эстрады – коротко рассказал, что это певец из плеяды знаменитых Л. Утесова, Л. Руслановой, К. Шульженко, И. Козловского, С. Лемешева и др.; некоторые из них (К. Шульженко, И. Козловский) до последних дней переписывались с Козиным, посылали свои фотографии, обменивались поздравлениями. Сослан в Магадан по каким-то делам после окончания войны. Но не сразу прибыл в пункт назначения по причине прозаической по форме и интригующей по содержанию. Начальство пересыльного лагерного пункта города-порта Ванино не хотело этапировать знаменитого певца дальше в Магадан, всячески задерживали, желая иметь в своем распоряжении артиста высокого уровня. Тогда Магаданское управление лагерей делегировало свою сотрудницу в порт Ванино и, также заинтересованное в пополнении артистического контингента в столице Колымы, на законных основаниях водворило Вадима Козина на назначенное место отбывания срока, а потом, как скажет сам маэстро, «…и ничуть не жалею, не сетую, что второю он (Магадан. – А. К.) родиной сделался в жизни моей…». У коллеги я спросил также, как найти какие-то магнитофонные записи (грампластинки довоенных лет найти в Магадане было по меньшей мере нереально) В. Козина. «Очень просто, – ответил он. – Купи чистую магнитофонную бобину, прийди к нему вечером в гости, предварительно договорившись по телефону, и он в процессе приема гостей (без которых не обходится ни один вечер в квартире Козина) запишет “на память” под свой аккомпанемент несколько песен и романсов».

Анфиса Костырина, Вадим Козин

Подавив в себе робость и сомнения в том, что Знаменитость может не принять так вот просто меня, незнакомого человека, я решился сделать так, как напутствовал меня мой коллега. А произошло это уже в 1981 году, когда и из скудной прессы, и после услышанного певческого голоса Козина по местному радио было получено достаточно информации о певце. «Кто там?» – раздался звонкий голос за дверью после моего нажатия на кнопку звонка. Услышав имя, отчество, открыл дверь невысокий, лысоватый, крепкий старичок, предупредил: «Не разувайтесь – у меня не еврейская синагога». Я, признаться, не знал, что такое «синагога», но всё исполнил так, как предписывал хозяин. В тесной однокомнатной «хрущевке» уже было двое гостей из местных жителей – мужчина и женщина; они то ли покидали совсем Магадан, то ли уезжали в отпуск на «Большую землю», – пришла к маэстро с такой же просьбой, как и я: в качестве северного сувенира записать на магнитофонную ленту несколько музыкальных произведений.

Пока Вадим Алексеевич настраивал аппаратуру – старый большой магнитофон, прилаживая микрофон, я успел окинуть взглядом жилье некогда известного певца и перекинуться несколькими словами с незнакомыми мне гостями. Квартира, конечно, была, по моему разумению, даже по тому времени (в середине 60-х годов предоставлена однокомнатная «хрущевка»), ужасно тесной: в так называемом зале располагались два стола (один – для бесед и угощения гостей), кровать, небольшая мягкая скамеечка, покрытая пледовой материей; на нее хозяин ставил два блюдца для кормления своих тоже постаревших питомцев – кошек Мосика и Чуньки. Книжные полки у стен с трех сторон до самого потолка отнимали изрядную часть пространства комнаты. Полки забиты книгами, журналами, альбомами, связками писем (для писем – покажет после В. А., под кроватью стоял деревянный короб, где хранились связки писем за прошлые – 40-70-е годы).

Анатолий Костырин, Валентина Фролова (бухгалтер Магаданского областного театра), Вадим Козин. 1993

У одной стены пианино, на нем и над ним – книги. Кухня также загромождена до предела, по большей части предметами ближе к творческой деятельности: магнитофонными бобинами с записями и без, полками книг; небольшой холодильник, электрическая плита, подвесной шкаф для кухонной утвари, под шкафом большое количество пустых бутылок из-под молока, кефира. В общем, в кухне можно находиться только одному человеку, скажем, приготовить пищу, но не обедать; для этого нужно пойти в комнату к столу.

Описывая главную комнату (гостевая, она же спальня, в ней же отведено «местожительство» для кошек), я забыл, что она же и «концертный зал», и «студия звукозаписи», поскольку присутствовали все атрибуты, отвечающие требованиям этих названий: пианино, за которым много лет Вадим Алексеевич ублажал своих и приезжих именитых и местных гостей из числа почитателей таланта; три катушечных магнитофона, а в последние три-четыре года жизни и четвертый – кассетный магнитофон был подарен мной как наиболее компактный и удобный при пользовании как для прослушивания, так и для звукозаписи. В этой же комнате рядом с пианино находилась довольно высокая кипа газет в подшивках XIX – начала дореволюционного XX века; не раз напрашивался вопрос: как умудрялся Вадим Козин возить за собой этот «реликт», по сути, из Ленинграда в Москву, а потом уже в качестве ЗК – из Москвы в Магадан? Думаю, что сопровождавшие лагерные начальники все-таки благоволили по сути народному певцу – множество книг в библиотеке В. Козина также было привезено с «материка».

С Мостом и Чунькой

После многих ворчаний по поводу старой аппаратуры Вадим Алексеевич напел благополучно две 150-метровые бобины, одна из которых – с дарственной надписью на коробке бобины для меня и моей матери. Я не верил от счастья своим ушам и глазам: это тот самый певец, песни которого слышал только от матери! – с не совсем правильной мелодией, с далеко не полным текстом. Теперь же, прослушав малую толику песен и романсов в оригинале, понял, почему эти произведения так глубоко западали в души простых людей; такого чудесного голоса я не слышал никогда. Вадим Алексеевич пел для записи так, как будто видел перед собой не микрофон и клавиши пианино, а слушателей большого концертного зала, каждый раз называя авторов музыки и слов исполняемого произведения. Для меня, увидевшего впервые большого артиста в домашней обстановке с присутствием незнакомых людей, восхищало все, что обращало на себя внимание: правильная литературная речь, беззлобная реакция на примитивную подсказку мужчины, как правильнее было бы записывать на магнитофон: «Вы заведите свою студию и записывайте как вам захочется», тут же переключение на своего питомца – Мосика, словно ища поддержки: «Ну что ты, мой золотой, кушанькать хочешь? Сейчас папенька тебя покормит», и уже нам: «Они все понимают. Я с ними разговариваю, как с детьми. Вот вы посмотрите, как он кушает, – как человек». В самом деле, Мосик не подвел хозяина – деловито, аккуратно подцепляя кусочки отваренной рыбы, с блюдечка подносил ко рту и ел. Позже я убедился в том, что животные – кошки составляли часть жизни певца и человека; о них он заботился, кормил, лечил их (вызывал ветврача), очень переживал, когда приходилось оставлять на чье-то попечение во время длительных гастролей по городам и весям большой страны.

Уходя от Вадима Алексеевича в тот знаменательный для меня вечер, поблагодарив за бесценный сувенир, я предложил свою помощь в быту как специалиста-электрика. Предложение с благодарностью было принято, мне было обещано (поскольку я интересовался театром, артистами, а к Козину было настоящее паломничество и местных, и приезжих артистов) приглашать меня по возможности на посиделки. В дальнейшем так и случилось. Я экстренно обзавелся фотоаппаратурой и каждый раз, когда Вадим Алексеевич удостаивал меня чести присутствовать на встречах с «именитыми», фиксировал сюжеты на фотопленку. Оторванный навсегда от своих родственников, друзей, от родного Ленинграда, В. А. Козин, будучи уже пенсионером со стажем, не переставая получать письма отовсюду, в том числе от бывших фронтовиков и тружеников тыла; все они тепло и с благодарностью писали о том, как помогал им выживать голос Козина в песнях воочию, в грампластинках или по радио. Такие письма приходили до самой смерти певца, хотя и реже, потому как время неумолимо все сокращало число как участников эпохи 30-40-х годов, так и ее свидетелей. Мне позволял читать иногда письма своих поклонников Вадим Алексеевич; удивительно то, что уже в недеятельном артисте, в старом человеке они видели того, кто может повлиять на сильных мира сего, чтобы избавить общество от несправедливости, от негативов, от которых стонут простые люди и по сей день.

К сожалению, несмотря на то что Козин, будучи в деятельном возрасте, как и многие артисты его эпохи, вложил немалую лепту и в культурное наследие, и в Победу в войне 1941–1945 годов, выступая перед бойцами фронта, перед тружениками тыла, – картина сегодняшнего дня такова, что кумиры тех людей, которые верили им – кумирам, взывали к ним, боготворили их, – вычеркнуты из памяти народа. На мой взгляд, 80-е – годы так называемой «перестройки» – можно сравнить с хрущевской «оттепелью» для многих артистов: одних «вспомнили» уже посмертно, как без вины виноватых, других, еще живущих, «открыли» вновь. К чести многих поклонников творчества Вадима Козина, в том числе и из влиятельных структур, они смогли добиться аж трех дисков-гигантов музыкальных записей песен романсов в исполнении В. Козина довоенного периода.

Один из самых активных поклонников – Михаил Иванович Мангушев из Ростова-на-Дону – прислал мне в Магадан первую грампластинку, изданную фирмой «Мелодия» в 1985 году, с надписью на конверте: «Дорогие Анатолий Николаевич и Анфиса Егоровна! (жена. – А. К.) Вот та пластинка, за издание которой автор данных строк воевал с Министерством культуры СССР и фирмой «Мелодия» более десяти лет. Наконец эта своеобразная «Китайская стена» преодолена на радость людям. Хочу верить, что она ее доставит и Вам. С наилучшими пожеланиями Ваш М. И. подпись (М. Мангушев). 10.09.1985. г. Ростов-Дон».

Конечно, «войной» Михаил Иванович (ветеран трех реальных войн, полковник в отставке) назвал борьбу за Козина, Петра Лещенко, Изабеллу Юрьеву, Константина Сокольского, Юрия Морфесси и др. чисто символически, но и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы обращения бывших фронтовиков, просто граждан СССР с просьбами выпустить пластинки, присвоить звание, улучшить бытовые условия жизни певца носили массовый характер. «Грешен» был этим и я. Просил не о званиях, но вернуть признание довоенного творческого наследия и издать так называемый магаданский цикл музыкальных произведений певца. Как уже говорилось, благодаря общим инициативам в том числе и работников фирмы «Мелодия», три пластинки, на которых было переиздано 45 песен и ресурсов, напетых в 30-40-е годы. Творчество же магаданского периода жизни Козина осталось лишь в дарственных записях на магнитофонных лентах любителей-коллекционеров и, возможно, какая-то часть в музыкальном архиве Магаданской радиостудии.

В аннотации к третьей пластинке («Мелодия», 1988 год) журналист из Ленинграда Борис Метлицкий по поводу тематики репертуара и исполнительского мастерства Вадима Козина написал: «…проникновенная лирика соседствовала с высокой гражданственностью, добрая ирония – с глубоким драматизмом. Ничто было не чуждо Вадиму Козину, человеку по самой природе своей беспокойному, ищущему. Он постоянно стремился обогатить свой репертуар, каждый раз находя свежие исполнительские краски и интонации». И здесь же журналист приводит слова из письма почитательницы таланта певца: «… Вадим Козин, его творчество, его песни – это наша радость, веселье. С его песнями, с его искусством мы учились, работали, жили, и тем отраднее и приятнее через пятьдесят лет вернуться в счастливые годы».

В своих воспоминаниях я заведомо не стремился давать личные оценки как самой личности Вадима Козина, так и его творчества, об этом немало написано в прессе прошлых лет и в книгах авторов (А. Мазуренко, Ю. Сосудина, В. Карпова, Э. Антипенко, Э.Поляновского), излагавших истину по-доброму, по мере своего восприятия творчества и осведомленности о жизни певца.

Хотелось бы пожелать молодым и еще не ушедшим со сцены артистам «в возрасте» той самой гражданственности в своем творчестве, о которая и делает артиста народным по сути, а не по назначению номенклатурной комиссии.

♦ Александр Нагаев[31]:

В далеком 1965 году я активно занимался боксом. Обычно после тренировок мы всей командой по пятницам ходили в баню париться. Однажды я обратил внимание на одного завсегдатая бани с приятной улыбкой на лице. Он несколько раз подсаживался к нашей команде, расспрашивая о спортивных успехах. Мы охотно рассказывали о своих победах и неудачах на ринге. Однажды в такой непринужденной беседе мужчина меня спросил: «А кроме бокса, чем еще занимаетесь?» Я ответил, что играю на баяне. Подняв удивленно брови, мой собеседник представился: «Певец Козин, может, слышали о таком? Я хочу записать на магнитофон одну песню, но для этого мне не хватает звуков гармоники. Вы не могли бы мне подыграть на баяне?» Я охотно кивнул головой. «Дело в том, – продолжил Козин, – что на Украине хотят выпустить мою пластинку, в которую я хочу включить эту песню». Поняв, о чем идет речь, я объяснил ему, что играю на слух, без нот, на что Козин заметил: «Это хорошо: у вас, молодой человек, природный дар».

В условленный день я с баяном пришел в квартиру Вадима Алексеевича. Встретил он меня радушно, угостил чаем, показал своих кошечек, после чего подробно рассказал о характере и капризах каждой из них. Видно было, что он их очень любил и всячески баловал. Затем показал свою библиотеку, в которой было очень много книг. Некоторые тома он бережно брал с полок, после чего стал подробно рассказывать содержание некоторых исторических романов. Я с интересом слушал, так как любил читать такие книги. В этой же комнате стояло старенькое пианино, на котором был укреплен допотопный железный микрофон. Рядом – два больших бобинных магнитофона. Вокруг пианино стояли пюпитры, на которых были закреплены листы серого картона. Они были изогнуты так, что ребристая поверхность напоминала меха у баяна. Позже я понял их назначение – во время записи картонные листы играли роль звукоизоляции. Все это меня удивило, так как раньше я никогда не видел домашней студии.

Козин внимательно проверил аппаратуру и передвинул пюпитры поближе к пианино. Он был настолько сосредоточен, что в какой-то момент мне показалось, что хозяин квартиры совсем про меня забыл. Наконец он вымолвил:

– Ну вот, кажется, можно и приступать. Берите баян и слушайте песню. Вадим Алексеевич заиграл и запел: «…И в этот день, такой обычный, в России Ленин родился».

Мотив был несложным, поэтому я легко подхватил его на баяне. Когда песня закончилась, Козин повернулся ко мне:

– Ну что ж, неплохо получается. А теперь давайте записывать.

Мы записали первый дубль, прослушали. Вадим Алексеевич предложил мне подвинуться поближе к микрофону. Записали второй дубль. После третьего он сказал, что на сегодня достаточно, теперь он займется прослушиванием записей. Мне же предложил еще раз к нему прийти. Когда запись была завершена, мы прослушали окончательный вариант…

С тех пор пролетело много лет. К большому сожалению, дальнейшая судьба этой записи мне неизвестна.

Спустя некоторое время мне удалось побывать на сольном концерте В. А. Козина, который прошел в переполненном театре имени Горького. Помню, как он стремительной походкой вышел в зал, поставил на рояль свой талисман – фарфоровую кошечку – и поклонился публике. После этого сел за рояль и запел. Пел Козин без микрофона, но в зале его все прекрасно слышали. Невероятный артистизм, яркий голос, своеобразная манера, когда после эмоционального взлета мелодии он вдруг бросал клавиши и в полнейшей тишине зала продолжал не петь, а тихим голосом декламировать одну фразу. В этот момент все чувствовали весь драматизм песни… Каждое исполнение заканчивалась овациями зала, ему преподносили букеты цветов.

К сожалению, судьба больше не сталкивала меня с Козиным. Однажды по телевидению я увидел передачу, в которой Иосиф Кобзон рассказывал о своей поездке в Магадан на юбилей Козина. Я обрадовался тому, что наконец-то снова вспомнили о великом певце. Затем Иосиф Давыдовыч спел его знаменитую «Осень». Пел он ее, конечно, по-своему, но суть в другом – песня Козина снова прозвучала на всю страну. Отдавая дань огромному вкладу великого певца в музыкальное искусство нашей страны, в Москве на площади у концертного зала «Россия» была заложена звезда В. А. Козина.

Анатолий Беляев[32]:

Свернув от драмтеатра в сторону, мы то и дело перепрыгиваем через ямы и канавы перерытых дворов. И вот пятиэтажный блочный дом номер 1 в Школьном переулке, воспетый в одной из песен его знаменитого жителя. Тесная лестница, 4-й этаж. Посредине двери небольшая медная пластина: «В. А. Козин». Нажимаем кнопку новомодного, с переливом, звонка. Но дверь не заперта. Она всегда открыта. Одинокий хозяин рад всем своим многочисленным гостям. «Заходите, заходите», – слышим дружелюбный голос.

Анатолий Беляев

Мы с администратором местной филармонии застали Козина увлеченным игрой в шахматы с молодым человеком в морской форме (он вскоре ушел). На полную катушку включен радиоприемник: «Голос Америки», который в Магадане поймать едва ли не легче, чем Всесоюзное радио, передает последние известия. Хозяин квартиры в шлепанцах, темно-синем тонком свитере, черных помятых джинсах. Острый взгляд голубых глаз, небольшой орлиный нос с резко обведенными ноздрями, крупная голова, седина на висках. Узкая маленькая передняя, где могут вплотную друг к другу стоять только два человека, дополнительно сужена полками от пола до потолка с вырезками из газет и журналами. Полки заслоняют и почти все стены единственной комнаты метров пятнадцати. Слева у двери старенькое пианино «Красный Октябрь» – однако хорошо настроенное, как я потом убедился. Большой довоенный микрофон неуклюже нависает над клавиатурой, в углу – два магнитофона старинной марки «Маг-8». Повсюду фигурки кошечек из картона и фаянса, на перевернутом белом горшочке бюст Пушкина. Высоко в «красном углу» – иконка Скорбящей Божьей Матери. Весь подоконник в несколько ярусов заставлен горшками с цветами и зеленью. Справа – небольшая тахта, в головах – телефон на полке. Здесь же – портрет Достоевского из какого-то журнала. Под стеклом письменного стола множество фотографий.

– На фото в центре, – показывает Козин, – Тамара Церетели. Она была, считаю, лучшей исполнительницей цыганских романсов. Удивительный талант, большой души человек. А вот я – когда был в зените славы. – С фото на меня смотрит молодцеватый мужчина в модной шляпе. Рядом – мать Козина, Варвара Васильевна, из рода цыган Ильинских. – По линии матери мне приходятся родней цыганские семьи Дулькевичей, Маштаковых, Шишкиных, Соколовых, Вяльцевых, – рассказывает Вадим Алексеевич, – а по линии отца – Каширины: те самые нижегородские мещане, что дали миру Максима Горького. Моя родственница, кстати, была замужем за поэтом Демьяном Бедным.

На столе тем временем появляются бутылка сухого вина, чай и кое-какая закуска. Козин продолжает:

– Да, какие певицы были! Тогда умели чтить женщин, ценить и красоту, любить, и они были тоге достойны. А сейчас… Старинные русские песни забыты. Я старался познать истинно народную манеру, изучал песни многих областей, тамошний выговор. – Козин подошел к пианино, спел, словно разминаясь, несколько шутливых куплетов и резко обернулся к нам: – Хотите, я вам спою старинные цыганские романсы? Вам не будет скучно? – Он снова поворачивается к клавиатуре, включает магнитофон и нажимает кнопку записи. После паузы бесстрастным голосом произносит: «Магадан, август 1969 года, посмертный архив». Стало как-то не по себе. Но так хорошо знакомый голос, пусть и в полдыхания, повествующий о потерянной любви, об ушедшей весне, увядших цветах, тут же заставил забыть обо всем…

Чай давно остыл, пришлось его подогревать. На столе появляются варенье, халва и сдобные булочки. Разговор продолжается.

– Как обидно, что вы не приезжаете с концертами «на материк», – говорю я Козину.

– Я никому не нужен, и всё то, что пою, никому не нужно, – вздыхает он и вдруг взрывается: – Такая злость берет, когда слушаю всех этих современных певцов! Какая пошлятина! Жесты, вихляния, а за этим – пустота. Они не понимают, что поют и зачем. Только развращают народ… И вот представляете, приеду я – и будут смотреть на меня, как на ихтиозавра. Мне это не нужно.

Но тут же с удовольствием показывает маленькую программку Ленинградского театрального музея, где значится: такого-то числа – прослушивание записей Вадима Козина.

– Все-таки не совсем забыли… А может, послушаем кое-что из моих старых записей?

Он долго перебирает на полке бобины с пленками и наконец ставит одну из них на магнитофон. «Милая», «Прочь печаль», «Колечки бирюзовые», «Пара гнедых». Яркий, красивый, звонкий тембр, теплое и искреннее пение словно возвращают в далекие десятилетия.

– Вот был же голос, – с горечью и гордостью говорит Козин. Слушая, он шевелит губами, как бы подпевая себе. – Вот так эти песни и надо петь…

Мы снова возвращаемся к чаю, уже окончательно остывшему, и продолжаем беседу. Через некоторое время чувствуем, что хозяин устал.

– На днях порезал большой палец, открывая консервную банку. Вышло, наверное, полстакана крови. До сих пор кружится голова, – объяснил он.

Расставаясь, мы договорились встретиться завтра. Козин обещал переписать для меня несколько своих вещей. На следующий день я явился с портативным магнитофоном, бутылкой водки и какими-то консервами. Козин принял меня так же радушно. Без лишних слов начал возиться с записывающей техникой, даже подвинул для удобства свой тяжеленный «Маг-8». Но, как ни манипулировал проводами, кнопками, рычажками, ничего не получалось. Я сидел расстроенный, и он это заметил.

– Знаете что, – предложил он. – Давайте я напою вам несколько песен на свой магнитофон!

Через несколько минут всё было готово к записи. Вначале почти после каждой песни Козин вскакивал и с беспокойством спрашивал:

– Ну как, пойдет? Нравится? – Постепенно «разогревшись», практически без пауз записал целую сторону пленки!

Открутил назад, стал слушать. Поморщился:

– Это не получилось, – а в удавшихся, с его точки зрения, местах удовлетворенно молчал. – Я только начал распеваться, – признался певец. – Обычно на концертах публика распалялась вместе со мной… Знаете, ведь вначале я записал вам несколько романсов, которые еще никому не пел. Я над ними только работаю… Ну что бы вы хотели послушать еще?

Он отдыхает несколько минут, отпивает немного водки – и снова садится к пианино. Взяв несколько аккордов, и, стремительным пассажем пробежавшись по клавиатуре, вдруг поворачивается ко мне:

– Скажите, почему мои коллеги в телепередачах только открывают рот, а прокручивают свои старые записи? Это же сразу видно – профанация! Лучше и честнее спеть своим сегодняшним голосом, какой он есть. И почему они не переосмысливают с годами свои песни, не мудреют? Я не пою свои вещи так, как в 30-летнем возрасте. – Замолчав и, видимо, погрузись в воспоминания, он неожиданно предлагает прослушать один из самых своих замечательных романсов – «Осень». – Конечно, голос не тот, ну что ж, – как бы извиняется Вадим Алексеевич и, перевернув пленку на вторую сторону, снова включает запись. Он уже распелся, чувствует себя уверенно – и, что удивительно, голос помолодел, вновь обрел особые краски и только ему свойственную теплоту, которая так волновала в былые годы слушателей. Временами казалось, что Козин забыл и обо мне, и о том, что он не во фраке на эстраде, а в шлепанцах у себя дома, что ему внимают только многочисленные кошечки-фигурки да единственный живой поклонник… В коротких паузах торопливо бросает мне, чтобы не потерять темп:

– Вот этого вы тоже не слышали… А эти два романса я посвящаю горячо любимой Тамаре Церетели…

Певца уже не остановить. Кажется, это пение может оборвать только конец пленки или самой жизни…

♦ Эдвин Поляновский:

Хозяин собой не очень занят, больше – кошками, их две, одну когда-то подобрал больную, другую – побитую, обе брошенные. Сейчас крупные, ухоженные, красивые. Точнее, одна кошка – Чуня, а другой кот – Бульдозер. «Мои дети», – говорит старик. Он накрывает им стол рядом с собой, – вместо скатерти стелет на ящик свои старые афиши, – они даже едят по-человечески: из мисок лапами берут в рот. – Ночью Бульдозер меня во сне двумя лапами обнимет, а передними в грудь толкает: места ему, видите ли, мало. Они так привыкли ко мне. Они, наверное, думают, что я тоже кошка.

Когда старику грустно, он, отрешившись, обхватив голову руками, = сидит за столом. Сзади, на крышке пианино, устраивается Бульдозер и тихо трогает лапой плечо старика. Чтобы он очнулся, не грустил.

Когда-то у Бульдозера был прообраз. Где бы ни выступал певец – на фронте или в тылу, перед рабочими или руководителями держав, – он ставил рядом с собой на рояль маленькую резиновую серую кошку. Ни единого концерта не состоялось без этого талисмана. О причуде певца знал весь мир.

♦ Михаил Гулько[33]:

На Колыме нас встречало руководство Магаданской филармонии, и кто-то предложил:

«Хотите навестить Вадима Козина?» Конечно, я хотел увидеть Вадима Алексеевича, этого легендарного мастера эстрады, чьи песни помнил с детских лет. И мы отправились в пятиэтажку, стоявшую в центре города. Он квартировал на последнем этаже. Нам открыл небольшого роста седой пожилой человек в ярко-синей водолазке, обхватывающей горло по самый подбородок. Мне еще подумалось, что он скрывает там какие-то шрамы или след от веревки. Вся комната была завешана плакатами с изображением кошек, а эти «милые» создания бродили по дому целыми стаями. Козин производил впечатление человека довольно строгого, слегка раздражительного. Но позже оттаял. Мы достали принесенное с собой сухое вино, сыр. Вадим Алексеевич предложил послушать что-то из своих новых записей.

Михаил Гулько (слева).

Репетиция ресторанного оркестра. 1960-е

Подошел к магнитофону, достал катушку и, нажав клавишу воспроизведения, вернулся к столу. Вдруг из динамиков послышался его голос: «Прости меня, Господи! Я ухожу от вас, не поминайте лихом…» Козин перепутал ленту и случайно включил запись своей прощальной речи. Наверное, собирался когда-то покончить жизнь самоубийством. Поняв ошибку, хозяин спохватился, быстро выключил аппарат и уселся за пианино.

«Осень, прозрачное утро…» – начал он с места в карьер. Едва зазвучал этот незабываемый голос, мы позабыли об инциденте и начали внимать Вадиму Алексеевичу, а он продолжил домашний концерт и исполнил свои песни: «Весенний вальс», «Магаданский ветерок», «Магаданские бульвары».

Насколько я знаю, в гастрольные поездки по стране ему выезжать запрещалось.

На великого певца власти распространяли некую «черту оседлости». Правда, на Камчатку вместе с труппой Магаданского театра Козин заглядывал.

Позже к нему приезжал Иосиф Кобзон с группой артистов. Кобзон позвал Вадима Алексеевича вернуться, так сказать, на «большую землю», но услышал отказ…

♦ Михаил Шуфутинский[34]:

Мне довелось два раза встретиться с Вадимом Козиным. Первый раз «мэр города» Жора Караулов, – второй мэр, подпольный, – говорит: «К Козину пойдем?» Для нас Козин был огромный авторитет. Ссыльный к тому же. Пришли мы к нему домой. Он жил в плохой двухкомнатной квартирке в «хрущевке», тесная, кошек штук десять там было. Что запомнилось? Стеллажи книг и стеллажи общих тетрадей. Он спросил нас кто мы, откуда. Я ответил, что музыканты из ресторана «Северный». На что он говорит: «Ресторан – это да-аа! Ведь раньше вся эстрада пела в ресторанах, а в филармониях кто выступал? Квартеты, хоры. А мы все в ресторане, самая лучшая работа в ресторанах». У него было пианино, рояль негде было поставить. Козин нам поиграл, но, видимо, к тому моменту он уже был слегка не в себе, потому что спел нам песню о Ленине, «Магаданскую сторонку».

Вадим Козин и Михаил Шуфутинский. Магадан, 1993

Такой патриотический репертуар. А потом я ему говорю: «А что у вас в этих тетрадях?» Я знал, что он собирает некрологи, которые печатают в газетах, и вклеивает их в тетрадки. Так вот, Вадим Алексеевич Козин коллекционировал некрологи. Вторая встреча произошла во время моих гастролей в 1990 году. Конечно, он меня не узнал, ему было много лет, под девяносто, наверное. Он жил в другом доме, но тоже без лифта, на пятом или шестом этаже. Там было две квартиры. В одной из них жила его сестра, которая за ним ухаживала, а вторая, двухкомнатная, была его творческим салоном[35]. В комнате стоял красный рояль, подаренный ему Кобзоном. Мы с ним играли на нем, пели вместе. Жаль, никто не снимал это на пленку…

♦ Борис Носовский[36]:

Июнь 1985 года. В Магадан я приехал на гастроли с театром из Комсомольска-на-Амуре. Из аэропорта в город автобус вез по Колымскому тракту. Я невольно вспомнил все, что знал о Колыме, и о дороге, что построена, как говорили, на костях заключенных, и песню «Запомнил я Ванинский порт». Но никак не мог предположить, что в этом суровом (во всех отношениях) крае я встречу Вадима Алексеевича. Нас познакомили в магаданском отделении театрального общества.

Через несколько дней наших гастролей мы случайно встретились на улице. Поговорили. Не знаю, чем было вызвано такое теплое отношение ко мне, только мы с женой получили приглашение прийти к нему домой в гости. Вот мы и пришли в однокомнатную «хрущевку», в которой последние сорок лет жил один из самых известных эстрадных певцов России. Вадим Алексеевич выглядел очень элегантно: белая рубашка, галстук и, главное, красивый меховой жилет (кажется, из нерпы). На столе было приготовлено роскошное чаепитие. Вадим Алексеевич рассказал, что как раз получил посылку из Москвы от своих поклонниц. Московские сладости, полки с книгами, стеллажи с газетными вырезками, фортепиано, старый проигрыватель, игрушечные кошки и кошечки, кошки на рисунках, фото да еще три кошки, бегающие по дому, с которыми хозяин был так любезен (о кошках он мог говорить долго)… Всё это моментально стало своим, давно знакомым, по-домашнему приветливым и теплым. И, что самое главное, отсутствие какой-либо позы, апломба, деланной простоты и снисходительности величия. Рядом с нами был человек, для которого необходимо было общение с почти незнакомыми людьми. Позже я узнал, что отзывчивость и жажда общения были главными в жизни этой удивительной личности. Мы знакомились с фотографиями тех, кто, будучи в Магадане, навещал В. Козина: Е. Евтушенко, О. Лундстрема, Б. Штоколова, Г. Жженова, С. Юрского, артистов Театра сатиры. Я знал, что каждый человек, приезжавший в Магадан, считал своим долгом и честью встретиться с выдающимся артистом.

Вадим Алексеевич был в хорошем настроении, ему сообщили, что в США вышел большой диск с его песнями. Естественно, от чаепития перешли к музыке. Мы попросили Вадима Алексеевича спеть «Осень». Он сел за фортепиано и спел под собственный аккомпанемент. Я спросил, сочиняет ли он сейчас. Козин ответил утвердительно и спел один из романсов, сочиненных недавно, кажется, на стихи поэта Дементьева. Мне тогда показалось, что есть какое-то несоответствие между стихами и музыкальными интонациями романса, но вслух не сказал. Не потому, что боялся обидеть автора. Я был поражен красотой и тембром голоса Козина. Это завораживало, вызывало такой восторг – словами, пожалуй, совру, это надо слышать и чувствовать. Как будто бы ему еще не исполнилось 80 лет. Козин обладал необычным по красоте голосом, в котором слышались и русская удаль, и щемящая цыганская тоска.

Потом Вадим Алексеевич попросил меня сыграть что-нибудь свое. Не помню, что именно я играл и пел, помню, что по настроению мне хотелось спеть что-то грустное, про любовь и разлуку.

В тот вечер мы много смеялись. Козин рассказал эпизод, благодаря которому он переехал в Москву. Певец со стажем Никифоров, с которым Козин вместе работал в Ленинграде, получал такую же зарплату, как и молодой певец. Недовольный этим фактом, Никифоров потребовал у дирекции повысить ставку, иначе он уволится. Ему повысили ставку. Козин решил последовать примеру коллеги и написал такое же заявление. Его уволили. После этого ничего не оставалось делать, как собрать вещи и уехать в поисках удачи в Москву.

В Москве в ЦПКиО руководителем оркестра работал Аркадий Покрасс, который раньше знал Козина. Он рекомендовал молодого певца с чарующим голосом директору парка. Вадима Алексеевича приняли. На следующий вечер Козин вышел на сцену Зеленого театра. Он исполнил «Калитку» и «Меж высоких хлебов» – красивые русские песни, редко исполнявшиеся в концертах и потому мало знакомые столичной публике. Успех превзошел все ожидания. Вскоре Козин начал петь сольные концерты: без микрофона и усилений техники он исполнял до сорока песен за вечер.

Вадим Алексеевич извинился, набрал по телефону чей-то номер. Дозвонился, попросил кого-то прийти сейчас же к нему с фотоаппаратом, так как у него в гостях удивительно хорошие люди. Без сомнения, мы взаимно понравились друг другу, хотя в оценках и мнениях сходились не во всем (говорят, что Козин не очень жаловал людей, которые не разделяли его взглядов). Пришел симпатичный мужчина лет тридцати пяти, по фамилии, кажется, Костырин. Как мы поняли, он был одним из ближайших друзей Вадима Алексеевича. Он нас фотографировал, за что ему и сегодня большое спасибо, иначе не было бы таких дорогих для нашей семьи снимков. Как-то после спектакля мы провожали чету Костыриных домой. Они указали нам на одно здание:

– Вот здесь, на втором этаже, третье окно от угла, сидел Вадим Алексеевич. Только вы не останавливайтесь, – они почему-то попросили, чтобы мы открыто не проявляли своего любопытства.

В этот вечер Вадим Алексеевич не сетовал на свою судьбу, не обвинял тех, по чьей вине он попал в Маглаг. Больше рассказывал о своих концертах, переполненных залах, курьезных случаях.

Поздно вечером мы уходили от Вадима Алексеевича. А уходить не хотелось. Для наших детишек (они остались в гостинице) Вадим Алексеевич передал сладости и красивый пакет супа с шампиньонами (в Магадане это был редкий деликатес).

Мы договорились о встрече. Вадим Алексеевич записал свои координаты (прямо на ходу) на бумажной салфетке. К сожалению, больше нам не посчастливилось встретиться с Козиным, так как внезапно пришлось уехать с гастролей на несколько дней раньше.

♦ Эдуард Асадов[37]:

В сталинские годы он был репрессирован по идиотскому обвинению и осужден на восемь лет лагерей. Это было в 1944 году. В том самом году, когда у меня было горе: я был ранен в боях за освобождение Севастополя. Я был моложе Вадима Алексеевича на двадцать лет. Мы ни разу с ним не встречались, но многие годы нас связывали очень добрые, дружеские отношения. Моя жена Галя в ту пору мне еще официальной женой не была, но близким человеком – безусловно.

Эдуард Асадов

Так вот, Галина Валентиновна как мастер художественного слова была с гастрольной поездкой в Магадане. И там ей сказали, что Вадим Козин поет несколько песен на мои слова. Ее это заинтересовало, и она посетила Вадима Алексеевича, который встретил ее очень сердечно. Галя сказала ему, что через две недели мне будет сорок лет. Первый юбилей. И Вадим Алексеевич наговорил на пленку для меня очень светлые слова и спел песню, автором которой был сам, на стихотворение «Ее любовь». И вот Галя, придя ко мне в день рождения, предложила поставить пленку на магнитофон. И каково же было мое удивление, когда я услышал все, что сказал мне Козин, и все то, что он спел! Вот так и завязалась у нас дружеская переписка. Когда ему исполнилось семьдесят лет, я послал ему вместе с телеграммой теплые стихи, и он отпечатал их на пригласительном билете по случаю своего юбилея. И прислал мне один такой билетик. А потом он прислал мне целых две кассеты своих песен с веселыми комментариями, а в конце, поздравляя меня с пятидесятилетием, спел веселый цыганский тост. Есть такой тост, когда цыгане приветствуют гостя и предлагают поднос с чаркой вина, а он кладет на него ассигнацию. И вот Вадим Алексеевич лихо и озорно спел мне этот тост, где есть слова:

…Выпьем мы за Эдю, Эдю дорогого,

И пока не выпьем, не нальем другого!..

У меня до сих пор хранится эта пленка. А еще лежит в коридоре, на полке осенняя фуражка из меха нерпы, которую прислал мне Вадим Алексеевич. И хотя прошло уже немало лет, фуражка эта прекрасно сохранилась и я по-прежнему надеваю ее в осенние дни.

У Вадима Алексеевича есть цикл песен на стихи Эдуарда s Асадова. Накануне пятидесятилетия поэта Козин узнал, что тот сильно заболел. И вот маэстро, которому уже тогда было за восемьдесят, записал на кассету все свои асадовские песни и выслал ему. Через некоторое время пришло письмо, где есть такие строки: «Моя жизнь не была усеяна розами, в ней было много страданий, но, поверьте, я плакал редко. А вот Ваш голос, Ваше искусство, Ваш подарок выбил-таки из моих незрячих глаз, а может, и из самой души “скупую мужскую слезу”. Спасибо Вам, Вадим Алексеевич, за песни, за Ваше искусство, за то, что Вы есть! Дай Вам Бог здоровья. Ваш Э. Асадов».

♦ Анатолий Костырин:

Вадим Алексеевич Козин узнал о том, что в Америке выпускается его пластинка, где-то в 1984 году. Тогда его поклонники-моряки, которые часто к нему приходили к нему, привезли небольшую вырезку из эмигрантской газеты. В этой вырезке было написано, что впервые на долгоиграющем диске знаменитый внук Вари Паниной и достойный продолжатель ее традиций в цыганской песне Вадим Козин исполняет свои знаменитые романсы. Он, конечно, встрепенулся и был изумлен, что вот в Советском Союзе, несмотря на все требования, просьбы, обращения многих его поклонников, никак не пробивается ни одна его пластинка, а где-то в Америке их издают и даже пишут об этом газетах. Он загорелся достать эти диски. Но как? К счастью, у него в Германии жила давняя поклонница Алиса Новацкая. Она слышала его девчонкой, еще до войны, когда Козин гастролировал по Украине, а потом, во время оккупации Харькова, была вывезена немцами в Германию и там волею судьбы осталась. В начале 80-х она как-то разузнала, что он живет в Магадане, и к тому времени уже наладила с ним хорошую переписку. Иногда высылала ему какие-то приятные мелочи: чай, сладости, одежду… Именно Алиса нашла возможность приобрести эти пластинки через своих знакомых в Америке и выслала ему.

Через некоторое время приходит ему посылка, а там две пластинки. Он обрадовался очень. Очень. Но о прошлом не забывал. Обрадованный, сразу первую пластинку понес в КГБ спросить, можно ли пользоваться этой пластинкой, чтобы они рассмотрели и дали, значит, разрешение. Чекисты, конечно, особого значения этому не придавали, но из уважения сказали: хорошо-хорошо, Вадим Алексеевич, мы проверим. Он им оставил на неделю, потом вернули ему. Так он несколько раз заходил в магазин «Мелодия». Там был отдельчик в магазине, где можно было записать на кассету какие-то вещи музыкальные или прослушать пластинку, которую хочешь купить. И вот он придет в этот магазин и просит работников проиграть пластинку: «Мне тут что-то прислали, так как у меня нет проигрывателя, я не могу послушать, что тут записано…» Ну, это притворство было всем понятно, тем не менее надо было видеть, как он радовался и слушал свои пластинки на электропроигрывателе.

♦ Рудольф Фукс[38]:

…Мы очень любили песни Вадима Козина, но о его судьбе в 1980 году было толком ничего не известно. Преданной поклонницей таланта певца была и первая хозяйка русской фирмы грамзаписи «Кисмет» Анна Дмитриевна Корниенко. В далеких 40-х годах они напечатали даже пару его дисков на 78 оборотов, куда вмещалось всего несколько композиций. Передавая мне дела компании, она взяла с меня слово: непременно издать диск-гигант Вадима Козина. Обещание я сдержал. Для первой пластинки исходники отыскались с трудом. Удалось найти только старые записи довольно плохого качества, но диск я сделал.

Вадим Козин – обложка пластинки фирмы «Кисмет»

К тому моменту Анна Дмитриевна, тяжелобольная, лежала в госпитале. Никогда не забуду того дня и ее благодарного взгляда в тот момент, когда я протянул ей новенький альбом. Она бережно взяла его и спрятала под подушку. Не могу… Каждый раз это воспоминание вызывает у меня слезы на глазах… До выхода второй пластинки моя благодетельница не дожила… Но мы сделали прекрасный диск, я назвал его «Последний концерт». Оригиналы для выпуска удалось приобрести у одного мужичка, эмигрировавшего в Штаты из Сочи, где он много лет держал студию звукозаписи. В хрущевскую «оттепель» Козина ненадолго отпустили с концертами на «Большую землю», в одну из таких поездок, в 1958 году (по словам обладателя пленки), Вадим Алексеевич и напел под аккомпанемент фоно эту программу. Эта пластинка добралась до «магаданского затворника», и году в 1984-1985-м мне попалась советская «Литературная газета» со статьей Бориса Савченко, посвященной Козину. На фото к материалу Вадим Алексеевич держал в руках новинку, а подпись гласила: «Благодаря этой пластинке обо мне снова вспомнили…» Меня невольно охватила гордость – приятно сознавать, что занят благим делом…

♦ Лиана Слепцова[39]:

Когда я въехала в эту квартиру и увидела на соседней двери табличку: «В. А. Козин», то, говоря попросту, обалдела! Ну, и по-женски, просто по-человечески, решила помочь, скрасить, как говорится, его быт. Но не так-то просто это оказалось! Гордость дьявольская у старика! А песни Козина я помню еще с детства, да и вся юность прошла под его песни, мы под них танцевали, влюблялись. «Осень», «Дружба». И вот у человека с таким голосом оказался такой характер! Ну никакую помощь не приемлет! А ведь сами видите, как живет. Но еще не родился тот мужчина, которого бы женщина не перехитрила, будь он хоть и великий артист!

Я согласна переехать. Единственное мое условие: предоставить равноценную квартиру, а мне предлагают у черта на куличках и без телефона. Я в принципе не против переезда. Но пока все на точке замерзания, я даже ответа на свое заявление не получила. А чего еще от наших властей ждать? Да бог с ними. Пока я здесь живу, хоть Вадим Алексеевич присмотрен.

Он ругается, а я – терплю! Потому что для меня он не только гений песни, но и просто старый, одинокий человек, нуждающийся в заботе. А потом я – не единственная, кто помогает Вадиму Алексеевичу. Редкий вечер у него гостей не бывает. Другое дело, что не у каждого терпения хватает его капризный характер переносить. Мне, может быть, проще потому, что я – одна, мне здесь больше не о ком заботиться. А он ревнивый! В отношении квартиры мне бы вот что хотелось сказать. Она нужна не столько самому Козину, сколько тем людям, для которых небезразлично его творчество. Я уж не знаю, как можно было бы ее назвать, эту квартиру, может быть, клубом Вадима Козина, вот ведь была телепередача о клубе Петра Лещенко в Москве. В этот клуб ходили бы не только магаданцы. Вадим Алексеевич стесняется убожества своего жилища, но многие гости нашего города, и особенно иностранцы, правдами и неправдами все же проникают к нему. Мне, постороннему человеку, перед ними просто стыдно, за державу обидно! Я знаю, многие считают, что он достоин присвоения ему звания «Почетный гражданин города Магадана». Вот и провели бы в городе референдум, люди бы и решили наконец этот вопрос. И сам он хочет стать почетным гражданином Магадана, да это и понятно: мало кто из наших земляков так, как Козин, это звание заслужил.

Встреча Бориса Штоколова и Александра Михайлова с Козиным

Август 1987 года. В Магадане – Всесоюзный фестиваль искусств «Утро Родины». Как говорили местные меломаны, «все музы в гости к нам».

С Борисом Штоколовым. 1981

И вот народный артист СССР Борис Штоколов и народный артист РСФСР руководитель эстрадно-симфонического оркестра Гостелерадио Александр Михайлов выкроили время и навестили Вадима Козина. Я присутствовал при этой встрече. Слово – Борису Штоколову:

– Я четвертый раз в Магадане и всегда захожу к Вадиму Алексеевичу. Поговорить, поприветствовать корифея, спросить у него совета – ведь всем нам у него надо учиться и учиться! А выступления в вашем городе я всегда начинаю с козинской «Осени», она всегда имеет успех. Я долго думал, как спою этот романс. Ведь у меня – бас, а в восприятии публики «Осень» звучит только в теноровом исполнении. Но Вадим Алексеевич мне не только разрешил петь его вещь, но и помог, подсказал, как ее исполнить. Вы слышали реакцию зрителей. А сейчас я готовлю песенку «Я люблю вас так безумно». Вадим Алексеевич, а правда, что эту песню еще ваша мама пела?

– По семейному преданию, не только пела, но и музыку сочинила! – отвечает Козин. – И вообще, если бы отец ей петь не запретил в хоре, она бы далеко пошла. Смотрите, какая она была красивая. – И маэстро снимает со стены старинную фотографию, где запечатлена действительно очень красивая светловолосая женщина. – Одно из самых ярких воспоминаний детства – когда мама брала гитару и начинала петь. Но воля мужа для цыганки закон, к тому же дети пошли. Мама очень многим мне в моем становлении помогла, в выборе репертуара тоже…

– Вадим Алексеевич, а вот вы в прошлый раз меня за «Коробейников» упрекали. Но за что, я не совсем вас понял, – спросил Борис Штоколов.

– Так вы там с текстом напутали! Ведь эти стихи, между прочим, Некрасов сочинил, классик. Я тоже иногда в стихи вмешиваюсь, но я никогда не нарушаю смысла. А вы куплеты переставили, и непонятно, что же там у них произошло. А у них, и в этом смысл стиха и этой песни, произошла любовь! А не только он ей бирюзовый перстенек продал. Понятно?

– Понятно! Вадим Алексеевич, а у меня смешной случай произошел. Вот здесь, во Дворце культуры профсоюзов, я выступал. Объявляют первый номер – «Выхожу один я на дорогу». Поднимается занавес, а на сцене два мужика рояль выкатывают. Ну, публика в хохот. А я разозлился, чуть от выступления не отказался.

– Но это же действительно смешно, Борис Тимофеевич! – Козин утирает слезы. – И как же вышли из этого щекотливого положения?

– А я «Осень» спел!

– Ну и молодец, правильно сделали!

В разговор вступает Александр Михайлов:

– А вот у меня в последнее время что-то маловато веселых ситуаций. «Металл», «андеграунд» заполнили эфир. Лучшие из серьезных молодых композиторов с огромным трудом продираются сквозь засилье всяких низкопробных групп, сквозь кампании зачастую просто бессмысленных экспериментов с додекафонией. Эти эксперименты уже на моей памяти продолжаются полвека и, по моему глубокому убеждению, не ведут никуда. Какое-то всеобщее оболванивание! Просто жутко делается, когда видишь толпу фанатов. Подростки так и спрашивают друг друга: «Ты на ком фанатеешь?» Не музыка, а какой-то музыкальный наркотик!

– Об этом можно и нужно говорить, – заметил хозяин, – но сейчас давайте не будем! У меня сегодня праздник – такие гости! Давайте петь! – И маэстро крутнулся на своей табуреточке к инструменту, воздел руки – и… «Осень»!

Ну где еще услышишь такое – Штоколов поет «Осень», Козин аккомпанирует! У Вадима Алексеевича взыграло ретивое, поучил он-таки петь народного артиста Штоколова. Но и у Бориса Тимофеевича ретивое взыграло. Сдерживая свой могучий бас, он затянул «Очи черные». Козин, естественно, подхватил… И пошло! Этакая певческая дуэль. До трех часов ночи из «кельи» поочередно доносились то могучий густой бас, то нежнейший жемчужный тенор, а иногда, и это было особенно красиво, эти голоса сливались в неповторимом дуэте. Я сам себе завидовал. Но ждал очередного козинского сюрприза, без которого он практически никогда не отпускал гостей. И – дождался! Маэстро хитровато прищурился:

– А вот я вам спою совершенно забытый романс, может быть, даже вы его и не помните.

Ни пурпурный рубин, пи аметист лиловый,

Ни наглой белизной сверкающий алмаз

Не подошли бы так к лучистости суровой

Холодных ваших глаз,

Как этот тонко ограненный,

Хранящий тайну темных руд,

Ничьим огнем не опаленный,

В ничто на свете не влюбленный

Темно-зеленый изумруд.

Надо было видеть, в каком благоговейном молчании слушали артисты вдохновенный голос Вадима Козина. Я просто-напросто ушам своим не поверил! «Изумруд»! Жизнь предлагала «окольцовку» очередного своего непредсказуемого сюжета. Эту песню я слышал лишь однажды, на дне рождения моей будущей жены, в 1965 году. Пела песню мама моей будущей супруги, а на гитаре аккомпанировал ей мой будущий тесть. Оба они были артистами, но артистами драматическими, и исполнение романсов было их хобби, что ли. И вот спустя двадцать три года я снова слушал «Изумруд»! «Келья» содрогнулась от аплодисментов.

– Изумительно, – загудел Штоколов, – Вадим Алексеевич, спишите слова! Разрешите мне «Изумруд» разучить и петь!

– Разрешаю, – милостиво сделал маэстро царский подарок. – Только знайте, что этот романс написал Борис Иванович Фомин для Изабеллы Юрьевой, но она его петь не стала – что-то он ей напоминал. А я с ее разрешения пел иногда, очень редко, он был такой полузапрещенный.

«Списал слова» романса и я, и пока писал, а потом читал и перечитывал, все удивлялся: откуда же такое колдовское впечатление от этих, в общем-то, немудреных строчек? А потом понял – от исполнителей все зависит! Два исполнения в моей памяти – дуэт двух немолодых драматических актеров и соло великого певца. И в том, и в другом исполнении – суть и дух романса: завораживающе-щемящее колдовство человеческих чувств, изначальных и вечных. А когда под утро гости все же собрались уходить, Борис Штоколов на прощание сказал:

– Помните у Достоевского – «Мир спасет красота»? Так вот, Вадим Алексеевич, вы всем своим искусством несете людям именно эту красоту. И низкий вам за это поклон, и слава, и честь! Спасибо вам великое!

♦ Валентина Терская[40]:

Я познакомилась с Вадимом Алексеевичем осенью 1988 года, когда с большой группой артистов приехала на празднование 50-летия Магадана. С большим трудом удалось получить у Козина согласие, чтобы мы посетили его. Я, конечно, скрыла, что журналист, и под «прикрытием» Валентины Толкуновой, Давида Ашкенази и Светланы Моргуновой имела счастливую возможность видеть великого певца и беседовать с ним.

Жил Козин в небольшой однокомнатной квартире недалеко от театра. Сугубо холостяцкое жилье. Тогдашняя пенсия в 120 рублей кричала изо всех углов. И это у человека, имя которого гремело на всю страну, пластинки которого приносили государству миллионные доходы.

Давид Ашкенази, Валентина Толкунова и Вадим Козин.1988

Принял нас Вадим Алексеевич весьма сдержанно. Как сейчас помню, на нем была байковая клетчатая рубашка и стоптанные домашние тапочки. Везде – на стульях, столе, диване – лежали груды нот, писем, газет. А на пианино вальяжно возлежал кот, которого Вадим Алексеевич представил нам как Осю. Холодок визита растопил именно Ося. Я как заядлая кошатница сразу завела разговор не о творчестве, а о кошках и невольно почувствовала, что Вадим Алексеевич был мне за это внутренне признателен. Он с упоением принялся рассказывать о своем друге, его нраве и привычках. Сказал, что давно не ездит с концертами, потому что Осю оставить не с кем. Звучало признание трогательно, и, по-моему, кот это тоже понимал и ценил. Потом незаметно наш разговор перешел на музыку, песни и романсы. Вадим Алексеевич постепенно проникся к нам расположением, присел к инструменту и спел свою знаменитую «Осень… Прозрачное утро». И мы увидели не старого, немощного человека, а томного юношу, влюбленного и тоскующего.

Валя Толкунова говорила потом, что для нее этот визит стал рубежным. «После него, – сказала она, – я по-другому вдруг увидела и почувствовала свои собственные песни… Каждая фраза у него обретает свой особый смысл. Интонации играют чуть ли не главную роль в исполнении. А как он поет в свои 85 лет! Слушаешь и забываешь его годы…»

Действительно, это была незабываемая встреча. Однако осадок от нее был и горьким – от неприглядной бедности великого певца. И от явного безразличия к нему сильных мира сего. И нашего бессилия чем-то помочь ему.

Правда, спустя некоторое время Козину дали и более благоустроенное жилье, и добавку к пенсии.

У Вадима Алексеевича образовался огромный архив. Он рассказывал, что к нему приезжали дельцы из Японии, Америки, предлагали продать им архив за большие деньги. Но певец решительно отказался отдавать документы в чужие руки и на деньги не польстился. Хотел, чтобы все осталось в России.

Где теперь все эти материалы и записи, ноты Вадима Алексеевича? Бог ведает. У нас же остались в памяти его чарующий голос, его песни и романсы «Русые косы», «Дружба» («Когда простым и нежным взором») и, конечно, «Осень», которые до сих пор с удовольствием слушают люди не только старшего поколения, но и молодые.

Иногда так и хочется мысленно сказать: «Простите нас, Вадим Алексеевич, за нашу черствость. Но, ей-богу, это не специально, не нарочно, а просто мы такие, какие есть. Мы кланяемся вам, вашей памяти и благодарим, что вы были на нашей русской земле».

Дни рождения певца

День рождения у Вадима Алексеевича проходит по давно устоявшемуся ритуалу Поклонники собираются в театре, в кабинете ответственного секретаря Магаданского отделения Союза театральных деятелей Лолы Афониной, и накрывают стол. Вадим Алексеевич появляется где-то в полдень. Нарядный, подтянутый, праздничный, но и очень капризный. Так, он почему-то невзлюбил журналистов, и в 1991 году среди гостей были только я и мой коллега Юрий Иванов. У нас была причина обязательно попасть на этот день рождения. Дело в том, что как раз 21 марта на сессии Магаданского горсовета решался вопрос о присвоении Вадиму Алексеевичу Козину звания «Почетный гражданин города Магадана», и мы, естественно, хотели первыми зафиксировать это событие. Поэтому вооружились не только магнитофонами, но и видеокамерой.

– Раньше меня надо было снимать! Я теперь уже старик! И зачем так много цветов, вы что, хоронить меня пришли? Сколько раз говорил: не надо мне цветов, принесете их на могилу!

Но потом неожиданно сменил гнев на милость:

– Ладно, так уж и быть, – снимайте. А я вот вам письмо покажу, специально принес, только сегодня получил.

Письмо действительно было необычное. Даша, пятилетняя поклонница из Ростова-на-Дону, не только написала: «Дядя Козин! Вы очень хорошо поете. Я вас нарисовала. Спойте мне песенку!» – но и цветными карандашами запечатлела у микрофона молодого, жгучего, очень волосатого брюнета. Дашенька, наверное, только так и представляла себе певцов.

– Очень трогательное послание, – прокомментировал письмо Даши Вадим Алексеевич, – а вообще мне сегодня уже десятка три поздравлений пришло. Знаете, – обратился вдруг неожиданно он ко мне и Иванову, – вы тоже сегодня ко мне часиков в пять приходите. Посидим, поговорим, я кое-что вспомню. Вам это будет интересно.

♦ Эдвин Поляновский:

В день семидесятилетия старику в Магадан пришли горячие поздравления от Утесова, Шульженко, Раневской, Товстоногова, Баталова, дочери Шаляпина, дочерей и сына Сергея Есенина.

В этот день певец волновался как никогда. Старик несколько раз бегал то в театр, где предстоял его юбилейный вечер (как аппаратура, где будет микрофон, как стоит рояль, откуда будет свет), то к себе на четвертый этаж (благо его нынешний дом рядом), где лежал отутюженный новый костюм. Наверное, как полвека назад, он собирался выйти из дому, перекинув через руку отполированные брюки. Но когда он перед самым торжеством последний раз прибежал домой – костюма не было. Кто-то выкрал. Он успел привести в порядок старый.

Праздник проходил по заведенному ритуалу. Певца поздравили председатель областного отделения СТД И. Быков, замначальника управления культуры Т. Коркмазов, ответственный секретарь Магаданского отделения Всесоюзного фонда культуры А. Андреев, зам. председателя горсовета В. Печеный. Каждый из них говорил подобающие случаю слова, вручал имениннику почетные грамоты и адреса, не обошлось и без традиционных конвертиков, не лишних для пенсионера. И – море цветов, это в марте-то в Магадане! Вадим Алексеевич заметно подобрел. Ему явно нравилось, что его поздравляют, говорят добрые слова, вручают подарки.

– Спасибо, спасибо, дорогие друзья, – растроганно, но хорошо поставленным голосом бормотал маэстро – он, как всегда, чуть-чуть играл. – А теперь милости просим к нашему скромному столу!

А стол по нынешним меркам не такой уж и скромный. Шампанское и водка, красная рыба и крабы, пироги и торты, шоколадные конфеты, индийский чай и бразильский растворимый кофе. Потом была неофициальная часть дома у певца. Собрались самые близкие друзья Вадима Алексеевича, посидели за праздничным столом. Именинник перелистывал альбомы с фотографиями, письма, рецензии, шутил, вспоминал прошлое.

– А вы знаете, ведь я учился в Петербурге в частной гимназии. У отца был друг – доктор Николай Петрович Шиповальников. Так вот, он содержал частную гимназию. И когда была революция, мы, ученики, бастовали и ходили на площадь ораторов слушать. Очень тогда Керенский был популярен. И знаете, я не согласен с гонениями на политических деятелей прошлого. Вот, скажем, Наполеон. Кто он – злодей или герой? А могила его так устроена, что для того, чтобы взглянуть на его саркофаг, обязательно надо наклониться, а это значит – поклониться праху! Вот это уважение к личности! А что ныне у нас творится? Памятники ломают, жуть! Знаете, я где-то вычитал, что в каждом веке есть свое средневековье. Очень точная мысль. Я-то думал, что свое средневековье в этом веке Россия уже пережила, а сегодня вон что творится. Ну что мы опять о политике?! Я вам сейчас спою «В далекой знойной Аргентине».

Господи! Танго-гиньоль! С ума сойти! Каждому из гостей, наверное, вспомнилось что-то свое, вспомнилось и мне. Послевоенное Подмосковье, станция Расторгуево. Мы – на даче, значит, каникулы. Вечер. Соседи собираются на «пятачок». В те годы быстро знакомились и дети, и взрослые, запросто хаживали друг к другу в гости, одалживаясь мукой, сахаром, керосином, десяткой до получки. А по вечерам – танцы на «пятачке» – так называлось место, где можно было поставить проигрыватель. Вот тут-то и появлялись «ребрышки», среди которых была и «Аргентина».

Чуть загорался свет вечерний,

Она плясала с ним в таверне

Для пьяной и разгульной черни

Дразнящее танго…

Голос маэстро все еще хорош! Великолепна дикция, совершенно владение интонацией. И при этом какая мимика! Козин играет гиньоль, и слушатели устремляются вслед за его божественным голосом. Из Аргентины мы попадаем вместе с Кле и английским сэром в Париж, где коварную изменницу настигает ревнивый Джо и, разумеется, «с дьявольской улыбкой вонзает в сердце Кле кинжал!» Свидетельствую: о Джо и Кле поют не только в далекой знойной Аргентине, но и в далеком вьюжном Магадане. О них поет Вадим Алексеевич Козин. Мы аплодируем, что-то восторженно кричим.

– Не надо, не надо. Сейчас я вам еще одно танго-гиньоль спою, вот уж действительно забытое. Музыку написал старичок один, француз по национальности, но жил он в Петербурге, Поль Марсель. Я во времена нэпа частенько пел это танго.

Слово «танго» маэстро произносит с ударением на «о», с небольшим прононсом. Оно и понятно – песня-то про Марсель! Разворот на табуретке, элегантный поклон, аплодисменты! Маэстро доволен – сюрприз удался! Перед тем как писать эти строки, я заглянул в «Театральную энциклопедию». Цитирую: «Гиньоль – персонаж французского кукольного театра, тип остроумного и циничного ремесленника, появился в XVII веке в Лионе. Второе значение: вид театрального представления, изобилующего различными “злодействами”». Ловлю себя на мысли: где ныне те «ребрышки» с записями козинских гиньолей, что я слушал в начале пятидесятых? И не последняя ли из них звучит сейчас из динамика моего магнитофона? Магаданское радио сделало всё, что в его силах, но технические возможности фирмы «Мелодия» или Дома звукозаписи несопоставимы с нашими.

«Народный», но не заслуженный…

21 марта 1991 года, в день восемьдесят восьмой годовщины со дня рождения Вадима Алексеевича Козина, сессия Магаданского горсовета воздержалась от присвоения артисту звания «Почетный гражданин города Магадана». Газета «Вечерний Магадан», опубликовав результаты поименного голосования, поместила на этой же странице подборку читательских писем и редакционный комментарий: «Всем нам позор, да и только».

Привожу выдержки из писем.

«21 марта с. г. общественность центрального Казахстанского региона с возмущением восприняла беспрецедентное решение сессии Магаданского горсовета о неприсвоении В. А. Козину звания почетного гражданина города Магадана, – пишут молодые литераторы из Караганды. – Казахское литературное объединение “Ашиг” с радостью и надеждой ожидало решения сессии как победу добра и приурочило к этой дате свое решение, избрав В. А. Козина своим почетным президентом, не сомневаясь, что звание почетного гражданина Магадана ему будет присвоено. Решение сессии Магаданского горсовета мы рассматриваем как продолжение репрессий нашего кумира, которое может стать для него роковым. Данному факту бюрократического вандализма нет никаких оправданий».

Письмо из Ростова-на-Дону:

«Печально! И очень печально! Боже! Как мы разучились ценить людей при их жизни. Видимо, при такой обстановке, какая сейчас в стране, мы скоро забудем и собственную мать, которая дала нам жизнь. Или мы ждем того времени, когда этого поистине всенародного артиста, несказанно обогатившего наше эстрадное искусство, не жалея себя и своих сил, многие десятилетия служившего своему народу, не будет с нами? Возможно, тогда мы соберемся вспомнить его и начнем кричать во весь голос: “Ах! Ох! Недоглядели!”, как это, к огромному сожалению, было с В. Высоцким и многими другими выдающимися представителями нашего искусства.

Вадим Алексеевич Козин, живя в Магадане, украсил его, если не сказать больше. Все люди, кому пришлось побывать в вашем городе то ли в гастрольной поездке, то ли по делам службы, считают своим прямым долгом посетить великого Артиста.

Автор данного письма знаком с жизненным и творческим путем Вадима Алексеевича Козина с 1936 года. И я знаю, что в то гнусное время у Вадима Козина были “неприятности”, а у кого, положа руку на сердце, их не было тогда?! Так неужели мы все, честные люди, будем и сегодня казнить человека, артиста, приносящего столько радости людям, за преступления, которых он, может, и не совершал, но за которые сверх всякой меры наказан?! Н. Мангушев».

И, наконец, письмо из Магадана от ветеранов Н. Ивановой, К. Сибирко и других, всего пятнадцать подписей:

«Требуем опубликования результатов поименного голосования в вашей газете! Наверное, многие из депутатов, голосовавших против или воздержавшихся, просто-напросто не знают, кто такой Вадим Козин. На его концерты в Магадане, да и на трассе было не попасть, так набивался в залы народ. Билеты были очень дорогие, потому что сбор с концертов шел на оплату труда горняков, в банках было пусто! Что это – забывчивость или простая некомпетентность нынешних власть предержащих? Да мы просто должны Козину, а в порядочном обществе долги принято возвращать. Кстати, насчет “забывчивости” мы не верим, ведь вспомнили же артисту все плохое, что о нем говорилось».

Я не буду комментировать ни эти письма, ни решение сессии горсовета. Отмечу только два момента. Во-первых, воздержавшихся от голосования и отсутствующих депутатов было больше, чем проголосовавших. И, во-вторых, любопытна одна деталь. Среди тех, кто был «за», – председатель горсовета Л. Мусин и председатель горисполкома Г. Дорофеев, среди голосовавших «против» – тогдашний первый секретарь горкома КПСС В. Вечканов. Что это – следствие «идейного» неприятия творчества Вадима Козина? Почти одновременно с сессией Магаданского горсовета в Москве, в Георгиевском зале Кремля, группе деятелей искусства были вручены награды. В числе других ордена Ленина был удостоен народный артист СССР Георгий Жженов, бывший сокамерник Вадима Козина. Я в то время был в столице, и мне подумалось, что воспоминания Жженова украсили бы повесть о Козине. Но театр имени Моссовета был на гастролях. Я оставил письмо для Жженова, в котором поздравил артиста с высокой наградой и предложил ему поделиться своими воспоминаниями о Магадане тех времен, о крепостном театре, о Козине. Жду ответа до сих пор.

Вот вам прихоть судьбы. Один из бывших сокамерников – народный артист СССР, до сих пор активно работающий в одном из престижных столичных театров; другой – старик, доживающий свой век в убогой «хрущевке» на самом краю света.

Тогда, 21 марта, мы с Юрием Ивановым отсняли уникальный видеоматериал, записали не одну кассету воспоминаний артиста. А предоставили нам всего семь минут эфирного времени в городском видеоканале «TB-Мир» Невероятно! Да был ли хотя бы один человек, так прославивший наш город, «столицу Колымского края», как Вадим Козин? Увы, судьба безжалостна к своим пасынкам.

♦ Петр Деметр[41]:

…Юбилей Козина Москва справляла в основном усилиями Иосифа Давыдовича Кобзона. Узнав, что еще в 70-х во время гастролей в Магадане мы с моей супругой Розой Джелакаевой уже были в гостях у Вадима Алексеевича, Кобзон ввел меня в «штаб» по подготовке юбилея. В самых высоких инстанциях Иосиф Давыдович добился указа о присвоении Вадиму Алексеевичу Козину звания «Народный артист России» (указ о присвоении звания подписан не был. – М. К.), с главой администрации Магадана был решен вопрос об освобождении соседней с козинской квартиры и открытии там «Салона Козина», где Кобзон вместо разбитого козинского пианино поставил великолепный кабинетный рояль, красный! (Инструмент был куплен на средства местного предпринимателя Васильева. – М. К.) Я предложил в список артистов, выезжающих на празднование, включить цыганскую актрису Веру Николаевну Придворову-Ильинскую (жену Святослава Придворова, сына пролетарского поэта Демьяна Бедного). Не вникая в подробности, Иосиф согласился (доверял!), и мы полетели на Колыму.

Иосиф Кобзон в гостях у Вадима Козина. 1993

Город готовился к празднику, как к Первомаю (помните?). Блестел свежевымытый проспект, на стенах пестрели афиши, плакаты, транспаранты. Билеты раскуплены за месяц вперед!.. В «Салоне» собралось, наверное, полгорода, и у каждого в руке фужер с шампанским. Поздравляли!.. «Старик» был уже явно навеселе (90!). «Я тебя знаю – ты цыган, – ухватив меня за рукав, шепнул Козин и протянул фужер. – Мне 29, в смысле, наоборот – 92». (Настоящий цыган, подумал я, как и все цыгане, не знает точно дату своего рождения!) До начала праздничного концерта оставалось менее двух часов. На сцене стояло огромное кресло, преображенное реквизиторами театра в царский трон, на спинку которого был накинут палантин из горностая, на сиденье – лавровый венец, а на заднике – искусно написанный портрет юбиляра в «лавровом венке» и надпись: «Вадим Козин – Орфей Магадана».

Всё было готово к началу, за исключением одного – не было самого юбиляра. Поехал за Козиным сам Кобзон.

– Если ты Кобзон, так иди и пой, – сказал юбиляр. – А меня не тронь! – и, скинув валенки, улегся на диван, причмокивая губами. Видно, шампанское было сладким.

Юбилей проходил без юбиляра! Торжественные речи и поздравления произносились, глядя на «царское кресло», но народ ликовал! Я спел несколько цыганских песен, в том числе и козинские «Бирюзовые колечки», а затем представил коллегу: «То, что она цыганка, видно невооруженным глазом, то, что она замечательная актриса, вы поймете сами, а вот то, что она приходится сестрой Вадиму Алексеевичу Козину (Ильинскому), я вам сообщаю по большому секрету!»

Зал аплодировал стоя, и все цветы, предназначенные Козину, вручали Вере Николаевне Придворовой-Ильинской, с радостью приветствуя сестру прославленного артиста. Праздник удался на славу и оставил в душе чувство глубокой радости – русский народ любит и ценит настоящее искусство и почитает тех, кто служит ему самоотверженно и до конца[42].

♦ Игорь Гоголев[43]:

Имя Козина я узнал задолго до прибытия в сей славный град Магадан. А дело было так. Мне было семь лет. Родители собрались в гости, и отец сказал мне: «Ты тут без нас не скучай, а в случае чего заведи пластинку. Вадима Козина. Только, умоляю, не сядь на нее. Пластинки по нынешним временам дорогие, к тому же хрупкие». Понятно, что как только родители ушли, я тут же проверил хрупкость пластинки, и она, естественно, рассыпалась. А я получил заслуженное наказание по тому самому месту, которым разрушил пластинку… В Магадан я приехал уже молодым специалистом-архитектором, с женой. Я знал от отца (они с матерью в Магадане уже жили и работали три года), что здесь живет Козин и что он еще поет. У меня, скажем прямо, было определенное предубеждение против Козина. И вот вдруг, как в сказке – вдруг! – мой друг, я уж и в рифму заговорил, мне и говорит: «Слушай, сегодня день рождения Вадима Козина, он меня пригласил, пойдем вместе». Я, чуть поколебавшись, согласился. Мы с другом по пути зашли в магазин, купили красивый блокнот с серебряной полоской на обложке, сами (благо архитекторы!) выгравировали дарственную надпись. И явились, предстали, так сказать, «пред очи». Все было прекрасно – и сам маэстро, и публика, в основном артисты театра, и, разумеется, его песни.

А когда Вадиму Алексеевичу исполнилось шестьдесят, с трудом достал билет на его концерт. В театре люди стояли в проходах. Козин был в темном костюме, в бабочке, держал себя почему-то очень строго, даже как-то обиженно, что ли. А может, мне это показалось? Ведь он после концерта мне программку подписал, улыбнувшись при этом. С тех самых пятидесятых я и стал поклонником Козина, почитателем Таланта.

И еще один важный момент. Вадим Козин – патриот Магадана, об этом нельзя забывать. Мы, старожилы, это помним и ценим. Вообще душа болит, когда видишь, как умирает наша культура. Вот уже и наш клуб интеллигенции буквально на ладан дышит. Да и группа эта инициативная – она вроде и есть, а вроде и нет. Поговоришь с человеком, он не против, он – «за»! А дойдет до конкретного дела, – буквально за каждым бегать приходится. Раньше лучше было, ей-богу! Вокруг того же Козина мощная группа интеллигентов собиралась. А сейчас? Многие умерли, другие поразъехались… Кто его сейчас навещает, кто помогает старость коротать? Несколько человек…

И в заключение вот о чем. Я архитектор-градостроитель. Многое в городе и в области построено по моим проектам, да и ныне продолжает строиться. И мне бы очень хотелось, чтобы одна из улиц Магадана носила имя певца Вадима Козина. Я слышал предложение переименовать Школьный переулок, где живет Вадим Алексеевич, в Козинский. Вот этого бы не стоило делать. Понятно, что школы, в честь которой назван переулок, уже не существует, но ведь она была! Историческая школа, построенная по указанию Надежды Константиновны Крупской. В Магадане и так уж много чего переименовали. Так можно далеко зайти, и проспект Маркса, бывший Сталина, переименовать в проспект Ельцина… А вот одну из новых улиц города, а они будут, надо назвать в честь Козина.

♦ Петр Нефедов:

Концерт Вадима Алексеевича в Москве был закрытым и проходил в ныне снесенном здании театра «Современник», что стояло на площади Маяковского. Зал был переполнен, успех исключительный, море цветов, Вадима Алексеевича вынесли из зала на руках поклонники, среди которых были народные артисты СССР А. Райкин, И. Козловский, Л. Утесов. В тот же вечер Вадим Алексеевич позвонил мне по телефону:

«Предлагают несколько концертов в Москве, только залы дают не престижные. Я же сказал – буду петь только в Колонном зале! И более нигде!» Через несколько дней я узнал, что Козин уехал из столицы в Магадан. Что произошло «там, наверху», почему не состоялось возвращение певца в столицу, об этом сегодня вряд ли мы точно узнаем. Я же вспоминаю сотрудничество с великим певцом как один из самых светлых периодов моей жизни. Послевоенный Магадан представлял собой весьма мрачное зрелище. И вдруг – театр, самый настоящий! Красивые, нарядные женщины, мужчины в штатских костюмах! На сцене, во фраке, с бабочкой, конферансье объявляет: «Вадим Козин!» Всего-то два слова, и – буря аплодисментов! Как слушали его люди в той ледяной полупустыне, что представлял собой тогда Магадан. И какие разные люди – от распоследнего зека до начальника Дальстроя.

Я вам уже рассказывал о своей первой встрече с Вадимом Козиным. Так уж случилось, что я надолго связал свою судьбу с Дальним Востоком и, в частности, с Магаданом. После войны редакции газет, особенно в отдаленных районах, просто-напросто обезлюдели. И был клич ЦК к молодым журналистам поехать в эти места. Я работал тогда в «Огоньке», но на Дальний Восток тянуло, ведь я уже к тому времени шесть лет отдал этому краю, даже повоевать здесь пришлось. Пришел я к Суркову, он тогда главным редактором «Огонька» был, посоветоваться. «Правильно решил, Петро, – сказал маститый поэт, – съезди, поработай, пока молодой. А “Огонек” от тебя никуда не уйдет!» Жена тоже была не против. В общем, я оказался в Магадане. Поехал, как и многие, на три года, а они растянулись в целое двадцатилетие! Я знал, что Колыма – край лагерей, край золота, край лютых морозов, а больше ничего не знал – пресса тогда о Дальстрое помалкивала. На мое счастье, в московском представительстве Дальстроя я встретился с Львом Александровичем Шахноровичем, великолепным журналистом, он был тогда главным редактором газеты «Советская Колыма». Он меня окончательно и уговорил, и в июле 1948 года я оказался на колымской земле. Работал завотделом в газете «Советская Колыма», а когда сформировался обком партии, меня туда взяли. Потом я был директором книжного издательства, еще позднее – председателем областного комитета по телевидению и радиовещанию. А когда в Магаданской области образовалась писательская организация, меня выбрали ее ответственным секретарем. Подавляющая часть моего творчества связана с этим краем, и вообще, если говорить положа руку на сердце, всем, что мне в стихотворной области удалось, я обязан этой земле, «в броню ледяную одетой», – это я сам себя цитирую! Знал я, что Вадим Козин «сидит», знал – за что, ведь я к тому времени был уже капитаном госбезопасности. Правда, в запасе, но в Дальстрое меня считали своим. Из рассказанных вами легенд самая близкая к истине – о его поездке в Тегеран и о гибели его родственников. А познакомился я с ним благодаря Льву Моисеевичу Туревскому, он работал тогда завотделом культуры обкома профсоюзов. Мы с ним вместе входили в состав репертуарной комиссии. Вот он мне однажды и говорит: «С вами очень хочет познакомиться Вадим Алексеевич Козин». Заключенных артистов тогда приводили или привозили в театр под конвоем, но конвой дальше дверей не шел. В самом театре они уже как бы вольными были. И вот как-то после очередного заседания комиссии Вадим Алексеевич подходит ко мне и говорит: «Петр Петрович, вы меня извините, но я к вам с большой просьбой. Я знаю, что вы летите в Хабаровск на совещание дальневосточных писателей. Не передадите ли вы письмо одной моей знакомой? Видите, конверт не запечатан – там никакой крамолы, антисоветчины нет, можете прочитать». Я, естественно, читать не стал и передал конверт адресату. А эта женщина оказалась бывшей соседкой Вадима Алексеевича по Ленинграду! После этого незначительного, казалось бы, случая я и познакомился с Козиным, и это наше знакомство потом вылилось в цикл его песен на мои стихи. Причем Вадим Алексеевич, как всегда, устроил сюрприз. Он к тому времени уже освободился, получил комнату и вот как-то пригласил меня к себе в гости. Я ни сном ни духом не ведал, что он работал над моими стихами, и вдруг на меня обрушиваются: «Я люблю эту землю», «Старый дом», «Бульвары Магадана»… Кстати, ведь «Бульвары Магадана» я написал, как говорится, «по поводу». Помните первые гастроли Ива Монтана и его знаменитые «Парижские бульвары»? Так мне почему-то обидно стало за Магадан, я взял и написал «Бульвары Магадана»! Как бы в пику Иву Монтану. У меня там есть такие слова: «А я люблю бульвары Магадана, и, может быть, сильней, чем он свои!» Вот такой у нас был тогда патриотизм, и скажите мне на милость, что в этом плохого?!

Сыграл Козин свои вещи на мои слова и спрашивает: «А не подготовить ли нам с вами концерт или хотя бы отделение из этих песен?» Я, разумеется, согласился и буквально через месяц уже держал в руках афишу. На ней концерт так и называется: «Я люблю эту землю». Вадим Алексеевич с этим концертом всю Россию объездил и в Москве выступал.

Я удивленно перебил моего собеседника:

– А между прочим, Вадим Алексеевич «не помнит» своих послевоенных гастролей в Москву!

– Не хочет помнить, наверное, они для него очень плохо кончились. Я расскажу об этом чуть позднее. А сейчас я хочу сказать вот о чем. Ведь мы, тогдашняя магаданская интеллигенция, прекрасно знали, кто здесь сидит и за что. И мы, а не только меценатка Гридасова, посильно пытались облегчить их участь. Вот вы про артистов пишете, а ведь здесь отбывали наказание и писатели, и поэты. Мы помогали выжить и Алдану-Семенову, и Португалову, и тому же Жигулину, который за что-то на меня сильно обижен. Живем в одном доме в Москве – и не здороваемся, жуть! А разве я виноват, что по другую сторону колючей проволоки оказался?! А скольким молодым талантам мы дали путевку в жизнь в магаданской писательской организации! Так что я «ничуть не жалею, не сетую!» Опять сам себя процитировал.

Так вот, о гастролях Козина. Это уже был 1956 год. Кончилась его ссылка, и ему разрешили поездки по стране. Причем дали ему высшую концертную ставку, такую же, какую он до войны, в самый пик своей славы, имел. Разрешили самому подобрать состав концертной бригады. Он с триумфом вернулся на эстраду, объехал много городов, и наконец ему официально разрешили выступить в Москве. Концерт состоялся в бывшем, сейчас уже, к сожалению, снесенном здании театра «Современник» на площади Маяковского. На концерт собралась вся московская элита. Появление кумира было встречено с восторгом. Среди выносивших певца на руках из зала были Козловский, Райкин, Русланова. Вадим Алексеевич на следующее утро звонил мне в гостиницу – я в отпуске был – и сказал буквально следующее: «Успех потрясающий, сам не ожидал! Предлагают ряд концертов, но почему-то в Доме культуры железнодорожников. А я хочу в Колонном зале! Не хочу в клубе! Я им так и сказал». Я пытался его отговорить: дескать, Колонный зал потом тоже будет, а пока надо соглашаться и на Дом культуры железнодорожников, но он заупрямился, уперся – и ни в какую. Уверен, что Козин и с чиновниками от культуры, от которых его дальнейшая судьба зависела, разговаривал в таком же тоне. Колонного зала ему, разумеется, не дали, и обиженный певец отправился обратно в Магадан.

Я же, как вам говорил, находился в отпуске, а он, сами знаете, у нас длинный, поэтому в Магадан попал где-то через полгода. Зашел в обком отметиться и в кабинете первого секретаря Павла Яковлевича Афанасьева услышал «сенсацию»: триумф Козина неожиданно завершился арестом артиста в номере хабаровской гостиницы. Статья, предъявленная артисту, носит порядковый номер 121-й – гомосексуализм. Павел Яковлевич спросил, как сейчас помню, у находившегося в кабинете прокурора области Федора Лукича Кравцова: «Федор, а вы не ошиблись?» – «Павел Яковлевич, – ответил прокурор, – уж если мы взяли, то мы уж докажем, что не ошиблись!» Я никогда не забуду эту фразу.

Доказали, разумеется. Но как-то так получилось, что на этот раз Козин практически не сидел. Работал учетчиком на стройке, потом мы его библиотекарем устроили. А библиотека в то время в театре находилась, так что он вроде при театре состоял. Хотя выступать ему, конечно, не разрешали, да он, насколько помню, и не жаждал этого особенно. Я тогда директором издательства работал и часто при встречах советовал ему писать воспоминания. Иван Дмитриевич Гарающенко, завсектором печати обкома партии, даже хотел над ним шефство взять, но Вадим Алексеевич категорически отказался. Я ему говорил: «У вас в руках материал, которому цены нет, ни один фантаст ничего подобного не придумает и не сочинит!» Помню, Козин показывал мне телеграммы и письма от Качалова, Козловского, Лемешева, Церетели, Шульженко, сотни документов – куда они сейчас делись?.. Но певец был убит этим вторым сроком, его ничто не интересовало, состояние было близко к клинически депрессивному. Он года три-четыре не выступал вообще, ни одной песни за это время не сочинил. Друзья считали, что то, что с ним произошло, скорее несчастье. Многие понимали, что Вадим Козин – русский самородок в самом высоком и благородном смысле этих слов. Его знаменитые песни сегодня все слушают – и мы, старики, и вы, люди среднего поколения, и подростки, и внучки мои маленькие. Потому что это – настоящее искусство! Я думаю, оценка его творчества впереди и она будет очень высока, потому что он – Артист с большой буквы, и это главное!

♦ Вадим Козин:

Да, в их компании я, как говорится, «был принят». Но! Мне эта компания была интересна как артисту. Мне нужно было знать, как они живут, чем они живут. Мне это надо было для моего творчества. Любой художник просто обязан всеми сторонами жизни интересоваться, даже, как сейчас говорят, теневыми. А тогда, в Хабаровске, это чистая провокация! Если бы ты знал, сколько зависти, сколько злобы в мире существует, а тем более в актерской среде. Я знаю, кто меня заложил. Если он сейчас жив и прочтет твою повесть, то я хочу ему сказать: я простил! Простил, но пока не забыл, может, еще забуду. Я его, естественно, не назову. А если он уже умер, пусть земля ему будет пухом. Вот клянусь тебе: никогда, ничего в этом плане не было, клянусь! А этот шлейф за мной тянется. Давай его развеем! Просто кому-то я сильно навредил, может, дорогу перешел. Да и знаю кому, но не скажу. Да, я никогда не был женат, ну и что же? Дочь же у меня была?! Была. Умерла в ленинградскую блокаду. Как и мама, и сестра, да что вспоминать?! Вот вы говорите, у вас есть письмо от моей дочери. Это – ложь, провокация, если хотите, шантаж. Моя дочь умерла в Ленинграде в блокаду. Да ты вообще знаешь, что творится вот здесь? – Козин ударил себя кулаком в грудь. – Вы все знаете, что здесь творится?![44]

Моя встреча с Петром Петровичем Нефедовым произошла летом 1990 года в Москве. Расставаясь, поэт передал мне подборку своих новых стихов с тем, чтобы я отдал их Вадиму Алексеевичу, что я и сделал сразу же по приезде в Магадан. А полгода спустя к очередному, восемьдесят восьмому дню рождения маэстро я подготовил своеобразный подарок – радиопередачу «В часы раздумий», которая была построена в форме диалога старых друзей-соавторов певца Вадима Козина и поэта Петра Нефедова. Передача прозвучала, и я даже себе представить не мог, какой праздник я устроил Вадиму Алексеевичу. Маэстро вдруг совершенно неожиданно перешел на «ты», что крайне редко происходило даже с ближайшими друзьями:

– Ты знаешь, Лешенька, мне телефон буквально оборвали! Помнят, оказывается, Козина, а?! И звонят, и звонят! Даже – работать мешают! Ведь я работаю, песню пишу. На те стихи Петра Петровича, что ты привез. Вот, послушай!

Элегантнейший разворот на табуреточке к пианино, и – на моих глазах происходит чудо: рождение, быть может, последней песни Вадима Козина. Я успеваю включить магнитофон.

– Новая песня на стихи моего друга поэта Петра Нефедова. Стихотворение называется «Памяти погибших в Афганистане», а песню я назвал «Молодая вдовушка»:

Белая головушка,

Синие глаза,

Молодая вдовушка,

Горькая слеза.

Пылью запорошенный,

Там, в гористой мгле,

Он упал, подкошенный

На чужой земле.

Кровь его славянская

Честно пролилась,

И над ним афганская

Звездочка зажглась.

Неродной соловушка

Песнь ему споет…

Бедная головушка,

Горюшко мое…

– Я не уверен, что это подлинный текст, но я так пел и пою. Думаю, Петр Петрович не обидится, если что немного не так, как у него. А те стихи, которые ты мне от него передал, уже в работе. Спасибо тебе, а то я совсем засыхать стал. Если вечером никто не придет – прямо хоть волком вой от тоски! Старость, что ли? Что-то и гостей столичных стало меньше заезжать. Ведь здесь, в этой келье, кого только не было! А в последнее время никто не заходит, наверное, думают – умер Козин. А я – жив!

♦ Тамара Смолина[45]:

На мой взгляд, этот человек был самой интересной личностью нашего города. С ним можно было говорить и о литературе, и о поэзии, и об истории. Он много читал, и память у него была отличная. Незабываемы вечера, проведенные в обществе его почитателей в холодной и неуютной «хрущевке». Каждая встреча была неповторима. Козин жаждал общения, любил, чтобы по вечерам в его маленькой квартирке собирались люди, а если они хотели слушать его песни, он чувствовал себя счастливым: «Спеть еще?» Его не интересовало, кто есть кто, – принимал всех. Слушатели его импровизированных концертов заменяли ему и публику, и семью. С ними он делился своими радостями и горестями. В середине 80-х годов в США вышла пластинка с песнями Козина. Ее Вадим Алексеевич получил от своего давнего почитателя из Ростова-на-Дону М. И. Мангушева, а тому ее прислала из германского города Дортмунда Алиса Новацкая. Дортмунд и Ростов-на-Дону были городами-побратимами. Вадим Алексеевич испытал прилив радости, получив диск, но прослушать его не мог. Я побежала в «Мелодию», купила ему проигрыватель. Не успели включить – В. К. по неопытности сломал корундовую иглу. Благо в магазине оказались запасные.

В адрес певца приходили посылки и бандероли. Присылали и чай, и кофе, и тульские пряники… Однажды он получил из Караганды альбом с фотографиями школьников, слушающих пластинки. Был там и снимок учительницы, организовавшей в школе кружок любителей романса – Союз друзей Вадима Козина. В. А. показал мне этот альбом. Я полистала его без особого интереса – наивный и довольно примитивный. И, по-моему, В. А. не придал подарку никакого значения.

Но вскоре пожилая учительница из Караганды (ее звали Дина Акимовна Климова) появилась в Магадане и предстала пред светлые очи своего кумира. В интервью корреспонденту газеты «Территория» (от 17 июня 1993 года) Д. А. Климова призналась, что певец принял ее несколько настороженно, не очень понимая, что привело эту женщину к порогу его дома.

В квартире Козина магаданские журналисты Асир Сандлер и Тамара Смолина. Магадан, 1987

Насколько мне известно, в Магадан Д. А. Климову пригласил Анатолий Николаевич Костырин, давний друг Козина (в Караганде жили родственники его жены). В Магадане гостья месяц прожила в семье Костыриных.

Встретив холодный прием кумира, Климова вернулась в Казахстан. Но эта женщина, видимо, поняла, что Козин – главное дело в ее жизни. Приехав второй раз, повела себя более решительно и напористо. При удобном и неудобном случае рассказывала, что с 14 (иногда и с 12) лет полюбила голос певца, что ей приснился «вещий» сон – в руках она держит голого младенца (Козина) и она якобы по велению Бога должна о нем заботиться… и позаботилась!

Козин отличался крепким здоровьем, ни разу ничем не болел. Как-то он позвонил и пригласил меня и мужа в гости. Я ответила, что у меня грипп и я боюсь его заразить. «Меня никакая зараза не берет, – сказал В. А. – Обещаю вам дожить до 2000 года».

В марте 1993 года открылся «Салон Козина». Дина Акимовна поселилась в этом салоне. Взялась за трудное для себя дело – кормить маэстро. Главное ее «фирменное» блюдо – вареные яйца, которые ему, видимо, страшно надоели. Когда я принесла ему домашнего борща, он с удовольствием поел. Угощала я его и домашним вареньем (сладкое В. А. любил). Моя подруга Л. И. Ягунова пекла для маэстро яблочный пирог – мягкий и сладкий. Соседка Зина кормила его квашеной капустой, брусникой… Каждый помогал чем мог. Над Козиным взял шефство А. В. Антошкин, руководитель фирмы «Магаданморепродукт», Герой Соцтруда.

Благодаря Антошкину к 90-летию Козина питерская фирма «Отава» выпустила пластинку с его песнями. Я была на ее презентации. В салоне собралось много приглашенных, среди них мэр города Г. Е. Дорофеев и даже гости из Японии. Д. А. Климова была в обычном репертуаре – полчаса рассказывала вещий сон о голеньком ребеночке. В. А. сидел в кресле и недовольно морщился. К виновнику торжества подходили люди с пластинками и просили дать автограф. Я ему помогала, называя фамилию, имя, отчество. Дине это не понравилось. «Это мое кресло!» – сказала она ревниво. Я на него не претендовала.

Козин очень любил свой салон. Сюда к нему приходили и учителя школ – пели «Осень», «Дружбу», он им аккомпанировал. Бывали и учащиеся музыкальных школ, военнослужащие.

Зимой 1994 года я провела у Козина в салоне часа четыре, он почему-то не хотел меня отпускать, сердился. Я обещала, что зайду. После театральной премьеры, выйдя из театра, я взглянула на окна салона на четвертом этаже. Они светились. Я постеснялась зайти – вроде поздно уже. День В. А. проводил в салоне, а спать уходил в «хрущевку».

Утром того хмурого ноябрьского дня 1994 года в салоне он не появился. Открыть дверь квартиры Д. А. не могла: Козин ключи ей, по-видимому, не доверял. Приехал начальник управления культуры В. В. Савченко. Из театра позвали Евгения Воробьева, тот вскрыл замок. В. А. лежал у двери, встать не мог. На «скорой помощи» его отвезли в областную больницу. Находился он почему-то в травматологии в отдельной палате. Д. А. там и ночевала, вела дневник. Я дважды навещала больного. В. А. сильно ослаб, говорил еле слышным голосом. При мне просил пить.

Последняя легенда эпохи

Еще в прошлом году я знал, как закончу свою повесть, потому что получил одно письмо, где дана удивительно точная оценка творчества Козина. Впрочем, здесь необходимо отступление. Минувшим летом в Москве у меня состоялось совершенно непредвиденное свидание с одной давней знакомой, выпускницей Щукинского театрального училища, в настоящее время живущей в Париже. В Москве, как и я, она была в отпуске. Естественно, случайно встретившись после стольких лет разлуки, мы поначалу говорили довольно безалаберно, пока речь не зашла о Козине.

– Ты знаешь, – сказала моя знакомая, – я без слез не могу слушать его голос. Почему? Трудно объяснить. Возникает связь, что ли, с утерянным. Голос Козина мне о многом говорит, а не просто поет. Поэтому не смогла удержаться: купила в Париже его пластинку и вот слушаю – и плачу.

А теперь можно привести текст письма, которое пришло на областное радио после одной из передач о творчестве Вадима Алексеевича Козина. Оно подписано – «жительница Магадана».

Уважаемый редактор, шов. Мазуренко! Спасибо огромное за передачу Вам и Вадиму Алексеевичу! Звучат по радио песни Козина.

Как же воспринимаются они сегодняшним слушателем? В передаче упоминается об огромной почте певца, о телефонных звонках почитателей таланта. Восхищаются, благодарят, просят чаще выступать, вспоминают. «Вспоминают». Это глагол огромной бездонной, ностальгической глубины. Далеко не все отваживаются звонить пожилому кумиру, говорят между собой, делятся своими ощущениями, просто молчат, плачут. Так вот, об этих слезах. Человеку свойственно через все свои трудные, серые, затурканные годы тянуться душой к светлому, сладкому началу жизни – детству, юности. А для многих (ох, для многих!) эта светлая красивость, эта поющая юность была связана с пластинками Козина. Заплачешь тут – ведь никогда уже не вернется не только юность, но и бездумная вера тех лет, тот вожделенный, алкаемый всеми феномен красоты звучания песни, одним из живых воплощений которого призван был стать Вадим Козин. Да, он невольно стал символом отрыва людей от тех серых «стахановских» будней, воспарением над ними и, опять же, – ностальгией по какому-то далекому прекрасному, которому уже не было места среди бетонного грохота пятилеток.

И еще о слезах, несколько неожиданных, но понятных. Это уже слезы не ровесников наших родителей, а самих сорока-и сорокапятилетних. Они, как я знаю из разговоров, слушая радиоголос Козина, плачут по уютному своему детству, где живы молодые родители, где крутится заводной патефон, где все хорошо-хорошо-хорошо. Для них голос певца – хрупкий и мучительно-сладкий мостик через жизнь – туда, к началу, в рай защищенности и родительской опеки. И ходят наши ровесники по музыкальным магазинам, как за инъекцией прошлого: «Нет ли у вас Козина?»

Плачет, услышав песни Козина, незрячий поэт с трагической судьбой, плачут русская парижанка и ее ровесница из Магадана. Нет, я не хочу утопить героя своего повествования в слезах, да и слезы слезам рознь. Те, о которых идет речь здесь, теплые и светлые, они обновляют и очищают души людские, облегчают страдания.

* * *

Стою в почетном карауле и не могу поверить, что караул этот у гроба Вадима Алексеевича Козина. В двух шагах от меня его лицо, мраморнонеподвижное, застывшее навеки, никогда не разомкнутся отныне эти губы, не услышим мы въяве этот Богом данный голос – как можно в такое поверить? Как можно представить себе Магадан без Козина? Не знаю, не ведаю…

Прощание. Магадан, 1994

Звучит траурная мелодия, неиссякаем поток магаданцев, пришедших в театр отдать последний поклон великому певцу, проститься с последней легендой уходящей эпохи. Ибо Вадим Козин легендарен и эпохален, он часть эпохи и легенды, более того – сам эпоха и легенда, эпоха, которая уходит, легенда, которая остается.

Четверть века, двадцать пять лет я был знаком с певцом, был вхож в «келью Козина», работая радиожурналистом, собирал звуковой архив, в котором почетное место занимали воспоминания маэстро о его жизни, песни и романсы, напетые «живьем» на репортерский магнитофон, многие из них сегодня почти забыты, во всяком случае никем не исполняются. К 90-летию со дня рождения Вадима Алексеевича мною написана документальная повесть о жизни и творчестве патриарха русской эстрады, которая, впрочем, не заинтересовала местных издателей. Главы из повести опубликованы в «Вечернем Магадане», а журнальный вариант книги увидел свет и нашел своего читателя в Хабаровске, в журнале «Дальний Восток», № 10 за 1993 г.

Мне удалось прикоснуться к удивительной жизни, попытаться размотать серпантин этой судьбы, запутавшейся на «этапах большого пути», выслушать и зафиксировать уникальные воспоминания чуть ли не вековой давности.

Где еще, кроме моего архива с несовершенной репортерской записью, есть эта последняя песня корифея? А в тот же день, 21 марта 1991 года, сессия Магаданского горсовета не утвердила присвоение артисту звания «Почетный гражданин города Магадана». Поэтому ну о-о-очень «важному и сложному» вопросу было проведено поименное голосование, его результаты опубликованы в нашей газете под общим заголовком «ВСЕМ НАМ ПОЗОР, ДА И ТОЛЬКО». Что тут добавить? Разве тот факт, что некоторые бывшие депутаты, проголосовавшие «против», стоят сегодня в почетном карауле у гроба певца. Более того, я думаю, что те, кто не давал певцу петь при жизни, приложат все силы, чтобы свести к нулю и творческое наследие Вадима Алексеевича, чтобы развенчать легенду о великом певце, волею судеб оказавшем большую честь нашему городу, полвека прожившем и проработавшем в нем, воспевшем его в своем бессмертном искусстве.

В столице нашей Родины есть площадь звезд, там увековечено имя Вадима Козина, звезды русской эстрады первой величины. А в его втором родном городе, как называл певец Магадан? На этот вопрос отвечает председатель областного отделения Всероссийского общества охраны памятников культуры Татьяна Юсуфова:

– Президиум нашей организации считает необходимым сохранить этот пласт исполнительской культуры, имеющий огромную художественную значимость, который будет служить высочайшим образцом для исполнителей последующих поколений и слушателей. Мы приступили к осуществлению программы по сохранению творческого наследия Вадима Алексеевича Козина. Программой предусмотрено создание декоративного сквера, в котором будет установлена скульптура певца, открытие мемориальной доски на здании по адресу: Школьный переулок, дом 1, где жил маэстро последние годы и где находится в настоящее время салон-музей певца. Продолжение и завершение выпуска серии музыкальных дисков вокального наследия Козина. Издание архивных документов, писем поклонников, рецензий, личных воспоминаний корифея русской эстрады. Наша программа нашла понимание у представителей многих структур областного центра, в частности, АО «Магаданморепродукт», «Экопродукт», АО «Северная рыболовецкая компания», городской администрации. Надеемся получить поддержку и в центральных районах России, где помнят и любят творчество нашего великого земляка.

Что ж, остается надеяться, что слова Татьяны Николаевны не прозвучат всуе, а воплотятся в конкретные дела. А первым, кстати, конкретным делом стали похороны Вадима Алексеевича Козина, которые проведены всеми ответственными лицами и организациями на самом достойном уровне. Можем, оказывается, если сильно захотим.

– Нам, магаданцам, еще предстоит оценить значение Вадима Алексеевича Козина в истории нашего города, – сказала, выступая на гражданской панихиде, директор библиотеки имени Пушкина Н. Л. Кошелева. Дай-то, Господи, чтобы мы действительно оценили это значение, не похоронили вместе с Певцом и память о нем, о его искусстве, о песнях Вадима Алексеевича Козина.

Глава 4

Альтернативный взгляд

Уроженец Магадана специалист в области орнитологии, 2 кандидат биологических наук Игорь Дорогой (р. 1955) не причисляет себя к ярым поклонникам таланта Вадима Алексеевича Козина, но загадки, которыми окружена личность «колымского соловья», заинтересовали ученого и заставили провести ряд самостоятельных изысканий, результаты которых перед вами.

Вадим Козин – одна из знаковых фигур в отечественной эстраде 30-40-х годов XX века. Биография этого человека представляет собой причудливую смесь фактов и легенд. Последних, на мой взгляд, больше, и их число неуклонно растет, благо в заинтересованных лицах недостатка нет.

Сразу оговорюсь, что сам не принадлежу к числу поклонников Вадима Алексеевича в привычном смысле слова. На мой взгляд, в Козине уживались два человека: великий Грешник и великий Артист. Не буду трогать первого, а попробую взглянуть на ситуацию, возникшую в последние годы вокруг второго.

Как многие творческие личности, Вадим Алексеевич очень любил рассказывать о себе всякие интересные истории. Упомяну лишь некоторые. Одних версий первой своей посадки, кроме основной и единственной, Маэстро в разное время озвучил не менее пяти. Это и «резкий разговор с Берией», и «любовный треугольник» Козин – Берия – Марина Раскова. В сети Интернет среди обширной информации, посвященной Вадиму Козину, в заметке А. Щербакова «Летчики, самолеты, испытания» есть упоминание о трагической любви к Маэстро Полины Осипенко; правда, в связи с третьей участницей знаменитого перелета – Валентиной Гризодубовой певец уличен не был. Пока.

Одним из белых пятен в жизни Вадима Алексеевича является, как это ни покажется странным, дата его рождения.

Существуют две основные версии этого события. Первая, основанная на паспортных данных, а также на автобиографии (копия этого документа, написанного рукой Маэстро, имеется в архиве Магаданского областного краеведческого музея), гласит, что В. А. Козин родился 21 марта 1906 г. Вторая, известная со слов самого певца и впервые обнародованная в книге Бориса Савченко «Опальный Орфей» (Магадан, 1991), говорит о том, что он появился на свет тремя годами ранее. И хотя абсурдность этой версии очевидна, поскольку трудно поверить в то, что далеко не глупый человек окончил школу в 20 лет (1923 год), но тем не менее.

Судя по тому, что в 2003 году был с большой помпой проведен 100-летний юбилей Маэстро, вторая версия превалирует в умах и настроении большинства моих сограждан. Однако существует такое простое и несколько подзабытое кое-кем понятие, как здравый смысл. А он подсказывает, что перед тем, как праздновать чей-то юбилей, нелишним было бы ознакомиться с некоторыми интересными документами. Их не так мало, как может показаться на первый взгляд. Ну, например, архивная справка о рождении за № 942/3 от 03.07.95, выданная Центральным государственным историческим архивом Санкт-Петербурга, в коей говорится: «В документах архивного фонда Петроградской духовной консистории в метрической книге церкви Св. Апостола Матфея за 1905 г. в актовой записи № 106 значится: ВАДИМ родился 21 марта 1905 г. Отец – НЕ УКАЗАН. Мать – Вера Владимировна Ильинская». Стиль, прошу заметить, СТАРЫЙ. Это означает, что 100-летний юбилей Маэстро должен был отмечаться не ранее 3 АПРЕЛЯ 2005 года! Каким образом в паспортных данных появилась цифра «1906» – можно только гадать. Возможно, это произошло, когда родители будущего певца решили узаконить свои отношения и маленький Вадим стал КОЗИНЫМ[46]. Логично предположить при этом, что во избежание кривотолков о незаконном рождении мальчику был «скинут» один год. При любом раскладе цифра «1903» не получается никоим образом. Не думаю, что сам Вадим Алексеевич озвучивал эту дату до 70-х годов, когда у него появились проблемы со здоровьем. Кроме того, церковные книги – не те документы, в которых вероятность ошибок можно воспринимать всерьез.

А вот еще любопытный документ – письмо В. А. Козина своим сестрам, датированное 21 марта 1962 года. В нем помимо прочего есть и такой фрагмент: «Ваше письмо пришло как раз к моему дню рождения 21 марта, а стукнуло мне 57 лет». Отнимаем – получаем искомый результат. А именно – 1905 год. Рискну предположить, что с памятью у старика в то время проблем не было. Разумеется, нелишним было бы взглянуть еще на кое-какие документы, но, увы…

По городу Магадану гуляет аудиокассета, на которой есть воспоминания певца о посещении его квартирки в Школьном переулке Анной Ахматовой, которая, если верить легендам слепо, была в Магадане проездом в Японию. Позволю себе в этом усомниться, поскольку, во-первых, Анна Андреевна отродясь не была за Уралом (уж ее биография в отличие от козинской известна довольно хорошо), а во-вторых, по той простой и, на мой взгляд, уважительной причине, что за два года до поселения Вадима Алексеевича по указанному адресу умерла. И не только умерла, но и была похоронена в Комарове под Питером.

Есть легенда о неимоверно большом репертуаре певца. Так, в интервью Б. Савченко, которое вошло в текст книжки «Опальный Орфей» (Магадан, 1991), В. Козин упоминает примерно о трех тысячах спетых песен и романсов, из которых им самим написано «более двухсот». Примерно те же цифры можно увидеть во многих публикациях. Некоторые авторы следуют принципу «Кто больше?» Так, Виктор Резиновский в буклете, посвященном 90-летию со дня рождения В. Козина (Магадан, 1993), пишет: «Целое отделение в этих козинских концертах составляли произведения КОЛЫМСКОГО песенного цикла, расширявшегося с каждым годом и достигшего к 1992 году двух сотен песен». Правда, Маэстро менее категоричен: «Я помимо двухсот моих собственных песен пел от двух до трех тысяч разных песен». Но всё равно – репертуар солидный. Я бы даже сказал – очень солидный. Предполагаю, что такого количества спетых песен нет в репертуаре Фрэнка Синатры, Пола Маккартни, Иосифа Кобзона, обоих Лещенко, Аллы Борисовны и Фили Бедросовича вместе взятых. Относительно же романсов я рискну предположить, что «трех тысяч» (равно как и «двух тысяч») произведений данного жанра вряд ли сыщется во всех языках мира, включая русский, цыганский, чукотский и суахили.

Я буду очень признателен, если кто-нибудь предоставит мне (и всему остальному миру заодно) какие бы то ни было доказательства того, что В. Козин за всю свою долгую и плодотворную жизнь спел хотя бы десятую часть заявленного количества (включая, разумеется, свои собственные произведения, а также «тритатухи», спетые «лично» Сталину).

Существуют легенды о «досрочном» рождении певца, его встречах с генералом де Голлем, зарубежных гастролях во время войны, посиделках с «Вождем всех народов», вручении ордена Красной Звезды самим Иваном Баграмяном, визитах творческой интеллигенции 30-х годов в дом на Малой Посадской, 20, откуда певец съехал еще во младенчестве, родстве с известной цыганской певицей Варей Паниной и пр., и пр., и пр. Имя этим легендам – легион. Нужно ли говорить о том, что ни одна из них не подтверждена документально. Однако «пальма первенства», безусловно, принадлежит Тегерану.

Любой маломальский журналист считает своим долгом упомянуть об этом «факте» козинской биографии. Некоторые в своих творениях заходят даже туда, куда и сам-то Маэстро вряд ли когда заглядывал. Ну, например, статья «искусствоведа по ретроэстраде» Николая Калмыкова «Вадим Козин: «Я люблю эту землю», опубликованная в газете «Перспектива», которую читают жители Ораниенбаума, Петергофа и Стрельни, от 21.04.2000 г. Читаем и не перестаем удивляться: «На спецсамолете певец вылетел в Турцию, вечером пел юбиляру и на следующий день тем же самолетом был доставлен в Москву». Возможно, автор что-то смыслит в этой самой «ретроэстраде», но по географии – твердая «двойка». По истории же – не менее твердый «кол»!

Если же мы покопаемся в сети Интернет, то там и не такое можно сыскать. Например, статья Юрия Сосудина «Незабываемые певцы. Вадим Козин»: «В марте 43 выступает в Москве, записывается на грампластинки. В этом же году выступает перед участниками Тегеранской конференции. Затем гастролирует в Швеции, Дании, Норвегии, Болгарии» (на дворе 43-й год!), а кроме того, «в освобожденных странах». Примерно то же можно почерпнуть и в статье некоего Гарри Любарского из Чикаго «Певец Вадим Козин». Этот автор, помимо всего прочего, отмечает, что повторно певца «замели» «в гостинице одного из волжских городов» (этот «волжский» город называется Хабаровск), а также то, что песня В. Козина «Магадан, Магадан! Чудный город на Севере дальнем» (весьма неудачное переложение известной песни «Магаданский вальс» И. Урлина – А. Воронова. – И. Д.) стала гимном этого крупнейшего промышленного центра, расположенного за Полярным кругом».

Про «участие» певца в концерте по случаю легендарной Тегеранской конференции руководства стран – союзниц по антигитлеровской коалиции, куда он-де был «выписан» лично Уинстоном Черчиллем, не писал только ленивый. Но вот – новая «находка»: статья Ольги Горшковой «Вадим Козин пел, умирая…», опубликованная в иллюстрированной питерской газете «Смена» и основанная на воспоминаниях некоего Игоря Сдобникова, который, по его словам, «долгие годы был тайным поверенным певца» (странно, но в этой статье нет ни одного упоминания об известной особе, претендовавшей в свое время на родственные отношения с Маэстро).

Не будем останавливаться на таких мелочах, как то, что после известных событий 17-го года «купцы и дворяне оказались о. в одном строю с разночинцами и пролетариатом». Тут есть кое-что поинтереснее. Оказывается, пел-таки Вадим Козин английскому премьеру, но не в Тегеране, а на южном берегу Крыма: «Во время Ялтинской конференции был дан концерт в честь о дня рождения Черчилля. Черчилль попросил, чтобы от Советского Союза выступал Вадим Козин». Между тем упомянутая конференция имела место, как известно, 4-11 февраля 1945 г. Извлечь Маэстро из тех мест, где он в ту пору находился, думаю, было слабо даже Черчиллю, у которого день рождения к тому же в конце ноября.

Так имел ли место упомянутый солидным ресурсом знаменитый концерт с участием Кремер, Дитрих, Шевалье и Козина или это не более чем утка, пущенная кем-то из журналистов или «участников» этих гастролей? Слово – исследователям и документам.

В настоящее время (статья написана в 2008 году. – М. К.) в мемориальном музее-квартире патриарха советской эстрады Вадима Алексеевича Козина в Магадане делаются попытки проведения инвентаризации имеющихся фондов и обновления экспозиции. Посетители данного заведения наверняка помнят витрину в знаменитом зале с красным беккеровским роялем, под стеклом которой располагались материалы, в той или иной степени связанные с биографией Маэстро. В числе самых заметных – орден Красной Звезды, коим, согласно легенде, певец был награжден генералом Баграмяном прямо на передовой. Легенда эта (…) берет свое начало где-то с середины 70-х, когда доступ к телу Маэстро был наконец разрешен властями предержащими и в Магадан повалил всякий известный люд. Во всяком случае ни в своей автобиографии, написанной в магаданском следственном изоляторе 24 декабря 1959 года (при второй посадке – по обвинению в развращении малолеток), ни где-то раньше об этом достославном факте своей биографии Вадим Алексеевич не проронил ни слова. Пожалуй, одним из первых об этом ордене поведал Борис Савченко (в книге «Опальный Орфей», 1991): «После одного из концертов на передовой Баграмян, тогда еще генерал, вручил певцу орден Красной Звезды». Эта же балабасня изложена и в другой книге этого же автора («Вадим Козин», 2001), а также в его предисловии к книге воспоминаний Маэстро «Проклятое искусство» (2005). Вадим Козин на передовой – это, конечно, круто, но не в этом суть. Орден Красной Звезды – самый распространенный (и один из самых почетных) военных орденов Советского Союза. Учрежденный постановлением Президиума ЦИК СССР от 6 апреля 1930 г., он был вторым из военных орденов по времени учреждения и предназначался для награждения военнослужащих СА, ВМФ, пограничных и внутренних войск, сотрудников органов КГБ и УВД, военнослужащих иностранных государств, воинских подразделений, военных кораблей, предприятий, учреждений и организаций за большие заслуги в деле обороны Союза СССР – как в военное, так и в мирное время. Одной из характерных особенностей ордена Красной Звезды (как, впрочем, и любого другого ордена) является наличие порядкового номера на тыльной стороне. В разных его сериях этот номер делался штихелем или над расположенным в его центре штифтом, на который накручивалась гайка, или под оным, но делался всегда. Разумеется, к ордену прилагалась и соответствующим образом оформленная орденская книжка.

Тот самый загадочный орден

Посмотреть на знаменитую козинскую реликвию (которую он никогда не носил – во всяком случае на людях) было моей давней мечтой – не то чтобы сокровенной, но тем не менее. И вот он, родимый, вынутый из-под стекла, у меня в руках. Без гайки (что еще полбеды) и… без номера (что уже интереснее). Я, хоть режь меня, не могу представить себе Ивана Христофоровича Баграмяна с напильником в руках (равно как и самого Вадима Алексеевича Козина с бормашиной), но факт остается фактом – номера на козинском ордене – нет. Разумеется, соответствующие разъяснения могли быть давно получены из Архива Минобороны (что в Подольске), однако уволенная не так давно «музейная» публика не только свято берегла многочисленные легенды о жизни и творчестве Маэстро, но и пекла, как пончики, свои собственные – имя им легион. В настоящее время эта награда убрана из экспозиции козинского музея: орденами, как говаривал фельдмаршал Кутузов, «кидаться не пристало – не шпильки»…

* * *

Еще один пикантный момент: «На Колыму в 50-х годах приезжал вице-президент США. Он подарил Козину необычную бриллиантовую звезду. Потом на концертах выключали электричество, и горела только эта бриллиантовая звезда, способная отражать малейший источник света». Опять же если бы автор имел хотя бы малейшие способности анализировать факты, то от его внимания вряд ли ускользнуло бы то обстоятельство, что Генри Уоллес (а других вице-президентов США в наших краях отродясь не было) посетил столицу колымского края 26–27 мая 1944 года, тогда как опального Орфея привезли на берега Нагаевской бухты несколько позже – 4 ноября 1945-о.

О «посиделках» с «Вождем всех народов» сам Вадим Алексеевич стал рассказывать где-то с конца 80-х. «Тайный поверенный» развивает эту мысль далее: «Козин стал частым гостем в доме Сталина. Воадь был одним из его самых верных поклонников… Он приглашал певца к себе домой, говорил с ним о музыке… Они общались один на один». И с чего бы это?

Дальше – больше. Оказывается, «Козин был знаком и с Лениным. Еще в молодости его в числе других цыганских артистов вызывали к Ильичу»! Справедливости ради отмечу, что про концерты для Карла Маркса и Фридриха Энгельса «тайный поверенный» скромно умалчивает. Надо думать, пока…

В городе на Неве при большом стечении народа была торжественно открыта мемориальная доска в память нашего известного земляка Вадима Козина.

Работа заслуженного художника Грузии Роми Раквиашвили установлена на стене дома по адресу: Малая Посадская, 20, где, как явствует из надписи, «С 1906 года жил знаменитый эстрадный исполнитель Вадим Козин». К чести автора, здесь нет ни слова о заслугах Маэстро в качестве «поэта» и «композитора», но начало фразы несколько озадачивает.

Если Вадим Алексеевич жил в этом доме «С 1906 года», то возникает справедливый вопрос: где же он жил раньше? Уж не в цыганской ли кибитке? Как известно, существует по крайней мере три версии, касающихся времени появления на свет опального Орфея. Первая (официальная) изложена в его автобиографии и в паспортных данных – 21 марта 1906 года. Вторая (весьма популярная в последнее время), со слов самого Маэстро, – 21 марта 1903-го (на ее основании, как мы помним, в 2003 году был пышно отмечен 100-летний юбилей). Наконец третья (реальная), подкрепленная выпиской из церковной книги – 21 марта 2005 года по старому стилю (или 3 апреля 1905-го, соответственно по новому). На мой взгляд, последняя точка зрения более корректная. И не столько потому, что сей факт был «откопан» автором этих строк, сколько потому, что, на мой взгляд, вероятность ошибки в церковных книгах равна нулю. Как бы то ни было, маленький Вадим Козин должен был появиться в доме на Малой Посадской несколько раньше даты, указанной на доске.

Строго говоря, сей дом до сих пор окутан пеленой тайн и легенд. Так, в статье «Я гляжу на мир его глазами…» («Вечерний Магадан» № 40 за 2001 год), написанной известной журналисткой Натальей Алексеевой со слов директора «музея» В. Козина Дины Акимовны Климовой, описывается «четырехэтажный» «дом цыган Ильинских», в котором бывали «Лемешев, Козловский, И. Юрьева, Утесов и другие знаменитости». Не исключаю, что про данных гостей рассказывал сам Маэстро, который, как известно, в последние годы жизни был превосходным рассказчиком – то про встречи со Сталиным или де Голлем расскажет, то про «бабушку» Варю Панину, то про Тегеранскую конференцию, куда он был приглашен самим Черчиллем (про это не забыли напомнить корреспонденты программы «Время» в дни торжеств, а чуть позже – сам бывший министр культуры Михаил Швыдкой)…

Впрочем, передаю слово племяннице Маэстро Музе Николаевне Еремеевой, в 50-е годы работавшей в магаданском Дальстройпроекте и проживающей ныне в Санкт-Петербурге (в 1995 году она передала городу в наследство практически всё, что осталось после смерти Вадима Алексеевича в его квартирке). Вот некоторые фрагменты ее письма, полученного мной пару лет назад (орфография сохранена. – И. Д.):

«По поводу дома на Малой Посадской 20 (в какой-то статье Климова писала, что В. А. проживал на М. Подъяческой, д. 20. Слышала звон, да…) Дом на М. Посадской 3-х этажный, землю купил дед В. А. Гавриил Васильевич Козин, а не цыгане Ильинские. Это опять тот же звон… У меня есть копии архивных справок о владении этим домом (есть они и у меня. – И. Д.). По словам моей бабушки Веры Владимировны Козиной-Ильинской, они прожили там недолго и переехали на Дворянскую 28 (ул. Куйбышева), где занимали на 6 этаже квартиру. Бабушка показывала окно комнаты В. А. Затем в 1918–1919 гг. переехали на Кронверкский пр. д. 23 (пр. М. Горького, в этом доме жил Горький, теперь опять Кронверкская). Там скончался отец В. А. в 1923 г. В этом доме В. А. прожил до 1936–1937 гг. и уехал в Москву, а бабушка с его младшей сестрой остались в этом доме. В войну они перешли к нам (я с мамой и папой жила в этом же доме). Бабушка умерла в 1941 г., а младшая сестра В. А. умерла в 1943 г. Так что на М. Посадскую 20 не могли приезжать перечисленные в статье Морфесси, Вяльцева и др. и, тем более Лемешев, Козловский, Юрьева, Утесов…»

В заметке «В Петербурге открыта мемориальная доска в память Вадима Козина», написанной на основании материалов, «скачанных» с Интернета и опубликованной на днях в местном «вкладыше» одной из центральных газет (в ней несколько иначе выглядит фамилия скульптора), отмечается, что в Петербурге «сразу несколько «адресов Козина». Да не «несколько», а всего три, причем дом на Малой Посадской, отмеченный мемориальной доской, будущий опальный Орфей покинул, как явствует из воспоминаний его ближайшей родственницы (подкрепленных соответствующими справками из архивов), в раннем младенчестве (на страничке ВГТРК, «висящей» в Интернете, тем не менее, на полном серьезе говорится, что В. А. Козин здесь «жил и работал с 1906 года», а на такой же страничке РИА-Новости соответственно – что он тут «прожил почти 35 лет»).

Отчего же именно к этому дому столь пристальное внимание фонда Ардена, столичных «магаданских землячеств» и других заинтересованных лиц? Не потому ли, что, как говорится в упомянутой заметке, в нем «предполагается впоследствии открыть Культурный центр имени Козина, где разместится музыкальный салон и музейное кафе»? Домик-то хороший, крепкий. Да и опыт строительства «музыкальных салонов» имеется… Как бы то ни было, участок «застолблен», поскольку, как известно, «Вадим Козин – золотая жила Колымы». Что касается самой доски, то, на мой взгляд, трудно найти менее удачное решение этой в целом неплохой идеи. Огромная «белая мраморная плита длиной два с половиною метра», на которой – ни барельефа певца, ни даже мало-мальски похожей козинской росписи… В этой же статье автор уверяет читателя, что-де сей дом «был построен руками его (Козина. – И. Д.) деда в 1864 году». Представить себе Гавриала Васильевича с мастерком или малярной кистью трудно. Мне во всяком случае. Человек он был по тем временам достаточно зажиточный – не Абрамович, конечно, но купить дом в центре Питера позволить себе мог. Правда, состоялось это достославное событие примерно спустя четверть века после указанной даты.

* * *

Еще при жизни Певца при поддержке магаданских властей был создан «музыкальный салон», впоследствии трансформированный в «Муниципальный музей-квартиру В. А. Козина». В его создание были вложены средства из городского бюджета. И немалые. А что с того? Уже с первых шагов человек, впервые переступающий порог этого заведения, попадает в обстановку второразрядного борделя начала прошлого века: тонированные стекла, зеркальные потолки, тяжелые золотистого цвета шторы с кистями, ярко-красная мебель вкупе с такого же цвета беккеровским инструментом. Словом, то, что было чуждо натуре самого Козина – он не выносил всего яркого, блестящего и шумного.

Маэстро в музее немного – что-то из переписки, какие-то документы из правоохранительных органов, невесть откуда взявшийся орден Красной Звезды.

Задаю осторожный вопрос: «Где же все книги, пленки и другие вещи из соседней квартирки, которую мне довелось по-о сещать лет 20 тому назад?» Ответ краток, хотя и недостаточно вразумителен: «В надежном месте. Описано более 30 тысяч экспонатов. У нас есть фондохранилище». Предпринимаю попыт-° ку получить разрешение на посещение квартирки, где когда-то жил Маэстро. Так же безуспешно. Учитывая статус заведения, – ° как-то странно. Но не в этом суть.

Момент следующий. Оставшаяся после смерти Козина фонотека требует соответствующего ухода: соблюдения определенной температуры, уровня влажности и т. п. Не уверен, что с этих пленок удастся получить сносную фонограмму, однако, как мне представляется, такая работа должна была проводиться еще вчера, если не позавчера. В противном случае, как это частенько бывало, уникальные записи могут накрыться. Именно тем, к чему Маэстро был равнодушен.

Возьму на себя смелость утверждать, что «музея» Козина как такового нет. Если это – музей, то мне хотелось бы получить внятное разъяснение о его задачах, концепции, плане работы и подобных вещах. Проводилась ли соответствующаяэкспертиза состояния фондов? Привлекались ли при этом специалисты-искусствоведы? Будет ли когда-нибудь составлен каталог экспонатов? И так далее…Музей в его нынешнем виде как не соответствовал своему статусу, так и не соответствует.

* * *

На этом рассказ Игоря Дорогого заканчивается, хотя свои поиски ученый не прекращает и, возможно, нас ждет еще немало открытий. Все полные версии статей журналиста по данной теме можно найти на популярном сайте в Интернете www.shkolazhi2ni.ru. Мы же, соблюдая принцип паритета, сообщим заинтересованным читателям информацию с официального сайта музея, дабы каждый при желании мог сделать собственные выводы. Итак на официальной странице, которая находится по адресу www.museum.ru/M2881, читаем:

Музей преобразован из музыкального салона В. Козина Постановлением мэра города в 1995 году Уникальность музея в том, что он является первым и единственным в России музеем, который возрождает творчество певца 30-50-х годов, а также представляет вниманию посетителей подлинные материалы о жизни (1903–1994) и творческом наследии, основанном на документах, фотодокументах, письмах певца и его поклонников, дневниковых записях и музыкальных произведениях, произведениях изобразительного искусства (в Музее насчитывается 35 000 единиц хранения). Музей расположен в мемориальной квартире (г. Магадан, пер. Школьный, 1), в которой жил певец. Кроме того, музей занимается издательской деятельностью (буклеты, альбомы, проспекты и др.). Все это открывает действительную судьбу певца, поэта, композитора после его долгого «небытия» – чем и вызывается интерес посетителей из ближнего и дальнего зарубежья, подтвержденный отзывами в Книгах почетных гостей.

Post scriptum составителя

Время летит стремительно. Давно позади 100-летие со дня рождения Певца, близится 20-летие со дня ухода в лучший мир, но все, что касается увековечения его памяти на официальном уровне, несмотря на многочисленные обращения его поклонников с письмами на имя самых высоких лиц (вплоть до президента РФ), по-прежнему неизменно. Лишь в конце 90-х на Аллее звезд в Москве, что располагалась у ГЦКЗ «Россия» была заложена «Звезда Вадима Козина».

Обложка диска Марка Алмонда «Орфей в изгнании». 2009

Да где теперь сам концертный зал? Где та звезда? Однако, как говорится, природа не терпит пустоты, и если с признанием его таланта и заслуг власть предержащими все довольно тускло, то с пониманием величия его творческого наследия – напротив. Во-первых, продолжают издаваться огромными тиражами пластинки, печатаются книги, снимаются документальные фильмы. Только за последние восемь-десять лет в России, странах ближнего зарубежья и даже дальнего вышла как минимум дюжина сборников с песнями Вадима Алексеевича. Многие из них, как например, «двойник» серии «Гжель», выпущенный московской компанией «Русский стиль», просто поражают воображение качеством исполнения и подхода к работе. Но и еще на одну пластинку следует обратить самое пристальное внимание. Компакт-диск «Орфей в изгнании» был издан в 2009 году в Англии. В альбоме звучат песни из репертуара Вадима Козина, но спетые не самим певцом, а… британской суперзвездой Марком Алмондом. Да-да, вы не ослышались и зрение вас не подвело, именно Алмондом. И называется данный релиз в оригинале Orpheus in exile. Оказывается, будучи однажды на гастролях в России, Марк узнал от своих знакомых о судьбе опального маэстро, услышал его песни и был настолько сражен и историей, и талантом, что решился в знак признания и восхищения на запись такой пластинки. Первые три тысячи экземпляров вышли в супероформлении с многостраничным красочным буклетом и были моментально раскуплены меломанами. Пластинка вообще удалась и вызвала массу положительных откликов в мировой прессе. Зайдите на сайт Марка Алмонда, там можно послушать и «Магаданские бульвары», и «Нищюю», и «Осень»… Кстати записывал альбом певец в Москве под аккомпанемент оркестра «Россия». Но и эта история о силе воздействия наследия Вадима Козина на мировую культуру не последняя и уж точно не самая удивительная. Слушайте дальше…

* * *

Каждый год на церемонию премии «Шансон года» устроители, помимо любимых артистов, стремятся пригласить какого-то особенного, специального гостя. В 2010 году им стала актриса и певица из Японии по имени Ишибаши Миюки, или Танко-сан, как она представляется знакомым. Ее позвали не для антуража и не для показа сцен из театра Кабуки.

Ишибаши Миюки и Максим Кравчинский. Москва, 2010

В Москву она прилетела, чтобы спеть с кремлевской сцены «Осень» из репертуара Вадима Козина и утесовскую «С одесского кичмана». Причем спеть… по-русски. Вы можете себе представить пожилую японку, поющую шансон? Я тоже не мог, но скорее убедился, что это не розыгрыш, а эти две песни далеко не единственные в ее багаже. Она исполняет и «Мурку», и «Таганку», и «Ванинский порт»… Легче сказать, чего Танко-сан не знает. Для «Шансон-ТВ» снимался фильм об удивительной творческой личности, и, конечно, когда продюсер канала Валерий Макущенко предложил пообщаться с Ишибаши, я с радостью согласился.

Впервые мне довелось услышать русские песни… по-японски.

Это была знаменитая «Катюша» и другие военные песни, очень популярные в Японии в 60-е годы, – начала свой рассказ Танко-сан. – А потом кто-то привез мне ленту с оригинальным звучанием этих вещей, и я поняла, что русские песни должны звучать только по-русски. Я тогда училась на драматическую актрису в Токио, но увлеклась русской музыкой, и когда представилась возможность, отправилась изучать русский язык в Москву. Первая поездка в СССР состоялась в 1976 году. Несмотря на советскую действительность, мне все очень нравилось. Я с какой-то непонятной даже себе жадностью впитывала русскую культуру, обычаи, традиции, природу.

Помню, на занятия в институт я добиралась каждый день автобусом, и дорога пролегала мимо такой аккуратной маленькой березовой рощи. Я глядела на нее и словно видела сияние вокруг деревьев. Однажды, не сдержав эмоций, я прямо в автобусе разрыдалась от нахлынувших чувств. Подруга бросилась успокаивать: «Ишибаши, что с тобой?» А мне и ответить было нечего, просто душа трепетала. Порой ловила себя на мысли, что я когда-то давно-давно уже жила в России, может быть, инее человеческом обличье, а бабочкой или лягушкой, настолько все мне было близко и узнаваемо. Каждую свободную минуту я слушала и искала новые песни, но по радио и телевидению в те годы звучала только официальная эстрада. Однажды в компании я спросила: «А что русские поют для себя, в тесном дружеском кругу?» – «Блатные песни», – ответил кто-то из присутствующих и тут же, взяв гитару, напел мне «Таганку». У меня буквально перевернулось все. Я поняла, что это нечто особенное, исконное, не похожее на то, что я знала раньше. В следующие приезды в Москву я пыталась разыскать пленки с такими записями, но мне не повезло. Однажды знакомый студент посоветовал съездить за ними в Париж или Нью-Йорк. «Там много старых эмигрантов, – сказал он. – Там эти песни не запрещены и их свободно поют артисты в ресторанах». Поразмыслив, я решила отправиться не во Францию, а в Америку, потому что если по-английски я хоть немного, но говорю, то с французским – беда. В начале 80-х я приехала в Нью-Йорк и отправилась в русский район на Брайтон-Бич. Неделю я провела в «маленькой Одессе» и скупила, наверное, все, что было в магазинах: книги, кассеты, пластинки… Именно тогда я открыла для себя Аркадия Северного, Петра Лещенко, Александра Вертинского и, конечно, Вадима Козина. Песни в исполнении Вадима Алексеевича буквально очаровали меня. Возвратившись в Токио, я не переставая слушала его бархатный голос. Позднее в токийском районе Голден Гейт я открыла маленький бар, где стала исполнять русские песни. Первыми слушателями были мои друзья и родственники, но постепенно место стало приобретать популярность и, бывало, в тесное помещение зала набивалось больше пятидесяти человек. Приходили и приходят послушать меня и настоящие японцы (часто бывшие военнопленные времен Второй мировой), и потомки эмигрантов, и сотрудники посольства, и моряки с русских кораблей… Несколько лет спустя от одного из посетителей я узнала, что Вадим Козин живет в Магадане. Я тут же собралась в дорогу, но, к сожалению, побывать у него в гостях мне довелось уже после смерти «магаданского затворника». Я опоздала буквально на несколько недель. Но хранительница музея-квартиры Дина Акимовна очень хорошо меня приняла. Мы подружились, и я стала бывать у нее в гостях каждый год. Однажды она посетовала, что в музее нет бюста Вадима Алексеевича. Тогда я решила, что, когда вернусь в Токио, сделаю все, чтобы собрать средства для этого проекта. Подключила всех друзей, специально выпустила свой первый диск. Пластинку я записывала с японскими музыкантами, но нашла таких, кто чувствует русскую песню очень здорово. Потом стала продавать диск и не сразу, но собрала нужную сумму на памятник Козину. Мне очень приятно, что сейчас он украшает музей-квартиру великого артиста. Русские песни я пою и записываю для души, моим основным занятием остается участие в театральных постановках. На подмостках различных токийских театров я переиграла, наверное, всю русскую классику. Японцы очень любят и Чехова, и Горького, и Гоголя… Одной из последних премьер, где я играла, была постановка знаменитой пьесы «На дне» Максима Горького. Получить приглашение выступить в Москве, в Кремле, было очень приятно и неожиданно. Конечно, я очень волнуюсь, но еду в Россию с радостью, как домой.

После теплого приема в Кремле «Шансон-ТВ» совместно с тогдашним главным режиссером Театра на Юго-Западе Валерием Беляковичем организовал сольный концерт артистки на театральных подмостках. Предполагалось, Миюки будет выступать под аккомпанемент гитары и своего, привезенного из Токио, контрабасиста. Но автору этих строк пришла в голову мысль покреативнее. В то время я тесно общался с ребятами из ансамбля еврейской музыки «Клезмастерс». Талантливые музыканты с консерваторским образованием, они четко схватывали на лету любую, даже незнакомую мелодию, в чем я уже имел шанс убедиться. Идея симбиоза японки, поющей наш шансон, с оркестром, характеризующим свой стиль как «блюдо кабацкого меню, приготовленное из сваренных вкрутую русской бесшабашности, цыганского окаянства, еврейского азарта и балканского задора», показалась мне крайне соблазнительным экспериментом. Звезды сошлись удачно: трех дней репетиций хватило, чтобы показать ошалевшей от гибрида публике этот «фьюжн». Приняли сей перформанс, надо сказать, благосклонно. Сегодня концерт можно увидеть в полной версии на канале «Шансон-ТВ», а посмотреть документальную программу об удивительной артистке, сраженной наповал творчеством Вадима Козина, можно на моем сайте www.kravchinsky.com

Автобиография,

собственноручно написанная Вадимом Козиным в тюремной камере[47]

Родился в Ленинграде (Петербурге), 1906 г. 21 марта (так записано в паспорте. Сам Вадим Алексеевич утверждал, что родился тремя годами раньше. – Ред.). Отец русский, мать цыганка.

Отец – Козин Алексей Гаврилович – сын купца, сам был в этом звании до 1913 г. Стал мещанином и, имея коммерческое образование, сделался банковским служащим. Родители его родом из Ярославля, Рыбинска, Нижн. Новгорода, по родству соприкасаются с Кашириными – родственниками Горького.

Мать – Козина (девичья: Ильинская-Панина) Вера Владимировна – родом цыганка. Ее отца сестра – знаменитая цыганская концертная певица Варвара Вас. Панина (Варя Панина). Сама мать также была певица, но по требованию отца петь перестала с 1914 г.

Я самый старший из 7 детей и единственный сын, остальные – сестры. Остались в живых три сестры – Ксения Алексеевна Петрова, Муза Алексеевна Краснорядцева, Зоя Алексеевна Маэ – проживают в Ленинграде. Психических больных в семье не было. Болел: корью, коклюшем, ветряной оспой, свинкой. С отцовской стороны считали помешавшимся родственника бабушки: Ягодина Ивана Никитича, у которого была, когда он выпьет (привычка? – Ред.), «изгонять беса» из того, кого он поймает или попадется ему на глаза.

В начале войны был куда-то выслан, я подразумеваю 1-ю Империалист, войну, за распространение больше таких газет: («Звезда» и др. названия). Раннее детство провел в достатке. Летом жили либо на даче, либо в деревне Новгородск. губ…

Учился в гимназии. Товарищей не было. Был страшно застенчив. Единственным товарищем был мой двоюродный брат Федор…

21 и 22 год мы жили под Ленинградом в г. Луга, я учился в средней школе и одновременно служил в библиотеке (детское отделение) подавальщиком книг из хранилища. Окончив краткосрочные библиотечные курсы, стал младшим библиотекарем. Литературу я знал очень хорошо. Был очень начитан. Дома у отца была огромная библиотека – около 8 тысяч томов…

В Ленинграде я поступил в среди, школу Петроградского района (1/8 шк.) в выпускной класс…

С окончанием школы совпала смерть отца. Семья осталась без средств к существованию. Пришлось работать и браться за любую работу. Работал в порту грузчиком, колол и пилил дрова, играл танцы и начал выступать певцом в цыганских хорах, работавших в то время в ресторанах: Европейск. гостиницы, Владимирск. клуба и др. В то же время я пел в хоровом самодеятельном кружке клуба Ленинградск. монетного двора. Затем стал работать в посредническом бюро работников искусств (Посредрабис) уже как солист-певец русских и цыганских песен.

Внешность у меня была средняя, но голос компенсировал все. Я проходил везде с большим успехом… В 1929 г. На одном из концертов в филармонии я особенно был принят публикой, несмотря на то, что в концерте участвовали все корифеи цыганских песен Ленинграда и Москвы – Тамара Церетели, Изабелла Юрьева, Нина Викторовна Дулькевич, Наталья Ивановна Тамара, – мне была устроена овация… С 30-х годов я начал ездить по городам Советского Союза с концертными эстрадными группами как антураж к какой-нибудь знаменитости… 1935 г. Я приехал в Москву. Первые выступления состоялись в эстрадном театре парка культуры им. Горького. Через три дня я был записан на пластинки. Зима – концерты в Сочи, вторая половина зимы – концерты в Москве, появление пластинок. Начало популярности, масса поклонниц и поклонников… Масса девушек… но здесь меня охватывал какой-то шок… И когда у меня были какие-то романы, я прерывал их… За давностью лет и смертью этих лиц могу теперь сказать. Так окончился мой роман, нашумевший по всей Москве, с Мариной Расковой, Ниночкой Бадигиной и т. д…

Мое детство протекало в довольстве. В юности я узнал нищету, нужду и голод. У меня был тогда вначале всего один костюм, и я, узнав, что вечером у меня состоится концерт, утром выутюжив его, целый день нигде не садился. Мне хотелось также, как и всей молодежи, посидеть в театре, в ресторане, но я не мог себе этого позволить. Первые годы я получал вместо концертного гонорара, как говорят, на извозчика: 75 коп., 1 руб 50 коп. В кино «Жар-птица» за Нарвской заставой у Путиловского завода я пел 6–7 концертов после каждого киносеанса и получал за это полтора рубля.

В годы наибольшей популярности, в Москве, перед войной, меня окружала масса молодежи. Я часто сидел с ними в ресторанах, я заказывал на всю компанию ужин, оплачивал его, а сам уходил к себе в номер… Я думал, пусть они посидят за юность и повеселятся. Сто, двести рублей для меня ничего не стоили, ибо я зарабатывал до 125 тысяч в месяц. Отсюда шли толки, что я развращаю молодежь пачками. Некоторые мерзавцы, которые сидели и кутили за даровым столом в ресторане, на следствии говорили обо мне несусветные вещи… Соблюдению режима и распорядка дня обязывала меня моя концертная деятельность. С годами этот режим усиливался, он сохранился и до настоящих дней. С 1936 года я начал петь свои сольные концерты. В двух отделениях я пел не менее 25 вещей. Режим певца запрещает перед концертом принимать ванну, душ. Перед началом концерта необходим трехчасовой отдых, с пробуждением ото сна за 2 часа до концерта. Так что что-либо позволить я мог себе лишь в свой выходной день и то не всегда, ибо выходные дни, в большинстве случаев, падали на переезды из города в город.

1941, 1942, 1943 гг. Война. Поездки с концертами по фронтам. Я со своей бригадой самый первый уехал на Черноморский фронт, в Севастополь, Ленинградский фронт, Северный флот, Мурманск. Между Севастопольским фронтом и Ленинградским – поездки с концертами по Волге, Уралу, Средней Азии.

В конце 1941 г. – смерть сестры, убитой и ограбленной под воротами (ограблены, вернее, взяты лишь продовольственные и хлебные карточки на январь месяц, которые она получила на три семьи). В январе 1942 г. смерть матери и младшей сестренки. Вся моя семья осталась в Ленинграде, ожидая, когда по договоренности Московский Комитет перевезет их в Москву. Я уехал в Севастополь с этой уверенностью, когда же я вернулся, Ленинград был отрезан, мать ослепла и всем пришлось остаться в Ленинграде. В Москве произошел большой словесный инцидент между мной и Берия и Щербаковым. Я наотрез отказался ехать на фронт и только после поездки по Уралу, Волге и Средней Азии поехал в Северный флот, побывал в Ленинграде, к этому времени началось отступление немцев из Ленинграда.

Весною 43 г. одна из моих знакомых, работавшая на фабрике звукозаписи, сообщила мне, что она в большом отчаянии, ей беспрерывно звонят по телефону и просят выйти к Гранатному переулку. Фабрика помещалась на Бронной и фасадами выходила на Гранатный и на какой-то переулок, в котором помещался особняк Берии. Выяснилось, что он сам несколько раз ей звонил. «Вадим, что мне делать?» Девушка была красивая, статная блондинка из Ярославской губернии. У нее почему-то возникло подозрение, что это звонят оттуда. Мы с ней договорились, что я буду часто бывать у нее в доме, она также жила в Гранатном переулке. Дня через три, я жил в это время в гостинице «Москва», у меня был с неизвестным человеком по телефону разговор следующего содержания: «По нашим сведениям, вы ходите не туда, куда вам полагается, мне приказано об этом вам сообщить». На что я ответил буквально: «Сообщите тому, кто вам приказал, что я буду ходить туда, куда я захочу!» «Хорошо, пеняйте на себя!» Я повесил трубку.

2 мая 1943 г. я пел на майском концерте в Прокуратуре СССР, и на банкете Верховный прокурор подымал за меня тост, а в ночь на 13 мая я был арестован, по предъявлению ордера от 20 апр. 1943 г. Суда не было. Особое совещание. Спрашивали обо всем, в частности, о моей шпионской связи… с Геббельсом!!!

1945 г. Приезд в Магадан.

1945–1950 – магаданские лагери. Работа худож. руководителем магаданск. эстрадн. театра Маглага.

1950–1953 гг. – BCО – худ. руководитель ансамбля песни и пляски. 1954 г. Работа в библиотеке им. Пушкина.

1955–1959. Работа в театре им. Горького.

Возвращаясь снова к моей личной жизни, я повторяю… У меня было много запросов – как общественных, так и чисто художественных. Мною написано около 120 песен. Композитором и часто текстовиком их являюсь я сам. Многие песни известны за пределами Советск. Союза («Осень», «Любушка», о которой упоминается в «Молодой гвардии» Фадеева, «Маша», «Махорочка», «Ведь ты моряк, Мишка» и мн. другие).

Я давно собираюсь и, очевидно, только перед своей смертью напишу свои воспоминания и повесть о театре и актерах.

Я приглядываюсь к людям. Я люблю людей. Я люблю молодежь. Я люблю беседовать с нею…

СОСТАВИТЕЛИ И ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕКОМ ВЫРАЖАЮТ БЛАГОДАРНОСТЬ:

Семье блестящего журналиста А Т. Мазуренко – вдове Лидии и сыну Алексею; ученому, изыскателю, журналисту Я. В. Дорогому; основателю фонда Вадима Козина во Владимире А Я. Косшырину; коллекционерам русской песни Я. Я. Марковичу (Москва) и Ю. Я. Яковлеву (Воронеж), Ю. Берникову (США), А Крылову (Москва) за бескорыстное участие в работе над книгой и предоставленные материалы.

Благодарим всех помогавших делом или советом:

Л. Шумилину, Е. Гиршева, С. Чигрина, коллектив радио «Шансон», Я Макущенко (и весь коллектив «Шансон-ТВ»), Я. Марковича, Е. Марину («Радио России»), В. Иванова («Читаем вместе»), Я. Толстого (радио «Свобода»), А Певчева («Известия»),

владельцев и постетителей сайтов

www.shansonprofi.ru,www.shanson.org.

www.blatata.com,www.russianshanson.info,

www.russian-records.com,www.fest-music.org

С уважением, Максим Кравчинский, Яков Гройсман

Председатель «Фонда памяти В. П. Козина» Л. Я. Костырин благодарит всех, кто помогал ему собирать материалы о любимом певце и особенно: соучредительницу Фонда, племянницу артиста М. Я. Еремееву, В. Иванова (Днепропетровск), В. Обуховского, Я. Сердюка, М. Мангушева (Ростов-на-Дону), Д. Дмитриева (Чита), А Новацкую (Германия), С. Петрова, Ю. Дейнекова, К. Носова (Москва), фотохудожника Я. Я. Невского (Иваново) и его сына А Я. Невского.

Примечания

1

Всероссийское театральное общество.

2

В действительности вальс «Синий платочек» был написан в 1939 году Е. Петерсбурским (ред.).

3

Ляля Черная (псевдоним Надежды Киселевой, 1909–1982) – знаменитая цыганская певица, происходила из дворянской семьи, но в родстве с Голицыными не была (ред).

4

В. А. Козин путает или сочиняет очередную легенду: Н. В. Плевицкая стала женой генерала Скоблина только в 1921 году, в эмиграции. Они обвенчались на турецком острове Галлиполи. В момент описываемых событий Плевицкая и Скоблин даже не были знакомы (ред.).

5

Михаил Гаркави (1897–1964) – известный конферансье.

6

Актер Магаданского областного музыкально-драматического театра.

7

Давид Ашкенази (1915–1997) – аккомпаниатор В. А. Козина, пианист и композитор.

8

Автор песен, поэт.

9

Артистка Мосэстрады.

10

Из очерка Э. Поляновского «Певец».

11

Журналист, писатель. Фрагмент очерка «Певец».

12

Из очерка Э. Поляновского «Певец».

13

Из очерка Э. Поляновского «Певец».

14

Коллекционер.

15

И. В. Сталин носил звание генералиссимуса с июня 1945 года (ред.).

16

Из очерка «Соловей за решеткой», журнал «Родина», № 10, октябрь 2001.

17

Магаданский шофер.

18

Поэт. Из книги «Черные камни».

19

Российский предприниматель, золотопромышленник. Из книги «Все потерять и вновь начать с мечты».

20

У певца было ограничение по гастролям в таких городах, как Москва и Ленинград. Но выступать в городах Центральной России он мог. В опубликованных дневниках В. Козина рассказывается о гастролях 1955 года в Поволжье.

21

Театральный режиссер.

22

Коллекционер.

23

Фрагмент очерка «Соловей за решеткой», журнал «Родина», октябрь, 2001. (Речь шла о том же «совращении несовершеннолетних». Сохранившиеся материалы дела заставляют предположить, что оно было сфабриковано «органами». (Ред.).

24

Старший следователь прокуратуры Магаданской области. Там же.

25

Магаданский таксист. Из очерка «Певец».

26

Начальник цеха радиовещания и звукозаписи областного радио и телевидения. Там же.

27

А. Мазуренко работал над воспоминаниями в начале 1990-х гг.

28

Из очерка «Певец».

29

Певица, вдова Петра Лещенко (Из книги «Скажите, почему?». ДЕКОМ, 2009.

30

Основатель фонда памяти В. Козина во Владимире.

31

Композитор. «Магаданская правда», 6.12.2002.

32

Баянист. «Труд», 21 марта 2003.

33

Автор-исполнитель русского шансона. Из книги «Судьба эмигранта». Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2009.

34

Эстрадный певец. Из книги М. Кравчинского «Русская песня в изгнании». ДЕКОМ, 2008 г.

35

Очевидно, автор имеет в виду Д. А. Климову.

36

Режиссер, композитор. Из очерка «Выбрось ноту ЛЯ». 2001.

37

Поэт. Из книги Э. Асадова «Лирика». М.: ЭКСМО, 2010.

38

Коллекционер Магнитиздата, продюсер. В 1980 году эмигрировал в Нью-Йорк, где стал владельцем старейшей русской студии грамзаписи «Кисмет». Из книги «Песни на «ребрах»: Высоцкий, Северный, Пресли и другие. ДЕКОМ, 2010.

39

Соседка В. Козина по лестничной площадке.

40

Журналист. Газета «Достоинство», № 17 (467) 2003.

41

Заслуженный артист России, певец.

42

Оригинал статьи находится на сайте www.for-music.ru

43

Архитектор.

44

Певец, по свидетельству А. Костырина, получил письмо от женщины, называвшей себя его дочерью. В блокаду в действительности умерла младшая сестра В. А. Козина.

45

Журналист.

46

В настоящее время установлено, что на момент рождения будущего певца его родители не были женаты. А. Г. Козин до 1916 года официально состоял в браке с другой женщиной (ред.).

47

Фрагмент. Опубликовано в журнале «Родина», № 10, октябрь 2001 года.

Content

Вадим Козин. Незабытое танго
Автор-составитель Максим Кравчинский

Диалог-предисловие составителей

Вадим Козин – хроника жизни и творчества

Глава 1 «Внук» Вари Паниной

Знакомство с Козиным

«…Все мы вышли из детства»

Начало пути (1924–1941)

Концерты для Сталина

Гастроли

Концерты Козина

Во время войны

Концерт, которого не было

Глава 2 Преисподняя

Накануне ссылки в Магадан. Причины

Магадан

Начальник Дальстроя

Александра Гридасова

Первый концерт в Магадане

«Крепостной театр» Гридасовой

Жизнь между арестами

Второе осуждение

Глава 3 Алексей Мазуренко

После освобождения

Певец и кошечка, или Три дня в Магадане

Ритуал чаепития

Мой Магадан и то, что было…

Встреча Бориса Штоколова и Александра Михайлова с Козиным

Дни рождения певца

«Народный», но не заслуженный…

Последняя легенда эпохи

Глава 4 Альтернативный взгляд

Post scriptum составителя

Автобиография, собственноручно написанная Вадимом Козиным в тюремной камере

Примечания