Алексей Васильевич Бабина

Граф Кавур. Человек, который создал Италию

Моему Льву и другу Владимиру посвящается

© А. В. Бабина, 2022

© ООО «Издательство „Этерна“», оформление, 2022

* * *

Граф Камилло Бенсо ди Кавур. Художник Антонио Чизери, вторая половина XIX века

Введение

«Понятие „Италия“… — термин географический, или имеющий смысл для лингвиста».

Меттерних, 1847

«Мы создали Италию».

Кавур, 1861

Все течет, все меняется (Panta Rhei). Современным людям уже трудно представить, что совсем недавно на Апеннинском полуострове было множество различных королевств, герцогств, городов-государств, наследных земель. Со времени Древнего Рима эта территория никогда не была в одних руках. И каких-то сто шестьдесят лет назад только большие фантазеры могли утверждать, что «сапог» на юге Европы станет единым государством. Но это случилось…

Провозглашение Королевства Италия в марте 1861 года стало знаковым событием европейской истории, показавшим, что «принцип национальностей» нашел свою практическую реализацию. Тем самым был нанесен мощнейший удар по Венской системе, которая существовала с момента окончания наполеоновских войн. Австрийская империя, один из ключевых игроков континентальной политики, потерпела поражение и покинула Апеннины. Более того, все участники «европейского концерта» были вынуждены потесниться, предоставляя место новому геополитическому игроку, влияние которого с каждым годом только усиливалось.

Процесс итальянского движения к объединению насчитывает несколько столетий, но получил мощный импульс в первой половине XIX века под влиянием идей Французской революции конца XVIII века, наполеоновских войн и политического развития наиболее передовых стран Европы. Последовавшие промышленная революция, развитие средств связи и транспорта, социально-политические изменения и подъем национального самосознания привели к тому, что потребность и желание жителей разных государств полуострова в объединении приняли массовый характер. В такие моменты важную роль играет наличие сильных политических фигур, готовых взять на себя лидирующие функции. В это время в Италии на первый план выдвинулась целая плеяда ярких личностей (Д'Адзельо, Мадзини, Раттацци, Рикасоли, Мингетти, Ланца, Гарибальди, Ла Фарина и др.). Среди них наиболее выдающееся место занимает граф Камилло ди Кавур, кого с полным правом называют отцом-основателем современной Италии.

Выходец из аристократического пьемонтского семейства, сторонник либеральных ценностей и конституционного пути развития, Кавур стал одним из главных политиков в Королевстве Сардиния, а потом и в Королевстве Италия. Под его руководством проводились масштабные экономические и политические реформы, позволившие превратить отсталый Пьемонт в один из быстроразвивающихся регионов континента и безусловного лидера в Италии. Обеспечивая политический и экономический путь развития по западноевропейскому образцу, Кавур одновременно добивался усиления внешнеполитического авторитета Пьемонта, который должен был, с одной стороны, обеспечить установление союзных отношений с наиболее влиятельными европейскими державами (Великобритания и Франция), а с другой — противостоять Австрийской империи, пользовавшейся безграничной властью на Апеннинах на основе Венского договора 1815 года. Противостояние Турина и Вены стало одним из главнейших принципов политики Кавура и ключевым фактором в объединении Италии. Именно с этим связано участие Пьемонта в Крымской войне 1853–1856 годов, оформление тесных союзнических отношений с Францией, приведших к австро-франко-сардинской войне 1859 года.

Вместе с тем данный период характеризовался ожесточенной внутриполитической борьбой. Кавур был убежденным поборником либерально-конституционного пути развития Королевства Сардиния и противостоял силам, которые оспаривали концепцию пьемонтского главы правительства. К его противникам относились рьяные монархисты, клерикалы, демократы-социалисты, революционеры и др. Кроме того, итальянское движение объединения не было единым и затрагивало различные направления и течения. Это явилось основой для противостояния Кавура с монархическими правителями итальянских государств и католической церковью (в том числе с папой Пием IX), социалистами и революционерами (Мадзини, Гарибальди, Криспи).

Завершение войны 1859 года вызвало значительные политические изменения в Центральной Италии и объединение этого региона с Пьемонтом, а в 1860-м, после знаменитого похода Гарибальди и его «Тысячи»[1] на юге полуострова, к крушению Королевства обеих Сицилий. За короткий период времени в полтора года на Апеннинах произошла кардинальная трансформация, следствием чего стало провозглашение в марте 1861 года нового государства — Королевства Италия. Кавур оказался одним из главных действующих лиц этого масштабного действа. После провозглашения единства страны он стал первым главой кабинета министров Италии. Таким образом, на посту председателя правительств Пьемонта и Италии Кавур находился более двенадцати лет, что считается одним из наиболее продолжительных периодов в современной политической истории Италии.

За прошедшее время граф Камилло ди Кавур стал символом своей эпохи — иконой для одних и уроком для других. В научно-популярной литературе последних лет принято сравнивать Кавура с неистовым прусским помещиком-политиком, называя его «итальянским Бисмарком» и утверждая, что сардинец сделал примерно то, что блестяще воплотил в жизнь германский канцлер. Однако историческая справедливость требует напомнить: именно прусский государственный деятель был заинтересованным свидетелем и учеником феноменальной политики пьемонтского фермера-политика. Поэтому путь, проторенный итальянцами, стал путеводной звездой и для прусских политиков, которые на националистической волне захотели превратить рыхлую конфедеративную Германию в единый государственный организм.

Тем самым за несколько десятилетий политическая карта Европы претерпела кардинальные изменения, появились крупные многомиллионные государства-империи, включившие в свой состав десятки небольших королевств, княжеств, графств и республик. Со времен Древнего мира и раннего Средневековья европейский континент не знал такой консолидации государств и упрощения границ. Теперь великие державы граничили и конкурировали между собой. Это стало одним из важнейших факторов, определивших путь к катастрофе Первой мировой войны.

Несмотря на неослабевающий интерес к причинам и факторам, приведшим к созданию единой Италии, и основным действующим лицам периода Risorgimento[2], до настоящего времени в русскоязычной историографии не было ни одной биографии графа Кавура. Это объясняется идеологическими установками в советские времена и их наследием в постсоветские, с одной стороны, и недостаточным вниманием отечественных специалистов — с другой. Такую ситуацию следует признать неудовлетворительной с учетом того, что за рубежом продолжают регулярно выходить соответствующие исследования и не прерывается дискуссия о наиболее важных моментах жизни Кавура и объединения Италии. Более того, в свете событий уже XX века (участие Италии в двух мировых войнах, территориальные и колониальные вопросы, процесс становления итальянского государства фашистского типа, особенности внутриполитического и экономического развития, отношения с внешним миром и т. д.), события середины XIX века являются ценнейшим материалом для понимания последующего хода истории Италии и Европы в целом.

Феномен времени в том, что оно одновременно и прекрасно, и безжалостно. Полная энергии многоцветная палитра современности неумолимо перетекает в блеклое прошлое с оттенком печали, а любая биография человека из времен минувших грозит превратиться в скучный монотонный рассказ. К счастью, к графу Камилло ди Кавуру это может относиться в самой малой степени, поскольку не может быть пресной и безвкусной жизнь человека, который создал целую страну.

Глава 1. Детство. В рядах королевской армии

«Я либерал и очень либеральный, желающий полной смены системы».

Кавур, 1831

В пятницу, 10 августа 1810 года, в семействе маркиза Микеле Бенсо ди Кавур и Адель де Селлон, которое проживало в палаццо (особняке) на улице Йена, 13, в городе Турине, произошло радостное событие — родился мальчик. Родители были несказанно счастливы: роды прошли без осложнений, у них теперь было два сына. Первенец — Густаво — родился в 1806 году. Однако время было неспокойное, Италию сотрясали войны, поэтому родители хотели, чтобы детей было больше, и два ребенка было хорошим заделом для будущего всего семейства.

Новорожденного крестили в церкви Сан-Карло. Крестным отцом стал принц Камилло Боргезе, который являлся одним из правителей Северной Италии во времена Французской империи, а крестной матерью — супруга принца Боргезе, Полина Бонапарт, родная и любимейшая сестра императора Наполеона I. В честь крестного отца родители и назвали сына Камилло[3].

Будущий первый премьер-министр объединенной Италии появился на свет в многонациональном и мультикультурном семействе, корни которого уходят в далекое прошлое. Род Кавуров был хорошо известен как в Турине, так и во всем Пьемонте. Семейное предание гласило, что его истоки восходят к отважному немецкому рыцарю-крестоносцу (по другим сведениям — паломнику) Хуберту, служившему под началом германского короля Фридриха I Барбароссы. После возвращения из похода в Святую землю Палестины этот рыцарь нашел пристанище в Италии и женился на девице по имени Бенсо.

Достоверно известно, что представители рода Бенсо в позднее Средневековье были банкирами и купцами в провинции Кьери[4]. В XVI веке семейство переехало в Турин и начало службу при дворе Савойской династии. Судя по всему, служили они верой и правдой и в 1649 году получили титул маркиза ди Кавур[5]за 20 тысяч лир.

Представители другой ветви рода Бенсо смогли также достичь значительных успехов. В начале XVIII века Карло Оттавио Бенсо стал графом Сантена, по имени городка, где он обосновался и там же построил замок, который остается достопримечательностью Сантены до настоящего времени. Правда, эта ветвь семейства по мужской линии прекратила свое существование в 1753 году. Однако ни титулы, ни служба при дворе Савойского дома не могли гарантировать безоблачную жизнь, и род Кавуров не раз попадал в различные политические и экономические передряги, характерные для Италии и Европы в те времена.

В 1781 году Джузеппе Филиппо ди Кавур женился на Филиппине де Сальской из богатой и знаменитой савойской фамилии, одним из представителей которой был католический святой Франциск Сальский. Благодаря этому браку Кавуры приобрели обширные земли в Пьемонте (Сардинии) и особняк в Турине. При этом в лице Филиппины, женщины умной, волевой и целеустремленной, Кавуры получили мощный внутренний стержень в последовавшие непростые времена. В том же 1781 году на свет появился отец будущего политика, Микеле Бенсо ди Кавур. Юношеские и зрелые годы Микеле пришлись на бурные годы Французской революции и наполеоновских войн.

В 1796 году в Северную Италию вторглись французские революционные войска под командованием молодого генерала Наполеона Бонапарта, и вскоре они стали хозяевами этих земель. Через некоторое время на смену французам пришли австро-русские войска, восстановившие на троне Савойский дом, а в 1800-м их снова сменили французы. Смена власти привела к тому, что Кавуры потеряли часть своих владений и денег, но поскольку они могли ловко договариваться со всеми властителями Пьемонта и служить им поочередно, то остались богатой и влиятельной фамилией[6].

Не последнюю роль в этом сыграла Филиппина. Она приняла Французскую революцию и последовавший режим, установленный в Пьемонте Наполеоном I. Благодаря этому маркиза стала дамой ближнего круга при дворе Полины Бонапарт и употребила все свое влияние, чтобы сын имел возможность вступить в ряды французской армии и получил соответствующую протекцию. Таким образом, Микеле ди Кавур служил во французской армии под началом генерала Бертье, а в последующем — в администрации департаментов Пьемонта принца Камилло Боргезе.

В 1803–1804 годах Микеле после ранения проходил курс лечения в Женеве, где познакомился с графом Жаном де Селлоном и его семейством. Через некоторое время молодой человек пожелал жениться на старшей дочери графа, Виктории, но она предпочла выйти замуж за барона Луи де ла Турбиа.

На следующий год маркиз снова посетил Женеву и сделал предложение уже средней дочери графа, Аделаиде (Адели). Обходительный и симпатичный итальянец пленил сердце девушки, и на этот раз отказа уже не было. В апреле 1805 года в фамильном особняке Кавуров в Турине сыграли свадьбу, а в 1806-м, как уже говорилось выше, появился первенец Густаво.

Селлоны были многочисленным женевским семейством, которое происходило от французских беженцев-гугенотов, покинувших родину в XVII веке. Со временем они стали богатыми банкирами и торговцами тканями. Бизнес успешно развивался, а их торговля шла не только в Швейцарии, но и за ее пределами — в Англии и во Франции. Известность семейства была столь велика, а влияние столь значительно, что в 1786 году Жан де Селлон удостоился графского титула, пожалованного императором Священной Римской империи Иосифом II Габсбургом.

Особенность Селлонов заключалась в том, что они были широко открыты для внешнего мира и жадно впитывали новые веяния и достижения цивилизации. Единственный сын графа, Жан-Жак, стал сторонником гуманистических идей и противником войн. Он был филантропом и коллекционером, пропагандировал свои убеждения и поддерживал тесные дружеские отношения с реформаторами и гуманистами в Швейцарии, Франции и Англии. В 1830 году Жан-Жак основал в Женеве «Общество мира» и пользовался большим авторитетом и любовью.

Виктория после неудачного брака с бароном де ла Турбиа в мае 1815 года вышла замуж за герцога Жюля Клермон-Тоннера, впоследствии ставшего известным политическим деятелем и пэром Франции. Младшая дочь, Генриетта, в 1809-м вышла замуж за Луи де Дуэ, графа д'Аузер, дворянина из Оверни. В результате род Кавуров связали крепкие родственные связи с известными и богатыми семействами нескольких стран. Поэтому нет ничего удивительного, что их палаццо в Турине часто становилось пристанищем для многочисленных родственников, это делало домашнюю атмосферу особо открытой для обмена мнений и споров.

Переломные моменты истории — а начало XIX века, несомненно, относится к таковым — всегда порождали брожения в умах и столкновения различных, порой диаметрально противоположных, точек зрения. Время от времени дискуссии приобретали столь острый характер, что Филиппине приходилось властно дирижировать и успокаивать собеседников. Таким образом, Густаво и Камилло с раннего детства оказались среди различных разговоров и суждений, в том числе и на общественно-политические темы. Разнообразие культур, раскрепощенность, атмосфера внутренней свободы и состязательность мнений, царившие в их доме, несомненно, сказались на том, что мальчики начали рано взрослеть и понимать, о чем говорят окружающие.

Бо́льшую часть времени Кавуры проводили в Турине, на лето и осень выезжая в Сантену. Камилло был активным и энергичным мальчиком, который буквально насыщался духом окружавшего его мира. По словам матери, «он был задорным, сильным, шумным и всегда играл. Невозможно было заставить его замолчать»[7]. Малыш постоянно бегал по большому дому, хлопал дверьми и по двадцать раз на дню навещал своих обожаемых тетушек. Живостью характера Камилло резко отличался от старшего брата. Густаво был серьезен, больше сосредоточен на себе и рано пристрастился к религии, литературе и философии. Книги и размышления стали для него неотъемлемыми спутниками жизни.

Родители и родственники уделяли большое внимание мальчикам, из-за чего вспыхивали споры о методах воспитания детей и влиянии, какое надо оказывать на них. При всем при этом основные бразды воспитательного процесса крепко держали в своих руках Филиппина и Аделаида, которая получила прекрасное образование и много путешествовала. В ней органично совмещалась культура Швейцарии, Франции и Италии. Она была глубоко религиозной женщиной. Еще до замужества Адель много времени провела в разных регионах Апеннинского полуострова, и ее любовь к Италии постепенно перешла в восхищение, переданное ею своим детям.

Естественно, в этих условиях от мальчиков ждали больших успехов. Однако Адель, как утверждает биограф будущего политика Гарри Хердер, весьма огорчилась, когда не смогла научить Камилло алфавиту в четыре года, а в пять лет он терпеть не мог книжные занятия. При этом он проявлял большое интеллектуальное любопытство. Учителя, которых родители наняли для обоих мальчиков, однажды похвалили Густаво, но пожаловались, что Камилло пролежал в постели до самого полудня, а затем встал и хорошо учился, но вел себя не очень послушно. Малыш ворчал и плакал. «Он весь день был непослушным», — прокомментировал наставник. На это Камилло ответил: «Я терпеть не могу учиться. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Это не моя вина»[8].

Камилло вскоре с легкостью одолел алфавит и уже в раннем возрасте неплохо изъяснялся на итальянском (пьемонтский диалект) и французском языках. Постепенно стало понятно, что он имеет склонность к математике и другим точным наукам, а также к географии и истории. И все же проявлявшаяся долгое время нелюбовь к учебе и чтению имела свои последствия — всю свою жизнь Кавур небрежно относился к орфографии и грамматике[9]. Следствием этого стало то, что его устная речь была значительно лучше письменной.

Живость характера, которая вначале не позволяла Камилло сосредоточиться на учебе, постепенно превращалась в противоположную тенденцию к быстрому усвоению учебного материала. При этом он был готов докапываться до истины по любому интересовавшему его вопросу. Предметы и темы, имевшие практическое приложение, сразу же становились для него приоритетными. Это качество, вкупе с проявлявшимися лидерскими задатками, прочно ложилось в основу формирующейся личности.

Кроме того, большое влияние на развитие мальчиков оказали путешествия, которые они совершали к своим родственникам в Швейцарию. Величественные Альпы, красоты природы, водная гладь озер, а также разнообразие культур и иной уклад жизни стали питательной средой для всестороннего развития интеллекта и характера будущего политика. В такой идиллической домашней обстановке и в окружении многочисленных родственников прошли первые десять лет жизни Камилло ди Кавура.

* * *

За эти годы Италия претерпела большие изменения. В свете дальнейшего изложения полагаем необходимым хотя бы в сжатом виде взглянуть на историю полуострова.

С момента падения Западной Римской империи в V веке Апеннинский полуостров больше не являлся частью единой политической и экономической системы. После завершения истории Древнего Рима на эту землю волнами накатывались различные народы (готы, лангобарды и др.), которые у современников получили название варварских. В определенные периоды истории некоторым могущественным правителям удавалось установить свою власть над значительной частью полуострова, например, как это случилось в VI веке при правлении восточного римского (византийского) императора Юстиниана I.

Однако яростная борьба за итальянские земли постоянно делала ситуацию неустойчивой, чем привлекала новых завоевателей (франки, арабы, нормандцы и др.). Это привело к тому, что развитая в древности территория испытала на себе экономическую стагнацию, упадок городов, сокращение и обнищание населения, вспышки различных болезней, а также периоды неурожаев и природных катаклизмов.

Вместе с тем за несколько столетий раннего Средневековья укрепились католическая церковь и общественно-политические позиции пап, которые из духовных правителей одновременно превратились и в светских. C конца VIII века начался процесс образования церковного (Папского) государства, и уже в XIII веке оно заняло бо́льшую часть Центральной Италии. Одновременно шло формирование и укрепление средневековых торговых республик (Венецианская, Генуэзская), а также городов-коммун. В основном этот процесс затронул север и центр полуострова. К началу XV века Апеннины в политическом плане представляли собой раздробленную территорию. Север находился под властью Священной Римской империи, центр контролировался папством и французами, а юг — испанцами и анжуйцами.

В дальнейшем города-коммуны трансформировались в олигархические республики (Флоренция, Лукка, Сиена, Мантуя и др.), сыгравшие заметную роль в становлении эпохи Возрождения. Произошло значимое событие — распространение «народного языка», на котором творили свои произведения наиболее крупные деятели того времени. Этот язык стал основой современного итальянского языка, и на нем заговорил весь полуостров. Культурный всплеск в Италии оказал огромное влияние на весь континент.

С момента усиления единых централизованных государств в Западной Европе (Испания, Франция, Священная Римская империя) начинается новый этап борьбы за Италию. Попеременно каждая из держав пыталась доминировать над итальянскими землями. В это противоборство часто включались и местные государственные образования. Временами эта борьба приводила к катастрофическим последствиям для жителей полуострова, как разграбление Рима войсками императора Священной Римской империи и испанского короля Карла V в 1527 году.

Некоторое время преобладающее влияние на дела в Италии оказывала могущественная Испанская империя. Но уже к концу XVII — началу XVIII века с внутренним упадком Испании первенство перешло к Франции и австрийцам. В этот период наряду с Папским государством и Неаполитанским королевством заметную роль начинает играть Пьемонт, который стал владением Савойского дома. В XVII веке в ожесточенной борьбе и при помощи искусной дипломатии представители Савойской династии смогли утвердиться в Пьемонте и на острове Сардиния. На короткий период в начале XVIII века по условиям Утрехтского мирного договора 1713 года правители Турина смогли получить контроль даже над островом Сицилия, но вскоре были вынуждены отказаться от этого острова в пользу острова Сардиния по договоренности с Австрией.

Поскольку Апеннины в XVIII веке оставались территориально раздробленными, а также находились под влиянием иностранных держав, то эпоха Просвещения имела неоднозначные последствия для различных регионов Италии. Наиболее сильное влияние ощутили на себе североитальянские земли (включая Пьемонт). Вместе с тем экономически Италия в целом отставала от передовых стран Европы. Характерной чертой страны указанного периода стал рост национализма, подтолкнувшего процесс стремления к независимости и объединению.

Кардинальным образом все изменилось после совершения Французской революции 1789 года. Первоначально общество с энтузиазмом встретило сообщение о революции и последовавших изменениях во Франции. Однако многие граждане были напуганы событиями, связанными с правлением якобинцев и последующим периодом террора. Правители и знать были чрезвычайно обеспокоены проникновением «якобинской заразы».

Юный Камилло ди Кавур. Художник Уильям Брокедон, первая половина XIX века

Пьемонт стал одним из центров французской эмиграции. В 1793 году король Виктор Амадей III поддержал Первую коалицию[10] против Франции. Поражение в войне завершилось подписанием 15 мая 1796 года договора с Францией, по которому последней отходили Савойя и Ницца. Французы получили право беспрепятственно перемещаться по территории королевства и размещать свои войска.

В 1798 году, в условиях Второй коалиции[11], французские власти потребовали от нового короля Пьемонта, Карла Эммануила IV, передать им в руки все укрепления королевства на континенте. Это привело к тому, что король практически бросил свою страну и удалился на остров Сардиния, который оберегал британский флот. После короткого присутствия в 1799 году австро-русских войск и восстановления королевской власти в Пьемонте в 1800-м французские войска под командованием первого консула Наполеона Бонапарта снова полностью оккупировали континентальную часть Пьемонта. В сентябре 1802 года Пьемонт был присоединен к Франции с одновременным делением территории на шесть департаментов. Новый король Пьемонта Виктор Эммануил I оставался на Сардинии.

На этот раз Франция, превратившаяся в 1804 году в империю, полностью взяла власть над Апеннинским полуостровом в свои руки. В северной части было образовано Королевство Италия со столицей в Милане, на юге — Неаполитанское королевство (столица — Неаполь), остальная часть была присоединена непосредственно к империи. Единственными частями Италии, неподвластными французам, оставались острова Сардиния и Сицилия под управлением соответственно короля Пьемонта и бурбонского короля Фердинанда VII. Такое состояние Италии продолжалось вплоть до падения Наполеона I и заключения государствами-победителями Венского договора 1815 года[12].

* * *

Для Камилло ди Кавура все изменилось в мае 1820 года: он надел синий мундир королевской армии. «Семья Бенсо, — продолжает Хердер, — долгое время была связана не только с королевским правительством и земельным дворянством, но также и с пьемонтской армией. Обычно старшие сыновья благородных пьемонтских семейств шли обучаться военному делу, но поскольку Густаво был тихим, прилежным и замкнутым мальчиком, здоровье которого считалось слабым, то было решено, что крепкий Камилло должен пойти по военной стезе. Его тетя, грозная Виктория де Клермон-Тоннер, сказала, что он „создан, чтобы быть военным“. Однако ее суждение не подтвердилось»[13].

Камилло переступил порог Королевской военной академии в Турине. Теперь ему предстояло учиться на военного инженера. Хотя в учебном заведении в основном учились дети из богатых и привилегированных семейств, интенсивность занятий и дисциплина были на чрезвычайно высоком уровне. Курсанты должны были прилежно изучать специальные предметы (математика, геометрия, фортификация, артиллерийское дело и т. д.), заниматься физическими упражнениями и дважды в день посещать длительные церковные службы. Отлучки и отпуска не полагались. Самым строжайшим образом курсанты наказывались за неподобающее отношение к учебе и пренебрежение к установленной дисциплине.

В Пьемонте, как и во всей остальной Европе, в армии все еще чувствовалось дыхание недавних наполеоновских войн, что непосредственным образом сказывалось на учебном процессе. Командиры-ветераны в лице офицеров и унтер-офицеров самым жестким образом доводили до своих подчиненных азы армейской службы. Эти обстоятельства имели тягостные последствия для свободолюбивого характера Камилло. Практически сразу он проявил себя как недисциплинированный курсант. В первые же дни, получая приказы, молодой человек начал проявлять всяческое неудовольствие, за что не единожды подвергался аресту «за наглые ответы»[14] и «высокомерие перед учителем»[15].

Камилло также был не согласен с регулярным посещением церковных служб. В отличие от своего старшего брата, он не перенял от матери благоговейного и беспрекословного преклонения перед церковью, что проявилось и во время обучения в военной академии. Религия, по его мнению, не могла быть формальной обязанностью, а должна была исходить из внутренних потребностей человека[16]. Все это не могло не сказаться на его взаимоотношениях с товарищами и командирами.

Однако не стоит думать, что новый курсант имел только негативный образ в глазах руководства академии. Камилло мог с легкостью изучить понравившийся ему предмет или тему учебного курса (например, алгебру, геометрию, механику), восхищая своих преподавателей. Он не чурался физических упражнений, в частности фехтования (притом что Кавур уже носил очки из-за близорукости), и с удовольствием участвовал в полевых занятиях, когда учащихся на несколько недель в год отправляли на маневры. Обладая лидерскими качествами, он мог спокойно объединить товарищей и повести их за собой. Это не осталось незамеченным командирами.

В 1820–1821 годах по некоторым европейским странам прокатились революции. Волнения коснулись и Пьемонта. В январе 1821 года гарнизон Алессандрии потребовал от короля Виктора Эммануила I избавиться от «пагубного влияния Австрии»[17]. Либеральные слои населения поддержали военных. В стране была провозглашена конституция. Король отрекся от престола в пользу младшего брата, Карла Феликса, герцога Модены. Новый король не был склонен идти на какие-либо реформы и уступки либералам, а также резонно опасался могущественной Австрийской империи. Чувство неприятия реформ пересилило, через несколько недель по его просьбе Австрия вмешалась в события. Имперские войска вступили в Пьемонт. 10 апреля австрийцы были уже в Турине. Начались репрессии, тысячи восставших были арестованы, многие скрылись за границей.

Эти события имели свои последствия и для курсантов академии. Среди них нашлись те, кто открыто поддержал восставших и выступил против австрийского вмешательства. Кавура среди них не было. Однако в феврале 1822 года он был признан «виновным в серьезном преступлении — непослушании» и приговорен к хлебу и воде на трое суток, а в августе того же года в «хранении книг без разрешения своего начальства». Но, как полагает Хердер, книги, о которых идет речь, скорее всего, были просто два романа из отцовского дома[18].

Несмотря на проблемы, возникавшие в стенах академии, Микеле Кавур, пользуясь своими связями при дворе Савойского дома, смог добиться, чтобы в июле 1824 года его сына приняли в корпус пажей потенциального наследника королевского трона, принца Савойского-Кариньянского Карла Альберта. Для многих семейств Пьемонта устроить своего отпрыска в корпус королевских пажей было заветной мечтой, поскольку это открывало путь их чадам к блестящей карьере при августейшем дворе. Кроме того, пажи получали дополнительную стипендию.

Однако это влекло за собой обязанность участвовать в торжественных и протокольных мероприятиях королевского семейства. Для Камилло такая перспектива точно не была заманчивой, он воспринимал службу при дворе не как высокое доверие и почесть, а как унизительное и неприятное занятие, о чем и высказывался в открытую. Свою красную униформу пажа он просто назвал «ливреей рака», а самого себя «лакеем»[19]. Его возмутительные слова дошли до принца Карла Альберта, и по его распоряжению заносчивый молодой человек, к величайшему огорчению его родителей, был отставлен от службы при королевском дворе.

Независимый характер Камилло, его неуступчивость, опрометчивые поступки раздражали Микеле Кавура, и он потребовал, чтобы сын порвал отношения с Северино Кассио, который слыл якобинцем и смутьяном. Тот подчинился, но продолжал всячески упорствовать, что заставило отца даже пригрозить отправить того «умирать от голода в Америку»[20]. Эта неприятная история запала в душу Камилло. Через некоторое время он извинился перед Северино и возобновил с ним отношения. Несмотря на размолвку с отцом и наказания в академии, Камилло продолжал гнуть свою линию. 15 марта 1826 года он был отстранен от занятий по верховой езде за «крайнюю небрежность», а на следующий день помещен под арест за открытое и демонстративное неповиновение. Арест продолжался две недели, а по выходе — 19 апреля — снова подвергнут аресту за высокомерный ответ командиру.

Тем не менее все это не помешало Камилло показать блестящие результаты в ходе выпускных экзаменов весной — летом 1826 года. «Он получил, — как утверждает Хердер, — максимальные оценки по всем предметам, которые в основном касались применения инженерных навыков в военных целях, включая дифференциальное исчисление, гражданское строительство, историю и даже elocuzione[21], что подразумевало литературу. По результатам экзаменационной сессии он занял второе место в академии, уступая только некоему маркизу Скати, кто, в отличие от Кавура, оставался почтительным пажом Карла Альберта»[22].

Камилло ди Кавур стал младшим лейтенантом корпуса королевских военных инженеров. Но его поведение не осталось незамеченным: принц Карл Альберт ходатайствовал перед королем Карлом Феликсом, чтобы не присваивать молодому человеку офицерского звания и уволить его из армии. В дело вмешался непосредственный командир Кавура и пригрозил также уволиться со службы, если назначение не состоится. В конечном итоге король отклонил прошение принца. Последствием всей описанной истории стало осознание семьей Кавура того неприятного факта, что их отпрыск не сможет сделать карьеру при королевском дворе, а будет вечно скитаться по дальним гарнизонам Пьемонта вдали от столицы.

Может быть, поэтому нет ничего удивительного в том, что Камилло сразу же постигла «скоротечная тяжелая» болезнь и он бо́льшую часть 1827 и 1828 годов провел в родительском особняке в Турине. К этому времени у него дома уже прочно обосновались родственники со стороны матери, что делало повседневную жизнь весьма нескучной. Наличие большого количества образованных людей из разных стран со своими убеждениями и привычками становилось источником постоянных дискуссий, которые порой продолжались ночи напролет. В этот период Камилло начал активно интересоваться историческими, философскими, политическими и экономическими трудами, а также приступил к изучению английского языка. К тому же домашние разговоры и взгляды старших людей с богатым жизненным опытом делали пребывание в Турине небесполезным и для интеллектуального развития юноши.

Семья Кавуров придерживалась традиционных взглядов и считала, что основой государства является аристократия, а экономическим базисом — сельское хозяйство. На вершине государственной иерархии должен находиться просвещенный монарх с неограниченной властью. Селлоны придерживались более продвинутых взглядов — от республиканизма времен Французской революции и Наполеона I до просвещенного монархизма, ограниченного в правах, наподобие французской Конституционной хартии 1814 года.

Самые смелые мысли излагал Жан-Жак де Селлон, который полностью стоял на платформе республиканского строя и всячески отметал идею милитаризма. Он неоднократно указывал племяннику, что «инженеры могли бы сдержать войну, и цитировал Карно[23], который утверждал, что другие рода войск являются разрушителями, а „мощные сооружения“ (возведенные инженерами) — оборонительные средства»[24]. Несомненно, общение с дядей-пацифистом и другими родственниками оказало соответствующее влияние на мировоззрение и образ мысли начинающего офицера. В этих условиях, как утверждает Тейер[25], «он быстро повзрослел. Жизнь молодого человека, у которого много свободного времени, денег, социальное положение и большое личное обаяние — плохой набор средств для выстраивания карьеры»[26].

Скорее всего, Камилло, который любил ни в чем себе не отказывать и жить в свое удовольствие, чувствовал это. Например, в письме Жан-Жаку де Селлону от 4 апреля 1828 года он писал, что его адресат «совершенно прав. Страсть к азартным играм ужасна и может навредить молодому человеку больше, чем что-либо иное. Я знаю это, поскольку немного играл, но не отдавался этому с безумием, и заметил, что азартные игры притягивают и вызывают у нас нервное возбуждение, наносящее вред нашим обычным занятиям и душевному спокойствию… Если бы я был в Женеве, где общественное поведение так достойно похвалы и где встречаются всесторонне просвещенные и образованные люди, с которыми можно обсудить серьезные темы и получить знания, то там бы Вы увидели меня за частыми беседами, и я получал бы удовольствие от них. Но в Турине… где вы встречаетесь только с теми, кто говорит лишь о театре и городской скандальной хронике, я не знаю ничего скучнее, чем наши вечеринки… Мне кажется, что лучше всего держаться в стороне от всего этого, насколько это возможно»[27].

Через два месяца, 16 июня 1828 года, племянник вновь написал дяде: «Если бы я оказался в других обстоятельствах, то поверил бы, что через некоторое время смог, не изменяя своим убеждениям, быть полезным, работая в правительственных учреждениях, отказался бы от кропотливого изучения математики и страстно посвятил бы себя другим видам деятельности. Но я не могу и не должен обольщаться, поэтому, если не хочу растратить свои способности, дарованные мне Всевышним, должен серьезно заняться точными науками, которые, я полагаю, можно использовать и применять в любое время и в любом месте»[28]. Судя по всему, Жан-Жак де Селлон всячески наставлял племянника на путь истинный и пользовался у него большим авторитетом. Характер писем свидетельствует о доверительных отношениях, сложившихся между ними.

К чести Камилло, его слова об опасностях, подстерегающих в жизни, не разошлись с делом. Он нашел силы отказаться от праздного и бесцельного существования, привычного для молодых людей его круга. Непрестанный труд стал характерной чертой молодого человека, и в дальнейшем многие отмечали эту особенность. Хотя путь к этой трансформации был не простой, а окружавшая общественно-политическая и социальная обстановка этому явно не способствовала.

Камилло ди Кавур в двадцать лет. Неизвестный художник, XIX век

* * *

Двадцатые годы XIX века в Европе были «золотым» периодом реставрации и расцвета старых монархических режимов. Время буквально повернулось вспять. Штормы и бури предыдущих десятилетий отошли в прошлое; аристократия, дворянство, религия, союзы и общины феодальных времен вновь почувствовали свою силу. Великие лозунги «Liberté, Égalité, Fraternité»[29] были осмеяны и опорочены. Личное, индивидуальное уступило место общественным интересам. Казалось, что традиции, существовавшие до 1789 года, прочно вернулись и сменили все то, что принесла с собой революция. Более того, умиротворение и порядки, которые насаждали и пропагандировали великие державы, подписавшие Венский договор 1815 года, укоренились в жизни государственных и общественных систем многих европейских государств. Особенно это ощущалось в Сардинском королевстве и в Италии в целом.

Столетиями жизнь как бы проходила в раз и навсегда предначертанных рамках. Конечно, были времена самоуправляемых государств, республик и городов (особенно на севере полуострова), взлета великих культурных достижений и преобразований, получивших название Возрождения, реформ просвещенных монархов в XVII–XVIII столетиях и т. д. Однако эти достижения не могли изменить в корне парадигму отношений: человек — общество, крестьянин — помещик, аристократ — верховный правитель (король, герцог, князь и т. д.), народ — государство. Часто Апеннинский полуостров становился ареной игры чужеземных государств и правителей. Итальянские земли делились и управлялись не только собственной аристократией и церковью, но и иностранными монархами и их ставленниками.

Ворвавшаяся в конце XVIII века огненным смерчем революция из Франции стала одним из переломных моментов в истории Италии. Она повлекла за собой огромные изменения в общественной и индивидуальной жизни. Французы принесли с собой дух раскрепощения личности, ее инициативы, утвердили гражданский кодекс, ликвидировали остатки личной крепостной зависимости крестьян и упразднили помещичью юрисдикцию, осуществили распродажу части церковной и помещичьей земли, а также реформу городского управления, устранили институт средневековых цехов, упростили и унифицировали торговлю по всему полуострову, придерживались политики религиозной терпимости и проч. Эти преобразования с воодушевлением были приняты нарождавшейся буржуазией, либеральными кругами и частью землевладельцев. Хотя весьма неочевидное отношение к реформам и политике французов было у основной части населения — крестьянства. Однако и тут был достаточно большой процент тех, кто принял эти изменения.

При этом не стоит забывать и негативные последствия французского владычества на Апеннинах. Местное население постоянно выплачивало денежные средства Франции и поставляло рекрутов во французские войска, которые участвовали в непрерывных войнах. Правительство Наполеона I стремилось превратить Италию в поставщика сырья и рынок сбыта французских товаров. Например, ввоз ткани, кожи и других товаров разрешался только из Франции. Пошлина на ввоз французских товаров в Италию в 1808 году была уменьшена вдвое. Вывоз шелка-сырца допускался также только во Францию и был освобожден от пошлины, тогда как импорт во Францию итальянских шелковых тканей облагался сбором до 50 % стоимости[30]. Все это привело к тому, что экспорт из Франции в Италию намного превысил сбыт местных товаров во Францию. Отрицательно сказалось на внешних торговых связях и экономике Италии в целом действие континентальной блокады. За время оккупации Италии французы не гнушались применять грубое насилие, занимались грабежом и вывозом культурных ценностей, преследовали религиозные чувства верующих и устраивали гонения на церковь и ее институты.

Итогом такой неоднозначной политики стало формирование и нарастание антифранцузских настроений, которые со временем превратились в национальное движение по всему полуострову. Не случайно, что именно в это время появились карбонарии[31], боровшиеся с оккупантами. Впоследствии это движение станет неотъемлемой составляющей процесса формирования итальянского национального самосознания. Бо́льшая часть населения Италии поддержала Французскую революцию и последовавшие изменения. Раскол в Италии оказался свершившимся фактом и преследовал общество еще много лет.

Вместе с тем следует обратить особое внимание на несколько обстоятельств, а именно: нигде влияние французов не было столь сильным в Европе, как в Италии (за исключением территорий, непосредственно примыкавших к Франции — Бельгия, малые рейнские государства); последнее по времени крушение власти французов и их ставленников на континенте также произошло именно на Апеннинах в 1814–1815 годах. Все эти факты были отвергнуты, и государства — победители Наполеона I своими решениями на Венском конгрессе вновь вернули Италию в донаполеоновскую эпоху.

В несомненном выигрыше оказалась Австрийская империя. Этой державе были возвращены земли, отторгнутые во время наполеоновских войн, были присоединены Ломбардия и владения бывшей Венецианской республики (в апреле 1815 года образовалось Ломбардо-Венецианское королевство), а также Зальцбург, Триест, Далмация, Иллирия и некоторые другие территории.

В очередной раз Италия была раздроблена на ряд государств, куда вернулись старые монархические династии. В Сардинском королевстве (Пьемонте), к которому присоединились территории бывшей Генуэзской республики, Савойя и Ницца, была восстановлена Савойская династия. По сути, Пьемонт становился буферным государством между Австрией и Францией. Великие герцогства Тосканское, Моденское и Пармское перешли во владение различных представителей дома Габсбургов: эрцгерцог Фердинанд, эрцгерцог Франц д'Эсте и Мария Луиза (дочь австрийского императора Франца I, бывшая супруга Наполеона I). Появились небольшие аристократические государства — Лукка, Масса и Каррара, ставшие позднее, в 1817 и 1829 годах, частью вышеназванных герцогств. В Риме была восстановлена светская власть папы, которому возвратили его прежние владения (Папское государство). В Неаполитанском королевстве утвердилась на троне династия испанских Бурбонов, а государство преобразовалось в Королевство обеих Сицилий. Из всех государств, появившихся на карте Италии, реальной независимостью обладали только Пьемонт и Королевство обеих Сицилий. Для многих жителей полуострова именно Сардинское королевство, с точки зрения династических корней, воплощало в себе дух истиной Италии.

Австрия превратилась в доминирующую силу на Апеннинах. В Италии ничего существенного не могло произойти без одобрения Вены. Любое неповиновение каралось преследованиями, вводом войск и сменой местных властителей. Один из основных творцов послевоенного мира, министр иностранных дел (позднее — канцлер) Австрийской империи Клеменс фон Меттерних, полагал, что итальянские земли не должны генерировать национальные и революционные идеи, а также становиться объектом притязания других держав. Под этим он подразумевал, прежде всего, Францию. Политическая система должна была функционировать на сугубо консервативных началах. Более того, Австрия не хотела даже обсуждать проблемы Италии. «Италии не существует», — констатировал Меттерних. А главная венская газета удалила раздел об Италии, обращаясь только к событиям в отдельных ее государствах[32]. По отношению к итальянцам это выглядело крайне несправедливо, учитывая, например, что также раздробленной послевоенной Германии на конгрессе в Вене в 1814–1815 годах было уделено значительное внимание, вылившееся в создание Германского союза. Правда, и в Германском союзе Австрия имела превалирующий статус.

В рамках Венского договора и образовавшегося в 1815 году Священного союза, в который первоначально вошли Австрийская и Российская империи и Королевство Пруссия, Меттерних умело использовал их механизмы для борьбы с инакомыслием и сохранением существовавших монархическо-дворянских порядков. К этому он постоянно призывал и другие великие европейские державы, тем самым стараясь сохранить власть старых элит и обеспечить стабильный мир на континенте. По сути, канцлер видел свою задачу в сохранении статуса Австрийской империи как великой державы, а себя — в роли третейского судьи на континенте.

Таким образом, поступательному движению итальянцев к своему национальному самосознанию был нанесен мощнейший удар. Проникновенно и страстно об этом сказал Джузеппе Мадзини: «Для всей Италии одним росчерком пера были стерты все наши свободы, вся наша реформа, все наши надежды… мы, итальянцы, не имеем ни парламента, ни трибун для политических выступлений, ни свободы прессы, ни свободы слова, ни возможности законных общественных собраний, ни хоть какого-нибудь средства выражения мнений, бурлящих в нас»[33].

20 мая 1814 года в Турин въехал сардинский король Виктор Эммануил I. «Измученный войной простой народ, — говорит историк Марта Шад, — горячо приветствует своего государя; что же касается прогрессивных умов, то их отпугивает и монарх, и монаршее государство. „В своих напудренных париках с косичками а-ля Фридерик они выглядели, по меньшей мере, чудаковато“, — писал впоследствии премьер-министр Пьемонта Массимо Д'Адзельо»[34]. На следующий же день король объявил о «пересмотре королевских указов 1770 года». Сборники законов, установленных при Наполеоне, были заменены законами, действовавшими ранее в Пьемонте. Евреи вернулись в гетто. Жители кантона Во снова стали объектом нападок, а те их представители, которые активно сотрудничали с французами, и вовсе были отстранены от управления государственными делами. Корпорации и производственные привилегии были восстановлены.

«Поддержка действий правителя Церковью, — утверждает Катрин Брис, — имела огромное значение как для него, так и для его придворных. Продажа церковных земель была разрешена, монашеские ордены возобновили свою деятельность, иезуиты вернули себе утраченные позиции, в частности им было поручено управление образовательным процессом и в их ведение передана цензура. Результатом всего этого стало подписание конкордата, который закрепил возобновление деятельности церковных судов»[35]. Одним словом, Пьемонт в полной мере испытал на себе реставрацию прежних порядков. Несмотря на то что часть либералов, аристократии, буржуазии и офицерского корпуса смотрели на жизнь иными глазами, в обществе воцарились старые нравы.

Еще более неприятным было то, что Сардинское королевство находилось под непосредственным влиянием Австрийской империи. Эта зависимость задевала национальные чувства пьемонтцев, что приводило к открытой критике либо даже скрытой оппозиции.

* * *

На этом этапе жизни внутренние изменения в характере Камилло оказали влияние и на отношения в его собственной семье. Нарастающая убежденность нашего героя жить некими иными принципами, которые выходят за рамки привычного существования тогдашней аристократии, явно входила в противоречие со взглядами семьи. Если во времена учебы в военной академии «недопонимание» между Микеле и сыном еще можно было объяснять неким мальчишеством и озорством последнего, то в более поздние годы разлом в их отношениях базировался на глубинных, ценностных основах, которыми руководствовались в своей жизни эти две сильные личности.

Тем временем служба Камилло продолжалась. К осени 1828 года «тяжелая болезнь» была окончательно излечена, а уже 15 октября он был отправлен в портовый город Вентимилья для строительства укреплений. В конце февраля 1829 года младший лейтенант был переведен в гарнизон Эксиля, а через два месяца — в крепость Лессейон, близ Модана в Савойе. Забегая вперед, скажем, что через несколько десятилетий в этих местах был проложен знаменитый туннель Мон-Сени, соединивший Италию и Францию. К тому времени уже премьер-министр Пьемонта Кавур приложил много усилий, чтобы проект этой транспортной артерии воплотился в жизнь: он же прекрасно помнил эти места, поскольку служил там.

Военное строительство Сардинии на побережье Лигурийского моря и на западной границе было следствием политики европейских государств после Венского конгресса. Считалось, что опасность на континенте может исходить от Франции, именно она представлялась наиболее сильным и нестабильным государством, нарушавшим порядок на континенте. Поэтому за счет Франции после наполеоновских войн и по итогам Венского конгресса округлились границы стран-соседей. По всему периметру ее границ возводилась военная инфраструктура (включая модернизацию старых и возведение новых крепостей), которая должна была сдерживать французскую мощь.

Жизнь в дальних гарнизонах была не по душе Кавуру. После общества, которое находилось в столице и царствовало в его собственном доме, оказаться запертым в рамках однообразной армейской жизни было тягостно. Офицерский быт первой половины XIX века был незатейлив: исполнение служебных обязанностей, карты, бильярд, вино, мимолетные встречи с женщинами. Камилло не был противником такого рода увеселений, но ему было чрезмерно скучно и неинтересно. Меланхолия стала отличительной чертой его жизни в этот период. Он явно стремился к чему-то иному, поэтому бо́льшую часть свободного времени посвящал дальнейшему изучению математики и точных наук. Кроме того, к этому добавилось штудирование исторических, экономических, философских, религиозных и политических трудов. Среди огромного количества прочитанных книг встречаются такие авторы, как Э. Гиббон, Г. Милман, У. Робертсон, Д. Юм, А. Смит, Н. Сениор, Д. Рикардо, Т. Мальтус, Д. Бентам, Вольтер, Б. Констан, У. Шекспир, В. Скотт, Д. Байрон, А. Поуп и др. Издания были на итальянском, французском и английском языках. Чтение для Камилло было не просто развлечением, а стало прологом к активной и всесторонней интеллектуальной работе. Интересные мысли из книг, собственные размышления молодой офицер-инженер старательно записывал в дневник, который стал своеобразным конспектом познания себя и мира.

В эти же месяцы Кавур познакомился с британским художником Уильямом Брокедоном, который останавливался и работал в этих местах. Брокедон имел обширные познания, отличался либеральными взглядами, и общение с ним для Камилло стало прекрасной дискуссионной площадкой и школой изучения английского языка. Поскольку молодого офицера все больше привлекали британская политическая и экономическая системы, то, совершая совместные с художником походы в горы, он много узнал от своего английского друга.

Летом 1829 года Кавур получил трехмесячный отпуск, который провел в горах Швейцарии. Политический режим в соседней стране был гораздо либеральней, а Женева стала его любимым городом, и Камилло с удовольствием окунулся в ее культурную и интеллектуальную жизнь. Через некоторое время он вернулся в Турин, но после Швейцарии в столице Пьемонта ему было чрезвычайно пресно.

В марте 1830 года Кавура перевели в Геную. Вскоре выяснилось, что новое место службы больше по душе молодому офицеру, чем отдаленные гарнизоны в горах. Генуя имела богатую историю, несколько веков она была столицей гордой, богатой и независимой республики. В период Французской революции и наполеоновских войн Генуэзская республика была вначале преобразована французами в Лигурийскую республику, а потом присоединена к империи. Все это наложило отпечаток на характер и нравы города и его жителей. Независимость, гордость и свободолюбие были отличительной чертой всех сословий, поэтому решение Венского конгресса о присоединении Генуи к Сардинии было встречено горожанами негативно и вызвало устойчивое отторжение.

Большой портовый город, залитый солнечным светом и продуваемый всеми ветрами, с разноязыкой, разношерстной публикой и своенравным характером постоянно был рассадником вольнодумства и местом обитания различных тайных обществ. Здесь же в 1805 году родился отец-основатель ставшей впоследствии знаменитой организации «Молодая Италия» Джузеппе Мадзини. Поэтому центральные власти Сардинии с раздражением и опаской поглядывали на свое новое владение.

Столица бывшей средневековой республики импонировала характеру и образу мыслей Кавура. Иными словами, в Генуе он почувствовал себя гораздо увереннее. Более демократичная обстановка способствовала тому, что молодой человек сошелся с людьми разных взглядов и социальных групп. Среди них мы находим швейцарского ученого и предпринимателя Огюста де ла Рива и его сына Уильяма, генуэзских аристократов Паллавичини, Джустиниани и др. К своему изумлению, Камилло обнаружил, что в домах новых знакомых постоянно собирается много интересных людей (в том числе моряков, военных), которые обсуждают вопросы политического и экономического устройства, проведения либеральных реформ, борьбы за объединение Италии. О такой свободе нравов невозможно было и помыслить в Турине.

В это время Кавур встретил женщину, влияние которой на его дальнейшую жизнь трудно переоценить. Ее звали Анна Джустиниани, и она была хозяйкой одного из самых востребованных салонов в Генуе.

* * *

Анна Скьяффино Джустиниани (или как ее называли близкие — Нина) родилась 9 августа 1807 года в Париже. У нее была замечательная родословная. Дед — Луиджи Эмануэле Корветто — был юристом, политиком и экономистом, который сделал блестящую карьеру сначала в Генуэзской (Лигурийской) республике, а потом в императорской Франции. Корветто стал государственным советником и принял участие в разработке Коммерческого кодекса, принятого в 1807 году. За заслуги Наполеон I удостоил его графского титула. Во время правления Людовика XVIII он стал министром финансов и смог упорядочить финансовую систему страны. Отказавшись от титула пэра Франции, он вернулся на родину, но, как истинный патриот Генуи, не принял предложение короля Виктора Эммануила I послужить Пьемонту. Корветто умер в мае 1821 года. Отец Анны, барон Джузеппе Скьяффино, женился на дочери Корветто, Донне Маддалене, и, будучи подданным французского короля, в 1817 году был назначен генеральным консулом Франции в Генуе.

Анна (Нина) Джустиниани. Художник Фердинандо Кавальери, первая половина XIX века

Анна Скьяффино получила прекрасное классическое образование, превосходно говорила на французском, итальянском, а также английском и немецком языках. Она придерживалась республиканских взглядов, имевших целью национальное единение Италии. Девушка была превосходной собеседницей с утонченными манерами. Отличительной чертой ее характера была меланхолия. В 1826 году Анна вышла замуж за представителя одного из влиятельнейших генуэзских семейств, маркиза Стефано Джустиниани, который был близок к королю Карлу Феликсу. Стефано был старше своей супруги. Результатом этого брака стало появление на свет троих детей.

Салон Джустиниани отличался демократичностью, там появлялись люди, позднее сыгравшие выдающуюся роль в процессе объединения Италии (Агостино Спинола, Джакомо Бальби Пиовера, Никола Камбьязо, Бьянка Ребиццо и др.). На этих собраниях проповедовали идеалы патриотизма, борьбы с тиранией, увлеченно обсуждали идеи Мадзини и его «Молодой Италии», собирали средства на дело революции.

Знакомство Кавура с Анной (он ее тоже называл Ниной) произошло в тот момент, когда он был глубоко несчастен, «прозябал», по его выражению, «в состоянии большого замешательства»[36]. Это были два молодых человека со схожими во многом характерами, говорившие на французском лучше, чем на итальянском. Их объединяли пессимистические нотки души, превалирование собственного мнения над общественным, а также стойкая убежденность в необходимости кардинальных перемен. К тому же Анна была красавицей, а Камилло — умным и начитанным человеком, выделявшимся из своей среды. Между ними завязался роман, и он стал ее любовником.

Повсюду Кавур слышал разговоры о необходимости преобразований в Сардинии, об освобождении от назойливой опеки со стороны Австрийской империи, распространении либеральных взглядов по всему Апеннинскому полуострову и создании на этой основе единого итальянского государства. Другой вопрос — к чему стремиться, понимание было, а вот какими путями этого добиваться, не знали. Предлагались различные методы — от постепенных эволюционных шагов со стороны монарха и правительства до революционных насильственных изменений.

Генуя славилась своими тайными обществами, поэтому и среди новых друзей Кавура, естественно, были участники таких организаций. Они предлагали самые крайние меры. Правда, Камилло, увлеченный британской политической системой, всячески сторонился участия в таких обществах и их методов. Впоследствии он признавал глупыми индивидуальные заговорщические пути борьбы, которые не могли привести к победе. Необходимо было осуществление решительных, но управляемых демократических реформ. Правительство должно проповедовать либеральные идеи, но при этом не находиться во власти стихии. Попытки практической реализации крайних взглядов любых тонов только вредили бы делу прогресса и объединения страны. Тем не менее в период пребывания в Генуе политические взгляды Кавура, по его собственным словам, были «чрезвычайно преувеличены». В восторге от этого в тот момент ему даже приснилось, что он может однажды проснуться и обнаружить себя премьер-министром Италии[37].

В июле 1830 года во Франции произошла революция. Когда в Геную пришло известие, что король Карл X свергнут, Кавур выбежал в коридор своей казармы и, размахивая ножом для бумаг, закричал: «Да здравствует республика! Долой всех тиранов!»[38] Возможно, полагает историк Смит, эти слова не нужно воспринимать настолько уж серьезно, поскольку они могли быть истолкованы как измена военной присяге. Но в них, продолжает британский специалист, «была надежда на то, что некоторые пьемонтские аристократы будут вдохновлены этим примером, чтобы бороться посредством более радикальных реформ»[39].

События во Франции всколыхнули сердца всех патриотов. В сознании всплывала картина прихода революционных войск и начала пробуждения Италии. На этот раз сами итальянцы будут управлять процессом освобождения родины и возьмут власть в свои руки. В союзе со свободным северным соседом они готовы строить новую страну и новую жизнь.

Через некоторое время из Франции пришло сообщение, что на трон посажен Луи Филипп Орлеанский. В стране утвердился режим Июльской монархии. Новое правительство объявило, что народ сменил реакционного короля и Франция не собирается экспортировать свою революцию в другие страны. Это стало сильным ударом для тех, кто рассчитывал при внешней поддержке освободиться из-под власти тиранов и принципов, установленных на Венском конгрессе. Многие итальянцы, в том числе и Кавур, были разочарованы.

С другой стороны, это был ободряющий сигнал для власти. Первоначальный шок прошел, правительство по указанию короля Карла Феликса перешло в наступление. В стране была усилена слежка, цензура и преследование инакомыслия. Естественно, Генуя стала одной из излюбленных целей для репрессий. «Город наполнен шпионами, — писал в эти дни Кавур своему дяде, Жан-Жаку де Селлону, — составлены списки подозреваемых, и по какому-то роковому совпадению, о котором я ничего не могу сказать, почти весь почтенный корпус инженеров внесен в эти списки. Благодаря этому за месяц все наши слова, а также, я думаю, и все наши мысли были отслежены. Такое поведение может быть оправдано у лиц, не знающих, что сила упругости газов увеличивается прямо пропорционально давлению, какому они подвергаются, но, вероятно, наше правительство не знакомо с физикой»[40].

Подвергся ли Кавур в этот период репрессиям? Дать однозначный ответ на этот вопрос сложно. В конце ноября 1830 года он получил повышение и стал лейтенантом королевской армии, но уже в декабре был вызван в Турин с последующим переводом на север в альпийские горы, в местечко Бард, для возведения крепости Валле-д'Аоста. Впоследствии Кавур говорил, что его отправка в Бард была мотивирована королем Карлом Альбертом, который вступил на престол Сардинии вместо умершего Карла Феликса в апреле 1831 года[41]. Насколько это верно, сказать трудно. С одной стороны, Карл Альберт хорошо помнил своего строптивого пажа, но с другой — перевод офицера состоялся до того момента, когда принц занял пьемонтский трон.

Завершая рассказ о генуэзском периоде жизни нашего героя, следует сказать, что он стал судьбоносным. В этом городе он, к своему удивлению, обнаружил, что Италия гораздо разнообразней и обширней, чем представлялось из абсолютистского Турина. Оказывается, есть много людей, не согласных с властью и устоявшейся системой, готовых обсуждать и делать решительные шаги для достижения своих целей. Помыслы этих людей совпадали с мыслями и чаяниями самого Кавура. Фигурально говоря, свежий морской ветер Лигурийского моря чудодейственным образом наполнил крылья молодого человека. «Это случилось в Генуе, — впоследствии произнес Уильям де ля Рив, — здесь он действительно вошел в мир»[42].

Оказавшись в дальнем гарнизоне, Кавур снова вернулся к тому тягостному образу жизни, который вел в Лессейоне. Однако теперь положение усугублялось тем, что он не мог видеть Анну Джустиниани. Тем не менее его отец полагал, что назначение на новое место службы лучше, чем нахождение за решеткой из-за политической неблагонадежности. Да и сам Камилло, приобретя определенный опыт, внешне прилагал усилия не показывать виду, что его не устраивает жизнь в армии. При этом для себя он уже все решил. В конечном итоге Камилло смог убедить отца, что нахождение в рядах армии при существующей системе противоречит его убеждениям и не может продолжаться долго.

Во второй половине 1831 года Кавур подал прошение об отставке, мотивируя ухудшением здоровья. Поскольку он с ранних лет носил очки с толстыми линзами, эта просьба могла считаться вполне обоснованной для военного. К своей радости, 12 ноября 1831 года молодой человек получил столь желанную отставку[43]. Возможно, в военном министерстве тоже не особо хотели видеть в строю офицера, который имел не совсем безупречную репутацию. Военный мундир остался в прошлом. Теперь Камилло ди Кавуру предстояло делать шаги в гражданском обществе.

Глава 2. Фермер и путешественник

«Нет великого человека, который не является либералом. Степень любви к Свободе в каждом человеке пропорциональна достигнутому им моральному возвышению».

Кавур, 1832

Тридцатые годы XIX века в Европе начались с подъема революционных настроений. Толчком к этому послужила Июльская революция 1830 года во Франции, которая осуществила смену власти с Бурбонов (король Карл X) на Луи Филиппа Орлеанского. В других странах континента эта революция была воспринята как возврат к событиям 1789 года. Монархические правители с огромной тревогой посматривали в сторону Франции, в то время как многие их подданные — с надеждой.

В конце лета — осенью 1830 года вспыхнули волнения в Бельгии, которые привели к созданию отдельного королевства и отделению его от Нидерландов. В ноябре 1830-го началось восстание на польских землях (Царство Польское), которые по Венскому договору 1815 года отошли под скипетр российского императора. Восставшие желали освободиться от России и воссоздать свое независимое государство. Около года шла ожесточенная борьба, завершившаяся восстановлением российского контроля в западных провинциях.

Итальянцы также оказались весьма восприимчивы к событиям во Франции. Основные события развернулись в 1831 году в Центральной Италии. Этому способствовала смерть папы Пия VIII и затянувшаяся процедура избрания нового. В конечном итоге им стал кардинал Бартоломео Капеллари, принявший имя Григория XVI. Революционные выступления охватили Модену, Парму и север Папского государства (Болонья, Феррара, Анкона, Перуджа и Пезаро). Руководители восстания (Чиро Менотти, Пьер Арманди, Джузеппе Серконьяни и др.) озвучили лозунги революции — «независимость, объединение и свобода». Большие надежды возлагались на патриотический подъем на всем полуострове и помощь из революционной Франции.

Вначале революционеры достигли успехов. В Болонье даже провозгласили создание временного правительства и свержение папы, но, не получив широкой народной поддержки и не дождавшись французской помощи, под ударами папских и австрийских войск восстание потерпело неудачу. Начались репрессии, многие итальянские патриоты эмигрировали.

Революционные события начала тридцатых годов не затронули Сардинское королевство.

* * *

Камилло ди Кавур снова вернулся в родительский дом. На этот раз его появление в Турине было воспринято крайне негативно. По меркам тех дней, ранняя отставка из армии отпрыска древней аристократической фамилии рассматривалась как крушение карьеры и более того — ложилась пятном на честь семьи. Как справедливо указывает Уильям Тейер, «любой аристократ может заняться солдатской карьерой без оскорбления его касты. Но если дворянин не был солдатом, прелатом или дипломатом, то он должен был либо бездельничать, либо подвергнуться остракизму. Но чтобы заниматься бизнесом или профессией — это было неслыханно. Когда Массимо Д'Адзельо, другой младший сын, несколькими годами ранее стал художником, туринский патрициат обращался с ним так, как будто он совершил что-то похуже преступления»[44].

Вдобавок ко всему в столичном обществе были наслышаны о неблагонадежных политических воззрениях Кавура-младшего, о его похождениях в Генуе и небезупречной частной жизни. Высшие слои осуждали 21-летнего Камилло, и неприятный шлейф неотступно следовал за ним по пятам. Многие в Турине думали, что детство, а с ним шалости и ребячество Камилло, должно было уже давно закончиться. Повзрослев, молодой человек конечно же обязан взяться за ум и думать о служении королю и Пьемонту. Но в действительности все вышло наоборот. Более того, самое пристальное внимание на бывшего офицера королевской армии обратили в Вене. Австрийский посланник в Турине, граф Карл де Бомбель, предостерегал генерального директора полиции Милана: «первым, кто стонал от его поведения и принципов», был его отец. «Я полагаю, — продолжал граф, — он очень опасный человек, и все попытки исправить его оказались безуспешными, поэтому он заслуживает постоянного наблюдения»[45]. К словам австрийского посланника добавим, что у имперских властей слова не расходились с делами. Когда через несколько месяцев Кавур решил отправиться в Ломбардию, то въезд ему был запрещен. Только в 1836 году он смог совершить деловую поездку в пределы соседней страны.

В первые месяцы пребывания Камилло в Турине негативные чувства ощущались и в отцовском доме. Родители предпочли направить свою любовь прежде всего на старшего сына. Однако здесь все было непросто. Дело в том, что к этому времени Густаво, все больше впадавший в религиозное благочестие, обзавелся своей семьей и в 1828 году у него появился первенец, Августо. «Этот ребенок, — утверждает Хердер, — стал источником раздражения для Камилло и приводил к бурным ссорам между братьями. Второй ребенок, Джузеппина, родился в 1831 году. Жена Густаво скончалась в декабре 1833 года во время родов третьего ребенка, Айнардо, который стал последним в этой линии Кавуров. Плохие взаимоотношения между Густаво и его женой, возможно, объясняются его чрезвычайной религиозностью, ставшей предлогом и для трений с братом. По случаю смерти невестки Камилло опубликовал соответствующий некролог 4 января 1834 года в Gazzetta Piemontese»[46].

Примечательно, что первоначально некролог был написан на французском языке, а потом переведен на итальянский. Переводчиком выступил писатель, драматург и патриот Сильвио Пеллико, прославившийся в Европе своими драматическими произведениями и особенно книгой «Мои тем ни цы» (Le mie prigioni), в которой описывалось моральное состояние автора во время отбывания наказания в австрийских тюрьмах.

Со временем чувство семейственности победило, родители стали относиться к младшему сыну гораздо теплее. Это было чрезвычайно важно для Камилло, поскольку ощущение несложившейся жизни, нераскрытого внутреннего потенциала, душевного кризиса и неустроенности преобладало. Он винил себя в том, что юношеский максимализм и порывы оказались чересчур завышены и не востребованы в обществе. Все выглядело в мрачных тонах и было непонятно, откуда мог появиться столь долгожданный солнечный свет. «Каждый день мой разум замыкается в тесный круг, — говорил Камилло с горечью в эти месяцы, — зачаток моих способностей (если во мне и было что-нибудь…) далек от развития, далек от того, что вроде бы было обещано, он выдает только самые обычные и общие результаты, сносные для умного человека из общества»[47]. Судя по высказываниям и личным записям Камилло в этот период жизни, его даже посещали мысли о самоубийстве как один из вариантов выхода из того тягостного положения, в каком он оказался.

Луч надежды пришел от отца… В отличие от своего отпрыска, у Микеле ди Кавура дела шли самым лучшим образом. Близкие отношения с Карлом Альбертом давали свои плоды. Новый король Пьемонта высоко ценил его и в знак своего расположения поднял на вершины власти в Турине. В 1833 году Кавур-старший вошел в Sindaco (городская мэрия) Турина, что делало его одним из отцов города.

Главным направлением работы нового главы столицы стало поддержание общественного порядка и курирование деятельности тайной полиции. Поскольку надзор за политической благонадежностью также входил в круг обязанностей Микеле, то он исправно мониторил состояние дел городского хозяйства, включая общественные настроения. Всю собранную информацию Кавур исправно доводил до сведения короля. Много лет маркиз исполнял свои обязанности, показав себя с самой лучшей стороны. При этом на государственной службе он не забывал свои личные интересы, смог прилично заработать и стал одним из влиятельнейших и богатых людей королевства.

Может быть, благодаря этому обстоятельству Кавур-старший и предложил сыну отправиться в одно из родовых поместий, Гринцане, раскинувшееся в километрах шестидесяти к юго-востоку от Турина. Микеле мог резонно предположить, что его государственная служба может быть омрачена поведением младшего сына. Если так, то получится большой конфуз: ты успешно подглядываешь за другими, но упускаешь собственное чадо. Как бы там ни было, но идея найти место для Камилло была озвучена.

Гринцане был небольшим населенным пунктом, насчитывавшим несколько сот жителей. Здесь же находился старый замок, половина которого принадлежала Кавурам. Правда, отец предупредил сына, что тот вряд ли сможет держать лошадей или прислугу. При этом если он соглашался на это предложение, то становился главой местной коммуны и должен был отвечать за положение дел в ней[48]. Не особо раздумывая, Камилло согласился. Для него это был шанс покончить с хандрой, бездельем и зависимым положением, чрезвычайно угнетавшим его. Скорее всего, родственники также вздохнули с облегчением.

Началась жизнь фермера, и весьма непростая. Камилло, не приученный к труду на земле, с душевными терзаниями, прожил неприятные первые месяцы в Гринцане. «Политически для меня все кончено, — написал он в дневнике в начале 1834 года, — было бы смешно для меня сохранять иллюзии величия и славы, которые питали мои молодые годы. Ах! Если бы я был англичанином… но я пьемонтец»[49]. Кавур был уверен, что его жизнь в Англии или во Франции сложилась бы по-другому, там он мог бы развиваться и успешно реализовать свой потенциал. Его душила атмосфера закостеневшей аристократии, крупных земельных собственников и абсолютистского Пьемонта в целом, где он не мог открыто говорить о том, что чувствует и думает, а также поступать, как считает нужным.

Камилло делился своими переживаниями, в частности, с Брокедоном, подчеркивая, что приветствует британскую парламентскую реформу 1832 года, которая дала возможность включиться в политическую жизнь широким слоям населения. Кавур был вдохновлен британскими вигами, проведшими указанную реформу и выступавшими за усиление роли парламента, расширение избирательного права, ограничение полномочий короля, свободу торговли, отмену рабства, равноправие церквей.

Однако молодой человек взял себя в руки и показал, что обладает твердым характером. Он постепенно освоился, а сельский труд перестал казаться чем-то далеким, эфемерным, неинтересным и малоупорядоченным. По прошествии нескольких месяцев жизнь Кавура в Гринцане в несколько поэтическом изложении его друга, де ла Рива, стала выглядеть следующим образом: «Поднимается на рассвете, осматривает свои конюшни, следит, чтобы у каждого рабочего было задание, наблюдает за их работой под жарким солнцем. Никогда не довольствуется указанием общего направления работы, неизменно заботится о мельчайших деталях, внимательно следит за всеми техническими изобретениями и новыми открытиями в химии, которые могут пригодиться. Постоянно экспериментирует и тестирует результаты своих исследований с осторожностью и здравым смыслом, отказавшись от одних и повторяя другие в масштабах, поражающих соседей. Всегда веселый и приветливый, готовый дать каждому добрый совет и неизменно приободрить…»[50]

Несмотря на продолжавшиеся приступы болезненного мироощущения, Кавур за несколько лет смог стать полноценным хозяином на земле. Помимо сельскохозяйственных работ и исполнения обязанностей главы коммуны, какие он, неожиданно для окружающих (а может быть, и для себя самого), с увлечением и эффективно начал выполнять, он окунулся в чтение, подробно изучая вопросы ведения сельского хозяйства, функционирования политической и экономической систем, банковской деятельности и пр. На эту особенность обратил пристальное внимание историк Смит, который утверждает, что шаги Кавура в Гринцане несомненно стали «первым учебным курсом по связям с общественностью и даже больше — послужили защитой интересов семьи. Хотя, в определенной степени, эту работу можно назвать частичной занятостью, но он посвятил ей семнадцать лет, строя дороги и церкви, ведя переговоры с разбойниками, время от времени собирая отряды крестьян, чтобы очистить леса от бандитов, культивируя виноградную лозу из Франции для изготовления знаменитого вина Бароло и изучая основы бухгалтерского учета и управления бизнесом в целом»[51].

Еще один важный аспект — это интерес, проявленный Кавуром к жизни крестьян. Однако он не ограничился итальянскими реалиями. Анализируя положение сельскохозяйственных рабочих в Англии и Франции, будущий государственный деятель пришел к убеждению, что необходимо создавать благоприятные экономические и правовые условия для их труда и быта, улучшать санитарное состояние данного класса общества.

Параллельно с этим Кавур озадачился вопросами функционирования пенитенциарной системы. В некоторой степени это был ответ на вызов времени, поскольку революционное и национально-освободительное движение в Европе, и в Италии в частности, вызывало ответные действия властей (например, в обществе много говорилось о жестоком отношении австрийцев к итальянским заключенным), что приводило к высокой смертности в тюрьмах. Этому в немалой степени способствовало распространение инфекционных болезней (в первой половине XIX века по Европе прокатилось несколько волн заболевания холерой), которые не способствовали улучшению ситуации как в сельской местности, так и среди узников, отбывавших наказание.

Следующим шагом стало исследование проблемы бедноты. Этому поспособствовало то, что Камилло вошел в статистический комитет и по просьбе отца подготовил записку (меморандум) об уровне бедности в Пьемонте, которая была отослана в Министерство иностранных дел Великобритании для подготовки нового британского закона о бедных (Poor Law Amendment Act), принятого в 1834 году. Его аналитические материалы были опубликованы в Англии в следующем году и стали первой значимой работой политика, вышедшей в свет[52]. После этого Кавур продолжил экономические и социальные исследования по гораздо большему кругу проблем, касавшиеся уже не только бедных слоев населения, но и рабочего класса. Это были вопросы труда и заработной платы, безопасности на производстве, социального обеспечения и др.

В 1834 году вновь вспыхнул роман между Кавуром и Анной Джустиниани. С момента отъезда из Генуи в конце 1830 года (не считая короткой встречи в январе 1832-го) Камилло ничего не слышал об Анне, хотя и не переставал думать о ней. Об этом свидетельствует хотя бы то, что вскоре после отставки и переезда в Турин Кавур написал следующее: «Все мои желания — увидеться с ней снова, чтобы быть полезным и посвятить ей искреннюю и бескорыстную дружбу»[53]. Тяжелые месяцы 1831–1833 годов, проведенные в столице, а также последовавшая жизнь в Гринцане, судя по всему, подвели его к мысли, что он не может быть вместе с Анной. В его понимании это было обусловлено тем, что она замужем, а он, как искренне полагал, не смог достичь каких-либо значимых жизненных успехов, хотя не надо забывать, что Кавуру в это время было всего двадцать четыре года.

Тем большей неожиданностью было для него, когда одним жарким летним днем 1834 года он получил коротенькую записку от Анны, в которой сообщалось, что она приехала в Турин и желает его видеть… Это маленькое сообщение буквально всколыхнуло Камилло. Нахлестывая лошадей, он помчался в Турин и уже вечером был в гостинице, где остановилась маркиза Джустиниани. Узнав, что его возлюбленная в опере, молодой человек бросился туда же. Дальнейшее в изложении нашего героя выглядело так: «Я внимательно начал изучать ложи и в шестой, слева, на первом ярусе, увидел даму в глубоком трауре, на ее милейшем лице лежала печать долгих и жестоких страданий. Это была она. Нина сразу узнала меня, и ее глаза неустанно следили за мною, пока я не покинул партер, чтобы подойти к ней. О, Господи! Какая прелесть в этом взгляде, какая нежность и любовь! Я бы все отдал ради нее. Ах! Я бы не смог никогда отплатить ей за ту радость, какую она доставила мне в те мгновения. Ее ложа была полна, невыносимые зануды донимали мою бедную подругу никчемными и скучными разговорами. Напрасно наши глаза пытались встретиться, чтобы выразить чувства наших сердец, мы горели нетерпением. Наконец на мгновение мы остались одни. Увы! В потоке переживаний, которыми мы хотели поделиться друг с другом, слова застряли в горле. После долгого молчания она спросила меня: „Вы думали обо мне? Могу ли я узнать, что вы думали обо мне?“ Я ответил: „Вы много страдали! Я тоже много страдал и много перенес!“ Это единственные слова, оставшиеся в памяти.

Я оставил ее в тот вечер, полный надежд, любви, сожалений и раскаяний. Верил в постоянство ее чувства. Был горд и опьянен такой чистой, верной и бескорыстной любовью. Но с другой стороны, когда я думал о своем поведении по отношению к ней, когда представил себе ужасные страдания, каким [Нина] подверглась из-за меня, и увидел глубокие следы, которые они оставили на ее красивом и грустном лице, то был в ярости на самого себя. Я обвинял себя в бессердечии, жестокости и бесчестьи»[54].

Через несколько дней Камилло вернулся в Гринцане, а Анна — в Геную. На этот раз их разлука сопровождалась активной перепиской. Она писала много и часто, он — много, но в дальнейшем все реже и реже. Ее чувства к нему были жгучи и всепоглощающи, а его — хоть горячие и глубокие, но с долей разума и логики. Она, с присущей ей эмоциональностью, желала быть полностью по́нятой и принятой им, а он был занят вопросами бизнеса, денег, карьеры, а также отношениями с другими женщинами и только время от времени стал находить возможность для общения с ней. Постепенно проступало психологическое и эмоциональное различие двух личностей, которое в конечном итоге должно было чем-то завершиться.

Это несовпадение внутренних вселенных между ними сказалось и на общественных делах. Со всей импульсивностью маркиза бросалась в политику. Например, она была страстно увлечена республиканскими идеалами, которые проповедовали Джузеппе Мадзини и Франсуа Распай. Считала их идеи способными привести Италию к свободе и объединению, собирала средства в поддержку революционеров и «Молодой Италии». Кавур же, повзрослев, стал более осторожен и всячески дистанцировался от открытых высказываний и поступков. Теперь он старался оказать на нее влияние, продвигая мысль, что крайне левые идеи не могут привести к общественному благу, а также не способны стать объединяющей платформой и основой для рождения независимой Италии.

Подводя черту под отношениями Кавура и Джустиниани, Смит полагает, что возобновившийся в 1834 году роман «частично вернул ему (Кавуру. — Прим. авт.) уверенность в себе. С ее стороны, хотя у нее были и другие любовники, это было действительно глубокое чувство. С его стороны, скорее всего, основное желание было обладать восхищенным и бескорыстным другом в тот момент, когда он чувствовал себя одиноким и неудовлетворенным. Ее мужу было явно скучно с ней, и он, похоже, поощрял их отношения, как и родители Кавура, которых, возможно, беспокоила его болезненность. Однажды он пообещал, что посвятит ей остаток жизни, но достаточно быстро признал, что это невозможно. Обвиняя себя в том, что причинил ей боль, молодой любовник посоветовал ей вернуться в свою семью. Анна была неуравновешенной и истеричной по характеру и через несколько лет покончила жизнь самоубийством.

У Кавура были и другие любовные связи, некоторые из них одновременно, одна или две, возможно, более чем случайные. Ему было лестно думать, что он обладал исключительным искусством соблазнения, но лучше всего ему удавались отношения с замужними женщинами более старшего возраста, с кем был меньше риск обзавестись постоянной привязанностью. Он с одобрением воспринял совет Байрона в отношении ухаживания — „скрывать даже нежность, если ты мудр“»[55].

Последние годы, проведенные в Гринцане, стали плодотворными для развития Кавура. Этому, естественно, способствовало то, что он стал старше, уравновешеннее, а также осознал прежние достижения и ошибки. Курс «университета Гринцане» явно пошел ему впрок и вывел Кавура на новую ступень интеллектуального и духовного развития. В этот период он уже начал разрабатывать идеи, которые в последующем стали основой его политической идеологии. Будущий деятель все больше склонялся к принципу «золотой середины» в политике, стараясь избегать любых крайностей. Общество, по его мнению, должно было развиваться, не впадая в деспотизм и анархию, поэтому его не привлекали левые республиканские идеи и призывы Мадзини к революции, с одной стороны, и монархическо-аристократический абсолютизм — с другой. Образно говоря, Кавур был равноудален как от эшафота якобинцев, так и от плахи королей.

Перед глазами начинающего политика были недавние события наполеоновской эпохи, легитимистская политика абсолютистских государств, стремительные изменения в экономике и обществе, пробуждение национальных чувств, бурное развитие техники. «Умеренность, уравновешенность, разумность, терпимость — вот качества, необходимые для здорового общества. Среди потрясений современной Европы он понял, что искал, когда посетил Швейцарию, Англию и Францию короля Луи Филиппа. Там он и осознал, что благодаря своевременному процессу уступок можно обеспечить упорядоченный прогресс общества. Это должно было стать главным регулирующим принципом его политической жизни»[56], — заключает по этому поводу Смит.

Действительно, в 1835 году Кавур, получив предварительное разрешение отца, отправился во Францию и Англию. В поездке его сопровождал старый друг, граф Пьетро ди Сантароза. В конце февраля друзья приехали в столицу Франции. Париж после революции 1830 года представлял собой наиболее свободный и развитой столичный регион на континенте. Каждый день Кавура и Сантарозы был заполнен различными событиями. В первой половине дня — экскурсии по городу и осмотр достопримечательностей, посещение больниц, тюрем, школ, присутствие на заседаниях парламента. Вечером — театры, рестораны, казино, балы, политические клубы. Их интересовала буквально каждая мелочь в жизни парижан.

После свержения Бурбонов во Франции установился более либеральный политический режим, усилилась роль парламента, увеличилось количество избирателей, сформировалась оппозиционная печать, активно развивалась промышленность, росло количество предприятий и фабричных рабочих. Однако эти изменения приводили к обогащению незначительного слоя аристократов, буржуазии и финансистов, обнищанию значительной части населения, усилению эксплуатации трудящихся и, соответственно, росту напряженности и накала политической борьбы. В результате в Париже в 1832 году и в Лионе в 1834-м произошли неудачные выступления рабочих, безработных, эмигрантов против порядков, установленных королевской властью. В Лионе рабочие текстильных предприятий даже смогли захватить город на несколько дней. Лионские события получили широкую огласку в Европе.

Кавур интересовался процессами, происходившими внутри французского общества, на заседаниях парламента слушал выступления таких видных политиков, как Франсуа Гизо, Адольф Тьер, Николя Сульт, Луи Моле, вникал в подробности работы промышленных предприятий, а также изучал уровень социального обеспечения, введенного в школах и больницах. Правда, по признанию пьемонтца, при детальном изучении социальных вопросов, например таких, как нормы питания в больницах или оплата труда на фабриках, ему часто становилось скучно[57]. Политическая атмосфера Франции времен Луи Филиппа серьезно отличалась от внутреннего состояния Сардинского королевства. Будущего политика привлекли идеи умеренности, которые озвучивали Гизо и Тьер. Его убеждениям импонировали принципы этих политиков.

Пребывание в Париже ознаменовалось налаживанием полезных знакомств. Кавур был представлен даже деятелям первой величины (например, тому же Гизо), но не испытал особой радости от этого, так как считал, что не представляет для них интереса, поскольку ничего не достиг в этой жизни[58]. Правда, другие знакомства оказались гораздо более продуктивными. Прежде всего, в этом плане необходимо отметить посещение салона графа Адольфа де Сиркура и знакомство с его супругой, госпожой де Сиркур, урожденной Анастасией Хлюстиной. В этом доме собирались известные литераторы, политики, общественные деятели. Салон Сиркуров, став своеобразным интеллектуальным центром, пользовался огромной популярностью в Париже.

Знакомство между Кавуром и мадам де Сиркур переросло в дружбу на всю жизнь. Позднее графиня скажет, что «с первого взгляда увидела в Кавуре самого великодушного человека своего времени»[59]. Он же питал к ней привязанность, смешанную с уважением и благодарностью. Она станет для него окном в Париж. Даже в самые критические периоды своей политической карьеры, в годину наиболее тяжелых испытаний Кавур всегда будет находить время общаться с ней, зная, что с ее помощью в парижском обществе будет звучать его голос.

Вечером 9 мая 1835 года Кавур и Сантароза отбыли из Парижа по направлению к побережью. Через несколько дней, 14 мая, друзья прибыли в Лондон. Для англофила Кавура посещение Британских островов стало одним из самых захватывающих событий в жизни. Там его уже ждал давний друг, Брокедон, который дал пьемонтцам первые советы относительно жизни в Англии. Вместе с ним Кавур посетил Королевское географическое общество и принял участие в торжественном ужине, где по соседству за столом сидел лорд Рипон.

Несколько дней Кавур посвятил столице Англии и ее достопримечательностям. Следующими пунктами посещения стали Виндзор, Оксфорд, Бирмингем, Честер, Ливерпуль, Манчестер, Ноттингем и Кембридж. Район западного Мидленда был одним из наиболее промышленно развитых центров Англии, поэтому Камилло с огромным интересом осматривал предприятия и фабрики, работные дома, школы, больницы и тюрьмы. Неменьшее внимание пьемонтца было приковано к сельскохозяйственным предприятиям и культуре земледелия. Далее друзья пересекли Уэльс, но более бедная часть Британии у них вызвала гораздо меньше интереса.

Значительное внимание было уделено местной системе образования. В частности, Кавур посетил Университетский колледж в Лондоне, который был основан несколько лет назад Джереми Бентамом. Пьемонтец был большим поклонником этого английского философа и юриста. Однако это учебное заведение не произвело особого впечатления, поскольку ему было трудно понять, как «можно предоставлять студентам свободу выбора их собственных курсов обучения»[60].

Растущие города, динамизм промышленного развития, внедрение новых технических достижений, всемерное улучшение транспортного сообщения и развитая инфраструктура вызвали у Кавура неподдельное восхищение. Еще более глубокие душевные струны итальянца затронула политическая система Англии, свобода слова и прессы. Он побывал на заседаниях палаты общин и был свидетелем выступления премьер-министра Роберта Пиля и последующих парламентских дебатов. Под влиянием нахлынувших впечатлений он отметил, что англичане обладают талантом работать вместе и уважать мнение каждого. «Они обсуждают без ссор, — говорил итальянец, — с большим уважением относятся к каждому отдельному мнению, и неважно, насколько незначительным может быть меньшинство, его обязательно выслушают с вниманием и терпением»[61].

По протекции Брокедона Кавур познакомился со знаменитым ученым Майклом Фарадеем и известным издателем Джоном Мюрреем. В каждом случае итальянец подмечал особенности британцев. Например, в ходе обеда у Мюррея его поразила продолжительность трапезы, которая растянулась на три с половиной часа, а также количество выпитых бутылок. При этом он заметил, что по мере того, как вино циркулировало, «разговор становился все громче»[62].

Английский ученый и филантроп Уильям Аллен, сторонник отмены рабства, пригласил Кавура принять участие в собрании квакеров (религиозное общество. — Прим. авт.), осуждавших жестокое обращение с неграми на Ямайке. «Среди озвученных обвинений, — саркастически отметил он, — некоторые были поистине ребячливыми и нелепыми. Неужели кто-нибудь в Пьемонте поверил бы, что они осуждают губернатора Ямайки за то, что тот запретил неграм посещать публичные собрания и подписывать петиции?»[63]

Среди новых лондонских знакомых оказались также экономисты и политики Эдвин Чедвик, Нассау Се́ниор и француз Алексис де Токвиль. Заочно Кавур был знаком со всеми тремя посредством прочтения их трудов. Так, Чедвик был одним из главных разработчиков британского «Закона о бедных», а у Токвиля вышла книга «Демократия в Америке», где рассматривалось развитие американского государства, правовой и экономической систем и влияние этих составляющих на жизненные и социальные условия людей. В беседах с ними Кавур в очередной раз убедился в правильности своих размышлений о необходимости решительных, но планомерных реформ, которые не следует доводить до крайностей демократии и революции.

Весь ход английской истории и текущее состояние Великобритании подталкивали будущего политика к выводам, чего можно добиться в современных условиях развития экономики и социального прогресса без кровавой борьбы различных слоев общества. Для этого необходимы настойчивые реформаторские шаги правителей, правильные законы и формирование такого общества (сейчас бы мы сказали — формирование среднего класса общества), которое уже не захочет ввязываться в революции, но и не будет покорно любым видам деспотии. Создание современной стабильной политической и правовой системы, позволяющей реформировать экономическую и социальную жизнь, является возможным путем развития и для Пьемонта. В итоге Кавур окончательно превратился в закоренелого англофила и заметно подтянул свой английский язык…

Полгода, проведенных во Франции и Англии, имели решающее значение для формирования будущего бизнесмена и политика. Кавур изнутри увидел наиболее развитые в политическом и экономическом плане государства Европы, соприкоснулся с совершенно иными общественными системами, ощутил их богатый исторический путь, современный динамизм и место конкретного человека в обществе. Ему посчастливилось познакомиться со многими ведущими деятелями того времени и взглянуть на свою родину новым взглядом. Проницательный человек, он сделал соответствующие выводы. Если из Турина он уезжал как пьемонтец, то возвращался как человек с европейским мировоззрением.

По дороге домой в июле 1835 года в Брюсселе Кавур встретился с известным церковным деятелем, философом и политиком Винченцо Джоберти, эмигрировавшим из Пьемонта. Джоберти был сторонником реформ в Сардинском королевстве и проповедовал идеи либерального католицизма. Он призывал к созданию на территории Италии конфедерации государств, где власть будет принадлежать князьям, которые в свою очередь будут опираться на избираемую аристократию по принципу интеллигентности и опыта. Верховным правителем, по его мнению, должен был стать моральный авторитет — Папа Римский. Джоберти пользовался большой популярностью в Пьемонте и в остальной Италии.

Еще находясь в Париже, Камилло написал отцу, что может заняться хозяйством в поместье семьи в Лери, расположенном к северо-востоку от Турина, неподалеку от Верчелли[64]. Здраво рассудив, Микеле согласился с ним и пообещал, что там он будет полностью предоставлен самому себе. Скорее всего, к этому решению Кавура-старшего подвигла необходимость обеспечить доходность от собственности в Лери, успешное ведение сыном дел в Гринцане, а также демонстративное неучастие сына в политической жизни Сардинии.

Поместье, управление которым взял на себя Камилло, состояло из четырех больших ферм. Главная ферма была бывшим монастырем, реквизированным у церкви при французских властях. Проблема заключалась в том, что земли далеко разбросаны, располагались на засушливом грунте, который местами заболачивался. Испепеляющее солнце и сильные ветра были спутниками этих мест. Основная возделываемая культура — рис. Весьма бедные травянистые угодья использовались для выпаса скота.

Управляющий поселился в небольшом домике со слугой и личным секретарем. Теперь он уже не причитал, а сразу с головой ушел в работу. «Я не жалею о карьере, которую начал, — вскоре сообщил он Огюсту де ла Риву. — Без сомнения, есть и другие, более привлекательные, но в моем положении нет ничего другого, что подходило бы мне лучше»[65]. Со временем стало понятно, что это не бравада. Кавур даже стал полагать, что будет агрономом до конца жизни. Хватка делового человека и опыт, приобретенные в Гринцане, Франции и Англии, явно пошли ему на пользу.

«Кавур сразу приступил к работе по модернизации поместья, расчистке и рытью оросительных каналов для выращивания риса, — пишет Хердер. — Он даже начал производство шелка, индустрия которого была более развита на востоке, в австрийской Ломбардии. Практиковал и улучшал методику разведения овец, закупленных в Испании и Англии. Кавур также ввез овец из Венгрии и экспортировал их в Египет. Иногда он сожалел, что не может играть менее скромную роль в жизни, но изучение сельского хозяйства находил интересным и увлекательным занятием. Его друг, Микеланджело Кастелли, сказал, что никогда не видел Камилло таким счастливым с тех пор, как тот отправился из Турина в Лери. Именно он записал фразу Кавура, что безмятежное и живое удовлетворение можно получить от вида хорошо обработанного поля или луга, покрытого густой травой»[66].

В Лери мы уже видим, как окончательно выработался стиль работы Кавура. Его день практически расписан по минутам: рано встает, быстро завтракает, общается с работниками, отдает распоряжения на день, посещает производственные строения и конюшни, осматривает инструмент, крупный рогатый скот и овец, отправляется на участки, где идут сельскохозяйственные работы, наблюдает за сбором урожая и уточняет дневные задания, экспериментирует с новым ситом для очистки риса или использованием навоза в качестве удобрения, оценивает посевы кукурузы, просматривает бухгалтерские документы и финансовые отчеты. При необходимости сам выезжает на деревенском кабриолете на рынок, чтобы оценить продаваемый урожай или закупить необходимый инструмент, семена или запасы. Вечером, если нет гостей — скромный ужин, потом консультации и уточнения заданий на следующий день со своим помощником Джачинто Корио (впоследствии тот будет управлять поместьем Лери в отсутствие хозяина). Когда, наконец, все эти обязанности завершались, Кавур углублялся в чтение, которое продолжалось далеко за полночь. На сон отводилось четыре или пять часов.

Здесь мы уже больше не видим сомневавшегося молодого человека с внутренней неустроенностью и нервными переживаниями. Перед нами цельный и сильный характер, который четко представлял, что и как делать, к чему стремиться и посредством чего достигать поставленных целей. Кавур был лишен аристократической напыщенности. Это благоприятно сказывалось на его общении с окружающими управленцами и простыми крестьянами. Любая проблема поместья и его жителей становилась объектом пристального внимания главного менеджера. Он терпеливо рассматривал все вопросы производства и быта, стараясь найти оперативное и оптимальное решение.

Знания по проблеме бедности, условий работы трудящихся, а также опыт, полученный за границей, помогли ему уделять гораздо больше внимания социальным аспектам. Он полагал, что качественная работа должна достойно оплачиваться, а условия труда — неуклонно повышаться. Для аграрно-аристократического Пьемонта такая взаимосвязь между хозяином и работниками была в новинку и большим шагом вперед.

Еще больше отличало Кавура от местных земельных баронов, привыкших жить по-старому, его неистребимое желание учиться и использовать инновации. Он был всегда открыт для новых методов работы на земле, включая технические достижения, выписывал специализированные издания, консультировался со специалистами, в том числе и иностранными. Это был путь современного управленца в отсталой аграрной стране. В результате его урожаи риса и кукурузы были значительными, а качество превосходным. Он закладывал новые культуры, например сахарную свеклу, построил завод по ее переработке, умело и с большой прибылью продавал продукцию, полученную в своем хозяйстве. Поместье в Лери стало одним из прибыльных предприятий во всем крае. Именно в это время он смог получить разрешение австрийских властей въехать в Ломбардию для закупки скота и овец, обсудить вопросы продажи своей продукции. И это понятно: австрийцы пускали в свои пределы не политического смутьяна, а богатого и успешного бизнесмена.

Кавур мог гордиться: за тринадцать лет он достиг значимых успехов, стал заметной фигурой и весьма обеспеченным человеком не только по факту рождения, но и за счет собственных усилий. Успех Камилло в Гринцане и особенно в Лери был настолько впечатляющим, что позднее он заключил с отцом соглашение, по которому выкупил поместье Лери и некоторые другие семейные земли и сделал из них сельскохозяйственное предприятие-партнерство, куда вошел совместно с братом и Корио. «Я ничего не могу делать наполовину»[67], — сказал как-то Камилло ди Кавур и оказался совершенно прав. Он умело превратил свое пребывание в Лери в трамплин для последующего прыжка в будущее.

Глава 3. Характер бизнесмена

«Я понял, но слишком поздно, как важно сделать изучение литературы основой всего интеллектуального образования».

Кавур, 1843

Сардинское королевство осталось в стороне от революционных ветров начала тридцатых годов XIX века. Однако казавшаяся стабильность была весьма шаткой и зависела от многих факторов. Первоначально король Карл Альберт, который на протяжении своей жизни считался как либералом и революционером, так и консерватором и реакционером, прозванный из-за этого впоследствии «королем колебаний», продолжал политику в духе идей Священного союза. По восшествии на престол он отказался идти на уступки реформаторам, помиловать узников восстания 1821 года, преследовал тайные общества, отбросил всяческие начинания либерального католицизма, поддерживал иезуитов, сохранял суровую цензуру и окружил себя крайними ретроградами, одним из них был деятельный граф Клементе Соларо.

Во внешней политике король старался не раздражать Австрию (после восстания 1821 года австрийские войска находились в Пьемонте еще два года), но пытался лавировать между всеми крупнейшими континентальными игроками. Надо признать, что в тот момент данная политика была разумной для небольшого североитальянского государства. Вместе с тем король Карл Альберт внутренне явно тяготился таким положением своей страны, поэтому вошел в историю как король-загадка, мотивы действий которого вызывают ожесточенные споры до настоящего времени. Но не подлежит сомнению тот факт, что, как разумный и здравомыслящий политик, Карл Альберт рассчитывал на увеличение престижа и веса Пьемонта в Италии и был способен на либеральные шаги.

Король Карл Альберт, около 1848 года

Король не мог забыть слова консерватора Жозефа де Местра, сказанные еще во время правления короля Виктора Эммануила I, что не следует «забывать о духе итальянцев. Его мать — революция. Наша система, основанная на запугивании и увертках, при нынешнем положении вещей смертельно опасна. Королю необходимо стать главой всех итальянцев… Дом Савойя слишком велик для такого маленького государства»[68].

Со временем в Пьемонте начались весьма неспешные преобразования, имевшие значимые последствия для будущего. В частности, были введены в действие новые законы, положившие конец хаосу в правовой сфере (учрежден статус гражданского брака, принят новый уголовный кодекс и т. д.), создан законодательный совет, который начал выполнять экспертные функции при правительстве, приняты меры по введению городского самоуправления и режима умеренной свободы печати, осуществлена отмена феодальной повинности на Сардинии, снижен размер таможенных сборов и др. Указанные действия сардинского правительства выгодно отличались на фоне сугубо консервативной политики наиболее крупных итальянских государств — Королевства обеих Сицилий, Папского государства, а также небольших герцогств.

Этому в немалой степени способствовало повышенное внимание великих держав к ситуации на Апеннинах после событий 1831 года. Австрия, как ранее уже отмечалось, ввела войска в Центральную Италию и помогла Риму подавить революционные выступления. При этом австрийское военное присутствие в Папской области не осталось незамеченным во Франции короля Луи Филиппа, тяготившейся Венским, Парижским и другими постнаполеоновскими договорами. Королевское правительство заявило протест и в целях недопущения в будущем вмешательства Австрии в дела независимых государств предложило правительству Папского государства провести некоторые реформы, согласованные пятью великими державами (Австрия, Англия, Пруссия, Россия и Франция).

Канцлер Меттерних, рассматривавший Италию как зону исключительно австрийского влияния, воспринял французский демарш крайне болезненно. Между Веной и Парижем начался обмен претензиями, но римский двор пообещал рассмотреть возможность проведения преобразований. В конечном итоге Рим попытался сделать робкие шаги навстречу великим державам, а Австрия крайне неохотно вывела войска с территории Папского государства в июле 1831 года.

Однако на практике римское правительство саботировало проведение реформ для подданных и в январе 1832 года направило войска в свои мятежные северные провинции (Эмилия, Романья, Марке). Местное население восприняло эти действия негативно, и начались волнения. Это послужило началом нового витка международной напряженности. Меттерних незамедлительно послал войска в Болонью. Франция также не осталась в долгу, и в конце февраля 1832 года ее войска высадились в Анконе. Папа Григорий XVI, симпатизировавший Вене, выразил протест, но сделать ничего не мог. Более того, французы объявили, что войска останутся в Италии до тех пор, пока не будут выведены австрийские войска из Папской области (эвакуированы только в 1838 году).

Вена и Париж разразились новой порцией взаимных упреков. На практике же действия обеих держав привели к хрупкому равновесию и к патовой ситуации в Центральной Италии в целом. Важно обратить внимание, что события 1831–1832 годов показали, что абсолютной гегемонии Австрии на полуострове пришел конец, а по Венской системе был нанесен первый серьезный удар. Поэтому внешние обстоятельства благоприятствовали Сардинскому королевству. Его весьма скромные реформы имели огромное значение в глазах остальных итальянцев. Как следствие, престиж Савойской династии и Пьемонта в Италии вырос.

* * *

В апреле 1836 года Камилло ди Кавур отправился в Австрийскую империю, в городок Филлах, чтобы купить овец мериносовой породы. Разведение овец и другой живности для последующей продажи было одним из важнейших направлений в семейном бизнесе Кавуров. Об этой поездке его попросил отец, который видел в такой сделке финансовую выгоду.

Получив предварительное разрешение австрийского посольства в Турине, Кавур поехал в Ломбардию. Однако на границе его настроение было сильно испорчено, когда австрийские таможенники перерыли весь багаж и просмотрели все бумаги[69]. Первая остановка на территории империи была сделана в Милане, древней столице Ломбардии. Город славился своей архитектурой, культурными и экономическими традициями. Пьемонтцу город понравился, хотя он продолжал негодовать из-за пограничного контроля австрийцев. Затем молодой человек отправился в Верону и несколько дней посещал места, описанные Уильямом Шекспиром в знаменитой трагедии «Ромео и Джульетта».

Следующим пунктом стал город Удине, где Кавур приобрел двух превосходных лошадей вороной масти, но вскоре выяснилось, что добавило новую порцию гнева, что местный торговец бессовестно обманул его и «всучил» хромую клячу. С таким настроением туринец все-таки добрался наконец до Филлаха и встретился с продавцом элитных животных. Однако он снова «оказался плохим бизнесменом, взяв овец, которые уже значительно превышали средний возраст для данной породы»[70]. «Его неудача в этой конкретной экспедиции, — заключает Хердер, — странным образом контрастирует с его эффективностью в управлении имением в Лери».

По дороге домой Кавур заглянул на залитое солнцем Адриатическое побережье, в город Триест, где его приятно поразила местная архитектура и особенно дружелюбие австрийских властей. Город расцветал и становился морскими воротами империи. Из Триеста на лодке туринец прибыл в Венецию и остановился там на четыре дня. К своему удивлению, пьемонтец обнаружил, что в бывшей столице средневековой республики мало интересных мест, и Венеция оставила двоякое впечатление. Далее Кавур хотел заглянуть на юг, в Папскую область и Тоскану. Но эта часть вояжа не удалась, поскольку папские власти отказались впустить туринца на свою территорию.

Деловая поездка в Филлах обернулась большим путешествием. В общей сложности Кавур провел в пути более месяца. Как окажется, это была самая продолжительная поездка будущего политика в Северо-Восточную Италию за всю жизнь. Несомненно, странствие по австрийской Италии стало для него чрезвычайно полезным и поучительным. С течением времени итальянцы стали осознавать свои исторические корни, идентичность и мечтать о создании единого национального государства. Правда, одно дело — не покидать пределы какого-нибудь одного государства, расположенного на Апеннинах, и другое — иметь возможность посмотреть на жизнь итальянцев в разных регионах.

От взгляда проницательного Кавура не скрылось, что Ломбардия, Венеция и другие итальянские земли, оказавшись в составе большой империи, получили возможность для быстрого экономического роста. Имперские власти занимались дорогами, мостами, инфраструктурой. Австрийская система управления оказалась вполне эффективной, жизнеспособной и удовлетворявшей потребностям местного населения. Чиновничество и бюрократический аппарат, использовавшие в делопроизводстве немецкий язык (и это было серьезной проблемой на итальянских землях), все же выгодно отличались от аналогичных структур в Сардинском королевстве и других государств Апеннинского полуострова.

Австрийцы на своих землях не стали возвращать порядки, которые существовали до Наполеона I, и приняли многие французские реформы. Например, власти согласились с «проведенным перераспределением земельных наделов, последовавшим за продажей церковных и государственных земель. Новоиспеченным руководителям было запрещено проводить чистки в армии и администрации»[71]. Жесткая имперская централизованная система не допускала роста политического влияния церкви и чрезмерного усиления каких-либо течений. На региональном уровне венская администрация не препятствовала выдвижению наиболее значимых представителей местных элит. Дело доходило до того, что представители либеральных, реформистских кругов итальянских государств нередко переезжали в австрийскую часть Италии из-за наступления реакции на родине.

Недовольство итальянцев вызывал наплыв аристократов из немецкоговорящих областей Австрии, иноязычный аппарат управления, сложности с карьерным ростом в масштабах империи, постоянное присутствие австрийских войск и воинская повинность, разрыв экономических связей с другими итальянскими землями и европейскими странами из-за таможенной политики центра, культурная антипатия к жителям иных регионов империи и все более «распространенное убеждение, что Австрия эксплуатировала Ломбардо-Венецию в финансовом отношении исключительно для того, чтобы покрыть дефицит бюджета империи»[72]. Естественно, это вызывало нараставшее ответное недовольство гражданской и военной администрации, а также подданных императора, приехавших из других областей многонациональной Австрии.

1836 год оказался весьма показательным для жизни Кавура. Деловые проекты, поместье в Лери никак не мешали ему получать удовольствие от жизни. В этом году Камилло снова посетил Англию, а в последующие два года — трижды столицу Франции. Каждую осень он предпочитал на несколько недель уезжать в Швейцарию, которая, по его собственным словам, станет его второй родиной[73]. Здесь туринец не только наслаждался интеллектуальными дискуссиями, обществом женщин, играл в азартные игры или просто отдыхал, но и занимался бизнесом. Так, в 1839 году он инвестировал средства и вошел в совет директоров Савойской компании, которая намеревалась заняться развитием транспортного сообщения (водного и железнодорожного) между Женевой и долиной Роны. Проект был достаточно амбициозным и обещал выгоду, но правительство Пьемонта не поддержало его, и Кавур вынужден был покинуть компанию, потеряв серьезные деньги. Только вмешательство отца спасло его от огромных неприятностей.

Однако неразумное поведение Камилло вскоре привело к еще большим бедам. Их причиной стала серия международных кризисов 1839–1840 годов, когда на горизонте замаячил призрак общеевропейской войны. Дело в том, что в 1839 году началась турецко-египетская война, в которой Франция решительно встала на сторону египетского правителя Мухаммеда Али, а остальные великие державы поддержали турецкого султана Махмуда II и его сына султана Абдул-Меджида I.

Французский кабинет во главе с Тьером полагал необходимым сохранение безусловного влияния Франции в Восточном Средиземноморье даже ценой войны с другими европейскими странами и Турцией. В этих целях были начаты военные приготовления и перевод армии и флота на военное положение. В ответ на это правительства Австрии, Великобритании, Пруссии и России также начали военные приготовления в Европе, а австрийские и британские войска при участии прусских военных советников приняли активное участие в боевых действиях между Египтом и Турцией. Более того, во Франции снова воскрес дух великих военных побед начала века и многие, поддавшись милитаристскому угару, требовали силой оружия положить конец несправедливому Венскому договору и другим соглашениям, навязанным их стране в 1814–1815 годах. В первую очередь это касалось возвращения «естественных» французских границ (территорий, которые входили в состав революционной и наполеоновской Франции). Округление границ на Рейне рассматривалось в правительственных кругах как необходимая для нации вещь.

Такая позиция Франции пугающе действовала на Австрию, Англию, Пруссию, Россию и другие европейские государства. Особенное беспокойство выказала Пруссия, поскольку под ударом оказывалась ее Рейнская провинция. Новый прусский король Фридрих Вильгельм IV привел армию в боевую готовность, и по всей Германии раздавались возбужденные голоса начать, как и в 1813 году, патриотическую войну с «наследственным врагом»[74]. Появились требования заполучить Эльзас и Лотарингию. Одним словом, летом — осенью 1840 года всем казалось, что война вот-вот разразится в центре континента.

Внимательно следя за политическими событиями и милитаристскими приготовлениями, Кавур решил, что настало время хорошенько заработать на войне. Используя свои и чужие средства, он занялся спекуляциями ценными бумагами, древесиной, сельскохозяйственными продуктами и оружием.

Однако король Луи Филипп не был настроен доводить дело до войны и в октябре 1840 года сменил чересчур воинственного Тьера и его кабинет на новое правительство Н. Сульта — Ф. Гизо, которое пошло на примирение с остальной Европой. Мирное урегулирование кризиса привело к тому, что многие дельцы, вложившиеся в перспективу войны, прогорели. Одним из таких бизнесменов оказался Кавур. Хуже всего, потеря чужих денег легла пятном на честь имени. «Запрятав свою гордость, — пишет Смит, — Кавур бросился за помощью к семье, пообещав, что изменит образ жизни и полностью посвятит себя сельскому хозяйству. Его отец погасил огромный долг и в великодушном и сочувственном письме подробно описал последствия тщеславия и самомнения. Сын, по мнению отца, не должен полагать, что может стать богатым и знаменитым без большего смирения, большего здравого смысла и меньшего расточительства с деньгами других людей. Если бы он вернулся домой и вступил в брак, то у него хватило бы ума и силы характера, чтобы быть полезным своей собственной стране, а, может быть, однажды оказаться полезным в правительстве»[75].

Честь была спасена, а душа? Через полгода Камилло испытал сильнейшее потрясение: пришло известие о смерти Анны Джустиниани. Это был удар, поскольку он, скорее всего, понимал, что приложил руку к трагической развязке в судьбе своей возлюбленной. В ночь с 23 на 24 апреля 1841 года Анна выбросилась из окна верхнего этажа и через несколько дней скончалась от полученных травм. Ее мятущаяся душа, искавшая много лет понимания, опоры, любви и утешения, нашла-таки успокоение. А на руках Кавура было ее последнее письмо:

«Женщина, которая любила тебя, мертва. Она была совсем не красива, слишком много страдала. В чем она нуждалась, знала лучше тебя. Она мертва, я повторяю, и в царстве Смерти встретила своих старых соперников. Если она уступила им пальму первенства в этом мире, в котором чувства оказались обманутыми, здесь она превзойдет их. Никто не любил тебя так, как она, потому что ты, Камилло, никогда не был способен измерить степень ее любви. Как она могла раскрыть ее тебе? Никакое человеческое слово не могло выразить ее, никакие действия, совершенные для тебя, — лишь бледная тень того, что сердце хотело произвести в тебе. А ты часто смотрел на меня, молчаливый и эгоистичный, отвергая всякое мое проявление, а я внутри себя питала надежду, что наступит день прозрения. Что! Существует ли безмерная страсть, которую нужно сдерживать вечно? Неужели горящее начало не получит своего полного развития?! Сколько же надо любви, чтобы наполнить сердце, которое ее питает?! Камилло, прощай! В тот момент, когда я пишу эти строки, я твердо решила никогда более тебя не видеть. Ты прочтешь их, надеюсь, только тогда, когда между нами встанет непреодолимая преграда, когда я получу великое посвящение в таинство смерти, когда станет возможным, и я содрогаюсь от этой мысли, забыть тебя»[76].

Не пытаясь сдерживать слезы, Камилло протянул письмо своей матери… Пройдет еще много лет, но он будет вспоминать об Анне (Нине) Джустиниани — единственной женщине, покорившей его сердце.

В последнем послании Анна говорила о соперниках, которые встали на пути. Ее избранник был далеко не идеалом как в части верности и непорочности, так и в увлечении азартными играми. Приехав из первого серьезного путешествия в 1835 году, Кавур стал заядлым игроком в карты и другие азартные игры. В некоторой степени это и неудивительно, поскольку Западную Европу в тот момент просто захлестнула мощнейшая волна игромании. Камилло был частым посетителем казино и игральных клубов, например туринского казино или парижского Jockey Club. Он отлично играл в вист, но много проигрывал и занимал чужие деньги. Неудачи приводили его в бешенство. Однажды, проиграв крупную сумму в Турине, он одолжил деньги у брата, чтобы покрыть другой долг в Париже, но с деньгами сразу же занял место за игровым столом. За время игры молодой человек выиграл или проиграл в десятки раз больше своего первоначального долга и продолжал делать игру несколько ночей подряд, ставя за одну сессию даже больше, чем весь его годовой доход[77]. Было бы неверным утверждать, что наш герой не понимал, что делает. Не единожды он давал слово, что будет контролировать себя и даже порвет с пагубной страстью, но снова оказывался во власти Гермеса.

Микеле Кавур знал об этой наклонности сына и пытался повлиять на него. Упомянутая, например, поездка в Филлах состоялась в немалой степени, чтобы в том числе помочь Камилло оторваться от карточного стола хотя бы на некоторое время. И все же посещения Турина, Парижа, Лондона и других крупных городов всякий раз сопровождались у него новыми приступами игромании.

Во второй половине 1830-х годов у Кавура было сразу несколько романов, например в Турине с замужней дамой Клементиной ди Кастеллетто, а в Париже — с известной французской писательницей и хозяйкой литературного салона Мелани Вальдор, которая ранее имела любовную связь со знаменитым писателем Александром Дюма-отцом. Вальдор очаровалась Кавуром и даже предложила ему переселиться в Париж, но он отказался покидать Пьемонт. Что любопытно: в обоих случаях это были замужние женщины более старшего возраста, состоявшиеся как личности и имевшие статус в обществе. По этому поводу биограф Хердер пишет, что не может не вызывать удивление тот факт, что «Кавур, который в то время был чем-то вроде неудачного ничтожества, уже довольно толстым, умел возбуждать страсти в женщинах, славившихся своей красотой и умом. Обаяние в общении, высокий интеллект и харизма — вот инструменты, какими он не без самолюбования пользовался даже в самые мрачные моменты своей жизни»[78].

Граф Камилло ди Кавур

Кавур-старший был в курсе амурных похождений сына и не раз предлагал тому остепениться и обзавестись семьей. Для этого были все основания — древняя родословная, социальный статус семьи, положение его главы как одного из приближенных короля и занимавшего высокий пост в государственной системе, деньги, связи и т. д. В Турине конечно же нашлись бы семейства, которые принадлежали к аристократическому слою общества и были бы не против породниться с Кавурами. Однако Камилло уклонялся от отцовской настойчивости, объясняя это тем, «что не подходит для этого, поскольку фундаментальная „вялость сердца“ под поверхностной веселостью сделала его тем, кто никогда не сможет дать женщине истинного счастья»[79].

Тем не менее жизнь Кавура состояла не только из потерь, неудач и душевных травм. Он продолжал успешно заниматься поместьем в Лери и реализовывать другие коммерческие проекты, например основал фабрику по выпуску сельскохозяйственных удобрений, завод по производству серной кислоты и других химических продуктов, а также влиятельное сельскохозяйственное общество (аграрная ассоциация), членами которого стали несколько тысяч крупных землевладельцев. В 1837 году по просьбе тети Виктории, овдовевшей после смерти герцога Клермон-Тоннера, он занялся управлением ее земель в Дофине и Франш-Конте. В конце тридцатых годов вместе с отцом Камилло был одним из организаторов пароходной компании на озере Маджоре, а также учредителем банка в Турине (впоследствии положившего начало Банку Италии). Кавур имел отношение к становлению другого банка со швейцарским капиталом, но уже в Генуе.

В это время в континентальной Европе, наряду с промышленной революцией, началось развитие железных дорог. Франция оказалась первой в этой очереди. Во многих абсолютистских государствах новый вид транспорта воспринимался как опасная затея, которая может привести к переносу революционной заразы. Революция, да еще и на колесах! Власти Сардинии вначале также настороженно отнеслись к этой идее. Однако процесс пошел, и в 1845 году Кавур, имевший перед глазами британский и французский опыт, одним из первых подписался на акции компании, начавшей проектировать железные дороги в Пьемонте.

Кавур был сторонником развития общественных институтов. Они, по его мнению, должны были содействовать развитию личности и стабильности в государстве. Поэтому его влияние на жизнь Сардинского королевства в этой области также стало значимым. В 1839 году Кавур и несколько других граждан-филантропов обратились к правительству с просьбой разрешить создать детские школы и приюты. Это предложение встретило ожесточенное сопротивление со стороны первого министра консервативного графа Маргерита, который отстаивал принцип воспитания молодежи исключительно в рамках церкви. Ему даже в страшном сне не могло привидеться, что можно взять на попечение и давать гражданское образование детям из простых семейств. Однако хлопоты Камилло в конечном итоге увенчались успехом, и король не без опаски все же дал согласие, но при условии, что процесс обучения должен контролироваться церковью. Хотя такой компромисс и не был искомой целью проекта, но все равно это был значительный шаг вперед. Вскоре соответствующее общество в Турине было организовано, а Кавур занял место председателя и казначея. Этому детищу он посвятил много лет, времени и сил, но не забыл «услуги» дальновидного правительства. «Гораздо дешевле, — не без сарказма отметил он, — дать хороший совет и направление сотне мальчиков, чем исправлять болезни одного человека, который, не имея пользы от образования и обучения, идет порочным путем»[80].

В 1841 году он основал в столице Whist Сlub, который по примеру лондонских клубов должен был стать площадкой не только для игр, но и местом общения. Именно этого и опасались власти. Правда, времена изменились, и в Пьемонте началась еле заметная эпоха перемен.

В ноябре 1842 года Кавур отправился в Париж, где пробыл до мая 1843-го. Этот период его жизни оказался чрезвычайно полезным, насыщенным и продуктивным. Во французской столице пьемонтец посетил десятки предприятий, бизнес-проектов, школ, больниц, богаделен, приютов и благотворительных организаций, вникал в детали работы городского хозяйства, развития транспортной, почтовой и телеграфных систем. Его интересовали вопросы экономики, права, истории, философии, литературы, религии. Он записался на лекции таких знаменитостей, как Жюль Мишле[81], Жюль Симон[82], Росси Пеллегрино[83], Антуан Озанам[84], Сен-Марк Жирарден[85], Пьер Руайе-Коллар[86].

Увлечься поэзией Кавура вдохновили блестящие лекции поэта Адама Мицкевича, а после посещения «духовных бесед» Жана Лакордера[87], Ксавье де Равиньяна[88] и других религиозных деятелей итальянец написал Сантарозе, что их идеи «запали мне в голову и взволновали сердце, а когда я увижу, что Церковь их искренне примет, то, возможно, стану набожным католиком, как и вы»[89].

Кавур продолжал интересоваться внутренней политической жизнью Франции и наблюдал за заседаниями палат французского парламента, внимательно слушая речи членов правительства, депутатов и ожесточенные дебаты. Он посещал приемы знаменитого государственного деятеля Франции герцога Виктора де Брольи, чьим характером и делами восхищался. Огромный опыт и советы герцога, несомненно, были весьма поучительны для начинающего политика.

Итальянец был частым гостем в салонах мадам Сиркур, графини де Кастеллан, княгини Бельджойозо[90], где познакомился с Проспером Мериме, Шарлем Сент-Бёвом, Александром Дюма и другими литераторами. Камилло принимал участие в костюмированных балах-маскарадах Opéra Comique, слушал постановки Итальянского театра и Комической оперы. Познакомился с Элизой Рашель, актрисой французского театра Comédie-Française, с которой обсуждал последние представления и получал уроки актерского мастерства.

В мае 1843 года к нему в Париже присоединился Огюст де ла Рив, и они вдвоем отправились в Англию. Этим визитом в Британию Кавур снова воспользовался, чтобы еще детальней изучить политическую и экономическую систему страны, а также последние изменения в промышленности и сельском хозяйстве.

В середине лета 1843 года Кавур вернулся в Пьемонт. Он снова занялся делами поместья Лери и другими проектами, но на этот раз посещение Франции и Англии сопровождалось серьезной внутренней интеллектуальной работой, которая нашла свой выход в написании литературных трудов. Данный вид деятельности был весьма труден для него, поскольку сейчас он осознал в полной мере те упущения в своем образовании, знании литературы и владении пером, допущенные в детстве. Всю оставшуюся жизнь он сожалел об этом. Тем не менее Кавур не был новичком в этом ремесле. На протяжении последних лет де ла Рив привлекал своего друга к экспертизе статей по вопросам сельского хозяйства и промышленности, которые выходили на страницах женевского издания Bibliothèque Universelle. В некоторых французских изданиях вышли его небольшие рецензии по той же тематике. Однако на этот раз под влиянием последней поездки на Британские острова он взялся за написание обстоятельной статьи, связанной с ирландским вопросом.

Ирландия была составной частью Соединенного королевства Великобритании и Ирландии. Спецификой региона было то, что англичане колонизировали остров и проводили соответствующую политику. Местные жители-католики потеряли свои земельные владения, а правящий класс сформировался из выходцев-протестантов из Англии и Шотландии. Ирландия развивалась исключительно как аграрный регион, а ресурсы острова направлялись в Великобританию. Несколько раз ирландцы поднимали восстания против колонизаторов, которые были жестоко подавлены, что делало отношения между ними весьма напряженными. В начале 1840-х годов ирландцы, ведомые известным политическим деятелем Даниелем О'Коннеллом[91], требовали отменить Акт 1800 года об унии между Великобританией и Ирландией, а также восстановить независимое Королевство Ирландия.

В статье Кавур с пониманием относился к нуждам и чаяниям ирландцев, их зависимому положению от метрополии. Он приветствовал местное национальное движение, но не одобрял воинствующий католицизм и невежественные крестьянские порывы под влиянием католических священников. Итальянец обращал внимание на структуру собственности в Ирландии и давал совет по перераспределению земельных наделов в пользу крестьян, которое позволяло укрепить и улучшить качество и продуктивность сельского хозяйства, а также материальное положение самих работников. Поскольку в Англии набирал обороты процесс социального развития и обеспечения малоимущих, то аналогичное движение должно было идти и в Ирландии. Программа социальных реформ на острове могла бы снизить остроту экономических и политических проблем. Кавур выражал надежду, что британский кабинет Роберта Пиля в состоянии провести соответствующие преобразования и ситуация в Ирландии улучшится. В этой связи он склонялся к тому, что ирландский национализм, призывавший к отделению от Великобритании, сделает в конечном итоге хуже для Ирландии.

Статья появилась в январском и февральском номерах Bibliothèque Universelle за 1844 год и получила положительные отклики, в том числе из Англии и Франции[92]. Яркой чертой этой публикации станет то, что впервые Кавур выступил не в роли фермера или эксперта по экономике, а как политический деятель, который рассматривает один из важнейших вопросов европейской жизни на совершенно ином уровне. Правда, уже через два года в Ирландии начнется страшнейший голод, вызванный неурожаем, болезнью картофеля и эгоистичной политикой крупных земельных лендлордов. Следствием этого станет процесс массовой эмиграции местных жителей. Эти события в Ирландии ужаснули британское правительство и общество.

За статьей по ирландскому вопросу последовала новая публикация о так называемых «Хлебных законах» в Великобритании. Это было связано с тем, что британцы активно обсуждали возможность отмены законодательства об ограничении импорта зерна в страну, введенного еще в начале века. В своей работе Кавур отстаивал принципы свободной торговли и конкуренции. Он полагал, что искусственные ограничения тормозят развитие производительных сил и искажают рынок. В качестве примера он также приводил ситуацию с правовыми ограничениями в сфере производства и торговли сахаром во Франции. Через несколько месяцев в Великобритании действительно отменили «Хлебные законы».

Следующей работой Кавура стала большая статья, посвященная развитию железных дорог Италии и вышедшая в парижском издании Revue Nouvelle в 1846 году. Причем публикация была подготовлена по просьбе герцога де Брольи. Стремительные экономические преобразования во Франции, в Германском союзе, Бельгии, на западе Австрийской империи, обусловленные промышленной революцией, стали стимулом для внедрения технических новинок, и прежде всего железных дорог. Консервативные итальянские государства, находившиеся под влиянием абсолютистско-клерикальных воззрений, значительно отставали от передовых государств континента. Железные дороги были в зачаточном состоянии. Сардинское королевство также не было исключением.

В статье Кавур пытался доказать, что Италии необходимо развивать сеть железных дорог, которая должна соединить полуостров с государствами Западной и Центральной Европы. Новый вид транспорта стал бы двигателем экономического развития и торговли. Преобразования, связанные с железной дорогой, касались повседневной жизни простых людей, предпринимателей и влияли на политические решения. Железные дороги могли бы связать воедино разные государства Апеннинского полуострова, соединить крупнейшие регионы и города, что сблизит итальянцев, вдохнет в них уверенность и позитивно повлияет на их самоощущение как единого целого национального организма. В этом процессе огромная роль должна принадлежать Пьемонту как связующему звену между «Германией и латинской расой»[93]. Сардиния могла стать двигателем всего процесса модернизации Италии, а сами итальянцы под влиянием новых дорог и открывающихся перспектив стали бы более «европеизированными»[94].

Особенностью данной публикации Кавура было то, что автор имел непосредственное отношение к железным дорогам. Он состоял акционером в компаниях, проектировавших дороги между Лионом и Женевой, Генуей и Турином, призывал правительство создать сеть дорог, соединявших Турин с главными городами Пьемонта, проложить туннель через горный проход Мон-Сени в Альпах. В некоторой степени это был ответ на австрийское понимание Италии как географического термина, а также на планы имперского правительства связать железными дорогами Милан и Венецию с Веной.

Если статья по ирландскому вопросу касалась политики в другом регионе, то работа о железных дорогах затрагивала непосредственно интересы Сардинии, Италии и близлежащих соседних государств. Это было чревато большими неприятностями. Несколько экземпляров Revue Nouvelle попали в Турин, и одним из читателей оказался король Карл Альберт. Правительство Пьемонта было в бешенстве, король также выказал свое недовольство прытью автора. «Он самый опасный человек в моем королевстве»[95], — отреагировал Карл Альберт. Первым решением монарха было желание выслать Кавура за пределы страны. Однако время шло, а Камилло продолжал спокойно находиться в Пьемонте. Возможно, это было связано с тем, что король, демонстративно выражая свое недовольство нерадивым подданным, внутренне был согласен со многими его предложениями и выводами, поскольку прямо проводилась мысль о путях объединения Италии и значимой роли в этом процессе Сардинского королевства.

Обращает на себя внимание, насколько в середине сороковых годов изменился Камилло ди Кавур, выросло его влияние и престиж: он стал удачливым бизнесменом, заметной фигурой на родине и за границей, имевшей связи в аристократических, деловых и интеллектуальных кругах. С другой стороны, эти составляющие жизненного успеха Кавура стали предметом зависти и мишенью для оппонентов. В это время мы видим его уже гораздо более опытным и сдержанным человеком, который стойко и мужественно начал воспринимать удары судьбы, не пытаясь при этом размениваться на мелочи, расходовавшие время, силы и средства.

Единственное, что чрезвычайно выводило его из себя, — это «грязные методы» его противников. Ярким примером тому была яростная борьба, развернувшаяся в аграрной ассоциации. Это сообщество, одним из организаторов которого был Кавур, появилось в 1842 году. Ассоциация задумывалась как объединение землевладельцев и арендаторов земли для того, чтобы пропагандировать и продвигать лучшие технологии обработки земли и ведения сельского хозяйства, а также осуществления торговли продукцией. Вначале правительство Пьемонта было против, поскольку заподозрило в этой организации возможность проведения политической агитации, дискуссий и зарождения антивластных идей. В последующем официальный Турин дал разрешение на создание ассоциации, и, более того, его членом стал король Карл Альберт. Кавур был избран в руководящие органы сообщества и принимал участие в нескольких его комитетах. При этом он оставался верным последователем постепенных и умеренных шагов, не желая превращать ассоциацию в инструмент борьбы с правительством.

В то же время в организации выкристаллизовалась радикальная партия, требовавшая более активных политических действий. Возглавил движение известный общественный, а в последующем и политический деятель Лоренцо Валерио, получивший за свою пылкую и неустанную борьбу прозвище Caius Gracchus (Гай Гракх[96]). Валерио и его сторонники начали наступление на «аристократов», и прежде всего на Кавура, обвиняя того в двуличности (проповедует патриотические и либеральные вещи, а сам тайно информирует правительство о настоящих патриотах) и аморальных методах наживы (поет песни о равенстве и свободе конкуренции, а сам способствует возникновению проблем на рынке зерна и голоду). В этом же ряду пошли в ход обвинения в адрес Кавура-старшего, который опутал полицейской слежкой всю страну и нещадно преследовал борцов с тиранией. Естественно, сын такого отца не мог быть на стороне правды и народа. Более того, когда в Турине известный британский экономист и политик Ричард Кобден, отстаивавший принципы фритредерства[97], был замечен на прогулке в компании братьев Кавур, то радикально настроенные острословы язвительно подкололи: «Свободная торговля охраняется монополией»[98]. В конечном итоге партия Валерио заметно подвинула с руководящих постов Кавура и других аристократов. Они требовали, чтобы тот лишился даже ответственных должностей в туринском обществе по уходу за детьми. В дело вмешалось правительство. Такая борьба была не по душе Кавуру. Он не желал атаковать противника аналогичным способом, но его чрезвычайно задевали подобные методы политического давления, выходившего за пределы порядочности, здравого смысла и умеренности.

К 1847 году Кавур продолжал успешно реализовывать талант бизнесмена, заниматься сельским хозяйством и много зарабатывать. Однако не все начинания, как мы видели, на этом поприще (да и в других сферах) были успешны и часто выдавали в нем человека рискового и зависевшего от благосклонности Фортуны. Поэтому первые тридцать семь лет жизни Кавура уже дают нам основания сделать некоторые наблюдения о его характере. Возможно, это прозвучит банально, но ему действительно не было чуждо ничто человеческое. Он любил пожить на широкую ногу. Наличие с детства больших денег и статус аристократа открывали перед ним практически все двери к миру удовольствий. Кавур хорошо и со вкусом одевался у лучших портных, что, естественно, не было чем-то выдающимся в такой стране, как Италия, но в первой половине XIX века мода также диктовалась веяниями из государств, которые традиционно формировали жизненный стиль аристократии или просто обеспеченных людей. К ним относились Франция, Англия и Австрия. Частые поездки в эти страны давали возможность своими глазами увидеть, как живут имущие слои, и сделать практические выводы.

Кавур уделял много внимания гастрономическим удовольствиям и любил побаловать себя вином. Это приводило к тому, что он хорошо прибавлял в весе. Часто это обстоятельство забавляло его и наталкивало на саркастические мысли, вроде той, что «в моем социальном положении ничего так не надо бояться, как лишнего веса, потому что я буду выглядеть нелепо»[99].

Несмотря на то что с годами пьемонтец старался сдерживаться и сохранять хладнокровие (что, надо отдать должное, ему удавалось с успехом), многие современники всё же отмечали, что он, имея превосходный ум, образование и несомненные лидерские качества, был человеком честолюбивым, вспыльчивым и увлеченным. Этим, скорее всего, и объясняется его прорывавшаяся время от времени страсть к азартным играм. Кавур часто посещал игорные дома в различных европейских городах, где «умел» как выигрывать, так и проигрывать по-крупному. Он был весьма умелым картежником и считался одним из лучших в Турине. Для него не было проблемой просидеть за карточным столом до самого утра. Естественно, проигрыш приводил к вспышкам чрезмерной раздражительности.

Осталось много свидетельств того, что Кавур поражал окружающих своей живостью, целеустремленностью, трудолюбием, воодушевлением, нестандартным мышлением, но мог быть мрачным и угрюмым, временами впадая в хандру. Он даже признавался, что имеет «меланхолический характер и страх стать циничным и холодным в своих чувствах»[100].

Тем не менее вышесказанное ни в коей мере не должно бросить тень на нашего героя, а только лишний раз напомнить простую истину, что и знаменитые исторические персонажи — живые люди со своими особенностями характера. В данном случае мы только сделали цветные наброски с фигуры Кавура, сделав его портрет рельефным, человечным, живым и ярким.

При этом еще в конце 1846 года сам Камилло ди Кавур и не представлял, что ему уготовила судьба и куда она его вознесет через несколько лет.

Глава 4. Год надежд и разочарований

«Высший час Пьемонтской Монархии настал, час сильных решений, час, от которого зависят судьбы империй и народов».

Кавур, 1848

1 июня 1846 года в Риме на восемьдесят первом году жизни умер папа Григорий XVI. Он возглавлял Римско-католическую церковь более пятнадцати лет и запомнился подавлением революции в 1831 году, крайне реакционным правлением в своем государстве и неустанной борьбой с идеями либерализма и реформаторства по всей Европе.

16 июня 1846 года новым папой был избран пятидесятичетырехлетний епископ Джованни Мария Мастаи Ферретти под именем Пий IX. Эта новость привлекла всеобщее внимание в Италии и Европе. Римский папа пользовался репутацией либерала, а его избрание было встречено с воодушевлением всеми сторонниками реформ. Однако никто не мог и предположить, к каким последствиям приведет вступление нового папы в руководство католической церковью. В первый же месяц своего пребывания на троне он амнистировал более тысячи политических заключенных и изгнанников[101]. Через несколько недель по инициативе папы был устроен праздник в садах на Квиринале для лиц обоих полов.

Пий IX начал активно поощрять разработку планов строительства железных дорог, столь ненавистных его предшественнику, и устройство газового освещения на римских улицах, а также отменил цензуру и обеспечил полную свободу печати[102]. Началась реформа таможенных тарифов, в результате чего в ноябре 1847 года были достигнуты принципиальные договоренности о создании таможенного союза между Папской областью, Пьемонтом и Тосканой. Таким образом, значительная часть Италии была вовлечена в экономическую интеграцию, что воспринималось как прообраз будущего государства.

Папа Римский Пий IX

В правительство Папской области были введены миряне. Последовала отмена нелепого закона папы Льва XII, обязывавшего иудеев посещать христианские проповеди раз в неделю, а также были расширены права местных властей. Еще бо́льшую реакцию сторонников реформ вызвала нота протеста папы, направленная австрийскому канцлеру Меттерниху, связанная с занятием имперскими войсками города Феррары[103].

Свежие ветра из Рима буквально рассеивали общее уныние и безрадостную картину. Последние годы на Апеннинах были чрезвычайно тяжелыми. Суровые зимы привели сначала к неурожаю картофеля в 1845 году, а в следующем — зерновых. Наблюдался рост цен на продовольствие, который был особенно заметен осенью 1846-го в Северной Италии, поскольку торговцы из Венеции и Ломбардии предпочли экспортировать зерно на богатые рынки Западной и Северной Европы, где цены были еще выше. Последовали голодные бунты крестьян, а в городах поднялась волна недовольства рабочих[104].

В дополнение ко всем невзгодам в Милане и некоторых других городах Венеции и Ломбардии возник конфликт на почве употребления табака, перешедший в политическую плоскость. Дело в том, что австрийские власти ввели высокий налог на табак и сигареты. Итальянцы не желали пополнять имперскую казну и игнорировали табачную продукцию (то же самое касалось и государственных лотерей). Военный губернатор маршал Йозеф Радецкий приказал своим войскам, в составе которых было много итальянцев, употреблять табак и делать это демонстративно. Начались столкновения между населением и военными, переросшие в насилие, в результате чего погибло 6 человек и 50 ранено[105].

Поэтому шаги главы католической церкви вызвали ликование во всех слоях общества, и процесс либерализации на полуострове и объединения Италии в единое государство начал ассоциироваться с именем папы Пия IX и Папской областью. Толпы восторженных людей в Риме сопровождали каждый выход папы в свет. По всему Риму и Италии раздавалось многотысячное приветствие «Viva Pio Nono!»[106].

Пьемонт также был в восторге от новостей о римских и тосканских реформах. Туринские девушки носили белые и желтые ленточки папских цветов на шляпах и платьях, мужчины были в папских галстуках, а молодые люди каждый вечер пели «Гимн Пию IX» на крепостных валах. В день рождения короля (2 октября) толпы людей хлынули по улицам, крича «Viva il re! Viva Pio Nono! Viva l'Italia!»[107], и стали настолько активными, что были вызваны полиция и военные, чтобы их разогнать. Для многих стало очевидно, что политический процесс идет в русле идей Джоберти, получившего от народа прозвище Джоберти Всевышний, который предсказывал конфедерацию итальянских государств под верховным управлением Папы Римского.

Кавур с восхищением смотрел на Рим и действия главы католической церкви. В эти дни он даже записал, что «Пий IX поставил себя в авангарде цивилизации». «Возможно, это было последний раз в жизни, — говорит Хердер, — когда Кавур испытал чувство симпатии к папству»[108].

Игнорировать перемены, начавшиеся в Папской области и Великом Герцогстве Тосканском, уже было невозможно. Жители Турина призывали власти начать реформы. Король Карл Альберт пообещал провести либерализацию внешней торговли, ослабить цензуру и отправил в отставку правительство во главе с графом Маргерита. Оптимизма реформаторам добавило сообщение о победе демократических сил из протестантских кантонов над консервативными католическими в ходе гражданской войны в Швейцарии. Австрийская империя, симпатизировавшая католикам, не смогла переломить ситуацию и оказать военную помощь.

В эти дни, несмотря на общественное воодушевление и предчувствие перемен, Кавур, к изумлению многих, тихо покинул Турин и отправился в Лери. Казалось, что открывалась новая страница истории Пьемонта и Италии, в которой такие люди, как Кавур, должны были бы возглавить процесс преобразований и вписать свое имя в хронику событий. На последовавшие многочисленные вопросы Кавур хранил молчание. Лишь через несколько дней в письме маркизу Коста де Борегар[109] он приоткрыл тайну своего отъезда в Лери: «По твоему мнению, я должен постараться заполучить место и играть определенную роль на политической сцене. Говоря с таким другом, как ты, я не стану проявлять ложной скромности. Не скажу, что считаю себя неспособным служить королю и своей стране. Возможно, неправильно (но я заявляю, что не думаю так)… я обманываю себя до такой степени, что полагаю, будто у меня имеются способности и знания, как у большинства людей, занимающих первые позиции в политике. Если я держусь в стороне, то это лишь потому, что есть иные мотивы. Дело в том, что я убежден: между двором и мною есть препятствия, которые не могу преодолеть, не пожертвовав своим личным достоинством…»[110]. Далее Кавур говорит о нежелании власти проводить реформы и давнем личном неприятии его королем, приводя пример ссылки в марте 1831 года в Бард. Упомянул борьбу в сельскохозяйственной ассоциации, где он потерял влияние и оказался под градом несправедливой критики радикалов. Поэтому он не желает оставлять свои дела и поместье в Лери ради призрачных надежд.

Тем временем события развивались стремительно. В Пьемонте появился новый закон о печати, значительно расширивший свободу прессы. Этой возможностью поспешили воспользоваться сторонники реформ. На рынке появились новые газеты и журналы разной политической направленности. Безмолвно пребывать в таких условиях в Лери Кавур уже не мог. В ноябре 1847 года он стал активно прорабатывать вопрос о создании печатного органа, который смог бы оказать влияние на начавшийся политический процесс. Через месяц Кавур совместно с Чезаре Бальбо основал издание Il Risorgimento[111], первый номер появился на свет 15 декабря 1847 года.

Граф Бальбо родился в ноябре 1789 года в Турине и принадлежал к именитому пьемонтскому роду. Состоял в родственных отношениях с другим не менее известным сардинским семейством Д'Адзельо. Служил на различных должностях в администрации императорской Франции. После крушения наполеоновского режима вернулся в Пьемонт и поступил на военную службу. После революции 1821 года покинул Сардинское королевство. Вскоре вернулся на родину, но считался политически неблагонадежным и посвятил себя литературному труду. Был сторонником умеренных реформ, склонялся к процессу объединения Италии под главенством Савойского дома и выступал против любого иностранного вмешательства в итальянские дела.

В Il Risorgimento Бальбо осуществлял общее руководство, а Кавур вел экономический блок и освещал международные отношения, непосредственно работая над материалами для каждого номера. С учетом того, что литература не была природным дарованием Кавура, а бо́льшая часть предыдущих работ была написана им на французском языке, новое занятие стало огромным жизненным вызовом. В этом издании молодой политик начал смело пропагандировать свои взгляды. Он доказывал, что Пьемонт и Италия в целом должны брать пример с более развитых государств и осуществлять широкие экономические реформы, которые должны сопровождаться политической свободой. Снятие таможенных барьеров и поощрение внутренних производительных сил (промышленные предприятия, железные дороги, банковская сфера) позволят создать конкурентную среду и снизить цены. Для этого необходимо улучшение системы образования, создание социальных программ и ответственное поведение церкви. В итоге должно произойти экономическое объединение всех итальянских государств, что неизбежно приведет к процессу политического единения полуострова. Со временем «Италия должна занять свое место среди наиболее богатых наций мира»[112].

Кавур не желал допускать революционного порыва и консервативного абсолютизма. В первом случае он видел противников в лице Мадзини и его сторонников, а во втором — реакционеров и церковников. Поэтому задача власти — проводить контролируемые, но твердые реформы и не идти на уловки левых и правых политических сил. Именно под этим углом зрения рассматривались и международные дела. В Италии не должно быть иностранного влияния и сил, этому способствующих, но также нельзя дать экстремистам-революционерам возможность оседлать процесс нараставшего народного недовольства Австрийской империей, которые на этой волне патриотизма могут осуществить радикальные преобразования.

Кавур желал, чтобы его голос был услышан и поддержан в правительстве. Если власть будет продвигать политические и экономические реформы без уступок радикалам, то Il Risorgimento было готово помочь. В практическом плане работа в издательском проекте помогла ему стать гибче и приобрести необходимый опыт. Здесь понадобились оперативность и умение выстраивать работу в команде, создавая коллективный продукт. Он стал гораздо увереннее владеть пером и впоследствии считал, что без первого шага в журналистике, возможно, никогда не стал бы политиком[113].

В конце декабря 1847 — начале января 1848 года Кавур предложил руководителям других политических изданий направить королю Карлу Альберту прошение с просьбой ускорить реформы, и прежде всего в части введения конституции. Он даже заручился согласием известного поэта, драматурга и журналиста левого политического толка Анджело Брофферио и либерального военного и журналиста Джакомо Дурандо, основавшего газету L'Opinione[114]. Однако эта инициатива не нашла общей поддержки. Одним из оппонентов этой идеи стал Валерио, издававший газету Concordia[115].

Через несколько дней ход событий значительно ускорился. Двигателем процесса оказался юг полуострова. В начале января 1848 года восстало население города Палермо (остров Сицилия) против бурбонского правительства неаполитанского короля Фердинанда II. Вскоре остров отделился от остальной части королевства, и к концу января волнения перекинулись на материк, в том числе в столицу Неаполь. Под напором революционных событий на юге вспыхнули волнения в Герцогстве Тосканском. 29 января 1848 года король Фердинанд II объявил о введении конституции, свободе печати и создании гражданской милиции[116]. Через неделю о введении конституции было объявлено и в Герцогстве Тосканском.

Эти новости буквально всколыхнули Кавура, и он обратился к королю и правительству с требованием ввести конституцию и сформировать на ее основе правительство. Дальнейшая задержка, по его мнению, грозила направить народное недовольство в радикальное русло и дать козыри в руки революционеров, а также отбросить Пьемонт от руководства делами на полуострове. В правительстве Сардинского королевства придерживались аналогичного мнения.

Карл Альберт с неохотой согласился на этот шаг. 8 февраля 1848 года он заявил о введении конституции в Пьемонте, и 4 марта конституция в форме Statuto (Статута) была обнародована[117]. Вскоре также было принято решение о введении зелено-бело-красного флага, который уже ассоциировался с Сардинским королевством, поскольку впервые появился еще в 1796 году[118].

Празднуя это событие, Кавур, Валерио, Брофферио, Дурандо и другие журналисты высыпали на улицу и, смешавшись с радостной толпой, стали петь песню Fratelli d'Italia[119], ставшую позднее национальным гимном единой Италии. Редакторы Il Risorgimento хвалились, что конституция в Пьемонте появилась мирным путем, в то время как в Англии это произошло в результате «гражданской войны, длившейся столетиями»[120].

Statuto Сардинского королевства представлял собой весьма консервативный документ, в котором главенствующая политическая роль в государстве отводилась монарху. В то же время создавался двухпалатный парламент — Сенат и палата депутатов. Члены верхней палаты пожизненно назначались королем, а в нижнюю — должны были избираться. Парламент был наделен законодательными функциями.

Кавур был включен в комиссию, разрабатывавшую избирательное законодательство. Он с головой ушел в работу, изучая соответствующие документы Англии, Бельгии, Франции и других государств. Комиссия рассмотрела возможность введения всеобщего избирательного права, но отклонила этот вариант, поскольку Кавур считал ошибочным мнение, что у граждан есть естественное право принимать участие в управлении государством. Не должны быть избирателями граждане, у кого уровень дохода и интеллекта, скорее всего, указывают на то, что они не будут заинтересованы в поддержании социального порядка. В идеале электоратом должен быть класс предпринимателей, служащие, обладающие профессиональными навыками, и особенно землевладельцы. К счастью, средний класс в Пьемонте состоял в основном из собственников, которые могли потерять слишком много из-за революции[121].

В это время пришли новости о революции во Франции и об отречении Луи Филиппа, а через несколько дней — о провозглашении республики. Кавур был потрясен: он считал систему, сложившуюся при Июльской монархии, оптимальной для Франции и гарантировавшей мир Европе. Революционный порыв в Париже мог повредить умеренному движению, только что возникшему в Италии, и направить его по радикальному пути. Если раньше Пьемонт при решении своих задач мог рассчитывать на соседнюю страну, то теперь ситуация кардинально менялась — Франция стала представлять угрозу. Следует сказать, что рассуждения Кавура были вполне здравыми. Через несколько дней в Шамбери, столице региона Савойя, начались революционные манифестации, инспирированные из Франции[122].

При этом члены комиссии, оценив опыт Французской революции, решили увеличить круг избирателей, соответственно снизив имущественный ценз. Еще одной особенностью избирательного законодательства Пьемонта стала возможность участвовать в выборах эмигрантам из других итальянских государств, удовлетворявшим цензовым требованиям.

В середине марта 1848 года первым премьер-министром Сардинского королевства новой, конституционной эпохи король назначил Чезаре Бальбо, который больше всего подходил под определение «умеренный». В меру либеральный, патриотичный, пользовавшийся доверием католиков. По этому же принципу формировался и весь остальной состав кабинета министров Пьемонта. Кавур и Il Risorgimento были в восторге от этого назначения. Правда, определенный осадок от этих кадровых изменений остался. Некоторые полагали, что в новом правительстве найдется место и для него, например в качестве главы сельского хозяйства, но этого не произошло. Может быть, потому что ему не доверяли как правые, так и левые.

И все же фортуна была на стороне Кавура, поскольку новому правительству Пьемонта сразу же пришлось столкнуться с огромной внешнеполитической проблемой. Февральские события во Франции стали катализатором революционных выступлений по всей Европе — Германии, Австрии, Венгрии, Бельгии, Дании, Ирландии и т. д. «Весна народов» наступила практически на всем континенте.

13 марта 1848 года вспыхнула революция в Вене, заставившая австрийского императора Фердинанда I отправить в отставку всемогущего князя Меттерниха, отменить цензуру и дать обещание созвать провинциальные сеймы (ландтаги) для выработки конституции. В австрийское правительство были введены некоторые либеральные чиновники.

Эти новости из столицы империи послужили сигналом для выступления в Милане и Венеции. Пять дней — с 18 по 22 марта — шли кровопролитные баррикадные бои в Милане[123], в результате которых маршал Радецкий был вынужден вывести войска. Через несколько дней аналогичная картина повторилась и в Венеции. Здесь восставшие под руководством Даниэле Манина[124]и Никколо Томмазео[125] смогли также выгнать австрийцев. Венеция объявила себя независимой республикой.

В условиях нарастания революционных волнений в самой империи и потери Северной Италии власти Вены не смогли помочь правителям в Модене и Парме, которые также покинули свои государства. В результате за несколько дней австрийские войска оставили Ломбардо-Венецианское королевство (за исключением нескольких крепостей), герцогства Модена и Парма. На этих территориях были провозглашены временные правительства.

Карл Альберт и его правительство оказались перед сложным выбором — брать инициативу в свои руки и начинать процесс объединения итальянских земель, что могло привести к войне с Австрийской империей, либо ничего не предпринимать, тем самым теряя свой авторитет и, возможно, оказываясь за рамками принятия ключевых решений на полуострове.

После некоторого колебания 23 марта 1848 года Il Risorgimento призвала немедленно объявить войну Австрии. По мысли главного редактора, то есть Кавура, даже если армия и не готова к войне, то это все равно лучше, чем дождаться того, что Ломбардия станет независимой республикой и оттуда в Пьемонт перекочует волна революционного радикализма. «Перед лицом событий в Ломбардии и Венеции колебания, сомнения, задержки больше невозможны, — страстно писал Кавур, — они станут самой пагубной политикой. Мы, люди с холодным умом, привыкли прислушиваться гораздо больше к велениям разума, чем к импульсам сердца, тщательно обдумывая каждое наше слово. Но теперь мы должны осознанно заявить: лишь один путь открыт для Нации, для Правительства, для Короля — война! Война немедленная, без задержек!»[126]

Более того, война уже идет, и Австрия, вернув свои позиции в Северной Италии, отомстит Пьемонту. Если власть Сардинии и дальше будет колебаться и терять время, то Бальбо должен игнорировать короля и взять на себя диктаторские полномочия. Кавур высказал мнение, которое могло бы не только отражать мнение Сардинского правящего дома и простых пьемонтцев, но и соединить все ручейки итальянского патриотизма в одну мощную националистическую реку.

В тот же день Карл Альберт собрал совет правительства и объявил, что поддержит ломбардцев и возглавит армию Пьемонта. Он призвал итальянцев к объединению и даже решил сменить флаг Савойского дома на итальянский триколор. Война с Австрией началась. Этой войне суждено было войти в историю как Первой за объединение Италии. Король рассчитывал, пользуясь слабостью Австрии и патриотическим взрывом на полуострове, расширить свое королевство, включив в него все итальянские территории Северной Италии. Для этого ему не нужно было иностранное вмешательство. В этой связи он сразу же отверг дипломатическую помощь, предложенную Англией, и поддержку республиканской Франции, временное правительство которой он к тому же еще и не признавал. Всю Европу облетели слова, сказанные по этому поводу королем: «L'Italia farà da sé[127]»[128].

По всему Апеннинскому полуострову раздались мощные голоса в поддержку Сардинского королевства. Националистический подъем низов вынудил правителей присоединиться к Пьемонту. Военную помощь Карлу Альберту направили Королевство обеих Сицилий, Папское государство и Великое Герцогство Тосканское. Даже такие сторонники республиканских идей, как Мадзини и Гарибальди, вернувшись в Италию, приняли решение начать сотрудничество с властями и предложили свои услуги Карлу Альберту.

Кратко описывая ход боевых действий Первой войны за объединение Италии, все же следует отметить несколько важных обстоятельств, сопровождавших эту кампанию. Совместные силы итальянских государств выглядели достаточно мощно на бумаге (около 150–170 тысяч бойцов[129]), но действовали разрозненно и нерешительно. Через несколько недель угас пыл правителей Папской области и Королевства обеих Сицилий, которые не хотели способствовать дальнейшему подъему авторитета Савойского дома, расширять Сардинское королевство и воевать с Австрией. Неаполитанский король Фердинанд II и папа Пий IX отозвали свои войска (правда, командующие неаполитанскими и папскими войсками генералы Гульельмо Пепе и Джованни Дурандо ослушались приказов своих монархов). Высшее военное и политическое руководство Пьемонта не имело боевого опыта и квалификации, что сказалось на действиях армии.

Опытный маршал Радецкий после поражений первых дней революции отвел войска, перегруппировался и укрепился в знаменитой сети крепостей Quadrilateral, в которую входили Пескьера, Мантуя, Леньяно и Верона. Первоначально он имел под своим командованием не более 68–70 тысяч солдат, разбросанных на большой территории[130]. В последующем он получил подкрепление из Австрии. В начале войны командующий придерживался тактики активной обороны и сосредоточения войск, но потом твердо взял инициативу в свои руки.

На волне огромного патриотического воодушевления первые месяцы кампании сопутствовали итальянцам:

26 марта 1848 года 28-тысячная сардинская армия во главе с королем пересекла реку Тичино и вступила в пределы Ломбардии;

29 марта Карл Альберт торжественно вступил в Милан;

в середине апреля сардинская армия перешла реку Минчо, разделявшую Ломбардию и Венецианскую область;

30 апреля пьемонтцы одержали победу при Пастренго и осадили крепость Пескьера;

6 мая австрийцы отбросили сардинцев в сражении у Санта Лючия;

29 мая австрийцы разгромили объединенные тосканско-неаполитанские войска при Куртатоне-Матанара;

30 мая сардинская армия победила австрийцев в сражении у Гойто и взяла крепость Пескьера.

Пьемонтцы не смогли овладеть крепостями Верона и Мантуя, а Радецкий, получив дополнительные подкрепления, начал летнее наступление. 23–25 июля 1848 года произошло большое сражение при Кустоце, в котором австрийцы нанесли сардинцам тяжелое поражение. В результате победы Радецкий перешел реку Минчо и начал продвижение на запад. 6 августа австрийцы заняли Милан.

Эпизод «Пяти дней» в Милане в 1848 году. Фрагмент картины Бальдасаре Верацци, около 1886 года

В сложившихся условиях Карл Альберт был вынужден пойти на мирные переговоры с Австрийской империей, завершившиеся 9 августа 1848 года подписанием перемирия. По условиям договора Австрия восстанавливала свое прежнее положение в Ломбардии, откуда должны были уйти пьемонтские власти и войска[131]. В Модене и Парме восстанавливались на престолах герцоги из дома Габсбургов.

Продолжала сражаться только Венеция, но в конце августа вспыхнуло восстание в Тоскане. Борьба отнюдь не была завершена. Таким образом, в августе 1848 года ситуация для пьемонтцев вернулась на довоенные позиции. Однако в мае и июле жители Ломбардии и Венеции проголосовали за объединение с Пьемонтом. Фактически в течение нескольких месяцев 1848 года в состав Сардинского королевства входили Ломбардия, Венеция, Тоскана и Парма.

Для Кавура эти дни войны были трагичными. Из писем домой любимого племянника Августо, состоявшего в действующей армии, он узнал, что высшее командование некомпетентно, но войска чрезвычайно заряжены патриотизмом и храбро идут в бой. Камилло проявил смелость и на страницах Il Risorgimento комментировал как военные недостатки, так и высокий моральный дух армии.

В конце мая пришло известие о гибели Августо в сражении у Гойто. Для Кавура эта новость стала тяжелейшим потрясением. Он был для него больше чем племянником, почти сыном. Один из редакторов Il Risorgimento, Микеланджело Кастелли, вспоминал, как Камилло, обезумев и плача от горя, катался по полу. Позднее он нашел окровавленный мундир племянника и повесил в шкафу в своей комнате, где тот и оставался до конца его жизни[132].

Кавура чрезвычайно встревожила и общественная ситуация, которая складывалась во время войны. Жители Пьемонта с удовлетворением восприняли новости о плебисцитах в Ломбардии и Венеции, но их запал сошел на нет, когда начала вырисовываться перспектива создания общего парламента и органов власти объединенного государства, а также возможное утверждение Милана в качестве его столицы. «Но чего он не ожидал, — подчеркивает Смит, — так это взаимного отвращения, какое вспыхнуло между ломбардцами и пьемонтцами, между Турином и Генуей, между федералистами и фузионистами[133], между республиканцами и монархистами»[134].

На всех угнетающе подействовали новости о поражении при Кустоце, о решении Карла Альберта оставить Милан, одновременно публично обвиняя миланцев в своих поражениях, и пойти на перемирие с австрийцами. Кавур даже полагал, что король совершает ошибку и, если он отречется, возможно, сохранит монархию как институт.

Главный редактор Il Risorgimento призывал не делать трагедии из военной неудачи, перегруппировать и укрепить армию, но многие в обществе восприняли эти призывы как мечтания бывшего офицера, который, может быть, желает заполучить власть. На волне общественного разочарования и личной трагедии Кавур одним из первых сразу же после Кустоцы записался в корпус добровольцев и ожидал отправки на фронт[135].

В соответствии с Statuto и избирательным законодательством в апреле были проведены выборы в палату депутатов. Это было значимое событие в жизни страны, поскольку, как констатирует Розарио Ромео, «произошли первые политические выборы нового конституционного строя. На избирательные участки пришли 56 650 избирателей, что составило 72,4 % избирательного корпуса, состоявшего в основном из землевладельцев, но со значительной долей торговцев, промышленников и лиц свободных профессий»[136].

Кавур выдвинул свою кандидатуру и, к величайшему разочарованию, не получил поддержки. Это выглядело вдвойне обидно, так как другие ведущие журналисты — Валерио, Брофферио и Дурандо — были избраны. Скорее всего, он просто не ассоциировался ни с аристократами, ни с буржуазными демократами. Его эпистолярная борьба с оппонентами сделала из него мишень для критики со всех сторон. Под влиянием его противников избиратели не хотели голосовать за «аристократа, маскирующегося под либерала», «сына ненавистного экс-Викарио» и «хищного монополиста»[137]. Однако 26 июня 1848 года на дополнительных выборах Кавур был избран сразу в четырех округах: Турин, Монфорте, Кольяно и Иглезиас на острове Сардиния[138].

8 мая 1848 года стало первым днем, когда парламент Сардинского королевства (субальпийский парламент) собрался в палаццо Кариньяно в Турине. «Депутаты не мешкая, — как утверждает Хердер, — стали идентифицировать себя посредством рассадки на правую и левую сторону в зале заседания палаты в соответствии с установленным обычаем в Париже во время Великой революции. Кавур сел на правую сторону со своими ближайшими друзьями и соратниками»[139].

Парламентская карьера Кавура началась 4 июля 1848 года, когда он выступил по вопросу о законодательстве по выборам в парламент предполагаемого Королевства Верхней (Северной) Италии. Он не был прирожденным трибуном, не прошел школу классического образования, в том числе по ораторскому искусству, и первая же речь это подтвердила. Депутаты, две трети которых составляли юристы, с откровенным пренебрежением слушали выступление своего коллеги. Несколько раз галерка разражалась свистом. Брофферио, славившийся своими блестящими речами, впоследствии вспоминал об этом выступлении Кавура: «Его грузный и неуклюжий вид, неблагородные жесты, неприятный голос производили негативное впечатление. Буквы отсутствовали, он не владел ораторским искусством и был лишен всякой философии. Ни один поэтический луч не вспыхнул в его душе. Самая скудная инструкция. Слова исходили из его уст искалеченными, по-французски. Промахи были настолько многочисленными, что казалось, ему и говорить-то на итальянском языке было невыполнимой задачей»[140]. Мягко говоря, не самая лестная оценка. Вместе с тем подчеркнем, что это мнение человека, который был оппонентом Кавура, и оно было высказано много лет спустя. История вынесла свое суждение — Кавур поднялся на такую ступень пьедестала, о чем Брофферио мог только мечтать. Впоследствии Кавур приобрел опыт произнесения публичных речей, говорил гораздо увереннее и лучше по сравнению со своим дебютом. Как показало будущее, ему понадобилось не так много времени, чтобы завоевать парламент.

Вместе с тем отметим, что политическая речь Кавура никогда не содержала цветистых фраз и поэтических отступлений. Она имела сугубо практическое применение — логичное, цельное и прямое. Он не ждал оваций и восхищений, а говорил четко и по делу, чем выгодно отличался от многих коллег-депутатов. Факты и аргументы, а не эмоции и демагогия; существительные и глаголы, а не прилагательные — вот основа его выступлений.

В стенах парламента и со страниц Il Risorgimento Кавур поддерживал правительство Бальбо. Но в условиях войны Карл Альберт решил, что расширившемуся королевству необходим другой глава кабинета, и 27 июля 1848 года назначил на эту должность миланца Казати, который в свою очередь в середине августа был сменен на умеренного либерала Чезаре Альфьери.

Кавур поддержал Альфьери и призвал денонсировать перемирие. Он считал, что Австрийская империя, запутавшаяся в своих внутренних проблемах, находится в тяжелейшем положении, а международная поддержка со стороны Великобритании и Франции должна способствовать делу Пьемонта. Другими причинами, по которым Кавур полагал войну с Австрией необходимой, были падение престижа королевской власти, нестабильность в самом Пьемонте (в Генуе произошло революционное выступление) и ситуация на Апеннинском полуострове.

Альфьери не хотел нарушать перемирие, поскольку считал, что сардинцы не готовы противостоять австрийцам. С помощью дипломатии он пытался перетянуть на свою сторону Великобританию и Францию. Вот этот пункт политики правительства и был подвергнут массированной критике со стороны президента палаты депутатов Джоберти, который считал, что война была проиграна из-за недостаточного патриотизма и некомпетентности министров. Его огромная популярность сыграла свою роль. 11 октября 1848 года король сменил Альфьери на генерала Этторе Перроне ди Сан Мартино.

В октябре открылась осенняя сессия парламента. Кавур продолжал призывать к войне с Австрией, утверждая, что в противном случае монархия падет, а Генуя станет снова отдельной республикой[141]. Вместе с тем он все чаще начал предостерегать своих коллег-депутатов от мысли полагаться исключительно на безрассудный патриотический порыв и боевое рвение сардинцев.

20 октября 1848 года он выступил с большой речью в палате депутатов, в которой уже назвал немедленное развязывание войны неподходящим моментом и призвал искать союзников[142]. Перемирие не удовлетворяло пьемонтцев, но его нельзя было назвать бесчестьем, а вот еще одно поражение станет действительно катастрофой для государства. Противники в депутатском зале стали называть Кавура, ссылавшегося на британский и европейский опыт, «англоманом» и наградили эпитетом Codino[143], символизировавшим эмблему фанатичных клерикалов и абсолютистов[144].

Национальная трагедия и опустошенность, отсутствие единства, политическая борьба делали ситуацию в Пьемонте весьма тревожной. «К концу 1848 года, — пишет Смит, — Кавура вовремя предупредили, чтобы он не стал частью плана военного переворота в Турине, особенно после того, как генерал Ламармора приватно рассказал ему, что на армию можно положиться в деле подавления любого внутреннего сопротивления»[145]. Однако если и были такие планы, то они не воплотились в жизнь.

* * *

Тем временем события на полуострове разворачивались молниеносно. Революционная волна сменилась контрреволюционной. В апреле 1848 года папа Пий IX призвал итальянцев «забыть об идее объединения страны и поклясться в преданности правителям своих государств»[146]. По словам Норвича, «по всей стране истинные патриоты Италии восприняли эту новость с ужасом. Однако ситуация сложилась таким образом, что дело объединения страны не потерпело никакого ущерба. Оно набрало такую силу, что остановить его было уже невозможно.

Пострадала лишь репутация самого Пия. До сего дня он оставался героем. Теперь же его воспринимали как предателя… Его популярность испарилась за одну ночь. Теперь он оказался лицом к лицу с революцией»[147].

В середине мая неаполитанский король Фердинанд II разогнал в Неаполе палату депутатов, а летом его войска начали усмирять восставших крестьян в Калабрии и других частях королевства. В конце августа неаполитанская армия переправилась на Сицилию и после разрушительной бомбардировки 8 сентября захватила развалины города Мессины. В Европе Фердинанда II прозвали «король-бомба».

Венеция продолжала борьбу против австрийских войск, а в Тоскане, в портовом городе Ливорно, 23 августа вспыхнуло восстание, в результате которого герцог Леопольд II был вынужден назначить министрами двух умеренных демократов — писателя Франческо Гверрацци (министр внутренних дел) и профессора Джузеппе Монтанелли (глава правительства). В октябре 1848 года Монтанелли на большом народном митинге призвал созвать общеитальянское Учредительное собрание. Этот призыв горячо приветствовали не только в Тоскане, но и в других государствах полуострова.

15 ноября 1848 года в Риме от руки неизвестного революционера погиб первый министр Папского государства граф Пеллегрино Росси[148], а через несколько дней толпа штурмом захватила Папский дворец.

В ночь на 24 ноября 1848 года, заручившись помощью французского посла и баварского посланника, переодевшись простым священником, папа Пий IX бежал в Неаполитанское королевство и укрылся в Гаэте[149]. Оттуда папа писал, что не отказывается от своих прав, дважды назначал исполнительную комиссию, не соглашавшуюся вступить в отправление своих обязанностей, и не захотел принять делегацию, которой было поручено просить его вернуться в Рим. В ответ на это палата депутатов назначила государственную джунту, временно облеченную исполнительной властью. Папская грамота немедленно объявила учреждение этой джунты святотатственным покушением на права Святого престола. В последовавшие месяцы Папскую область ожидали сильные потрясения.

Наполеон III, середина XIX века

* * *

Кавур с тревогой следил за этими событиями. Пьемонт, вставший на путь умеренных реформ, оказался по соседству с государствами, где к власти пришли республиканцы-радикалы, а их идеи привлекали толпы народа. Этими идеями увлекались многие и в Сардинском королевстве, а мятежная Генуя была готова в открытую примкнуть к революционерам.

Пьемонт потерпел поражение в войне, Австрия смогла восстановить пошатнувшееся положение в Северной Италии. Разочарование было велико, но еще более тревожило то, что не наблюдалось единства как по вопросу продолжения войны, так и международного положения королевства.

Нерадостные новости приходили из-за Альп. Республика, установившаяся во Франции, находилась в нестабильном положении, подвергаясь непрерывным нападкам со стороны радикалов-революционеров. Внутренние противоречия вылились в открытую кровавую бойню в июне на улицах Парижа.

В конце ноября 1848 года глава французского правительства генерал Кавеньяк проинформировал депутатов Учредительного собрания о событиях в Риме и намерении оказать военную помощь папе Пию IX. В большинстве своем депутаты поддержали шаги правительства. На президентских выборах в декабре неожиданную победу одержал Луи Наполеон Бонапарт, племянник Наполеона I — человек сомнительной репутации, завоевавший за несколько месяцев огромную популярность у французов. Что теперь ждать итальянцам от новой власти Франции?

16 декабря 1848 года генерал Перрона ди Сан Мартино был смещен со своего поста. Новым главой кабинета Сардинии был назначен Джоберти. Многие возлагали на «Всевышнего» большие надежды. Так заканчивался 1848 год — год революции, который вошел в итальянскую историю как Quarantotto[150]. Для Камилло ди Кавура же начинался новый этап политической борьбы и карьеры.

Глава 5. Остров независимости и свободы

«Не нужно терять мужество. Пока свобода остается в углу полуострова, нет причин для отчаяния в будущем. Пока Пьемонт может сохранять свои институты, нетронутые деспотизмом и анархией, есть возможность эффективной работы для возрождения страны».

Кавур, 1849

Новый, 1849 год в Пьемонте начинался с предчувствия больших надежд, связанных с правительством Джоберти, который начал с того, что уговорил короля распустить парламент и провести новые выборы, позволившие сардинскому кабинету заручиться поддержкой депутатов. В январе 1849 года состоялись выборы, в результате коих Кавур, к своему разочарованию и негодованию, не смог пройти в палату депутатов из-за того, что Джоберти «предпочел поддержать демократических ничтожеств против него»[151]. В ответ Кавур атаковал его как «священника-ренегата и необузданного демагога»[152], но уже в феврале 1849-го начал его хвалить и считать последней надеждой из-за его готовности защищать Пьемонт от революции.

Одно дело выступать с парламентской трибуны и указывать правительству, что делать, а другое — самому взять ответственность за состояние дел и политические решения. Именно это и произошло с Джоберти. События в Папской области и Тоскане, где к власти пришли революционеры, серьезно осложнило положение дел в Пьемонте. Республиканские лидеры во Флоренции заявили о созыве общеитальянского Учредительного собрания, то есть брали на себя бразды правления процессом объединения полуострова, но с революционных позиций. В некотором роде это напоминало события в Германии, где демократическая общественность в мае 1848 года добилась выборов и созыва во Франкфурте-на-Майне общегерманского Учредительного собрания («Франкфуртский парламент»). Более того, Джоберти резонно опасался, что на дела во Флоренции и в Риме обратит пристальное внимание Австрия, вернувшая свои позиции в Ломбардии-Венеции, Модене и Парме. Между Сардинским королевством и Австрийской империей было заключено перемирие, но окончательная точка во взаимоотношениях поставлена не была. Национальные чувства пьемонтцев и остальных итальянцев требовали удовлетворения.

Ввод имперских войск в Центральную Италию станет сильным козырем Вены. Пьемонт окажется в окружении австрийцев. Вступить в войну при таких обстоятельствах значило обречь себя на поражение, которое станет катастрофой для королевства. Дополнительную нервозность вызывали новости из Парижа, где республиканское правительство заявляло о готовности оказать военную помощь Пию IX.

Вторая половина января и февраль 1849 года только подтвердили наихудшие предположения главы сардинского кабинета. Папа Пий IX в изгнании не шел на переговоры и занял непримиримую позицию по отношению к римским революционерам. Это дало возможность радикальным республиканцам требовать созыва Римской конституционной ассамблеи, избираемой всенародным голосованием. Уступая их желанию, римский парламент объявил себя распущенным и назначил выборы в Римскую конституционную ассамблею на 21 января 1849 года.

5 февраля 1849 года 142 депутата (из 200) собрались во дворце Канчелляриа и открыли ассамблею. В ее состав вошли практически все сторонники Мадзини, а также вожди демократической партии других итальянских государств, включая Гарибальди. 9 февраля 1849 года, в два часа ночи, ста двадцатью голосами при десяти против и двенадцати воздержавшихся было принято решение положить конец светской власти папы (при этом ему гарантировалась независимость в духовных делах) и установить в Риме республику. При всеобщем ликовании огромной толпы народа над Капитолием взвилось национальное красно-бело-зеленое знамя[153]. 18 февраля 1849 года Пий IX обратился к правительствам Австрии, Испании, Неаполя и Франции за помощью «против врагов религии и общества»[154] и соответствующей просьбой восстановить светскую власть папы в Римской области.

Провозглашение Римской республики оказало влияние на положение дел в Тоскане. 31 января 1849 года герцог Тосканы Леопольд II бежал в Гаэту. Собравшееся во Флоренции народное собрание 8 февраля низложило Лео польда II и провозгласило в Тоскане «народную власть» в лице триумвирата в составе Мадзини, Гверрацци и Монтанелли[155]. Тоскана фактически стала республикой. Однако формальное провозглашение республики было отложено до созыва Учредительного собрания. Мадзини и его сторонники попытались добиться слияния Римской и Тосканской республик, но потерпели неудачу. Таким образом, в центре полуострова фактически оказались две республики, а Венеция под управлением республиканцев продолжала мужественную борьбу с Австрией.

Республиканский радикализм в Риме и Флоренции нашел отклик в Турине и Генуе. Даже в палате депутатов зазвучали голоса поддержать соседей и рассмотреть вопрос о включении представителей Пьемонта в итальянское Учредительное собрание. Один шаг до провозглашения республики, которая могла уничтожить древнюю савойскую монархию.

Джоберти не видел возможности выжидать дальнейшего хода событий. Он решил не мешкая отправить пьемонтские войска в Центральную Италию и вернуть троны их законным владетелям — Леопольду II и Пию IX. По его мнению, не следовало допускать радикалов к власти и необходимо спасти регион от иностранного вмешательства.

Кавур был подавлен. Неудачная избирательная кампания и недавняя война с Австрией отошли на второй план. Теперь вопрос стоял о существовании сардинской монархии и независимости самого королевства, которые ставились под сомнение радикалами и демократическими демагогами. Он считал, что новорожденные республики в Риме и Флоренции не имеют шансов на жизнь, но прекращение революционной анархии, возможно, станет делом рук иностранцев. Оба варианта развития событий были губительными для Пьемонта.

Кавур полагал, что для Пьемонта теперь бо́льшим врагом стали радикалы в самом государстве, и был согласен даже на установление военной диктатуры под руководством Джоберти. Сейчас он жаждал возобновления войны с Австрией, поскольку считал, что появились неплохие шансы на победу. Пьемонтская армия восстановила силы, ее командующим стал профессиональный военный с большим опытом — польский генерал Войцех Хшановский, а в мятежной Вене вместо императора Фердинанда I, отрекшегося от престола, на трон взошел его восемнадцатилетний племянник Франц Иосиф. Австрийская империя была на грани распада, а в Венгрии шла полномасштабная война между имперскими и венгерскими силами. Поэтому в Италии Радецкий не мог рассчитывать на поддержку из центра.

Сражение при Новаре. Художник Джузеппе Феррари, 1849

Сцена сражения при Новаре 23 марта 1849 года. Бой у Виллы Висконти (сегодня — Вилла Мон Рипос). Художник Прина, 1863

Война с Австрией давала шансы консолидировать здоровые силы общества, отвлечь массы от революционных идей, поднять престиж монархии и привлечь на свою сторону итальянцев из других государств. Венеция продолжала бороться, а Милан готов был сбросить с себя австрийцев. Сардинцы должны были в этом помочь и попутно не допустить республиканцев. Даже поражение в войне стало бы меньшим злом, чем победа радикалов. «Я говорю вам, — писал Кавур своему другу де ла Риву, — что желаю этого (войны. — Прим. авт.) как средства положить конец. Если мы добьемся успеха, то сомневаюсь, что мир будет заключен. Если нас побьют, король отречется от престола, мы оплатим военные расходы и все будет кончено. Из двух альтернатив любая обойдется нам дешевле, чем остаться в том состоянии, в котором мы находимся сейчас»[156].

Реальность оказалась куда сложнее. Когда Джоберти озвучил свои планы относительно Тосканы и Папского государства, то поднялась волна критики со стороны депутатов, демократической общественности и прессы. Даже члены правительства заявили, что были не в курсе намерений своего патрона. Недавние друзья и союзники стали врагами. В этих условиях Джоберти не видел возможности дальше оставаться на своем посту и 19 февраля 1849 года подал в отставку. 21 февраля 1849 года главой кабинета министров был назначен Агостино Чиодо, который до этого возглавлял военное и военно-морское министерства.

Судя по всему, к этому времени Карл Альберт вопреки мнению военных уже принял решение относительно войны с Австрией. 12 марта 1849 года он расторг перемирие с Австрийской империей и начал боевые действия. Однако пьемонт ская армия (75 тысяч солдат) не была подготовлена к наступлению. Наученный опытом Радецкий, имевший уже 100 тысяч бойцов, не стал ждать наступ ления пьемонтцев. Он первым перешел в наступление, быстро переправился через реку Тичино близ Павии, отбросил противника у Мортары и обрушился на главные силы Пьемонта у городка Новара. В битве при Новаре (22–23 марта 1849 года) пьемонтская армия была разгромлена и обратилась в бегство.

Бесплодно мечась у Новары, Карл Альберт искал смерти, но она обошла его стороной. «Даже смерть отвергла меня»[157], — сокрушенно сказал король. Он был вынужден подписать перемирие, по условиям которого австрийцы занимали часть королевства (в том числе половину важной крепости Алессандрия). При этом, сознавая, что народ не простит ему этого поражения, а Австрия будет добиваться тяжелых условий мира для Сардинии, сразу же вечером 23 марта в гостиной дворца Беллини в Новаре он отрекся от престола в пользу своего старшего сына герцога Савойского (Виктор Эммануил II) и выехал за пределы страны[158]. Новому королю Сардинии тогда исполнилось двадцать девять лет.

Виктор Эммануил II, 1840–1850-е

На следующее утро молодой пьемонтский король отправился в австрийский лагерь и встретился с Радецким. Престарелый маршал, который плохо отзывался о «предателе» Карле Альберте, тепло принял нового монарха Пьемонта и вспомнил, что мать и супруга короля были австрийскими принцессами. Виктор Эммануил II сказал, что не желал войны, а ломбардцев годы назвал «презренными canaille, недостойными его»[159]. Он критиковал отца за уступки демократам и пообещал применить силу против радикального большинства в парламенте, как только заключит мир. В ответ Радецкий уверял молодого короля, что «австрийские солдаты будут в его распоряжении для восстановления монархического правления в Турине»[160].

Тем не менее Виктор Эммануил II не захотел идти на отмену конституции, которой требовали австрийцы. Радецкий даже предположил, что Австрия согласится заключить мир на очень легких условиях, если король откажется от конституции. На что молодой монарх ответил, что оставит институты (в том числе конституцию), которые его отец поклялся поддерживать. Он просил Австрию не выдвигать такие требования, какие разрушат монархию — последнюю гарантию порядка в Пьемонте[161].

Фреска в музее Сан-Мартино-делла-Батталья, показывающая встречу в Виньяле 24 марта 1849 года между маршалом Радецким и новым королем Пьемонта (Сардинского королевства) Виктором Эммануилом II. Художник-фрескист Витторио Брессанин, 1891–1893 годы

Если в Турине удалось сдержать ситуацию под контролем, то Генуя восстала. Известия о перемирии легли на вспаханную революционерами-республиканцами почву. Только при помощи армии, бомбившей город и сражавшейся на улицах, удалось водворить порядок после необузданного грабежа.

Кавур полностью согласился с действиями короля и с горячностью отзывался о депутатах и республиканских зачинщиках-крикунах. Их поведение провоцировало народ и толкало страну в пропасть. Он также лично выразил свою поддержку новому главе правительства. Надо было принимать самые решительные шаги для сохранения монархии и порядка. Как он и предполагал, отношения с Австрией отошли на второй план перед лицом красной анархии.

* * *

Пока пьемонтская монархия боролась со своими внутренними противниками, австрийцы начали восстанавливать прежнее положение дел на полуострове. В марте 1849 года после получения известий о начале боевых действий между Сардинией и Австрией восстал ломбардский город Брешиа. Австрийский генерал Юлиус фон Гайнау жестоко подавил выступление ее жителей. Австрийские войска в Ломбардо-Венецианском королевстве выполняли и полицейские функции, поскольку крестьяне поднялись против крупных землевладельцев, что было характерной чертой для восточной части империи в период революции.

Поражение Пьемонта и участь Брешиа заставили задуматься революционеров Тосканы. Гверрацци начал срочные переговоры о возвращении Лео польда II, тем самым желая избежать иностранного вторжения. Однако австрийцам не нужны были переговоры. В конце апреля 1849 года австрийские войска под командованием Карла д'Аспре из Пармы вторглись в Тоскану и штурмом взяли Ливорно. Герцог Лео польд II вернулся во Флоренцию, а австрийцы остались в Тоскане.

В середине мая 1849 года король Фердинанд II полностью взял под контроль ситуацию на Сицилии. Неаполитанский монарх, заручившись поддержкой консервативных дворов Вены и Санкт-Петербурга, полностью свернул все реформы времен революции и ввел реакционный режим. Англия и Франция подвергли критике политику правящих кругов Королевства обеих Сицилий. Теперь все взоры были обращены к Риму и Венеции.

26 апреля 1849 года французские войска под командованием генерала Никола Удино высадились в порту Чивитавеккья. Началась переброска войск под стены Рима. Австрийская империя и Королевство обеих Сицилий с негодованием восприняли новость о французском появлении в Италии. Но времена изменились. Действия французов были связаны не только с оказанием помощи папе Пию IX, но и в целом с разворотом во внешней политике с момента избрания президентом Луи Наполеона. Теперь Франция стремилась всеми средствами освободиться от Венской системы и активизировалась на международной арене.

Католики во Франции были крайне недовольны фактом давления итальянских революционеров и широких масс на церковь и Пия IX с целью принудить его к радикальным реформам и борьбе за объединение Италии. События второй половины 1848 — начала 1849 года в Риме и бегство папы вызвали у многих французов шок.

По мере того как австрийцы, сокрушив Сардинское королевство, восстанавливали свое влияние на Апеннинах, во Франции все громче звучали голоса многочисленных ура-патриотов об утрате влияния в Италии. Президент больше не считал возможным оставаться безучастным к событиям на полуострове. Однако попытка французов войти в Рим в конце апреля 1849 года провалилась. Гарибальди нанес поражение интервентам. Удино был вынужден отступить обратно в Чивитавеккью.

Тем временем в Папскую область с севера вторглись австрийские войска и заняли Анкону и Болонью, а с юга — неаполитанские и испанские. Получив крупные подкрепления, Удино в начале июня 1849 года начал новое наступление на Рим, которое к июлю успешно завершилось. 3 июля французы вошли в Вечный город. Римская республика была разгромлена, а ее лидеры бежали — Мадзини в Англию, а Гарибальди повел своих добровольцев (4 тысячи) к Венеции, продолжавшей сражаться с австрийцами.

Понимая, что первое время в Риме будет неспокойно, Пий IX не стал сразу же возвращаться в город. Из Гаэты он начал переговоры с Луи Наполеоном и в конечном итоге заручился его согласием на постоянную дислокацию французского гарнизона в Риме[162]. Луи Наполеон, как политик новой формации, настоятельно советовал папе даровать амнистию, проводить либеральную политику, сформировать новую администрацию, расширить права граждан и не преследовать политических противников[163].

Только в апреле следующего года Пий IX вернулся в Рим и поселился в Ватикане. Была объявлена частичная амнистия, созданы Государственный совет и Законодательная ассамблея. При этом все решения революционных властей города были отменены, а в отношении политических противников развернулись жестокие репрессии. Тем самым папа Пий IX восстанавливал политический режим, существовавший до революции.

Неравная борьба Венеции также подходила к завершению. Город оказался в тяжелом положении, блокированный с суши и моря. Австрийцы обстреливали Венецию с помощью артиллерии и организовали воздушную бомбардировку. К августу 1849 года в Венеции подошли к концу запасы продуктов питания. Поддерживать порядок в городе становилось все труднее, резиденцию патриарха в паллацо Кверини-Стампалья разграбили под тем предлогом, что он ратовал за капитуляцию. Прокатились голодные бунты. 22 августа 1849 года начались переговоры о сдаче города. В соответствии с условиями договора через два дня Манин, Томмазео, Пепе и их ближайшие сторонники отплыли из города в изгнание[164]. Всем подданным Австрийской империи, поднимавшим оружие на австрийцев, также предписывалось покинуть Венецию. К концу августа 1849 года австрийские войска полностью заняли город.

* * *

Сардинское правительство, понимая внутреннее политическое состояние королевства, предприняло все усилия, чтобы облегчить условия окончательного мирного договора с Австрией. Как и полагал Кавур, для укрепления своих позиций Пьемонту надо было найти союзников в Европе. Там, прежде всего в Лондоне и Париже, победы австрийцев действительно не остались незамеченными. В игру вмешались великие державы.

Первоначально на переговорах австрийцы не стали выдвигать какие-либо территориальные требования, но потребовали выплатить контрибуцию в размере 230 миллионов лир и отменить либеральную конституцию в Пьемонте[165]. Министр иностранных дел Великобритании лорд Генри Палмерстон предпринял активные усилия, чтобы убедить Вену пойти на уступки. Французы поступили аналогично. 29 марта 1849 года Луи Наполеон встретился с австрийским послом бароном Йозефом Хюбнером и настоятельно попросил австрийцев смягчить условия мирного договора[166]. В конечном итоге австрийцы отказались от своего требования об отмене либеральной конституции и уменьшили размер контрибуции.

6 августа 1849 года в Милане между Сардинским королевством и Австрийской империей был подписан мирный договор. В соответствии с договором Пьемонт отказывался от всех территориальных претензий, от оказания помощи революционному движению на территории Италии, а также согласился выплатить контрибуцию в размере 75 миллионов лир[167]. При этом в договоре было зафиксировано, что при вторжении на территорию Пьемонта французских войск королевство могли оккупировать войска Австрии. При международной поддержке сардинцы смогли добиться того, что условия договора оказались относительно мягкими. Однако еще более важным, как показало будущее, было то, что Пьемонт сохранил независимость и оказался единственным государством на полуострове, которое смогло защитить конституцию и все институты, появившиеся благодаря революции 1848 года.

Однако все эти перемены не особо радовали Кавура. Он переживал не лучшие времена, поскольку оказался за пределами большой политики. Все, что происходило в стране, было не с ним и не благодаря ему — словно он вернулся на точку замерзания почти двадцатилетней давности.

Предоставим слово Смиту: «Кавур был разочарован тем, что в этот критический момент он был за пределами парламента, а его консервативные друзья, даже те, кто уже считал его лучшим финансовым умом в стране, не сделали ничего, чтобы помочь найти полезную работу. Он еще раз притворился, что рад оставаться в стороне от политических проблем, тем более что не знал, как с ними справиться, не добавляя очков в копилку своей непопулярности, но этим явно был уязвлен. В апреле 1849 года, в один из самых трудных моментов в своей политической жизни, он составил завещание. Бо́льшая часть состояния досталась семье его брата, но оставалась значительная сумма, предназначенная для того, чтобы основать еще две детские школы в Турине. Он выразил надежду, что Густаво сделает что-то для сотни молодых душ и позаботится о бедных семьях на рисовых полях Лери.

В мае 1849 года Кавур, разочаровавшись в своих политических амбициях, снова размышлял над тем, чтобы отказаться от „унылой профессии“ журналиста и вернуться к более полезным исследованиям экономики. Его газета плохо продавалась, а он продолжал терять много денег. В любом случае, Камилло никогда не планировал продолжать работу редактором больше чем несколько месяцев. Он задался вопросом, может ли его отставка сделать газету менее аристократичным органом, придать ей более широкое признание, поскольку, по его мнению, она была единственным изданием в Италии, которое последовательно отстаивало принципы умеренности и либерального консерватизма»[168].

Внутреннее состояние Кавура в это время характеризует следующий отрывок из его письма графине Сиркур: «Если бы я держал бразды правления, то без гениальных усилий спас бы страну и в настоящее время итальянский флаг развевался бы в Штирийских Альпах. Но мои друзья присоединились к врагам, чтобы удержать меня от власти»[169].

7 мая 1849 года король сменил правительство. Вместо Клаудио де Лоне новым главой кабинета министров стал Массимо Д'Адзельо. Основной причиной перестановки стала неспособность старого кабинета противостоять демократическим нападкам и организовать системную работу. Д'Адзельо пользовался популярностью и никогда не был замечен в нечестных или закулисных играх. Он обладал магией и харизмой — качества, которые приобретали в текущих условиях особое значение. Несколькими месяцами ранее король Карл Альберт уже пытался уговорить политика стать во главе правительства, но тогда тот не согласился.

Д'Адзельо родился в Турине 24 октября 1798 года, происходил из старинной знатной пьемонтской семьи. Его отец, Чезаре Д'Адзельо, офицер пьемонтской армии, занимал высокое положение при сардинском дворе. Прослужив некоторое время в армии, Массимо оставил службу и вопреки мнению семьи стал художником и отправился в Рим. В Риме он вел скромную жизнь, зарабатывая продажей своих картин. В 1830 году он вернулся в Турин, но после смерти отца, в 1831-м, переехал в Милан. В Ломбардии Д'Адзельо занялся литературой и написал несколько исторических романов, в которых проповедовал идеи патриотизма и освобождения от иностранного влияния. Эти произведения нашли широкий отклик у читателей. В Милане он сблизился с известным итальянским писателем Алессандро Манзони, на чьей дочери Джулии женился.

В 1845 году Д'Адзельо посетил Романью (Папская область). Впечатления от путешествия в Папское государство вошли в брошюру Degli ultimi casi di Romagna («Последнее происшествие в Романье»), вышедшую во Флоренции. Из-за острой политической направленности произведения автор был объявлен нежелательной персоной в Тоскане. Революцию 1848 года Д'Адзельо встретил в Риме и в составе папских войск отправился на войну с Австрией. В боях за Виченцу он получил тяжелые ранения и отправился на излечение во Флоренцию. Там Массимо выступил против тосканских республиканцев и был снова выслан из страны. В 1848-м политик был избран в палату депутатов Сардинского королевства.

По совету Д'Адзельо король распустил палату депутатов и назначил новые выборы, которые по задумке властей должны были привести к избранию более умеренных и проправительственных депутатов. 15 июля 1849 года Кавур был избран в парламент. Это произошло благодаря избирателям округа Турин I[170]. Д'Адзельо лично поздравил нового депутата, но в целом результаты были неутешительными. Палата вновь оказалась во власти демократов и ультралибералов. Кавур даже посчитал, что остановить дальнейшее падение государства в пропасть может военный переворот. Тем не менее он рассчитывал, что теперь глава кабинета министров при формировании правительства пригласит его в свой кабинет, но в очередной раз ошибся. Последовало предложение возглавить посольство Пьемонта в Лондоне. Кавур отказался от этого поста и остался в палате депутатов.

В первый же день заседания парламента, 30 июля, народные избранники выразили оппозиционность, избрав председателем палаты маркиза Парето, участника восстания в Генуе. Дальше — больше: начались прения по условиям мирного договора с Австрией. Депутатский корпус не хотел принимать мирный договор, который подготовило правительство. Была сформирована комиссия. Кавур хотел участвовать в ней, но отказался, когда стало ясно, что не сможет ее возглавить.

Несмотря на приемлемые условия договора, на которые пошла Вена, депутаты развернули масштабное наступление на правительство. В конечном итоге договор не был одобрен, а между исполнительной и законодательной ветвями власти пролегла глубокая трещина.

Одной из спорных тем внутренней политики Пьемонта, касавшейся войны, стал вопрос отношения к эмигрантам из Ломбардии-Венеции и других итальянских государств. Бурные политические события войны, развернувшиеся на территории полуострова, гонения на оппозицию, крестьянские выступления сделали Пьемонт привлекательным местом для итальянской эмиграции. Десятки тысяч людей переехали в Сардинское королевство, которое оказалось единственным местом, сохранившим достижения революции и относительный плюрализм мнений. С одной стороны, правительству необходимо было увеличивать государственные ассигнования на эти цели, а с другой — в Пьемонт приезжали вполне обеспеченные люди, ввозившие сюда свои капиталы. Многие из них были высококвалифицированными и образованными специалистами (журналисты, учителя, врачи, администраторы), они находили свое место на новой родине.

Некоторые пьемонтцы возмущались этим притоком новых граждан. Однако Д'Адзельо считал правильным открыть двери королевства для этих людей. Кавур поддержал главу правительства и полагал, что на большинство эмигрантов надо распространить все гражданские и политические права местных жителей. Такая политика создавала сплав единой итальянской идентичности и закладывала основы для политики уже в рамках всего полуострова. Как правильно заметил Смит, «Кавур мало знал о других регионах Италии, и их (эмигрантов. — Прим. авт.) присутствие становилось бесценной частью его обучения italianità»[171].

В то же время вопрос эмигрантов становился проблемным в рамках внутренней и внешней политики. Как поступать с людьми, проповедующими революционные, республиканские и экстремистские убеждения? Что делать с негативным отношением соседних государств к этому процессу? Депутаты просто взревели, когда выяснилось, что Гарибальди был арестован в Генуе, когда после поражения Римской республики он пробрался в Пьемонт из Центральной Италии. Народные избранники требовали освобождения народного героя, который мог быть арестован только по решению суда. Кавур не согласился с такой точкой зрения и поддержал правительство, но заявил, что тот получил свое гражданство благодаря борьбе против папы. В конечном итоге Гарибальди оказался в эмиграции за пределами Италии.

Вопрос эмигрантов, например, не раз оказывался проблемным во взаимоотношениях между Сардинией и Австрией. Дело доходило до разрыва дипломатических отношений. Правители итальянских государств неоднократно попрекали Пьемонт в эгоистичной политике стимулирования оттока своих богатых и квалифицированных подданных.

Осенью 1849 года политический кризис в Сардинском королевстве был в самом разгаре. Д'Адзельо решил пойти на весьма рискованный шаг и посоветовал королю распустить парламент, объявить новые выборы и напрямую обратиться к подданным. 20 ноября 1849 года появилась прокламация Виктора Эммануила II (так называемая «Монкальерская прокламация»[172]), в которой монарх упрекал за неуступчивость парламент, не позволявший ему поддерживать справедливость и свободу, и призывал на предстоящих выборах избрать достойных депутатов.

Несмотря на протесты политических противников и обвинения в неконституционности шагов короля, выборы, которые состоялись 10 декабря 1849 года, привели к формированию более лояльного парламента. В результате 9 января 1850 года палата депутатов практически без обсуждения ратифицировала мирный договор с Австрией 112 голосами, «против» 17 при 6 воздержавшихся[173].

Кавур также был избран в состав новой палаты депутатов и, кроме того, стал членом финансового комитета. Скоро обнаружилось, что он по своим знаниям превосходит других членов комитета, включая некоторых министров. Однако «его драчливые выступления в дебатах были авторитетными, иногда решающими и часто провокационными. В апреле он вызвал на пистолетную дуэль другого члена парламента, в которой ни один из них, к счастью, не пострадал». Но дело этим не ограничилось. В Пьемонте дуэли считались уголовным преступлением и карались лишением свободы. И «правительство, к досаде Кавура, обратилось к парламенту за разрешением на то, чтобы он и его противник предстали перед судом. Но большинство депутатов отказали, и вопрос постепенно был замят. Вместе с тем Кавур оставался убежденным в том, что дуэли были подходящим методом разрешения таких частных ссор. Он не признал, что показал плохой пример игнорирования закона и что фактический иммунитет от судебного преследования, предоставленный депутату, был плохим прецедентом на будущее»[174].

Сохранение конституционных основ Пьемонта после революции 1848 года повлекло за собой нарастание противоречий с Римско-католической церковью, которые превратились в общенациональную проблему на многие годы. Пий IX и Римская курия были чрезвычайно недовольны событиями, произошедшими в Риме и Италии в целом с 1848 по 1849 год. Либеральные реформы, лишение папы светской власти, ограничения для церкви, движение к преобразованию сложившихся стран полуострова в сторону единого государственного организма (затрагивавшее в первую очередь Папскую область) стали ненавистными для церковной иерархии. Если 1847 год ассоциировался с либеральным Пием IX, то в последующие годы папа рассматривался уже не иначе как крайний реакционер.

Пий IX занял непримиримую позицию и считал всех, кто поддерживал Римскую республику, воевал против Вены и Неаполя, выступал за ограничение прав церкви и попрание существующих государственных основ, отступниками церкви и врагами общества. Австрия, Испания, Королевство обеих Сицилий вновь стали самыми близкими союзниками Святого престола. Возвращение прежних правителей итальянских государств и отмена всех реформ времен революции 1848 года приветствовалось Римской курией. Поэтому Сардинское королевство в новом качестве рассматривалось Римом как мятежное и богоотступническое государство. Еще больший импульс для непростых отношений Рима и Турина придал процесс укрепления в Пьемонте светской власти на конституционных началах.

Сардиния естественным путем пошла по пути других государств Северной и Западной Европы, которые уже давно смогли провести четкие линии между светской государственной властью и церковной. Для одних стран этот сложный общественно-политический процесс сопровождался реформированием самой церкви (протестантизм), для других — давлением сильной централизованной власти, которое постепенно ограничило церковное влияние на мирские дела (например, Франция, Западная Германия, Бельгия и т. д.). Однако на Апеннинском полуострове отношения в данной сфере продолжали действовать практически в неизменном виде еще со времен Средневековья, а Римская курия рассматривала Италию как естественный и неизменный регион своего присутствия и влияния.

Начиная с 1848 года власти Пьемонта задумались о проведении реформ, призванных привести к модернизации государственного устройства, соответствовавшего современным реалиям. Одной из таких мер было признание церковью верховенства государства во всех мирских вопросах. В начале 1850 года специальная комиссия представила на рассмотрение депутатов сардинского парламента несколько законопроектов, которые должны были отменить церковные суды и иммунитет, сократить церковные праздничные дни и навести порядок в приобретении и наследовании имущества церковными корпорациями без согласия государства.

«Со светской точки зрения, — пишет Тейер, — каждая из этих мер была незаменима и ни в малейшей степени не касалась духовной власти церкви. Например, как государство могло поддерживать единую систему правосудия, пока в ведении церкви находились суды, в которых рассматривались дела священнослужителей, обвиняемых в гражданских преступлениях, или гражданских лиц, у кого были дела против духовенства? Как могла торжествовать справедливость, если убийца имел возможность искать убежище в церкви, вне досягаемости гражданских властей, и рассчитывать на побег? Одним из проклятий Пьемонта было бесчисленное множество праздников, установленных церковью. Как же сделать людей трудолюбивыми, если два или три раза в неделю церковь велела им бездельничать под угрозой наказания? И наконец, предлагая сократить огромные владения религиозных корпораций, государство оправдывало себя тем, что это имущество было вредным для общественного благосостояния и интересов региона. Храм мог, конечно, ответить, что он был единственным судьей этого имущества, и дать понять, что мир станет лучше, если у него будет право тратить все свои сокровища по собственному усмотрению, но как государство может требовать повиновения от других своих подданных, если оно позволяет так поступать клерикалам?»[175]

Пий IX и его советники встретили эти шаги с возмущением. Они не хотели ничего слышать. Церковь отрицала компетенцию государства в подчинении священнослужителей юрисдикции гражданского суда. Государство не имеет право надзора за имуществом церковных организаций. Мирянин должен прежде всего подчиняться церкви, а не мирским властям. Нельзя менять многовековые устои. Более того, прошедшие годы показали, что уступки приводят к мятежам и революциям, во время которых души людские теряют и забывают Бога.

В Турине понимали, что диалог не будет простым, поэтому еще весной 1849 года в Гаэту отправился граф Бальбо, но «этот благочестивый католик мог только сообщить, что папа принял его приятно, но отказался от переговоров»[176]. Спустя несколько месяцев к Пию IX отправился граф Джузеппе Сиккарди. «Он тоже был верным католиком, а также образованным юристом», но кроме того, что удостоился только личной любезности со стороны понтифика, больше не добился ничего. «Святой Отец, — сказал при этом кардинал Джакомо Антонелли, — готов подойти к прихожей дьявола, чтобы угодить королю Пьемонта, но в саму палату он не войдет»[177].

Указанные законопроекты вызвали бурные дискуссии в палате депутатов. К их критике присоединились не только депутаты клерикальной направленности, но и несколько умеренных, в том числе Бальбо, ранее поддерживавший действия правительства в данном направлении. Посыл оппонентов говорил не только о том, что люди являются не просто гражданами, но и о том, что их души принадлежат церкви. Необходимо заботиться об авторитете католической церкви и не подрывать устои общества. Многовековому укладу жизни мирян будет нанесен непоправимый ущерб.

7 марта 1850 года Кавур выступил с большой речью в палате и подверг критике тех, кто считал, что эти реформы подрывают согласие в обществе и вводятся в неподходящий момент. По его мнению, если выбрано правильное движение государства в сторону прогресса, то время для этих реформ самое подходящее. Властям необходимо твердо продвигать реформы, поскольку в иных условиях они будут навязаны и реализованы экстремистами. Турин несколько лет пытался найти соглашение с Римской курией, но всегда наталкивался на отказ даже вести диалог. Поэтому государство, избрав раз и навсегда определенное отношение к прогрессу, должно реализовать свое право в полной мере. Эти законы, предсказывал Кавур, превратят скрытых врагов-клерикалов, до сих пор потворствовавших правительству, в открытых. И это будет большим достижением. «Я считаю, — продолжал он, — что открытых врагов намного меньше и они менее опасны, чем скрытые враги»[178]. В завершение речи политик призвал взять пример с Веллингтона, Грея и Пиля[179], которые, мудро прислушиваясь к жизни и вовремя проводя необходимые реформы, позволили Англии в одиночку пережить недавний шторм революции.

Речь Кавура с восторгом была встречена большинством депутатов (включая и тех, кто придерживался левых взглядов), министрами и прессой. Через несколько дней палата депутатов большинством голосов приняла законопроекты, а Сенат их одобрил. В историю они вошли как законы Сиккарди, который в тот момент являлся министром юстиции (впоследствии — юстиции и по делам церкви).

На этот шаг государства церковь ответила своими действиями. Архиепископ Турина Луиджи Франсони направил пастырское письмо своим священникам, запрещавшее им подчиняться новым законам. Правительство объявило эти пастырские послания незаконными и вызвало Франсони в суд. Архиепископ отказался подчиниться, за что был взят под стражу. По решению суда он был приговорен к тюремному заключению сроком на месяц и оштрафован.

Пий IX и Римская курия негодовали и называли законы Пьемонта богопротивным творением. Кардинал Антонелли отозвал папского нунция из Турина и потребовал возмещения. В поддержку Франсони выступила часть фанатичных католиков. Кроме того, два сардинских архиепископа последовали его примеру, что вызвало ответную реакцию властей.

Правительство королевства решило не отступать и действовать по всей строгости закона. При этом большинство граждан королевства поддержали светские власти, а в Турине впоследствии в честь законов Сиккарди даже появился на общественные пожертвования обелиск, символизировавший освобождение от церковной тирании.

Не прошло и нескольких месяцев, как в августе 1850 года страсти снова разгорелись. Старый друг Кавура Сантароза, министр торговли и сельского хозяйства, тяжело заболел, почувствовал приближение конца земного существования и попросил последнего причастия, но отец Питтавино отказался проводить службу до тех пор, пока умиравший не признает греховность законов Сиккарди и не раскается в содеянном как член правительства Пьемонта. Искренний католик Сантароза, осознавая опасность смерти без отпущения грехов, все же не пошел против своих убеждений и не стал признавать грех и просить прощения. Так он и умер без отпущения грехов, а Франсони дал указание не осуществлять религиозное захоронение бывшего министра.

Эта скандальная история получила широкую огласку. Общество было возмущено, прошли демонстрации, народ требовал мщения[180]. Обстановка накалилась до предела. Дело дошло до того, что в правительстве рассматривали возможность введения в Турине военного положения. В конечном итоге духовное братство Servite Fraternity, к которому принадлежал отец Питтавино, было вынуждено покинуть Пьемонт, а архиепископ Франсони был снова арестован и позднее также выехал за пределы королевства.

Похороны Сантарозы собрали десятки тысяч людей разных слоев общества, которые тем самым высказали свое возмущение действиями клерикалов. Кавур прибыл в дом старого друга через несколько часов после его кончины и был в курсе всего, что произошло. Он остро переживал его потерю, но эта некрасивая история привела его в неописуемую ярость. «Надо было видеть то, что я видел, и слышать то, что я слышал, — написал он через несколько дней де ла Риву, — чтобы поверить, что такие вещи возможны в девятнадцатом веке»[181].

Смерть Сантрозы повлекла за собой вопрос заполнения вакантной должности министра торговли и сельского хозяйства. Д'Адзельо хотел найти нового члена своей команды до начала осенней сессии парламента. Военный министр Ламармора приложил все усилия, чтобы уговорить главу правительства назначить на эту должность Кавура. Д'Адзельо упорствовал, хотя о непопулярности Кавура после его блестящих речей в палате депутатов в ходе дебатов о законах Сиккарди речи уже не шло. Возможно, глава кабинета побаивался весьма квалифицированного и харизматичного лидера, который уже не раз досаждал его министрам.

В конечном итоге Д'Адзельо дал себя уговорить, но сомнения появились у Виктора Эммануила II, когда ему принесли на одобрение кандидатуру нового министра. Может быть, он помнил, что его отец недолюбливал своего бывшего пажа. И на этот раз Ламармора проявил упорство и дипломатию. Король дал свое согласие.

«Я расцениваю свое вхождение в состав министерства в данный момент как несчастье. Я должен растрачивать себя. Они желают взвалить на меня флот, в чем я ничего не смыслю.

Генерал Альфонсо Ламармора, середина XIX века

Они хотят повесить на меня бремя, которое выше моих сил»[182], — написал Кавур своему другу де ла Риву 6 октября 1850 года. И все же то, о чем он так много думал, к чему готовился и стремился, в конечном итоге свершилось. С 10 октября 1850 года Камилло ди Кавур приступил к исполнению обязанностей министра торговли и сельского хозяйства Сардинского королевства.

Глава 6. На посту министра. Отставка. Назначение

«Свобода не бывает дешевой. Деспотизм может позволять взимать меньше дани, чем свободное правительство, потому что оно дает меньше взамен».

Кавур, 1851

Появление нового министра в правительстве Д'Адзельо не осталось незамеченным. Кавур был не бесцветной личностью и никчемной политической фигурой, его взгляды были широко известны, поэтому факт его назначения широко комментировался как в положительном, так и в отрицательном плане. Но кто бы и что бы ни говорил, уже в ноябре 1850 года, когда парламент королевства открыл свою осеннюю сессию, все почувствовали, что в правительстве действительно появилась сильная личность.

Министр торговли и сельского хозяйства в тогдашней структуре сардинского правительства считался гораздо менее важной фигурой по сравнению с министрами по военным делам, иностранных дел, финансов и т. д. В стране, которая только несколько лет жила в условиях конституции и разделения властей, не было выработано цивилизованных правил поведения и политической дискуссии. В обществе считалось, что министры должны быть легко сменяемы, а их политический вес скромным. Депутаты, купаясь в лучах красивых фраз, речей, внимания прессы, видели в министрах только технических исполнителей их воли и желаний.

Министры же, обремененные опытом жизни в строгих рамках абсолютистских и аристократических правлений, не ощущали потребности и необходимости в постоянном диалоге с законодательной властью. С чем-то выступать, объяснять и доказывать было для них новым и непонятным явлением жизни. Главу правительства утомляли парламентские запросы и прения (возможно, как утверждали, из-за того, что он продолжал мучиться от боевых ранений). Некоторые члены правительства вместо себя отправляли к депутатам чиновников рангом ниже, что явно не создавало здоровую систему работы государственного механизма.

Кавур имел иную точку зрения. Он хорошо изучил политическую жизнь Великобритании, Франции, Швейцарии и имел за плечами депутатский опыт работы в субальпийском парламенте. Работа в журналистике также стала полезной школой для нового министра. Все это привело к тому, что новый министр вскоре стал солирующей скрипкой правительства в парламенте. Его широкие познания и неиссякаемая энергия позволили активно работать с депутатским корпусом и прессой не только в рамках своих функциональных обязанностей, но и коллег по правительству. За одну январскую неделю 1851 года Кавур только по вопросам тарифной политики более пятидесяти раз участвовал в парламентских дебатах[183]. Причем если оппозиционные депутаты тщательно готовились к своим выступлениям и выходили с заранее подготовленными речами, то министр торговли и сельского хозяйства готов был сразу вступить в бой и отвечал на вопросы, не заглядывая в различные бумажки.

Естественно, его искреннее убеждение в необходимости ускоренного промышленного развития, технического прогресса, модернизации всех сторон жизни, укрепления личных свобод и умеренного либерального пути развития страны стало превосходной основой для эффективной работы в новых условиях. Теперь избранники народа могли дискутировать с передовым по своим взглядам и общительным министром. Для них он вскоре стал ассоциироваться со всем составом кабинета министров.

Через несколько дней Кавур, как он и предполагал, получил в свое ведение еще и вопросы, связанные с военно-морским флотом. Это было для него совершенно новое направление, поскольку он был сугубо сухопутным человеком. Его познание моря ограничивалось, пожалуй, морскими поездками в Англию. В то же время, будучи высокообразованным человеком, министр понимал, что морской транспорт переживал переломный момент в своей истории, поскольку в передовых странах (прежде всего в Англии и во Франции) парусный флот уступал место паровому, а деревянные суда — современным кораблям.

Кавур мыслил сугубо практическими категориями модернизации экономики Пьемонта и приведения ее в соответствие с уровнем передовых европейских государств, а также необходимости занятия Сардинией передового места среди всех государств итальянского полуострова. Первенство же в морском деле удерживало Королевство обеих Сицилий. Флот Сардинского королевства переживал не лучшие времена. Славное морское прошлое Генуэзской республики было в далеком прошлом. Высшие офицеры были, по сути, реакционные, бравируя своим аристократическим происхождением и королевскими привилегиями. Они сопротивлялись любым переменам.

Кавура поразила не только общая запущенность, но и элементарная недисциплинированность личного состава. Что еще хуже, офицеры и матросы в массе своей были заражены ультрареволюционными идеями Мадзини и других республиканских направлений. Здесь деятельный характер министра нашел свой выход. «Кавур сразу же отдал двух военно-морских капитанов, — говорит Смит, — под трибунал за неподчинение и коррупцию, но только для того, чтобы осознать, что они пользуются очень мощной защитой со стороны трона. Капитан Персано дважды посадил свой корабль на мель, один раз с самим королем и всей королевской семьей на борту, но это не помешало ему в конечном итоге занять высший пост во флоте, где о его некомпетентности ходили легенды. Незначительные примеры недееспособности держались в секрете. Кавур не только продолжил переход с парусов на пар, но и поддержал переход с гребных пароходов на винтовые, и для этой цели приказал построить в Англии новый фрегат в качестве образца для копирования.

Он был очарован совершенно новыми и гипотетическими идеями о выработке энергии в морских двигателях. Среди прочих технических новшеств Кавур изменил калибр морских орудий на метрическую систему. Он также начал нерешительно реализовывать предложение своего предшественника — построить военно-морскую базу в Ла Специи, чтобы оставить узкий порт Генуи для торговых судов»[184]. Перевод военно-морского флота в Специю давал возможность уберечь экипажи кораблей от разлагавшего влияния непокорной Генуи.

По части торговли (коммерции) и сельского хозяйства Кавур чувствовал себя гораздо увереннее. Он изначально стремился максимально снизить тарифные барьеры и расширить торговое сотрудничество с другими странами. Внешнеэкономическая деятельность должна была сопровождаться внутренними реформами, прежде всего это касалось создания промышленных предприятий, развития железных дорог и коммуникаций. В этой области у него были самые широкие намерения. Не откладывая в долгий ящик, новый министр начал пересматривать систему торговых барьеров и тарифов, а также инициировал переговоры с крупнейшими западноевропейскими странами (Англия, Бельгия, Германский союз, Нидерланды, Швейцария, Франция) по торговым и экономическим вопросам.

Либерализация во внешней торговле влияла на внутренний рынок. В этой связи Кавур лично посещал сельскохозяйственные угодья, перерабатывающие предприятия, текстильные фабрики, заводы по производству железа и изделий из них, пытаясь выяснить, что тормозит их развитие, мешает наращивать производство и экспортировать продукцию.

Тем неожиданней стало новое продвижение Кавура по служебной лестнице. 19 апреля 1851 года он получил портфель министра финансов вместо ушедшего в отставку Джованни Нигра. Это была одна из ключевых должностей в кабинете министров. Это назначение, с одной стороны, говорило о его признании, а с другой — о большой ответственности. Теперь Кавур, как он и хотел, мог действительно определять экономическую и политическую жизнь государства.

Однако хорошим наследством назвать это было трудно. Финансовое состояние Сардинского королевства было плачевное. Сельское хозяйство — основная отрасль экономики — находилось в стагнации, налоговые поступления были нестабильны, государственный бюджет дефицитен. Над страной нависал долг по мирному договору с Австрийской империей.

Кавур всегда был сторонником сбалансированного бюджета и рассчитывал сделать его таковым по итогам ближайших двух лет. Но более близкое знакомство с реальной ситуацией показало, что он ошибался. За две недели было проведено детальное изучение состояния государственного бюджета и результаты представлены депутатам. «Сегодня (8 мая), — написал маркиз Д'Адзельо, — Кавур должен представить палате свой страшный финансовый отчет, который, по моему мнению, заставит всю страну забеспокоиться, потому что она увидит, насколько все ужасно»[185]. Глава правительства не ошибся: мрачные ожидания оправдали предчувствия самых закоренелых пессимистов. Отчет министра финансов засвидетельствовал, что для покрытия всех запланированных государственных расходов на 1851 год необходимо дополнительно изыскать 50 миллионов франков[186], а для достижения сбалансированности бюджета потребуется несколько лет.

Но не в характере Кавура было впадать в уныние. С первого же дня он решительно взялся за дело. Министр начал настаивать на сокращении государственного аппарата и связанных с ним расходов, а также большей эффективности использования средств в регионах. При этом его нельзя было назвать чиновником, который только закручивает гайки. Он желал по возможности увеличить финансирование системы образования, не останавливать работу по реорганизации армии, а также развивать проекты по сооружению промышленных предприятий, строительству железных дорог и коммуникаций. В целях стимулирования внутреннего рынка он был даже готов увеличить определенные статьи расходов государства и даже допустить на некоторое время несбалансированность бюджета.

Огромное внимание было уделено пополнению казны, и в этих целях было разработано восемь новых налогов. Финансовые службы провели детальную ревизию налоговой базы и реестра плательщиков, в результате чего прямые налоги стали платить все резиденты королевства без исключения. Естественно, жесткие и решительные шаги министра финансов были в новинку и вызвали горячие дискуссии. Кавур, считавший свои действия единственно разумными и правильными, неустанно выступал в палатах парламента и объяснял законодателям необходимость претворения в жизнь этих мер.

В краткосрочном периоде надежды возлагались на внутренние и внешние заимствования, какие ранее использовал и его предшественник. Одним из важнейших источников был парижский банкирский дом Ротшильдов. Но Кавур не хотел зависеть исключительно от них («этот старый еврей душит нас»[187]) и предложил обратиться за помощью к другим банкам. Таким образом, он желал создать конкуренцию между кредиторами и снизить стоимость заимствований. Для этого Кавур послал в Лондон финансиста, графа Таона де Ревеля, который должен был вести переговоры с коллегами и размещать в местной прессе благоприятные материалы о Пьемонте. Эта игра привела к успеху. В 1851 году через небольшой лондонский Hambros Bank удалось занять семьдесят пять миллионов франков. В ответ Ротшильд попытался снизить цену пьемонтских ценных бумаг в Париже, но своей цели не достиг.

Вскоре на энергичного министра финансов и реформы, проводимые в Пьемонте, обратили внимание в Великобритании и других странах. Это стало еще одним немаловажным достижением, которого сумел добиться Кавур в столь сжатые сроки. К концу 1851 года торгово-экономические соглашения были подписаны с Бельгией, Великобританией, Грецией, Португалией, Швейцарией, Францией и некоторыми немецкими государствами. Небольшая североитальянская страна добилась прорыва на экономической карте континента.

Однако за указанными достижениями виднелась мощная фигура министра финансов. Он вел ожесточенную борьбу в парламенте за каждый договор, объясняя депутатам важность этих документов, открывавших рынки стран-партнеров для сардинской продукции и привлекавших необходимые товары и капиталы для местного рынка. Уже по завершении первого года в должности министра Кавур, по мнению членов правительства, депутатов, общественности и прессы, стал несомненным лидером, который, по сути, формировал экономическую и внешнюю политику Сардинского королевства. Не случайно на вопрос, как глава правительства уживается со своим министром финансов, он со смехом ответил, что «с этим маленьким человеком я, как Луи Филипп, царствую, но не управляю»[188].

Энергия, амбиции и харизма Кавура стали удобной мишенью для критики. Недовольные политики, депутаты, журналисты объединились, чтобы противостоять министру финансов. «Никто здесь не доверяет Кавуру»[189], — написал 3 февраля 1852 года Джорджио Паллавичино Джоберти, и это заявление нельзя было назвать единственным. Даже коллеги Кавура, как тот же маркиз Д'Адзельо, утверждали, что сомневаются в искренности своего подчиненного. Такая обстановка приводила к конфликтам, которые тяжело обходились всем сторонам.

Например, в ходе работы над торговым договором с Францией министру пришлось несколько месяцев преодолевать упорное сопротивление оппонентов. На одном из парламентских слушаний депутат от левой фракции Синео обвинил его в лоббировании соглашения в личных целях, поскольку устанавливался выгодный тариф на серу, использовавшуюся на химическом предприятии Кавура. Не выдержав, министр вскочил и закричал: «Врешь!»[190]. Президент палаты депутатов призвал министра и депутатов к порядку, но тот, задыхаясь от злости, потребовал объясниться. Дело едва не дошло до дуэли, но в результате большинство депутатского корпуса встало на сторону министра и приняло документ. «Следствием необдуманной атаки Синео стало принятие договора огромным большинством, — написал не без удовлетворения Кавур на следующий день, — многие депутаты из тех, кто был против, проголосовали за него, чтобы выразить мне свое сочувствие»[191]. Более того, народные избранники подвергли обструкции неразумного коллегу, хотя тот и оправдывался, что не имел намерений оскорбить министра.

Ежедневная борьба с оппонентами и критиками, отнимавшая много времени, сил и тормозившая работу правительства, привела Кавура к мысли, что необходим поиск более эффективного механизма сотрудничества исполнительной и законодательной власти. Нижняя палата парламента Сардинского королевства с момента своего создания традиционно делилась на консерваторов и либералов, но ко времени появления Кавура в правительстве уже распалась на четыре основные фракции: крайне левые, во главе которых были Валерио и Брофферио; умеренные левые (близкие к центру) с Урбано Раттацци и Джованни Ланца во главе; умеренные правые (тяготеющие к центру), руководимые Луиджи Менабреа; крайне правые, состоявшие из консерваторов и непримиримых клерикалов (к ним относился Ревель и примкнувший Бальбо). В таком же порядке депутатские фракции и сидели в зале заседания. Наиболее многочисленными были умеренные правые и левые. В составе первых было около шестидесяти депутатов, вторых — более двух десятков.

Правительство Д'Адзельо ориентировалось на тесное сотрудничество с умеренными правыми, тем самым избегая революционных призывов левых и консервативных взглядов правых депутатов. В поздний период своей депутатской работы и уже на посту министра Кавур убедился, что полярные точки зрения депутатов, характерные для первого года работы субальпийского парламента, постепенно уходят в прошлое. Ставка правительства исключительно на умеренно правые депутатские кресла уже не отражала характера нижней палаты и взглядов общества.

Нельзя было также зависеть от небольших парламентских групп, которые могут блокировать самостоятельно или в связке с другими необходимые документы. Следовательно, требовалась широкая поддержка тех, кто готов отстаивать не только свои доктринерские принципы, но и тех, кто обладает гибкостью и авторитетом в обществе. В качестве основы такой политической конструкции, по мнению Кавура, могла быть использована двухпартийная система, принятая в Великобритании.

Кроме того, политические процессы на континенте последних лет свидетельствовали, что радикализм левого толка уходит, а на смену приходят ультраправые, которые пытаются полностью уничтожить достижения революции 1848 года. Почему в таком случае в Пьемонте должна исчезнуть конституция и гражданские свободы? Чем правый радикализм лучше красных революционеров? Поэтому он замыслил, исходя из своего опыта, понимания ситуации и видения дальнейшей работы кабинета министров, провести конфиденциальные консультации с лидерами фракций. И при этом он решил ориентироваться на левых центристов.

При содействии своего друга Микеланджело Кастелли Кавур тайно встретился с Раттацци и Доменико Буффа (точной даты этой или этих встреч не имеется. Исследователи сходятся на том, что это был конец декабря 1851 — начало января 1852 года[192]). В ходе переговоров выяснилось, что лидеры парламентской фракции и министр нашли общий язык по большинству позиций и готовы поддержать друг друга. Как говорит Тейер, «им не составило труда объединиться по программе, суммируя которую можно озаглавить следующими лозунгами — монархия, конституция, независимость, гражданский и политический прогресс»[193]. Более того, Раттацци пообещал, что готов, когда это необходимо, формально отходить от левых догм, а Кавур — от правых.

Такой политический союз и комбинация высмеивались политическими противниками, но вошли в историю под названием Connubio[194]. Вскоре представилась возможность опровергнуть критиков Connubio и почувствовать гибкость и эффективность политики Кавура. В декабре 1851 года президент Франции Луи Наполеон совершил государственный переворот, а в начале 1852-го были внесены изменения в конституцию Второй республики, усиливавшие власть главы государства.

Действия принца-президента встретили глубокое понимание и поддержку со стороны консервативных монархических держав Европы и символизировали окончание революции 1848 года. Сардинское королевство оказалось единственной страной на континенте, где конституция, принятая в 1848 году, действовала неизменно и в полном объеме. Это вызвало реакцию со стороны Австрии, Пруссии, России и других государств[195]. Однако на международное давление король Пьемонта ответил, что не нуждается в советах и останется хозяином в своем доме[196].

Другое дело, что либеральная печать королевства разразилась острой критикой по отношению к Луи Наполеону и иностранным державам. По мнению короля и правительства, действия печати наносили ущерб интересам страны. Одно дело критиковать собственных политиков и порядки, а другое — глав иностранных государств и их внутреннюю политику. Поэтому правительство выступило инициатором внесения поправок в закон о печати, которым вводились соответствующие ограничения.

В субальпийском парламенте от правительства по этому вопросу выступал Кавур. Многие полагали, что министр снова неискренен, поскольку всегда ратовал за свободу прессы. Но министр был тверд в своих словах, когда утверждал, что, если обстоятельства требуют, пресса должна быть ограничена и следовать в фарватере проводимой государственной политики. Нападки местной прессы на сардинских политиков можно оспорить в судебном порядке, и общественность трудно ввести в заблуждение. Но на международном уровне это правило не работает, а государство столкнется с ущербом для своих интересов и возможными конфликтами.

Урбано Раттацци. Художник Эмиль Пьер Метцмахер, 1860

В ходе развернувшихся прений Раттацци, который был против этого законопроекта, неожиданно заявил, что если министр финансов поддерживает свободу прессы в целом и не ограничивает печать во внутренней политической жизни Пьемонта, то он и его коллеги готовы голосовать за правительственный документ. Такой шаг лидера левых центристов вызвал недоумение у депутатов правых взглядов. Менабреа, лидер правых центристов, высказался в том духе, что правительство всегда опиралось на их фракцию, а за политическими кульбитами министра финансов могут читаться только лично его симпатии. Ревель, представлявший крайний правый фланг политического спектра, подверг жесткой критике Кавура за его склонность к сотрудничеству с левым крылом парламента.

Скандал с выступлением министра финансов стал неожиданностью для остальных членов правительства. В тот же день Д'Адзельо, прикованный к постели из-за последствий боевых ранений, собрал у себя дома членов правительства и попытался выяснить все обстоятельства дела. На вопросы коллег-министров Кавур раздраженно ответил, что «Менабреа утомляет меня, и я испытываю искушение отказаться от его поддержки»[197]. В конечном итоге глава кабинета не захотел вынести разногласия на публику и заявил, что его подчиненный в парламенте озвучил единую позицию правительства. Однако недоверие и конфликт между министром финансов и остальными членами правительства только нарастали. Ко всему прочему постепенно стали всплывать кое-какие подробности встречи Кавура и Раттацци.

Через несколько месяцев Кавур приложил все усилия, чтобы Раттацци вначале был избран вице-президентом палаты депутатов, а потом, после смерти в апреле 1852 года ее главы — Пьера Пинелли, в мае того же года президентом. Правительство было против кандидатуры Раттацци и, естественно, оскорблено и возмущено действиями своего коллеги[198]. Чаша терпения Д'Адзельо была переполнена. Он и поддержавшие его министры подали в отставку. Однако король попросил Д'Адзельо сформировать новое правительство, в котором уже не нашлось места для Кавура и вставшего на его сторону министра образования Луиджи Фарини.

Во время прощальной аудиенции Виктор Эммануил II намекнул бывшему министру финансов, что его услуги еще долго не потребуются. На это Кавур ответил, что жизнь меняется, левые претерпели эволюцию и не представляют больше опасности. «Граф! Вы имеете 150 000 ливров дохода, — нетерпеливо перебил его король, — и что бы ни случилось, вам не о чем беспокоиться. Но позвольте мне сказать: я не собираюсь заканчивать так, как кончил мой отец»[199].

Скорее всего, в эти дни в душе Кавура бушевали страсти, но он, не ввязываясь в пререкания и дискуссии, отбыл во Францию и Великобританию. Летняя пора располагала к отдыху и умиротворению. В отличие от предыдущих наведываний Парижа и Лондона, теперь к нему было приковано пристальное внимание общества. Принять известного политика было уже честью, а государственные деятели с удовольствием делились мнением с пьемонтцем.

Более того, дипломатические представительства Сардинского королевства также делали все возможное, чтобы бывший министр ни в чем не нуждался и чувствовал себя комфортно. К этому их призывали патроны. «Кавур — хитрец, и поэтому мы должны поддерживать его дружелюбие», — многозначительно произнес король. «Он является тем человеком, который может помочь стране, и мы должны умилостивить его»[200], — написал Д'Адзельо послу Пьемонта в Лондоне.

К своему удивлению, Кавур обнаружил, что в европейских столицах имеют весьма смутное представление о реальном положении дел в Сардинском королевстве. Виктор Эммануил II виделся им неискушенным в политике монархом, находившимся под влиянием радикалов, Д'Адзельо — единственным деятелем, который управляет страной и удерживает ее от красной анархии, Раттацци — необузданным революционером. Сам же Кавур — подающим надежды политиком, горячность коего требует правильного выхода. Эти сведения о тонкостях европейской большой политики и преобладавшем общественном мнении пришлись весьма вовремя, поскольку действительно остудили пыл бывшего министра, а иллюзии, как известно, в политике заканчиваются плачевно. «Попытайтесь проповедовать терпение нашим друзьям. Убедитесь, что на данный момент это самая умелая политика»[201], — написал 13 июля 1852 года Кавур своему другу Кастелли.

Теперь он вел свою дипломатическую игру: не обнаруживая свои разногласия с правительством, делать все возможное для информирования европейцев о реальной ситуации дома и обеспечивать благожелательное отношение к Пьемонту. Его мнение о поиске союзников для борьбы за объединение Италии никуда не делось.

Наполеон III. Гравюра

В столице Франции Тьер, выслушав Кавура, сказал: «Если вас заставили есть змей на завтрак и снова подают их за обедом, то не испытывайте отвращения»[202]. На что Кавур заметил, что если бы сам Тьер проглотил еще несколько змей, то, возможно, Франция не была бы в таком отчаянном положении.

Однако куда более важной оказалась встреча с главой государства и его министрами. Луи Наполеон произвел приятное впечатление на пьемонтца. Со своей стороны, принц-президент внимательно выслушал итальянца, дополнительно поинтересовался некоторыми моментами внутренней политики. Разговор зашел о Connubio и альянсе с левыми центристами. Знавший толк в закулисной политике и тайной дипломатии, Луи Наполеон испытал удовольствие, слушая объяснения итальянца.

Кавур же попытался наладить контакт с человеком, обладавшим неограниченной властью во Франции. Как утверждает Тейер, он «даже вызвал Раттацци в Париж и представил его президенту, который сказал Фульду: „Я рад, что известен господину Раттацци. Достаточно четверти часа разговора, чтобы разрушить мое ложное мнение о нем. Мне сказали, что он вспыльчивый, но я нахожу его чрезвычайно разумным“»[203].

Итальянец был доволен. Укрепление сотрудничества с Францией было одной из его приоритетных задач. «Как ты часто напоминаешь мне, — написал Кавур по итогам переговоров в Париже Кастелли, — это, прежде всего, Франция, от которой зависит наша судьба. Хотим мы или нет, но мы должны быть ее партнером в большой игре, которая рано или поздно будет разыгрываться в Европе»[204].

Не менее теплым был прием, оказанный Кавуру в Великобритании. Здесь имели гораздо большее представление о реальном политическом весе пьемонтца. Англичане интересовались внутренней и внешней политикой Сардинии, а также перспективами развития. Бизнесмены с удовлетворением восприняли реформы, которые осуществлял бывший министр. Кроме того, британцы по достоинству оценили законы Сиккарди, поскольку реакционность Пия IX и режим, установленный в его государстве, вызывали массу критики.

Кавур интересовался у британских политиков их видением ситуации на Апеннинах и возможностью оказания помощи Пьемонту в случае возникновения каких-либо осложнений в отношениях с Австрией и другими итальянскими государствами. Пьемонтец посетил военные учебные заведения и базы в Вулвиче, Портсмуте и Госпорте. В Ньюкасле он осмотрел фрегат, который приказал построить для сардинского флота. Теперь на британских военных он смотрел профессиональным взглядом с позиций бывшего министра военно-морского флота.

В ходе беседы с министром иностранных дел лордом Малмсбери итальянец, к своему удивлению, узнал, что Англия и Франция желают его возвращения в правительство. Более того, добавил министр, этого же желает и Д'Адзельо. Не показывая своих чувств, Кавур ответил, что впечатлен этим выражением доброй воли, но о возвращении в старое правительство не может быть и речи без соответствующего удовлетворения его пожеланий. «Естественно, вы не можете вернуться без друзей»[205], — отреагировал англичанин. Сославшись на чувство собственного достоинства, Кавур отмел всякую возможность работать под началом Д'Адзельо.

На несколько недель Камилло отправился в Шотландию и был очарован столицей края — Эдинбургом. Он даже предположил, что если станет дома эмигрантом, то с удовольствием вернется и поселится в этом городе. Единственное, что ему не понравилось в шотландском великолепии, — это климат.

По пути домой Кавур снова остановился в Париже, где к нему присоединился Раттацци. Оттуда они отправились в Женеву. Корреспонденция с друзьями, общение с президентом нижней палаты субальпийского парламента превратили Кавура в весьма информированного человека.

За время его отсутствия в Пьемонте на олимпе власти произошли важные перемены. Правительство, потеряв в лице Кавура внутренний стержень, оказалось неспособным поддерживать темп реформ, согласие с депутатами и благосклонное общественное мнение. «Пришло время, чтобы закончить комедию Д'Адзельо, — написал Понца ди Сан-Мартино в начале сентября 1852 года. — Если он хочет остаться на своем посту, пусть так и скажет, и у него будут в нашем лице искренние союзники. Но если он устал от власти, позвольте ему уйти и перестаньте делать правительственные проблемы почти неразрешимыми из-за его постоянных колебаний»[206].

Однако внешне Кавур снова не проявил своих интересов. В конце октября 1852 года он приехал в королевство и отправился в Лери заниматься сельскохозяйственными делами.

В октябре 1852 года разразился политический кризис. На рассмотрение депутатов был внесен закон о гражданском браке, который получил гневную отповедь из Рима. Пий IX назвал этот документ «узаконенным сожительством» и потребовал от короля Пьемонта запретить рассматривать законопроект.

Виктор Эммануил II не хотел осложнять отношения со Святым престолом и потребовал от главы кабинета министров согласовать документ с главой церкви. Об этом не могло быть и речи. Д'Адзельо поддерживал проект закона, но не видел возможности его продвижения в таких условиях. 22 октября 1852 года правительство в полном составе подало в отставку. Король немедленно вызвал Кавура и попросил сформировать новое правительство, но с условием, что будет найдено согласие с Римом.

Кавур ответил, что при таких обстоятельствах он не может возглавлять кабинет министров. «Я уверен в верности короля, — написал он другу, — коварство священников и немощь Д'Адзельо сбили его с пути. Он неправильно понимает состояние страны. Как только факты разубедят его, он пошлет клерикальную партию к дьяволу даже еще раньше, чем требуется»[207].

Тем временем король сделал аналогичное предложение Бальбо, но тот, проведя переговоры с Ревелем и не найдя нужной поддержки и союзников в парламенте, также отказался[208].

2 ноября 1852 года Виктор Эммануил II снова призвал «фермера из Лери» и попросил сформировать правительство. На этот раз Кавур принял предложение, но при условии, что дальнейшая работа над законопроектом о гражданском браке будет продолжена. При этом он готов начать переговоры со Святым престолом с целью восстановления дружеских отношений. Король дал свое согласие.

В начале ноября 1852 года в жизни Камилло ди Кавура свершилось то, что когда-то было юношеским видением, — он стал премьер-министром Сардинского королевства.

Глава 7. Премьер-министр его королевского величества. «Калабиана-кризис»

«Бывают времена для компромиссов, а есть время для решительной политики…

Придет момент для решительной политики, и я должен быть первым, кто ее примет…

Сейчас, полагаю, мы находимся именно в той ситуации, в которой должны отказаться от политики безрассудных планов, чтобы придерживаться компромиссов».

Кавур, 1853

4 ноября 1852 года Сардинское королевство получило новое правительство в следующем составе: премьер-министр и министр финансов — граф Кавур; министр иностранных дел — Джузеппе Дабормида (с 10 января по 4 мая 1855 года — Кавур); министр внутренних дел — Понца Сан-Мартино (с 6 марта 1854 года по 4 мая 1855-го — Урбано Раттацци); министр юстиции и по церковным вопросам — Карло Бонкомпаньи (с 27 октября 1853 года по 4 мая 1855-го — Урбано Раттацци); военный министр — Альфонсо Ламармора (со 2 апреля по 4 мая 1855 года — Джакомо Дурандо); министр труда — Пьетро Палеокапа и министр образования — Луиджи Чибрарио.

Время, неумолимо отстукивая секунды, превращает настоящее в прошлое, а будущее — в день сегодняшний, который, оглядываясь назад, пытается осмыслить сделанное. Оценки могут быть разными — справедливыми и ошибочными. Но истина со временем все равно проступает, а история в конечном итоге выносит свой действительно верный вердикт.

Кабинет министров Пьемонта, сформированный Кавуром, получил свою оценку от богини Клио — «Великое Правительство». Под таким названием оно и вошло в летопись человечества. Инициатором, душой и путеводной звездой этого правительства был Камилло ди Кавур. Каким же он был при вступлении на высшую ступень исполнительной власти Пьемонта? К этому моменту ему исполнилось сорок два года, и он полностью сформировался как личность.

«В физическом плане, — пишет Смит, — он был значительно ниже среднего роста, плотного телосложения, с широкими плечами, слегка сутулый, толстыми ногами, казавшимися слишком короткими для такого тела. Карикатуристы ясно показывали его главную отличительную черту — полноту, а посетители отмечали, что для контроля веса он хранил в своей комнате различные лекарства. Его редеющие волосы были русыми с рыжеватым оттенком, но уже начинали седеть. Живые бледно-голубые глаза органично смотрелись на лице, округлость которого подчеркивалась бородкой, бегущей по овалу лица от уха до уха. Близорукость заставляла его всегда носить очки. У него был большой лоб и румяный жизнерадостный цвет лица, оно становилось ярко окрашенным в моменты гнева. Кавур одевался с явной небрежностью, обычно в темно-коричневый фрак, черные чулки, черный шелковый галстук, коричневый атласный жилет и серые помятые брюки. Теперь, когда начал достигать политического успеха, он был уверен в себе, стал менее тревожным, резким и, как следствие, более популярным. Среди особо заметных аспектов его темперамента в среднем возрасте были приветливость и жизнерадостность, и, несмотря на то что ему по-прежнему часто не доверяли, мало кто не любил его, какими бы ни были их политические взгляды»[209].

«Ближайшие соратники, — продолжает британский историк, — отмечали его беззаботный характер и искренний интерес к новым знакомствам с представителями любых слоев общества. Его речь легко переходила от серьезной к шутливой и, в редких случаях, к непристойной. Практически все отмечали добродушие и полное отсутствие торжественности, а де ла Рив, сам, возможно, слишком серьезный, назвал его самым забавным человеком, которого он когда-либо встречал. Некоторые люди задавались вопросом — не слишком ли у него много ума для столь маленького сердца? Сам же Кавур беспокоился, что он может быть слишком холодным и расчетливым, но дружелюбная улыбка и непринужденный смех проявлялись легко и часто. Один критик описал его как обладателя „ужасного дара знакомства“ и непогрешимого обаяния, пленившего даже большинство его политических врагов»[210].

Кавур возглавил правительство Сардинского королевства в момент, когда реакция и контрреформы стали реальностью жизни в Европе. Общественный маятник, резко качнувшийся в 1848–1849 годах в левую сторону, теперь, набирая ход, двигался в противоположную. Вторая республика во Франции, пережив взлет, в результате государственного переворота в декабре 1851 года превратилась в единовластную консервативную систему. Как показало ближайшее будущее, и это состояние не было статичным. Республика доживала последние месяцы.

Правители Австрии, Пруссии и России подавили оставшиеся очаги волнений и вернулись на ранее утраченные позиции. Урок не прошел даром. Император, король и царь попытались реанимировать Священный союз и вдохнуть новую жизнь в солидарность монархов, столь успешно опробованную после Венского конгресса. Великие державы снова распространили свое влияние на соседние страны и регионы, подталкивая местные элиты к возвращению на дореволюционные рельсы.

В Италии процесс возрождения старых порядков проходил особенно успешно. Государства полуострова сбросили с себя либеральную блажь и всё больше становились похожими на реликты прошлых столетий. Папа Пий IX не уставая посылал на головы либералов, республиканцев и прочих революционеров проклятия, тем самым морально подталкивая королей, князей и герцогов смотреть назад, а не вперед.

Даже Великобритания, издревле гордившаяся своими либеральными традициями, успешно избежавшая вихрей революции, испугалась ирландцев, чартистов и радикалов, а также повторов экономического кризиса, вроде того, который был в середине 1840-х годов. Владычица морей предприняла самые энергичные меры к недопущению нарушения баланса сил на континенте и в максимальной степени принципов свободной торговли.

В этой бездушной атмосфере политической контрреформации Пьемонт представлялся оазисом посреди выжженной пустыни. Однако и здесь зелень и цветы островка свободы также стали блекнуть. Виктор Эммануил II в тяжелейших условиях военной катастрофы не отказался от конституции и государственных институтов образца 1848 года, за что был признан и уважаем большей частью пьемонтского общества, но консерваторы и клерикалы, вдохновляемые остальной Европой, всё смелее пытались вернуть утраченные позиции. На фоне нерешительности прежнего правительства и недовольства короля, подталкиваемого собственной матерью, женой, ближним кругом и реакционерами всех мастей, политический климат Сардинии начал переходить к засухе.

Для Кавура остановить сползание страны в прошлое стало не только делом принципа, но и времени, поскольку его-то и не было. Уже через несколько дней после формирования нового кабинета ему пришлось вступить в ожесточенный бой. Причиной стал все тот же законопроект о гражданском браке. Еще летом, 9 июня 1852 года, проект закона был поддержан палатой депутатов 94 голосами против 35[211]. Но дальше дело не продвинулось, поскольку против этого законопроекта, воплощавшего либерализм государства и движение в русле реформ, сплотились все недовольные.

Пий IX гневно заклеймил закон и пригрозил королю ответственностью за то, что тот позволит своему народу жить в грехе. Клерикалы обещали отлучить от церкви всех, кто поддержит «узаконенное сожительство». Испуганный Виктор Эммануил II заявил, что не согласится ни на один закон, противоречащий мнению понтифика, и готов на любые жертвы ради страны, кроме жертвы своей совести[212]. Более того, король тайно написал лидеру правых кресел в палате депутатов Ревелю, что если бы большинство было мудрым, то проголосовало бы против[213].

Кавур был раздражен уступками Святому престолу и местным консерваторам и настаивал на том, что правительство не должно сдаваться и идти на компромисс. «Нельзя сделаться марионетками церкви и ее прислужников», — говорил он.

В декабре 1852 года верхняя палата субальпийского парламента приступила к рассмотрению вопроса о гражданском браке. 16 декабря Кавур выступил перед сенаторами. В речи, обращенной к присутствовавшим, он отмечал, что в других католических странах Европы и на американском континенте закон о гражданском браке давно успешно функционирует и церковь не устраивает истерики. Почему же этого не может быть в Италии? «Могут ли отношения человека с Богом, по сути, независимо от времени и пространства, изменяться при пересечении горы или реки?»[214] — вопрошал сенаторов премьер-министр. В Италии церковь все еще сохраняла свою деморализующую власть по чисто светским делам. Ссылки на традиции и историю не выдерживали критики. Если следовать этой логике, то рабство надо признать незыблемым правом. Времена изменились. Воинствующий атеизм Французской революции конца прошлого века давно отошел в прошлое. Поэтому революционеры 1848 года гораздо гуманнее и цивилизованнее революционеров 1793-го. К чему привело безоговорочное следование советам клерикалов, видно на примере такого отсталого государства, как Неаполь. Все здравомыслящие люди, завершал свою речь Кавур, желают установить гармонию, но для этого «церковь должна провести одни реформы, а государство — другие. Рассматриваемый закон относится к компетенции государства, но если оно не выполняет свой долг, то как можно ожидать, что церковь выполнит свои обязательства?»[215]

Несколько дней в стенах дворца Мадама велись жаркие дискуссии. Казалось, что закон будет принят, но 20 декабря 1852 года сенаторы, ведомые своим президентом Джузеппе Манно, небольшим перевесом голосов его отклонили. Правительство отозвало закон и больше этот вопрос на рассмотрение членов парламента не вносило. Скорее всего, Кавур посчитал гораздо важнее не входить в очередной политический кризис из-за закона о гражданском браке, успешно похоронивший прежний кабинет, и сохранить свои позиции. При этом он и не думал отступать в принципе. События последних недель только подтолкнули его к мысли использовать любые средства и маневры, чтобы пробивать свои идеи и делать Пьемонт цивилизованной страной. Но глава кабинета все же в идеале предпочитал найти общее решение, устраивавшее все стороны.

Снятие закона о гражданском браке с повестки дня вызвало ответную реакцию со стороны левых. С трибуны палаты депутатов Брофферио обрушился с резкой критикой на правительство, которое предало доверие общества. Вместо того чтобы окончательно уйти от унизительного подчинения Риму, кабинет безвольно терпит поражение. Палата овацией встретила речь лидера левых.

Неприятный выпад, но дальше было серьезнее. Более умеренный депутат Джузеппе Саракко поинтересовался о результатах проводимых реформ. Страна открыла границы для свободной торговли, несла бремя невиданных налогов, строила сеть железных дорог и телеграфных линий, но испытывала хронический дефицит бюджета. Когда усилия народа дадут результаты? Пресса ловко подхватила указанные темы обсуждений и принялась клевать кабинет министров. Для Кавура это был весьма болезненный момент.

Вскоре внутриполитические разногласия отошли на второй план. Обострились отношения с Австрийской империей. Доверительный разговор между Виктором Эммануилом II и фельдмаршалом Радецким после побоища в Новаре и мирный договор не привели к тому, что оба государства начали испытывать особые взаимные симпатии. Пограничная река Тичино не стала линией дружбы, она разделяла два разных взгляда на положение вещей.

После войны Вена решила силой и страхом добиться покорности в пятимиллионном Ломбардо-Венецианском королевстве. Для этого все средства были хороши — усиление военного присутствия и наплыв немецкого чиновничества, наказания (публичная порка стала обыденным делом), цензура, слежка и давление на неугодных, экономические меры (повышение налогов, реквизиции, приоритет австрийским компаниям в бизнесе), правовая незащищенность местных жителей, расширительное толкование «политических преступлений» и тому подобное.

Раздраженные австрийские власти вели себя как колонизаторы в завоеванной, но не любимой местным населением стране. Чтобы покрыть дефицит военного бюджета 1848 года в полтора миллиона австрийских лир, в 1849-м был введен специальный сбор на нужды армии размером в шесть миллионов лир в месяц. Фиксированные налоги также были увеличены. Например, введен особый imposta prediale, который дал возможность властям получить 58 миллионов лир вместо ранее планируемых 38 миллионов. Налог на наследство в Ломбардии подняли до 5 % по сравнению с тремя в немецкоговорящих частях империи. По данным Зини, в 1849 году Ломбардия и Венеция пожертвовали 120 миллионами лир, из них всего 50 миллионов были израсходованы на собственные нужды королевства. А за два года чрезвычайные сборы составили около 200 миллионов лир[216].

Пострадавшая в период революции Венецианская область была окончательно обескровлена решением центра перенести всю торговлю, бизнес и судостроение из Венеции в Триест. 16 декабря 1849 года имперским указом королевство было разделено на две части — Ломбардию и Венецию. Генерал-губернатором над обеими частями был назначен Радецкий. Военным правителем Ломбардии стал Михаэль Штрассольдо-Графенберг (с 1857 по 1859 год — Фридрих фон Бургер), а Венеции — Антон Пухнер (с 1850 по 1855 год — Георг фон Тоггенбург-Зарганс, с 1855 по 1860 год — Александр фон Биссинген-Ниппенбург, с 1860 по 1866 год — Георг фон Тоггенбург-Зарганс). Фельдмаршал Радецкий получил практически неограниченные права на управление этой территорией. Без сожаления он вводил самый жесточайший порядок. Только за период с августа 1848-го по апрель 1849 года был приведен в исполнение 961 смертный приговор[217].

Местные итальянцы проводили политику пассивного сопротивления: избегали торжественных и увеселительных мероприятий, не посещали театры, не общались с оккупантами-австрийцами, уклонялись от налогов, возобновили антитабачную и антилотерейную кампании и т. д. Это нервировало власти, приводило к конфликтам, усилению репрессий и дальнейшему нагнетанию страстей.

Сразу после войны правительство призвало ломбардцев и венецианцев вернуться к мирной жизни и соблюдать лояльность по отношению к императору и государству. 12 августа 1849 года была объявлена амнистия для всех ломбардцев и венецианцев, а эмигрантам по политическим причинам приказано вернуться в свои дома до конца сентября. При этом был обнародован список из 86, преимущественно знатных и богатых, семейств, уличенных в антигосударственной деятельности, пребывание которых на территории империи было запрещено[218].

Несмотря на эти меры правительства, многие ломбардцы и венецианцы предпочли скрыться за границей, прежде всего в Сардинском королевстве. В ответ на этот поток беглецов 12 марта 1850 года Радецкий постановил, что старый закон, секвестрировавший имущество австрийских подданных, эмигрировавших без разрешения, должен неукоснительно исполняться. После многочисленных протестов центральные власти Вены пояснили, что эмигрантам разрешается проживать за границей и даже принимать иностранное подданство, не теряя своих владений.

6 февраля 1853 года сторонники Мадзини подняли восстание в Милане. Но оно не было массово поддержано горожанами и через несколько дней было жестоко подавлено австрийцами.

Правительство Пьемонта моментально отреагировало на эти события, усилив охрану вдоль границы с Австрией с целью не допустить перехода на свою территорию радикалов и вооруженных бандитов. Имперские власти ввели в Ломбардии и Венецианской области военное положение, а 13 февраля глава австрийского правительства граф Карл фон Буоль издал распоряжение, по которому имущество политических беженцев из Ломбардии-Венеции подлежало секвестрированию. Вена вполне разумно полагала, что этим шагом она подрывает экономическую основу для восстаний и неповиновений законным властям. Доходы эмигрантов, получаемые в землях империи, не должны быть источником проблем.

Правительство Пьемонта оказалось в сложном положении. С одной стороны, оно не поощряло восстание в Милане, но с другой — на его территории обосновались десятки тысяч беженцев из Ломбардии и Венеции[219]. Многие уже были натурализованными сардинцами, и их судьба не могла не тревожить власти королевства. Тема главенства Сардинского королевства на полуострове и борьбы за объединение Италии не снималась с повестки дня. Общественное мнение требовало предпринять меры против австрийского диктата.

Обдумывая дальнейшие шаги в сложившихся условиях, Кавур запросил имперское правительство разъяснить, намерено ли оно обеспечить соблюдение указа о секвестре по отношению к пьемонтским подданным. Дело принимало серьезный оборот, и глава кабинета министров обоснованно считал, что настоящий мотив Австрии — «дискредитировать наше правительство, чтобы унизить его в глазах Италии и Европы»[220].

Не ответить на вызов было невозможно, но и доводить дело до открытого конфликта походило на самоубийство. Четырехмиллионный Пьемонт, потерпевший несколько лет назад тяжелое поражение, не мог воевать с сорокамиллионной империей. Финансовая система была расстроена, а армия находилась в стадии реорганизации. На серьезную поддержку в Европе рассчитывать также не приходилось. По мнению великих держав, Австрия оставалась краеугольным элементом стабильности в Центральной и Южной Европе.

Ответ Вены не заставил себя долго ждать. Имперские власти полагали, что они защищают себя законными средствами и не должны отчитываться перед иностранцами. Эмиграция из Ломбардии способствует заговорам, тревожившим государство, а Сардиния потакает ей, не выдает обвиняемых в государственной измене, и к тому же пресса королевства занимается возмутительными нападками.

Сардинцы ответили, что Австрия должна уважать международные договоры, в том числе права эмигрантов, ставших гражданами других государств. Турин не несет ответственности за восстание 6 февраля, поскольку Мадзини живет в Лондоне. Что касается экстрадиции, Пьемонт охотно выдает любого преступника, но не бездоказательно обвиненного в политическом правонарушении. Свобода прессы гарантирована конституцией, но правительство в рамках законодательства ограничивает демагогические оскорбления по адресу других государств. В любом случае руководители других стран могут добиваться возмещения своих прав посредством обращения в суд.

Раздраженный граф Буоль не собирался больше заниматься дипломатической перепиской по данному вопросу и в завершающем ответе напомнил, что эмигранты считаются преступниками в глазах имперского правительства, но они под охраной Пьемонта продолжают плести заговоры и поощрять восстания против государства, которое они предали. Как издевательство, по мнению Буоля, звучат слова туринцев, что арест должен применяться к подозреваемому лишь в том случае, когда юридически доказана его вина.

В ходе всего процесса выяснения отношений между Турином и Веной Кавур делал все возможное, чтобы донести до правительств Великобритании и Франции позицию своей страны и представить требования Австрии как диктат, нарушавший международное право. Это было особенно тяжело сделать сейчас, когда на континенте произошли кардинальные изменения.

В декабре 1852 года во Франции была провозглашена Вторая империя, а принц-президент Луи Наполеон принял титул «Наполеон III». Данное событие стало катализатором корректировок во внешней политике большинства стран Европы. Император французов, закрыв страницу истории Второй республики, воспринимался как консерватор. Ему готовы были аплодировать великие державы, но наполеоновская идея не очень нравилась. За ней могли скрываться имперские амбиции и перекройка границ. Закрыв глаза на наполеоновскую великодержавную концепцию, Австрия, Великобритания, Пруссия и другие европейские страны признали Наполеона III в качестве императора.

Единственной страной, не желавшей признавать за Луи Наполеоном императорский титул и наследственность, оказалась Российская империя. Это даже вылилось в официальное обращение русского царя Николая I к новому императору как к «Другу», а не как к «Брату», вопреки общепринятой формуле обращения монарха к монарху — Monsieur mon frère[221]. План российского императора по созданию новой антинаполеоновской коалиции совместно с Австрийской империей и Королевством Пруссия также провалился. Вена и Берлин посчитали за благо навести мосты дружбы с Парижем, нежели раздражать «сфинкса Тюильри».

В свете рассматриваемых нами отношений Австрии и Пьемонта Вена рассчитывала, что новый владыка Парижа станет серьезной опорой для империи и это повлечет незыблемость позиций Австрии на Апеннинах. Пьемонт со своей конституцией и либерализмом должен был представляться противником режиму, недавно установленному во Франции. Французской императорской элите конечно же своевольное конституционное королевство не могло сильно нравиться, но имперское правительство в Вене, как показали дальнейшие события, сильно ошибалось.

В предыдущем году дипломаты Парижа были недовольны и грозили Турину проблемами, если правительство Пьемонта не найдет управу на прессу, не прекратит нападки на католическую церковь (французские войска были в Риме и защищали Святой престол) и будет укрывать французских политических эмигрантов. С другой стороны, в молодости Наполеон III принял участие в восстании 1831 года в Папской области, был горячим сторонником пересмотра Венской системы и проводником идеи «принципа национальностей». В отличие от своего дяди, Наполеон III полагал необходимым укрепление дружбы между Францией и Англией, имел серьезные намерения в проведении экономических преобразований.

Кавур, уже лично знакомый с Наполеоном III, решил разыграть свою партию, которая должна была принести пользу для страны. Он заверил министра иностранных дел Франции Друэна де Люиса, что правительство Пьемонта сделает все возможное для улучшения отношений между двумя странами, но осуществлено это будет в рамках конституции и законодательства, поскольку их нарушение ввергнет Сардинию опять в сети реакции и консерватизма, что бросит королевство в объятия Австрии.

Франция вряд ли будет довольна таким сценарием. Париж потеряет друга на полуострове и не сможет противодействовать Австрии в Италии. Особых противоречий между Турином и Парижем не имеется, а дружба может привести к взаимной пользе. Учитывая стремление Наполеона III к восстановлению Франции в естественных границах, можно было бы говорить и об определенных территориальных изменениях.

Позиция Пьемонта вызвала симпатию у членов французского правительства. Наполеон III предложил посредничество в деле урегулирования отношений между Сардинией и Австрией. Пьемонт в самых любезных выражениях отклонил посредничество императора в связи с тем, что считал свою позицию отвечавшей международному праву и отстаивавшей национальную честь. Более того, королевское правительство составило меморандум, в котором еще раз объяснило свою точку зрения и предпринятые усилия для урегулирования конфликтных вопросов. Этот документ посол Адриано Таон ди Ревель (брат депутата парламента графа Таона ди Ревеля) вручил графу Буолю, который ответил, что не должен отвечать на него, так как Пьемонт имеет меньше всего прав протестовать против внутренних дел другого государства. После этого ди Ревель покинул пределы Австрийской империи. Дипломатические отношения были прерваны. Копия меморандума с сопроводительным письмом правительства Сардинии была передана послами королевства Сальваторе Вильямарина и Эмануэлем Д'Адзельо (племянник бывшего главы кабинета министров Пьемонта Массимо Д'Адзельо) соответственно во французское и британское внешнеполитические ведомства.

В столицах обеих великих держав действия правительства Пьемонта нашли одобрение. А министр иностранных дел Великобритании Джордж Вильерс, граф Кларендон, отметил, что не может принять заявление Буоля о том, что действия, нарушавшие права народов, считаются чисто внутренним делом, и выразил надежду, что в конце концов в Австрии возобладает дух справедливости. Кроме того, он похвалил позицию Пьемонта, которая была «твердой, но спокойной, достойной и умеренной»[222].

Действия Сардинии можно рассматривать как игру на грани фола, поскольку с Австрийской империей так никто давно не разговаривал. На горизонте был риск развязывания войны, но пьемонтцы смогли повернуть общественное мнение в свою пользу, что говорило о мастерстве главы кабинета министров королевства.

Однако Кавур был весьма осторожен. Он не желал, чтобы красные революционные идеи запылали в Сардинии. Силы правопорядка получили распоряжение брать под охрану подозрительных личностей, пересекавших границу. Правдой было и то, что многие бандиты в той же Ломбардии-Венеции выдавали себя за борцов с австрийской администрацией и патриотов. Власть закрыла в Генуе газету, поддерживавшую Мадзини. По соглашению с американцами в Атлантику были направлены два боевых корабля с целью задержания революционеров, направлявшихся в Пьемонт[223].

Вопросы отношений с Австрией и проблемы в международной политике отнимали много сил, но основное внимание главы кабинета министров было направлено на реформирование собственной страны. Кавур решительно взялся за наведение порядка и дисциплины в государственных органах. Происхождение, привилегии и связи не имели для него большого значения. Он решительно увольнял всех, кто не хотел и не мог работать в тех рамках, какие были им заданы. Министерство финансов, непосредственно подчинявшееся премьер-министру, сразу же почувствовало властную руку. Штат был сокращен, а объем работы увеличился.

Кавур поддержал генерала Ламармору, который занимался реорганизацией армии на современный лад, и взялся за офицеров-аристократов, не желавших перемен. Штат и функции дипломатической службы претерпели кардинальные изменения в целях перестройки под нужды современного государства в условиях серьезных перемен в Европе.

В конце октября 1853 года на должность министра юстиции был назначен Раттацци. В короткие сроки новый министр инициировал законопроекты о реорганизации судебной системы, реформе уголовного кодекса и пенсиях для нуждавшихся. Последняя мера была направлена на поддержку не только беднейших слоев, но и эмигрантов и беженцев из Ломбардии-Венеции и других итальянских государств.

Кавур еженедельно просматривал отчеты о строительстве железных дорог и телеграфных линий. Сам проверял возводившиеся участки железной дороги на линии Генуя — Турин. Бывал в кабинах машинистов паровозов, интересуясь, как работает новая техника. Предложил сделать из Генуи главные морские ворота для торговли королевства. В этих целях были приглашены специалисты из Англии для перестройки управления портом. Этому также должны были способствовать меры по финансовой поддержке трансатлантической пароходной компании. Одновременно с этим продолжалась работа по созданию в Специи военно-морской базы. Глава правительства был убежден, что именно этот порт должен стать главной бухтой королевского флота.

Начались работы по модернизации крепостей по всему периметру границ. Предчувствие подсказывало, что в недалеком будущем весь военный потенциал может пригодиться.

Проводя четкую линию между государством и церковью, Кавур, навлекая стрелы критики со всех сторон, выступил за то, чтобы освободить начинающих священников от воинской повинности, обосновывая это тем, что молодые люди, отслужив в армии, не захотят идти в церковь.

Лето и осень 1853 года оказались тяжелым периодом для правительства. По всей Европе наблюдалась стагнация экономики, плохой урожай зерновых и всплеск заболеваний холерой привели к тому, что общество (прежде всего беднейшие слои) оказалось крайне раздраженным.

Лидеры левых указывали на главу кабинета, утверждая, что в условиях неудовлетворительной экономики и роста цен на продовольствие Кавур посредством своих бизнес-активов наживается на народе и получает хорошую прибыль, что его предложения по либерализации имеют личную заинтересованность.

Кавур неоднократно заявлял, что с момента работы в правительстве оставил все должности в своем бизнесе и чрезвычайно встревожен материальным положением людей. Однако активная пропаганда и призывы левых политиков достигли цели: вечером 18 октября 1853 года в Турине возбужденная толпа с криками «Долой Кавура!» и «Голодные умирают!» направилась к дому премьер-министра королевства и ворвалась внутрь. Только благодаря тому, что Кавур был в этот момент в Министерстве финансов, и мужеству подоспевших карабинеров удалось избежать жертв.

Чтобы развеять все страхи и инсинуации, на следующее утро Кавур пешком в сопровождении только Кастелли и генерала Ламарморы, без охраны, направился к зданию правительства. Но это событие привело к тому, что государство обратило еще более пристальное внимание на деятельность левых лидеров и их печатных органов. Непрекращавшиеся нападки со стороны как правых, так и левых общественных сил подталкивали Кавура к методичному формированию своей системы работы государственного механизма.

13 ноября 1853 года открылась осенняя сессия Субальпийского парламента. За несколько дней законодатели смогли успешно провалить важные правительственные документы (финансовый отчет, введение новых налогов). Палата депутатов занималась критикой, а верхняя палата оставалась прибежищем консерваторов, которые не желали перемен.

Все это убедило Кавура предпринять чрезвычайные шаги. Он уговорил короля распустить парламент и провести новые выборы. Расчет делался на то, что левые и крайние депутатские кресла станут ближе к центру и большинство депутатов начнут более тесно работать и поддерживать правительство. В некотором роде это был Connubio, но не с конкретной депутатской группой, а с широкой коалицией.

Следующим шагом должно было стать значительное обновление состава Сената, который не стал бы тормозить и блокировать необходимые стране законодательные акты. Этот механизм работы разных ветвей власти позволил бы сосредоточиться не на демагогии, а на практической работе в едином русле и ускорить осуществления реформ.

Кавур сосредоточил максимум усилий на избрании депутатов, придерживавшихся умеренных левых и правых позиций. Этому в немалой степени способствовало то, что избирательным правом могли воспользоваться лишь несколько процентов населения (до 7 %), к которым также относились и многие натурализованные иностранцы, в значительной степени поддерживавшие линию правительства во внешней политике.

В декабре 1853 года в Сардинии прошли парламентские выборы, итогом стала победа Кавура. Кандидаты, представлявшие крайне левые и правые воззрения, потерпели поражение. В палате депутатов их количество заметно сократилось. Центристски настроенные депутаты стали основной силой в нижней палате.

Даже не получив еще окончательных результатов выборов, Кавур почувствовал прилив хорошего настроения. «Результат, — писал он в эти дни Эмануэлю Д'Адзельо, — очень хороший. В Пьемонте красные и черные полностью разбиты. Переизбраны только партийные руководители, но даже и этот успех достигнут благодаря лишь большой умеренности, из которой они сделали отличное представление»[224].

«Из двухсот четырех депутатов, — подчеркивает Смит, — около ста двадцати стали поддерживать его центристскую коалицию (по сравнению с девяноста в предыдущем составе парламента), в то время как количество независимых левых сократилось до пятидесяти, а консерваторов — до двадцати. Последние имели свою главную крепость в Савойе, к северу от Альп, а у левых были свои в Генуе и Лигурии. Это доказывает тот факт, что обе группы частично представляли региональный протест против господствующей власти Турина. Но с этого момента Кавур мог полагаться на довольно безопасное большинство, не считая того, что справа и слева находились люди, которые иногда нарушали ряды, чтобы поддержать его. На протяжении 1854 года его непоколебимое положение можно было назвать как автократическое управление нижней палатой»[225]. Не пройдет и нескольких месяцев, как действия Кавура по наведению мостов между правительством и нижней палатой принесут свои плоды.

Вскоре Сардинское королевство столкнется с чередой политических кризисов, в ходе которых кабинет министров под управлением Кавура будет вынужден вступить в ожесточенную борьбу со сплотившейся оппозицией, в результате чего страна получит новое ускорение в своем развитии. Первый кризис связан с драматическими перипетиями в Европе, вылившимися в Крымскую войну. Пьемонт не избежал участи оказаться напрямую втянутым в эти события. Об этом разговор пойдет ниже.

Другой кризис оказался гораздо глубже и острее. Речь, по сути, шла о дальнейшем пути развития государства. Предлогом для его возникновения стал вопрос о роспуске монастырей, церковных организаций и конфискации их имущества. Здесь столкнулись интересы государства и церкви, либералов и консерваторов, палаты депутатов и Сената, главы правительства со своими сторонниками и короля с его приближенными.

Кавур считал необходимым продолжать движение Пьемонта в сторону современного цивилизованного гражданского общества и четкого разделения сфер ответственности государства и церкви. Иными словами, он желал реализации в полной мере формулы, ставшей впоследствии известной как Chiesa libera in libéro stato[226]. Католическая церковь на территории королевства оставалась реликтом Средневековья, проводником интересов Святого престола, критически относилась к любым подвижкам в сторону усиления роли государства и настраивала прихожан против либеральных устремлений правительства. В некотором роде церковь была государством в государстве, обладавшим силой, богатством и влиянием.

Провал закона о гражданском браке больно воспринимался главой правительства, но и любые другие поползновения государства в отношении церкви вызывали ожесточенное сопротивление как консерваторов и клерикалов внутри королевства, так и Римской курии за пределами.

Результаты выборов в декабре 1853 года стали сигналом для консерваторов, почувствовавших смертельную опасность. Они начали процесс мобилизации своих рядов, одновременно переходя в широкое наступление.

Кавур и его сторонники, получив поддержку вновь сформированной палаты депутатов, решили активизировать процесс реформ, в том числе в отношениях с церковью. Либералы не без оснований полагали, что дальнейшее затягивание процесса преобразований приведет к неминуемому падению правительства Кавура и сдвигу в развитии Пьемонта в консервативном направлении.

С учетом этого в конце ноября 1854 года было принято решение внести на рассмотрение парламента законопроект о монастырях и конфискации их имущества. Этот закон не только мощно бил по клерикалам и консерваторам, выбивая идеологическую и финансовую подпорку из-под их ног, но давал и прямую экономическую выгоду государству.

Несмотря на реформы и усилия правительства последних лет, государственный бюджет так и не был сбалансирован. На фоне участия Пьемонта в большой войне на востоке континента дефицит финансов тормозил развитие экономики и препятствовал продвижению Пьемонта в разряд развитых европейских государств.

Проведенные расчеты, как пишет Смит, показали, что «чрезмерное количество монахов и священников поглощало слишком большую часть национального богатства. В Пьемонте было десять тысяч священников и почти столько же монахов и монахинь, по одному на каждые двести человек населения, на острове Сардиния соотношение составляло один к ста двадцати семи, и из них лишь около шести процентов духовенства были зарегистрированы как грамотные. Тем не менее все священнослужители требовали освобождения от воинской повинности. Кавур был уверен, что освобождение от повинности было главной причиной, что их число было так велико. Епископы были одними из самых богатых в Европе, зарабатывая иногда в тысячу раз больше, чем жалованье приходских священников, и этот дисбаланс правительство считало своим долгом исправить. Около десяти тысяч религиозных организаций владели обширной земельной собственностью, и тем не менее государство в период огромных финансовых затруднений вносило почти миллион лир в год в дополнение к доходам церковных служащих. Кавур хотел не только использовать некоторые монастырские постройки в качестве тюрем и военных казарм, но и намеревался перераспределить расходы за счет сокращения числа епархий. Он также намеревался отменить ежегодную субсидию в размере миллиона лир и надеялся получить 5 миллионов от продажи церковного имущества, чтобы покрыть часть дефицита государственного бюджета»[227].

В начале 1855 года законопроект был направлен в парламент. В нем предусматривалось запрещение в Сардинском королевстве всех религиозных организаций, за исключением занимавшихся оказанием помощи больным и вопросами образования. Прежде всего подверглись нападкам нищенствующие ордена, которые были определены как вредные для морали страны и противоречившие современной трудовой этике. Активы этих организаций должны были составить специальный церковный фонд, его целью была бы выплата пенсий священникам и монахам упраздненных организаций.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Кавур, убежденный сторонник частной экономики и незыблемости собственности, в данном вопросе стал проповедником политики внесудебного изъятия имущества у целого класса населения. Перед депутатами нижней палаты выступили Кавур и министр юстиции Раттацци. Народные избранники с пониманием отнеслись к аргументам правительства. Законопроект поддержал президент палаты депутатов Бонкомпаньи. В ходе обсуждения большинство депутатов отвергли предложение левой стороны зала упразднить все религиозные организации. 2 марта 1855 года нижняя палата большинством 117 голосов против 36 одобрила законопроект. Однако дальше закон о церковном имуществе столкнулся с серьезным препятствием.

Первоначально Виктор Эммануил II был не против законопроекта, но подвергся мощному давлению со стороны ближайшего окружения — церковников и аристократии. На протяжении ряда лет король был вынужден отбивать атаки на либеральное правительство и лично Кавура, исходившие от матери, Марии Терезы Тосканской, жены, Адельгейды Австрийской, и младшего брата, Фердинанда Савойского.

В январе — феврале 1855 года, к ужасу сардинцев, поочередно скончались мать короля, его супруга и младший брат. Папа Пий IX в письме королю, упоминая несчастья августейшего семейства, пригрозил самыми ужасными карами всем, кто поддержит закон и не прекратит нападки на церковь. Виктор Эммануил II ответил понтифику и пообещал, что не допустит принятия закона о церковном имуществе, как ранее не одобрил закон о гражданском браке, и даже готов сменить нынешний кабинет министров, как сделал с правительством Д'Адзельо.

Кавур был осведомлен о конфиденциальных посланиях между понтификом и королем, но решил идти до конца, поскольку считал, что в противном случае все разговоры о реформах можно будет закончить. Предстояло рассмотрение законопроекта в Сенате, который при содействии короля даже и не думал давать зеленый свет документу. Сенаторы полностью блокировали вопрос о церковном имуществе. Если и мог появиться на свет закон, то полностью утративший свое наполнение.

Более того, в апреле сенатор Луиджи Калабиана, епископ Казале, выступил с альтернативным предложением, чтобы государство ежегодно перечисляло около одного миллиона лир для поддержки бедных приходских священников, делая их существование более независимым. Вместо экономической выгоды, по мнению Кавура, теперь закон становился дополнительной обузой для государственного бюджета. Однако это предложение нашло полную поддержку со стороны Пия IX и Виктора Эммануила II. Калабиана стал символом для всех, кто не желал дальнейших реформ в либеральном духе.

24 апреля 1855 года Кавур отверг закон в редакции сенаторов и пригрозил уйти в отставку, если первоначальный законопроект правительства не будет принят. На следующий день Виктор Эммануил II поручил генералу Джакомо Дурандо рассмотреть вопрос о формировании нового правительства, придерживающегося правых взглядов.

Выяснив позицию короля и не видя возможности проведения закона о церковном имуществе в Сенате, Кавур и его правительство подали в отставку. Уход Кавура вызвал волнения в обществе. Люди расценили последние события как вмешательство церкви в дела государства. Начались масштабные демонстрации, а политические деятели сомневались в эффективности государственного управления в таких условиях.

Массимо Д'Адзельо написал своему племяннику Эмануэлю: «Не уходи дальше от дороги, по которой ты пошел… Интрига монахов уже однажды преуспела в разрушении дела своего королевства, взвинчивании страны, переворачивании Statuto и сокрытии своего истинного лица»[228].

Через несколько дней Джакомо Дурандо доложил королю, что правительство, состоявшее из консерваторов, будет выступать против войны с Россией. Для короля, желавшего поучаствовать в Крымской войне, это был серьезный удар. Кроме того, Дурандо предупредил монарха, что новое правительство не может гарантировать внутренний порядок в государстве.

Между тем 2 мая Кавур предостерег короля, что потакание Святому престолу и формирование правого правительства поставит крест на развитии Пьемонта, конституционных институтах и итальянской политике Сардинии в целом. 3 мая Джакомо Дурандо отказался от дальнейших усилий по формированию нового правительства, поскольку считал предложения Калабиана неприемлемыми, а попытки их изменить оказались безуспешными.

Виктор Эммануил II оказался в безвыходной ситуации. Он не мог больше ни на кого опереться. Не просить же, в самом деле, радикала Брофферио возглавить кабинет министров. А возвратиться к абсолютистскому правлению и отказаться от конституционных институтов уже не представлялось возможным. На следующий день король призвал к себе Кавура и попросил сформировать правительство.

Кавур принял предложение монарха, но при этом согласился на компромисс по закону о церковном имуществе, в соответствии с которым всем обездоленным монахам и монахиням позволялось получать жилье и пожизненную пенсию. «Таким образом, — подчеркивает Смит, — финансовые выгоды от этого законопроекта оказались меньше, чем он надеялся, но его повторное назначение, тем не менее, стало большой политической победой»[229].

4 мая появилось правительство Пьемонта в составе: премьер-министр — Кавур; министр иностранных дел — Кавур (с 31 мая 1855-го по 5 мая 1856 года — Луиджи Чибрарио, с 5 мая 1856-го по 19 июля 1859 года — Кавур); министр внутренних дел — Урбано Раттацци (с 15 января 1858-го по 19 июля 1859 года — Кавур); министр по делам юстиции и церковным вопросам — Урбано Раттацци (с середины мая 1855-го по 19 июля 1859 года — Джованни Де Фореста); военный министр — Джакомо Дурандо (с 1856-го по апрель 1859 года — Альфонсо Ламармора, с апреля 1859-го по 19 июля 1859 года — Кавур); министр финансов — Кавур (с 15 января 1858-го по 19 июля 1859 года — Джованни Ланца); министр труда — Пьетро Палеокапа (с 19 ноября 1857-го по 19 июля 1859 года — Бартоломео Бона); министр образования — Луиджи Чибрарио (с 31 мая 1855-го по 18 октября 1858 года — Джованни Ланца, с 18 октября 1858-го по 19 июля 1859 года — Карло Кадорна); министр без портфеля — Пьетро Палеокапа (с 19 ноября 1857-го по 19 июля 1859 года).

5 мая в Сенате возобновился процесс рассмотрения законопроекта. Вскоре был выработан вариант документа, устроивший правительство и сенаторов. 22 мая верхняя палата одобрила законопроект 53 голосами против 42 и направила его в палату депутатов, которая также одобрила этот документ. 29 мая 1855 года закон[230] был подписан Виктором Эммануилом II. Ватикан был взбешен. 26 июля 1855 года папа Пий IX объявил об отлучении от церкви всех, кто поддержал или проголосовал за законопроект.

Ценой огромных усилий Пьемонт преодолел политический кризис, вырываясь одновременно из пут церкви и превращаясь в государство западноевропейского образца. В значительной степени благодаря Кавуру, членам его правительства и сторонникам. События последних шести месяцев, или, как их назвали, «Калабиана-кризис», имели огромное значение. Они показали, что Кавур завоевал репутацию наиболее известного и популярного в обществе политика и государственного деятеля, ясно видел цель, обладал чувством предвидения, умел бороться и держать удар и был готов к компромиссам.

В общественно-политическом смысле в Сардинском королевстве также произошли кардинальные изменения: крайне левые и правые политические идеи больше не имели массовой поддержки; структурно левые и правые политики больше не могли консолидироваться; церковники, аристократы и монархисты больше не могли объединяться на общей платформе; формирование правительства происходило на основе парламентского большинства; конституционные институты получили дополнительное развитие.

Укрепление позиций Камилло ди Кавура и его сторонников внутри государства стало залогом усиления влияния Пьемонта на международную политику, которая вступила в фазу быстрых изменений, неминуемо влекших перемены на Апеннинском полуострове.

Глава 8. Крымская война. Конгресс в Париже

«Я взял на себя огромную ответственность. Неважно! Что бы ни случилось, совесть подсказывает мне, что я выполнил священный долг».

Кавур, 1855

Со второй половины 1840-х годов внимание дипломатов европейских государств все больше сосредоточивалось на «восточном вопросе», в общем плане символизировавшем борьбу между католической и православной общинами Иерусалима за обладание привилегиями в Святых местах. Поскольку Восточное Средиземноморье было важнейшим регионом, в котором издавна сталкивались геополитические интересы великих держав, то за спинами монахов, ожесточенно оспаривавших ключи к главному входу в базилику Рождества Христова в Вифлееме, ясно просматривались силуэты того или иного государства.

Франция считала себя покровителем католического братства в Палестине и требовала для нее все права на Святую землю.

Россия, покровительствовавшая православным, требовала аналогичных прав на Палестину для православного братства. За несколько десятилетий церковные и политические споры сплелись в тугой узел проблем. Гордый и самоуверенный царь Николай I считал Османскую империю «больным человеком Европы» и намеревался распространить свою опеку над всеми православными соседнего государства, численность которых достигала трети населения[231], и включить в состав России турецкие территории (прежде всего Константинополь, проливы Босфор и Дарданеллы, дунайские земли) в случае распада государства Османов.

Планам российского императора, кроме Франции, противодействовали Британская империя, оберегавшая пути в Индию и не желавшая усиления России в бассейне Средиземного моря и Малой Азии, Австрийская империя, стремившаяся к территориальному расширению и увеличению влияния на Балканах, и Королевство Пруссия, пытавшееся не выпасть из обоймы великих держав и раздраженное российской поддержкой Дании в вопросе Шлезвига-Гольштейна[232], а также приверженностью Петербурга союзу с Веной.

«Восточный вопрос» то ярко вспыхивал в повестке переговоров европейских дипломатов, то отходил на второй план, оттесняемый более насущными проблемами. Особую остроту дискуссия получила с момента избрания Луи Наполеона президентом Франции, а позже — объявления государства Второй империей, а президента — Наполеоном III. Весомый вклад во внутриполитические победы Наполеона III внесли французские католики, поэтому отстаивание их мнения стало одной из приоритетных задач нового императора французов.

Николай I долго не желал признавать Наполеона III, и даже форма обращения к нему не соответствовала общепринятой между монархами. Глава Франции всеми силами стремился освободиться от Венской системы, которую ревностно оберегал Николай I. Неудачный поход Наполеона I в Россию в 1812 году и, как следствие, последовавшее его падение были еще одним фактором для нелюбви императора французов к Российскому государству.

Николай I упорно игнорировал Францию, которая представляла опасность в «восточном вопросе» и для отношений между Российской и Османской империями в целом. Он не верил, что Наполеон III бросит открытый вызов России и найдет союзников в Европе. Император, который усаживается на трон не благодаря «Божьему промыслу», а избирается народом, не может стать другом истинных монархов. Кроме того, для напористой политики российского монарха были и более предметные причины: Габсбурги удержали свою империю в 1849 году только благодаря вмешательству России, а Пруссия полностью следовала в фарватере политики Санкт-Петербурга. По мнению царя, Британская империя была естественным противником Франции, а дружба Лондона с Парижем сродни объятию с тигром, готовым при первой возможности перепрыгнуть пролив, разделявший два государства.

Однако к 1850-м годам геополитические планы Николая I перестали устраивать все великие державы, и в ходе переговоров между Российской и Османской империями они приняли сторону турок. Приободренная поддержкой европейских держав, империя Османов не захотела идти на уступки империи Романовых, и в июле 1853 года российские войска вступили в дунайские княжества Молдавию и Валахию, находившиеся под управлением турок.

В октябре 1853 года Османская империя объявила войну России. К этому времени правительства Франции и Великобритании заверяли султана Абдул-Меджида, что не оставят османов в одиночестве, а у турецких берегов курсировали англо-французские корабли. В конце марта 1854 года Франция и Великобритания объявили войну России. Образовалась союзная англо-франко-турецкая коалиция.

Постепенно конфликт втянул в свою орбиту интересы множества государств и во многом определил европейскую политику вплоть до Первой мировой войны. Основные военные действия развернулись на Крымском полуострове, давшем в итоге свое название всей кампании — Крымская война.

Крымская война оказалась первым вооруженным конфликтом, в котором использовались новейшие технические достижения середины XIX века — паровой флот, железные дороги и др. Телеграф и массовое распространение газет делали информацию с залов заседаний дипломатов и полей сражения оперативной и широкодоступной, влиявшей на общественное мнение и во многом его формировавшей.

Пройдут годы, и многие зададутся вопросами — насколько необходима была эта война, стоила ли она тех огромных жертв и усилий ради призрачных достижений, пришло ли успокоение на Святую землю по ее итогам?

* * *

Сардинское королевство приняло участие в Крымской войне и, возможно, стало единственным государством, получившим максимальную выгоду от этого.

Премьер-министр Кавур внимательно следил за европейской политикой. Целью своей деятельности на международной арене он считал поднятие престижа Пьемонта, установление союзнических отношений с Великобританией и Францией, ликвидацию австрийского доминирования и уход Габсбургов из итальянских земель, объединение Апеннинского полуострова в единое государство под скипетром Савойской династии.

Перспектива борьбы с Австрией, экономическое положение, выстраивание отношений с Парижем и Лондоном, общественное мнение и другие вопросы сплелись воедино в процессе принятия решения о вступлении Пьемонта в войну на стороне союзников.

На первоначальном этапе (1851–1852 годы) споров великих держав по «восточному вопросу» и о состоянии Османской империи правительство Сардинского королевства придерживалось нейтралитета. Однако с 1853-го, по мере разворачивания кризиса на востоке Европы, Великобритания и Франция все больше задумывались о перспективах войны с Российской империей и, как следствие, начали усиленно искать союзников. В идеале Лондон и Париж желали мобилизовать всю Западную и Центральную Европу на борьбу с Петербургом.

По поручению своих правительств британский посол Джеймс Хадсон и французский — герцог Аженор де Гиш[233] настойчиво добивались от короля Виктора Эммануила II, Кавура и сардинских министров согласия на вступление в союзную коалицию. Сардинцы не испытывали особого желания влезать в международный конфликт. Внутренние проблемы и соседство с Австрией были гораздо важнее, чем споры о Палестине, черноморских проливах и турецких территориях.

После вступления в войну Франция и Великобритания удвоили усилия по поиску союзников, готовых отправить войска на театр боевых действий. Помимо послов в Турин зачастили эмиссары от Наполеона III и британского кабинета с целью склонить-таки пьемонтцев к вступлению в войну. Здесь проявилось различие в проведении внешней политики Англии и Франции. Если британский посол и Форин-офис[234] выражали мнение всего кабинета, то Наполеон III зачастую вел свою собственную политику, не считая нужным даже информировать министра иностранных дел.

Первой начала меняться позиция короля. В ходе конфиденциальных бесед Виктор Эммануил II стал утвердительно говорить о своем намерении присоединиться к союзной коалиции[235]. Стремление короля повоевать объяснялось желанием смыть позор Новары, самому возглавить войска (или послать во главе их брата) и проявить таланты военачальника на поле боя, что позволит стать в один ряд с монархами столь уважаемых западноевропейских держав.

Однако для Кавура ситуация не представлялась столь однозначной. В идеале он желал войны цивилизованных Англии и Франции прежде всего с Австрией, как союзницей России, которая привела бы к крушению консервативных режимов Вены и Петербурга и освободила бы европейские народы от их влияния. При таком раскладе Сардиния с удовольствием вступила бы в англо-французскую коалицию и у нее были бы развязаны руки в Италии.

Перспектива же вооруженного конфликта только с Россией тревожила Кавура по экономическим причинам. Во-первых, прерывалась торговля российским зерном, поступавшим в Европу из черноморских портов. В период неурожая и роста стоимости зерна это был дополнительный негативный фактор для рынка. Во-вторых, торговля ресурсами и готовыми продуктами сильно страдала во время боевых действий, что отрицательно сказывалось на экономике в целом. В-третьих, увеличивались финансовые затраты, связанные с военными нуждами и жизнью населения в этот период времени. Поэтому Кавур-хозяйственник без особой радости воспринял известие о начале большой войны на востоке континента.

Российская империя не вызывала особых симпатий у главы пьемонтского правительства. Николай I прервал дипломатические отношения с Сардинией и поддержал Австрию в войне 1848–1849 годов, не принял личное послание короля, извещавшего о его вступлении на трон[236], поддержал монарха Королевства обеих Сицилий и других легитимистских правителей итальянских государств, участвовал в подавлении революций на континенте. Всё так, но без основательных мотивов вступить в войну с Россией — и притом что сардинцы в целом не особо желали этого — было верхом глупости. Оставалось следить за дальнейшим развитием событий и поведением Австрии.

Каково же было разочарование Кавура, когда выяснилось, что Вена начала реализацию политики дружеского нейтралитета по отношению к антирусской коалиции. По логике, австрийцы только из благодарности к Николаю I, спасшему империю Габсбургов от развала, должны были встать на его сторону. Однако все пошло против логики, а министру-президенту и министру иностранных дел Австрийской империи князю Феликсу Шварценбергу даже приписывают пророческие слова, что «мы еще удивим мир своей неблагодарностью»[237]. Говорил так австрийский политик или нет, доподлинно неизвестно, но Австрия действительно ответила России самой черной неблагодарностью.

Понимая, что вооруженный конфликт затягивается и принимает все более глобальные масштабы, Кавур также начал задумываться об участии Пьемонта в войне. Игнорировать настойчивые просьбы Парижа и Лондона в такой ситуации значило навлекать проблемы в будущем. С другой стороны, и быстрое окончание войны ставило много проблемных вопросов. Пьемонт просто мог не успеть воспользоваться международным кризисом в своих интересах.

В условиях дефицита бюджета и экономической стагнации Кавур попытался занять деньги у Великобритании. Он считал необходимым стимулировать хозяйство королевства и продолжать укреплять армию и крепости на границе. Неприятное удивление вызвало нежелание иностранцев вкладывать деньги в Пьемонт. Тогда глава кабинета разместил государственный заем на 35 миллионов лир на внутреннем рынке[238]. Сделка успешно была закрыта, что свидетельствовало о появлении нового класса собственников и бизнесменов за последние годы реформ.

Однако Кавура продолжала смущать политика заигрывания Франции и Англии с Австрией. Французский министр иностранных дел Друэн де Люис и британский Джордж Вильерс, граф Кларендон, придерживались мнения, что присоединение Вены к союзникам гораздо важнее, чем присоединение других стран. Австрийская империя могла стать ключевым фактором в быстрой победе над Россией. Поэтому союзники предупредили Пьемонт о недопустимости каких-либо стычек в Северной Италии и проблем для империи Габсбургов. Более того, у Наполеона III родилась даже мысль не только гарантировать Австрии сохранность ее владений в Италии, неприкосновенность Тосканы и Пармы, но и разрешить австрийцам занять важнейшую сардинскую крепость Алессандрию, если Пьемонт не предоставит войск союзникам.

В этой связи Хадсон в разговоре с Кавуром сообщил, что англичане получили конфиденциальные сведения из Флоренции, Рима и Неаполя, что Сардиния намеревается воспользоваться первым же благоприятным моментом и объявить новую войну за объединение Италии. Кавур категорически отверг предположения британцев и сообщил, что правительство могло бы убедить короля послать в союзные войска отряд сардинцев численностью 14–15 тысяч бойцов. Хадсон приветствовал слова премьер-министра и попросил представить официальное подтверждение.

Правда, вскоре выяснилось, что правительство Пьемонта единодушно выступило против участия в войне. Эта позиция аргументировалась следующими доводами: вооруженные силы не готовы к боевым действиям, страна без войск перед лицом Австрии или революционеров останется беззащитной, тяжелое положение с финансами, нет четких и ясных оснований для объявления войны России.

Кавур довел до сведения британского и французского послов позицию правительства, но заверил, что лично он стремится к союзу с Англией и Францией. Проблема заключалась в том, что итальянцы могут осуждать Пьемонт за то, что сардинцы станут союзниками не только англичан и французов, но и их заклятых врагов — австрийцев.

В начале июня 1854 года Виктор Эммануил II в разговоре с герцогом де Гишем заявил, что идея отправки 15 тысяч солдат в распоряжение союзников принадлежит ему, а не Кавуру. Если бы он мог себе позволить, то снарядил бы даже 30 тысяч, не задумываясь об Австрии. «В конце концов, мы должны что-то делать. Если мы не пойдем на Восток, то все эти революционные крикуны заставят нас совершить грубую ошибку в Италии»[239], — подчеркнул король. И еще добавил, что решающий голос имеют только он и Кавур, но если надо, то он готов поменять кабинет министров.

Герцог де Гиш проинформировал о своей беседе с королем Наполеона III, а Хадсон — графа Кларендона о личной приверженности Кавура к союзу.

Летом — осенью 1854 года продолжалась союзная политика уговоров Австрии вступить в войну. Вена хитро дрейфовала в сторону Парижа и Лондона, но посылать войска не спешила. «Нежные слова, которые лорд Абердин сказал Австрии, — писал в эти месяцы Кавур, — не доставили мне особой радости. Я уповаю на Бога, чтобы Наполеон не стал заигрывать с проклятыми нашими врагами»[240].

В этот период союзники даже желали прекратить разговоры сардинцев о секвестре имущества итальянских эмигрантов и нормализовать отношения между Австрией и Пьемонтом. Кавур отрицательно относился к этим предложениям.

* * *

Тем временем наступила суровая зима 1854/1855 года. Быстрой победы не получилось. Англо-франко-турецкие войска столкнулись с мощным сопротивлением и завязли в Севастополе. Их косили болезни и холода, потери от которых превышали боевые. Французы были недовольны недостаточной помощью британцев, поскольку основная тяжесть войны легла на плечи Парижа. Британское общество негодовало по поводу неготовности армии, мизерными достижениями и второстепенной ролью в качестве союзника. Все это подтолкнуло к откровенной вербовке наемников в европейских странах. Англичане были готовы платить любому, кто мог предоставить солдат для тяжелой войны с Россией.

Позиция Австрии становилась все более и более весомой и определяющей. Вена не спешила раскрывать свои объятия союзникам: она заключила договор с Османской империей, Королевством Пруссия, оккупировала княжества Молдавию и Валахию. Но в конечном итоге австрийские дипломаты понимали, что их линия поведения весьма уязвима. Отношения с Россией испорчены, Пруссия помогать не будет, Пьемонт враждебен, Франция и Англия могут покончить с войной и тогда их недовольство Веной может дорого обойтись.

2 декабря 1854 года Австрия заключила союзный договор с Англией и Францией, в соответствии с которым союзники обещали Вене помощь в случае вступления в войну с Россией. Более того, Лондон и Париж делали все возможное, чтобы обезопасить позиции Австрии в Северной Италии[241]. Австрийское правительство даже рассматривало возможность участия в войне, и в этом случае западные державы давали понять Турину, что не потерпят каких-либо поползновений в сторону австрийских владений в Италии или революционных выступлений.

Эта новость стала неприятным сюрпризом для правительства Пьемонта. Любое укрепление позиций Австрийской империи делало малообещающим перспективы борьбы с ней. Другое дело, что, несмотря на все уговоры и посулы Франции и Англии, Вена так и не объявила войну России и не приняла непосредственного участия в боевых действиях против бывшей страны-благодетельницы. И в этом, по мнению Кавура, заключался шанс Сардинского королевства. Теперь предстояло действовать.

13 декабря 1854 года в Турин пришло два письма от лордов Джона Рассела и Кларендона с призывом к Пьемонту присоединиться к союзникам. Британцы заявляли, что готовы нанять до 25 тысяч сардинских солдат[242]. Кавур созвал кабинет министров, который проголосовал за присоединение к англо-французскому альянсу. При этом глава кабинета резко выступил против сдачи солдат в наем[243]. Пьемонтцы будут сражаться не за деньги и чужие интересы, а только за свои собственные.

В качестве условий участия в союзной коалиции сардинцы выдвинули требования, которые заключались в том, что Великобритания одолжит два миллиона фунтов стерлингов, Англия и Франция обязуются оказать давление на Австрию с целью отмены закона о секвестре, союзники должны пообещать, что на мирных переговорах будут учтены интересы Сардинии и обсуждено состояние дел в Италии. «К последним условиям, которые были секретными, — пишет Тейер, — король хотел добавить еще обязательство западных держав предоставить гарантии, что их соглашение с Австрией не будет содержать секретной оговорки в ущерб Пьемонту и Италии»[244]. Получив ответ из Турина, официальный Лондон заявил, что союзники не будут вмешиваться в вопрос об эмигрантах и их имуществе.

9 января 1855 года состоялось совещание с участием Кавура, Дабормида, Раттацци, Ламарморы, де Гиша и Хадсона. Сверив еще раз позиции своих стран, стороны констатировали, что не существует непреодолимых преград для достижения согласия. Министр иностранных дел Дабормида, правда, выступил против союза, если в нем будет находиться Австрия. Необходимо, чтобы Вена прекратила преследовать итальянцев и изымать их имущество. Британец и француз ответили, что правительства их стран не будут вмешиваться в спорные вопросы между Пьемонтом и Австрией.

Кавур предложил зафиксировать в окончательном тексте союзного договора секретный пункт, по которому Сардиния берет на себя обязательства защищать ломбардцев. В конечном итоге Хадсон и де Гиш внесли этот пункт в проект документа. Дабормида остался при своем мнении и заявил, что подает в отставку.

В ту же ночь Кавур направился к королю и доложил о встрече с послами и проекте документа. Дальнейшая задержка с заключением союзного договора, по его мнению, шла во вред Пьемонту, поэтому он был готов уйти в отставку. Виктор Эммануил II приветствовал достигнутые договоренности с Францией и Великобританией и одобрил отставку министра иностранных дел. Обязанности министра взял на себя Кавур. Вечером 10 января 1855 года документ о присоединении Пьемонта к англо-французскому соглашению от 10 апреля 1854 года был подписан. Ночью Кавур направил срочное письмо сардинскому послу в Лондоне, в котором сообщил, что договор подписан «по дружескому приглашению»[245] послов Англии и Франции.

Наступила самая тяжелая пора — убедить общество и парламент в необходимости установления союзнических отношений с Великобританией и Францией и вступления в войну с Россией. В армии нашлось много скептиков, которые утверждали, что стали наемниками и будут воевать за чужие интересы. Правые роялисты, консерваторы не хотели вступления в войну с Россией, поскольку царь был оплотом старых порядков и всегда выступал против либералов и революционеров. Крайне левые политики заявили, что монархия дискредитировала себя и пошла на услужение Австрии, забыв о своих собратьях в Ломбардии, Венеции и других частях Италии. Армия пойдет сражаться, но не за дело итальянцев и их независимости. Предпринимательские круги сокрушались о финансовых потерях, связанных с разрывом деловых отношений с Россией.

26 января 1855 года были уточнены и подписаны военная и финансовая конвенции. В соответствии с этими документами, Сардиния направляла на театр боевых действий 15-тысячный корпус под командованием пьемонтского генерала. Союзники брали на себя обязательство использовать сардинцев как единое подразделение. Кроме того, Великобритания предоставляла Пьемонту заем в размере одного миллиона фунтов, половина из которых должна была быть выплачена сразу, а другая половина — через шесть месяцев. Британцы брали на себя расходы, связанные с транспортировкой пьемонтского корпуса на восток[246].

На следующий день документы были направлены в парламент. 3 февраля началось обсуждение конвенций в палате депутатов. Практически всю неделю шла бурная дискуссия. Столкнулись противоположные точки зрения. Брофферио доказывал, что договор не был ни «справедливым, ни национальным, ни полезным, ни необходимым». Пьемонт, по его мнению, должен заключать союзы с «народами, страдающими за свободу», — с Грецией, Польшей, Венгрией, французскими республиканцами, а не с деспотами[247].

Генерал Дурандо убежденно отстаивал необходимость участия в войне на стороне союзников. «Задумайтесь, — с жаром говорил он, — что в момент великого движения всей Европы, когда она открывает вам объятия, вы отталкиваете ее. Если вы остаетесь инертными, если объявляете политику нейтралитета, в которую никто не поверит, возможно, вы живете политически, но ваши сыновья или сыновья ваших сыновей умрут без чести у подножия Альп, и вместе с ними будут похоронены последние надежды Италии»[248].

Всесильный министр времен короля Карла Альберта граф Маргерита заявил, что документы противоречат интересам Пьемонта и традиционной политике Савойского дома. Против союза с Францией и Великобританией в деле войны с Россией выступил и старший брат Кавура.

Председатель комитета по международным делам Ланца поддержал проекты документов. Россия, по его мнению, угнетает народы, а ее победа стала бы триумфом полуварварского деспота над цивилизованным миром. Пьемонт должен связать свою судьбу с остальной Европой в момент огромных усилий, чтобы предотвратить эту катастрофу.

Три раза — 6, 7 и 9 февраля 1855 года — поднимался на трибуну глава кабинета министров, чтобы убедить депутатов поддержать присоединение Пьемонта к союзникам. Война, которая идет на востоке континента, по его мнению, имела глобальное значение. В результате ее царь мог занять Константинополь, а Черное море стать русским озером. Российский флот отправится в Средиземное море и столкнется с флотами и интересами Франции и Англии. Такое развитие событий будет равносильно отречению Пьемонта от его стремлений к будущему, потому что тогда королевство станет жертвой континентальных войн, которые с незапамятных времен стали проклятьем Италии.

Кавур отрицал, что Пьемонт был принужден к альянсу западными державами. Он отвергал нападки противников, которые утверждали, что правительство обещало уступить Савойю Франции. Чтобы развенчать миф о безопасном существовании, провозгласив нейтралитет, он напомнил депутатам о том, что случилось в Венеции в 1796 году, когда она надеялась спасти себя, оставаясь нейтральным государством, в то время как Бонапарт вытеснял австрийцев из Северной Италии.

На выпад о том, что глава правительства хочет привести Пьемонт к союзу с Австрией, Кавур ответил, что если в ходе событий их флаг окажется недалеко от австрийского, то это будет означать, что Австрия, а не Пьемонт изменила своим принципам. Для Пьемонта было бы определенно глупо отказаться от союза с западными державами, с чем было связано ее благополучие только потому, что Австрия увидела новый свет в своей внешней политике. Союз между Францией и Англией — «величайший факт в современной истории»[249].

Кавур доказывал, что сейчас Пьемонт идет цивилизованным путем, показывая всему миру, что сам выбирает свою дорогу и отстаивает общие ценности. Каким способом союзнические документы могут помочь в деле объединения Италии? Заговоры, мятежи и революции прошлого не только не приближали объединение страны, но и разоряли Италию, делая ее в глазах европейских народов менее достойной лучшей жизни. Настало время поднять престиж Италии, а ее народу встать вровень с передовыми народами. Долг пьемонтцев показать, что сыновья Италии умеют бороться как герои на полях славы. «И я уверен, — завершал 9 февраля свое выступление глава правительства, — что лавры, какие наши солдаты завоюют на Востоке, помогут будущей судьбе Италии больше, чем все люди, которые думали ее возродить декламациями и писаниями»[250].

На следующий день состоялась процедура голосования в палате депутатов, сначала поименная, а потом посредством бюллетеней. В первом случае за документы проголосовал 101 депутат, против — 60, а во втором: 95 — за и 64 — против[251]. В верхней палате обсуждение было менее ожесточенным. Результаты голосования показали, что 63 сенатора — за документы, а 27 — против[252].

Тем не менее союзный договор с Великобританией и Францией продолжал вызывать противоречивые мнения в обществе. Многие посчитали, что сардинская монархия предала дело Италии и отсылает своих лучших сыновей за пределы страны, а не мобилизует их на борьбу за национальные интересы.

4 марта 1855 года Пьемонт объявил войну Российской империи. Премьер-министр и министр иностранных дел Кавур послал официальное сообщение всем государствам с информацией об этом.

«Правительство России, — пишет Хердер, — было по понятным причинам возмущено. Оно не предпринимало враждебных шагов в отношении Пьемонта, и объявлению войны не предшествовал даже ультиматум. 17 февраля (5 февраля по русскому календарю) министр иностранных дел России граф Нессельроде написал от имени царя в Турин письмо, которое, по словам Кавура, было „на языке, полном горечи“. Это произошло до того, как он объявил войну, но после договора с Великобританией и Францией. Виктор Эммануил II, по словам Кавура, прочитал русское послание „с болезненным удивлением“, поскольку он еще не объявил войну. Удивление было несколько лицемерным. Поинтересовавшись причиной враждебного отношения к России, премьер-министр столкнулся с тем, что царское правительство разорвало дипломатические отношения с Сардинией во время пьемонтской войны против Австрии „без всякого мотива“ и что Николай I в 1849 году отказался получить письмо, информирующее его о вступлении на престол Виктора Эммануила II»[253].

Ирония ситуации заключалась в том, что Пьемонт объявил войну стране, которая уже не была под скипетром Николая I, а во власти Александра II. 2 марта 1855 года в Зимнем дворце в Петербурге всемогущий правитель огромной империи Николай I отошел в мир иной, а на российский престол вступил его старший сын — Александр II. Пройдет несколько десятилетий, главных героев исторической драмы уже не будет в живых, но горечь Петербурга от поступка Турина в начале 1855 года останется в памяти и найдет свое выражение в нескольких словах: «Этот враждебный акт без объявления войны был странным нарушением всех принципов международного права»[254].

Однако в дипломатических кругах заговорили о возможных изменениях во внешней политике Российской империи и скором завершении войны. В середине марта 1855 года в нейтральной Вене возобновились переговоры между Австрией, союзниками и Россией об условиях окончания войны. Австрийский министр иностранных дел Буоль стремился найти способ разрешения проблем, приведших к войне. Он начал осознавать, что продолжение конфликта будет иметь в последующем самые пагубные последствия для Австрии.

Карл Фердинанд фон Буоль-Шауэнштейн. Фотоателье Mayer & Pierson, 1856

Роль Сардинского королевства в этих переговорах была весьма скромной. Большей частью представители Пьемонта присутствовали на заседаниях в качестве наблюдателей. «Несмотря на то что Кавур держался в тени во время заседаний, — утверждает Хердер, — он напомнил британскому правительству перед началом конференции, что у Пьемонта есть коммерческие интересы в Черном море, и даже зашел настолько далеко, что сказал о том, что царь всегда оказывал „поддержку и защиту“ пьемонтской торговле»[255].

Переговоры в Вене не привели к сближению точек зрения и договоренностям, устроившим все стороны. В конечном итоге дипломаты надеялись, что их позиция станет гораздо благоприятней, если на полях сражений их страны добьются большего. Каждая из сторон ожидала решительного военного успеха, чтобы сторговаться на самых выгодных для себя условиях.

* * *

25 апреля 1855 года из акватории бухты Специи начали отплывать британские суда с пьемонтским экспедиционным корпусом[256]. Через три дня в сторону Константинополя отбыл командующий сардинской армией генерал Альфонсо Ламармора, оставивший пост военного министра. Теперь ко всему прочему Кавур взял на себя часть вопросов военного и морского ведомств.

Самым значительным эпизодом войны, в котором приняли участие пьемонтские солдаты, оказалось сражение у Черной речки 16 августа 1855 года, в ходе которого русские войска, с целью облегчить положение осажденных в Севастополе, атаковали позиции французов и итальянцев. Сардинцев было около 9 тысяч при 36 орудиях. Несмотря на численное превосходство противника, союзники отбили наступление и нанесли ему серьезный урон. Потери русских — более 8 тысяч человек, из них более 2 тысяч убитыми, в то время как союзники потеряли до 2 тысяч человек, из них около трех сотен убитыми. Пьемонтцы потеряли убитыми 28 солдат и офицеров[257].

Сражение у Черной речки 16 августа 1855 года. Фреска, 1880–1893 годы

Алессандро Ламармора, создатель и вдохновитель элиты пьемонтской армии — знаменитых берсальеров

9 сентября 1855 года после ожесточенного штурма союзники заняли южную часть Севастополя, что делало дальнейшую защиту города невозможной. По сути, захват главной военно-морской базы России на Черном море предрешил итог всей войны.

К окончанию военных действий сардинский экспедиционный корпус насчитывал около 18 тысяч солдат и офицеров. В ходе всей кампании основные потери сардинцы несли от болезней (холера, тиф) и по другим причинам, не относившимся непосредственно к боевым операциям. От болезни скончался даже родной брат командующего генерал Алессандро Ламармора, создатель и вдохновитель элиты пьемонтской армии — знаменитых берсальеров.

Общие потери Пьемонта в Крымской войне составили 2050 человек. Как жертвы Сардинского королевства соотносятся с потерями других государств, принявших участие в войне? По словам британского военного историка Джона Свитмена, «до заключения мира в Крым прибыли 4273 британских офицера и 107 040 рядовых, из которых 2755 погибли и 2019 скончались от ран (всего — 4774). Однако, по официальным данным, умерли на театре военных действий — 21 097. Иначе говоря, получается, что 16 323 скончались от болезней, и эта цифра не включает в себя тех, кто умер уже после возвращения домой. Французы направили на войну более 300 000 солдат. Французские историки говорят о 10 240 убитых в боях и около 20 000 скончавшихся от ран. Возможно, еще 75 000 были потеряны от болезней. Турецкие жертвы составили около 35 000 из контингента, отправленного в Крым, но эти данные до сих пор сомнительны. Общие потери союзников предположительно составляют около 140 000 по сравнению с российскими — минимум 110 000. Поэтому французский историк Поль де ла Горс не слишком ошибался, когда заявил, что общие потери всех пяти воевавших государств составили более 300 000 человек»[258].

В ходе войны Кавур постоянно подбадривал своих солдат, напоминая им, что они в Крыму сражаются за будущее Италии. Глава кабинета министров рассчитывал на победы сардинского оружия, поскольку успех должен был затмить недовольство общества и компенсировать финансовые потери. Это было жизненно важно в период политического цунами в Пьемонте, связанного с борьбой с консерваторами на фоне разворачивавшегося «Калабиана-кризиса» и формирования нового правительства.

17 августа появились первые сообщения об участии итальянцев в сражении у Черной речки. В тот же день в военное министерство пришла победная депеша от Ламарморы с отчетом. Новость за считаные часы разлетелась по Турину и стране. От нахлынувших чувств Кавур, не слишком сентиментальный человек, заплакал[259]. Все надеялись, что за первым успехом последуют и другие, и сильно огорчились, когда выяснилось, что в начале сентября сардинцы не участвовали в решающем штурме и взятии Севастополя. Тем не менее жители Пьемонта полагали, что его солдаты имеют полное право разделить славу со своими союзниками. «Все они утверждают, что были сторонниками [экспедиции] с самого начала»[260], — написал не без удовлетворения Кавур о настроениях, царивших в обществе.

Однако падение Севастополя не привело к окончанию войны. Противники стали готовиться к зимней кампании. Война была слишком дорогим развлечением, и Кавур прекрасно понимал это. Уже осенью 1855 года он начал процедуру рассмотрения возможности введения новых налогов. Приближенные короля, депутаты и общество были недовольны, но государственный бюджет трещал по швам. Глава правительства не понимал, почему сардинцы не хотят услышать его. Хоть это и был неприятный шаг, но он предпринимался во благо страны. «Когда война закончится, я уйду, но налоги-то останутся»[261], — сказал в сердцах Кавур.

В это время глава правительства предложил организовать официальный визит Виктора Эммануила II во Францию и Великобританию. Первоначально Кавур планировал этот вояж еще весной 1855 года. Цель поездки — познакомить западное общество с королем Пьемонта и продемонстрировать единство союзников. По его мнению, визит не должен был отличаться официозностью, поэтому хотел, чтобы в поездке короля сопровождал Д'Адзельо. Может быть, реальной причиной нежелания Кавура самому отправиться за границу было чувство политического самосохранения в тот неспокойный год — поездка могла оказаться безрезультатной. Однако король, министры и влиятельные лица настояли, чтобы глава кабинета был включен в состав делегации.

20 ноября 1855 года Виктор Эммануил II вместе со своей свитой покинул Турин и, следуя морским путем через Геную и Ниццу, вступил на землю Франции. Кавур отправился через Альпы в сторону Лиона, где через несколько дней приветствовал короля.

Наполеон III устроил в Париже пышную встречу сардинскому королю и главе его правительства. По этому случаю был проведен военный парад. Французы воздавали почести союзнику, при этом не забывая, что несколько месяцев назад Виктора Эммануила II постигла огромная личная трагедия.

Пока король осматривал достопримечательности столицы Франции и участвовал в празднествах, Кавур вел интенсивные переговоры с императором, членами французского правительства и политическими деятелями. Премьер-министр добивался помощи для Пьемонта, которому, по его мнению, предстоит сражаться с Австрией и собирать Италию. Однако сейчас, в условиях войны с Россией, это было практически невозможно, поскольку Вена хитрила и не собиралась порывать с союзниками.

Кавур убеждал императора, что благо Франции требует восстановления порядка не только на востоке континента, но и в Италии. Наполеон III уже давно желал в мыслях завершить чересчур кровопролитную и затратную Крымскую войну, поскольку основная ее тяжесть легла на французские плечи. Император, как искусный конспиратор, вел свою собственную тайную дипломатию и одобрял политику, ведущую к завершению противостояния с Россией. Теперь его привлекала роль европейского арбитра, так как Франция получила лавры победителя и освобождалась от ненавистной Венской системы. Кавур понимал чаяния Наполеона III и готов был ему в этом содействовать, но Вторая империя должна была оказать услугу и его родине.

Виктор Эммануил II с недоверием отнесся к тайным переговорам своего главного министра. «Я очень огорчен, — с горечью написал 27 ноября по этому поводу Кавур, — и не знаю, что с этим делать»[262]. Через два дня министр добавил: «Я никогда не вел более беспокойной жизни за столь малые результаты. Терпение! Когда я выйду на пенсию, то надеюсь, что эта поездка будет засчитана как кампания, которую провел я»[263].

В Великобритании короля также встретили со всеми почестями. Английская пресса восторженно писала о небольшом свободолюбивом конституционном государстве, которое стало союзником Англии. Несмотря на слухи о грубом, мужиковатом итальянском монархе, король вел себя учтиво и респектабельно. Он стал «фаворитом придворных дам королевы, сама королева была весьма заинтригована его внешним видом и необычной манерой изъясняться»[264]. В Виндзорском замке королева Виктория посвятила Виктора Эммануила II в рыцари ордена Подвязки, а герцогине Сазерленд[265]король показался единственным кавалером ордена, кто «выглядел так, словно только что одержал решающую победу над драконом»[266].

Виктор Эммануил II, 1840–1850-е годы

Кавур желал, чтобы король произвел самое благоприятное впечатление на англичан. Он прекрасно понимал, что от Англии будет многое зависеть в делах Италии в будущем. «Король вел себя как идеальный джентльмен»[267], — не без удовольствия написал Кавур Чибрарио после торжественного приема, устроенного лорд-мэром Лондона в Гилдхолле (Ратуше).

В столице Британии премьер-министр продолжил то, что начал делать в Париже. Он провел с десяток переговоров с членами кабинета министров, политиками и бизнесменами. У него возникла идея сочетать браком своего монарха с одной из родственниц королевы Виктории[268]. Посетил Спитхед, одну из главных стоянок британского военно-морского флота. С представителями Hambros Bank обсудил возможность организовать очередной заем. И все же главное во всех беседах — это укрепление отношений с Великобританией, направленных против Австрии. Особого энтузиазма у англичан это предложение итальянца не вызвало, хотя с главой внешнеполитического ведомства лордом Кларендоном у него установились особо доверительные отношения.

Королева Виктория была довольна Виктором Эммануилом II и остальными итальянцами до такой степени, что решила встать в четыре часа утра, чтобы проводить их.

На обратном пути домой пьемонтцы заехали в Париж. На следующий день, 7 декабря, была устроена охота в Компьене, а вечером Наполеон III побеседовал с Кавуром и попросил конфиденциально написать Валевскому[269], что он «может сделать для Пьемонта и для Италии»[270].

16 декабря 1855 года Австрия направила России ультиматум с предварительными условиями мира, которые были одобрены в Париже и Лондоне. Российскому правительству предъявлялось требование согласиться с этими условиями до 18 января 1855 года[271]. В противном случае Австрия грозилась разорвать все отношения с Россией и вступить в ряды союзников.

16 января 1856 года Александр II принял условия мира, а российское правительство уведомило об этом Австрию. Эта новость разочаровала Кавура и его приближенных. Война закончилась, а Австрия не стала противником Франции и Великобритании. «Момент тяжелый, и я в депрессии, но не обескуражен»[272], — написал Кавур 19 января генералу Ламарморе. Теперь предстояло биться за такой мир, который должен в последующем благоприятствовать Турину в борьбе с Веной.

21 января 1856 года Александру Валевскому передали письмо Кавура, где сардинец говорил о шагах, которые необходимо было предпринять в Италии. Добиваться каких-либо территориальных уступок со стороны Австрии не приходится, размышлял итальянец, поскольку та оказала великую дипломатическую услугу Европе в прекращении войны с Россией. Тем не менее необходимо принудить австрийцев обращаться с Пьемонтом справедливо, а управлять своими итальянскими провинциями менее жестоко. Поэтому дружеский совет со стороны Франции, продолжал министр, может подвигнуть Вену на выполнение этих требований. Франции необходимо оказать давление на неаполитанского короля, чтобы сделать его политику более человечной. Юг Италии превратился в одиозный режим, абсурдный и жестокий. Люди безвинно томятся в тюрьмах и безжалостно преследуются.

В Папской области, Романье и легатствах[273] находятся австрийцы. Они должны покинуть эти территории, а папские наместники должны уступить место гражданской администрации. Герцог Модены или великий герцог Тосканы могли бы стать здесь государями. Какими бы плохими они оба ни были, правление любого из них все равно будет предпочтительнее папского режима. «Что терпят современные люди или, по крайней мере, что они ненавидят больше всего, так это переход священников в политики и администраторы… Везде правило сабли предпочтительнее правила рясы. И не без оснований, потому что режим священников, наблюдаемый рядом, представляет все виды неудобства без каких-либо преимуществ»[274].

Эти меры, по мнению сардинца, должны были положить начало работе по оздоровлению ситуации в Италии, поскольку полуостров находился на грани потрясений. Кавур настаивал также на том, чтобы его план был возвращением к итальянскому равновесию, закрепленному в Венском договоре, поскольку этот документ не санкционировал узурпацию Австрийской империей контроля над государствами к югу от реки По.

В завершение Кавур намекнул, что все сказанное совпадает с интересами императора, и добавил, что если мирный конгресс не обсудит итальянский вопрос, то это санкционирует почти на официальном уровне плачевное положение вещей для Италии и опасное для западных держав.

Крымская война шла к своему завершению. Основные ее участники получили приглашение Франции собраться в Париже на конгресс и обсудить окончательные условия мирного договора. В ходе предварительных дипломатических консультаций Австрия выступила за исключение Сардинии из участников конгресса, но это предложение было отклонено Францией и Великобританией. Австрийская дипломатия продолжила свою работу по ограничению участия пьемонтцев в конгрессе. В конечном итоге французы, британцы и австрийцы пришли к согласию относительно того, что сардинцы будут участвовать в обсуждении только тех вопросов, которые их непосредственно касаются.

Тем временем в Турине развернулась дискуссия о статусе страны на конгрессе в Париже и кто ее должен там представлять. Виктор Эммануил II и министры хотели, чтобы во Францию был направлен Массимо Д'Адзельо. Но бывший глава правительства, наслышанный об интригах Вены, согласился с этим при условии, что сардинцам будет предоставлено право участвовать в переговорах наравне с представителями великих держав.

Кавур и министр иностранных дел Чибрарио уверяли его, что именно так и будет. Однако за несколько дней до открытия конгресса пришло сообщение, что пьемонтцам не будет дано право принимать участие в обсуждении всей повестки. Д'Адзельо обвинил Кавура и его министров в обмане и отказался отправляться в Париж. Миссия главного переговорщика легла на плечи главы кабинета.

Кавур осознавал, что участие в конгрессе не станет благодатным делом. Сардиния не могла претендовать на какие-либо материальные блага, а ее роль заведомо будет второстепенной. Принесенные жертвы во время войны никак не окупятся. Он, скорее всего, ничего не привезет из Парижа и станет в очередной раз мишенью для критики. «Вполне вероятно, — писал Кавур Вильямарине, сардинскому послу в Париже, который должен был стать его коллегой по переговорам, — что эта миссия будет последним актом в моей политической жизни»[275].

Портрет Массимо Д'Адзельо. Художник. Франческо Айец, 1860

13 февраля 1856 года Кавур отбыл из Турина и, прибыв через два дня в столицу Франции, расположился в Hôtel de Londres. Премьер-министр Пьемонта обладал замечательным качеством — не падать духом. До начала работы конгресса оставалось еще несколько дней, и он проявил завидную кипучую энергию. Хитрый итальянец решил всеми правдами и неправдами добиться на предстоящем форуме для своей родины максимально возможного равного статуса с другими странами. Кавур попытался встретиться со всеми, кто мог оказать поддержку и повлиять на главных персонажей предстоящих переговоров.

Лорд Кларендон в ответ на просьбы пьемонтца сказал, что он не видит проблем в участии сардинских представителей в обсуждении всех вопросов повестки конгресса. Правда, ему было не совсем понятно, для чего надо присутствовать при обсуждении темы, которая не представляет интереса. «Вы будете присутствовать на их обсуждении и что-нибудь придумаете еще», — с улыбкой отметил британский министр иностранных дел.

Сардинец несколько раз оказывался в королевском дворце Palais Royal, где проживал родственник Наполеона III принц Наполеон Жозеф, по прозвищу Плон-Плон, и располагался его двор. Судя по всему, он там нашел понимание.

Во время своего пребывания во Франции Кавур свел близкое знакомство с личным доктором и близким другом императора французов Анри Конно, которое оказалось чрезвычайно удачным. Он интриговал и плел сети вместе с блистательной графиней Вирджинией ди Кастильоне[276]. «Сообщаю вам, — делился своими мыслями Кавур Чибрарио, — что я записал в ряды дипломатии прекрасную графиню ди К[астильоне], пожелав ей пококетничать с Императором, а если надо, и соблазнить его. Вчера она незаметно начала свою партию на концерте в Тюильри»[277]. Действительно мощное оружие в борьбе за политическую благосклонность сильных мира сего. Там, где надо, помогали деньги, а они, как известно, открывают многие двери и помогают решить важные вопросы…

Несколько раз Наполеон III лично принял у себя пьемонтца. Глава Франции был настроен весьма благодушно к делегации Сардинского королевства и был не против участия итальянцев в обсуждении всех вопросов повестки конгресса. Кавур, к своему удовлетворению, понял, что его мысли о делах в Италии, переданные в письменном виде Валевскому, достигли цели. Разговор шел предметный, в рамках тем, обозначенных в документе.

Удалить австрийцев из Центральной Италии, по мнению императора, представлялось превосходной идеей, но в Риме находились французские войска. Режимы в Папской области и Королевстве обеих Сицилий конечно же нуждаются в перестройке в духе дня сегодняшнего. Может быть, рассмотреть вопрос о передаче Пьемонту Пармы и Пьяченцы в качестве компенсации за австрийскую экспансию в нижнем течении Дуная? Пьемонт потерял в войне более 2 тысяч граждан и потратил более 50 миллионов лир. Сардинцы достойны того, чтобы с ними считались.

Портрет Вирджинии Ольдоини, графини ди Кастильоне. Художник Микеле Гордиджиани, 1862

В конечном итоге Кавур решил неустанно поднимать в ходе конгресса «итальянский вопрос» и пытаться говорить от имени всей Италии. Австрийцы будут ожесточенно противиться любым обсуждениям дел в Италии. Предстояла нешуточная борьба за столом переговоров и за кулисами.

В понедельник, 25 февраля 1856 года, в Министерстве иностранных дел в Париже открылся конгресс с участием полномочных представителей Австрии, Великобритании, Османской империи, России, Сардинии, Франции и на последнем этапе — Пруссии. Председательствовал на заседаниях французский министр иностранных дел граф Александр Валевский. Секретарем был Винсент Бенедетти. Делегации других стран возглавляли: Австрии — Карл фон Буоль-Шауэнштейн (второй участник — граф Йозеф Хюбнер); Англии — Джордж Вильерс, граф Кларендон (Генри Уэлсли, граф Коули); Пруссии — Отто фон Мантейфель (граф Максимилиан фон Герцфельд); России — граф Алексей Орлов (барон Филипп Бруннов); Сардинии — граф Камилло ди Кавур (маркиз Сальваторе ди Вильямарина); Франции — барон Адольф де Буркене; Турции — Мехмед Эмин Али-паша (Мехмед Джемил Бей).

«Конгресс собирался во второй половине дня, обычно с часу до пяти часов, три или четыре раза в неделю. — пишет Тейер. — Чтобы избежать конкуренции, посланники были расположены в алфавитном порядке по странам. Это привело к тому, что австрийцы оказались справа от председательствующего, а турки — слева от него. Кавур и Вильямарина заняли места рядом с представителями Османской империи»[278]. Теперь Кавуру предстояло изучить расклад сил, возможности и тактику каждого переговорщика и попытаться умело выстроить свою переговорную позицию таким образом, чтобы отразить интересы Пьемонта и вынести на всеобщее обсуждение «итальянский вопрос».

Практически сразу стало ясно, что великие державы не намерены ограничиваться исключительно причинами и проблемами недавней войны. Речь шла о гораздо большем — послевоенном устройстве Европы, в котором каждая страна хотела заполучить максимально благоприятные позиции.

Франция, удовлетворенная военной победой и больше не чувствовавшая на себе путы Венской системы, прочно заняла центральное место в европейских делах. Теперь ее интересовала дружба с Россией, а не вражда. Поэтому французы умело ретушировали чрезмерно высокие требования Великобритании и, отчасти, Австрии к побежденной стране.

Британцы хотели наказать Россию и тем самым исключить ее из решения наиболее важных вопросов европейской политики в будущем. Лондону не нужен был конкурент в Европе, а тем более в Азиатском регионе.

Австрия желала закрепить за собой дунайские княжества и ослабить Россию, которая была главным соперником на Балканах. Попутно представители Вены всеми силами должны были отвергать любые попытки поднять вопрос о ситуации на Апеннинском полуострове.

Россия хотела выйти из войны с минимальными потерями и не потерять статуса одного из важнейших государств континента, завоеванного по итогам наполеоновских войн. Этому могли содействовать нотки противоречий между союзными державами и наметившаяся дружба с Францией.

Османская империя надеялась не выпасть из поля зрения великих держав и сохранить территориальную целостность.

Пруссия хотела присутствовать на конгрессе, чтобы оставаться в когорте великих держав. Было бы желательно не допустить чрезмерного усиления наполеоновской Франции и позиций Габсбургов в Германии.

После долгих дискуссий и закулисных переговоров основными решениями, ознаменовавшими окончание Крымской войны, стали:

— нейтрализация Черного моря (Черное море объявлялось закрытым для военных судов всех стран, Россия и Турция лишались права иметь в акватории Черного моря военно-морской флот и прибрежную военную инфраструктуру (арсеналы));

— союзники возвращали России Севастополь, Балаклаву, Камыш, Евпаторию, Керчь-Еникале, Кинбурн и другие территории;

— Россия возвращала Турции крепость Карс, а также уступала в пользу Молдавского княжества устье Дуная и южную часть Бессарабии;

— Турция гарантировала права всех подданных независимо от вероисповедания;

— все страны обязывались уважать независимость и территориальную целостность Османской империи;

— назначалась особая комиссия для рассмотрения текущего положения княжеств Молдавии и Валахии и внесения предложений по их будущему устройству.

Однако Кавура прежде всего интересовало положение Пьемонта в послевоенном мире, укрепление союзнических отношений с Францией и Великобританией, максимальное ослабление позиций Австрии. Черновая работа сардинца до начала конгресса и умелая тактика в ходе ее принесли свои плоды. Время от времени, несмотря на все протесты австрийской делегации, участники переговоров начали обсуждать дела в Италии.

Французы благосклонно отнеслись к выводу австрийских войск из Папской области и проведению там реформ, но не выражали особого желания обсуждать вопрос о пребывании собственных солдат в Риме. Кавур понимал: Наполеон III не согласится на вывод войск, что негативным образом скажется на его престиже. Кроме того, было известно, что императрица Франции, Евгения, должна была в ближайшие дни родить, а ее супруг уже обращался к папе Пию IX с просьбой стать крестным отцом ребенка.

Кавур попросил известного политика и общественного деятеля из Папской области Марко Мингетти приехать в Париж к началу конгресса и составить подробный документ о ситуации в Папском государстве. Мингетти выполнил просьбу премьер-министра, и подробный отчет о реакционном режиме Папской области был передан Наполеону III и Кларендону. В нем предлагалось создать отдельное государство из Романьи, Умбрии и Марке, то есть северо-восточной части Папского государства, под сюзеренитетом Святого престола, но гарантируемого великими державами[279]. Это дало бы возможность провести там реформы и вывести оттуда иностранные войска. Австрийская делегация наотрез отказалась обсуждать данный проект.

Получила продолжение идея о передаче Пьемонту Пармы и Пьяченцы, которые австрийцы укрепляли на границе с Сардинией. Их правители могли бы отправиться на Дунай, но французы и русские не захотели признать оккупацию австрийцами Молдавии и Валахии. К тому же небольшое территориальное приращение Пьемонта сейчас грозило разрушить более масштабные цели Турина в будущем.

Кавур смог достичь еще одной цели. Он уговорил Наполеона III согласиться на отдельное обсуждение «итальянского вопроса» на конгрессе. Император французов только попросил вначале завершить основную повестку конгресса и подписать мирный договор, а потом рассмотреть в череде других проблем и Италию.

Марко Мингетти

С учетом того, что 16 марта у французской императорской четы появился наследник, Наполеон Эжен, ставший для всего мира Принцем империи, настроение в Париже было праздничное. 18 марта 1856 года в тронном зале дворца Тюильри Наполеон III принял иностранных дипломатических представителей, которые передали официальные поздравления от имени глав зарубежных государств[280].

В воскресенье, 30 марта 1856 года, мирный договор, завершивший Крымскую войну, был подписан. В честь подписания мирного договора Париж украсился праздничной иллюминацией, и по всему городу были развешены флаги стран, которые приняли участие в конгрессе[281].

Тем временем конгресс продолжал работу. Начали рассматриваться вопросы послевоенного устройства мира территориального, экономического и гуманитарного характера. Через несколько дней Кавур дождался своего часа. 8 апреля 1856 года, после рассмотрения вопроса о Греции, председательствовавший поднял тему присутствия австрийских и французских войск в Папской области. Валевский отметил, что Австрия и Франция взяли на себя обязательства перед Святым престолом, но после их выполнения покинут территорию страны. Это можно будет осуществить, если Папа Римский будет в полной безопасности, но этому могли бы также содействовать реформы в некоторых государствах полуострова. Особое внимание, по мнению француза, следует обратить в части проведения реформ монарху Королевства обеих Сицилий. Хотя конгресс собрался и не по этому поводу, подчеркнул француз, его неофициальные замечания не могут быть проигнорированы, что принесет огромную пользу народам и будет содействовать установлению спокойствия на всем полуострове.

Затем слово взял лорд Кларендон. Иностранная оккупация, указал он, имела тенденцию стать постоянной. Хотя она длилась уже восемь лет, время окончания военного присутствия в Папской области казалось столь же далеким, как и ранее. Такое положение дел фактически нарушало европейское равновесие. Данный вопрос, продолжал британец, представляет жизненный интерес для всех государств — участников конгресса, и поэтому необходимо выработать шаги, ведущие к урегулированию всех вопросов. Он также сообщил, что состояние Папского государства, к сожалению, таково, что вывод иностранных сил представляется просто небезопасным. Англичанин заявил в категорической форме, что правительство папы должно быть реформировано сверху донизу. Государственный аппарат коррумпирован, экономика находится в неразвитом состоянии, процветает нищета и деградация людей. Британский министр прямо заявил, что «папское правительство было худшим в мире, и это позор для Европы»[282].

«Ни один итальянский государственный деятель, — написал на следующий день Кавур, — не мог бы составить обвинение более мощное и правдивое»[283]. И сравнил выступление лорда Кларендона с речью какого-нибудь крайне левого депутата в пьемонтском парламенте.

В завершение своей речи Кларендон не просто одобрил критику Валевского в адрес неаполитанского монарха, но и сказал также, что несмотря на его собственное нежелание вмешиваться в дела других стран, считает долгом держав — участниц конгресса заставить короля Фердинанда II прислушаться к голосу справедливости и здравомыслия.

На речь председательствовавшего и британского министра граф Буоль заметил, что он удивлен фактом внесения в повестку конгресса совершенно посторонних тем: австрийская делегация не имеет права не только на то, чтобы решать эти вопросы, но даже обсуждать их. На предложение, не могли бы они связаться по телеграфу с Веной и получить соответствующие инструкции, Буоль ответил, что никогда этого не сделает и намерен призвать своего императора отказаться от рассмотрения такого запроса, если он будет сделан.

Глава российской делегации, граф Орлов, также не стал обсуждать «итальянский вопрос», сославшись на отсутствие полномочий и незнание предмета темы.

Представитель Пруссии, барон Мантейфель, заметил, что не имеет инструкций относительно данного вопроса, но заверил участников конгресса, что Пруссия готова работать над проблемами, которые влияют на мир в Европе. Он предложил перейти к обсуждению вопроса о непростой ситуации в швейцарском кантоне Невшатель.

Наступила очередь сардинцев. Кавур долго ждал этого момента. Прежде всего он, сославшись на заявление австрийцев, сказал, что стороны вправе не допускать обсуждения данного вопроса, но для благополучия Европы мнение держав о ситуации в Италии должно быть зафиксировано официально. «Оккупация Римского государства, — продолжил пьемонтец, — очевидно, имеет тенденцию становиться постоянной. Она длится уже восемь лет, и нет никаких свидетельств, что она когда-нибудь закончится. Причины или предлоги, которые вызвали ее, продолжают существовать в той же мере, что и в эпоху, когда она была начата. Состояние Романьи вместо улучшения ухудшилось, о чем свидетельствует тот факт, что Австрия продолжает сохранять осадное положение в Болонье и приняла строгие меры для въезда в город и выезда из него. Такое положение вещей, противоречащее договорам, нарушает политический баланс в Италии и представляет собой существенную опасность для Пьемонта. Фактически Австрия, заняв Феррару и Пьяченцу, над укреплениями коих продолжает усердно работать — вопреки духу, если не букве Венского договора, — доминирует над всем правым берегом реки По и, простираясь вдоль Адриатики, является истинной хозяйкой большей части Италии. Собравшимся на конгрессе, ссылаясь на отсутствие полномочий, все же не следует своим молчанием санкционировать такое положение вещей. В частности, Пьемонт, которому особенно угрожают, должен протестовать. По этой причине я требую, чтобы мнение полномочных представителей Франции и Великобритании, как и мой официальный протест, были включены в протокол»[284].

Затем Кавур, поддерживая Кларендона, высказался о политике Неаполя. Поведение Фердинанда, по мнению пьемонтца, дискредитировало королевскую власть, делало одиозным режим Неаполя, что было на руку революционной партии и создавало опасность для других итальянских государств.

Австрийский делегат барон Хюбнер возразил Кавуру. Если тот заостряет внимание на австрийской оккупации папских владений, то почему он не говорит о присутствии французского гарнизона в Риме. Почему Кавур умалчивает о сардинском воинском контингенте в Княжестве Монако? В ответ Кавур сказал, что от всей души желает, чтобы все иностранные солдаты были выведены из Папской области, но при этом указал, что для политического равновесия Италии имеется радикальное различие между изолированным корпусом французских войск в Риме и оккупацией австрийцами провинций, граничивших с Ломбардией и Венецией. Что касается Княжества Монако, то пьемонтская армия там состоит из пятидесяти человек, и он охотно отзовет их оттуда, оставив принца на милость своих подданных. Но судьба принца, скорее всего, будет незавидной — он окажется в море.

На фоне словесных дуэлей и взаимных несогласий участникам потребовалось больше недели, чтобы составить протокол заседания. Австрийцы боролись за исключение всех пунктов по «итальянскому вопросу». Англичане и сардинцы настаивали на отражении в документе всех нюансов по Италии. Валевский по указанию императора встал на сторону британцев и итальянцев. Однако, когда появился официальный протокол, выяснилось, что формулировки были предельно сжатыми, нейтральными и ни к чему не обязывающими.

Не переоценивая результаты конгресса, Кавур следующим образом отреагировал на его итоги: «Тем не менее останутся два факта, которые не лишены некоторой важности. Во-первых, Франция и Англия заклеймили поведение короля Неаполя перед лицом объединенной Европы. Во-вторых, осуждение клерикального правительства со стороны Англии в терминах столь же точных и энергичных, как если бы самый рьяный итальянский патриот мог бы только пожелать»[285].

«Он радовался тому, что упорство Австрии, — подчеркивает Тейер, — усугубленное личной свирепостью, должно быть, рассердило Наполеона и убедило его, „как я имел честь повторить ему несколько раз, в том, что итальянский вопрос допускает только одно реальное эффективное решение — пушки“»[286].

И все же бурное обсуждение на конгрессе ситуации на Апеннинах стало достоянием общественности. Каждая делегация проинформировала свое правительство, в прессе появилась информация о разногласиях держав, по Парижу начали распространяться слухи о реальной дискуссии за столом переговоров.

Кавур был вдохновлен поддержкой британской делегации. Возникла идея сразу же попытаться договориться с правительством Ее Величества о союзе или, как минимум, о поддержке Пьемонта против Австрийской империи. Многие видные политики советовали незамедлительно встретиться с «английским главой кабинета Генри Палмерстоном и другими членами правительства»[287]. Пьемонтский министр попросил посла в Лондоне Эмануэля Д'Адзельо незамедлительно довести до сведения британцев, что Сардиния готова на самые смелые шаги о том, что ее нынешнее состояние недопустимо[288].

Кавур еще раз встретился с лордом Кларендоном и представил свое видение дальнейшего развития ситуации. Пьемонт находится в смертельной опасности. Австрия и поддерживавшие ее папа Пий IX и итальянские правители не пойдут ни на какие уступки, а в Сардинии общественное мнение, подогретое радикальными кругами, не может больше мириться с тем, что страна находится во вражеском окружении. Поэтому есть два пути: либо стать другом Вены и Рима, либо воевать. Первый путь — уничтожение Пьемонта, а второй — реальное изменение ситуации. Англия вынуждена будет помочь сардинцам в их справедливой борьбе.

Кларендон согласился, что положение Сардинского королевства становится тяжелым. Война, наверно, — единственный путь. Но для этого необходимо дождаться подходящего момента. Когда он наступит, британцы окажут самую энергичную помощь[289].

Кавур удостоился встречи с Наполеоном III. Император сказал пьемонтцу, что выразил Буолю сожаление по поводу австрийского отношения к Италии, а австриец протестовал, чтобы его кабинет угождал по каждому поводу правительству Второй империи. Несмотря на это, Наполеон III надеялся на разрешение конфликта и уступки Вены. В этой связи он также посоветовал итальянцу отправиться в Лондон и найти взаимопонимание с Палмерстоном. Принц Наполеон Жозеф сказал Кавуру, что он и Кларендон были у Наполеона III и долго обсуждали ситуацию на Апеннинах. Принц полностью был на стороне Сардинии.

14 и 16 апреля Кавур в последний раз посетил заседания конгресса. Обсуждался международный арбитраж. Сардинец был не против этого механизма разрешения межгосударственных споров, но как в реальности можно разрешить, например, проблемы между Пьемонтом и Австрией? Реального наполнения этот вопрос так и не получил.

В понедельник, 28 апреля 1856 года, Парижский конгресс завершил свою работу. Небо столицы Франции осветил праздничный фейерверк.

Кавур должен был остаться довольным тем, что произошло в ходе заседаний конгресса. Первоначально Пьемонту была уготована роль второго плана — страны, даже не допущенной ко всей повестке вопросов. Члены сардинской делегации не были знакомы подавлявшему числу участников конгресса. Однако за несколько недель Кавур смог добиться практически невозможного — скромный и тихий голос Сардинии стал громким и звонким, не услышать который уже было невозможно. «Итальянский вопрос», игнорировавшийся великими державами, претворился в серьезнейшую проблему европейского масштаба. Блестящими дипломатическими шагами Кавур пробудил европейское сообщество, заставив внимательно посмотреть на Апеннины. Маленький островок свободы и независимости в углу полуострова вдруг оказался в центре событий, а сам премьер-министр Пьемонта стал знаменитым европейским политиком. «Дипломатия умирает, — сказал престарелый Меттерних с горечью, когда реальные результаты конгресса в Париже начали вырисовываться, — сейчас в Европе только один дипломат, и, к сожалению, он против нас — это господин ди Кавур»[290].

Кавур прибыл в Лондон 18 апреля 1856 года. Он был воодушевлен и надеялся сразу найти взаимопонимание с британским правительством. Однако, несмотря на теплый прием, вскоре стало ясно, что англичане не собираются дружить с Турином против Вены. Даже наоборот, они продолжали считать Австрию краеугольным камнем стабильности и равновесия на континенте. Оказалось, что позиции Палмерстона и Кларендона не совпадают. Английские высшие круги не желали слышать о каких-либо противоречиях между Пьемонтом и Австрией. Англия вновь удалялась от континентальных проблем.

Королева Виктория пригласила итальянца посетить военно-морской парад. Супруг королевы, принц-консорт Альберт, был чрезвычайно дружелюбен. Правда, разочарованный Кавур не имел желания больше задерживаться на островах. Он отправился домой, по пути сделав остановку в Париже, чтобы увидеться с Наполеоном III.

29 апреля 1856 года Кавур появился в Турине и сразу же поехал в королевский дворец на доклад Виктору Эммануилу II. Король был в превосходном настроении и по заслугам отблагодарил своего первого министра, повесив на его шею высшую награду государства — орден Аннунциаты.

30 апреля Кавур вошел в зал заседаний палаты депутатов и был встречен аплодисментами. Наверное, в первый раз большинство депутатов, независимо от политических пристрастий, отдали должное и оценили труды главы кабинета министров.

В Турине, как и повсюду в Европе, имелись скудные сообщения о работе конгресса. Из опубликованного текста Парижского мирного договора нельзя было сделать правильные выводы об уровне и напряженности дискуссии и обсуждавшихся вопросах. Внешне все выглядело так, что сардинская делегация была малозаметна, а интересовавшие ее вопросы не были отражены в повестке заседаний. Однако информация, поступавшая по дипломатическим каналам, газетные публикации из Парижа и частная корреспонденция наталкивали на мысль, что сардинцы смогли привлечь к себе внимание. Да, Кавур не привез новых прибавлений территорий, не облегчил судьбу итальянских эмигрантов и не смягчил консервативные итальянские режимы, но 8 апреля 1856 года на заседании произошло то, что заставило всех посмотреть на проблемы Апеннин. Пьемонт говорил за всю Италию, Пьемонт стал европейской повесткой.

6 мая 1856 года Кавур выступил перед депутатами и подробно рассказал о работе конгресса. Пьемонт смог добиться обсуждения «итальянского вопроса» на столь высоком уровне, Франция и Великобритания выразили сочувствие Сардинии и призвали к реформам на полуострове, дружеские отношения с Россией восстановлены, иностранные войска должны быть выведены из Италии, австрийская оккупация южнее реки По нарушила равновесие и противоречит Венскому договору, что поставило под угрозу безопасность Пьемонта.

Кавур предостерег депутатов, что наступают другое время и иные средства борьбы, поэтому следует поддержать правительственный курс, который уже принес определенные плоды. «Великие решения, — подчеркнул Кавур, — не решаются пером. Дипломатия бессильна изменить государства народов. Она может только утвердить свершившиеся факты и дать их юридическую оценку»[291].

В завершение своей речи премьер-министр отметил, что «впервые в истории „итальянский вопрос“ был представлен на европейском конгрессе и действительно обсужден, — а не как прежде, в Лайбахе и Вероне, только с единственной целью усилить бедствия Италии и наложить на нее новые цепи, — с объявленными всем намерениями искать средство от болезни и показать сочувствие великих наций. Конгресс завершен. Дело Италии отныне перед трибуналом общественного мнения, которому, по памятному изречению императора Франции, принадлежит окончательный вердикт и победа. Борьба может быть долгой, превратностей может быть много, но, веря в справедливость нашего дела, мы с уверенностью идем к финальному действу»[292].

Под громкие аплодисменты Камилло ди Кавур спустился с трибуны, находясь уже в ореоле славы и народной любви со всех концов Апеннинского полуострова, который все больше превращался из понятия «географического» в термин «политический». Теперь в Италии действительно был общепризнанный лидер, кто вел ее жителей к воплощению многовековой мечты о создании единого национального государства.

Глава 9. Во главе реформ

«Экономика является лишь маскировкой политики».

Кавур, 1857

Парижский конгресс и договор, подписанный 30 марта 1856 года, завершили Крымскую войну. В Европу снова вернулся мир, но осознание послевоенных итогов имело разный привкус у всех его участников.

Париж торжествовал. Праздничные огни фейерверка на французском небе освещали возвращение страны на передовые позиции и крушение основ ненавистной Венской системы. Франция становилась ведущей державой, без ведома и участия которой теперь не могли произойти сколь-нибудь серьезные события в любом уголке континента. Амбиции ее правителя были велики, а общество жаждало дальнейших изменений, подобающих статусу великой державы.

Лондон был задумчив. Британский лев оказался не таким уж грозным на поле боя, а мирный договор никак не соответствовал ожиданиям общества. Великобритания, ведущая экономическая и морская держава, не смогла на равных конкурировать с французской армией и диктовать условия на конгрессе. Выгоды от участия в войне были минимальны. Правительство и военные подверглись острой критике. По возвращении из Парижа лорд Кларендон был вынужден отбивать многочисленные атаки политических противников и прессы. С новой силой зазвучали голоса о сохранении status quo на континенте, невмешательстве в его дела, изоляционизме и сосредоточении внимания на развитии свободной торговли и заморской политике.

Петербург грустил. Величие державы, казавшееся еще недавно на недосягаемой высоте, оказалось иллюзорным. На собственной территории русские потерпели поражение, неожиданно столкнувшись с коалицией противников. Внешняя политика, проводившаяся несколько десятилетий, потерпела фиаско, а страна оказалась в изоляции. Помимо унизительных территориальных и материальных потерь империя значительно утратила свой вес в соседних странах и в Европе в целом. Многое, в том числе и непосредственно у своих границ, теперь решалось в иных столицах. Развитие экономики и общества оказалось гораздо хуже, чем в передовых западноевропейских державах. Требовалось время для восстановления сил и выстраивания новой внешнеполитической стратегии.

Вена насторожилась. С одной стороны, все выглядело блестяще. Австрия, не участвуя в боевых действиях, сохранила свое влияние, а ее расположения добивались все участники конфликта. Ультиматум от декабря 1855 года остановил войну и окончательно склонил Россию к мирным переговорам. Австрийцы укрепились на Балканах и находились в дунайских княжествах. С другой стороны, поразительная настойчивость Пьемонта и не менее поразительная уступчивость сардинцам со стороны Англии и Франции привели к тому, что в европейской повестке появился «итальянский вопрос», который затрагивал интересы Австрийской империи. Требовалось укреплять отношения с Лондоном и Парижем, чтобы разговоры на «апеннинскую тему» не превратились в нечто большее. Тревожно смотрелись поползновения Наполеона III играть доминирующую роль на континенте. Хозяин Тюильри снисходительно относился к пьемонтцам и покровительствовал их желаниям, а под лозунгом «принципа национальностей» вмешался в дела Молдавии и Валахии, ограничивая интересы Австрии. Франция представлялась весьма ненадежным партнером. В Пруссии могли снова поднять голову националисты, призывавшие Берлин к собственной политике в Германии. Наиболее предсказуемой была поддержка Лондона, стремившегося к балансу сил. Поэтому политический пасьянс для правителей Хофбурга представлялся весьма непростым.

* * *

Поддержка депутатским корпусом субальпийского парламента Кавура и его правительства после конгресса в Париже не смогла заслонить того факта, что Пьемонт, понеся людские и материальные потери в войне, не получил зримых выгод.

Оппозиция упрекала главу кабинета в том, что Сардиния действовала вопреки своей многолетней политике и давним традициям. Даже Венский конгресс после наполеоновских войн, в отличие от Парижского, присудил Турину территории и деньги.

Кавур был не в курсе того, что 15 апреля 1856 года Франция и Англия заключили секретный договор с Австрией, гарантировавший сложившийся баланс сил и соблюдение Парижского мирного договора. Хотя этот документ был направлен острием против России, он не мог радовать главу кабинета министров Сардинии. Под впечатлением дискуссий на конгрессе и общений с британскими и французскими представителями он ошибочно уверовал, что западные столицы (Лондон и Париж) готовы поддержать Пьемонт в борьбе против Австрийской империи. Скорое разочарование было велико. Тем не менее «итальянский вопрос» прочно вошел в европейскую повестку. Игнорировать Италию было уже невозможно.

В этих условиях Турину помогала политика Наполеона III, пытавшегося своим лавированием опутать континент сетью коалиций. В мае 1856 года он предложил Великобритании и России создать альянс, направленный уже против Австрии. «Не волнуйтесь, — сказал император французов Кавуру, прощаясь в Париже в конце апреля 1856 года, — я чувствую, что мир не будет продолжительным»[293].

В отличие от Лондона, правитель Парижа не отказывался от мысли вытеснить Австрию из Италии. Пьемонт становился серьезным союзником Франции в этом деле. Турину стоило сменить приоритеты: Лондон — образец для государственного устройства, но Париж — реальная сила, способствовавшая объединению Италии. Получивший хороший урок скрытой европейской политики, Кавур конфиденциально делился со своими ближайшими соратниками мыслью, что в течение года разразится война. Он снова ошибся, но изменения должны были последовать — он к ним стремился. Предстояло дождаться этого времени и быть к нему готовым.

* * *

Вторая половина 1850-х годов начала приносить реальные экономические плоды от проводимых в Сардинском королевстве реформ. В бытность еще министром финансов в правительстве Д'Адзельо Кавур добился значительного снижения тарифных пошлин на внешнюю торговлю, мотивируя это развитием товарооборота, расширением национального производства, увеличением конкуренции и снижением цен. Казна лишилась значительных поступлений. Государственный бюджет не был сбалансирован.

Кавур продолжил реформу налоговой системы. В идеале он желал, чтобы над косвенными налогами главенствовали прямые, которые точно отражали бы налоговую базу и доходы граждан. Бедные должны были нести меньшую нагрузку по сравнению с богатыми. В этой связи он обращался к английским политикам с целью изучить британский опыт. Принималась во внимание работа налоговых инспекторов, использование деклараций на доходы и недвижимость, проверка личных счетов и т. д.

Оппозиция критиковала премьер-министра, обвиняя его в слишком либеральном подходе к налогообложению доходов финансистов, банкиров, держателей государственных акций. Особой остротой отличался вопрос налогообложения крупных земельных собственников. Как говорит Смит, «владельцы больших поместий, по собственному признанию Кавура в 1855 году, продолжали платить меньше налогов, чем в других европейских странах, и пропорционально меньше, чем они платили ранее в Пьемонте. Время от времени возникали дебаты о введении нового и более точного механизма учета земельной собственности, чтобы исправить такое ощутимое неравенство. Однако Кавур сомневался в его осуществимости и никогда не вносил на рассмотрение, так что на момент его смерти catasto (земельный кадастр) все еще был весьма несовершенен, а проблема земельного налога в значительной степени не решена. Это позволило предъявить ему обвинение в том, что, несмотря на его искреннее желание помочь гражданам с низкими доходами, на практике более бедные люди и некоторые представители среднего класса продолжали платить налогов больше, чем составляла их справедливая доля»[294].

Кавур не терял оптимизма и полагал, что создание современной экономики Пьемонта перекроет временные трудности. Для финансовой поддержки роста экономики глава кабинета несколько раз обращался к британскому правительству за займами. Были созданы благоприятные условия для притока иностранных капиталов. Французские предприниматели вкладывали средства в сардинские железорудные месторождения, железные дороги, банки и страховые компании. Продолжалась политика искусных переговоров с различными зарубежными банковскими домами (Rothschild, Laffitte, Hambro, Péreire's Crédit Mobilier и др.), которая приносила заемные средства на приемлемых условиях.

Курируя экономический блок правительства, Кавур стремился расширить денежное предложение для экономических агентов, делая доступнее и дешевле кредитные ресурсы. Частный бизнес получил мощную подпитку и стимулы для развития. Однако и здесь роль государства была определяющей. Некоторые сектора экономики оставались защищенными от внешней конкуренции. Правительство напрямую субсидировало и финансировало многие отрасли и производства, рассчитывая создать современную экономическую базу и вернуть потраченное в последующем.

По прошествии нескольких лет значительно укрепился сельскохозяйственный сектор (прежде всего производство продукции, идущей на экспорт), стремительно развивалась легкая промышленность (текстильное производство, переработка хлопка-сырца, шелкопрядение и др.), появилось металлургическое производство (разработка железных рудников в Аосте, возводился ряд предприятий, выпускающих металлургическую продукцию, началось производство двигателей для железнодорожного транспорта), развивалась химическая индустрия (производство удобрений, резинотехнических изделий).

При государственной поддержке было открыто электрическое телеграфное сообщение между Турином и Генуей в апреле 1852 года, Турином и Парижем в январе 1853 года. В качестве примера рассматривалось развитие французской системы телеграфной связи, считавшейся наиболее передовой в Европе.

В 1851–1852 годах введена по британскому образцу («пенни-почта») почтовая служба, обороты и доходы которой за несколько лет значительно превысили расходы правительства на ее внедрение.

Основанная при содействии государства в 1852 году генуэзская Трансатлантическая транспортная компания пыталась отвоевать часть морских грузовых перевозок у британских, французских, австрийских и испанских компаний.

Кавур надеялся, что Пьемонт может стать одним из основных перевалочных пунктов торговли между Германией и Швейцарией с американским континентом. Этому могла способствовать большая колония итальянцев, обосновавшихся на берегах залива Рио-де-ла-Плата, где раскинулись Буэнос-Айрес и Монтевидео. Кроме того, глава правительства считал выгодным направлять грузы в порт Нового Орлеана вместо Нью-Йорка. Последовавшие политические события и развитие экономики США опровергли это мнение Кавура. Неудовлетворительное управление и финансовое состояние Трансатлантической транспортной компании на фоне стагнации европейской экономики в условиях Крымской войны привели к тому, что компания закрылась в 1857 году после нескольких рейсов в Южную Америку. Североамериканский маршрут так и не был задействован.

Кавур сделал упор на развитие порта Специя, который стал главной базой военно-морского флота и одним из основных перевалочных пунктов грузоперевозок. Генуя представлялась небезопасной с политической точки зрения. Это привело к тому, что бывшая столица Генуэзской республики потеряла динамику в своем развитии. Уже в последующем, после эпохи Кавура, итальянскому государству пришлось затратить много усилий на восстановление и модернизацию Генуи.

Бурное развитие получила железная дорога. Открылись линии, связавшие Турин и Геную, Турин и Алессандрию, Новару и Арону, Турин и Милан. Планировалось соединить Пьемонт с другими итальянскими государствами, а также Швейцарией и Францией.

К этому времени относится разработка амбициозного плана и практически начала воплощения в жизнь сооружения дороги из Турина в Лион и далее в Париж. Наиболее технически сложным оказалось пробить тринадцатикилометровый туннель через Альпы в районе Мон-Сени. Руководство этой частью работы осуществлял талантливый савойский инженер Жермен Соммейе, который позднее сконструировал специальный пневматический аппарат для дробления горных пород. Кавур приложил много усилий, чтобы содействовать этому проекту. Его реализация несколько раз приостанавливалась по политическим и экономическим причинам. Дорога была введена в действие уже после смерти Кавура.

В деле строительства железных дорог Пьемонт стал безоговорочным лидером среди всех итальянских государств. К 1861 году было построено уже 850 километров железных дорог, что составляло более 34 % всех дорог на Апеннинском полуострове[295].

Подводя итоги десятилетнего развития экономики Пьемонта, французский историк и дипломат Жиль Пеку утверждает, что «со временем Сардинское королевство, промышленное производство которого в период с 1850 по 1860 год не прекращало расти, оказалось в списке самых процветающих государств Италии. Это благоденствие явилось результатом продуманной финансовой политики, что способствовало созданию крупных инвестиционных банков, таких как Cassa di Torino, и продолжало привлекать иностранных капиталистов — французских Ротшильдов и крупных лондонских финансистов. В результате Сардинское королевство, чтобы получить средства для своей финансовой политики, было вынуждено сталкиваться с постоянно растущим долгом в течение целого десятилетия. Однако это не мешало Турину казаться в глазах зарубежных наблюдателей самой динамичной столицей итальянских государств»[296].

Знаменитый итальянский журналист, историк и писатель Индро Монтанелли, говоря о реформах Кавура, подчеркнул, что глава правительства Пьемонта «выбрал путь стимулирования потребления, подстегнувший рост цен, который сегодня называют „ползучей инфляцией“. Но зарплаты росли вместе с ценами, а количество рабочих мест увеличивалось. Кавура не волновало увеличение государственного долга со ста двадцати до семисот пятидесяти миллионов лир за десять лет. Его заботили только производственные показатели и объем торговли с зарубежными странами, которые росли быстрыми темпами. Так родились банки, они распространили свои отделения по всем городам королевства. Так родились биржи Турина и Генуи, торгующие ценными бумагами со всей Европы. Арсеналы Ансальдо, первое ядро тяжелой промышленности с пятью сотнями рабочих, зародились в Сампьердарене. Так родились верфи Одеро и сицилийский изгнанник Орландо. Ставка дисконтирования, первоначально установленная на уровне десяти процентов, была быстро снижена до четырех, что дало толчок появлению новых предприятий. Короче говоря, в Пьемонте проводилась единственная разумная экономическая политика современного государства, которая обеспечивала динамизм и эффективность. И этого было уже достаточно, чтобы оказать непреодолимое воздействие на зарождающуюся предпринимательскую энергию всего полуострова, задушенного местными запретительными и мизонистскими режимами»[297].

Видя Пьемонт сильной промышленной державой, Кавур считал необходимым внести изменения в систему образования, сдвигая ее от гуманитарных предметов (изучение латыни, классической литературы) в сторону технических и точных наук. Это вызвало сильное противодействие значительной части общества. В конечном итоге система образования за время премьерства Кавура не претерпела значимых перемен.

Кавур желал посредством экономических реформ изменить мировоззрение людей. Он был ярым поборником развития личной инициативы и полагал, что для предпринимательства должны быть созданы благоприятные условия. Поэтому министр возмутился, когда узнал, что администрация Турина попыталась ввести ограничения в отношении собственников в части возведения объектов так, как они считали нужным. Глава правительства был категорически против ограничения права земельных собственников рубить деревья и пасти коз в горах, хотя позже пришел к выводу, что в данном случае общий интерес может преобладать над интересом отдельных людей.

В 1852 году была ликвидирована должность министра сельского хозяйства, но вновь введена в 1860-м. Одной из причин для этого послужило прогрессирующее обнажение горных склонов, что создавало серьезные проблемы, которые требовали общественного внимания. Кавур также согласился с тем, что государственная помощь может внести надлежащий вклад в улучшение пород животных и поощрение фермеров к использованию более совершенных сельскохозяйственных орудий.

Ирригация и снабжение водой были еще одной проблемой в сельском хозяйстве, где частные интересы и усилия должны были уступить место коллективным. Особо остро это ощущалось в Верчелли, где находилось поместье Лери. Поскольку в этом регионе было распространено выращивание риса, то наличие воды стало жизненно важным вопросом. Кавур критиковал землевладельцев, использовавших ирригационные каналы для собственных нужд в ущерб остальным. На своем опыте взаимоотношений с соседями-фермерами он знал, насколько серьезна проблема. Дело доходило до судебных процессов, в которые был вовлечен и он сам.

Кавур, как владелец поместья, показывал пример социальной ответственности. Он отвергал широко принятую практику краткосрочного найма работников и последующего их увольнения, чтобы экономить на оплате труда. Для работников строились дома и предусматривалось питание в неурожайные годы. Людям, которые уже не могли работать по возрасту, выплачивались деньги и оказывалась поддержка топливом и одеждой. Дочерям работников, выходившим замуж, давалось приданое. В отличие от многих других пьемонтских селений, в Лери постоянно находился доктор, оказывавший необходимую помощь на месте. Серьезно заболевшие работники отправлялись на лечение в больницы и санатории. Иногда Кавур платил военному ведомству, чтобы выкупить своих людей от прохождения армейской службы.

Но это были единичные случаи заботы о трудящихся. Переход от одного экономического уклада к другому неизбежно ставил вопросы проведения правительством общегосударственной социальной политики и создания соответствующей системы. Как показала жизнь, Сардинское королевство столкнулось с огромными проблемами и вызовами в данной сфере.

Кавур давно изучал вопрос положения трудящихся в Пьемонте и в других развитых странах. Его увлекала идея создания благоприятных условий для наемных работников и на этой основе обеспечения поддержки проводимой государством политики. Другое дело, что в середине XIX века страны оказывались в совершенно иных экономических и социальных реалиях. Экономика и общество двигались неизмеримо быстрее, чем в предыдущие эпохи. Острота проблем имела совершенно иной накал. Скорее всего, в течение всего своего срока премьерства Кавур так до конца и не смог выработать единую долгосрочную методологию функционирования социальной системы государства. По утверждению Смита, Кавур искренне полагал, что социальная реформа необходима, но эта задача «не столько для государства, сколько для отдельных работодателей, и оптимистично выразил уверенность в том — ссылаясь на „хорошо известный дух филантропии“ среди имущих классов, — что этого будет достаточно, чтобы помочь бедным в периоды экономических трудностей. Кавур признал, что налоговые льготы и даже прямые субсидии иногда могут быть разрешены для поддержки благотворительных фондов, поскольку любое цивилизованное общество обязано озаботиться тем, чтобы никто не страдал от крайней нищеты. Но это предписание было нелегко воплотить в закон. Кавур говорил о важности, чтобы законы контролировали занятость женщин и детей, особенно с учетом того, что они должны были работать намного больше, чем в Англии. На практике это благое намерение было внедрено по умолчанию, потому что у парламента были более срочные дела, чем социальная реформа, и он с некоторым беспокойством отмечал, что количество маленьких детей, работавших на рисовых полях, продолжало расти.

Хотя глава правительства изо всех сил пытался доказать, что реальная заработная плата и уровень жизни в целом росли, цифры настолько сильно разнились, что их с трудом можно было привести в обоснование любого общего вывода. Когда критики указали на тот факт, что около восьми тысяч человек ежегодно эмигрировали в Южную Америку и во Францию, а некоторые деревни в Лигурии полностью заброшены, он ответил, что это не обязательно показатель крайней бедности. Кавур мог справедливо утверждать: несмотря на то что цены росли, более бедные люди выиграли больше, чем другие, за счет снижения налогов на зерновые, которые были их основным продуктом питания; были снижены налоги на соль, и среднегодовое потребление составило восемь килограммов на семью. Депутаты от оппозиции ответили, что работодатели часто использовали эти факты как повод для пропорционального снижения заработной платы. Сообщения о смерти от голода поступали каждый год, а в особо тяжелые годы многие выживали только за счет частной благотворительности.

Выступления Кавура показывают, что он очень серьезно относился к проблемам пауперизма[298]. Глава правительства надеялся, что ситуация улучшается. Он говорил, что почти все сельскохозяйственные рабочие теперь имеют какую-то обувь, по крайней мере для использования в торжественных случаях, а снижение налога на кожу поможет облегчить (помимо налогов на зерно) одну из основных статей расходов для многих семейств. Кавур знал, что кукуруза или каштаны были почти единственной пищей для подавляющего большинства на больших территориях, в то время как мясо по-прежнему ели не чаще одного-двух раза в год. Но был рад тому, что потребление вина и пива среди городского населения росло, и надеялся, что рабочие на рисовых полях однажды позволят себе купить больше вина, чтобы снять усталость от тяжелого труда. Еще одной выгодой для государства было то, что более состоятельные крестьяне покупали другой наркотик — табак, который приносил существенную прибавку к налоговым поступлениям»[299].

Сардинское королевство столкнулось с острой проблемой территориальных различий и несоответствием устремлений центра и регионов. Как правило, во время политических и экономических реформ такие противоречия получают дополнительный импульс.

Область Лигурия оказалась в тяжелой экономической ситуации. Как уже говорилось, Кавур не делал ставку на развитие Генуи. У портового города были сильные свободолюбивые и революционные традиции. Сторонники Мадзини и Гарибальди находили радушный прием у местных жителей. Отсюда же исходила и «красная» опасность, которую стремился подавить глава правительства в Турине. Часто именно депутаты от Генуи и Лигурии становились наиболее яростными противниками кабинета министров под управлением Кавура. Ожесточенная борьба центра и региона в 1848–1849 годах была свежа в памяти обеих сторон. Генуя не забыла, как королевские войска тогда штурмовали и грабили город. К тому же Турин двигался в сторону унификации всех частей королевства, что означало отмену давних привилегий для морских гильдий и портовых рабочих Генуи. Сельское хозяйство Лигурии уступало остальным регионам континентального Пьемонта, а уровень жизни крестьян был низким. Скудное потребление местных жителей становилось минимальным в неурожайные годы. Динамика положительных изменений в сельской местности была чрезвычайно невысокой, что делало проблему иммиграции особо острой, поэтому и проведение реформ в Лигурии сталкивалось с огромными проблемами.

В 1853 году сардинский парламент отменил статус порто-франко Ниццы. Этим самым депутаты уравняли город с остальной таможенной территорией страны. Город Ницца и прибрежный район (графство Ницца) несколько веков находились под властью Савойского дома. В конце XVII — начале XVIII века графство было под французским управлением, а с 1792 по 1814 год входило в состав республиканской Франции и империи Наполеона I. В 1612 году Карл Эммануил I Савойский да ро вал Ницце статус порто-франко, что облегчало морскую торговлю и экономическое развитие дальней провинции Пьемонта. Вместе с тем географическое положение делало связь континентального Пьемонта с графством весьма затруднительным. Оказалось, что в эпоху бурного развития коммуникаций (шоссейные и железные дороги) добраться до Ниццы из Парижа было быстрее и проще, чем из Турина. В городе были сильны французские настроения. К этому времени Ницца становилась все более привлекательным местом для богатых туристов, которые предпочитали проводить зимы в мягком средиземноморском климате. Кавур попытался компенсировать отмену статуса порто-франко Ниццы строительством дорог к графству. Однако затраты были слишком высокими и завершить начатые работы до конца 1850-х годов не удалось.

На Парижском конгрессе австрийские представители упрекнули Кавура в фактической оккупации Княжества Монако. Премьер-министр отверг любые параллели между нахождением австрийских войск в Центральной Италии и десятком сардинских солдат в Монако. Однако проблема была, в том числе и в экономической плоскости.

С конца XIII столетия в Монако обосновалось генуэзское семейство Гримальди, которое со временем стало бороться за независимость княжества. С начала XV века Монако считалось независимым государством, но Гримальди в поисках защиты от внешнего посягательства обратились за помощью к французским королям, тем самым сделав княжество зависимой территорией от Парижа. С 1793 по 1814 год Монако входило в состав Франции под названием Форт-д'Эркюль. В 1814 году княжество было восстановлено под управлением Гримальди, а в 1815-м Венский конгресс постановил передать Монако под управление (протекторат) Сардинского королевства. Таким образом, княжество, расположенное на берегу Лигурийского моря, несколько десятилетий было окружено пьемонтской территорией. Экономическая ситуация была тяжелой, и протекторат более слабого по сравнению с Францией государства усугублял положение дел. Местные жители, влачившие нищенское существование, несколько раз восставали, требуя от князей Монако проведения реформ и снижения налогов. Самые серьезные волнения имели место в наиболее крупных населенных пунктах — Ментоне и Рокебрюне. Жители этих городков даже заявляли о своей независимости, надеясь на аннексию Сардинии. Революция 1848 года коснулась и монегасков.

Крупные волнения привели к тому, что Турин ввел войска, чтобы спасти династию Гримальди. Ментона и Рокебрюн снова объявили о своей независимости. Кавур решил воспользоваться этой ситуацией и включить оба населенных пункта в единую таможенную систему Сардинского королевства. Естественно, правителю Монако, Флорестану I, не могло понравиться выпадение около 90 % территории из экономической системы княжества. Начались трудные переговоры, перешедшие во взаимные упреки. Посредниками между двумя государствами выступили Франция и Великобритания. Французский посол в Турине призвал правительство Сардинии соблюдать территориальную целостность Монако, снять блокаду княжества и не употреблять силу в решении деликатных вопросов. К этим словам присоединился и посланник США. Кавур не желал признавать проблему и отвергал международное посредничество. Он отметал всякую идею выплаты адекватной компенсации князю Монако за утраченные территории. Более того, Кавур попытался привлечь к себе симпатии европейского общества, призывая обратить внимание на аморальные поступки Флорестана I и Карла III, которые открыли дорогу азартным играм в Монако, но при этом не объясняя, что «правительство Пьемонта проявило сильнейший интерес к конкурирующему казино в Эксе»[300]. Вопрос вокруг Княжества Монако тянулся до 1861 года, когда графство Ницца перешло к Франции, а в соответствии с отдельным договором между Парижем и Монако французы выкупили Ментону и Рокебрюн и присоединили их к своей территории.

Проблемы, схожие с теми, с которыми сталкивалось графство Ницца, наблюдались и в Савойе. Горные альпийские цепи отделяли Савойю от остальной территории королевства. В конце XVIII — начале XIX века Савойя, как и графство Ницца, входила в состав республиканской и императорской Франции. В этом регионе и ее столице, Шамбери, были сильны французские настроения, в какой-то степени подогреваемые соседним государством. Коммуникации связывали Савойю гораздо больше с Францией, чем с Пьемонтом. Поскольку основная часть Савойи находится в горах, то экономические проблемы имели иной характер, чем на остальной территории Сардинского королевства. Кавур понимал всю проблематику региона, поэтому строительство железной дороги Турин — Париж, проходившей через Савойю, преследовало также и политическую цель — сильнее связать Шамбери с Турином.

Очередная головная боль Кавура была связана с островом Сардиния. Этот большой средиземноморский остров стал собственностью правителей Пьемонта в 1720 году, когда взамен Сицилии, отошедшей к Австрии, король Виктор Амадей II получил Сардинию. С тех пор название острова было в королевском титуле Савойской династии и дало второе наименование государству. Этот регион королевства был одним из наиболее отсталых, с архаичной структурой, которая практически не менялась со времен Средневековья. Несмотря на то что в 1836 году при короле Карле Альберте здесь были отменены феодальные отношения, на острове продолжали успешно существовать частные баронские суды и кабальное крепостное право. Крупные землевладельцы не считали нужным что-либо менять, а крестьяне отличались крайней набожностью и реакционными настроениями. Влияние неаполитанских Бурбонов ощущалось гораздо сильнее, чем центральных туринских властей. Кавур весьма смутно представлял внутренние особенности острова и его жителей. Его не привлекали вопросы, в основе которых были люди с мировоззрением, в корне отличавшимся от его собственного.

В субальпийском парламенте не раз вспыхивали дискуссии о ситуации на острове. Депутаты говорили «о густых дубовых лесах, в то время как легкодоступные леса были в значительной степени уже вырублены. Кавур отказался верить всем жалобам на бедность в Сардинии, но признал, что есть, по крайней мере, повод для беспокойства. Малярия и бандитизм были постоянной проблемой, гражданское неповиновение на острове время от времени доходило до такой точки, что его можно было назвать эндемичной гражданской войной. Дороги были настолько неразвиты, что в Альгеро, одном из главнейших городов, жители которого говорили на каталонском языке, можно было добраться только по морю или на лошади. Кальяри, региональная столица, постоянно ощущала нехватку воды до такой степени, что это становилось ежегодным бедствием. Поскольку только в нескольких деревнях были школы, 95 % сельского населения были неграмотными. Многие районы продолжали использовать бартер вместо денег. В результате взимать налоги было чрезвычайно трудно либо невозможно. Большинство депутатов от Сардинии принадлежали к двум крайним политическим течениям — левому или правому, с которыми у Кавура было мало общего, и когда некоторые из них приглашали его посетить остров и на месте посмотреть, что можно сделать, он отказывался под предлогом занятости»[301].

Кавур попытался провести на острове некоторые реформы. Были отменены все ограничения на внутреннюю торговлю и пошлины на перемещение товаров между Сардинией и континентальной частью королевства. Разрабатывались местные ресурсы для того, чтобы строить дороги и жилье. Проложен подводный кабель, соединивший Сардинию и континент. Направлены войска с целью избавиться от бандитизма. Однако местная аристократия и жители воспринимали эти шаги как захватническую политику Турина и как попытки насильно изменить сложившийся уклад жизни. Государственные чиновники воспринимали службу на Сардинии как наказание, а сардинцы относились к ним с недоверием и отвращением. Гражданская администрация и военные, прибывшие с континента, сталкивались с языковой проблемой и считали местные традиции непонятными и ужасными. Предпринимались шаги по реформированию сельского хозяйства как основной отрасли региона. Однако местные князья и крестьяне, привыкшие к средневековой коллективной собственности, не желали превращаться в капиталистических фермеров, работающих на свободный рынок. Технология обработки земли не менялась столетиями. Кавур полагал, что изменения должны последовать, но в условиях закрытой системы острова их темп был чрезвычайно низким.

Проблемы острова вызывали неприятные чувства как у депутатов парламента, так и у членов правительства. Сардиния не была наглядным примером положительного результата реформ. Здесь нельзя было набрать политического веса, дополнительных очков и получить новых союзников, поэтому и дискуссии часто переходили в вялотекущий разговор без последствий. Неприглядные факты о нищей и забитой жизни сардинцев часто игнорировались, чтобы не шокировать публику и не раздражать власть имущих, тем более что они никогда не афишировались перед иностранцами.

«Кавур не очень старался скрыть свое отвращение к этой неразрешимой проблеме и публично назвал сардинцев ленивыми, грязными, беспризорными, чрезмерно чувствительными и сварливыми, — подводит итог Смит. — Он обвинял их, так же как он обвинял генуэзцев, в нежелании помочь себе и в том, что они всегда призывали правительство взмахнуть волшебной палочкой. Кавур посоветовал другу не устраиваться на работу в Сардинии, пока остров не станет более „цивилизованным“. После многих разочарований он потерял терпение и приказал администрации игнорировать местную оппозицию и ввести континентальные стандарты порядка и морали. Но это было не столько решением, сколько признанием неудачи»[302].

Региональная специфика была одной из самых больших проблем Сардинского королевства. То, что складывалось веками, невозможно перестроить за несколько лет. Для этого требуются усилия, время и терпение. То, что вызывало сложности в небольшом североитальянском государстве, через несколько лет станет уже проблемой общенационального масштаба на уровне всего полуострова.

К концу 50-х годов XIX века Пьемонт в глазах европейского общества представлялся динамично развивавшимся государством, выгодно отличавшимся от других стран Апеннинского полуострова. Экономика королевства находилась в стадии активных перемен, направленных на достижение уровня передовых западноевропейских государств. Масштабные реформы, затеянные Кавуром, действительно меняли мировоззрение людей. Сардиния приобретала статус надежного и солидного делового партнера, который понимает язык современной экономики. Растущий местный бизнес входил в международное разделение труда, находя свои рыночные ниши и конкурентные преимущества.

Жизнь подтвердила замыслы Кавура, мечтавшего о том, что Пьемонт войдет в число самых богатых и развитых государств мира. С этого времени прошло много десятилетий, а люди во всех уголках земного шара с уважением говорят об итальянских промышленных и сельскохозяйственных товарах, финансовых, страховых, транспортных, туристических, строительных, дизайнерских услугах и других видах экономической деятельности. Камилло ди Кавуру, несомненно, принадлежит первенство в череде исторических личностей, которые сделали из Италии экономическую державу, занявшую подобающее место на экономической карте планеты.

Глава 10. Первый дипломат королевства

«Если Австрия пойдет дальше и пригрозит прибегнуть к войне, то мы должны быть готовы оказать ей теплый прием».

Кавур, 1857

Важным последствием участия Кавура в работе конгресса в Париже стало то, что премьер-министр Пьемонта почувствовал вкус к внешней политике и дипломатии. Теперь он на практике убедился, что не только формирование современного, идущего в ногу со временем, экономически сильного государства является важным инструментом в борьбе за объединение Италии, но и дипломатия — мощное оружие в противостоянии с противниками Сардинского королевства.

Пьемонт менялся, становился динамичным и солидным партнером, но если внутреннее развитие страны не подкреплять наступательной внешней политикой, которая способна обеспечить благоприятное внешнее окружение, тесное сотрудничество с великими державами и благосклонность европейского общественного мнения, то необходимых результатов можно ждать слишком долго.

Через несколько дней после возвращения из Парижа Кавур вынудил Чибрарио подать в отставку. С 5 мая 1856 года портфель министра иностранных дел перешел в руки Кавура. Теперь он вершил внешнюю политику Сардинского королевства. Уроки конгресса и расклад сил в послевоенном мире подтолкнули его к мысли о корректировке внешнеполитического курса государства и поиске такого места на дипломатической карте Европы, которое в наибольшей степени соответствовало бы стратегической цели королевства.

Первым делом стало восстановление отношений с Австрийской империей. Теперь Пьемонт не пытался акцентировать внимание на проблеме эмигрантов и их собственности, хотя и не забывал о ней. В Вену отправился сардинский посол, кто должен был наладить рабочие отношения с руководством соседнего государства.

Прилагался максимум усилий для поддержания отношений с Францией и Великобританией. На всех уровнях говорилось, что Сардинское королевство выступает за мирные добрососедские отношения, за сильную Австрию, которая считалась буферным государством между Европой и Россией, противостоявшим потенциальной угрозе последней.

Налаживался контакт с Петербургом, по сути не являвшимся противником Турина. Недавняя война и мелкие разногласия в прошлом быстро забылись, и теперь Российская империя становилась одним из стратегических партнеров на востоке континента, по определению считавшимся врагом Австрии.

Особое внимание было приковано к отношениям с другими государствами Апеннинского полуострова. Кавур, осознавший себя в качестве ведущего итальянского политического деятеля, предпринял шаги к примирению с папой Пием IX и даже конфиденциально предложил заключить соглашение. Суть его заключалась в том, что власти Пьемонта готовы предоставить больше свободы церкви при условии, что папа согласится на некоторые важные уступки, например в отношении гражданского брака. Этот посыл главы правительства Сардинии в Риме был отвергнут.

В Ватикане с негодованием восприняли тему и тон обсуждения Италии в ходе мирного конгресса в Париже. Эмоциональная речь лорда Кларендона 8 апреля 1856 года и позиция Великобритании в целом не остались без внимания. В начале лета 1856-го правительство Папской области информировало правительство Ее Величества, что Рим принял во внимание настоятельную необходимость реформ, но не сможет пойти дальше по пути секуляризации, не разрушив всю систему папской администрации, и если против него будет применена сила, то «готов уйти в катакомбы»[303].

В это время Кавуру стало известно, что тайные эмиссары королевского двора снова посетили Святой престол и довели до сведения Пия IX, что Виктор Эммануил II готов заблокировать любые дальнейшие предложения правительства Кавура, направленные против церкви. Это вызвало столкновение между кабинетом министров и королевским окружением. Министры попытались уговорить короля прекратить собственную секретную политику, которая шла вразрез с внешней политикой государства. Позднее Виктор Эммануил II рассказал посетителю из Швейцарии, что произошла ссора с главой правительства и в гневе Кавур начал пинать королевскую мебель и сломал часы.

Однако в главном вопросе — отношений с Австрией — министры и король были едины. Они понимали, что главный враг на востоке, и поэтому необходимо готовиться к вооруженному противостоянию с Веной. Для этого прилагались общие усилия по укреплению и перевооружению армии и строительству инфраструктуры. В эти годы форсированными темпами возводились и реконструировались крепости вдоль границы с Австрийской империей. Основное внимание уделялось Алессандрии и Казале. В целях ускорения работ финансирование осуществлялось по прямым декретам короля с последующим уведомлением депутатов парламента.

Правительство Австрии с тревогой восприняло ход дискуссии по «итальянскому вопросу» в Париже. Уже 18 мая 1856 года Вена распространила среди иностранных дворов ноту, в которой пыталась раскрыть истинную цель Турина в Италии. Сардинцы, говорилось в документе, желали изгнать австрийские войска, поднять революционную волну, лишить законных правителей их престолов, занять новые земли и присоединить их к своей территории[304].

Следующим шагом правительства Буоля стал вывод войск из Тосканы, в ходе которого австрийская дипломатия напомнила европейским державам, что войска используются только по просьбе местных суверенов для восстановления и поддержания порядка. После достижения заявленных целей войска незамедлительно выводятся. Более того, Вена обратилась к неаполитанскому правительству Фердинанда II с просьбой провести реформы, о чем шла речь в Париже. В сентябре 1856 года «король-бомба»[305] отверг предложения о реформах. При этом австрийские дипломаты возложили вину за беспорядки на юге Италии на Пьемонт, поощрявший революции в итальянских государствах. Турин отверг эти нападки соседнего государства и обвинил Вену в том, что она является истинным источником проблем Неаполя и других государств полуострова.

Тем не менее неуступчивость Фердинанда II имела свои последствия. В октябре 1856 года Великобритания и Франция разорвали дипломатические отношения с Королевством обеих Сицилий и отозвали своих послов из Неаполя. Вместе с тем, как полагает Смит, Вена имела основания утверждать, что Пьемонт способствует нестабильности в соседних итальянских государствах. Так, дипломатический представитель Сардинии во Флоренции имел поручение организовать сеть тайных сторонников. В мае 1856 года посол Пьемонта получил из Турина следующее указание — эти люди должны начать агитацию в обществе, и если будет возможность, то и подкупить неустойчивые элементы в тосканской армии[306]. Этим агентам влияния объяснили, что Пьемонт нуждается в доказательствах беспорядков, чтобы убедить Англию и Францию в том, что вся Италия стремится избавиться от австрийского влияния. Подрывную деятельность необходимо было вести таким образом, чтобы иностранцы (прежде всего Наполеон III) поверили, что движение имеет национально-освободительные черты, а не носит либеральный характер.

Очередным регионом соперничества было Герцогство Моденское, особенно регионы Масса и Каррара, которые примыкали к территории Пьемонта. В них проживало множество людей, недовольных герцогским правлением. Здесь располагались карьеры по добыче мрамора, работники которых столетиями боролись за свои права и создавали соответствующие профессиональные организации. Этим часто пользовались крайне левые круги, например Мадзини и его последователи, проводившие агитацию и призывавшие людей к восстанию. В июле 1856 года группе активистов из Пьемонта власти дали возможность тайно перейти на территорию Модены, чтобы организовать выступление против властей. Однако план потерпел неудачу, поскольку жители герцогства не поддержали боевиков. Тогда Кавур предпринял хитрый ход. Он оказал помощь властям Модены в поимке революционеров, некоторых из них отправили под суд в Геную и Турин. Из этого случая Кавур сделал вывод, что надо быть более гибким в вопросе пропаганды в итальянских государствах. При любом исходе можно добиться положительного эффекта. Если не удается ловко и незаметно организовать нужное выступление, то надо решительно идти на сотрудничество с местными властями, проявляя свою приверженность порядку и стабильности.

Глава правительства Сардинского королевства оказался практичным политиком до мозга костей. Он в совершенстве овладел искусством получать выгоду из любой ситуации, в том числе перешагивая, когда надо, через ранее декларированные принципы и ограничения. Ради достижения поставленных целей он готов был пойти на союз с кем угодно.

Кавур хотел оседлать революционные порывы и сыграть на их волне. C одной стороны, он не мешал и даже где-то поддерживал революционеров, а с другой — безжалостно карал, если их действия выходили из-под контроля или имели шансы на успех. Левые агитаторы продвигали идеи не только осуществления общественно-социальных перемен, но и изгнания иноземцев с Апеннин и объединения Италии. Они имели навыки, связи, структуру, пользовались поддержкой части населения. Правительство, по мысли Кавура, должно было незаметно оказывать им содействие, ставя нужные задачи, и останавливать, если они уклонялись от реализации государственной идеи.

Таким образом, глава правительства был на обоих флангах общественно-политического движения левых сил в Италии. Умело управляя процессом, Кавур желал достичь своей цели — ускорить наступление момента для национального общественного взрыва, направленного против Австрии и ее пособников в Италии и развязывающего руки Пьемонту. Состояние общества полуострова должно было наглядно продемонстрировать миру (прежде всего Франции и Великобритании), что итальянцы больше не хотят мириться со сложившимся положением дел и требуют перемен.

В этих целях в населении Сардинского королевства постоянно поддерживалась патриотическая нотка, которая должна была показать всем итальянцам, кто находится во главе движения за национальное объединение. В Вене и Флоренции вызвал возмущение тот факт, что в 1856 году муниципальные власти Турина установили таблички в честь тосканцев, павших в боях при Куртатоне в 1848 году[307]. Еще больше вопросов у имперских властей появилось к сардинцам, когда городской совет Турина согласился на установление памятника «Пьемонтская армия», сделанного на пожертвования миланцев. И это случилось в тот самый момент, когда в Милан приехал император Франц Иосиф.

Визит императора в Ломбардию и Венецию в конце 1856 — начале 1857 года ознаменовал поворот политики Вены по отношению к своим итальянским подданным. В ходе этого визита Франц Иосиф старался быть крайне любезным и максимально идти навстречу всем пожеланиям местных жителей. Он объявил политическую амнистию и отменил закон о секвестре. Если в Венеции прием был прохладным, то в Милане его ожидала уже гораздо более дружелюбная атмосфера. Через некоторое время император объявил, что его наместником в итальянских землях становится его брат, эрцгерцог Максимилиан (вице-король поселился в Милане). Полувоенное положение Ломбардии и Венеции было отменено. Теперь в этих краях главенствовала гражданская администрация.

Виктор Эммануил II, вопреки общепринятой практике, не удостоил вниманием визит императора в Ломбардию. Не было отправлено ни одного посыла главе соседнего государства. Ни единого жеста со стороны Турина. Это объяснялось тем, что несколько лет назад императорский двор также не отреагировал на смерть матери и супруги короля Сардинии, хотя обе были австрийскими принцессами.

На фоне этого стали показательными демонстративные знаки дружбы, которыми в это время обменивались Пьемонт и Россия. Отношения между двумя государствами быстро улучшались. В начале мая 1856 года в Турин прибыл представитель российского двора Эрнест Штакельберг со специальной миссией — поставить в известность Виктора Эммануила II о восшествии на престол Александра II и передать личное послание императора. «Мы должны быть друзьями, — сказал Штакельберг Кавуру, — потому что у нас есть интересы, не противоречащие друг другу, и общая почва для ненависти»[308]. Под «почвой для ненависти» понималась Австрийская империя, и Кавур готов был полностью подписаться под этими словами. Сардинец не стеснялся в недружелюбных выражениях по отношению к соседней стране. Король безоговорочно поддерживал в этом своего первого министра.

Летом 1856 года генерал Джузеппе Дабормида отправился в Россию, чтобы передать ответное письмо Виктора Эммануила II российскому монарху. Через несколько недель в Петербург прибыл посол Сардинии в России граф Марио ди Казальборгоне, который получил задание максимально содействовать дружбе двух государств, направленной против Австрийской империи. В том же году Россия открыла свое посольство в Турине, его возглавил тот же Эрнест Штакельберг. Представители Пьемонта присутствовали на коронации Александра II и торжественных мероприятиях, прошедших в Москве в начале сентября 1856 года.

Осенью 1856 года в Пьемонт прибыла вдовствующая российская императрица Александра Федоровна с намерением провести зиму в Ницце. 11 октября она была в Генуе. Виктор Эммануил II встретил ее на вокзале и верхом сопровождал карету высокопоставленной гостьи на всем пути до дворца. Король предложил Александре Федоровне любой из своих дворцов. Через день он участвовал в торжественных проводах корабля «Карл Альберт», увозившего императрицу на курорт.

Демонстративные выходки, подчеркнутая независимая политика (где-то с элементами провокации), укрепление отношений со всеми возможными врагами Австрии, военные приготовления, тайная борьба в итальянских государствах, нападки прессы — это был жгучий коктейль, который раздражал императорский двор и австрийское правительство.

Вместе с тем Кавур четко разграничил границы дозволенного в отношениях с Австрийской империей. Власти Сардинии не должны были переходить нормы международного права, в спокойном тоне реагировать на выпады Вены, привлекать внимание великих держав и общественного мнения ко всем сторонам отношений между двумя государствами, демонстрировать приверженность разговору на равных и желание не уступать диктату более сильной страны.

Император Франц Иосиф был недоволен и неоднократно указывал Буолю на нетерпимость сложившейся ситуации в Северной Италии. Вена шла на значительное послабление в своих итальянских землях. Вице-король Максимилиан слыл даже либералом, готовым потакать желаниям подданных. Однако за рекой Тичино находилось конституционное королевство, в сторону которого продолжали смотреть с надеждой многие ломбардцы и венецианцы.

10 февраля 1857 года Буоль отправил австрийскому поверенному в Турине графу Людвигу Паару ноту для вручения королевскому правительству. В этом документе говорилось, что император и его правительство делают все возможное для благополучия своих подданных в Ломбардо-Венецианском королевстве. Отменены все ограничения, которые могли бы хоть как-то ущемлять итальянцев. Однако пресса Пьемонта была переполнена лживыми материалами, выставлявшими законные имперские власти всех уровней в неприглядном и извращенном виде. «По правде говоря, — подчеркивал Буоль, — мое перо отказывается передать всю ту мерзость, которой кишат издания»[309]. Далее говорилось, что правительство Сардинии своими действиями потакает прессе и разжигает страсти. Например, Турин открыл подписку среди итальянцев по всему миру на закупку сотен орудий, а в столице устанавливался памятник «Пьемонтская армия», средства на него были собраны в Ломбардии. С учетом этого Вена требовала прекратить недружелюбную политику по отношению к Австрийской империи.

Кроме ноты австрийский глава правительства распорядился в тот же день опубликовать в крупнейшей миланской газете Milan Gazzetta материалы, изобличающие политику Сардинского королевства. Через несколько дней официальное издание Gazzetta Piemontese ответило на выпад Вены. В этой публикации содержался исторический экскурс, в котором перечислялись примеры вероломства австрийских властей с конца XVIII века и до Крымской войны. Подчеркивалось, что власти Пьемонта, как ведущего итальянского государства, чувствуют свою ответственность перед соотечественниками и никогда не поступятся долгом. Турин не испугают угрозы, поскольку он ощущает поддержку итальянцев и сочувствие Европы.

Через девять дней после ноты Буоля имперским властям была вручена ответная нота правительства Сардинии. В ней говорилось, что в свободной стране должна быть свобода слова, которая действует в рамках законодательства. Если какое-либо лицо, пьемонтское или иностранное, полагает, что допущено безосновательное оскорбление или злоупотребление со стороны прессы, то оно может доказать свою правоту посредством обращения в суд. В этой связи Кавур с иронией заметил: «Поскольку австрийское правительство запретило распространение пьемонтской прессы в Ломбардии, то трудно понять, как газеты могут навредить итальянским подданным императора»[310]. Далее он намекнул, что сам Буоль санкционировал недавнюю статью в миланской газете, где сравнивались министры Виктора Эммануила II с убийцами монархов, такими как Кромвель и Робеспьер[311].

В ответ на обвинения в разжигании революционной пропаганды и мятежей глава кабинета министров Сардинии ответил, что отношения монарха и народа, основанные на конституционном праве Пьемонта, лучше всего свидетельствуют о незыблемости государственного устройства королевства, которое всегда отвергало революции. Относительно памятника Кавур отметил, что он был поставлен не королевским правительством, а городскими властями Турина и знаменует собой память о доблести пьемонтской армии в Крыму. В завершение ноты Кавур подчеркивал, что никогда не переходил установленные правила вежливости и не желает отвечать претензией на претензию, иначе он мог бы перечислить множество жалоб, начиная с закона о секвестре и заканчивая высылками без предупреждения из Милана граждан Пьемонта.

В инструкции пьемонтским послам в Париже и Лондоне Кавур дал поручение показать французскому и британскому правительствам взвешенную и спокойную позицию Сардинии в ответ на необоснованные угрозы и выпады со стороны Вены. При этом дипломаты должны были однозначно разъяснить в представляемых ими дворах, что угрозы Австрии отозвать свою дипломатическую миссию из Турина и намеки на войну не заставят Пьемонт изменить свою позицию.

Кавур добился своего. Его дипломатические представители донесли, что Наполеон III и лорд Кларендон считали нападки Вены на Сардинию несвоевременными и необоснованными. Их благосклонное отношение к Турину не претерпело изменений. Более того, по поручению императора французов Валевский в ответ на претензии австрийского посла в Париже Хюбнера сказал, что Франция «никогда не позволит вашим солдатам занять Пьемонт, просто потому, что мы всегда готовы противостоять любому революционному движению»[312].

Россия с удовлетворением наблюдала за дипломатической борьбой между Пьемонтом и Австрией. Петербург был на стороне Турина. Министр иностранных дел Российской империи Александр Горчаков опроверг заявление Буоля, что Россия официально поддержала австрийскую ноту от 10 февраля 1857 года. Министр не ограничился этим и упрекнул венский кабинет в том, что австрийская пресса допускает злоупотребления в отношении России, но упрек Вена ставит только в отношении Сардинии. Не без одобрения правительства в русских газетах появился ответ Кавура на претензии Буоля.

Пикировка между Веной и Турином не осталась незамеченной на севере Германии, в Прусском королевстве. Там полагали, что Австрия допустила ошибку. Глава кабинета министров Мантейфель не скрывал, что складывавшееся негативное впечатление в Европе от австрийских нападок на Пьемонт льет воду на берлинскую мельницу.

Нападки австрийского правительства еще больше консолидировали общественное мнение Сардинского королевства вокруг Кавура. Депутаты и пресса Пьемонта, независимо от политических пристрастий, практически единодушно поддержали своего главу правительства и министра иностранных дел. «Здесь австрийские партизаны находятся только в подвалах ризниц»[313], — констатировал в эти дни Кавур. Он был удовлетворен ходом всего дела. «Если вам случится говорить о нас, — писал глава правительства 19 марта 1857 года графу Эрколе Олдофреди, находившемуся тогда в Париже, — скажите всем, что мы будем благоразумны, очень благоразумны. Мы будем ждать событий с величайшим спокойствием, но если нас призовут к действию, то на этот раз мы покажем себя решительными, готовыми рисковать всем ради чести и спасения нашей страны. Мы будем, если того потребует чрезвычайная ситуация, еnfants terribles»[314].

Встретив упорное сопротивление Сардинии, столкнувшись с неблагоприятным европейским общественным мнением и неоднозначной позицией великих держав, граф Буоль 16 апреля 1857 года отдал распоряжение Паару просить у Кавура паспорт и покинуть Турин. При этом австрийское правительство дало знать, что не будет против того, чтобы представитель Пьемонта при габсбургском дворе граф Пьетро Кантоно остался в Вене.

Кавур выразил сожаление в связи с неадекватной позицией Вены и отъездом посла Австрийской империи. Он отдал распоряжение подготовить для австрийского дипломата необходимые документы и одновременно дал указание графу Кантоно покинуть столицу Австрии. Эти действия главы правительства Пьемонта Буоль подверг критике и заявил, что отзыв Кантоно является очередным доказательством, что Пьемонт хотел поссориться с имперским правительством, которое оставило дверь к примирению приоткрытой.

Дипломатическая баталия между Австрией и Сардинией, разыгравшаяся в первые месяцы 1857 года, вызвала недовольство даже у союзников Вены. «Австрия вела себя по-идиотски, — написал Кларендон в частном письме Эмануэлю Д'Адзельо, — и Кавур, должно быть, очень благодарен Буолю за то, что тот сыграл ему на руку»[315].

Тем не менее Великобритания после Крымской войны, недовольная непредсказуемой политикой Наполеона III и наметившимся сближением между Парижем и Петербургом, считала Австрию противовесом как России, так и Франции. Отношения с Веной были важнее отношений с Турином.

Буоль, понимавший суть взаимного стратегического притяжения Австрии и Англии, неоднократно обращался к британскому правительству с просьбой поддержать союзника и оказать давление на строптивое Сардинское королевство. Эти просьбы усилились после того, как стало ясно, что император французов не склонен раскрывать объятия для Вены, заигрывает с Россией и может начать свою «итальянскую игру» посредством защиты интересов Пьемонта.

Поднимая ставки, Буоль заявил главе британского правительства Палмерстону, что высокомерие Пьемонта зиждется на поддержке России и ведет к пересмотру всей системы равновесия сил на континенте. Британцев встревожила такая перспектива. Палмерстон и Кларендон, отбросив в сторону свои личные симпатии к Кавуру, настоятельно посоветовали правительству Пьемонта изменить свою политику и заявить, что Сардиния не будет насильственными средствами менять сложившееся положение дел в Италии. Это должно было нормализовать отношения с Веной, но в то же время не уронить достоинство королевства.

В разговоре с пьемонтским послом Эмануэлем Д'Адзельо глава британского кабинета, в частности, сказал: «Будете в хороших отношениях с Австрией — тогда вперед. Если вы не будете этого делать, то английскому правительству нечего больше сказать. Мы говорим с вами как с другом. Я не говорю, что мы бросим вас в случае неприятностей. Однако, если проигнорируете наш совет сейчас, хочу вас предупредить, что мы можем найти возможность помочь вам их преодолеть, когда вы будете в этом нуждаться»[316].

Однако Кавур считал невозможным поступиться хоть малой толикой своей позиции по отношению к Австрии. Любая уступка Вене, даже под нажимом Великобритании, будет равносильна поражению как внутри страны, так и в Италии в целом.

Британцы сделали еще одну попытку. Они предложили направить в Турин саксонского государственного деятеля и дипломата Фридриха фон Бейста, который должен был склонить Кавура к компромиссу с Австрией. И здесь Лондон постигла неудача. «Я буду очарован, — написал Кавур Вильямарине 3 июня 1857 года, — если представится возможность познакомиться с министром, которого я считаю одним из самых выдающихся людей Германии»[317]. Но о достижении какого-либо соглашения с Веной не могло быть и речи. Граф Бейст так и не появился в Турине.

Дипломатические отношения между Австрийской империей и Сардинским королевством были разорваны окончательно. Отныне все дела с Сардинией австрийцы вели через посольство Франции, а пьемонтцы — через прусскую дипломатическую миссию.

* * *

Баталии с Буолем не отвлекли Кавура от главной идеи его внешней политики — создания единого итальянского государства под руководством Пьемонта. Однако он был главой правительства лишь одного из шести государств Апеннинского полуострова. В Сардинском королевстве проживало пять миллионов человек, в остальных странах — более двадцати миллионов. Хотя Пьемонт при активном участии Кавура превратился в ведущее государство полуострова, сложности сосуществования итальянцев, веками разделенных границами, никуда не делись. Это было большой проблемой. Пытаясь разобраться в «итальянском вопросе» и дискутируя на эту тему с иностранцами, Кавур часто просил своих друзей или знакомых из других государств информировать об особенностях местной жизни. Он знал куда больше об Англии или Франции, чем о Папской области или Королевстве обе их Сицилий. Выходом из столь затруднительного положения оказалось его умение находить общий язык и союзников среди политиков и общественных деятелей, выходцев из других итальянских государств.

Джузеппе Мадзини. Фотография Доменико Ламы

В ходе революционного движения, десятилетиями сотрясавшего Италию, и взрыва 1848–1849 годов появилась целая плеяда замечательных политических деятелей, ставивших своей целью освобождение Италии от иностранцев и объединение страны. Некоторые из них так и остались на позициях крайне левого, сугубо революционного пути борьбы. Это был, прежде всего, Мадзини со своими сторонники. Другие желали найти иные пути для достижения своей мечты и готовы были сотрудничать со всеми, кто боролся за идеалы свободы и независимости Италии.

Если к первым Кавур продолжал испытывать отвращение и по мере сил бороться, то со вторыми он готов был разговаривать. К тому же основой для диалога могло служить сохранение после 1849 года Сардинского королевства в качестве независимого конституционного государства и постепенное превращение Пьемонта в лидера национального движения. Савойский дом, который еще десяток лет назад в глазах прогрессивных итальянцев ассоциировался с абсолютизмом и дворянством, сейчас уже воспринимался в качестве современного цивилизованного столпа верховной власти, готового работать на благо общего дела. Савойская династия была единственным и по-настоящему истинным итальянским королевским родом. Кавур знал об этом. Он сам создавал ситуацию и делал все возможное, чтобы привлечь на свою сторону всех, кто готов был разделить его ценности. Теперь же, после Крымской войны и конгресса в Париже, пришло время реализовать весь потенциал.

В 1857 году в Турине официально появилось Итальянское национальное общество, которое возглавили Даниэле Манин (выходец из Венеции), Джорджо Паллавичино-Тривульцио (Ломбардия) и Джузеппе Ла Фарина (Сицилия). Организация ставила своей целью распространение в обществе идей объединения Италии под монархическими лозунгами вокруг Сардинского королевства.

Истоки Национального общества берут свое начало в 1856 году. Тогда Кавур, участвуя в работе мирного конгресса в Париже, несколько раз встречался с Манином, находившимся в изгнании во Франции после поражения революции в Венеции в 1849-м. Постепенно эти две сильные, харизматичные личности сблизились по своим политическим взглядам и прониклись уважением друг к другу. Манин приветствовал смелую позицию Кавура на конгрессе, которая вывела «итальянский вопрос» на повестку международной дипломатии. Он опубликовал несколько статей, где поддержал главу правительства Пьемонта. Кавур увидел в венецианце мощного оппонента Мадзини и лидера, за кем могут пойти многие другие политические деятели. По возвращении в Турин глава кабинета говорил всем, что увидел в Манине «честного и потенциально полезного человека, хотя и слишком стремящегося к народной революции»[318].

Уже в 1856 году Национальное общество насчитывало в своих рядах несколько сотен членов. Оно оказалось эффективным инструментом агитации на территории всего полуострова. Организация имела широкую сеть региональных отделений и собственное печатное издание. Общество в буквальном смысле стало мощным агентом влияния пьемонтского правительства во всех итальянских землях.

«В июле 1856 года, — пишет Смит, — Национальное общество заполучило ценного рекрута в лице Гарибальди. Вскоре после этого революционный солдат был вызван Кавуром на встречу, где почти наверняка обсуждалась идея будущей войны. В сентябре Ла Фарина встретился с премьер-министром, и, по его воспоминаниям, несколько лет спустя Кавур сказал, что он принимает идею национального объединения как долгосрочную цель. Но так как у него было мало информации о других регионах полуострова и так как ему вполне может понадобиться группа храбрых людей, которые могли бы агитировать, когда им велят сделать это, не ожидая какой-либо открытой поддержки Турина, то он хотел бы получить совет и практическую помощь общества. Ла Фарина тогда написал, что Кавур, хотя и не заслуживающий полного доверия, может стать полезным союзником и со временем может быть побужден к более смелым действиям»[319].

Мадзини осудил своих бывших товарищей и Национальное общество как организацию, поддерживавшую королевскую власть, которая не в состоянии дать настоящую свободу народу. А свобода может быть основана только на республиканском строе.

В сентябре 1857 года Манин, в последние годы сильно страдавший от болезней, скончался в Париже. Президентом организации сталПаллавичино, почетным вице-президентом — Гарибальди, а Ла Фарина — секретарем и ответственным за печатный орган Il Piccolo corriere d'Italia.

* * *

Участие Сардинского королевства в Крымской войне и в мирных переговорах в Париже повлекло за собой втягивание Кавура в серию международных проблем, в которые он предпочел бы не ввязываться. Дело в том, что послевоенные позиции союзников — Англии и Франции — стали расходиться по многим направлениям. Британцы продолжали делать ставку на Австрию, а французы склонялись к восстановлению отношений с Россией как возможному противовесу Вене, Берлину и Лондону в будущем. Это непосредственным образом сказалось на обсуждении будущего дунайских княжеств (Молдавии и Валахии).

Специальная комиссия, созданная решениями мирного конгресса в Париже, должна была выработать согласованную позицию по Молдавии и Валахии. Обсуждения затянулись, поскольку страны не могли найти общего решения. Княжества находились под опекой Османской империи, но имели полную внутреннюю автономию и управлялись особыми органами — временными государственными советами. Со времен войны на территории княжеств находились австрийские войска, которые не желали покидать эти территории. Вена стремилась закрепить их за собой, поэтому Австрия и Турция, ссылаясь на то, что жители княжеств не желают объединяться, выступали за их раздельное существование.

Наполеон III хотел заполучить зависимое государство на востоке Европы и строил планы по сотрудничеству с Россией. Он пожелал сделать из Молдавии и Валахии единое государство. В этом ему оказывала горячее содействие многочисленная румынская диаспора, осевшая во Франции.

Россия стремилась не растерять свое влияние в Дунайском регионе, ослабить Австрийскую и Османскую империи. Дружба с Наполеоном III выводила Петербург из внешнеполитической изоляции, и российская дипломатия поддержала французские предложения по княжествам.

Англия не хотела ослабления Турции и усиления российского влияния и поэтому выступила за независимость обоих княжеств.

В развернувшемся международном споре действующие лица неоднократно обращались к Пьемонту, который должен был определить свою позицию. Кавур оказался в трудной ситуации. Он стремился сохранить близкие отношения с Парижем и Лондоном, чтобы заручиться их поддержкой в борьбе против Австрии. Однако вскоре глава сардинского правительства убедился, что Англия считает своей союзницей Австрию и выступает на ее стороне. Франция была наиболее близким партнером, на кого можно сделать ставку в «итальянском вопросе». Хотя запутанная игра Наполеона III в разнообразные коалиции может смешать все карты, но император французов, по крайней мере, склонен к решительным шагам по изменению баланса сил на континенте. Этим и надо воспользоваться, поэтому желание правителя Тюильри создать королевство Румыния, раскинувшееся между Веной и Петербургом, выглядело многообещающим. С одной стороны, этот вопрос можно было перевести в русло торга, в ходе чего Австрия вместо Ломбардии (отходившей к Пьемонту) на западе получала бы оба княжества на востоке. С другой — с новым румынским государством, язык которого основан на латыни и ориентировавшимся на западные ценности, можно установить дружеские отношения. Если Румыния будет следовать в фарватере французской политики, то это послужит мощным оружием против Австрии. Кавур решил сыграть на стороне Парижа.

В марте 1857 года Австрия под давлением Франции и России вывела войска из Молдавии и Валахии. В том же году в княжествах прошли выборы в государственные советы, на которых неожиданно победили сторонники независимости княжеств. Через некоторое время румынские эмигранты и либеральная пресса подняли шум из-за грубых подтасовок избирательных списков, организованных турками при помощи австрийцев[320]. Это вызвало острую реакцию в Париже. Наполеон III заявил, что Турция не подчиняется решениям, принятым на мирном конгрессе 1856 года. В начале августа 1857 года Франция, Сардиния, Россия и Пруссия прервали дипломатические отношения с Османской империей[321].

Следующая проблема — границы. В конце 1856 года начался спор великих держав о границе между Российской империей и дунайскими княжествами в районе нижнего течения реки Дунай. Союзники, прежде всего Великобритания, Турция и присоединившаяся к ним Австрия, желали отодвинуть Россию от непосредственного соприкосновения с рекой. В ходе работы мирного конгресса Россия согласилась на свободное судоходство по Дунаю, а также передавала Молдавскому княжеству земли в ее устье и часть Южной Бессарабии. Однако демаркации границы не произошло. Этим и воспользовалась Россия.

Городок Болград, располагавшийся в Южной Бессарабии, должен был отойти княжеству. Но через несколько месяцев «выяснилось», что чуть южнее и ближе к Дунаю есть еще один маленький населенный пункт с аналогичным названием. Россия, естественно, потребовала оставить «северный» Болград на своей территории. Османская империя, Австрия и Великобритания воспротивились, указывая на явное нарушение мирного договора. Наполеон III вступился за российские интересы.

В очередной раз Кавур оказался перед необходимостью сделать выбор в международном споре. Под давлением Лондона он согласился, что «Франция и Россия были неправы. Тем не менее, исходя из того, что считалось принципиальным, он предпочел пойти на примирение и поддержать их позицию, но только для того, чтобы снова поменять точку зрения, когда Наполеон III изменил направление своей мысли и попросил Пьемонт голосовать вместе с Англией. Кавур смутился, но согласился разыграть эту „комедию“, хотя некоторые думали, что такое колебание отразилось на его суждениях и, возможно, на его смелости»[322].

* * *

Кавур не был догматиком в большой политике. Он действовал по обстоятельствам и сложившейся обстановке. Скорее всего, в реалиях Италии тех дней и не могло быть иного пути для больших общенациональных свершений. Кавур понимал, какие сложности стоят за процессом освобождения Апеннин от иноземцев и создания единого государства. Часто к таким целям приходят через промежуточные достижения, и, вероятно, самое главное дело — создание единого государства — отодвигается на далекую перспективу.

Глава правительства Пьемонта был реалистом и считал, что формирование общего итальянского государства будет осуществлено в будущем уже его последователями. Сейчас же необходимо укреплять и расширять Сардинское королевство как ведущий инструмент общенациональной итальянской политики.

Кавуру приходилось лавировать, поскольку Пьемонт, географически расположенный в Италии, постоянно находился в центре столкновений интересов великих держав. Главный дипломат королевства предполагал, что с участием этих государств возможны разные внешнеполитические комбинации. Вопрос заключался в том, какая из них могла бы принести наибольшую пользу Сардинскому королевству.

Кавур желал активного участия Великобритании в решении «итальянского вопроса», поэтому его так вдохновила позиция лорда Кларендона на конгрессе в Париже. Но Британия не хотела изменений баланса сил на континенте и упорно делала ставку на Австрию.

Франция пугала своим непостоянством. Исторически Париж участвовал в распределении сфер влияния в Италии, и продолжатель традиций Наполеон III не скрывал своих интересов на полуострове. Он мог помочь, но только для того, чтобы вытеснить австрийцев и занять их место. Еще одной задумкой «сфинкса Тюильри» была замена династии Бурбонов на династию Мюратов на неаполитанском королевском троне. Эта идея многим сторонникам перемен в Неаполе была по душе. На юге сохранилась память о короле Иоахиме Мюрате, женатом на Каролине, сестре великого Наполеона I. За несколько лет правления он вдохнул в южан французский дух свободы и независимости. Многие почувствовали себя не просто неаполитанцами, но и итальянцами.

Теперь же Наполеон III считал хорошей затеей произвести переворот в Неаполе и посадить на трон сына короля Мюрата — Люсьена. Это должно было символизировать преемственность политики Парижа в отношении Италии. Неаполитанское королевство под управлением Мюрата стало бы верным союзником Франции и в целом благоприятно влияло бы на ход дел на полуострове.

Кавур рассматривал разные планы по отношению к своим южным соседям: уход австрийцев из государств Центральной Италии, внутренние волнения и поглощение их Пьемонтом, патриотический взрыв и общая война против Австрии, обмен территорий (Ломбардия — дунайские княжества) и др.

Однако юг Апеннин сильно отличался от севера и центра. Если в герцогствах и Папской области влияние Турина было сильным, то в Королевстве обеих Сицилий оно было значительно слабее. Оторвать Неаполь от «итальянской» политики Сардинии было легко, и это создавало барьер для дальнейшей экспансии Пьемонта. Планы Наполеона III по преобразованиям в Центральной и Южной Италии вносили дополнительный тревожный фактор в и без того непростой «итальянский вопрос».

Кавура это тревожило. В 1856 году в Париже он встретился с Люсьеном Мюратом, и ему не особо понравилась представленная французская идея. Ее можно было принимать в расчет только как первый шаг к активному подключению Франции в итальянские дела на стороне Пьемонта. С другой стороны, поползновения Наполеона III можно было использовать как аргумент в разговоре с Лондоном, который вынужден был что-то предпринять, не желая усиления Парижа на Апеннинах. В этом случае британцы могли бы отойти от проавстрийской позиции и вмешаться в ход дела, создавая конкуренцию среди великих держав.

Как бы то ни было, международное давление на Фердинанда II и прекращение дипломатических отношений Франции и Англии с Королевством обеих Сицилий было хорошей новостью, но мотивировался этот поступок каждым государством исходя из своих расчетов.

Осуждение режима Фердинанда II на конгрессе в Париже, международные санкции и планы по восстановлению династии Мюратов на неаполитанском троне дали надежду всем, кто желал перемен на юге. При этом активизировались радикалы и республиканцы, не желавшие допустить роста влияния иностранцев и укрепления монархического правления. Мадзини вкратце выразил это следующими словами: «Кто встанет на сторону Мюрата, тот предаст Италию»[323]. Большая колония эмигрантов с юга Италии, разбросанная по западноевропейским странам, желала действий. Мадзини и его сторонники полагали, что в Королевстве обеих Сицилий народ жаждет освободиться из-под королевской власти. Нужен только толчок — и произойдет народный взрыв.

В ноябре 1856 года на Сицилии попытался поднять восстание барон Франческо Бентивенья. Не получив широкой поддержки местных жителей и преданный одним из соратников, барон был схвачен полицией и в декабре казнен.

8 декабря 1856 года в ходе военного смотра солдат Аджесилао Милано совершил покушение на короля Фердинанда II. Однако король отделался легкой царапиной и испугом. 13 декабря Милано был расстрелян.

17 декабря 1856 года был взорван пороховой погреб недалеко от Королевского дворца в Неаполе, а 4 января 1857-го взрыв полностью уничтожил паровой фрегат Carlo III и унес жизни более пятидесяти человек. Королевством овладело чувство страха. Власти ответили репрессиями и ужесточили пограничный контроль как на сухопутной, так и на водной границе.

В этот момент Мадзини понял, что настало время для выступления. После рассмотрения разных вариантов было решено, что группа революционеров с корабля, следовавшего из Генуи в Тунис, высадится на неаполитанском побережье, поднимет население и начнет наступление на Неаполь. После падения королевского режима народная революционная армия двинется на север с целью освободить остальные итальянские государства и дойдет да границ Австрии. Руководить десантной операцией вызвался выходец из Неаполя, герцог Карло Пизакане, который в 1849 году возглавлял военный комитет Римской республики.

25 июня 1857 года группа заговорщиков из двадцати четырех человек отплыла на пароходе Cagliari из Генуи. 26 июня революционеры, предварительно захватив судно, высадились на острове Понца и заняли местную тюрьму, освободив из нее триста двадцать три узника. Некоторые из них влились в отряд Пизакане. Через несколько часов повстанцы высадились недалеко от городка Сапри и заночевали там. Следующими пунктами стали Казальнуово и Падула. По ходу движения отряд разорял дома знати и освобождал заключенных.

Тем временем власти объявили, что Пизакане и его люди — это сборище уголовников и бандитов, желавших нажиться за счет разбоя. Действительно, в течение нескольких дней произошел ряд эксцессов между людьми Пизакане и местными жителями. Широкой народной поддержки революционеры так и не дождались, и 1 июля жандармы и армейские подразделения разгромили отряд повстанцев. Пятьдесят три человека погибли и около ста пятидесяти сдались в плен. Пизакане и некоторые его товарищи смогли сбежать в Санзу, где их настигли жандармы при помощи местных жителей. Обстоятельства гибели Пизакане остаются невыясненными до настоящего времени, но большинство исследователей полагают, что он предпочел самоубийство[324]. В январе 1858 года состоялся суд над выжившими членами отряда. Суд приговорил их к смертной казни, но король помиловал революционеров, заменив смертный приговор пожизненным заключением.

Официальный Турин негодовал. Кавур призывал расправляться с теми, кто помогает Мадзини в реализации его сугубо насильственной идеи сменить государственный строй под революционными лозунгами. Он полагал, что здравомыслящие люди увидят разницу между радикалами и Пьемонтом, который защищает интересы итальянцев, но цивилизованным способом. Глава правительства считал, что своими действиями Мадзини и его сторонники только способствуют Австрии и другим врагам итальянского дела. Даже называл его «величайшим врагом Италии»[325].

Кавур неоднократно обращался к англичанам с жалобами, что они позволяют Мадзини уже много лет скрываться на Британских островах и плести бесконечные заговоры. Теперь, считал Кавур, все должны увидеть, что только конституционное Сардинское королевство является поборником порядка и стабильности на всем Апеннинском полуострове.

Но это была только одна сторона дела. Другая заключалась в том, что Мадзини в июне 1857 года тайно прибыл в свой родной город. Здесь он координировал ход подготовки операции отряда Пизакане и надеялся при благоприятном развитии ситуации на юге начать восстание в Генуе. Кавур хорошо был информирован о нахождении главного итальянского революционера в Пьемонте. Вполне вероятно, что план высадки в Неаполитанском королевстве также был известен главе правительства. Поэтому Кавур опять сыграл в свою фирменную игру — полезно все, что идет на пользу дела Сардинии, и вредно, что может вый ти из-под контроля и отрицательно сказаться на политике и имидже Пьемонта.

«Полезная» операция Пизакане закончилась провалом, а вот «вредная» попытка поднять Геную должна быть задушена в зародыше, что на практике и произошло. 29 июня войска подавили выступление мадзинистов и после короткой перестрелки в форте Диаманте взяли всех в плен[326]. Опытный конспиратор Мадзини скрылся и через некоторое время появился в Англии.

Через пару месяцев после этих событий Мадзини написал следующее: «Пьемонтская монархия, даже если бы она хотела, не могла взять на себя инициативу. Установленное правительство в союзе с правительствами других стран, в которых доминируют монархические традиции, не может спонтанно и открыто одобрять восстания. Восстания могут исходить только от народа»[327].

Кавур тоже извлек необходимый урок, ужесточив борьбу с радикалами и революционерами. Они больше не должны появляться на территории Сардинского королевства, а их роль в Италии должна быть значительно снижена и полностью подчинена интересам Пьемонта.

Действия итальянских революционеров волновали не только главу сардинского правительства, но и Наполеона III. Итальянские эмигранты во Франции зачастую становились ядром заговоров и потенциальных волнений, которые старательно уже много лет истреблял глава Второй империи. Победа над «красными» президента республики, а потом и императора французов, не могла быть полной, если итальянцы продолжали раздувать тлевшие революционные угли.

Кавур разделял эту точку зрения и готов был оказать любую помощь правителю соседней страны. Правда, эта помощь была не безвозмездной, поскольку теперь он полагал, что только Франция может в содружестве с Пьемонтом выступить против Австрии.

В июле 1857 года Кавур узнал от своего друга детства графа де Салмура, который отдыхал на французском курорте Пломбьер, что там же на водах поправлял свое здоровье Наполеон III. В ходе нескольких приватных доверительных разговоров с графом император сказал, что для укрепления своей династии и позиций Франции в Европе он не отказался бы от победоносной войны и ради этого Франция и Пьемонт могли бы заключить союз против Австрии. Однако для такого сотрудничества еще не пришло время и не сложились условия. Более радостного известия Кавур не мог и представить. В ответном письме он поздравил графа де Салмура и, не скрывая нахлынувших чувств, написал: «Император — наш лучший друг, единственный человек во Франции, который поддерживает Италию. Единственный правитель во всей Европе, искренне заинтересованный в возвышении Пьемонта. Сражаясь вместе с ним, мы достигнем своей цели»[328].

В течение многих лет Камилло ди Кавур не знал, каким образом переломить давно сложившийся баланс сил в Европе, чтобы начать распутывать узлы «итальянского вопроса». Теперь первый дипломат Сардинского королевства наконец-таки нашел ту силу, которая должна была помочь Пьемонту выполнить свою историческую миссию.

Глава 11. Союз с Францией

«Безумные! Безумные в своей вере, говорящие нам, что их стремления более революционны, чем патриотичны, и что они любят революцию больше, чем Италию».

Кавур, 1858

Попытка радикалов поднять революцию и смести монархические режимы с целью объединить Апеннинский полуостров провалилась. Существовавший порядок во всех итальянских государствах сохранился. Репрессии многократно усилились. Папа Пий IX предал анафеме всех, кто покушался на власть.

Однако драматические перипетии лета 1857 года не прошли даром. Великие державы — Великобритания, Франция и Австрия — оказались в гуще событий, что только подчеркивало то обстоятельство, что «итальянский вопрос» занял главенствующее место в международной повестке.

Великобритания была непосредственным участником итальянского дела. Подданные Ее Величества содействовали в захвате парохода Cagliari, высадке отряда Пизакане на неаполитанском побережье и попытке Мадзини поднять восстание в Генуе. Английская дипломатия приложила много сил, чтобы спасти и вызволить своих сограждан. Правительства Королевства обеих Сицилий и Пьемонта пошли навстречу англичанам и не казнили британских революционеров.

Франция усилила меры безопасности на границе с Сардинией и на собственной территории. Недовольство в стране вызвали несколько попыток покушений на Наполеона III, участниками которых были итальянцы[329]. Общество, одобрившее несколько лет назад государственный переворот Луи Наполеона и согласившееся с объявлением империи, было настроено враждебно по отношению к идеям революции и стремилось к порядку и стабильности. Однако режиму Второй империи требовались дальнейшая консолидация и укрепление власти императора. Поскольку Италия стала очагом революций и нестабильности, французы были готовы на самые решительные шаги.

Австрия предчувствовала приближение грозы на своих южных границах и в итальянских владениях. В любую минуту Вена была готова направить войска для подавления революционных и националистических выступлений. Первейшей задачей австрийской дипломатии стала изоляция Пьемонта и укрепление законной власти итальянских государств.

* * *

Вторая половина 1857 года стала временем очередных испытаний для главы правительства Сардинского королевства. В октябре был издан королевский указ о роспуске субальпийского парламента и назначении новых выборов в следующем месяце (15 ноября). Кавур полагал, что за оставшееся время законодательные палаты не смогут рассмотреть необходимые документы для продолжения проведения масштабных экономических реформ. Кроме того, депутаты могут оказаться в условиях особых обстоятельств жизни страны, которые появятся в момент начала войны с Австрией. Глава кабинета полагал, что война уже не за горами.

Избирательная кампания проходила чрезвычайно бурно. «Красные», потерпев поражение летом, затаили злобу и пытались выместить ее на действующей власти. Они бросились обвинять Кавура и его министров в отступлении от конституционного строя в угоду реакционерам и церковникам. «Черная» партия, консолидировавшаяся с церковью, утверждала, что правительство не способно управлять страной, государство погрузилось в пучину революций и восстаний, в которых попирается королевское достоинство, собственность, церковь, традиции и вообще все, что дорого истинным пьемонтцам. Епископы Туринской епархии призвали верующих поддержать только тех кандидатов, которые были «преданы католической церкви, услужливы и послушны ее главе»[330].

Экономика стала излюбленной темой для всех. Неподъемные налоги, дефицит бюджета, перекосы во внешней торговле, бедность населения ставились в упрек власти вне зависимости от принадлежности критикующих к флангам сардинского политического поля.

Результаты выборов показали, что общественные симпатии значительно сместились в правую сторону. В нижней палате оказалось шестьдесят пять депутатов, придерживавшихся правых убеждений, и представителей церкви. Показательно, что граф Маргерита набрал значительно больше голосов, чем Кавур, и был избран от четырех округов. Но даже он был вполне умеренным политиком по сравнению с такими яростными папистами, как Джакомо Марготти и Пьетро Скавини, которые, по словам Кавура, «считали инквизицию одним из самых благотворных институтов»[331].

Выборы показали внутреннюю политическую разобщенность королевства. Если центральная часть Пьемонта была за центристов и либералов, то Савойя, Лигурия и остров Сардиния полностью поддержали правых и ставленников церкви. Удивительным оказалось то, что из семи депутатов Генуи и региона шесть входили в партию «черных». В некоторых округах потребовался второй тур голосования, в ходе которого умеренные либералы приложили максимум усилий и смогли получить поддержку избирателей, что в конечном итоге позволило сторонникам Кавура получить небольшое преимущество. «Отнюдь не разочарование, — написал Кавур по итогам выборов Бонкомпаньи. — Похоже, что я вернулся к началу моей публичной карьеры, когда каждое утро дрался в газетах и каждый день в парламенте»[332].

Не успели отгреметь предвыборные баталии, как глава правительства был вынужден отступать. Очередной кризис в отношениях между Виктором Эммануилом II и Кавуром потряс верховную власть. Причиной этому послужила отнюдь не политика. Король решил жениться на своей давней любовнице Розе Верчеллане, известной как Розина.

Розина родилась в Ницце в 1833 году в семье бывшего капрала наполеоновской армии Джованни Верчелланы, который после падения Первой империи стал офицером сардинской королевской гвардии и командовал гарнизоном в королевском охотничьем поместье Раккониджи. Там в 1847 году Розина познакомилась с наследным принцем Виктором Эммануилом. Она стала его любовницей и позже родила от него двоих детей. Это обстоятельство вызвало скандал в Савойском доме, когда принц стал королем. Однако монарх продолжил свою связь с Розиной. В 1855-м Виктор Эммануил II стал вдовцом. Несколько раз он порывался жениться на своей возлюбленной, но этот брак мог быть только морганатическим: супруга не становилась королевой, а их дети не могли претендовать на престол[333].

Кавур был в числе ярых противников такого брака, поскольку считал, что Виктор Эммануил II должен жениться на особе королевского рода из великой державы, тем самым политически способствуя делу возвышения Пьемонта и объединения Италии.

Король возмутился позицией Кавура и обвинил своего первого министра и остальных членов кабинета во вмешательстве в его личную жизнь. Возможно, что Кавур хотел подкрепить свои слова доказательствами измены Розины, но это только усилило гнев монарха. Он потребовал от министров уйти в отставку. В сложившейся в тот момент политической обстановке свой пост покинул министр внутренних дел Раттацци, который также был против брака Виктора Эммануила II с Розиной и, может быть, действительно искал компрометировавшие материалы на любовницу короля.

Портрет Розы Верчелланы (Розины). Неизвестный художник, около 1870 года

Однако кризис власти пришелся на неподходящее время. Чтобы не расшатывать ситуацию и дальше, было объявлено, что Раттацци не уследил за политическими процессами в регионах и за ходом выборов. В вину министру была поставлена непростая ситуация в Савойе, на родине королевской династии. Савойя оказалась одной из наиболее консервативных провинций королевства и проявила волю стать частью Франции. Получалось, что Раттацци просмотрел эти сепаратистские тенденции и не принял мер.

Исход противостояния с королем стал мощным ударом по позициям Кавура. Он потерял верного и талантливого союзника, который много делал для реформирования страны. Глава правительства тяжело пережил этот момент и не лукавил, когда сказал, что бессонная ночь после ухода министра внутренних дел стала самой беспокойной, какую он когда-либо проводил, и отняла больше сил, чем шесть месяцев парламентской борьбы.

13 января 1858 года Раттацци официально покинул свой пост[334]. Через день портфель министра перешел к Кавуру. Получилось, что глава правительства одновременно стал отвечать за внутренние дела и внешнюю политику.

Однако между этими двумя датами произошло событие, которое оглушительным эхом прокатилось по Европе и кардинально повернуло весь ход истории Пьемонта и Италии в целом.

* * *

14 января 1858 года в Париже произошло покушение на Наполеона III и императрицу Евгению. В тот вечер императорская чета в карете направлялась в оперу, когда у входа в здание на улице Ле Пелетье прогремело три мощных взрыва. Это было одно из самых масштабных и кровавых покушений XIX века. В результате погибло восемь человек и сто пятьдесят шесть было ранено. Чудесным образом император и императрица остались невредимы, хотя карета оказалась просто изрешечена осколками и металлической начинкой взрывных устройств.

Через несколько часов все террористы были арестованы. Они оказались итальянцами — Феличе Орсини, Джузеппе Пьери, Антонио Гомес и Карло ди Рудио. В ходе следствия выяснилось, что основную роль играли 38-летний Орсини и 49-летний Пьери.

Орсини был родом из области Романья (Папское государство) и рано увлекся революционной деятельностью, стал убежденным сторонником Мадзини и примкнул к движению «Молодая Италия». Впервые был арестован в 1844 году в связи с подготовкой революционных выступлений. Приговорен к пожизненному заключению, однако папа Пий IX распорядился освободить его. Принял участие в революции 1848–1849 годов. Вошел в состав революционного римского правительства Мадзини. После падения республики в Риме был арестован австрийцами и содержался в крепости Мантуи, откуда бежал в 1854-м и укрылся на Британских островах. В Англии продолжал заниматься революционной деятельностью и написал книгу о заключении в австрийской тюрьме.

Покушение Ф. Орсини на Наполеона III перед оперным театром 14 января 1858 года. Художник В. Романо, 1862

Горячий и деятельный характер Орсини не позволял сидеть сложа руки, в безопасности, и он начал готовить покушение на Наполеона III. По его мнению, именно император был ответственен за раздробленность и зависимое положение итальянских государств. Убийство Наполеона III, по мнению Орсини, должно было стать сигналом для взрыва на Апеннинах и освобождения Италии.

Джузеппе (Джованни) Пьери был выходцем из Лукки (Герцогство Лукка). После обвинения в краже покинул Италию и перебрался во Францию. Здесь поступил на службу в Иностранный легион. После поселился в Париже и завел семью. Увлекся революционными идеями Мадзини и поддерживал контакт с «Молодой Италией». Играл заметную роль в «Союзе итальянских рабочих», организованном во французской столице итальянскими эмигрантами. В 1848 году принял участие во Французской революции, а в 1849-м — в войне за независимость Италии. Вернулся во Францию. Несколько раз обвинялся в мошенничестве и вымогательстве. Преследовался полицией. После переворота 2 декабря 1852 года покинул Францию и поселился в Англии. В Лондоне познакомился с Орсини.

Террористическая группа сложилась в Англии. Вся подготовка проходила там же, и в конце ноября 1857 года все ее члены по подложным документам направились в Брюссель. В начале января 1858-го Орсини и его сотоварищи перебрались из Бельгии в Париж.

Это было не первое покушение на главу французского государства. Большинство из них было связано с иностранными лицами. В тот момент паники и страха люди почувствовали, как много в стране зависит от жизни одного человека, олицетворявшего власть и стабильность.

Во Франции поднялась буря возмущения. Престиж Наполеона III, который еще недавно многими ставился под сомнение, взлетел до небес. В газетах целыми полосами печатались письма от граждан, организаций, армейских подразделений, от жителей провинций в поддержку императорской семьи, содержавшие требования найти и наказать преступников. Усилился полицейский режим. 27 января 1858 года страна была разделена на пять военных округов, каждый из которых находился под контролем маршала Франции. Через месяц вступили в силу законы об общественной безопасности, получившие название законов против «подозрительных»: были значительно ужесточены наказания за нарушения общественного порядка, антиправительственную агитацию, изготовление и хранение взрывчатых веществ и оружия[335].

На раскрытие преступления были брошены лучшие силы. Расследование стремительно продвигалось. Все участники покушения не скрывали своих мотивов и давали признательные показания. Через месяц, 25 февраля 1858 года, в Париже начался судебный процесс. В первый же день суда адвокат обвиняемых Жюль Фавр с разрешения Наполеона III зачитал письмо Орсини, отправленное главе государства двумя неделями ранее.

В этом послании итальянец не просил прощения, а объяснял свой поступок исключительно стремлением исполнить долг перед Италией. Орсини просил императора прийти на помощь жителям Апеннин и не позволить Германии поддержать Австрию в предстоящей борьбе. «Пока Италия не будет свободной, — подчеркивал обвиняемый, — спокойствие Европы и Вашего Величества будут весьма призрачными… Пусть император освободит мою родину, и благословения двадцати пяти миллионов ее граждан будут следовать за ним и за его потомством»[336].

Послание произвело сильнейшее впечатление на публику, заполнившую зал. Газеты поменяли тон с обвинительного на оправдательный. Более того, письмо Орсини было опубликовано в официальном издании Le Moniteur и вскоре разошлось в иностранной прессе. Встревоженный австрийский посол Хюбнер высказал протест французским властям по факту официального обнародования письма Орсини как недружественного акта против Австрийской империи[337].

Однако публичное обнародование фактов из жизни Орсини, его стойкость и убежденность, подкрепленные откровенными письмами, сделали свое дело: общественное мнение во Франции прониклось чувством сострадания к разделенной Италии и ее патриотам. Дело дошло до того, что Наполеон III и императрица Евгения посчитали возможным не выносить смертный приговор террористам, а император высказал пожелание лично посетить Орсини. И только под мощным давлением членов правительства императорская чета отказалась от своих планов.

По решению суда Орсини и Пьери были отправлены на гильотину. Приговор был приведен в исполнение 13 марта 1858 года, их последними словами на эшафоте были «Да здравствует Италия!» и «Да здравствует Франция!»[338]. А Гомес и Рудио получили пожизненный тюремный срок.

Но это были первые отголоски взрывов на улице Ле Пелетье. В международных делах маховик событий только начинал раскручиваться. Во Франции развернулась мощная антибританская кампания, поскольку нити заговора тянулись на острова и там же скрывались основные вдохновители борьбы против режима Второй империи. Все это совпало с общим охлаждением отношений между двумя государствами. В Великобритании были сильны антифранцузские настроения. Англичане наблюдали за мощным экономическим развитием Франции, активизацией ее внешней политики, укреплением армии и военно-морского флота. Амбиции Наполеона III, направленные на перекройку континента, вызывали тревогу. В этот момент Британскую империю сотрясало восстание сипаев в индийских колониях, потребовавшее напряжения всех сил. Внимание англичан переключилось с европейского континента на заморские территории.

Французы потребовали объяснений и незамедлительной помощи в расследовании преступления. Внешнее давление на Англию вылилось в острую внутриполитическую борьбу, итогом которой стала отставка кабинета Палмерстона 19 февраля 1858 года и приход к власти нового правительства во главе с Эдуардом Смит-Стэнли, графом Дерби.

В результате британское правительство оказало активное содействие французам в следственных мероприятиях. Кроме того, оно обещало ограничить деятельность лиц, подозреваемых в террористической деятельности.

Министерство иностранных дел Франции потребовало от Бельгии, Сардинии и Швейцарии принять действенные меры против эмигрантов и лиц, ведших антифранцузскую пропаганду и замышлявших террористические акты. В Бельгии правительство тотчас же закрыло несколько социалистических газет и арестовало подозрительных лиц. Федеральные власти Швейцарии уведомили кантоны, что примут закон, в соответствии с которым будут ужесточены меры против тех из них, кто укрывает эмигрантов.

С Пьемонтом было куда сложнее. Первые скудные сообщения о покушении 14 января 1858 года появились в Турине на следующий день. Кавур молился, чтобы террористами оказались не итальянцы. Худшие опасения сбылись, когда телеграф принес имена участников заговора. Глава правительства слышал об Орсини. Год назад ему доставили письмо, в котором тот предлагал свои «услуги Пьемонту или любому итальянскому правительству, кроме папского, которое намеревалось бороться за национальную независимость страны»[339]. Тогда Кавур осмотрительно не ответил адресанту.

Через несколько дней французский посол Тур д'Овернь зачитал Кавуру ноту Валевского, в которой Франция обвиняла Пьемонт в укрывательстве революционеров и террористов и нежелании вести с ними решительную борьбу. В Париже Вильямарина выслушал аналогичные упреки от французского министра иностранных дел.

Тем временем папский нунций поздравил императора и сказал, что заговор был «следствием революционной агитации, разжигаемой графом Кавуром»[340]. Австрийский посол предложил главе французского государства объединить усилия, чтобы принудить Пьемонт отказаться от махинаций изгнанников и крайних высказываний газет.

Личному посланнику короля Сардинии, генералу Энрико Мороццо Делла Рокка, Наполеон III гневно выговорил, что Пьемонт не желает либо бессилен расправиться с врагами общества, которым Сардиния предоставила убежище, а также просил напомнить своему государю, что в 1855 году Франция и Англия были союзниками Пьемонта. Теперь Англия обратилась к Австрии, и в случае возникновения затруднений британцы точно не помогут итальянцам. Если они хотят дружбы с ним, то должны делать то, что ему выгодно.

Французский высокомерный напор был встречен в штыки Виктором Эммануилом II и Кавуром. В ответственные моменты истории король никогда не отступал под грубым давлением, и это было величайшим благом для Пьемонта. Ультиматум Парижа просто вывел монарха из себя. В ответном послании было сказано, что Пьемонт является союзником Франции, но не будет терпеть оскорбления и король всегда шел по пути чести и держит ответ только перед Богом и своим народом. Уже более восьми с половиной столетий Савойская династия высоко держит голову, и ничто не заставит ее склонить, но, несмотря на все, желает оставаться другом императора французов.

12 февраля 1858 года Делла Рокка был снова на аудиенции у императора и довел до его сведения слова короля. Выслушав генерала, Наполеон III неожиданно похвалил Виктора Эммануила II за храбрость и заявил, что ему нравится ответ. С этого момента отношения с Наполеоном III изменились. Делла Рокка оставался в Париже до 20 февраля. За это время он передал императору еще несколько писем от Виктора Эммануила II и Кавура. С каждым разом тон разговора Наполеона III становился все более благожелательным. Более того, в ходе одной из последних встреч император попросил генерала конфиденциально передать королю, что если Пьемонт окажется в состоянии войны с Австрией, то он лично возглавит французскую армию, которая придет на помощь своему верному субальпийскому союзнику. «Скажи также господину де Кавуру, — добавил он, — чтобы связался со мной напрямую, и мы обязательно придем к пониманию»[341].

Как часто бывало во времена Второй империи, по многим важным вопросам внешней политики глава государства вел собственную дипломатию, не ставя в известность своих министров. Это производило впечатление неожиданных ходов Франции, которые разворачивали ситуацию буквально в считаные дни в противоположную сторону. Как ни парадоксально, но этот «фокус» приводил к успехам. Император даже заработал репутацию «волшебника», неожиданно вытаскивавшего из рукава козырную карту в самую ответственную минуту. Нечто похожее происходило и сейчас.

В тот момент, когда в Париже Наполеон III вел дружеские беседы с личным посланником сардинского короля, министр иностранных дел Франции Валевский продолжал упорно выдвигать ультиматумы правительству Пьемонта. Франция требовала ужесточить закон о печати, закрыть несколько газет (например, издание Italia del Popolo, проповедовавшее идеи Мадзини) и лишить политических иммигрантов возможности высказываться на страницах сардинских изданий. Кроме того, Париж хотел, чтобы пьемонтцы усилили преследование тех, кто участвует в заговорах против иностранных монархов.

Кавур всегда придерживался мнения, что Пьемонт может стабильно развиваться только в условиях конституционного строя, соблюдения законов и приоритета национальных интересов над остальными. Любые шаги в сторону приведут к разрушению возводимого здания государства с падением престижа власти и торжеством крайних политических течений. Поэтому Пьемонт не должен был уступить внешнему давлению и поступиться своей честью.

Глава правительства вступил в ожесточенную полемику с Валевским. В своих ответах он доказывал, что Турин делает все возможное, но в рамках законодательства. Конституционному строю Пьемонта будет нанесен сильнейший удар, если начать полицейские преследования, выходящие за рамки закона. Франция утверждает, подчеркивал Кавур, что в Сардинии допускается присутствие революционеров и была попытка восстания в Генуе. Но при этом только в одном Париже радикалов больше, чем в Пьемонте. В прошлом году в Марселе также была предпринята попытка восстания, хотя за несколько месяцев до того французская полиция получила сообщение о готовившемся выступлении.

При этом Кавур понимал, что не имеет права потерять дружбу с Францией в тот момент, когда император намекал о долгожданном прорыве в вопросе формирования альянса против Австрии. Он решил показать французам, что Пьемонт готов делать реальные шаги навстречу их пожеланиям.

Вскоре для этого представился удобный случай. В конце января 1858 года в радикальной газете Ragione появились две статьи бывшего священника Аузония Франки (настоящее имя — Христофоро Бонавино), в которых оправдывались поступки Орсини. Эти публикации вызвали недовольство властей и части общества. Дело дошло до суда, но Франки был оправдан[342].

Правительство возмутилось пропагандой радикальных идей. Не тратя времени, Кавур внес в парламент законопроект, ужесточавший требования к изданиям, подстрекавшим к политическим заговорам. Через несколько дней на рассмотрение депутатов также были внесены предложения по введению в стране института суда присяжных (за основу была принята система суда присяжных, действовавшая в Англии), а также законопроекты, ужесточавшие требования к выявлению и привлечению к ответственности потенциальных заговорщиков и террористов.

При этом глава кабинета министров втайне надеялся внести такие изменения в закон о печати и сформировать такой режим прессы, которые удовлетворили бы Францию, но не изменили критическую тональность сардинских газет по отношению к деспотичным итальянским государствам.

Следующим шагом стали мероприятия властей по аресту и высылке из страны политически неблагонадежных элементов. Не ограничиваясь территорией Пьемонта, агенты полиции направились на американский континент, где находились многочисленные колонии итальянских эмигрантов.

Кавур предпринял решительные попытки, чтобы развернуть внешнеполитическую ситуацию в сторону Турина. Он начал мощную кампанию критики по отношению к правительству Папского государства. Глава сардинского кабинета министров обратил внимание Валевского на то, что основная часть террористов и революционеров, обосновавшихся во Франции и в других странах, являлись выходцами из Папской области. Деспотичный местный режим создавал максимум условий для недовольства и бунта населения, и от этого страдала вся Европа.

В подтверждение своих слов Кавур направил государственному секретарю Святого престола Джакомо Антонелли ноту, в которой обвинил папские власти в целенаправленной высылке неугодных людей в Пьемонт. Так, папская полиция сопровождала революционеров до границы с Пьемонтом и там отбирала у них местные паспорта. Практиковалась высылка целыми семьями без всяких средств к существованию на территорию Сардинского королевства. Рим надеялся, что этими шагами приумножает экономические проблемы для сардинцев и расшатывает внутриполитическую ситуацию. Кавур пригрозил остановить миграцию граждан, подталкиваемую Святым престолом.

В конце февраля 1858 года в Турин были доставлены копии двух предсмертных писем Орсини Наполеону III и конфиденциальное пожелание императора опубликовать эти документы в Пьемонте. Кавур согласился пойти навстречу Наполеону III, но поручил Вильямарине довести до сведения Валевского, что указанный шаг не найдет понимания в Вене. Публикация писем террориста в итальянской прессе будет означать, что Франция поддерживает Пьемонт в данном вопросе.

В конце марта 1858 года в официальной Gazzetta Piemontese были обнародованы письма Орсини. Публикацию предваряла краткая заметка, в которой говорилось, что документы получены из надежных источников, а Орсини в конце своей жизни признал благосклонность императора французов к Италии и осудил свое преступление, на какое его толкнула любовь к родине.

Кавур был прав. Правительство Австрийской империи отреагировало бурными протестами. В Париже Хюбнер в очередной раз довел до сведения министра иностранных дел Валевского недовольство правящих кругов Вены. Однако французский министр, который ранее не был замечен в особых симпатиях к Пьемонту, неожиданно весьма холодно воспринял австрийский протест.

* * *

Умело отбив французские наскоки, Кавур заработал очередную порцию популярности. Но теперь его ждала непростая схватка с собственными депутатами. Кабинет министров и лично Кавур оказались под мощным огнем критики народных избранников. Граф Маргерит гневно защищал свободу прессы и упрекал власть в подчинении иностранному монарху. Брофферио предрекал конец конституционному строю и бросал обвинения в чрезмерной услужливости интересам другого государства. Граф де Ревель говорил, что проголосует за внесенные законопроекты, но правительство показало свою неспособность справиться с проблемами. Граф Теренцио Мамиани делла Ровере, бывший выходец из Папского государства, призывал голосовать за правительственные документы, поскольку Наполеон III, несмотря на все его недостатки, сделал для Италии больше, чем любой другой монарх. Он напомнил депутатам, что Луи Наполеон еще в молодости участвовал в восстании в Папской области в 1831 году.

16 апреля 1858 года на трибуну поднялся Кавур. Он призвал депутатов обратить внимание на политику Пьемонта после катастрофы в Новаре. Государство, по его словам, стремилось создать такие условия жизни, которые позволяли сардинцам самим устойчиво развиваться и при этом защищать не только свои интересы, но и интересы других регионов Италии. Плоды этой политики видны всем. Мир обратил на нее внимание и признал правоту национальных идеалов и патриотических надежд итальянцев. Но Пьемонт не может удержаться без посторонней помощи. Страна не может слушать популистов, которые, не учтя горьких итогов 1848 года, призывают разорвать союзные отношения и настаивают, что Италия может сама себя спасти. Долг правительства состоит в том, чтобы найти лучшего союзника, а в лице Франции у нее такой союзник есть. «Если кто-нибудь возразит, что это приведет к тому, что конституционная монархия превратится в имперскую деспотию, — продолжал глава правительства, — то надо напомнить, что свободные швейцарцы искали помощи у Людовика XI, а свободные голландцы, находившиеся под давлением Филиппа II, вступили в союз с властной Елизаветой, а американские колонисты просили Людовика XVI, самого абсолютистского короля Европы, прийти им на помощь»[343].

В ответ на высказывание Брофферио, что помощь от Франции была бы нормальным делом для Сардинии, если бы соседняя страна была республикой, премьер-министр указал на исторический опыт, когда республики бывают одними из наиболее эгоистичных государств. «Разве это было не так, — воскликнул Кавур, — когда Французская республика, которая отказалась помочь Пьемонту в 1848 году, просто задушила себе подобную республику в Риме в 1849-м»[344]. Кавур отбрасывал всякую мысль, что революция может быть благоприятной для дела свободы в Европе и поможет объединению Италии. Революция, по мнению главы правительства, привела бы только к уничтожению всех остатков свободы на континенте и ввергла бы мир в Средневековье. В завершение своей речи Кавур заявил, что предстоящее голосование будет не просто обыденной работой законодателей, а демонстрацией степени доверия к правительству, которое делало все возможное для сохранения достоинства нации. Если депутаты не поддержат правительственные документы, то кабинет министров уйдет в отставку.

19 апреля 1858 года палата депутатов одобрила документы в первом чтении 128 голосами против 29, а через десять дней — 110 голосами «за» и 42 «против» окончательно во втором чтении. 4 июня Сенат утвердил их в качестве законов 50 голосами против 5.

Кавур одержал трудную победу в очередной схватке. Теперь ни у кого не могло быть и тени сомнения в том, кто является общенациональным лидером, который крепко держит штурвал государственного судна. Политические акценты между ветвями власти были расставлены в самый подходящий момент. Вскоре всем станет ясно, что кораблю под названием «Пьемонт» предстоит пройти мощнейший шторм, чтобы выйти на просторы более спокойных вод.

* * *

В конце мая 1858 года Турин посетил доктор Конно. Приезд неприметного французского гражданина в Пьемонт не должен был вызвать интереса, но только не в этом случае. Конно был не просто рядовым медиком, но и личным врачом Наполеона III. Более того, давним другом императора, выполнявшим его наиболее деликатные поручения. И этот визит был из числа таковых.

Кавур встретился с Конно. В ходе беседы француз сообщил, что в середине лета император будет на водах в курортном городке Пломбьер, который расположен недалеко от границы со Швейцарией и Баденом. Если Кавур сможет на несколько дней заехать туда, то Наполеон III будет рад его увидеть.

Кавур ожидал, что пожелание императора, высказанное в разговоре с генералом Делла Рокка в феврале, будет иметь продолжение. Судя по всему, Наполеон III решил, что настало время заняться «итальянским вопросом». А пожелание императора встретиться, переданное через Конно, только подтверждало тот факт, что Наполеон III придает большое значение конфиденциальности таких переговоров. О возможности тайной встречи с императором Кавур поставил в известность короля и военного министра Ламармору. Больше никто из членов правительства не был посвящен в эту тайну.

В конце июня 1858 года Кавур получил разрешение Виктора Эммануила II провести отпуск в Швейцарии. Напряженные месяцы работы сказались на его душевных и физических силах, и король пожелал своему первому министру восстановить здоровье.

«Если бы я поехал во Францию в это время, — писал 7 июля Кавур графине Сиркур, — когда дипломаты тщетно пытаются найти подходящее решение проблемы, которая у них априори является неразрешимой, то моя поездка вызвала бы всевозможные кривотолки… Я отправляюсь в Швейцарию, чтобы подышать свежим воздухом гор, вдали от мужчин, размышляющих только о политике. Полагаю остановиться на несколько дней в Пресанже, будучи уверенным, что никто не подумает, что я участвую в заговоре с моими хорошими друзьями де ла Рив против мира во всем мире»[345].

11 июля Кавур покинул Турин и отправился в столицу Савойи, Шамбери. По дороге он ознакомился с ходом строительства железнодорожного туннеля Мон-Сени. В Женеве Кавур получил письмо адъютанта Наполеона III генерала Луи де Бевиля, в котором говорилось, что император будет рад встретить пьемонтца в Пломбьере.

Несмотря на то что поездка Кавура носила частный характер, власти кантона Женева приветствовали главу правительства соседнего государства. Однако знаки внимания местных властей не радовали премьер-министра Сардинского королевства. Он не особо желал официальных мероприятий и быстренько удалился в Пресанж, где несколько дней наслаждался отдыхом в кругу семейства де ла Рив. При этом от взгляда непосвященных укрылся факт встречи Кавура с Вильямариной, который тоже оказался в Швейцарии.

Внешне Кавур создавал впечатление отпускника, беззаботно проводившего время, но внутреннее напряжение достигло своей наивысшей точки. «Драма подходит к концу, — написал в эти дни Кавур военному министру Ламарморе. — Молимся Небесам, чтобы они вдохновили меня и спасли от любой ошибки в этот переломный момент. Моя прирожденная нетерпеливость и легкая самонадеянность не могут освободить меня от большого беспокойства»[346].

Рано утром 18 июля Кавур тайно покинул Пресанж и отправился на север, в Базель, и дальше в Страсбург. Теперь глава Пьемонта превратился в неброского итальянца, глаза которого закрывали темные очки. По паспорту он значился как Джузеппе Бенсо. Вечером 20 июля Бенсо (Кавур) и его секретарь Вьело приехали в Пломбьер. Поскольку пребывание Наполеона III в курортном городке традиционно вызывало наплыв отдыхавших самого высокого ранга, то итальянцы с трудом смогли снять на ночлег скромную квартирку на окраине городка. Ночью Кавура разбудил генерал де Бевиль, недавно узнавший о прибытии сардинцев, и он предложил им переселиться в свой номер отеля. Пьемонтец отказался. На следующее утро Кавур перебрался поближе к Grand Hotel, где проживал Наполеон III. Его жилищем стали небольшие апартаменты в аптечном магазине.

Вскоре Кавур отправился в Grand Hotel. Здесь, в покоях императора, состоялась первая беседа двух высокопоставленных политиков, растянувшаяся на четыре часа. В начале разговора Наполеону III доставили срочную телеграмму из Парижа от Валевского с сообщением, что Кавур тайно пересек границу Франции в Страсбурге. Это сообщение вызвало улыбку на лице императора. Дипломатические условности сразу же были отброшены, и обе стороны перешли к обсуждению ситуации в Италии.

Общий смысл переговоров сводился к следующему. Франция готова заключить союз с Пьемонтом против Австрийской империи. По мере готовности обе страны вступят в войну с австрийцами и быстрыми победами вынудят последних покинуть Центральную и Северную Италию. В результате Ломбардия, Венеция, герцогства Модена, Парма и Лукка, а также папские владения Романья и Марке присоединятся к Сардинскому королевству. Сардиния преобразуется в Королевство Северная Италия. Великое герцогство Тоскана и папская провинция Умбрия объединятся под скипетром тосканского дома в Королевство Центральная Италия. Остальные территории Центральной Италии объединяются с Римом и остаются во владении папы Пия IX.

Королевство обеих Сицилий преобразовывается в Неаполитанское королевство и остается во владении Фердинанда II. Наполеон III не скрывал, что было бы желательно, если со временем у руля королевства станет его кузен Мюрат.

В качестве платы за помощь Пьемонту император потребовал присоединения к Франции Герцогства Савойя и графства Ниццы с прилегающими районами. По мнению Наполеона III, это справедливо, поскольку во времена Первой империи обе территории входили в состав Франции.

Кавур был не против передать Савойю, но запротестовал в отношении Ниццы. «Ницца, — с жаром возразил Кавур, когда император заговорил о ней, — это итальянская земля. Если мы откажемся от нее, то как насчет принципа национальности?»[347] На что Наполеон III ответил: «Это второстепенные вопросы, о которых надо будет позаботиться позже»[348].

Если послевоенное устройство Италии получило осязаемые очертания, то начало войны с Австрийской империей представляло огромную международную проблему. Франция хотела стать союзником Пьемонта и выступить против Австрии только в условиях оборонительной войны. Иначе ее действия будут трактоваться как захватнические и направленные на перекраивание карты Апеннин и Европы.

В этой связи необходимо было обеспечить либо поддержку великих держав (Великобритании, Пруссии и России), либо их нейтралитет. Проще всего было с Россией, которая, по мнению Наполеона III, не забыла предательство Вены и поэтому не будет на стороне Австрии.

Австрия ощущала поддержку Великобритании, которая хотела сохранить status quo в Италии. Однако в Англии укрылись многие итальянские революционеры и либералы, а также были сильны позиции тех, кто считал, что пора итальянцам дать возможность самим решать свою судьбу. Если Австрия первой начнет войну, то это только усилит позиции сторонников освобождения Италии.

Наиболее сложно предсказать поведение Пруссии. Австрия входила в состав Германского союза, правилами которого предусматривалось, что все его члены должны прийти на помощь любому немецкому государству в случае внешней угрозы. Иными словами, если Франция и Пьемонт первыми объявят войну Австрийской империи, то на помощь Вене придут Пруссия, Бавария, Саксония, Вюртемберг, Гессен, Франкфурт, Гамбург и др.

При неблагоприятных обстоятельствах Франция могла получить войну как на юге, в Северной Италии, так и на востоке, на Рейне. Этого нельзя было допустить никоим образом. Поэтому необходимо было вынудить Австрию первой объявить войну Пьемонту и выставить австрийцев нарушителями европейского покоя. При таких условиях члены Германского союза уже сами будут решать, помогать Австрии или нет.

В условиях, когда в Пруссии не забыли национальный подъем во времена революции 1848–1849 годов и все больше ощущалась потребность в реорганизации Германского союза на прусских условиях, Берлин может занять нейтральную позицию в случае агрессии Австрии за пределами Германского союза.

Наполеон III, обладавший богатым заговорщическим опытом, и премьер Сардинии обсудили несколько вариантов решения данной проблемы. Можно было бы потребовать вывода австрийских войск из папских владений Романья и Марке, на что последние ни за что бы не согласились. Однако эта идея была не очень хорошей, поскольку в Риме находились французские войска, а папа Пий IX не пошел бы против австрийцев.

Наполеон III предложил организовать петицию жителей регионов Масса и Каррара, принадлежавших Герцогству Модена, к Виктору Эммануилу II с просьбой принять их под защиту Савойского дома. Король откажется, но предупредит власти герцогства о необходимости проведения реформ. Герцог Модены, рассчитывая на поддержку Австрии, самоуверенно отвергнет предложения Виктора Эммануила II, и в ответ на это Пьемонт введет войска в Массу и Каррару. Австрийцы объявят войну Сардинскому королевству. Поскольку репрессивный режим Модены ненавидят все, то эта война станет популярной даже в Англии.

Оба государственных деятеля понимали, насколько трудной может быть предстоящая схватка с сорокамиллионной Австрийской империей. Союзная армия должна составить порядка трехсот тысяч бойцов. Две трети — это французы, остальные — пьемонтцы. Общий план войны включал в себя действия стотысячной армии против австрийцев в Ломбардо-Венецианском королевстве и Центральной Италии, а другой, двухсоттысячной армии — через Каринтию и Штирию в глубь австрийской территории. Первую армию возглавит Виктор Эммануил II, а вторую — Наполеон III. Франция окажет Пьемонту финансовую и материальную помощь.

Сделав перерыв на час, стороны продолжили переговоры в ходе вечерней поездки по окрестностям Пломбьера. Прежде чем отправиться в путь, император с проницательной улыбкой сказал своему спутнику: «Мне принесли телеграмму от Валевского. Вы знаете, что в ней? Новости о Вашем присутствии в Пломбьере. Моя полиция хорошо информирована!»[349]

По завершении основной части переговоров Наполеон III затронул тему брака между принцем Наполеоном (Плон-Плон) и дочерью Виктора Эммануила II, принцессой Марией Клотильдой. По мнению императора, это была отличная возможность укрепить отношения между царствующими династиями и в целом союз между Францией и Пьемонтом. Поэтому он придает большое значение этому браку.

Кавур уклонился от прямых ответов, но возразил в том плане, что принцесса гораздо младше принца (ей только пятнадцать лет!), и к тому же ходят разные слухи о принце[350]. Наполеон III уверил своего итальянского гостя, что принц Наполеон замечательный человек и распространяемые недоброжелателями слухи не соответствуют действительности. «Он лучше, чем его репутация! Конечно, он горяч, импульсивен, придирчив, любит противоречия и парадоксы. Мне часто приходилось жаловаться на него, но он добросердечен и по сути своей серьезен. Умение, с которым он руководил Выставкой 1855 года, как раз и свидетельствует об этой его черте. В то же время его верность друзьям и даже любовницам является доказательством его высоких качеств»[351], — вступился за родственника Наполеон III. Это было последнее, что хотел обсудить император. Расставаясь, Наполеон III протянул руку пьемонтцу и негромко произнес: «Доверьтесь мне, как я доверяюсь Вам»[352].

Вернувшись в свои апартаменты, Кавур кратко записал основные итоги переговоров с императором. Следующим утром первым же поездом на Страсбург Кавур покинул Пломбьер. Переночевав там, он отправился в Баден, где встретился с принцем Прусским Вильгельмом, королем Вюртемберга Вильгельмом I и великой княгиней Еленой Павловной.

В Бадене Кавур составил большой доклад королю по итогам переговоров с Наполеоном III. В нем он высказал уверенность, что создание Королевства Северная Италия под руководством Савойского дома станет первым шагом для доминирования на всем полуострове. При этом бо́льшую часть документа содержали аргументы в пользу заключения брака между принцем Наполеоном и принцессой Марией Клотильдой. Неуступчивость короля по этому вопросу станет преградой всем договоренностям с Францией, поэтому Кавур горячо убеждал его, что этот брачный союз пойдет на пользу Пьемонту и объединению Италии в целом. «Какие есть еще варианты удачного замужества старшей дочери короля?» — вопрошал премьер-министр и сам же отвечал, приводя пример Виктора Эммануила I, двоюродного дедушки короля. У этого монарха было четыре взрослых дочери, первая, Мария Беатриче, вышла по любви за моденского герцога Франциска IV, которого все ненавидели. Вторая, Мария Тереза, стала супругой пармского герцога Карла II и была несчастной с этим гнусным типом. Третья, Мария Анна Каролина, стала женой австрийского императора Фердинанда I, слабоумного человека, отрекшегося от престола. И четвертая, Мария Кристина, вышла замуж за короля обеих Сицилий Фердинанда II, пошлость и жестокость которого свели ее «в могилу с репутацией святой и мученицы»[353]. Поэтому для принцессы Марии Клотильды лучший шанс замужества — это стать супругой принца Наполеона, кто имеет большое влияние на императора и претендует на французский трон. В противном случае как Наполеон III, так и принц Наполеон запомнят отказ пьемонтцев, и ситуация повернется против Сардинского королевства.

Вслед за посланием королю Кавур также направил письмо Ламарморе, в котором кратко обрисовал итоги встречи с императором и просил того употребить все свое влияние на Виктора Эммануила II, чтобы король не отказался от брачного союза с Францией. «Единственный неопределенный момент, — писал Кавур военному министру, — это брак принцессы Клотильды. Король уполномочил меня прийти к соглашению, но только в том случае, если Император пойдет на это sine qua non[354] брачного союза. Император пока не настаивал на своих просьбах, и я не взял на себя никаких обязательств. Но я убежден, что он придает огромное значение этому браку и от этого зависит окончательный исход нашего союза. Было бы ошибкой, и очень серьезной ошибкой, присоединиться к Императору и в то же время нанести ему оскорбление, которое он никогда не забудет. В этом случае было бы безумством заполучить непримиримого врага [принца Наполеона]… Я написал королю, умоляя его не подвергать самое прекрасное предприятие современности сомнениям ради некоторых угрызений совести прогорклой аристократии. Если он посоветуется с Вами, пожалуйста, присоедините свой голос к моему»[355].

На следующий день Кавур отправился в Базель, оттуда в Цюрих и Кур, столицу немецкоязычного кантона Граубюнден. Этот кантон привлекал его местечком Лукманье, которое он давно считал наиболее удобной точкой для прокладки железнодорожного туннеля между Пьемонтом и Швейцарией.

31 июля 1858 года Кавур возвратился в Турин. Официально премьер-министр вернулся домой из отпуска, проведенного в Швейцарии, но в высших европейских политических и дипломатических кругах уже упорно распространялись слухи, что Кавур тайно встретился с Наполеоном III и они обо всем договорились.

«Переговоры в Пломбьере преследуют меня днем и ночью. Какого рода сделку заключили эти два заговорщика? Никто не знает, даже Валевский… Я дал графу Валевскому понять — если Кавур предпримет новую попытку разжечь пламя раздора между державами, что, безусловно, будет иметь место, то произнесенное вслух на конференции (конференция в Париже по вопросу дунайских княжеств. — А. Б.) название „Италия“ дает мне право придерживаться инструкций, которые читаются очень четко. Это положило бы конец даже моему пассивному присутствию на дебатах по итальянским вопросам»[356], — записал в эти дни в свой дневник австрийский посол в Париже. Вена была чрезвычайно встревожена.

Вот именно этого момента давно и ждал Камилло ди Кавур. Дальновидный политик понимал, что наступает решающий час борьбы за освобождение Италии. Если дела пойдут хорошо, то небольшое Сардинское королевство, существование которого еще несколько десятилетий назад было под вопросом, может стать основой для возведения здания единого итальянского государства.

Глава 12. Подготовка к войне

«Организуйте нападение на нас!»

Кавур, 1858

Реальная жизнь всегда сложнее выводов от долгих размышлений и самых замечательных планов. С этим Кавур и столкнулся летом 1858 года по возвращении из своего «отдыха в Швейцарии». Перед главой правительства возникло сразу несколько сложных проблем, которые стали следствием свидания с императором в Пломбьере. Требовалось сохранить покров таинственности вокруг переговоров во Франции, хотя разговоры и сплетни уже заполонили высокие кабинеты, аристократические салоны и площади городов. Война требует сильной армии, денег и ресурсов. Необходимо удерживать патриотов разных мастей от необдуманных действий и всевозможных провокаций. Умело реагировать на ответные ходы противников, готовых реализовать свои контрмеры. Изменчивость характера и политики Наполеона III добавляла больше вопросов на будущее, чем гарантировала выполнение всех достигнутых договоренностей.

Однако первый вопрос, который не терпел отлагательства, это согласие Виктора Эммануила II на брак старшей дочери с принцем Наполеоном. «Сначала король подтвердил свою готовность пожертвовать дочерью ради такого благого дела, — пишет Смит, — но уступил, когда у нее оказалось достаточно чувства собственного достоинства, чтобы проявить некоторое сопротивление. Кавур был в ярости от такой мягкотелости. „Если король слаб, то я тверд, как гранит, и для достижения нашей святой цели я готов столкнуться с бо́льшими опасностями, чем ненависть маленькой девочки и гнев двора“. Он знал, что Наполеон очень дорожил связью своей династии со старейшим правящим домом в Европе. Действительно, Кавур сказал Лейарду[357], что династические соображения, наряду с национальным тщеславием, являются „единственным принципом“ императора. Он также знал, что Клотильда была чрезвычайно набожной девушкой пятнадцати лет, не имевшей ничего общего с вольнодумцем и бабником средних лет. Министр, обращаясь к Виктору Эммануилу, использовал бесчувственный и, возможно, преднамеренно оскорбительный аргумент, что принц Наполеон обладает добрым сердцем, поскольку он всегда относился к своим многочисленным любовницам с уважением и щедростью. Наконец, после некоторых гневных перебранок, король дал свое согласие. Клотильду с трудом удалось убедить подчиниться воле отца»[358].

Решение одной проблемы не спасло от появления другой. В сентябре 1858 года Наполеон III неожиданно предложил отсрочить войну с Австрией до весны 1860-го или, самое раннее, до июля 1859 года. Кавур был озадачен. Трудность заключалась в том, что он уже включил все возможные механизмы подготовки к войне с Австрией и предполагаемых перемен в Северной и Центральной Италии.

Одна из главных ролей в этой работе отводилась Национальному обществу, которое развило бурную деятельность. Отделения общества появились в разных уголках Апеннинского полуострова, становясь инструментом не только головной конторы, но и тайной реализации воли властей Сардинского королевства. «Кавур очень умело управлял обществом за спиной Ла Фарина, — подчеркивает Монтанелли, — оставляя ему только общие контуры работы. Об истинных намерениях были информированы только избранные и придерживавшиеся умеренных взглядов: Джулини, Дандоло, Висконти-Веноста в Милане; Рикасоли, Каппони, Ридольфи во Флоренции; Мингетти и Пазолини в легатствах и Романье. Короче говоря, все эти люди были больше „подстрекателями“, нежели „революционерами“. Кавур несколько раз встречался с Гарибальди и был встревожен, поскольку считал его самым полезным и в то же время самым опасным из всех. Кроме того, были достигнуты договоренности с Джакомо Медичи и Агостино Бертани, которые хотя и отделились от Мадзини, но к обществу не присоединились»[359].

К осени 1858 года Ла Фарина подготовил план выступления жителей Массы и Каррары, который должен был вписываться в прожекты Наполеона III, озвученные в Пломбьере. Вкратце он выглядел следующим образом. В конце апреля 1859 года патриоты в Массе и Карраре должны поднять восстание, захватить гарнизоны и власть. Немедля народные дружины, подкрепленные боевиками из Пьемонта и других итальянских областей под руководством Гарибальди и Джироламо Уллоа, выступают в сторону Модены и папской провинции Романья. В это время формируется временное правительство, которое обращается к Виктору Эммануилу II с просьбой принять восставший регион под защиту Савойского дома. Под этим предлогом вооруженные силы Пьемонта вступают в Модену, а военно-морские силы блокируют побережье. Герцог Модены покидает свою страну. Начинается восстание в Ломбардо-Венецианском королевстве. Австрия требует от Сардинии покинуть территории сопредельных государств и объявляет войну. Молниеносное развитие событий подталкивает Францию вступиться за Пьемонт и объявить войну Австрийской империи. Кавур подкорректировал план и наметил 1 мая 1859 года в качестве предварительной даты для начала его реализации.

Неопределенность Наполеона III с датой начала войны с Австрией беспокоила Кавура еще и тем, что более либеральная политика вице-короля Ломбардии-Венеции эрцгерцога Максимилиана начала приносить свои плоды.

Обсуждение «итальянского вопроса» в рамках Парижского конгресса не прошло даром для правителей дунайской империи. Здесь сыграли роль и британцы, посоветовавшие своему союзнику смягчить режим в Северной Италии. В конце 1856 — начале 1857 года император Франц Иосиф совершил большую поездку по своим итальянским владениям, в ходе которой объявил амнистию политическим заключенным, отменил секвестр, возродил Дворянскую гвардию, освободил Венецию от долга в 13 миллионов лир, возложенную на нее в наказание за революцию 1849 года, назначил субсидии для пострадавших от наводнения, выделил значительные суммы на общественные нужды, в том числе на установление памятников Леонардо да Винчи в Милане и Марко Поло в Венеции, восстановил местные общины и объявил своего брата, эрцгерцога Максимилиана, вице-королем Ломбардии-Венеции.

Шаги императора были с надеждой восприняты многими итальянцами. Но этим дело не закончилось. Эрцгерцог Максимилиан Габсбург оказался деятельным человеком с либеральными наклонностями и энергично взялся за переустройство края. Прежде всего он обосновал свою резиденцию в Милане и привез туда свою супругу Шарлотту, дочь бельгийского короля Леопольда I. Доступность и манера общения вице-короля и его жены кардинально отличались от поведения высокомерных австрийских правителей предыдущего времени.

Максимилиан и Шарлотта, молодые люди 25-летнего и 17-летнего возраста, были не лишены политических амбиций и полагали возможным превратить свое королевство в самостоятельный субъект империи, который подчинялся бы Вене только номинально. В этой связи они прилагали большие усилия для развития Ломбардии и Венеции. Представлялось, что королевство будет иметь полную экономическую автономию и это даст возможность для ускоренного развития региона и повышения уровня жизни населения.

Вице-король пытался наладить контакт с местной элитой и доверять итальянцам рычаги управления. Многим аристократам вернули собственность. Максимилиан привлек в свой штаб способных людей, сформировав тем самым мощный интеллектуальный центр. Часть представителей аристократии и среднего сословия пошла на сотрудничество с австрийцами, образовалась «партия вице-короля». Ее возглавил известный предприниматель герцог Лодовико Мельци д'Эриль.

Местное сообщество, устав от политических интриг, бесконечного противостояния и увидев устремления Максимилиана Габсбурга, было расположено к примирению. Со временем стал наблюдаться все более углублявшийся раскол между теми, кто готов был сотрудничать с австрийцами, и теми, кто отвергал такую возможность.

Тем не менее многие продолжали считать Виктора Эммануила II единственным носителем национальной идеи, а Сардинское королевство — ядром борьбы за освобождение Италии. Часть аристократии демонстративно избегала контактов с властями. В народе продолжала существовать антипатия к немцам. На бытовом уровне подвергались обструкции те, кто пошел на сотрудничество с австрийцами.

Помимо местных проблем, вице-король и его сторонники столкнулись с непониманием и противодействием центральных властей Австрии. Создание автономных и благоприятных условий для итальянских провинций становилось примером для других регионов страны, что вело к еще бо́льшим противоречиям и антагонизму внутри Австрийской империи. Либеральные начинания Максимилиана раздражали и пугали Вену. В столице многие считали, что ослабление репрессивных мер в Северной Италии — хорошее дело, но либерализм играет только на руку местным бунтовщикам и пьемонтским правителям.

Кавур был встревожен политическими и экономическими процессами в Ломбардо-Венецианском королевстве. Он постоянно поддерживал связь с патриотическими кругами королевства, пытаясь затормозить начавшееся сотрудничество итальянцев и австрийской администрации под управлением эрцгерцога Максимилиана Габсбурга. «Вам необходимо срочно сделать так, чтобы Милан снова оказался в условиях военного положения»[360], — сказал обеспокоенный Кавур одному из миланских патриотов, Чезаре Джулини. Глава правительства доказывал, что настоящей свободы и независимости не может быть в рамках Австрийской империи. В этом деле ему основательно помогало Национальное общество, неустанно муссировавшее проблемные вопросы и распространявшее влияние Пьемонта на сопредельное королевство. Поэтому отсрочка реализации договоренностей в Пломбьере грозила сардинским властям большими неприятностями. Особенно в условиях, когда политика Максимилиана Габсбурга продолжала делать успехи и углубляться.

Кавур, как вершитель внешней политики Сардинского королевства, приложил максимум усилий, чтобы обеспечить благосклонность европейских политиков и общественного мнения в отношении усилий Пьемонта и изолировать Австрию от возможной поддержки других государств в грядущей войне.

В этой связи, как утверждает Смит, были предприняты попытки «убедить Россию заключить формальный военный союз с Францией и Пьемонтом. Кавур возлагал большие надежды на союз и согласился с тем, что русским следует позволить аннексировать польскую Галицию в качестве дополнительного стимула. В своем нетерпении он в недостаточной степени учел тот факт, что у них могло быть иное представление о своих национальных интересах и они могли просто лицемерить, не намереваясь развязать войну. В ноябре небольшая русская боевая эскадра заняла свою базу недалеко от Ниццы, арендованную у Пьемонта, а для обеспечения функционирования этого объекта большое количество осужденных из тюрьмы Вильфранше были отправлены в Геную. Никакого соглашения о союзе не подписали, но были установлены дружеские отношения. При этом Кавур в разговоре с доверенными лицами высказал уверенность, что царь не останется нейтральным, когда разразится война.

Пруссия представляла более сложную проблему. Кавур уже убедил себя приветствовать факт, что Пруссия возьмет на себя лидерство в Германии, как это делал Пьемонт в Италии, и надеялся, что такая же славная судьба обеспечит „возвышение Пруссии“ за счет Австрии. В октябре 1858 года его надежды не оправдались, когда в Берлине к власти пришло новое правительство, которое сообщило ему, что они, возможно, будут на одной стороне с Австрией. Тем не менее он отбросил свою убежденность, что „союз между расширенным Пьемонтом и Пруссией вписан в книгу истории“. Все еще оставалась вероятность того, что более дальновидные взгляды Бисмарка в конечном итоге возобладают и появление единой и могущественной Германской империи можно было только приветствовать в Турине, как еще одно средство нарушения европейского равновесия, сохранявшегося с 1815 года»[361].

Кавур уделил особое внимание работе с иностранной прессой. За несколько месяцев увеличилось количество статей в Великобритании, Испании, Пруссии, Швейцарии и во Франции, посвященных «итальянскому вопросу». Значительная часть работы Национального общества и персонально Ла Фарина была посвящена написанию указанных материалов, направляемых для публикации в другие страны. Хорошим стимулом в этом направлении стали деньги, которыми проплачивались лояльные иностранные издания и журналисты. Правда, финансы были не единственным инструментом работы с зарубежной прессой. Репрессивные режимы в итальянских государствах сами по себе подбрасывали темы для разоблачительных статей.

Глава правительства Пьемонта вспомнил свои наработки времен войны 1848–1849 годов. Тогда он говорил об общих интересах итальянцев и других угнетаемых народов Австрийской империи. Императорская армия могла быть подорвана изнутри, поскольку бо́льшую ее часть представляли выходцы из Балкан, Чехии, Польши и Венгрии. Например, Кавур наладил связь с «агентом из Загреба, у которого был план по дезорганизации хорватских частей в австрийской армии»[362].

Борьба в Венгрии во время «Весны народов»[363] помогала Сардинии в ходе первой войны. В декабре 1858 года Турин посетил знаменитый венгерский генерал Дьёрдь Клапка, который находился в эмиграции после поражения венгерской армии в 1849 году. Кавур встретился с ним, и они обсудили возможность восстания в Венгрии. Регион мог стать своеобразным сухим хворостом, искры пожара легко разлетелись бы по всем провинциям габсбургской монархии. Это обещало поднять окраины Австрийской империи, что давало дополнительный шанс сардинцам в борьбе с Веной.

Кавур возлагал большие надежды на Балканы. Молодой сотрудник аппарата премьер-министра Пьемонта, Франческо Астенго, «был отправлен в Белград с целью открыть новое консульство. Основной задачей Астенго было сотрудничество с посольством Пьемонта в Константинополе, контрабанда оружия на Балканы под дипломатическим прикрытием и разжигание беспорядков в Сербии»[364].

Незаменимым помощником Кавура в этот период был военный министр Ламармора. Педантичный генерал хорошо понимал тенденции в развитии военного дела. Он лелеял и обучал армию, готовя ее к жестоким сражениям с противником. Усиленными темпами укреплялась граница с Австрийской империей. Заканчивалась прокладка железнодорожной сети к границе с Ломбардией. Закладывались продовольственные магазины и склады боеприпасов и обмундирования. Тайно прошли рекрутские наборы в армию, напоминавшие полноценную мобилизацию военного времени. Не прекращались работы в крепостях Алессандрии, Казале, Нови и Специи. Эти стратегические пункты оснащались новейшим артиллерийским вооружением, которое было изготовлено за счет денег, собранных по подписке среди итальянцев мира.

Однако все приготовления могли оказаться напрасными, если Франция не пошла бы до конца, а для этого были все основания. Во французском высшем свете и обществе преобладала апатия по отношению к каким-либо решительным шагам в Италии. Глава государства находился под давлением тех, кто не желал укрепления отношений с Пьемонтом. Разрыв с Австрией воспринимался как слишком сильное потрясение для Франции и равнялся бы потере дружеских отношений с Англией, которая продолжала оставаться верной союзницей Вены. Раздавались голоса, что создание большого и сильного государства на Апеннинах создаст в последующем огромные проблемы для Франции, чьи войска продолжали защищать Святой престол в Риме, и для южных рубежей страны. Католики могли бы быть недовольны, а французский флот заполучил бы сильного противника. Серьезной критике подвергся и глава правительства Сардинского королевства. Для многих он был прожженным дельцом, готовым ради достижения своих целей втянуть французов в самые опасные авантюры.

С учетом этого Кавур всеми возможными способами старался не дать Наполеону III разочароваться в своих итальянских мечтах и амбициях и отложить в долгий ящик практические шаги по реализации договоренностей в Пломбьере. Он хорошо изучил уроки тайной дипломатии и старался использовать ее возможности в полной мере. Осенью 1858 года в Париж был направлен тридцатилетний Костантино Нигра, он был личным секретарем еще у прежнего главы правительства Массимо Д'Адзельо. Теперь Нигра выполнял самые деликатные поручения Кавура. Этот дипломат должен был стать связующим звеном между ним и Наполеоном III[365]. Тем самым ограничивалась роль окружения императора и членов правительства Франции, которые в большинстве своем не испытывали особой любви к Сардинскому королевству и тем более не имели желания посылать французских солдат на смерть ради создания единой Италии.

В октябре 1858 года Кавур получил разрешение императора на то, чтобы посвятить посла во Франции Вильямарину в секреты договоренностей в Пломбьере. Глава правительства Сардинии воспринял этот жест Наполеона III как добрый знак. «Вы увидите, — писал Кавур 24 октября своему послу в Париже, — что мы накануне величайшей драмы современности, в которой вам отведена блестящая, но полная трудностей роль. В настоящее время вам суждено узнать все, но делайте вид, что ничего не знаете»[366]. И в этом Кавур не ошибся, поскольку судьба была благосклонна к нему. Наполеон III не отрекся от своих планов и усиленно готовился к борьбе с Австрией.

В сентябре 1858 года в Россию отправился принц Наполеон, один из самых ярых приверженцев принципа национальности и сторонников освобождения Италии. Он согласился с предложением императора о своем бракосочетании со старшей дочерью пьемонтского короля Виктора Эммануила II. Официально Наполеон III послал своего родственника в Россию с визитом в качестве ответного шага на приезд годом ранее во Францию великого князя Константина Николаевича. В Варшаве Александр II принял француза. Переговоры касались сотрудничества двух государств и решения наиболее важных для каждой стороны вопросов.

Французы добивались от России поддержки в своих действиях в Италии. От Петербурга требовалось соблюдать благожелательный нейтралитет в будущей войне между Францией и Австрией. Желательно, чтобы Россия сосредоточила войска у австрийской границы, тем самым отвлекая часть австрийских войск от предполагаемого итальянского театра военных действий, а также приняла все возможные меры, чтобы склонить государства Германского союза (прежде всего Пруссию) не ввязываться в австро-французскую борьбу.

О непосредственном участии России в войне против Австрии можно было говорить только в самых «фантастических» проектах. Петербург всячески давал понять, что не желает становиться участником очередной большой войны. Однако Наполеон III был готов обсуждать передачу России австрийской провинции Галиция в качестве благодарности.

Россия хотела добиться от наполеоновской Франции поддержки в аннулировании статей Парижского мирного договора 1856 года, касавшихся нейтрализации Черного моря и возврата южной части Бессарабии. Не очень конкретные намеки Парижа на содействие в будущем в отмене некоторых статей Парижского договора не устраивали российский кабинет. Поскольку в тот момент перспектива борьбы между Францией и Австрией, а также позиция других великих держав были весьма туманны, то достичь каких-либо конкретных договоренностей не удалось.

В октябре 1858 года прусский принц Вильгельм Фридрих Людвиг принял на себя обязанности принца-регента при своем брате, короле Фридрихе Вильгельме IV, который перенес инсульт и не мог больше править государством. Наполеон III отправил в Берлин к регенту с поздравлениями маркиза Джоаккино Пеполи, который был внуком короля Иоахима Мюрата и родственником Бонапартов. При этом целью Пеполи было выяснить у принца Вильгельма позицию Пруссии в возможной будущей войне между Францией и Австрией, а также склонить Берлин если не к сотрудничеству, то хотя бы к нейтралитету.

Октябрь — ноябрь 1858 года Наполеон III и императрица Евгения по традиции провели в Компьене. Гостями императорской четы были Палмерстон и Кларендон. Охота была превосходной, и ничто, казалось, не могло нарушить мирную идиллию. Однако император обстоятельно переговорил с каждым из своих английских гостей, не скрывая планов по избавлению Апеннин от австрийцев.

Вернувшись на острова, Палмерстон и Кларендон поделились своими впечатлениями с членами кабинета министров, что вызвало недовольство британского правительства и официальные запросы Лондона относительно планов Франции в Италии. Встревоженная королева Виктория проинструктировала английского посла в Париже графа Коули передать императору, что если тот «думает, что, освободив Италию, завоюет популярность в Англии, то это большое заблуждение»[367].

От позиции Великобритании зависело многое. Кавур продолжал зондировать почву на островах, надеясь найти там поддержку своим планам и убедить британцев выступить в открытую на стороне Пьемонта. Глава сардинского правительства полагал, что англичане, критиковавшие режимы итальянских государств, не станут помогать австрийцам, которые делали все возможное для консервации средневековых порядков на Апеннинах. Он даже думал, что в случае войны британский флот будет защищать побережье Пьемонта[368]. Ему не приходило в голову, что правительство Ее Величества не желало нарушения сложившегося баланса сил и усиления какой-либо стороны в Италии.

Вместе с тем никто в Европе четко не представлял, какие же изменения могут последовать в Италии и какие государственные образования могут появиться на руинах существовавших стран полуострова.

Говоря об усилиях Кавура по реализации договоренностей с Наполеоном III и подготовке к войне, следует понимать, что же он подразумевал под понятием борьбы за Италию. В реалиях того времени глава правительства Пьемонта считал, что Италия — это Сардинское королевство, включившее в себя северную и бо́льшую часть центральных регионов итальянского полуострова. Конечно, такое государственное образование должно было распространить свое влияние на все земли, где жители чувствовали себя итальянцами и использовали итальянский язык.

«В конце 1858 года, — пишет Хердер, — Кавур думал о создании Италии, в которой доминировал бы расширенный Пьемонт, но не о единой объединенной Италии. 25 ноября 1858 года он предупредил Вильямарину: „Если кто-то говорит с вами серьезно или в шутку о восстановлении Италии, то вы должны быть смелыми и утверждать, что это может быть только в том случае, если Пьемонт положит голову на Альпы, а ноги на Анкону“. И это был не единичный случай в 1858–1859 годах, когда Кавур говорил об Анконе как об ограничении амбиций для Пьемонта, который скорее будет господствовать над всем полуостровом, чем управлять им»[369].

1 января 1859 года в Париже во дворце Тюильри состоялся традиционный новогодний прием для дипломатического корпуса. В ходе приема Наполеон III подошел к каждому послу и сказал несколько теплых поздравительных слов. Папскому нунцию, архиепископу Саккони, император высказал надежду, что начинавшийся год «только укрепит наш союз на благо народов и мира в Европе»[370]. Когда дело дошло до представителя Австрии, Наполеон III радушным тоном произнес: «Сожалею, что наши отношения стали менее дружественными, чем прежде. Я прошу написать в Вену, что мои личные чувства к императору не изменились»[371]. Эти слова облетели зал и вышли далеко за пределы дворца Тюильри. Послы не мешкая отправили подробные сообщения в свои столицы. Через несколько дней мнение императора французов о взаимоотношениях с Австрийской империей нашло широкое освещение в прессе. На европейских биржах началось стремительное снижение курсов ценных бумаг.

Кавур был удивлен словами императора на праздничном приеме не меньше, чем дипломаты и политики в других странах. «Похоже, что император стремится вперед»[372], — эмоционально отреагировал глава сардинского правительства, но он понимал истинный смысл сказанного, и это его удовлетворяло.

Французские дипломаты предприняли попытки сгладить ситуацию, убеждая иностранные государства, что ничего особенного не произошло, а миру в Европе ничего не угрожает. Наполеон III попытался успокоить королеву Викторию еще накануне нового года, утверждая, что брак между принцем Наполеоном и принцессой Клотильдой — сугубо частное дело, не имевшее политического подтекста.

Однако через несколько дней, 10 января 1859 года, масла в огонь подлила речь Виктора Эммануила II, произнесенная при открытии зимней сессии субальпийского парламента. В ней он говорил о том, что тучи заволокли небо и на долю Сардинии выпал патриотический долг. Король не может «остаться равнодушным к скорбным крикам, доносящимся со всех сторон угнетенной Италии»[373].

13 января 1859 года принц Наполеон и генерал Адольф Ньель покинули Париж и отправились в Пьемонт. Здесь они окончательно согласовали с Виктором Эммануилом II, Кавуром и пьемонтскими военными все условия союзного договора между Францией и Сардинией, который был основан на договоренностях, достигнутых в Пломбьере.

Несмотря на то что документ фиксировал принципы оборонительного союза двух государств, его полная реализация могла произойти только в условиях активной наступательной войны. Итак, секретным соглашением, подписанным 28 января 1859 года (обе стороны согласились, что официальной датой подписания документа должно стать 12 декабря 1858 года[374]), предусматривалось следующее: Франция обязалась прийти на помощь Пьемонту в случае войны последнего с Австрийской империей (статья 1); завершение союзных отношений могло произойти только при условии освобождения Италии от австрийской оккупации с учетом интересов населения, угрозы возникновения войны в Европе и создания Королевства Верхняя (Северная) Италия с населением 11 миллионов человек (статья 2); воссоединение герцогства Савойя и графства Ниццы с Францией (статья 3); в интересах католической религии предусматривалось при любых обстоятельствах сохранение суверенитета Папы (статья 4); расходы на войну возлагались на Королевство Верхняя Италия (статья 5); договаривавшиеся стороны брали обязательство без предварительного согласования не принимать предложений, направленных на прекращение военных действий (статья 6).

К основному соглашению прилагалась Военная конвенция, в первой статье которой предусматривалось, что вооруженные силы альянса составят не менее 300 тысяч человек, из них 200 тысяч — французы и 100 тысяч — пьемонтцы. Остальные статьи конвенции оговаривали различные детали, касавшиеся организации военных и военно-морских сил. При этом сардинцам позволялось использовать добровольцев (волонтеров), они должны быть «обучены и хорошо дисциплинированы»[375]. Тем самым обе стороны соглашались на использование добровольческих частей под командованием Гарибальди, с которым уже была договоренность, в предстоящей войне.

Процесс переговоров, подготовки документов и подписания совпал с очередным этапом бурных разногласий между Виктором Эммануилом II и Кавуром. Король считал, что выдает свою дочь замуж под давлением, помимо ее воли, и это его угнетало. Он не был святым и примерным семьянином, но был хорошим и любящим отцом. Король сердился, что его первый министр распоряжается жизнями королевского семейства в угоду политическим комбинациям, напрочь отбрасывая чувства, желания и личную жизнь членов Савойского дома.

В этот период Кавур даже задумался над перспективой брачных уз между Виктором Эммануилом II и одной из княгинь дома Романовых, которые подтолкнули бы Россию вступить во франко-сардинский союз. Король не собирался отступаться от Розины Верчелланы и идти на поводу главы правительства. Он пожелал тотчас же оформить свой брак с возлюбленной в отместку проискам Кавура. После долгих препирательств свадьба короля была отложена.

Следующим раздражителем в отношениях между королем и премьер-министром стал вопрос о Савойе и Ницце. Король был не рад, что давняя родина династии (Савойя) и исконная итальянская земля (Ницца) должны были вскоре отойти к Франции. Это было неприятно и труднообъяснимо для сардинцев. Жители Савойи отличались трудолюбием и дисциплинированностью. Среди них было много замечательных специалистов в разных отраслях знания и военных. В Ницце проживали свободолюбивые люди, которые вносили весомый вклад в борьбу за независимость и единство Италии. Тот же «солдат свободы», Джузеппе Гарибальди, был родом из Ниццы. И как ему было идти по приказу короля сражаться, если его родной город должен был стать частью другого государства? И если Савойя по духу и языку действительно тяготела к Франции, то Ницца была истинной частью Италии.

Вопрос о командовании в предстоящей войне также оказался в поле зрения и активного обсуждения. Тут позиции Виктора Эммануила II и Кавура совпадали. Военные (особенно французские) утверждали, что на войне должно быть единоначалие и беспрекословное подчинение всех войск единому плану войны. Сардинцы не желали становиться пешками в руках французского командования. Они понимали, что Франция, как более крупное и мощное государство, берет на себя главные тяготы войны, но пьемонтцы отдадут все силы в борьбе за свою независимость и будущее Италии. Поэтому они настояли на том, чтобы союзники находились в равных условиях, а сардинские войска подчинялись своему командованию, хотя единый план войны, обязательный для всех сторон, никто не отменял.

Следствием военно-политических договоренностей между Францией и Пьемонтом стало окончательное решение вопроса о бракосочетании принца Наполеона и принцессы Марии Клотильды.

Принц Наполеон Жозеф Бонапарт (Плон-Плон). Художник И. Фландрен, 1860

Принцесса Мария Клотильда Савойская. Фотография, 1859

23 января 1859 года генерал Ньель официально попросил руки принцессы от имени принца. Виктор Эммануил II «оставил решение» за своей дочерью, которая, верная чувству долга, дала согласие. «Однако знать Пьемонта была так потрясена этим жертвоприношением, — пишет Тейер, — что только пять придворных дам присутствовали на балу, устроенном Кавуром в честь принца Наполеона. Король так опасался повторения подобного демарша во время приема, устроенного для местных аристократов, что выразил неодобрение этими действиями и сказал, что необходимо продемонстрировать соответствующее уважение, чтобы не осложнять ситуацию»[376].

30 января 1859 года в Турине состоялась религиозная церемония бракосочетания. После этого молодожены, король, Кавур и Ламармора отправились в Геную. В этом городе жители горячо приветствовали Виктора Эммануила II в качестве полноправного короля Италии. Он обратился к генуэзцам с речью, в которой подчеркнул, что если возникнут серьезные трудности, то он всецело полагается на них. Речь монарха также нашла всеобщую поддержку. Там же, в Генуе, Виктор Эммануил II откровенно сказал британскому послу Джеймсу Хадсону, что считает войну неизбежной. А «республиканец Бертани, — продолжает Тейер, — который уже угадал истинное состояние дел, с удовлетворением наблюдал за этими демонстрациями. „Кавур, — писал он 1 февраля Антонио Паницци, — с огромной силой тянет правительство, аристократию, пьемонтцев и страну в целом в войну“»[377]. Эти события не остались незамеченными для журналистов и политиков. По Европе упорно распространялись новости о скорой неизбежной войне Франции и Пьемонта с Австрийской империей.

3 февраля 1859 года принц Наполеон и принцесса Клотильда прибыли в Париж, а 2 марта невесте исполнилось шестнадцать лет. Как часто бывало в истории, брачные узы, скрепленные вследствие большой политики, не всегда становятся популярными в обществе. Этот франко-пьемонтский брак был именно из этой категории. Он не стал популярным ни в Пьемонте, ни во Франции. При этом общественные симпатии склонялись больше к Клотильде, чем к принцу Наполеону, видя в ней жертву обстоятельств.

В начале февраля во Франции появилась брошюра «Наполеон III и Италия» некоего виконта Ла Героньера, в которой предлагалось сделать из итальянских государств на Апеннинах конфедерацию под почетным главенством папы, но фактическое руководство новым объединением предоставить королю Сардинии[378]. Злые языки утверждали, что настоящим автором работы является сам Наполеон III. Насколько император был осведомлен о выходе этой брошюры в свет (или даже дал на это разрешение), до настоящего времени нет единого мнения, но эта работа вызвала широкий резонанс в обществе.

Некоторые слои населения (католики, роялисты, аристократы) начали жестко критиковать курс государства на войну в Италии. Даже в Законодательном корпусе развернулась дискуссия, в ходе которой оппозиция задавалась вопросом, что получит Франция от возможной войны в Италии.

Кавур с неослабным вниманием следил за всеми перипетиями общественных дискуссий в соседней стране. Его популярность во Франции, которая и так была не на высоте, стала еще ниже. Но наибольшую тревогу он испытал, когда узнал, что Наполеон III склоняется к тому, чтобы отсрочить войну с Австрией еще на год. И для этого были веские основания. Стремительно развивавшиеся события в отношениях между Францией и Пьемонтом показали всей Европе, что союз двух государств — уже реальность и, может быть, уже получил свое оформление. На континенте нарастали, как снежный ком, тревожные ожидания, связанные с возможной войной на Апеннинах. Особое беспокойство выражала Англия, стремившаяся не допустить резких изменений в Европе.

Британский кабинет безуспешно пытался весь прошедший год прояснить позицию Франции относительно ее действий в Италии. Лондон пугали военные приготовления южной соседки, но теперь стало ясно, что Франция и Пьемонт связаны союзными отношениями и направлены они против Австрии. Правительство графа Дерби энергично принялось улаживать противоречия между Парижем и Веной. Британия официально предложила свое посредничество в разрешении «итальянского вопроса».

Кавур был вне себя. По его мнению, «„слепота“, „эгоизм“, „мелочность“ Англии и других стран заставили их всех стремиться к миру. Он сказал одному армейскому офицеру, что если только Англия присоединится к мнению Пьемонта, то „мы сможем вместе решить все проблемы мира“. Но официальные заявления, которые он продолжал посылать другим правительствам, были совершенно иными, а именно — он делал все возможное, чтобы предотвратить войну, и не поддерживал закулисные и революционные интриги, в коих его обвиняли другие»[379].

Проблема заключалась в том, что под влиянием горячности Кавур не желал понимать, что британцы, вне зависимости от партийных пристрастий и сочувствия к Италии, не желали войны в центре континента, не хотели разрушения сложившегося баланса сил и полагали, что она приведет к усилению позиций Франции на Апеннинах и в остальной Европе, а также к беспорядкам и революционным выступлениям, подрывающим все усилия, направленные на установление порядка и мира.

Британский министр иностранных дел Джеймс Харрис, граф Малмсбери, развернул бурную деятельность с целью предотвратить войну Австрии и Франции с Пьемонтом. Он направил во все дворы великих держав ноты, где призывал содействовать мирному процессу и деэскалации конфликта. По его мнению, которое, несомненно, в тот момент поддержали бы большинство британцев, Кавур слишком сильно манипулировал другими государствами в своих корыстных интересах.

В начале января 1859 года граф Малмсбери уполномочил посланника в Париже Коули донести до французов, чтобы Франция воздержалась от боевых действий. Франция, по мнению британцев, не имея веских претензий к Австрии, не должна позволить себе угодить в ловушку войны, подстроенную коварством второсортной державы, стремившейся к собственному возвышению. Император не должен в угоду мелким причинам становиться покровителем революции. Если он намеревается преобразовать Италию, то это в действительности приведет к нарушению Венского договора 1815 года, которое к тому же не позволит добиться независимости и свободы итальянцам. В лучшем случае жители Апеннин сменят хозяев. Консервативная Европа, соблюдавшая договоры и международное право, не поддержит Францию. Если Наполеон III действительно хочет реформировать правительства итальянских государств, то Англия присоединится к нему и Австрия также будет рада содействовать их усилиям.

Когда посол Англии прочитал это послание Валевскому, то министр ответил, что Франция не пойдет на войну, если ее не спровоцируют. Цель — защитить договоры, а не растоптать их. Не удовлетворившись ответом, Коули добился аудиенции у главы государства. В ответ на обеспокоенность британцев Наполеон III заметил, что «война не более вероятна сегодня, чем это было три месяца назад. У меня нет ни желания, ни намерения спровоцировать ее»[380].

В тот же день французский посол в Лондоне, маршал Жан-Жак Пелисье, посетил графа Малмсбери и заверил его, что в настоящее время нет никакой вероятности начала войны, поскольку общественное мнение во Франции, особенно в крупных городах, настроено категорически против этого.

В послании главе австрийского правительства граф Малмсбери посоветовал Австрии и Франции вывести свои войска из Папской области и объединить усилия для того, чтобы заставить Святой престол провести там реформы. В качестве примера британский министр похвалил политику эрцгерцога Максимилиана в Ломбардо-Венецианском королевстве.

Буоль ответил, что если британцы желают проповедовать мир, то следует обращаться в Париж и Турин, а не в Вену. Австрия не начинает войну, но она к ней готова. И если Пьемонт будет настолько безумен, что нападет на Австрию, то империя быстро сокрушит сардинскую армию. Италии, по мнению главы австрийского правительства, не нужны были территориальные или политические изменения, а нужно только ее очистить от поджигателей беспорядков и войн. Британские посланники (Джон Блумфилд и Джон Крэмптон), соответственно в Берлине и Санкт-Петербурге, также попытались убедить местные правительства в необходимости сохранения мира.

Пруссия отнеслась к английским предложениям весьма прохладно. Принц-регент Вильгельм склонялся к поддержке Австрии в возможном вооруженном конфликте. Прусское правительство считало, что немецкие князья должны рассматривать нападение на Австрию как нападение на Германский союз.

Российский император Александр II был вежлив, но каких-либо обязательств на себя не принял. Хотя через некоторое время российский кабинет выступил за созыв мирной конференции, истинными мотивами Петербурга была отмена статей Парижского мирного договора 1856 года и полноценное возвращение в политическую жизнь континента. Российское высшее общество единодушно питало ненависть к Австрийской империи и не намеревалось отводить угрозы, нависшие над Веной.

Граф Малмсбери поручил послу в Турине Хадсону употребить все свое влияние, чтобы успокоить пьемонтцев и не позволить им спровоцировать войну. В британской ноте говорилось, что правительство Ее Величества восхищено конституционными основами Сардинии, быстрым прогрессом государства, а также мудрым использованием свободы и просвещения. Вместе с тем Англия обеспокоена тем, что возможная война может уничтожить все достижения Пьемонта и поставить под угрозу само существование государства. Даже если в войне с Австрией будет достигнут успех, наивно надеяться, что остальные итальянские правители позволят сардинцам создать большое королевство за их счет. Если у Пьемонта есть какие-либо обиды, то Турин может смело их доверить Великобритании, чья благосклонность к Италии не подлежит сомнению.

Выслушав британскую ноту, Кавур ответил, что Пьемонт просто идет по пути, намеченному Англией, и что Европа виновата в том, что пробудила надежды итальянцев, ничего для них не сделав. При этом глава правительства Сардинии неоднократно повторял, что Пьемонт, к разочарованию многих, не собирается объявлять войну.

Хадсон, который любил Италию и симпатизировал Кавуру, сказал, что британское высшее общество недружелюбно относится к Пьемонту, поскольку Австрия является союзницей Англии. Правительство Ее Величества разочаровано действиями главы пьемонтского кабинета. Сардинцы поступили неразумно в вопросе дунайских княжеств, дали возможность русским использовать Вильфранш в качестве угольной станции, не давали покоя своими постоянными стенаниями по «итальянскому вопросу», а теперь соблазнили Наполеона III стать участником их интриг.

Кавур раздраженно отреагировал на слова британца, отметив, что даже виги в своем отступничестве отвернулись от него, и добавил, что Палмерстон и Рассел были в своих разговорах в сто раз хуже, чем тори. Может быть, в таком случае лучше найти согласие с графом Малмсбери, который постоянно сопротивляется. По крайней мере, это не вызовет негодования у руководителей тори.

* * *

Дипломатическая активность, подкрепленная военными приготовлениями на юге континента, окончательно вывела Европу из состояния покоя, наблюдавшегося несколько лет ранее. События шли по нарастающей, спрессовываясь в огромный общий ком, готовый сбить любого, кто стал бы на его пути.

3 февраля 1859 года королева Виктория выступила в парламенте и заявила, что сохранение в неприкосновенности международных договоров является объектом ее непрестанной заботы. Это означало, что Великобритания продолжала делать упор на договоры 1815 и 1856 годов.

Глава правительства граф Дерби дополнительно сообщил, что даже если Италия будет освобождена от иностранцев, то внутренние разногласия сделают единство невозможным. Он похвалил Пьемонт как «маленькое, но героическое государство», которое было «ярким пятном» среди окружавшего мрака, но при этом выразил надежду, что сардинцы откажутся от опасного пути, недавно ими выбранного. Премьер-министр также пожелал, чтобы французский император «продолжил мудрый, благоразумный и верный курс, коему он следовал до сих пор»[381].

7 февраля 1859 года Наполеон III выступил с речью при открытии зимней сессии парламента, в которой отметил, что некоторые люди забыли умеренность главы государства и истинную силу Франции. У страны сложились прекрасные отношения с Англией, радушные с Россией и добросердечные с Пьемонтом. При этом вызывают сожаление трения с Австрией и состояние Италии. Однако это не повод для войны. «Я буду незыблемо стоять на своем пути права, справедливости и национальной чести… Позиция Франции будет твердой, но примирительной, и я надеюсь, что мир не будет нарушен»[382], — подчеркнул император.

Эти заявления истолковывались по-разному. Одни видели в них посыл к мирному разрешению всех проблем, а другие — дополнительный сигнал приближавшейся войны в Европе.

Кавур был раздражен. Он приложил много усилий для мобилизации страны, был готов к решающей борьбе с Австрией. Для этого сложился благоприятный момент, и упустить его было нельзя. Следующего шанса могло и не быть. Однако «миротворцы», которым не было дела до реальных проблем Италии, тормозили весь процесс. Под их мощным давлением Наполеон III начал рассуждать о стремлении к миру и соблюдении международных договоров. Именно тех договоров, какие позволяли иностранцам хозяйничать на Апеннинах и делали Италию разделенной.

Тем временем британцы упорно продолжали гнуть свою линию. Граф Малмсбери попросил правительство Сардинии изложить свои претензии, а Пия IX — рассмотреть возможность вывода иностранных войск с территории Папского государства. 23 февраля Святой престол заявил о своем желании удалить австрийские и французские войска с территории страны. Через два дня папский нунций в Париже сообщил Валевскому, что Пий IX не имеет нужды в дальнейшем пребывании французских сил в Риме.

Более того, по прошествии нескольких дней Валевский в частном разговоре с Коули сообщил, что император, судя по всему, пересмотрел свою позицию и отбросил всякую мысль о войне с Австрией. Приободренный британский посланник немедленно передал слова французского министра своему руководству и тотчас же срочно был отозван в Лондон. Здесь, на совещании с участием премьер-министра, министра иностранных дел и Коули было решено подготовить предложения по мирному урегулированию «итальянского вопроса». В этом документе нашли отражение следующие инициативы Великобритании: вывод французских и австрийских войск из Папской области, реформы в папском правительстве и на территориях, находившихся под суверенитетом Святого престола, постоянные гарантии согласия между Австрией и Пьемонтом, отмена или изменение специальных договоров Австрии с итальянскими государствами.

С этими предложениями граф Коули конфиденциально отправился в Вену. Его принял император Франц Иосиф, который был настроен позитивно. Состоялось несколько продолжительных бесед с министром-президентом, графом Буолем. Австрийцы подчеркивали, что не стремятся к войне, а основной источник волнений — это Сардинское королевство, поэтому надо добиваться согласия к миру в Турине. Что касается вывода войск из Папской области, то в Вене полагают, что это надо делать поэтапно, поскольку папе необходимо дать время, чтобы укрепить свои позиции и защититься от анархии.

Относительно гарантий между Австрией и Пьемонтом и создания конфедерации малых итальянских государств Буоль ответил, что эти вопросы требуют долгой и тщательной проработки. Однако Австрия возмущена тем, что кое-кто утверждает, будто Вена выступает против реформ. На самом деле она всегда благосклонно относилась к ним и выступала лишь против того, чтобы малые итальянские государства подвергались оскорблениям и их суверенитет ставился под сомнение, а местные жители подстрекались к смене правительств. Одним из средств для устранения напряженности в Италии Буоль считал необходимым умерить непомерные амбиции Пьемонта. Для этого глава императорского правительства предложил Англии, чтобы великие державы гарантировали нейтральный статус Пьемонта, по типу Швейцарии, предоставив право соседней стране внутренне свободно развиваться и не втягиваться в международные проблемы.

В то же время, когда Коули находился в Вене, в австрийском обществе продолжали расти милитаристские настроения. Они подстегивались националистическими лозунгами, подбрасываемыми аристократическими, военными и дипломатическими кругами. В императорском семействе и австрийском правительстве постоянно обсуждалась тема силового урегулирования «итальянского вопроса», поскольку поражение на Апеннинах могло вызвать цепную реакцию по всей империи. В Германском союзе австрийцы также не могли проявить свою слабость. Это сыграло бы на руку тем, кто призывал к реформированию Deutscher Bund[383] и усилению роли в нем других участников. Прежде всего Пруссии.

Поэтому высшее армейское командование давно разрабатывало планы войны против Пьемонта. Расчет делался на то, что Австрия добьется быстрой победы над пьемонтцами и Франция не успеет помочь своему союзнику. За это время на стороне Вены выступят государства Германского союза, и боевые действия можно будет перенести за Рейн, на территорию Франции[384]. В этих условиях французам придется одновременно драться на юго-востоке, в Италии, с австрийской армией и на востоке, на Рейне, с войсками Германского союза. Франция неизбежно проиграет.

Постепенно чаша весов в Вене склонялась к сторонникам жесткой линии, которые требовали не переговоров, а незамедлительных действий. С начала года Австрия непрерывно наращивала свое военное присутствие в Ломбардо-Венецианском королевстве. Вдоль границы по реке Тичино возводилась инфраструктура и размещались войска первой линии. К реке Адда подтягивались подразделения второй линии. Значительно усилились гарнизоны в Болонье и Анконе. В полную боевую готовность были приведены укрепления Пьяченцы.

Вместе с тем миссия британского дипломата в Вену была признана успешной. Высшие круги Англии считали, что напряженность между Австрией и Францией в значительной степени снята. Необходимо окончательно убедить Наполеона III отказаться от союза с Пьемонтом и от всякой мысли вступить в войну с империей Габсбургов.

Казалось, что к началу марта миротворческие усилия приносят осязаемые плоды. «5 марта официальный орган Moniteur, — пишет Тейер, — разместил передовицу, в которой опровергались воинственные настроения. „Император, — говорилось в ней, — обещал королю Сардинии защищать его против любых агрессивных действий со стороны Австрии, но больше ничего не гарантировал, и мы знаем, что он сдержит свое слово“. Акции на Парижской фондовой бирже подорожали. Даже пессимист Хюбнер увидел чистое небо. „Это страшная пощечина, — написал он в дневнике, — принцу Наполеону и господину ди Кавуру“. Почти все отмечали, что император пришел в себя и отступил. Некоторым из его противников даже стало жалко императора. „Он отхлестывает себя перед лицом Европы, — сказал Тьер Хюбнеру, — не будьте с ним слишком суровы. Если это случится, то общественное мнение, которое сейчас за вас, отвернется от вас“»[385].

«Появление этой публикации, — утверждает Палеолог, — сразу успокоило общественное мнение. Все начало восстанавливаться, и цены на акции на бирже бодро поднялись. Общий оптимизм получил еще один импульс три дня спустя, когда стало известно, что принц Наполеон покинул Министерство по делам Алжира и колоний. Не было сомнений, что его отставка стала следствием опалы, и уже обсуждалось надвигающееся падение Кавура»[386].

1 марта 1859 года Кавур ответил Малмсбери на его послание, затрагивавшее обиды и претензии Пьемонта. В этом документе Кавур в очередной раз говорил, что принимает законность договоров 1815 года, но Австрия нарушила их содержание. Режимы Королевства обеих Сицилий и Папского государства отвратительны и противоречат нормам современного общества. Такое состояние Италии не может не шокировать Европу, и надеяться в таких условиях на мир не приходится. Не надо вводить себя в заблуждение, рассчитывая, что увещевания эрцгерцога Максимилиана смогут когда-либо взять вверх над желаниями и устремлениями ломбардцев и венецианцев.

На прямой вопрос Малмсбери, собирается ли Пьемонт атаковать Австрию, Кавур отказался отвечать. Глава кабинета Сардинии не посчитал нужным даже обсуждать этот вопрос, поскольку силы были слишком неравны. В итоге британский министр оказался разочарован позицией Пьемонта, который не посчитал нужным дезавуировать свои враждебные намерения. Англичанин только укрепился в своем мнении, что Буоль желает мира, а Кавур стремится к войне.

В ответ на публикацию Moniteur от 5 марта Виктор Эммануил II направил письмо Наполеону III. В послании король утверждал, что если император сейчас покинет Италию, то Пьемонт пострадает в тысячу раз сильнее, чем после битвы при Новаре. «В случае такого развития событий, — писал король, — что я полагаю невозможным, мне ничего не оставалось бы, кроме как последовать примеру моего отца, короля Карла Альберта, и отказаться от короны, которую я больше не мог бы носить с честью для себя или с безопасностью для своего народа. Я буду вынужден отречься от престола моих предков. Мир узнает истинную причину, побудившую меня пойти на такую жертву»[387]. Тем не менее 8 марта 1859 года появился королевский указ о призыве резервистов в армию. Кавур поддержал этот шаг и скрепил документ своей подписью.

К середине марта 1859 года сложилась парадоксальная ситуация. На словах Австрия, Сардиния и Франция отвергали всякие намеки на свою враждебность, а тем более на агрессивные намерения и действия. С другой стороны, все три страны активно проводили мобилизацию и развертывание войск, которое могло означать только одно — форсированную подготовку к войне.

16 марта 1859 года российское правительство предложило провести конгресс великих держав по вопросу Италии. В некотором роде это был неожиданный шаг России, особенно для Великобритании, примерившей на себя одежды миротворца в последние месяцы.

Многие исследователи, в том числе французский политик и дипломат Морис Палеолог, утверждают, что российская инициатива по конгрессу, спутавшая карты британцам, на самом деле была идеей Наполеона III, которую он через российского посла во Франции генерала Павла Киселева донес до министра иностранных дел графа Горчакова[388]. Проведение конгрессов для решения сложных международных проблем всегда было одной из излюбленных тем императора французов.

Тем не менее правительство Ее Величества сразу же ухватилось за российские инициативы. Уже 19 марта Англия заявила, что поддерживает идею конгресса, который мог бы пройти в нейтральном городе. При этом британцы предлагали ограничить повестку форума обсуждением четырех пунктов: эвакуация французских и австрийских войск из Папской области; реформы в итальянских государствах; защита Пьемонта от нападения Австрии; выработка плана обеспечения внутренней безопасности малых государств с международным участием вместо договоров с Австрийской империей.

Кавур заявил, что Пьемонт принимает предложение о проведении конгресса, но считает необходимым участие в нем Сардинского королевства как одной из наиболее заинтересованных сторон. Однако в Австрии посчитали, что обсуждение ситуации в Италии на конгрессе необходимо провести только с участием великих держав, без представителей Пьемонта[389]. Венское правительство утверждало, что сардинцы открыто готовятся к войне и провоцируют Австрию, поэтому представители Турина не имеют права заседать на конгрессе. Там могут присутствовать в качестве наблюдателей представители других итальянских государств, а Пьемонт должен отвести свою армию от границы с Австрией и сократить ее.

Австрийские предложения возмутили Турин. Тогда Малмсбери предложил исключить все итальянские государства из состава участников конгресса. Кавур осудил и эту мысль. Единственный шанс на успех конгресса, по мнению пьемонтца, находился в признании Сардинии равным участником форума. «Если они выступают против нашего участия в конгрессе, — написал он Эмануэлю Д'Адзельо, — это будет означать, что они намерены сохранить Италию под железным ярмом, которое ее угнетает»[390].

Кроме того, Кавур однозначно высказался насчет позиции Наполеона III. Если император, по мнению сардинца, предаст Пьемонт, то королевство, как и вся остальная Италия, станет жертвой революции, которая перекинется на Францию. Пьемонт — единственное препятствие для радикалов на протяжении многих лет, но в противном случае может сам стать лидером европейского пожара.

В ответ британцы предложили, чтобы итальянские государства направили для участия в конгрессе посланников с чисто консультативными полномочиями. При этом вопросы о территориальных изменениях и Венском договоре 1815 года не должны подниматься.

Россия и Пруссия согласились с повесткой и участниками конгресса. Австрийский кабинет, выдержав паузу, также согласился с российской инициативой о проведении конгресса и повесткой, предложенной британцами.

Напряжение достигло высшей точки. Кавур понимал, что «итальянский вопрос» оказался на распутье и шансов для того, чтобы он начал решаться в пользу Сардинского королевства, становилось с каждой минутой все меньше. Это подтолкнуло его к решительным действиям. 26 марта 1859 года Кавур появился в Париже. В тот же день его принял Наполеон III. Судя по всему, разговор получился весьма откровенным и нелицеприятным. После этого император два дня ни с кем не встречался и никого не принимал. Официально было объявлено, что это связано с болезнью и постельным режимом главы государства[391].

Что было сказано на встрече двух политиков, доподлинно неизвестно, но Смит полагает, что Кавур пошел ва-банк и, в частности, «пригрозил, что если наступит такая необходимость, то готов эмигрировать в Америку и обнародовать там определенные документы, которыми владеет. Этот шаг изобличит императора в глазах истории и французского общественного мнения. Он также пригрозил, что готов наказать французов, вступив в союз с Англией»[392]. При этом британский посол в Париже «отметил, что никогда не видел Наполеона таким нерешительным или в таком подавленном настроении, как после этой массированной атаки»[393].

Не теряя времени, сардинец встретился с принцем Наполеоном, который был единственным человеком во Франции, защищавшим Пьемонт и выступавшим за войну с Австрией. У обоих политиков мнения по «итальянскому вопросу» совпали.

Следующий собеседник Кавура — Валевский — был не настолько приятен пьемонтцу, как принц. Французский министр отражал в целом мнение правительства и не хотел тесного союза с Пьемонтом и обострения отношений с Австрией. Кавур с горячностью говорил Валевскому о том, что несколько лет назад великие державы уговаривали сардинцев встать в их ряды против России. Пьемонтцы пошли на этот шаг. Они отдавали свои жизни на войне и участвовали на равных в конгрессе 1856 года. Теперь же Сардинию, приравняв к второстепенной стране, не допускают к обсуждению вопросов, касающихся ее собственного существования.

Встреча с Коули также не предполагала обмена любезностями. Британский посланник обвинил Пьемонт в создании угрозы миру в Европе. Кавур парировал тем, что как раз позиция Великобритании создает угрозу. Много лет британские политики и общество восхваляли стремление итальянцев к свободе, тем самым способствуя брожению на Апеннинах. Разве не британцы поощряли Пьемонт противодействовать распространению влияния Австрии на полуострове? Но с 1856 года Англия обратилась к Австрии. Неужели британцы перестали сочувствовать свободе и цивилизации в Италии?

На это Коули ответил, что дружеское отношение правительства Ее Величества никуда не делось и проявляется даже в том, что Лондон призывает к проведению конгресса, на котором намерен принять конкретные решения. И если Пьемонт внемлет голосу разума и разоружится, то все устроится самым благоприятным образом. Кавур скептически отнесся к словам англичанина на том основании, что в таком случае вся нация отвернется от короля и правительства.

За несколько дней в Париже Кавур развел бурную деятельность и провел переговоры еще и с российским посланником, генералом Киселевым, банкиром Ротшильдом, венгерским революционером-эмигрантом Сараиди и известным политиком Жаком Биксио.

29 марта 1859 года состоялась повторная встреча Наполеона III с Кавуром. На этот раз на ней присутствовал Валевский, и разговор получился не столь продолжительным. Судя по всему, император больше не хотел подвергаться массированному давлению со стороны итальянца. В ходе беседы он примирительно подчеркнул, что не следует отчаиваться и терять надежду. На что Кавур резко отреагировал, что если Франция откажется от Пьемонта, то Вторую империю, возможно, ждут большие неприятности. В любом случае, Сардиния не отступит и не разоружится.

Вернувшись в свои апартаменты в Hôtel de Castiglione, Кавур быстро написал небольшое послание генералу Ламарморе: «Вой на неизбежна. Ее перенесут как минимум на два месяца. Она пройдет на Рейне, а также на По. Для того чтобы война завершилась успешно для Пьемонта и Италии, мы должны подготовиться к ней самым энергичным способом. Французы, втянутые в нее против своей воли, никогда не простят, если бо́льшая часть дела ляжет на их плечи. Горе нам, если мы победим исключительно благодаря французам. Только сражаясь лучше, чем они, и организуя вооруженные силы, превосходящие их, мы, в случае общей войны, сможем спасти нашу страну»[394].

Судя по всему, к завершению своего парижского вояжа глава правительства Пьемонта уже не сомневался, что война неминуема и вооруженный конфликт, в котором Франция примет участие, станет борьбой не только с Австрией в Италии, но и Пруссией на Рейне. Однако он понимал, что, агитируя императора за участие в большой европейской войне, берет на себя слишком большую ответственность и в случае неудачи это будет поставлено ему в вину.

На следующий день Кавур отбыл из Парижа. Перед отъездом он направил письмо Наполеону III, в котором еще раз подчеркнул, что окружение императора ставит под угрозу безопасность Франции, заставляет сардинского короля отречься от престола, подталкивает Пьемонт к краю бездны, а его самого — покинуть пост главы правительства. Но что бы ни случилось с Сардинией, подчеркивал Кавур, глава Франции уже зашел слишком далеко, чтобы отступиться от своих первоначальных планов. В противном случае он превратит Италию в смертельного врага, который уже знает свои истинные цели, и при этом не сможет снискать поддержки и доверия Европы.

Кавур был прав, когда утверждал, что «окружение императора» выступает против союза с Пьемонтом и войны с Австрией. После отъезда итальянца Валевский прямо пожаловался Коули, что визит Кавура нанес большой вред и на упрямого сардинца не подействовали просьбы и уговоры. Британский посланник немедленно отправил сообщение об этом разговоре в Лондон. «Это очень раздражает, — записал 9 апреля Малмсбери в свой дневник. — И это после того, что мы сделали все возможное для предотвращения боевых действий»[395]. Английский министр иностранных дел поручил Коули довести до сведения французского правительства, что, в случае если Париж возьмет курс на войну, Лондон воспримет эти действия как «необоснованный акт политического распутства».

Тем временем на границе между Пьемонтом и австрийской Италией шло заочное военное соперничество. Войска непрерывным потоком подтягивались к приграничной территории. Шло строительство и укрепление военной инфраструктуры. Каждая сторона обвиняла своего соседа в агрессивных намерениях и милитаризме. Газеты не скупились на эпитеты и вносили значимую лепту в раскручивание страстей.

Кавур, который и так считался трудоголиком, в эти дни превзошел самого себя. Он беспрерывно занимался вопросами финансов, дипломатии, укрепления армии и военного строительства. Встречался со множеством людей: от высокопоставленных чиновников, политиков и генералов до бизнесменов и простых людей. Его зажигательные речи в субальпийском парламенте выплескивались на страницы газет и находили выход в обществе. Маховик национализма был запущен на полную мощь.

Под стать главе правительства работали Ламармора, отвечавший за армию, Ланца, изыскивавший возможности для финансирования предстоящей военной кампании, и Ла Фарина, взявший на себя координацию действий итальянцев за пределами Сардинского королевства. С раннего утра и до глубокой ночи Ла Фарина принимал посетителей, писал воззвания и письма. Во все концы Апеннин разлетались страстные призывы встать под знамена Савойского дома и быть готовыми к борьбе. В марте — апреле 1859 года границу Пьемонта перешло множество людей из других регионов Италии — Модены и Пармы, Романьи и Тосканы, которые хотели вступить в вооруженные силы Сардинского королевства. Вначале армейское командование не испытывало особой радости от этого. Генералы не хотели брать эмигрантов в армию, но в дальнейшем все желающие были сведены в добровольческие полки.

Кавур изначально не соглашался с профессиональными военными, которые были низкого мнения о боевых возможностях добровольцев. Он хотел максимально использовать патриотический порыв эмигрантов, поэтому добился принятия парламентом законопроекта о реорганизации Национальной гвардии (обнародован 6 апреля) и правил для волонтеров. В составе сардинской армии появился особый корпус «Альпийские охотники», который, по замыслу Кавура, должен был помогать действиям регулярной армии. Как и оговаривалось между Кавуром и Гарибальди, полки эмигрантов стали костяком этого корпуса.

В этой связи необходимо отметить, что не всем в Пьемонте было по душе сотрудничество с Гарибальди. Народный генерал, не признававший жестких правил и регламентов, революционер, не любивший подчиняться властям, был слишком яркой личностью. Для многих он был символом бурлящего 1848 года, революционной анархии и вольницы. Однако Кавур не побоялся привлечь столь неординарного человека к своей работе.

Джузеппе Гарибальди. Фотография, 1861

«Желая встретиться с ним по „очень важному делу“, — пишет Рон Филд, — в начале марта 1859 года Кавур пригласил Гарибальди обратно в Пьемонт, где и проинформировал о договоренностях с Наполеоном III, хотя и не упомянул о судьбе его родины, Ниццы, и Савойи. Гарибальди, вернувшись в Геную, с энтузиазмом объявил: „На этот раз мы сделаем это!“ Однако товарищи-республиканцы, такие как Агостино Бертани, были настроены менее радужно и разделяли точку зрения Мадзини, осудившего войну, утверждая, что это приведет к созданию Королевства Северная Италия, находящегося в полной французской зависимости при Наполеоне. Не испугавшись, Гарибальди начал набор добровольцев, а 17 марта был назначен генерал-майором Королевской армии Пьемонта и приказал сформировать Cacciatori delle Alpi, или корпус альпийских егерей»[396].

Тем временем по ту сторону Тичино австрийские власти также усиленно готовились к войне. В Ломбардии и Венеции было сформировано несколько армейских корпусов. В императорских войсках отменили отпуска для офицеров. Интенданты готовили магазины, которые предназначались для большой армии. Власти крайне нервировала ситуация с нелегальным переходом итальянских подданных императора на территорию соседнего государства. Для недопущения этого были задействованы регулярные армейские подразделения. В приграничных регионах был введен особый режим, но людская река не прекращала свое течение. В ответ на это возникали различные идеи экономических санкций, направленных против беглецов. Генерал-губернатор Ломбардо-Венецианского королевства граф Ференц Дьюлаи не мог понять, почему миланцы, заплатив немалые деньги за освобождение от военной службы в императорской армии, через некоторое время оказывались в составе сардинской армии.

В тот момент, когда граница между Пьемонтом и Австрией ощетинилась штыками и жерлами пушек, для Кавура начался новый виток разногласий с Виктором Эммануилом II и его двором. Король посчитал, что его первый министр своей авантюрной и непродуманной политикой поставил страну на грань международной изоляции и перспективы войны с могущественным соседом без иностранной помощи. Шансы победить Австрийскую империю в одиночку были весьма призрачны. Его дочь вышла замуж за французского принца, Кавур побывал в Париже, но гарантированной поддержки от Наполеона III так и не добился. Если состоится конгресс, на котором будут представлены великие державы, но без участия Пьемонта, судьба его страны и Италии представлялась весьма незавидной. К этому добавилось уже традиционное столкновение на почве перспектив бракосочетания монарха с Розиной. Виктор Эммануил II задумался о смене правительства. Он даже провел консультации с Раттацци, с кем обговорил возможность формирования нового правительства. Для Кавура наступили одни из самых тревожных дней его политической карьеры, а может быть и всей жизни. Практически все было против него, и счет времени шел на часы и дни. «Помощь» пришла оттуда, откуда Кавур меньше всего ее ожидал, — из Вены…

Международная напряженность в Европе к апрелю 1859 года достигла своего пика. В Северной Италии две страны приготовились к войне. Одна из могущественнейших континентальных держав — Франция, не афишируя, также активно приводила свои вооруженные силы в состояние боевой готовности. На Апеннинах и в Австрийской империи власти призывали своих подданных к борьбе против врага.

Пруссия, а следом и Великобритания предложили Австрии и Пьемонту отвести одновременно войска на расстояние в десять лиг[397] от границы. Неожиданно Кавур дал свое согласие на перемещение армии, но правители Австрии отказались сделать это. По крайней мере, по их мнению, первые шаги в данном направлении (а в последующем и разоружиться) должна была сделать Сардиния. В Вене победили сторонники жесткого курса, которые посчитали, что положение вещей нетерпимо и наступило время окончательно решить «вопрос с Пьемонтом». Австрийцы не отказывались от участия в конгрессе, но полагали, что любое обсуждение в его рамках изменения статуса Австрии на Апеннинах, закрепленного в договоре 1815 года, недопустимо. Если другие великие державы не могли дать гарантий сохранения status quo в Италии, то и все остальные действия не имеют значения.

Австрийских правителей пугала перспектива вытеснения из Италии, потеря Ломбардии и Венеции, что могло означать распад и остальной империи. Военные и дипломаты рассчитывали привлечь под свои знамена Пруссию и остальные германские государства, которые позволили бы быстро сокрушить маленькую Сардинию и при необходимости перенести боевые действия на территорию Франции. Кроме того, долговременное содержание большой армии на внешних границах требовало огромных расходов. Таким образом, в середине апреля 1859 года в Вене жребий был брошен.

Одновременно с этим давление Лондона на Париж вызвало обратную реакцию у Наполеона III. Правитель Франции не любил настойчивого внешнего вмешательства в его политику и поступки. Он готов был участвовать в конгрессе, но постоянно выслушивать указания, как ему поступать, было не в его духе. Императора окончательно увлекла идея французского влияния на Апеннинах. Теперь он уже бесповоротно решил реализовать план, озвученный летом прошлого года в Пломбьере.

Последним усилием британской и прусской дипломатии вернуть обсуждение европейского кризиса за стол переговоров стало предложение начать всеобщее разоружение, озвученное в середине апреля 1859 года, что могло предотвратить войну в Италии.

Именно в эти тревожные часы, по словам Смита, «Кавур решил произвести впечатление непоколебимой уверенности. 16 апреля он сказал, что „перевернет весь мир с ног на голову“, но не отступит. На следующий день, когда ему сообщили из Лондона, что в Вене готовится ультиматум, он выразил уверенность, что Австрия желает атаковать и победа обеспечена»[398].

Однако «двадцать четыре часа спустя, — продолжает британский специалист, — его уверенность рухнула, когда в категоричной ноте из Парижа было сказано, что он должен уступить и принять предложение о разоружении. Кавур проснулся, услышав эту новость рано утром девятнадцатого числа, и сразу же понял, что ему ничего не осталось, кроме как вышибить самому себе мозги: „Англичане победили — мы потеряли все, и Наполеон бросил нас“. Его племяннику было отправлено отчаянное письмо с инструкциями, что делать после его смерти. Позже в тот же день Кастелли и Фарина застали его в офисе, он приказал никого не пускать. Они были встревожены настолько, что взломали дверь и обнаружили, что он деловито рвет и сжигает свои бумаги. Кавур больше никогда не возвращался к своим разговорам о самоубийстве… Но Кастелли расплакался и никогда не забывал этой ужасной сцены: зная „жестокость природы Кавура“, он на мгновение испугался худшего»[399].

19 апреля 1859 года Кавур в отчаянной попытке переломить ситуацию написал послание Наполеону III, в котором попытался в последний раз убедить императора открыто встать на сторону Пьемонта. Весь следующий день Кавур провел в тревожном ожидании ответа из Парижа, но никаких новостей не последовало.

Развязка наступила 21 апреля. В этот день посольства России, Франции и Англии проинформировали Кавура, что Австрия отклонила все предложения по взаимному разоружению и в ближайшие дни потребует от Пьемонта немедленного одностороннего разоружения под угрозой начать войну. Через несколько часов пришла телеграмма от Валевского, в которой было написано: «Можете рассчитывать на нашу самую энергичную поддержку»[400].

Не теряя времени, Кавур от имени Сардинского королевства объявил, что Пьемонт «принимает принцип всеобщего разоружения»[401]. Британцы попытались спасти положение, уговаривая австрийцев не предъявлять ультиматум Пьемонту и согласиться с разоружением, но Буоль ответил категоричным отказом.

В полдень 23 апреля 1859 года Кавур выступил на заседании субальпийского парламента, специально созванного для этого правительством, где кратко рассказал о ходе переговоров и вероятности предстоящей войны с Австрийской империей. В этой связи он просил депутатов провести голосование по вопросу предоставления королю чрезвычайных полномочий на время войны. После небольшого перерыва подавляющая часть депутатского корпуса проголосовала за предоставление таких полномочий.

В тот момент, когда после объявления результатов голосования депутаты дружно повскакивали со своих мест и разразились криками «Да здравствует король!» и «Да здравствует Италия!», Кавур получил записку от своих помощников, в которой говорилось, что австрийские представители прибыли на железнодорожный вокзал Турина. Кавур поспешил из зала заседания парламента и, увидев в холле одного из друзей, негромко сказал: «Я покидаю заседание последней пьемонтской палаты. Следующей будет — Королевства Италия!»[402]

Выйдя из палаццо Кариньяно и отправившись в Министерство иностранных дел, Камилло ди Кавур сделал первые шаги по прямой дороге, ведущей к триумфу.

Глава 13. Война с Австрийской империей. Отставка

«Alea jacta est!»[403]

Кавур, 1859

В семнадцать часов пятнадцать минут 23 апреля 1859 года в Министерстве иностранных дел Пьемонта Кавур принял австрийского специального посланника барона Эрнста Келлерсперга в сопровождении прусского посла в Турине и представителя Мальтийского ордена (напомним, что в условиях отсутствия дипломатических отношений между двумя странами контакты осуществлялись через третьи страны).

В ходе всей встречи премьер-министр Пьемонта был вежлив и любезен. После обмена приличествующими в таких случаях дипломатическими формулами вежливости Кавур выслушал австрийского представителя, который сообщил, что уполномочен имперским правительством вручить правительству Сардинского королевства соответствующий ультиматум. В переданном документе перечислялись претензии Австрийской империи к соседнему государству и на основе этого содержалось требование в течение трех дней начать отвод пьемонтских войск от границы Ломбардо-Венецианского королевства и их разоружение. В противном случае вся ответственность ложилась на Пьемонт, а имперское правительство было готово применить любые меры вплоть до начала боевых действий.

Прочитав ультиматум, Кавур вынул часы и, посмотрев на время (семнадцать часов тридцать минут[404]), спокойно ответил барону: «Через три дня в этот же час вы получите мой ответ»[405]. Глава правительства Пьемонта ждал этого события очень долго и сумел к нему подготовиться. Ничего более приятного и желанного в данный момент жизни он не мог себе и пожелать. Через несколько часов текст австрийского ультиматума был отправлен по телеграфу в Париж. В тот же вечер, 23 апреля, Наполеон III ознакомился с этим документом[406]. Все сомнения были отброшены, и как позднее императрица Евгения призналась своему другу Просперу Мериме: «У нас хорошее дело, у нас отличная армия, и он (Наполеон III. — А. Б.) полон уверенности и энергии. Ожидания последних трех месяцев повлияли на его здоровье и настроение. Теперь же он счастлив так же, как и я»[407]. Император отдал приказ своей армии немедленно покинуть места постоянной дислокации и отправляться в Сардинское королевство.

25 апреля 1859 года французский посол в Вене довел до сведения австрийского имперского правительства, что если Австрия перейдет границу союзной Сардинии, то это будет воспринято в Париже как объявление войны Франции[408].

Тем временем в означенный час 26 апреля 1859 года Кавур вручил Келлерспергу ответ Пьемонта на австрийский ультиматум, в котором Турин отвергал все обвинения и отказался выполнять австрийские требования. После того как австриец взял документ, Кавур дружелюбным тоном добавил: «Я надеюсь, барон, что мы снова встретимся при более счастливых обстоятельствах»[409]. Когда Келлерсперг покинул Министерство иностранных дел, Кавур с улыбкой сказал своим друзьям, с тревогой ожидавшим его в приемной: «Жребий брошен. Мы творим историю. Давайте же поужинаем»[410].

В реальности ни 26, ни 27, ни 28 апреля 1859 года выстрелы не прозвучали, и шансы сохранить мир оставались. Великобритания сделала последнее усилие по достижению согласия, предложив посредничество между Францией и Австрией. К тому же к британцам присоединились Пруссия и Россия. Все три великие державы осудили ультиматум Вены. Они обратились и к Франции. Французы потребовали, чтобы Австрия отказалась от особых договоров с малыми итальянскими государствами, вывела войска с левого берега реки По, эвакуировала гарнизоны Комаккьо, Феррары, Пьяченцы и дала согласие на разоружение одновременно с Францией и Пьемонтом. Таким образом, французы ловко показали всему миру, что готовы на дальнейшие переговоры, но при условии возвращения Вены ко всем мирным предложениям, ранее ею отвергнутым.

Однако для всех, кто желал сохранить баланс сил в Европе, неприятным фактом оказалась победа в Вене сторонников решительных действий. «В ответ Буоль, — утверждает Тейер, — подготовил манифест об объявлении войны, который император подписал 28 апреля. В нем звучал призыв к Германии, а также ко всем подданным Австрийской империи силой поддержать справедливость требований Австрии»[411]. Судя по всему, в Вене не сомневались, что Германский союз поднимется наравне с Австрией на борьбу с врагами.

Это стало неприятным сюрпризом для европейского общества. За несколько дней общественное мнение, в большей части симпатизировавшее Австрии ввиду несколько авантюрных, задиристых и неумеренных действий Пьемонта, повернулось в сторону маленького итальянского королевства, оказавшегося под угрозой нападения огромной империи.

Через несколько дней Массимо Д'Адзельо подвел итог всему произошедшему. «Относительно решения Австрии, — писал он Кавуру, — как раз в тот момент, когда наше поведение превратило нас в Beniamini в глазах Англии, то это одна из тех лотерей, которые случаются раз в столетие»[412]. Суждение Массимо Д'Адзельо, утверждает Розарио Ромео, точно отражает суть «ошибки первостепенной важности, совершенной Австрией», и говорит нам о том, что Кавур «снова спасся от последствий собственного безрассудства благодаря невежеству его врагов»[413].

Как показала жизнь, многие правители и политики в те весенние дни пытались написать свою историю, которая не отражала реальной ситуации и имела самые пагубные последствия. В этой связи весьма любопытную и глубокую оценку итогам дипломатической борьбы между Пьемонтом и Австрией в апреле 1859 года, приведшей к большой войне и последовавшей цепи событий в Европе, сделал Хердер. По его словам, «19 апреля австрийский министр иностранных дел граф Буоль подготовил ультиматум для отправки в Турин, в котором требовал осуществить демобилизацию в течение трех дней. 28-летний император Франц Иосиф одобрил ультиматум, а Кавур правильно и без особых сожалений отверг его. Он вырвал войну из того опасного состояния, которое больше походило на мирное решение „итальянского вопроса“. Ультиматум выставил Австрию в самом неприглядном виде в глазах европейской дипломатии. Даже лондонское правительство консерваторов направило в Вену резкий протест. Однажды австрийское правительство сделало аналогичную ошибку (но с гораздо менее серьезными последствиями), когда распорядилось секвестрировать собственность итальянских аристократов после попытки восстания Мадзини в Милане в 1853 году. Ему предстояло сделать еще одну, не похожую на другие, грубую ошибку (но с куда более серьезными последствиями), когда оно направило ультиматум Сербии в 1914 году»[414].

Однако время глубокого анализа и размышлений на данную тему еще не наступило. Европе предстояло пройти через череду ужасных войн и событий, прежде чем осознание их причин и последствий привело к каким-либо выводам.

Возвращаясь к апрельским дням 1859 года, следует отметить, что тревожные ожидания Кавура с момента получения австрийского ультиматума и ответа на него никуда не исчезли. Он опасался немедленного вторжения императорских войск в Пьемонт, которое так эффективно использовал в свое время фельдмаршал Радецкий. Однако Дьюлаи не выучил уроки своего командира, и обеспокоенность 27 апреля, на следующие сутки, сменилась более приятными чувствами, когда выяснилось, что австрийская армия так и не подала признаков жизни.

При этом Кавур ощущал неуверенность, связанную с тем, что Англия продолжала плести миротворческие козни. С учетом этого он срочно послал послу во Франции Вильямарине телеграмму следующего содержания: «Австрийцы не двинулись. За этим скрывается некая английская интрига. Опубликуйте ультиматум Буоля и мой ответ»[415].

Окончательно все вздохнули с облегчением ранним утром 29 апреля, когда появилась информация, что императорские войска под началом Дьюлаи начали пересекать границу, а через два дня армия принца Шварценберга переправилась через реку Тичино у Павии. Начиналась новая война с Австрийской империей, которая войдет в историю как Вторая война за объединение Италии.

* * *

Не вдаваясь в подробности хода всей кампании 1859 года, отметим наиболее важные моменты.

Союзники (прежде всего французы), в отличие от австрийцев, провели более тщательную подготовку к предстоящей борьбе. С начала года большая группа французских специалистов под руководством генерала Ньеля усиленно работала над планом будущей войны. С этой целью они изучили театр военных действий и возможности для оперативной переброски войск и грузов из Франции. В итоге мобильность у французов оказалась выше, чем у австрийцев. Через Сузу и порт Геную практически сразу стали поступать войска, техника и припасы.

В начальной фазе войны австрийцы явно недооценили возможности железных дорог и водного транспорта. При этом Австрийская империя уступала в протяженности и разветвленности шоссейных и железнодорожных путей как Франции, так и Пьемонту. Кроме того, на стадии развертывания французской армии австрийское командование легкомысленно не использовало фактор внезапности и возможности быстрого наступления на Пьемонт. Задержка австрийцев дала время пьемонтцам укрепиться, а французам сосредоточиться в Сардинии. При этом исследователями войны 1859 года отмечается, что в конце апреля — начале мая шли сильные дожди, что повлияло на скорость австрийского развертывания. Однако погодный фактор не был ключевым в задержке австрийского наступления.

Французы же более продуктивно использовали время. Буквально за несколько дней апреля корпуса Канробера и Ньеля «перемахнули» через Альпы и оказались в Сузе. Далее по железной дороге они транспортировались к Турину. Порт Генуи безостановочно принимал французские войска и грузы. Так, если 26 апреля там высадились первые части в количестве 9920 солдат и офицеров, то к 1 мая — уже 50 122, а к 12 мая — 73 598[416].

Таким образом, в мае 1859 года в военные действия с Австрией французская армия вступила в следующем составе: 1-й корпус (командующий — Луи Барагэ д'Илье); 2-й корпус (Патрис де Мак-Магон); 3-й корпус (Франсуа Канробер); 4-й корпус (Адольф Ньель); 5-й корпус (находился в стадии формирования, принц Наполеон) и Императорская гвардия (Огюст Мишель де Сен-Жан д'Анжели). Предполагалось, что численность императорской армии будет доведена до 160–180 тысяч солдат и офицеров. Командование войсками осуществлял Наполеон III.

Усилия правительства Сардинского королевства по подготовке к войне также не остались без результатов. Если в январе 1859 года в рядах королевской армии насчитывалось 35 947 человек, то к концу апреля — 77 348. Из них на театр боевых действий было отправлено пять пехотных дивизий: 1-я — генерала Анджело Кастельборго, 2-я — генерала Манфредо Фанти, 3-я — генерала Джованни Дурандо, 4-я — генерала Энрико Чальдини и 5-я — генерала Доменико Куккиари, а также одна кавалерийская под командованием генерала Каллисто Самбои. Общая численность армии Пьемонта — около 55–60 тысяч солдат и офицеров[417].

Верховное командование над войсками принял король Виктор Эммануил II. Начальником штаба был назначен генерал Энрико Делла Рокка, а генерал Ламармора стал особым советником при верховном главнокомандующем. 30 апреля 1859 года король покинул Турин и отправился в Алессандрию, где была организована ставка сардинской армии.

Получалось, что Кавур с началом войны к обязанностям главы правительства, министра иностранных и внутренних дел получил еще и портфель военного министра. Он контролировал жизнь государства в условиях военного времени и обеспечивал национальную оборону. В его ведении были вопросы производства вооружения и снабжения действующей армии и флота. По словам Палеолога, для того, чтобы «справиться с этими обременительными задачами, он постоянно оставался на своем рабочем месте, никогда не покидал своего офиса и уделял сну не более пяти часов. Снабжение армии и распределение продовольствия, закладка складов и подготовка арсеналов, корма, транспорт были вопросами его непосредственного руководства и надзора»[418].

* * *

Планы франко-сардинских союзников на предстоящую кампанию исходили из следующего:

— сардинцы быстро продвинутся к рекам По и Сезия и укрепятся, тем самым перекрыв прямую дорогу на Турин;

— 3-й и 4-й французские корпуса будут перевезены по железной дороге из Лиона в Савойю, перейдут Альпы и достигнут городка Суза, откуда опять по железной дороге будут переброшены на защиту Турина;

— 1-й, 2-й корпуса и Императорская гвардия из Парижа будут направлены в Марсель и Тулон, откуда морским транспортом будут перевезены в Геную и оттуда направятся в Алессандрию;

— 5-й корпус должен будет войти в Герцогство Парма и с юга угрожать Ломбардо-Венецианскому королевству.

Кроме того, корпус волонтеров Гарибальди должен был с севера, из района озер Лаго-Маджоре, Лугано и Комо, активными действиями отвлекать на себя часть австрийской армии.

Союзникам противостояла австрийская армия, состоявшая из шести корпусов: 2-й корпус (командующий — Эдуард фон Лихтенштейн); 3-й корпус (Эдмунд фон Шварценберг); 5-й корпус (Рудольф Стадион); 7-й корпус (Иоганн Зобель); 8-й корпус (Людвиг фон Бенедек) и 9-й корпус (Карл Урбан).

Австрийцы рассчитывали, что в начале мая они будут располагать в Сардинии армией численностью в 180–190 тысяч[419]. Общее командование войсками принял генерал-губернатор Ломбардии-Венеции граф Ференц Дьюлаи. 18 июня 1859 года император Франц Иосиф отстранил Дьюлаи от должности и принял командование на себя.

Исходя из успешного опыта войны 1848–1849 годов, в Вене рассчитывали быстро продвинуться вглубь Сардинии и разгромить армию Пьемонта. К тому моменту, когда Франция сможет прийти на помощь своему союзнику, австрийская армия полностью займет территорию Сардинского королевства. В дальнейшем французам надо будет сражаться как с Австрийской империей, так и с государствами — членами Германского союза. Перевес однозначно будет на стороне Австрии и ее союзников.

12 мая 1859 года в порт Генуи прибыл Наполеон III на яхте La Reine Hortense. Под радостные крики генуэзцев он сошел на берег и обнял премьер-министра Пьемонта Кавура. Вначале Кавур хотел поцеловать руку императора, но Наполеон III со словами «мой дорогой Кавур» просто поцеловал главу правительства в обе щеки. После этого император в сопровождении Кавура проследовал в городскую ратушу и там приветствовал огромную толпу. Вечером Наполеон III и Кавур прослушали в городском театре оперу Ione, посвященную последним дням Помпей[420]. Их появление в ложе, отделанной в цвета национальных флагов двух стран и цветами, было встречено бурной овацией зрительного зала. Оппозиционная Генуя ликовала, поскольку никогда прежде этот свободолюбивый приморский город не чувствовал себя более связанным с Пьемонтом и Турином. Может быть, впервые в своей политической жизни Кавур почувствовал столь явную поддержку горожан и свою близость к ним.

Прибытие Наполеона III в Геную. Художник Т. Гюден, 1859

На следующий день Наполеон III покинул Геную и отправился в Алессандрию, где также расположился главный штаб французской армии. Здесь верховное командование двух государств должно было определиться с дальнейшими планами войны.

Тем временем Кавур вернулся в Турин. Здесь он оказался единственным руководителем государства высшего звена. «Никогда в жизни премьер-министр не работал так много, — пишет Смит. — Помимо обязанностей министра иностранных дел и министра внутренних дел, он должен был взять на себя управление армией и флотом, чтобы Ламармора мог быть с королем на фронте. Он проводил день и ночь в своем офисе, контролируя все правительственные ведомства, пытаясь организовать революции в других итальянских государствах, отдавая приказы о производстве вооружения и деятельности полиции, составляя военные бюллетени и даже принимая на себя ответственность за финансы, когда министр Ланца отсутствовал. Неизбежно некоторые решения были ошибочными, и ему элементарно не хватало времени, чтобы быть в курсе дипломатических событий. Иностранные послы в Турине не могли найти его, а собственные послы за границей остались без инструкций или информации, как действовать. Даже его коллеги по кабинету остались частично в неведении, как и сам король»[421].

Однако «Кавур был полон решимости не только управлять гражданской администрацией, но и иметь право голоса в реализации военной стратегии, — продолжает британский историк. — Но Виктор Эммануил II, не любивший получать советы даже от собственного генерального штаба, был оскорблен дополнительным вторжением любителя, который находился далеко от реальных боевых действий и так уже имел слишком много обязанностей. Премьер-министр, не колеблясь, раскритиковал тактику, принятую в штабе, и направил королю послание с настоятельным требованием отказаться от любых попыток контратаки, чтобы армия могла отступить для защиты Турина. И Кавур не уступал до той поры, пока французское командование не вмешалось и не разъяснило, что его предложение может обернуться катастрофой»[422].

Несмотря на то что с начала объявления войны прошло более двух недель, австрийцы продолжали медленное продвижение и только 10–11 мая начали переправляться через реку Сезия. К тому времени, когда три австрийских корпуса оказались на правом берегу реки, в Сардинии уже находилась французская армия численностью 110 тысяч человек.

Все это время Кавур беспокоился, что медленное развертывание австрийцев сменится броском на Турин. 6 мая он написал Ламарморе, что гарнизон столицы сделает все возможное для защиты города. При этом глава правительства утверждал, что французы не предпримут активных наступательных операций, пока все их войска не окажутся в пределах королевства. Премьер-министр желал, чтобы сардинцы первыми встретились в бою с врагом, тем самым демонстрируя свою значимость и самостоятельность. С другой стороны, он сетовал, что король с действующей армией по тактическим соображениям не придет на выручку столице, если возникнет в том необходимость. В этом случае, ворчал Кавур, «туринцы никогда не простят его»[423]. Он даже утверждал, что готов перевести правительство в Геную.

Шла третья неделя войны, а австрийцы продолжали тактику мелких полушагов. У них была возможность напрямую атаковать Турин, но Дьюлаи, убедив себя, что его войска при этом подвергнутся фланговым ударам превосходящих сил противника, приостановил движение вперед. А 9 мая он даже отдал приказ начать отход с достигнутых позиций. При этом в Вену отправил телеграмму, в которой выдал свое отступление за искусный маневр.

Первый серьезный бой произошел 20 мая 1859 года у местечка Монтобелла. В тот день части австрийских корпусов Стадиона и Урбана были атакованы франко-сардинскими войсками под общим командованием генерала Эли Форе. Австрийцы имели численное преимущество, но смелые действия сардинской кавалерии, помноженные на стойкость французских гренадер, заставили австрийцев отступить. Они потеряли убитыми и ранеными 1116 человек и 307 попали в плен. Потери союзников составили 723 человека убитыми и ранеными[424].

Первый успех был с восторгом встречен в Турине и по всему королевству. Новость стремительно разлетелась по Апеннинскому полуострову. Явные и тайные сторонники Сардинского королевства в других итальянских государствах приободрились и активизировались.

Тем временем прибытие Наполеона III и его войск в Алессандрию придало уверенности пьемонтским войскам. 21 мая 4-я сардинская дивизия под командованием Чальдини форсировала у Казале реку По и, сломив слабое сопротивление австрийцев, направилась на север, на Верчелли.

На этот успех обратили пристальное внимание в Алессандрии. Наполеон III и Виктор Эммануил II со штабными офицерами выехали на север и сами осмотрели австрийские позиции. После некоторого раздумья было принято решение: последовав примеру дивизии Чальдини, провести обходной маневр на севере. Перебросив по железной дороге корпуса Канробера и Ньеля в Казале, объединенные франко-сардинские войска переправились через По 27–29 мая 1859 года и ускоренным маршем направились к Верчелли.

Тем временем стали приходить новости о наступлении корпуса Гарибальди. Командующий альпийскими егерями придерживался тактики стремительного наступления и старался атаковать там, где противник меньше всего ожидал. 23 мая его волонтеры захватили город Сесто-Календе на южном берегу озера Маджоре. Развивая наступление, Гарибальди захватил Варезе и отбил мощную австрийскую контратаку. Началось наступление на Комо. Это чрезвычайно встревожило Дьюлаи, и он приказал Урбану срочно отправиться на север с 11-тысячной армией.

30–31 мая 1859 года союзники атаковали австрийские войска у Палестро. Австрийцы, потеряв более двух с половиной тысяч солдат[425], были наголову разбиты, и их остатки начали откатываться к реке Тичино. К началу лета 1859 года территория Сардинского королевства полностью была очищена от вражеских войск.

* * *

Вместе с тем первые успехи на фронте не улучшили отношения Кавура с королем и его штабом. «Натянутые отношения с королем-главнокомандующим, — утверждает Смит, — продолжались весь май, а посредники между двумя государственными деятелями должны были смягчать их обмен мнениями. У Кавура были веские основания опасаться, что суверен намеревается злоупотребить своими недавно полученными диктаторскими полномочиями. Поэтому король и премьер-министр решили пойти разными путями при минимальном общении между собой. Кавуру было „позволено“ знать так мало о том, что происходило на фронте, что ему иногда приходилось ждать новостей о боевых действиях, которые приходили из Парижа. Он дошел до того, что сказал, что в обычное время он уже ушел бы в отставку и обязательно это сделает в первый же момент, как только наступит мир. Но Кавур так привык действовать под свою ответственность, что „позволил“ королю почти ничего не знать о том, что происходило в Турине и в других регионах Италии. Эта несогласованность обернулась большим несчастьем»[426].

Действительно, в этот момент, как никогда прежде, взгляды Кавура — стратега и политика — столкнулись с взглядами короля-воителя. С началом войны глава правительства Сардинии мобилизовал своих тайных агентов и членов Национального общества в государствах Центральной Италии в целях смены там власти и присоединения к Пьемонту. Вначале он попытался получить согласие герцога Тосканы Леопольда II и неаполитанского короля Фердинанда II присоединиться к союзникам в войне против Австрии. Кавур даже обещал, что оба государства территориально не пострадают, а власти Сардинии окажут помощь монархам, если будет угроза революции. Но ни в первом, ни во втором случае согласия он так и не получил. Леопольд II и Фердинанд II резонно предпочли остаться в союзных отношениях с Австрией, больше опасаясь великодержавных амбиций Турина, нежели собственных подданных.

Но процессы, основу которых выстраивали годами, получили свое развитие. Уже в двадцатых числах апреля 1859 года начались революционные выступления в Тоскане, поддержанные армией, а 27 апреля герцог Леопольд II спешно покинул страну. Следом народная волна вынудила бежать правителей Массы, Каррары, Пармы и Модены[427]. Через несколько дней началось восстание на севере Папской области в Болонье, Раввене, Форли, Фано и Анконе. Везде папская власть рухнула и установилось временное правительство.

Несмотря на то что повсюду в центральноитальянских государствах были агенты Кавура, он был обеспокоен стремительным потоком революционного движения, чего глава пьемонтского правительства всегда старался избегать. Он предпочитал удерживать твердый порядок на всех территориях и постепенно внедрять власть Савойского дома. Поэтому, посылая своих представителей в малые итальянские государства, Кавур давал одинаковую инструкцию: «Поддерживать порядок любой ценой. Прилагать сверхчеловеческие усилия для продолжения войны. После победы будет достаточно времени рассмотреть политические проблемы»[428].

Тем временем события в Центральной Италии обеспокоили Наполеона III. В его планы не входило распространение власти Пьемонта на указанные страны, поэтому он с осторожностью отнесся к просьбам правительства Пьемонта послать туда французские войска с целью установления военной администрации. Однако события развивались столь стремительно, что императору пришлось реагировать. 23–25 мая 1859 года в порту Ливорно высадился 5-й французский корпус, и через неделю войска принца Наполеона вступили во Флоренцию. С целью оказания помощи местному населению в борьбе с австрийцами и поддержания порядка части корпуса также направились в Парму и Модену.

В двадцатых числах мая 1859 года пришли неожиданные новости из Неаполя. 22 мая скончался король Фердинанд II, и на королевский трон вступил его сын, 23-летний Франциск II. Кавур увидел в этом шанс изменить положение вещей на юге Апеннин в свою пользу. Он понимал, что движение за объединение страны будет неполноценным (прежде всего в глазах иностранцев и собственных оппонентов), если за его пределами окажется большое девятимиллионное Королевство обеих Сицилий. Поэтому Кавур срочно отрядил свое доверенное лицо, графа де Салмура, в Неаполь, чтобы убедить молодого монарха присоединиться к франко-пьемонтскому союзу. При этом «Салмур надеялся, что ему не придется использовать свое посольское положение в качестве прикрытия для начала революции. На самом деле Кавура сейчас мало беспокоил этот район Италии, чтобы думать о чем-либо столь радикальном»[429].

* * *

Поражение при Палестро вынудило австрийцев отойти к пограничной реке Тичино, чтобы не допустить прорыва союзников в Ломбардию.

4 июня 1859 года у местечка Маджента разыгралось первое большое сражение между главными силами противников. Здесь австрийцы численностью порядка 55–58 тысяч человек встретили французскую армию численностью около 52–54 тысяч. Используя особенности местности, наличие реки Тичино и Naviglio Grande Canal (Большой канал), австрийцы попытались остановить продвижение французов.

Сражение при Мадженте. Художник Дж. Индуно, 1859

Сражение, продолжавшееся весь день, закончилось взятием французами ключевых пунктов обороны противника и отходом австрийской армии. Потери были высокими: у французов — 4500 убитыми и ранеными, у австрийцев — 9700[430].

Поздно вечером Виктор Эммануил II посетил французский главный штаб и поздравил императора с большой победой, но Наполеон III высказал недовольство, что сардинская армия так и не подошла к полю битвы, чтобы помочь союзнику[431].

После сражения у Мадженты австрийская армия начала отходить на восток, к реке Минчио. Дорога на Милан была открыта. Австрийцы также отступали из Павии, Пьяченцы и Папской области.

Новости о поражении и вступлении союзников в Ломбардию встревожили правителей Австрийской империи. Дьюлаи был отстранен, и 18 июня 1859 года общее командование над армией принял император Франц Иосиф. Войска были разделены на две армии: первая (2-й, 3-й, 9-й, 11-й корпуса и кавалерийский резерв) под командованием Франца фон Вимпфена и вторая (1-й, 5-й, 7-й, 8-й корпуса и кавалерийский резерв) под командованием Франца Шлика.

Утром 8 июня 1859 года Наполеон III и Виктор Эммануил II во главе своих войск торжественно вступили в столицу Ломбардии, город Милан. На севере альпийские стрелки Гарибальди переправились через реку Адда и заняли Бергамо. Дальше их путь лежал на Брешиа.

Тем временем главные силы союзников продолжали идти на восток, к границе между Ломбардией и Венецией. Отступая, австрийцы разрушили железнодорожные пути, что сказалось на скорости передвижения и снабжении противника. Это значительно затормозило наступление. Кроме того, начала давать о себе знать очень жаркая погода, установившаяся в Италии. В войсках наблюдались вспышки холеры и дизентерии. Некоторое время командование французов и сардинцев пребывало в неведении относительно передвижений главных сил австрийской армии.

17 июня Наполеон III с триумфом въехал в город Брешиа, где была организована императорская ставка. Измученные зноем войска нуждались в отдыхе и пополнении боеприпасами и продовольствием.

Через несколько дней союзники начали продвигаться дальше, к озеру Гарда и реке Минчио. Они шли тремя группами: на левом фланге — пять пьемонтских дивизий (общей численностью 37 тысяч человек), в центре — 1-й и 2-й корпуса и в резерве Императорская гвардия (52 тысячи), на правом фланге — 3-й и 4-й корпуса (44 тысячи).

Австрийцы не имели понятия о направлении наступления противника. Тем не менее новый командующий армией император Франц Иосиф хотел дать решительный бой союзникам и не допустить их в Венецию. 23 июня 1859 года первая и вторая австрийские армии начали переправляться через Минчио.

К этому времени широким фронтом к Минчио начали подходить французские и сардинские части. Неожиданно противники оказались в зоне видимости друг друга. Быстрое сближение крупных масс двух враждебных армий сделало столкновение между ними неизбежным. В пять часов утра 24 июня 1859 года передовые подразделения французской армии столкнулись с австрийскими частями западнее городка Сольферино. Завязалась ожесточенная перестрелка, которая стала предвестником самого крупного военного столкновения со времен «Битвы народов» под Лейпцигом[432].

Через несколько часов сражение развернулось в широкой полосе протяженностью 18 километров — от городка Сан-Мартино у озера Гарда на севере до замка Гоффредо на юге. В центре баталии находились городки Сольферино, Медоле и Ребекко. По разным оценкам, в тот день сошлись около 130–133 тысяч союзников и 129–131 тысяча австрийцев. Перевес в артиллерии был на стороне австрийцев: 429 стволов против 320[433].

В определенной степени сражение 24 июня 1859 года можно разделить на две баталии — это непосредственно битва между французами и австрийцами (первая и вторая армии) около Сольферино и южнее его и бой между сардинцами и частями второй австрийской армии у Сан-Мартино.

Сражение при Сольферино. Художник К. Босоли, 1859

На всех участках борьба была чрезвычайно упорной. Инициатива попеременно переходила от союзников к австрийцам и наоборот. Во второй половине дня австрийцы предприняли мощное наступление в южном секторе сражения. Однако к вечеру, с получением новостей о потере Сольферино и прорыве французов в центре австрийцы начали оставлять свои позиции.

Отдав Сольферино и не добившись успеха на юге, главное австрийское командование посчитало сражение проигранным и дало приказ начать под покровом ночи общий отход к переправам через Минчио. Расчет делался на то, чтобы оторваться от противника, переправиться через Минчио и оказаться под прикрытием Quadrilateral — системы сильных крепостей Пескьера, Мантуя, Верона и Леньяго.

Огромное поле битвы было усеяно телами людей и трупами лошадей, разбитыми и брошенными артиллерийскими орудиями, повозками, ящиками, амуницией и другим имуществом. Дневной зной сменился проливным дождем, что довершило общую картину апокалипсиса. Итоги сражения оказались ужасающими. Пьемонтцы потеряли убитыми и ранеными более 5 тысяч человек, французы — около 11–12 тысяч, а австрийцы — более 22 тысяч[434]. Потрясение было огромным. Обеим враждующим сторонам потребовалось немало времени, чтобы собраться с силами для последующей борьбы. Но как показало ближайшее время, грандиозным сражением у Сольферино война 1859 года, по сути, оказалась завершенной.

* * *

Благодаря телеграфу новости о победе союзников над Австрийской империей при Сольферино быстро облетели Европу. В лагере союзников царило приподнятое настроение. Пьемонтские войска начали осаду мощной крепости Пескьера. На помощь основным силам подошел 5-й корпус принца Наполеона и тосканская дивизия генерала Уллоа.

Турин ликовал. Всем казалось, что через несколько дней Венеция будет освобождена и война будет перенесена на территорию Австрии. Кавура победные реляции только приободряли. Он размещал заказы на оружие и обмундирование, создавал новые полки и отправлял в действующую армию продовольствие и пополнение. «Через восемь дней, — писал он Ламарморе 6 июля, — у вас будет 600 новых офицеров. Вам этого будет достаточно?»[435]

Однако Наполеон III тайно предложил австрийцам заключить перемирие до 15 августа. Более того, император направил своего адъютанта, генерала Флери, к Францу Иосифу с предложением встретиться, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и условия возможного мирного договора.

Что подвигло обе стороны к срочным переговорам?

Наполеон III столкнулся с возможностью открытия боевых действий на востоке Франции против всего Германского союза.

Немецкие государства во главе с Пруссией негативно восприняли тяжелое поражение Австрии и перспективу переноса войны на австрийские земли. В Пруссии и других немецких государствах была объявлена мобилизация. Война с Австрией, армия которой опиралась на мощную сеть крепостей, начинала принимать затяжной и кровопролитный характер. Каждый день боев стоил больших денег. К 1 июля 1859 года итальянская кампания уже обошлась бюджету Франции в 750 миллионов франков[436].

Война спровоцировала цепь событий в Италии и Европе, которые не входили в первоначальные планы Наполеона III. В Центральной Италии начались революционные волнения, прежние правители небольших государств лишились тронов и бежали. Везде к власти приходили революционеры и радикалы, а правители Пьемонта жаждали включения этих территорий в свой состав. Прожекты по созданию северного и центрального итальянских королевств терпели провал. Кроме того, революционеры всей Европы с надеждой смотрели на Италию и были готовы начать свою борьбу. Гарибальди триумфально брал города, Мадзини призывал к всеобщему восстанию, а венгерские повстанцы-эмигранты Лайош Кошут и Дьёрдь Клапка были готовы вслед за Италией поднять революцию в Венгрии (Кавур озаботился переправкой большого количества оружия в Венгрию и на Балканы). В самой Франции были силы, ненавидевшие императорский режим, но им не хватало только оружия, денег и решимости. С другой стороны, революционная буря, поднявшаяся в Италии, могла смести власть святого понтифика, а это уже негативно воспринималось французскими католиками. К тому же в Риме продолжали оставаться французские войска.

Чуть позднее Наполеон III так описал свои чувства этих дней: «Я остановил войну, потому что боялся кровавых жертвоприношений, которые она будет продолжать требовать, потому что испытывал чувство отвращения от того, что революция следовала за мной по пятам, а Кошут и Клапка были союзниками. Я смотрелся как лидер всей мрази Европы и, наконец, предвидел рано или поздно общую войну, поэтому предложил императору Австрии, чтобы мы пришли к соглашению и заключили мир… Сейчас Италия представляет собой настоящую гангрену. Падение вниз происходит настолько стремительно, что я не понимаю и не знаю, как остановить порыв этого народа…»[437]

Действия Наполеона III, нарушившего баланс сил на континенте и спровоцировавшего революцию в Италии, вызвали обратную реакцию великих держав. Великобритания, Пруссия и Россия начали стремительно объединяться в антифранцузский блок. Исходя из своих причин, каждое из этих государств видело негатив в развитии событий в Италии и Европе и начало формировать свою негативную политику по отношению к Парижу.

Австрийский император Франц Иосиф потерпел сокрушительное поражение, которое не только могло привести к потере Ломбардии-Венеции и влияния в Италии в целом, но и к последующему развалу всей империи. Националисты всех мастей (в Пруссии, Венгрии, на Балканах, в Галиции и других местах) жаждали вступить в борьбу с Габсбургами, не желавшими ослабить имперское ярмо. Империя больше не могла позволить себе вести войну с Францией и восставшей Италией. Каждый день боев приближал крах экономики Австрийской империи. Буквально через несколько часов после сражения при Сольферино Франц Иосиф утверждал, что должен срочно отбыть в Вену, поскольку там его ждут неотложные дела. Поэтому австрийцы быстро согласились с предложениями французов, и 8 июля 1859 года перемирие было подписано, а 11 июля в городке Виллафранка-ди-Верона состоялась личная встреча двух монархов, по итогам которой был заключен предварительный мирный договор между двумя государствами.

Основными пунктами договора стали следующие договоренности императоров:

— австрийцы покидают Ломбардию (за исключением крепостей Боргофорте, Пескьера и Мантуя) и передают ее французам. Император французов, соответственно, передает Ломбардию королю Сардинии;

— в Центральной Италии, наподобие Германского союза, создается конфедерация итальянских государств (Тоскана, Парма, Модена, Лукка, Папская область и др.) под почетным главенством Папы Римского;

— Папская область остается неизменной (в ее составе остаются Романья и Марке) под суверенитетом Папы Римского;

— во все центральные итальянские государства (Тоскана, Парма, Модена, Лукка) возвращаются прежние правители, но выводятся все иностранные войска;

— Венеция остается во владении дома Габсбургов (будет управляться австрийским принцем), но станет членом конфедерации итальянских государств.

Эти условия предварительного мирного договора между Францией и Австрией должны были стать основой для проведения переговоров по заключению окончательного мирного договора между Францией, Австрией и Сардинией в Цюрихе.

* * *

8 июля 1859 года Кавур получил конфиденциальную информацию о том, что генерал Флери отправился в Верону на встречу с Францем Иосифом. Это его чрезвычайно встревожило.

— Что вы об этом думаете? — поинтересовался Кавур у своего секретаря Нигра.

— Это означает мир, — ответил Нигра.

— Тогда немедленно отправляемся. Может быть, мы еще успеем! — отрезал глава правительства Пьемонта[438].

Утром 10 июля Кавур и его спутники были в городке Дезенцано, расположенном на южном берегу озера Гарда. Оттуда на крестьянской повозке они отправились в сторону реки Минчио, в городок Монзанбано, где расположился штаб королевской армии. Кавур немедленно поспешил к Виктору Эммануилу II, который жил на окраине Монзанбано на вилле Мелькиорри. Состоялся эмоциональный разговор, в ходе которого король сообщил своему первому министру, что еще 18 июня Наполеон III говорил о возможности мирных переговоров с австрийцами, но при условии сохранения всех интересов Пьемонта. Кавур был взбешен. Его не устраивала только Ломбардия. Он гневно вопрошал: «А как же Венеция? Переговоры с Австрией до ее изгнания с полуострова означают конец Risorgimento. Это крушение всех надежд и бесполезные жертвы тысяч итальянцев, павших на поле битвы. Отказ Пьемонта от руководства в Италии. Позор! Непростительный позор Савойского дома!»[439] Если Франция выйдет из войны, то, по мнению Кавура, надо было сражаться дальше. Король возразил, что война в одиночку против империи может иметь катастрофические последствия.

По словам Мориса Палеолога, дальше последовала финальная сцена:[440]

«Кавур, больше не в силах сдерживаться, выкрикнул: — Тогда, Сир, отрекайтесь!

— Молчите! Помните, что я король!

— Нет! Сейчас я настоящий король!

— Вы король? Вы ничто, просто наглец!

Виктор Эммануил II, дрожа от ярости, резко захлопнул дверь вслед за Кавуром, выскочившим из комнаты».

Немного поостыв, король вызвал генерала Делла Рокка и сказал: «Вы знаете, чего хочет Кавур? Он хочет, чтобы я в одиночку продолжил войну. Я так же зол, как и он, из-за этого мира, но не теряю собственного достоинства, не лишаюсь рассудка»[441].

Однако глава правительства Пьемонта и не думал сдаваться. Он бросился в Валеджио, где остановился Наполеон III, но император не принял его. Ему не хотелось выслушивать гневные тирады сардинца. Француз сейчас был больше озадачен предстоящей личной встречей с австрийским императором.

Кавур добился встречи с принцем Наполеоном. Он ожидал, что зять Виктора Эммануила II разделит его опасения относительно будущего Сардинии и Италии, но, к изумлению пьемонтца, принц неожиданно поддержал позицию своего царствующе-

го родственника. Ранее Плон-Плону говорили, что центральная часть полуострова станет отдельным королевством, в котором ему уготована роль монарха. Однако, пройдя за несколько дней Тоскану, Парму и Модену, принц Наполеон увидел революционную стихию, где ему не было места. В лучшем случае вся Центральная Италия станет владением Пьемонта. В душе француза надежда сменилась разочарованием, горечью и досадой. Вместо того, чтобы посочувствовать Кавуру, принц Наполеон только усилил гнев и душевную боль пьемонтца: «Конечно, мы должны помириться, и сразу. В противном случае нас атакуют на Рейне, и тогда вы не придете нам на помощь»[442].

Кавур вспомнил недавнее торжественное обещание Наполеона III: «Италия станет свободной вплоть до Адриатики. Любой мир, который не освободит Венецию, будет предательством. Если кто-то принимает такие обязательства перед всем миром, то должен их выполнять!»

— Вы действительно думаете, что мы готовы потерять Францию и нашу династию ради вас? — отреагировал раздраженно «Плон-Плон».

— Мы будем вести войну сами. Мы дадим волю революции по всему полуострову и соберем армию добровольцев, — парировал Кавур.

— Ах! Я знаю ваших добровольцев. Я видел их во Флоренции. Мне сказали, что там тридцать тысяч. Вы знаете, сколько на самом деле пришло? Четыре тысячи! И какая коллекция! Просто раса дегенератов, продажных, презренных, непригодных к свободе и недостойных всех жертв, которые были принесены ради них… — не успел закончить принц Наполеон, поскольку, не дослушав, Кавур, задыхаясь от бессильной ярости, бросил в сторону собеседника:

— Знаю, знаю… Когда кто-то хочет утопить собаку, он говорит, что это безумие, — и выскочил из комнаты.

Усталый и раздраженный, Кавур вернулся в Монзанбано. Теперь он действительно ничего уже не мог повернуть вспять.

Поздно вечером 11 июля 1859 года Кавура и Ламармору срочно вызвали к Виктору Эммануилу II, который протянул им для ознакомления текст мирного договора, подписанного императорами Австрии и Франции. Быстро пробежав документ глазами, Кавур все понял:

— Ваше Величество, Вы это не подпишете. Это слишком позорно! Нам передана Ломбардия, но какой ценой — остальная часть полуострова остается под тиранией Габсбургов? Вы не имеете права ставить подпись Пьемонта под таким договором, который не только не освобождает Венецию, но узаконивает и подтверждает гегемонию Австрии в Модене, Болонье, Флоренции, Риме и по всей Италии. Нет-нет, Вы не подпишете! Ваш долг не вызывает сомнений: даже без поддержки Франции Вы должны вести войну. Если нас побьют… Что ж! Вы откажетесь от престола…

— Что сделать?! Я больше не допущу повторения вашей вчерашней наглости.

— В таком случае я прошу Ваше Величество принять мою отставку.

— Я принимаю ее. У вас есть мое разрешение уйти в отставку.

Король, оставшись наедине с Ламарморой, дал волю своим чувствам: «Раз он хочет уйти, то я отпускаю его! По крайней мере, избавлюсь от его высокомерия и тирании… Кроме того, он потерял голову, и ему нужен отдых»[443].

* * *

13 июля 1859 года Кавур вернулся в Турин. Теперь ему предстояло передать дела своему преемнику.

Новости о договоре в Виллафранке угнетающе подействовали на столицу. Что-то похожее было в марте 1849 года после поражения в Новаре. На улицах послышались многочисленные крики о предательстве Наполеона III, а вечером на фасадах зданий, в витринах магазинов, кафе, окнах домов и в общественных местах появились портреты Феличе Орсини. Многочисленные друзья, знакомые и коллеги сочувствовали Кавуру, который не считал нужным скрывать свое отвращение к происходящему.

Через несколько часов в Турин прибыл Наполеон III, который, понимая всю сложность ситуации, старался как можно быстрее покинуть Италию. О возвращении через Геную речи не шло. Теперь он по железной дороге через перевал Мон-Сени отправлялся напрямую в Париж. В столице были усилены меры безопасности, поскольку раздражение туринцев выплескивалось через край.

Виктор Эммануил II сохранял достоинство. Он везде сопровождал императора французов. Вечером того же дня король дал прощальный банкет в честь высокого гостя. Кавур, встретив монархов на вокзале, отказался явиться в королевский дворец. Однако его вызвали. Оказалось, что с ним хотел переговорить Наполеон III.

«Я не принял вас в Валеджио, — начал император, — потому что принял решение, бесповоротно принял решение помириться. А что я мог сделать? Для продолжения войны требуется триста тысяч человек, а у меня их нет». В ответ Кавур посетовал на судьбу итальянских земель. «Не бойтесь, — заверил Наполеон III, — я буду защищать их дело перед конгрессом. Я также повторю вам то, что уже сказал королю — поскольку Пьемонт не получил все, что было ему обещано нашим союзом, то я отказываюсь от Ниццы и Савойи»[444].

Невероятная усталость и напряжение последних месяцев не могли не сказаться на Кавуре. Об этом он открыто и написал своей любовнице Бьянке Ронзани: «Я чувствую такое истощение, что осознаю — для меня, к сожалению, началась старость — преждевременная старость, вызванная беспримерной горечью душевных мук»[445]. А ведь, как добавляет Монтанелли, ему в это время не было еще и пятидесяти лет.

19 июля 1859 года было сформировано новое правительство Сардинского королевства. Пост премьер-министра занял Альфонсо Ламармора. Ключевыми министрами кабинета стали: Урбано Раттацци — министр внутренних дел; Джузеппе Дабормида — министр иностранных дел; Джованни Ойтана — министр финансов.

Тем не менее Кавур в последние дни своего премьерства много размышлял о ближайшем будущем. Он принял решение не сдаваться. «Итальянский вопрос» для него лично не был закрыт. Одним из вернейших способов продолжения борьбы ему представлялось сорвать реализацию договоренностей двух императоров в Виллафранке.

За несколько часов до передачи дел новому кабинету Кавур отправил секретные инструкции королевским уполномоченным в Модене, Болонье, Парме и Тоскане, в которых объявил, что по долгу службы должен их отозвать назад в Пьемонт, но как гражданин и патриот приказывает им оставаться на месте и делать все возможное для организации местной власти, чтобы не допустить старых правителей и прежних режимов, и будет стремиться к воссоединению с Сардинским королевством.

После войны 1859 года Камилло ди Кавур изменил свое мнение. Теперь дорога, по какой он шел до этого, должна была иметь конечной целью не просто объединение нескольких северных и центральных итальянских королевств, а создание единого большого государства на всем Апеннинском полуострове.

Глава 14. Проблема Центральной Италии. Возвращение в правительство

«Уступка Ниццы и Савойи… стала самой короткой политической дорогой, приведшей нас в Милан, во Флоренцию и Болонью!»

Кавур, 1860

Война Франции и Пьемонта с Австрийской империей 1859 года закончилась неожиданными договоренностями в Виллафранке, которые, по своей сути, не устроили никого.

Франция, понеся огромные людские и финансовые потери, была вынуждена эвакуировать свои войска из Италии, получив не совсем справедливо плохую репутацию у недовольной массы итальянцев. Первоначальные планы Наполеона III по созданию на территории полуострова нескольких больших королевств, зависимых от Парижа, фактически оказались неосуществимы. В Центральной Италии поднялась революционная волна, угрожавшая власти понтифика, которого уже более десятка лет охраняли французские войска в Риме. Нестабильность в Италии могла перекинуться во Францию. Кроме того, недовольство членов Германского союза итогами войны создало угрозу безопасности Франции.

Сардинское королевство получило Ломбардию (за исключением территории крепостей Боргофорте, Пескьера и Мантуя), но не Венецианскую область. Возможности самостоятельной борьбы с Австрийской империей были ограничены. На фоне патриотического подъема в обществе наблюдалось огромное разочарование. При этом Пьемонт оказывал мощное влияние на события в малых итальянских государствах (Тоскана, Парма, Модена, Лукка) и на севере Папской области, расположенных в центре Апеннинского полуострова. Сохранялась угроза реванша со стороны Вены.

Австрия потеряла Ломбардию, но сохранила Венецианскую область. По престижу империи был нанесен мощный удар, который мог трансформироваться в процесс распада всего многонационального государства. Австрия лишилась военного присутствия и значительной части влияния на центральную часть полуострова. Однако сохранялась возможность восстановить свои позиции военной силой при содействии части элиты малых итальянских герцогств, а также правителей Папской области и Королевства обеих Сицилий. Вызывала тревогу позиция России, поддержавшей Францию и направившей свои войска к границе с Галицией.

В Европе не сложилось однозначного мнения по итогам войны 1859 года. Великобритания была недовольна разрушением баланса сил на континенте и поражением союзной Австрии. Рост влияния наполеоновской Франции воспринимался в Англии как угроза национальной безопасности и интересам страны. Революция в Италии могла перекинуться на другие регионы, создав ситуацию, схожую с событиями 1848 года. В июне 1859 года кабинет Дерби — Малмсбери сменило правительство Палмерстона — Рассела, которое считалось более либеральным, в том числе и в вопросах внешней политики.

Прусское королевство негативно восприняло болезненное поражение Австрии в Италии и выступило главной движущей силой мобилизации Германского союза летом 1859 года. Несмотря на то что при принце-регенте Вильгельме значительно окрепли сторонники усиления прусских позиций в Германском союзе, опасность, исходившая от Франции, признавалась безусловной и требовала реагирования.

Российская империя, оказывавшая содействие политике Франции во время кризиса первой половины 1859 года, была недовольна позицией Наполеона III по затягиванию вопроса с отменой статей Парижского мирного договора 1856 года.

Результатом этого стала вялая демонстрация российской военной силы у восточных границ Австрийской империи. При этом Петербург беспокоило развертывание революционных процессов в Италии и соответствующая угроза традиционному союзнику на Апеннинах — Королевству обеих Сицилий.

* * *

Тем временем в Тоскане, Парме, Модене и в легатствах (северная часть Папской области) продолжался процесс, запущенный во время войны.

Во Флоренции было организовано временное правительство во главе с известным тосканским политиком бароном Беттино Рикасоли. Некогда, после революции 1848 года, он поддержал реставрацию Леопольда II, но теперь придерживался твердых взглядов относительно воссоединения Тосканы с Сардинским королевством. В этом ему помогал посол Пьемонта в Тоскане и доверенное лицо Кавура Карло Бонкомпаньи. Несколько лет по прямому указанию главы правительства Пьемонта, при содействии тайных членов Национального общества Бонкомпаньи налаживал отношения с представителями тосканского общества, политиками, бизнесменами, с армейскими кругами. Разговор шел даже об организации мятежа, который мог быть представлен в виде народного восстания. Аналогичные функции Бонкомпаньи выполнял в Парме и Модене.

В апреле — июле 1859 года, в условиях падения герцогского правления и вывода австрийских войск, Бонкомпаньи, получив от властей Пьемонта полномочия королевского генерального комиссара, развернул бурную деятельность, направленную на укрепление власти Рикасоли и поддержание позиций Сардинского королевства в регионе.

После поражения у Мадженты австрийские войска эвакуировались из Болоньи, Анконы, Феррары, Форли, Равенны и других частей Папской области, что привело к крушению власти папских легатов и взрыву народного возмущения. Кавур решил воспользоваться этим моментом. Сперва он срочно откомандировал туда Массимо Д'Адзельо, потом Луиджи Фарини, который был выходцем из Романьи. К осени Фарини добился получения диктаторских полномочий при помощи умеренных кругов и агентов Национального общества. Вскоре деятельный Фарини распространил свою власть на соседние Модену и Парму.

Беттино Рикасоли. Фотография, 1859

Одновременно Рикасоли, Д'Адзельо и Фарини являлись уполномоченными Сардинского королевства в центральных итальянских государствах. Это вызвало негодование в Австрии, Франции и у Папы Римского.

Значительную поддержку местные власти получили от военных. Неожиданное окончание войны с Австрией, с негодованием воспринятое в сардинской армии и воинских подразделениях герцогств, привело к тому, что многие солдаты королевской армии направились в Центральную Италию. Среди них были и значимые фигуры типа Гарибальди, который принял приглашение Рикасоли вступить в новую армию, формируемую из частей Тосканы, Пармы, Модены и Романьи. Гарибальди стал заместителем командующего армией генерала Манфредо Фанти.

В соответствии с договоренностями в Виллафранке во все малые итальянские государства должны были вернуться прежние правители, а Папская область остаться в неизменном виде под суверенитетом Святого престола.

Однако местные временные правительства при негласном содействии Пьемонта всячески сопротивлялись реализации этого договора и не допускали никакой возможности восстановления status quo. Временное правительство в Болонье во второй половине 1859 — начале 1860 года стало чаще использовать древнее название региона — Эмилия, вместо Романьи, тем самым давая понять, что провинция не подчиняется властям Папской области.

Дальнейший ход событий только подтвердил это. «Во Флоренции, — говорит Хердер, — Рикасоли фактически приобрел диктаторские полномочия. Он организовал выборы в парламент таким образом, чтобы, с одной стороны, желающие возвращения великого герцога, а с другой — сторонники республиканцев или социалистов не были бы избраны. После формирования парламента он очень четко изложил свои пожелания в виде сложной политической комбинации, которая представляла собой предложение с просьбой об аннексии Тосканы Пьемонтом, но с одобрения Наполеона III при посреднической роли Британии, Пруссии и России. Таким образом, тосканцы уклонились от прямого включения страны в Пьемонт, что не задевало интересы ни одной из великих держав, кроме Австрии.

Выборы в Модене повлекли за собой формирование 16 августа более радикального собрания. 21 августа собрание также проголосовало за аннексию герцогства Пьемонтом. Фарини в Модене, как и Рикасоли во Флоренции, оставался „диктатором“ — термин, предназначенный для обозначения временной власти во время кризиса. Он уже 18 августа принял диктаторские полномочия в Парме, где последовал тот же процесс, и 12 сентября пармское собрание проголосовало за союз с Пьемонтом.

Революция в папских легатствах поставила пьемонтское правительство перед такой ситуацией, в которой умение и отвага Кавура были бы полезны. Перед своей отставкой он сделал решающий шаг, отправив Массимо Д'Адзельо в Болонью. Перед отъездом оттуда 16 июля Д'Адзельо предпринял хитрый шаг, передав власть личному другу Наполеона III полковнику Леонетто Чиприани, а тот последовал примеру Рикасоли и организовал выборы таким образом, чтобы появился консервативный парламент. 6 и 7 сентября парламент в Болонье проголосовал за прекращение светской власти папы и потребовал аннексии Пьемонтом»[446].

Общность интересов, вызовов и угроз все больше сближала герцогства, которые готовы были координировать свои шаги во внутренней и внешней политике.

* * *

Передав дела новому правительству, Кавур незамедлительно покинул Турин. Он не был противником Ламарморы, но и не испытывал желания больше оставаться в столице. С учетом работы, какую он провел за последние годы, а также ярко выраженной гражданской позиции по отношению к договоренностям в Виллафранке, его популярность заметно подросла. Кавур понимал, что наличие сильной политической фигуры в Турине при сложившейся ситуации не пойдет на пользу общему делу.

«Граф, прежде всего, — утверждает Ромео, — спасаясь от летнего зноя, отправился в Лери, но жаркая погода была невыносимой для человека, нервная система которого сильно пострадала от стольких эмоций. Поэтому 24 июля он покинул равнину Верчелли и направился в Савойю, где некоторое время бродил между Бонвилем, Шамони и Танэнжем»[447].

Теперь, как говорит Смит, «он думал о путешествиях, но понимал, что после недавних событий было бы неприлично посещать Францию или Англию. Несмотря на частые разговоры о поездке в Америку, он оправдывался тем, что слишком сильно страдает от морской болезни, чтобы пересечь Атлантику. Поэтому часть лета он провел в Швейцарии, где сказал де ла Риву, что Южная Италия может стать следующим этапом национального движения. Поскольку дипломатия и союз с Францией подвели его, он опасался, что ему, возможно, придется провести остаток жизни в качестве заговорщика, но при этом также объяснил, что теперь настала очередь Англии помочь Италии.

Вернувшись на свою ферму в Лери, он читал и делал заметки из „Государя“ Макиавелли — автора, который, по его мнению, мог бы помочь преподать некоторые из политических уроков, требуемые временем»[448].

«До того, как уйти на перерыв в связи с началом войны, — продолжает британский специалист, — парламент проголосовал за дополнительные полномочия короля, и теперь монарх написал своей дочери, что намеренно назначил слабый кабинет под руководством генерала Ламарморы, чтобы он мог управлять лично. Виктор Эммануил II, хотя Кавур и не оглядывался через плечо, „выглядел как школьник на каникулах“, как подметил посетитель из Франции дю Резе. Король был полон идей, даже если они были в значительной степени нереалистичными. У него были мысли аннексировать Сицилию и купить Венецию у Австрии. В качестве альтернативы он задавался вопросом, возможна ли еще одна война против Австрии весной 1860 года. Виктор Эммануил II также поинтересовался у пруссаков, есть ли у них какой-нибудь шанс помочь ему в приобретении Мантуи и Пескьеры. Если бы только Пьемонт мог аннексировать Венецию и Парму, а также, возможно, Романью под номинальным суверенитетом папы, он был бы готов возобновить свое предложение Франции уступить Савойю и Ниццу, а также позволить свергнутым династиям вернуться в Тоскану и Модену»[449].

Весьма быстро стало понятно, что неординарность послевоенной ситуации в Италии и международных отношений в целом требует исключительно быстрых, твердых и директивных решений, которые правительство Ламарморы — Раттацци не в силах было выработать и реализовать. Осенью 1859 года члены правительства неоднократно обращались к Кавуру и Массимо Д'Адзельо за советом по различным вопросам. В стремительно менявшейся обстановке министр иностранных дел Дабормида оказался неспособным отстаивать интересы королевства и наладить конструктивный диалог с иностранными партнерами, которые при этом преследовали свои цели в «итальянском вопросе».

Вскоре в Турине начали обсуждать кандидатуру Кавура как наиболее квалифицированного представителя страны на переговорах в Цюрихе по заключению окончательного мирного договора между Австрией, Пьемонтом и Францией. В итоге Кавур не отправился в Швейцарию, и 10 ноября 1859 года договор был подписан без его участия, но он был доволен, что не нес ответственности за «такой мир». В Цюрихе были подписаны три договора[450], формально завершавших войну между Францией и Сардинией, с одной стороны, и Австрией — с другой. Эти документы закрепляли положения, которые были приняты в Виллафранке 11 июля 1859 года.

Однако уже в момент подписания этих документов возможность их реализации была под большим вопросом. Прежние правители Тосканы, Пармы, Модены, Лукки не могли вернуться в свои владения. Австрия не собиралась включать Венецию в конфедерацию итальянских государств, а главенство Пия IX над указанной конфедерацией не представлялось возможным.

Как часто бывало в трудных ситуациях, Наполеон III призвал Европу созвать конгресс великих держав для рассмотрения будущего политического устройства и границ на Апеннинском полуострове. Император надеялся, что на конгрессе удастся найти взаимоприемлемые решения и успокоить поднявшуюся в Италии волну протеста.

При этом уже осенью стала понятна позиция великих держав по «итальянскому вопросу». Австрия не принимала перемен в Центральной Италии. По мнению Вены, в Тоскану, Парму, Модену и Лукку должны были вернуться их прежние герцоги. Великобритания провозгласила принцип невмешательства во внутренние дела государств Центральной Италии. Более того, британцы оказались не против того, чтобы Сардиния присоединила эти государства к себе. Пруссия, которая выражала мнение остальных членов Германского союза, была обеспокоена дальнейшим ослаблением позиции Австрии. При этом Берлин все больше обращал внимание не на Италию, а на будущее Германии. Россия не имела, в принципе, особых намерений по отношению к итальянским государствам (за исключением Королевства обеих Сицилий), но была готова присутствовать на конгрессе, тем самым возвращаясь в качестве полноправного игрока в европейскую политику.

В этих условиях требовалась выработка четких позиций и плана действий Сардинского королевства как в отношении Апеннинского полуострова, так и по вопросам международной повестки. Различные прожекты короля Виктора Эммануила II и нерешительность правительства поставили интересы Пьемонта под угрозу. В ноябре — декабре 1859 года это стало очевидно всем.

При этом Кавура беспокоила внутриполитическая ситуация в самом Пьемонте. Он не желал усиления позиций правых, которые могли воспользоваться тем, что король продолжал использовать чрезвычайные полномочия, переданные парламентом. С момента начала войны парламент не собирался. С другой стороны, Кавур видел, как поднимают голову его оппоненты слева. Для многих из них Гарибальди стал знаменем, вокруг которого можно было организоваться. В конце ноября «народный генерал» объявился в Турине. 16 ноября Гарибальди ушел в отставку из армии Фанти, поскольку командующий не разрешил ему вторгнуться из Романьи в папские провинции Марке и Умбрию из-за опасения военного вмешательства австрийцев. В столице Гарибальди принял Виктор Эммануил II и предложил ему стать генералом в пьемонтской армии. Гарибальди предложение отклонил, но принял в дар ружье из королевской коллекции, а также получил разрешение на сбор взносов в специальный фонд на закупку миллиона единиц стрелкового оружия при условии, что правительство Пьемонта будет знать, где хранится оружие[451].

Кавур осуждал революционные порывы и авантюры части правителей Тосканы, Пармы, Модены и Эмилии-Романьи. Его тревожила подготовка боевиков, готовых двинуться на юг в папские провинции, чтобы сбросить режим понтифика. Эти неразумные шаги ставили под угрозу все то, что было достигнуто ранее с таким трудом. Правительство Пьемонта должно было более акцентированно реагировать на такие вызовы.

Одним из симптомов растущего недовольства политикой правительства стало то, что Whist Club, организация консервативной аристократии, с подозрением относившаяся к Кавуру с тех пор, как он заключил connubio с левоцентристами, теперь избрал его своим президентом, за что он выразил искреннюю благодарность[452].

* * *

Для временных правительств Тосканы, Пармы, Модены и Эмилии-Романьи продолжали представлять угрозу реализация договоренностей в Виллафранке, переговоры в Цюрихе и намечавшийся европейский конгресс по «итальянскому вопросу». Эти государства не желали возвращения прежних правителей, но опасались военного вмешательства Австрии. Провозглашение курса на присоединение к Сардинскому королевству таило в себе опасность внешнего давления с целью восстановления старого режима. При этом Виктор Эммануил II и правительство Ламарморы опасались объявить о присоединении герцогств к Сардинскому королевству. В Ломбардии власти Пьемонта поступили просто. Там сразу же были введены пьемонтское законодательство и королевские порядки без всякого учета желаний и настроений местных жителей.

В Центральной Италии ситуация разворачивалась несколько иным образом, что вынуждало Пьемонт реагировать на события. 20 сентября 1859 года появилось открытое письмо Мадзини, который объявился во Флоренции, адресованное королю Виктору Эммануилу II. В этом письме пламенный революционер подтвердил свою веру в народную инициативу и упрекнул Виктора Эммануила II, что он не воспользовался ею. «Вы не сделали народ Италии братьями, — писал Мадзини, — и не просили их сделать Вас братом… Вы отказались от оружия нашего народа и призвали… оружие иностранного тирана»[453].

«Тем не менее, — по словам Эдгара Холта, — он все еще верил, что Виктор Эммануил II может возглавить национальную революцию, и обратился к королю с просьбой сделать это. „Вы говорили о независимости, и Италия предоставила Вам 50 000 добровольцев, — написал революционер. — Говорите о свободе и единстве, и это даст Вам 500 000“. Если бы король пошел на этот шаг, Мадзини, каким бы республиканцем он ни был, готов был кричать с моими братьями из единого отечества: „Президент или Король! Да благословит Вас Бог и народ, ради которого Вы осмелились и победили“»[454].

Барон Рикасоли стал инициатором отправки в сентябре 1859 года делегации из Тосканы в Турин, чтобы просить Виктора Эммануила II прислушаться к желаниям тосканцев и дать согласие на присоединение региона к королевству. Однако король отверг эту возможность. Тогда в октябре Рикасоли предложил избрать регентом Тосканы родственника сардинского короля, принца Евгения Савойского-Кариньянского. Режим регентства, по мнению флорентийского диктатора, должен был действовать до того момента, пока король не сочтет нужным объединить территории под своим скипетром. Кроме того, этот политический шаг мог стать козырем в ходе переговоров на конгрессе.

Фарини полностью разделял мнение Рикасоли. Он также готов был на скорейшее введение в Парме и Модене правления пьемонтского принца-регента. Единственное, чего опасался Фарини, это то, что Австрия или другие европейские державы сочтут его временное правительство революционным и нелегитимным. В качестве предлога для этого могло послужить убийство разъяренной толпой в Парме полковника Луиджи Анвити, который возглавлял военное ведомство герцогства и считался опорой старого режима. Вслед за тосканцами в Турин на встречу с Виктором Эммануилом II отправили делегации из Пармы и Модены.

7 ноября 1859 года в знаменитом зале Пятисот палаццо Веккьо во Флоренции собрались депутаты тосканского парламента. Рикасоли обратился к ним с речью, в которой объяснил необходимость введения режима регентства принца Евгения Савойского-Кариньянского. Через два дня парламент утвердил это решение. Принц должен был стать регентом Тосканы от имени Виктора Эммануила II. Через несколько часов аналогичные решения были приняты в Модене и Эмилии-Романье. При этом принц Евгений стал правителем со всеми полномочиями, а не как представитель пьемонтского короля. Данные действия правительств этих государств были негативно восприняты в Австрии и во Франции. Вена отвергала любые политические комбинации, ставившие препятствия для возвращения герцогов, а Наполеон III пытался спасти свою идею Королевства Центральная Италия под французским контролем.

11 ноября 1859 года состоялось срочное заседание правительства Пьемонта, на которое были приглашения Кавур, Массимо Д'Адзельо и Бонкомпаньи. Кавур предложил, чтобы принц Евгений официально принял делегации Тосканы, Модены и Эмилии-Романьи и сказал им, что немедленное вступление в должность было бы для него неосмотрительным шагом в отношении конгресса, но он готов назначить Бонкомпаньи руководить делами центральных итальянских государств. При таких действиях Пьемонт поддержал бы бывшие герцогства, не вызывая раздражения Наполеона III. Раттацци и Дабормида выступили против. Когда план Кавура был озвучен в Париже, то император отметил, что его реализация нанесет ущерб ситуации и сделает проведение конгресса бесполезным. По словам Тейера, «Кавур вернулся в Лери полный презрения к робости и нерешительности Дабормиды»[455].

Однако через несколько дней план Кавура получил новую жизнь. В сложную международную проблему вмешался неукротимый Рикасоли, отвергший любые иные варианты развития событий. Он буквально провозгласил лозунг «принц Кариньяно или никто». Барон не хотел признавать больше никаких внешних вмешательств в дела Тосканы и других государств региона. Единственным его пожеланием было то, чтобы Тоскана, Модена и Эмилия-Романья пользовались автономией в переходный период до воссоединения с Сардинским королевством. Он настоял, чтобы Бонкомпаньи был назначен в качестве официального представителя принца Евгения и защищал интересы всех бывших герцогств. Рикасоли отправился в Турин, где его принял король Виктор Эммануил II и принц Евгений. В конечном итоге члены Савойского дома согласились с тосканцем. 21 декабря 1859 года во Флоренцию прибыл Бонкомпаньи, который стал генерал-губернатором Центральной Италии.

* * *

В конце 1859 года стало понятно, что происходит драматический пересмотр позиций Англии и Франции по «итальянскому вопросу».

Правительство Палмерстона в борьбе с королевским семейством и консервативными кругами Англии взяло курс на отход от традиционной поддержки Австрии и выразила согласие, чтобы проблемы Центральной Италии решались, прежде всего, самими итальянцами. Это было вызвано тем, что непомерное усиление Франции негативно воспринималось в британском обществе. Англия не могла смириться, что политическое влияние страны на Апеннинах было минимальным, хотя британцы имели огромный экономический интерес в регионе. Многие в Лондоне восприняли международный кризис первой половины 1859 года и последовавшую войну в Италии как провал британской политики. В определенном смысле англичане сейчас как бы говорили, что Апеннины принадлежат итальянцам. Сардинскому королевству предоставлялся карт-бланш на последующие изменения в Италии. Министр иностранных дел Джон Рассел не считал правильным поддерживать какое-либо вмешательство Вены в дела полуострова. Еще в середине июля 1859 года Палмерстон в личном послании французскому послу в Лондоне, Персиньи, резко отозвался о предварительных договоренностях Австрии и Франции. В частности, он писал, что «Англия никогда не сможет присоединиться к таким плохим договоренностям… Напротив, мы считали бы своим долгом выразить решительный протест перед лицом Европы против такого порабощения народов Италии. Австрию следует исключить из любого вмешательства, политического или военного, за ее пределами. И если ничего не будет сделано, то все придется начинать заново в очень короткое время. Будьте уверены, что если Австрия не будет исключена от всякого вмешательства в дела Италии, то французская кровь пролита напрасно, а императорская слава будет недолгой»[456].

В этой связи во второй половине осени 1859 года британцы неоднократно высказывались о необходимости возвращения Кавура на пост главы правительства Пьемонта. По их мнению, ясная и четкая позиция Кавура, а также решительные действия властей Сардинии в данной ситуации были бы наиболее правильными шагами на полуострове.

Наполеон III некоторое время продолжал придерживаться своих взглядов на создание Королевства Центральная Италия и конфедерации итальянских государств под почетным главенством понтифика на руинах бывших герцогств. Однако все иллюзии по данному вопросу вскоре рассеялись. Папа Пий IX видел в этом только угрозу своему правлению и крушение многовековых устоявшихся правил. Он задавался вопросом: почему император ничего не предпринимает для предотвращения революции в Папской области? что Святой престол будет иметь от такой конфедерации? к чему приведут заигрывания с либералами и революционерами, которые рвут на части его государство? В ответ Наполеон III указывал, что он верный сын церкви, а французские войска уже с десяток лет охраняют понтифика. Но времена требуют не проявления грубой силы, а проведения реформ, которые должны только укрепить Святой престол.

С другой стороны, император оказался заложником самого себя и взаимосвязи событий в Италии и внутриполитической ситуации во Франции. В Наполеоне III причудливым образом пытались ужиться идеализм, доктринерство и реалии. Он искренне желал помочь итальянцам и найти выходы из сложнейших ситуаций. При этом он сам же проповедовал принцип национальностей, который в наиболее концентрированной и ярко выраженной форме имел место в Италии. Императора нещадно критиковали католики и консерваторы за неразумные действия, повлекшие проблемы для Папы Римского и герцогских династий. Разгул революции в Италии — это результат шагов императора. Левый спектр политического поля Франции обрушился на Наполеона III за труднообъяснимую срочную остановку войны с Австрией и договоренности с Францем Иосифом, за попытки погасить народные движения в Центральной Италии для того, чтобы не получить аналогичные события в самой Франции. При этом оба политических фланга могли блокироваться на основе осуждения потери влияния Франции на Апеннинах и возможного появления новой большой сильной державы на южных границах страны.

С учетом всех обстоятельств у Наполеона III к концу года произошла существенная корректировка позиций по «итальянскому вопросу». 22 декабря 1859 года в Париже вышла брошюра Le Pape et le Congrès («Папа и конгресс»), подписанная «Ла Героньер». Однако авторство этого литературного труда общество сразу же приписало Наполеону III[457]. В книге говорилось, что Папа Римский должен сосредоточиться на правлении Римом и прилегавшей территорией, а Романья должна стать свободной. Автор брошюры давал совет понтифику провести реформы в Вечном городе и организовать эффективное управление на оставшейся территории.

«Бессмертная брошюра! Я прощаю императору мир в Виллафранке, он только что оказал Италии бо́льшую услугу, чем победа при Сольферино»[458], — воскликнул воодушевленный Кавур.

Поскольку это произведение имело широкий успех у читательской публики, оно обратило на себя в Европе самое пристальное внимание и вызвало гнев негодования в Риме. Папский нунций в Париже Карло Саккони выразил протест Валевскому. Министр ответил, что эта брошюра не отражает мнения французского правительства. В последний день 1859 года Наполеон III написал письмо Пию IX, в котором посоветовал отказаться от управления Романьей и провести реформы в Риме. Романья, по мнению императора, «была мятежной провинцией» и потому постоянно беспокоила Святой престол[459].

Как полагает Дебидур, «после подобных событий не могло быть и речи о конгрессе. Пришедший в негодование от предложений, которые осмелился сделать ему Наполеон III, Пий IX публично заявил, что инспирированная этим монархом брошюра — „выдающийся памятник лицемерия и постыдное сплетение противоречий“. Вскоре после этого (19 января 1860 года) он распространил по всему миру яростную энциклику[460], где политика причудливо переплеталась с религией, а противники светской власти папы объявлялись достойными тех же анафем, что и враги его духовного авторитета. Австрия, подобно папскому престолу, отказалась передать итальянский вопрос на рассмотрение совета великих держав»[461].

Идея конгресса канула в Лету. 3 января 1860 года Валевский объявил, что конгресс, который должен был собраться 19 января, не состоится. При этом правительство Пьемонта получило несколько сигналов из Парижа и Лондона. Британцы были согласны на аннексию Пьемонтом итальянских герцогств с тем условием, что Турин сможет сохранить порядок в центральной части Италии без дальнейших угроз войны и социальных потрясений.

Наполеон III также был настроен поддержать в принципе продвижение Сардинии на юг полуострова взамен передачи Франции Ниццы и Савойи. Правительство королевства было в смятении. «Непосредственная реакция Дабормиды, — полагает Смит, — заключалась в том, что Пьемонт должен избегать любой сдачи национальной территории, а вместо этого полагаться на обещание помощи Англии в аннексии Центральной Италии. Но другие министры были менее оптимистичны. Раттацци озвучил Кавуру предложение о том, что они должны совместно согласиться на компромисс, по которому откажутся от единственной провинции Савойя в обмен на аннексию Эмилии и Тосканы. Кавур сначала, казалось, поддержал это предложение, но затем отступил, и Раттацци из этого сделал вывод — можно спорить, справедливо или нет, что друзья Кавура намеревались пожертвовать Ниццей, так же как и Савойей, чтобы добиться согласия Наполеона на их возвращение к власти»[462].

С учетом внутриполитических и международных обстоятельств в конце 1859 — начале января 1860 года Виктор Эммануил II оказался перед сложным выбором. С одной стороны, он хотел продолжать единолично править королевством при слабом правительстве и отсутствии парламента. Для этого монарх готов был пойти на любые шаги, вплоть до союза с левыми политическими силами. Любезности с Гарибальди были ясным сигналом тому. Однако Ламармора, Раттацци и некоторые другие члены кабинета, а также известные политические деятели принимали эту ситуацию критически. Министры были готовы подать в отставку. Даже генерал Ламармора говорил, что готов с удовольствием уступить кресло премьера Кавуру или Массимо Д'Адзельо[463].

Король просил министров не делать этого и предпринял соответствующие меры. Начинания Гарибальди по сбору средств на оружие и вербовке добровольцев были остановлены. Генерал исчез из Турина. Вскоре он объявился в Фино, недалеко от Комо, где 24 января 1860 года женился на Джузеппине Раймонди, дочери богатого ломбардского дворянина, но брак по вине супруги оказался неудачным. Гарибальди отбыл в Геную, а оттуда на остров Капрера.

Однако это кардинально не изменило положение вещей. В отставку был готов подать министр образования Габрио Казати, который представлял в правительстве Ломбардию. Он полагал, что необходимо строить новое государство, учитывающее мнение как Пьемонта, так и Ломбардии в равной степени. При этом если в 1848 году в Ломбардии был проведен плебисцит о воссоединении с Сардинским королевством, то в 1859-м Пьемонт просто распространил свое законодательство и правила в соседнем регионе. Почему нормы Ломбардии не могли найти свое применение в новом государстве? Регион не должен стать придатком или колонией Сардинии. Равенство Пьемонта и Ломбардии, по мнению миланца, могло быть достигнуто посредством нового парламента (Конституционной ассамблеи), избираемого одинаково обеими частями страны.

Многие политики (в том числе Раттацци, Кастелли и др.) полагали, что в сложившейся ситуации необходимо вернуть Кавура в правительство. Однако король продолжал отметать данную идею. Ему не давали покоя воспоминания о битвах с Кавуром по поводу его полномочий, отношений с Розиной и бурном объяснении на вилле Мелькиорри.

Кавур, в свою очередь, также не желал возвращаться при таких воззрениях короля. Он настаивал на необходимости возвращения к жизни парламента и введения полномочий короля в конституционные рамки. С учетом произошедших изменений надо было проводить новые выборы в законодательный орган. Роль правительства снова должна была возрасти и в определенной степени уравновесить власть короля и его двора.

Решительные изменения произошли в конце декабря 1859 года, когда решался вопрос, кто будет представлять Пьемонт на международном конгрессе. Правительство, политические и общественные силы, пресса настаивали на том, что Кавур станет лучшим делегатом королевства на переговорах. С его именем ассоциировалось дело объединения Италии. Он был наиболее сильной фигурой, имевшей вес для европейской дипломатии. Кроме того, Наполеон III негласно поддержал кандидатуру бывшего главы пьемонтского правительства.

22 декабря Нигра по указанию королевского двора отправился в Лери с поручением передать Кавуру, чтобы тот срочно прибыл в Турин для встречи с Виктором Эммануилом II. Переговоры закончились удовлетворительно, а 24 декабря было объявлено, что Кавур представит королевство на конгрессе. При этом самого Кавура смущало то обстоятельство, что любые внешнеполитические действия правительства постоянно согласовывались с хозяином Тюильри, в том числе и по «итальянскому вопросу». Он с презрением относился к такому кабинету министров. «Несмотря ни на что, я принял предложение, — написал Кавур Фарини 25 декабря, — потому что, отказавшись, я должен был бы по необходимости объявить антагонизм фатальным для Италии. Но, принимая, я верю, что приношу величайшую жертву, которую может сделать публичный человек для своей страны, а не просто молча терпеть жестокие оскорбления и соглашаться с правительством, не внушающим мне ни уважения, ни доверия»[464].

В начале января 1860 года выяснилось, что конгресс не соберется, а 4 января в отставку был отправлен французский министр иностранных дел Валевский, который традиционно противостоял Кавуру и считался антагонистом делу итальянского единения. По мнению европейских правителей и дипломатов, отставка Валевского означала новый импульс для продвижения «итальянского вопроса». Однако кто будет его продвигать?

Вскоре выяснилось, что британцы благосклонно отнеслись к полноценному возвращению Кавура за стол международных переговоров по Италии, а Наполеон III увидел в этом решение проблемы Центральной Италии в пользу Сардинского королевства, но за счет уступки Турином Савойи и Ниццы. «Принц Наполеон, — пишет Тейер, — отчасти выступая от имени императора, настаивал на том, чтобы Кавура послали в Париж продвигать дела… Относительно перспектив конгресса лорд Джон Рассел написал Хадсону: „Надеюсь, Кавур приедет в Париж и Лондон“. „Как дубы растут из желудей, — заметил по этому поводу Хадсон, — так даже это краткое приглашение произвело соответствующий эффект, повлиявший на падение кабинета министров“»[465].

Невозможно доподлинно сказать, какое из событий стало решающим для возвращения Кавура на вершину правительственной властной пирамиды. Скорее всего, весь комплекс причин и событий. Однако именно британский посланник в Турине Хадсон стал той гирькой, которая склонила чашу весов в пользу героя нашей книги.

Члены кабинета министров Пьемонта были бы рады, если бы Кавур отправился с дипломатической миссией по европейским столицам, что давало шанс на решение затянувшейся болезненной проблемы Центральной Италии, и при этом не бросал бы публично тень на их действия (или бездействие). По поводу вопроса возвращения Кавура в премьерское кресло в последние месяцы жестко сошлись противоборствовавшие политические силы и группировки, что начало приобретать характер национального противостояния и кризиса. Для одних Кавур был надеждой, а для других — врагом.

Однако сам Кавур прекрасно понимал свою роль и значимость для жизни королевства, поэтому одним из важнейших условий для своего возвращения к делам поставил вопрос о гарантиях созыва парламента в марте 1860 года. Король не желал лишаться безграничной власти и отверг ультиматум своего бывшего первого министра. Кавур, разочарованный неуступчивостью монарха, решил вернуться в Лери.

Днем 16 января Кавур пришел попрощаться к Хадсону, и в тот же час у британского посланника появился генерал Паоло Солароли, который принес некоторые правительственные документы. Разговор зашел о требованиях Кавура и реакции властей на них. Британец попросил Кавура написать их, но Камилло посчитал это за напрасный труд. Тогда Хадсон собственноручно написал на листе бумаги, что хотел бывший глава правительства, и передал его генералу. При этом Кавур подтвердил, что при выполнении его требований он готов возглавить дипломатическую миссию. Солароли поспешил с этой бумагой в правительство. Однако там поднялся шум, когда выяснились все обстоятельства дела. Ламармора заявил, что правительство не может исполнять свои обязанности при вмешательстве посла иностранного государства во внутренние дела страны. Правительство должно уйти в отставку. В тот же вечер король, признав нежизнеспособность кабинета министров, принял его отставку и срочно вызвал к себе Кавура.

В ходе разговора Виктор Эммануил II поставил условие, чтобы Кавур больше никогда не позволял себе вмешиваться в его отношения с Розиной. Кроме того, он известил собеседника, что Наполеон III в обмен на свое благосклонное отношение по вопросу Центральной Италии потребовал передать Франции Ниццу и Савойю. Кавур принял требования короля. Таков вкратце был процесс назначения Кавура главой правительства.

Для полноты картины события, которое стало одним из ключевых в новейшей политической истории Сардинского королевства и Италии в целом, полагаем целесообразным также выслушать крупнейшего специалиста по Италии и биографа Кавура Дениса Мак Смита. «Последний толчок, — говорит Смит, — дал сэр Джеймс Хадсон, которого Д'Адзельо обвинил — возможно, ошибочно — в собственном падении в 1852 году. Хадсон был поклонником Кавура, горячим сторонником патриотического движения, чье влияние за кулисами в определенные моменты было очень значительным. Он был красивым, элегантным холостяком и известным коллекционером произведений искусства, много путешествовал по Италии и имел массу друзей по всему полуострову. Кавур не совсем доверял ему, но часто спрашивал совета, а иногда прибегал к помощи. В первые две недели января Хадсон активно вмешивался, разговаривая три или четыре раза лично с королем, пытаясь вернуть Кавура в политику и согласовывая действия с итальянцами из других регионов, чтобы добиться созыва парламента. После тщательного анализа рисков 9 января он с некоторой бравадой доложил Лондону, что „огорчить это правительство решительными и грубыми усилиями не составит труда“.

Шестнадцатого числа министры решили уйти в отставку и посоветовали назначить Кавура их преемником, но король все еще сопротивлялся маневру, так как это положило бы конец периоду его личного правления. Тем временем Кавур отправился к Хадсону, который упрекнул его в создании слишком большого количества трудностей и в том, что он злоупотребляет в некоторой степени второстепенным моментом — сроком созыва парламента. В середине их разговора прибыл генерал Солароли с оливковой ветвью от Ламарморы, и Кавур наконец-таки согласился, что будет сотрудничать с правительством при условии, если выборы состоятся в марте. Об этом была составлена записка, и, поскольку Кавур сослался на усталость, Хадсон сам написал ее под диктовку Кавура. Эта записка, сделанная почерком Хадсона, независимо от того, был ли результат преднамеренным, дала Ламарморе повод настоять на отставке, поскольку всю историю можно было представить как доказательство вмешательства иностранного посла во внутренние дела страны.

Вечером того же дня, когда Кавур, не подозревая о новом повороте событий, уже садился в карету, чтобы вернуться в Лери, из дворца пришло сообщение, приглашающее его вернуться в качестве премьер-министра. Виктор Эммануил II озвучил условия: генерала Фанти назначить военным министром, а Кавур дает слово больше никогда не вмешиваться в личную жизнь короля. Кавур согласился. Тогда в качестве свидетеля был вызван Кастелли, чтобы засвидетельствовать, как Кавур извиняется за то, что позволил делу Розины встать между ним и королем, и берет на себя обязательство больше не поднимать этот вопрос. Двадцатого числа было сформировано новое правительство, а на следующий день королевским указом было объявлено о проведении выборов»[466].

21 января 1860 года новый кабинет министров Сардинского королевства приступил к своим обязанностям. В его состав вошли: премьер-министр — Кавур; министр иностранных дел — Кавур; министр внутренних дел — Кавур (с 24 марта по 31 декабря 1860 года — Луиджи Фарини, с 31 декабря 1860 года по 23 марта 1861 года — Марко Мингетти); министр по церковным вопросам — Джованни Кассинис; военный министр — Манфредо Фанти; министр финансов — Франческо Веджеци; министр труда — Стефано Ячини (с 14 февраля по 23 марта 1861 года — Убальдино Перуцци); министр образования — Теренцио Мамиани; министр по морским вопросам — Кавур (с 18 марта 1860 года по 23 марта 1861 года); министр по вопросам сельского хозяйства, промышленности и торговли — Томмазо Корси (с 5 июля 1860 года по 23 марта 1861 года); министр без портфеля — Томмазо Корси (с 8 апреля по 5 июля 1860 года).

* * *

Кавур, как уже бывало ранее, появился на властной сцене Пьемонта, когда ситуация находилась в критическом состоянии, поэтому глава правительства, наученный опытом и имевший твердый взгляд на развитие страны, оставил за собой портфели министров иностранных и внутренних дел. Международные дела требовали срочных решений. Проблема Центральной Италии не могла больше находиться в подвешенном состоянии. Кавур не сомневался, что герцогства должны стать в ближайшее время единым целым с Сардинским королевством. Но теперь его замыслы были гораздо шире — он обозревал весь Апеннинский полуостров как площадку для строительства единого итальянского государства. Однако ценой за положительное решение вопроса по Тоскане, Парме, Модене и Эмилии-Романье должно было стать отчуждение Ниццы и Савойи. Новый французский посланник в Турине, барон Шарль Талейран, еще раз подтвердил, что Наполеон III требует эти территории. При этом глава правительства Пьемонта собирался сохранить хотя бы Ниццу и для этого использовать Лондон в качестве противовеса амбициям Парижа.

Портфель министра внутренних дел был нужен в преддверии выборов в парламент, назначенных на март. Его взгляд на внутриполитическое развитие страны не изменился — консервативный либерализм, поэтому задачей ближайших месяцев стало не дать крайним флангам политического спектра влиять на события и играть значимую роль в государстве.

В этом же русле шло и понимание строительства Сардинского королевства как нового единого государства для всех итальянцев. С учетом этого в составе правительства появились: ломбардинец Ячини, выходец из Модены генерал Фанти и папский подданный Мамиани. Массимо Д'Адзельо отправился губернатором в Милан, секретарь Константино Нигра — послом в Париж, а Вильямарина — в Неаполь. Политические пристрастия и региональные различия, по мнению Кавура, имели значение только дома, а за границей все должны были стать итальянцами.

С первых же дней премьерства Кавура занимали неотложные международные дела. Его не могла не порадовать отставка Валевского и назначение министром иностранных дел Франции Эдуарда Тувенеля, известного как сторонника добрых отношений с Италией. В этой связи Кавур уже 25 января 1860 года пишет личное послание принцу Наполеону, в котором, в частности, говорит, что «политическая кампания, последовавшая за миром в Виллафранке, была столь же славной для Императора и более выгодной для Италии, чем военная кампания, предшествовавшая ей. Поведение Императора по отношению к Риму, ответ архиепископу Бордо, его бессмертная брошюра, письмо Папе Римскому… заслуживают благодарности итальянцев больше, чем победы при Мадженте и Сольферино. Как часто при чтении в одиночестве этих исторических документов я восклицал: „Да будет благословенен мир Виллафранки!“ Без этого римский вопрос — самый важный не только для Италии, но и для Франции и Европы — не может получить полного решения… Нанося смертельный удар не по религии, а по ультрамонтанским принципам… Император оказывает современному обществу величайшую услугу, гораздо бо́льшую, чем возможно было сделать. Тем самым он заслужил право быть в числе величайших благотворителей человечества»[467]. Письмо явно предназначалось для глаз не только принца, но и хозяина Тюильри.

Кавур выбрал наступательную стратегию. Через несколько дней он рассылает всем дипломатическим представителям Пьемонта за границей циркуляр, где в общем виде повторил позицию Наполеона III, изложенную в письме принцу Наполеону, и дает указание твердо отстаивать принципы решения «итальянского вопроса» прежде всего самими итальянцами, без внешнего вмешательства.

В феврале — марте 1860 года Кавур пытался вести сложную дипломатическую игру, при помощи которой присоединить всю Центральную Италию к Пьемонту и не отдать Франции Ниццу и Савойю. Он даже прорабатывал вопрос о передаче на управление Савойскому дому папских провинций Умбрия и Марке при почетном главенстве Папы Римского. Эти проекты Кавура нашли гневную отповедь понтифика. Напор французов по территориальному вопросу он желал перевести в плоскость принципа национальностей, что давало призрачные шансы на удержание хотя бы Ниццы.

Кавур надеялся, что Англия его поддержит в части аннексии Пьемонтом герцогств и сохранения Ниццы и Савойи. В ход пошли аргументы, свидетельствовавшие, что Париж, таким образом, пытается реализовать свои давние намерения по «округ лению естественных границ», что означает французские поползновения не только на пьемонтские земли, но и Бельгию, Люксембург и Антверпен.

Неприятным сюрпризом для полной реализации данного плана Кавура оказалось сближение Парижа и Лондона по целому ряду международных вопросов (на Дальнем и Ближнем Востоке, Африке) и заключение в январе 1860 года знаменитого торгового договора Кобдена-Шевалье.

В феврале 1860 года Турин, в качестве поощрительного приза в этом изматывающем дипломатическом состязании, получил ясный сигнал, что Великобритания и Франция не собираются препятствовать Сардинскому королевству в аннексии Центральной Италии. В этой связи возник вопрос о проведении плебисцитов в Тоскане и Эмилии-Романье (включая Парму и Модену). Инициатором их проведения выступил Наполеон III, который успешно опробовал данный механизм в своей внутренней политике. Император, державший в уме аннексию Савойи и Ниццы и опрос по этому поводу местных жителей, полагал, что и в итальянских герцогствах необходимо провести плебисцит.

Данное пожелание французов не нашло отторжения в Турине, но Рикасоли отмел идею проведения плебисцита. По его мнению, плебисцит в Тоскане не имел смысла, поскольку Флорентийская ассамблея и так уже проголосовала за объединение с Пьемонтом. Раздраженный Кавур попросил Рикасоли приехать в Турин и уладить все вопросы, однако получил отрицательный ответ. Тоскана, по мнению диктатора, считала себя уже находящейся под скипетром Виктора Эммануила II и готовилась избирать депутатов итальянского парламента в соответствии с правилами, установленными королевским указом. «Почему, во имя Бога, — спрашивал Рикасоли Кавура в письме от 4 февраля, — необходимо требовать повторного голосования по вопросу аннексии? Тосканская ассамблея может собраться, чтобы подтвердить свои первоначальные голоса, санкционировать выборы депутатов и самораспуститься»[468].

Кавур ответил, что Пьемонт и Тоскана считают дело сделанным, а себя — находящимися в одном государстве, но в Европе придерживаются других взглядов, поэтому плебисцит необходим, чтобы убедить великие державы в законности всех действий по объединению. Это несущественное препятствие не должно разрушить все результаты национального единения. По указанию главы правительства во Флоренцию отправился Джузеппе Массари, который смог убедить Рикасоли согласиться провести плебисцит.

Другим важным вопросом стало обеспечить поддержку Парижа и Лондона в непростых отношениях с Австрией. Вена неоднократно давала понять, что не потерпит торпедирования мирных соглашений в Цюрихе. Пересечение границ Пьемонта и герцогств солдатами королевской армии будет воспринято в Австрии как объявление войны.

Кавур серьезно рассматривал эту угрозу и был готов сражаться в одиночку против империи Габсбургов. Армия находилась в состоянии боевой готовности. Сардиния срочно закупила партию крупнокалиберной артиллерии в Бельгии и Швеции и разместила несколько заказов на вооружение за границей. На эти военные приготовления немедленно отреагировали британцы и французы. Лондон дал понять, что не поддержит Австрию, а Наполеон III пригрозил снова ввести войска в регион, если австрийцы начнут боевые действия.

Последние две недели февраля 1860 года выдались для Кавура чрезвычайно напряженными. Он оказался под мощным давлением Парижа, который с учетом непростых отношений между Наполеоном III и папой Пием IX начал колебаться в отношении присоединения к Пьемонту Эмилии-Романьи и строить прожекты по созданию независимого тосканского королевства. Непрерывным потоком шли ультимативные требования по незамедлительному заключению договора о передаче Ниццы и Савойи. В конечном итоге Герцогство Савойя и графство Ницца стали платой за аннексию Центральной Италии Пьемонтом.

Кавур больше не желал терять времени и испытывать судьбу. Он бросил жребий и перешел Рубикон. 1 марта 1860 года одновременно во Флоренции и Болонье появились декреты, в которых объявлялось, что через десять дней в Тоскане и Эмилии-Романье будут проведены плебисциты среди мужского населения старше двадцати одного года, где надо будет ответить на вопрос — хотят они жить при «конституционной монархии короля Виктора Эммануила II» или в «отдельном королевстве»[469].

Проведенное 11–12 марта 1860 года голосование показало, что в Тоскане за объединение с Пьемонтом высказалось 73 % голосовавших[470], а именно: 367 000 — «за», 20 000 — «против». В Эмилии-Романье — более 81 %: 426 000 — «за», 1500 — «против»[471].

К вечеру 15 марта на площади Синьории перед палаццо Веккьо во Флоренции собралась огромная толпа, чтобы выслушать результаты плебисцита. К полуночи Рикасоли и другие члены тосканского правительства с зажженными факелами вышли на балкон палаццо Веккьо и объявили результат. Толпа радостными криками и аплодисментами приветствовала это сообщение. Воодушевленный Рикасоли отдал распоряжение, чтобы на улицы города были отправлены герольды, одетые в средневековые одежды, в сопровождении факелоносцев и знаменосцев, чтобы оглашать жителям радостную новость об объединении Тосканы и Пьемонта.

«Кавур издал в Турине указы, — пишет Хердер, — объявлявшие о слиянии Тосканы и Эмилии с Пьемонтом. Приобретение Тосканы Пьемонтом можно рассматривать как центральное событие Risorgimento. Модификация тосканского диалекта была принята как правильная форма итальянского языка, а богатая культурная история Флоренции сделала ее во многих отношениях сердцем итальянской цивилизации»[472].

26 марта 1860 года папа Пий IX выпустил буллу, в которой осудил присоединение Романьи к Сардинскому королевству.

Глава правительства, реализовывая свою концепцию формирования нового государства, полагал необходимым оставить в силе многие традиции жизни Центральной Италии, не противоречащие современному обществу. Если местная автономия не мешала строительству единого государства, то региональные власти могли ей пользоваться. Общими стали только вопросы внешней политики, оборонной и финансово-экономической жизни. При этом продолжался курс на выработку общеитальянских принципов и норм.

* * *

Однако наступило время возвращать долги. 3 марта 1860 года кабинет министров Пьемонта после жарких дебатов согласился с уступкой Савойи и Ниццы при условии, что на обеих территориях пройдет плебисцит, в ходе которого должно быть получено согласие местных жителей[473].

24 марта 1860 года в Турине между Францией и Пьемонтом был подписан секретный договор, по которому французское правительство признавало присоединение Центральной Италии к Пьемонту в обмен на уступку Франции Савойи и Ниццы. Французы сразу практично подошли к этому событию. В Савойю и Ниццу направились многочисленные эмиссары, развернувшие широкую пропагандистскую кампанию среди местного населения. Утверждалось, что эти территории получат экономическую выгоду от присоединения к Франции.

На следующий день после подписания секретного договора, 25 марта, на всей территории расширившегося Сардинского королевства состоялись выборы в парламент. Депутатский корпус увеличился с 204 до 387 мест. Большинство депутатских кресел получили сторонники правительственного курса. Это особенно проявилось в наиболее крупных городах: Турин, Милан, Флоренция, Генуя и Болонья. Чувствительное поражение потерпели выдвиженцы от клерикальной партии и приверженцы левых взглядов.

Французское правительство выразило протест против проведения выборов на территории Савойи и Ниццы, но Кавур ответил, что пока законодательный орган не ратифицирует договор от 24 марта, никаких различий между субъектами королевства не может быть.

Джованни Ланца. Неизвестный художник, 1859

В понедельник, 2 апреля 1860 года, в Овальном зале палаццо Мадама Виктор Эммануил II торжественно открыл работу парламента. В своей речи король затронул и болезненные темы взаимоотношений со Святым престолом и передачи Савойи и Ниццы Франции. В этот момент в зале отсутствовал Гарибальди, который был избран депутатом от Ниццы.

Народный генерал не скрывал своей отрицательной позиции по поводу аннексии французами его родного города. Гарибальди боролся с тиранами за единую Италию, а в результате оказывался чужим на родине. Он считал, что министры своей лживой политикой способствовали мерзкой сделке с узурпатором из Парижа. Именно с такими мыслями и настроением Гарибальди 6 апреля появился в Овальном зале. Его переполняло негодование, и он желал публично объясниться с Кавуром и членами его команды. Однако депутаты, избрав своим президентом Джованни Ланца, решили ввиду предстоящего плебисцита в Ницце и Савойе отложить обсуждение болезненного вопроса на более отдаленную перспективу.

Тем временем вопрос об отчуждении пьемонтской территории широко обсуждался среди европейских политиков и дипломатов. Англия протестовала: она видела в предстоящей франко-сардинской сделке имперский экспансионизм Наполеона III и нарушение баланса сил. Британцы утверждали, что границы установлены Венским договором 1815 года, а северная часть Савойи — Шабле и Фосиньи, демилитаризованные зоны, только номинально находятся под управлением Савойского дома, это часть Швейцарии. Пруссия присоединилась к негодованию англичан, но под углом зрения потенциальной французской угрозы для своей Рейнской провинции. Перепало и Кавуру, которого назвали циником, торговавшим землями и людьми ради своей выгоды. Если Сардиния поступает сейчас таким образом, то чего можно ждать от нее в дальнейшем.

Наполеон III отметал все намеки на нарушение международного права и договоров, однако приказал войскам, покидавшим Ломбардию, эвакуироваться через Савойю и Ниццу. В Париже не видели взаимосвязи между территориальной сделкой и угрозой для Великобритании, Пруссии и Швейцарии.

15–16 апреля в Ницце и 22–23 апреля 1860 года в Савойе прошли плебисциты, которые показали, что подавляющее большинство жителей отдали свои голоса за присоединение к Франции. Так, в Савойе «за» высказались 130 533 человека, «против» — 235 при 4610 воздержавшихся. В Ницце: 25 943 — «за», 260 — «против» и 4743 воздержались[474]. Узнав о результатах голосования, жители Ниццы в тот же вечер высыпали на улицу, чтобы отпраздновать это событие. Горькой пилюлей стала эта весть для Гарибальди.

26 мая 1860 года правительство внесло в парламент вопрос о ратификации договора с Францией от 24 марта. На Кавура и его кабинет обрушилась критика со стороны Раттацци, Гверрацци, Фанти и др. Документ называли предательством, непатриотичным, неоправданным. Раттацци спрашивал депутатов, о каком принципе национальностей может идти речь, если исконная итальянская Ницца передается другому государству. Фанти заявил, что потеря провинций усиливает Францию и создает угрозы безопасности для Сардинии. Почему французские солдаты были в Ницце и Савойе, если проводилось свободное волеизъявление населения?

На трибуну поднялся Кавур. Он сразу же сказал, что понимает противников договора и их печаль, но каково же приходится ему, несущему ответственность?! Кавур напомнил депутатам, что Сардиния выбиралась из тяжелейшего положения, в каком оказалась в 1849 году. Время правления короля Виктора Эммануила II было направлено на развитие свобод на родине и уважения за границей. Никогда Пьемонт не забывал о своей свободе и свободе Италии. Договор от 24 марта является платой за то, чтобы сейчас в зале были депутаты из Ломбардии, Тосканы, Пармы, Модены и Эмилии. Франция оказалась единственной державой, пришедшей на помощь и заплатившей жизнями своих сыновей для свободы Италии. Пьемонт проходил горькие уроки освобождения своими силами и при помощи добровольцев. Что касается военной угрозы, продолжал глава правительства, то последняя война показала, что Савойя и Альпы не могут спасти от агрессии, поскольку французы успешно транспортировались по морю. Жители Савойи высказали свое мнение и, возможно, при лучших обстоятельствах отделились бы самостоятельно.

В заключение Кавур заявил, что этот акт уступки провинций вместо игнорирования принципа национальностей только подтвердил его. Когда Раттацци предположил, что это может послужить предлогом для раздачи других частей Италии, то Кавур пылко заметил, что «Бог знает, как сильно мы сочувствуем судьбе Венеции. Бог знает наше горе, когда мы были вынуждены отказаться от надежды разорвать ее цепи. И все же, господа, я беру вас в свидетели и, соответственно, беру в свидетели Европу, что, если для приобретения Венеции мы должны будем уступить итальянские земли в Лигурии или на Сардинии, я без колебаний откажусь от такого предложения»[475].

Три дня спустя, отвечая на критику Раттацци относительно того, что Франция не гарантировала союз Пьемонта с Тосканой и Эмилией, Кавур сказал, что его правительство избегало даже обсуждения таких гарантий, которые были бы равносильны размещению Италии под императорское управление.

Проведенное открытое голосование депутатов нижней палаты показало, что 229 народных избранников поддержали договор, 33 были против и 23 воздержались[476]. Тайное голосование не изменило соотношения голосов. Через несколько дней сенаторы подтвердили решение нижней палаты.

Результаты рассмотрения вопроса по Ницце и Савойе тронули Гарибальди до глубины души. Он написал другу: «Все меня сокрушает и гнетет. Моя душа полна траура. Что мне делать? Бросить эту среду, что душит меня и отталкивает до тошноты? Я сделаю это скоро, очень скоро, чтобы начать дышать свободнее, как узник, который наконец-таки снова увидел свет Божий»[477].

14 июня 1860 года Герцогство Савойя и графство Ницца официально стали частью Франции. Вторая империя расширила свою континентальную территорию на 14 тысяч км² и увеличила население на 700 тысяч человек[478].

Сардинское королевство, приобретя Ломбардию и Центральную Италию (без Ниццы и Савойи), увеличило свое население с 5 миллионов до 11 миллионов 137 тысяч человек и стало седьмым государством в Европе по численности населения[479].

Годом ранее никто не мог и предположить, какие кардинальные изменения произойдут на Апеннинском полуострове. Теперь бо́льшая часть Северной и Центральной Италии была объединена в одно государство. Давняя мечта Камилло ди Кавура воплощалась в жизнь, но было ли это финальной точкой его политики? Ответ на этот вопрос могло дать только время.

Глава 15. Гарибальди и его «тысяча». Сардинское королевство и Южная Италия

«Даже в эти провинции мы не принесли революции и беспорядки. Мы здесь, чтобы установить хорошее правительство, законность и нравственность».

Кавур, 1860

В конце апреля 1859 года Австрия, получив отрицательный ответ Пьемонта на свой ультиматум, начала войну, ставшую отправной точкой грандиозных событий, в результате которых к маю 1860 года Сардинское королевство значительно расширилось. Теперь Северная (за исключением Венецианской области и некоторых других территорий) и Центральная Италия находились под стягом Савойского дома. Такого единения итальянских земель не было с начала века, когда на полуострове хозяйничали французы. Но было ли это финальной точкой амбиций пьемонтцев или просто благоприятным стечением обстоятельств? Где государственный предел национальной энергии, копившейся много веков и сдерживаемой силой? Как показали последующие месяцы, главное удивление правителей и жителей Европы, пристально вглядывавшихся в итальянские просторы, было еще впереди.

В тот момент, когда в Турине правительство и депутаты парламента горячо обсуждали вопрос о присоединении Ниццы и Савойи к Франции, на юге Апеннинского полуострова происходили чрезвычайные события, которые позднее некоторыми воспринимались и романтизировались, словно ожившая древняя легенда о смельчаках, отправившихся за моря за свободой и счастьем.

Однако драматизм ситуации в первой половине 1860 года в реальности был конечно же далек от легенд и фольклорных сказаний. В этот момент, как показало время, «итальянский вопрос» не только не растерял своего динамизма и актуальности в глазах мирового сообщества, но и неожиданно приобрел новое дыхание, поразившее буквально всех через несколько месяцев своим конечным результатом.

«Парадоксально, — удивляется Хердер, — но уступка Ниццы Кавуром привела к следующему, чрезвычайно важному этапу объединения Италии. Ницца была не только местом рождения Гарибальди, но и его избирательным округом. Он был так разгневан уступкой родной земли иностранной державе, что начал собирать добровольческий отряд в Куарто, на побережье недалеко от Генуи, чтобы атаковать французов в Ницце. Но на Сицилии разразилась революция, и Франческо Криспи и другие убедили Гарибальди, что экспедиция на Сицилию, хотя и отчаянная, не будет столь опасной, как экспедиция в Ниццу»[480].

Дело в том, что расширение Сардинского королевства в духе воззрений Кавура и его соратников вызвало шоковое состояние у Мадзини и революционеров, понимавших объединение Италии исключительно через призму народного подъема, сметавшего со своего пути тиранов-королей и их прислужников. За последний год в северной и центральной части полуострова революционеры без шансов уступили умеренным либералам во главе с премьер-министром Пьемонта, которые сохранили авторитет власти, порядок, буржуазный уклад жизни и королевскую власть. Поэтому в начале 1860 года взоры приверженцев левых взглядов обратились на юг Италии, где правили Бурбоны и процветал клерикально-консервативный режим. Молодой неаполитанский король Франциск II продолжал общую линию своих предшественников, поддержанную Святым престолом и рядом европейских государств. Проигранная Австрией война 1859 года, крушение договоров, подписанных в ноябре в Цюрихе, национальный подъем в центральной части Италии и ее аннексия Пьемонтом заставили Неаполь придерживаться более умеренной внутренней и внешней политики. Но подобие реформ в Неаполитанском королевстве не могло в корне изменить существовавший режим.

Франческо Криспи. Фотография, 1860

Мадзини считал необходимым воскресить революционное движение на юге полуострова, добиться там победы и противостоять амбициям Сардинского королевства и экспансионистским поползновениям других государств. «Мадзини, — утверждает Макс Галло, — в многочисленных письмах повторял: „Чтобы сделать юг революционным, достаточно этого захотеть… Мы не разжигаем недовольство в народе, но должны использовать его с самого начала боев против прежних угнетателей… Если мы не будем действовать, то неизбежно придем — я говорю это с болью и уверенностью — к гражданской войне и анархии“[481].

Государственные деятели типа Кавура, — продолжает французский историк, — бесспорно, патриоты, но озабоченные прежде всего сохранением политического равновесия и экономического развития, отдавали себе отчет в том, какой „океан“ проблем представляет собой юг. Прежде всего международных… Но это еще пустяки. Что делать с сотнями тысяч безземельных крестьян, которые наводнят всю Италию и будут мешать промышленному развитию Севера, размеренному и постепенному, о чем мечтает Кавур, этому взлету по английскому образцу? Юг — это неграмотность, отсутствие капиталов. Несомненно, это земля, ее использованием должен руководить Север, „колониальное“ пространство, хозяевами которого станут пьемонтцы. Но в обмен на что? Не лучше ли было бы управлять этим Королевством обеих Сицилий, влияя на него, контролируя, не получив при этом все его болезни? Кавур прекрасно сознает эту сторону „южного вопроса“, чреватую гангреной, начатой на его оконечности, грозящей параличом всему полуострову»[482].

Подчеркнув одну особенность отношения Кавура к югу, необходимо сказать и о другой, которая через несколько лет также будет всецело занимать ум иного выдающегося государственного деятеля эпохи — Отто фон Бисмарка. Кавур мыслил категориями сугубо практическими и достижимыми. Присоединение Ломбардии и Центральной Италии (включая бывшую папскую провинцию Романья) уже считалось превосходным результатом, достигнутым при жизни одного поколения. Вовлечение всего Апеннинского полуострова в объединительный процесс и, самое главное, результат в виде большого государства практически на всех итальянских землях, естественно, представлялись Кавуру и его ближайшим сторонникам делом далекого будущего, которое должны были реализовывать уже последующие поколения.

Территориально-объединительный аппетит Бисмарка также постепенно увеличивался с каждым значительным успехом его внешней политики. Если для прусского канцлера первоначально возвышение Пруссии виделось через призму округления границ королевства и включения в его состав относительно небольшого количества северогерманских государств, что вело к паритету с Австрийской империей в Германском союзе, то в последующем — уже через безусловное доминирование в Deutscher Bund и создание конфедеративного северогерманского союза. На этом этапе Бисмарк еще не представлял себе возможности даже в среднесрочной перспективе сформировать единую Германию. И только неожиданно грянувшая в 1870 году война с Францией подтолкнула канцлера к мысли реализовать полномасштабный проект по созданию общего германского Второго рейха.

Кавур до последнего не верил в возможность создать единую Италию от снежных гор Альп на севере и до продуваемых солеными морскими ветрами берегов Сицилии на юге. И опять же, как случилось в Германии десятком лет позднее, грянули события, заставившие Кавура по-иному взглянуть на ход исторических событий. При этом как сардинский глава правительства, так и прусский канцлер не в полной мере понимали жизнь во всех частях Италии и Германии, которые вскоре войдут в состав единого государства.

Этот парадокс отметил все тот же Макс Галло. «У Кавура сложное отношение к Югу, — говорит француз. — Он хочет вначале переварить Ломбардию и Центр. Милан и Флоренция, только что присоединенные к Турину, — вот подлинно итальянские города, где Пьемонт чувствует себя уютно. Но среди неаполитанских „ладзарони“ (нищих, босяков) или сицилийских „пиччьотти“ (молодых бунтарей) пьемонтцы всего лишь иностранцы»[483].

Как это перекликается с Бисмарком! Известный немецкий журналист и историк Себастьян Хаффнер пишет, что летом 1866 года, после успешной кампании против Австрийской империи, прусский канцлер инструктировал своего посла в Париже следующим образом: «Наша прусская потребность ограничивается распоряжением силами Северной Германии в какой-либо форме… Я без сомнения произношу слова „Северогерманский Союз“, поскольку считаю невозможным вовлечь в него южногерманский католико-баварский элемент, если требуется достичь необходимой консолидации Союза. Они еще долгое время не позволят по своей воле управлять ими из Берлина». И еще мысли Бисмарка по этому поводу, высказанные в мае 1868 года: «Мы все несем в своих сердцах национальное единство, но для расчетливого политика в первую очередь имеет значение необходимое, а затем желательное. Так что сначала строительство дома и затем его расширение. Если Германия достигнет своей национальной цели еще в XIX столетии, то это представляется мне чем-то великим, а если это произойдет в ближайшие десять или даже пять лет, то это было бы чем-то чрезвычайным, непредвиденным подарком от Бога»[484].

* * *

Итак, в конце 1859 — первой половине 1860 года пристальные взоры революционеров обратились на юг, и прежде всего на Сицилию. Остров с богатейшим прошлым и свободолюбивым народом не раз уже восставал против неаполитанских властей. К тому же в случае успеха Сицилия могла стать автономной республикой и дожидаться признания других государств. Этому способствовал и одновременно мешал международный фактор. В местных водах постоянно курсировал британский флот, а недалеко находилась английская колония — Мальта. На Сицилии было много британцев, которые охотно покупали землю, недвижимость и обосновывались там. Кроме того, остров, ставший «красным», мог сорвать планы Наполеона III, продолжавшего строить прожекты обустройства на неаполитанском троне своих родственников из семейства Мюратов. К тому же Австрия поглядывала с севера, не забыв своего поражения и эвакуации из центральной части полуострова.

4 апреля 1860 года в Палермо, Мессине и Катании началось восстание против бурбонского владычества под руководством Франческо Рисо. Через несколько дней правительственные войска подавили восстание в городах, но сопротивление ушло в сельскую местность. Этим-то и решили воспользоваться Мадзини и его сторонники. Они смогли уговорить Гарибальди отказаться от идеи атаковать французов на Средиземноморском побережье и отправиться на Сицилию. Гарибальди, испытавший душевную травму из-за потери Ниццы, 23 апреля оставил свое депутатское место в Турине и с головой окунулся в подготовку экспедиции на юге.

Тем временем Неаполитанское королевство и Сицилия также будоражили взор и правительство Пьемонта. Неаполь с населением более 9 миллионов человек и с большой армией и военно-морским флотом считался крупнейшим государством на полуострове и важнейшим геополитическим игроком. С учетом последних изменений интересы Сардинии и Неаполя могли где-то сходиться, а где-то входить в противоречие, но предполагать близкое крушение режима Бурбонов было сродни умопомешательству.

15 апреля 1860 года Кавур отправил письмо королю Франциску II с призывом принять конституцию в Сицилии и Неаполе. В этом послании Кавур подчеркнул, что монарх из рода Бурбонов, кузен Виктора Эммануила II, мог бы таким образом заблокировать революцию и получить необходимые полномочия для присоединения к Пьемонту в целях совместного владычества над Италией[485].

«На следующий день, — утверждает Смит, — премьер-министр Пьемонта прибыл во Флоренцию с сотней членов парламента, чтобы отпраздновать аннексию Тосканы. Он никогда раньше не бывал так далеко на юге. Во время путешествия Кавур был совершенно неожиданно атакован своим правителем из-за принесения в жертву Ниццы и неудачи в приобретении Анконы и территории Папской области. Их ссора приняла еще более острый характер, когда оба поселились в палаццо Питти во Флоренции, а Кавуру было вдвойне обидно наблюдать за королевской милостью, оказанной Рикасоли, который теперь явно был соперником. Кавур был так сбит с толку, что сослался на головную боль и не присутствовал на торжествах, подготовленных для гостей. При этом он заметил, что если бы кто-нибудь другой, кроме короля, так грубо оскорбил его, то немедленно вызвал бы этого человека на дуэль. Секретарь Артом нашел его бледным, почти в слезах, и тот собирался преждевременно возвратиться в Турин. Понимая, что отъезд может быть неправильно истолкован, Кавур неохотно согласился остаться на два дня, но сказал, что больше не может выносить хамство и грубую неблагодарность монарха, для которого он так много сделал.

27 апреля Кавур написал, что никогда не попадал в более трудную ситуацию и поэтому в течение двух важных недель позволил событиям идти своим чередом с минимальным вмешательством. Ему все еще нужно было добиться голосования в парламенте, которое узаконивало бы уступку Ниццы и Савойи. Окончательное голосование было проведено только 10 июня, и это делало желательным избежать любых действий, какие могли бы еще больше ослабить коалицию, находившуюся в опасной зоне распада. Кавур знал, что в любой реальной чрезвычайной ситуации может использовать армию, чтобы предотвратить вылазку Гарибальди на Сицилию, но применение силы будет противоречить italianissimi в Национальном обществе и, несомненно, поставит под угрозу его большинство в парламенте. Кроме того, под вопросом оказались дополнительные выборы 6 и 10 мая, которые должны были заполнить шестьдесят вакантных мест в нижней палате»[486].

* * *

К началу мая 1860 года подготовка отряда Гарибальди, включавшая в себя сбор средств, оружия и продовольствия, набор добровольцев и переговоры по аренде двух старых колесных пароходов Lombardo и Piemonte, подходила к завершению. Поздним вечером 5 мая 1860 года на суда погрузились 1170 добровольцев во главе с Гарибальди, и корабли взяли курс на юг. Генерал впервые надел красную рубашку, ставшую символом всего похода. Его примеру последовали еще 150 человек. Среди отплывших насчитывалось 150 юристов, 100 врачей, 50 инженеров, 30 морских офицеров, 20 аптекарей, 10 художников или скульпторов, 3 священника, несколько профессоров, писателей и представителей других профессий, а также единственная женщина — жена Криспи, Розалия Монмассон[487]. Генерал провозгласил лозунг «Италия и Виктор Эммануил». «Авантюра», могут сказать некоторые, но факты свидетельствуют о том, что Гарибальди и его люди рассчитывали на успех.

За несколько часов до отплытия Гарибальди написал королю Сардинии: «Сир, крик о помощи, доносящийся из Сицилии, тронул мое сердце и сердца нескольких сот моих бывших солдат. Я не советовал восставать моим братьям из Сицилии, но когда они поднялись на борьбу за объединение Италии, олицетворением которого стало Ваше Величество, на борьбу против самой гнусной тирании нашего времени, я без колебаний возглавил поход… Нашим боевым кличем будет всегда „Да здравствует единство Италии! Да здравствует Виктор Эммануил, ее первый и самый доблестный воин!“… Если мы победим, я буду иметь честь украсить Вашу корону новым и, быть может, самым драгоценным бриллиантом, однако с тем единственным условием, что Вы никогда не позволите Вашим советникам передать его иностранцам, как они это сделали с моим родным городом. Я не сообщил о моих планах Вашему Величеству, потому что опасался, что моя великая преданность Вам заставит меня от них отказаться…»[488]

Знало ли об этом походе Гарибальди правительство Пьемонта? Не вызывает сомнений, что Кавур, кто в своей политической карьере столь эффективно использовал различные источники информации и часто посылал своих лазутчиков, имел полное представление о предстоявшей операции. При этом некоторые исследователи склоняются к тому, что в реальности существовала тайная договоренность между Кавуром и Гарибальди, и даже в качестве доказательства приводят то, что после высадки Гарибальди на Сицилии глава правительства отдал приказ адмиралу Карло Персано оказать помощь экспедиции[489].

Однако Галло утверждает, что Кавур «отдал приказ: если гарибальдийцы пристанут к берегу Сардинского королевства, то они должны быть арестованы. В ответ на запрос английского правительства Кавур четко сформулировал свою позицию: „Итальянская конституционная монархия должна сохранить моральную силу, какую она приобрела благодаря своему решению сделать нацию независимой. Сегодня это благодатное сокровище было бы утрачено, если бы королевское правительство помешало походу Гарибальди. Правительство короля сожалеет об этом предприятии; оно не может ему помешать, но и не помогает ему; оно не может также с ним бороться“»[490].

Первым делом Lombardo и Piemonte пришвартовались в Тоскане в небольшом заливе у Таламоне. Эта новость вызвала шоковое состояние у Кавура. Что Гарибальди хотел этим сказать? Неужели генерал решил поднять Тоскану или начать поход на Рим? При любом раскладе это грозило либо гражданской войной, либо проблемами с Францией, охранявшей папу Пия IX. Вскоре выяснилось, что с кораблей на берег сошел 61 человек под командованием Каллимако Дзамбьянки. Отряд направился в сторону Папской области с целью поднять там восстание и при удачном стечении обстоятельств угрожать Риму и северу Королевства обеих Сицилий. Первое же столкновение с папскими пограничниками и жандармами показало, что добровольцы не могут решить ни одной задачи. Они вернулись обратно в Тоскану и были рассеяны. Дзамбьянки арестовала сардинская полиция.

Тем временем Гарибальди продолжил свой курс на юг в сторону Сицилии. 11 мая 1860 года 1089 добровольцев высадились в Марсале. Неаполитанские военные суда заметили корабли Гарибальди, но британские фрегаты Intrepid и Argus заслонили собой «краснорубашечников» и не дали возможности помешать десантной операции.

15 мая отряды Гарибальди, усилившиеся примкнувшими к ним местными жителями, одержали важную победу над превосходившими королевскими силами при Калатафими. Неаполитанцы потеряли убитыми и ранеными около 120 человек, а Гарибальди — 30 убитыми и 150 ранеными[491]. Несмотря на бо́льшие потери, победа имела потрясающее моральное значение.

Сражение при Калатафими. Художник Р. Легат, 1860

Ободренный успехом, Гарибальди искусным маневром сбил с толку командование бурбонских войск и 27 мая осадил Палермо. В составе его отряда насчитывалось 3300 человек, у противника — около 21 тысячи. Однако Гарибальди смог поднять восстание в самом городе, что привело к ожесточенным боям между правительственными силами и горожанами. Не желая разрушения города, посредником в конфликте выступил заместитель командующего британским флотом в Средиземном море адмирал Родни Манди. 7 июня неаполитанский гарнизон Палермо при содействии британцев покинул город, а позднее эвакуировался на материк. Гарибальди занял Палермо и от имени «Виктора Эммануила, короля Италии», объявил себя диктатором Сицилии, о низложении Франциска II, а также учредил государственные министерства и издал постановление о создании Национальной гвардии.

Наученный опытом, генерал ценил время и приказал начать захват всего острова. В его отряд непрерывно стекались добровольцы из Сицилии и других регионов Италии и стран Европы. Прибывало оружие и боеприпасы. Вскоре «Тысяча» была переименована в Южную армию, в которой были сформированы три дивизии под командованием Стефана (Иштвана) Тюрра, Энрико Козенца и Нино Биксио. В июле численность регулярных войск превысила 17 000 человек, а нерегулярные войска насчитывали около 20 000 бойцов[492].

17–24 июля 1860 года произошли ожесточенные бои между силами Южной армии и правительственными частями под командованием полковника Фердинанда дель Боско за овладение стратегическими укреплениями Милаццо, западнее Мессины. В результате Гарибальди занял этот пункт на побережье. При этом победе поспособствовал пьемонтский королевский флот под командованием Персано. К началу августа Гарибальди контролировал практически всю Сицилию (за исключением осажденной крепости Мессина).

* * *

Все это время Кавур, внимательно следивший за событиями на юге полуострова, находился в состоянии тревожного ожидания. Первоначально казалось, что шансы на успех генуэзского кондотьера невелики. Силы Неаполитанского королевства и «краснорубашечников» (даже несмотря на их народную популярность и постоянный приток новых бойцов) были слишком неравны. Но через пару недель после высадки в Марсале стало ясно, что Гарибальди сопутствует успех. Генерал, несмотря на подчинение сардинскому королю, действовал соответственно своим собственным порывам и взглядам, а после Сицилии намеревался переправиться на континент и двигаться в сторону Неаполя и Рима. Он не признавал границы, разделявшие полуостров. Гарибальди, по мнению Кавура, на своих штыках нес зерна революции, которые могли захлестнуть всю Италию. Впервые возникла мысль о возможном крушении Неаполитанского королевства.

С другой стороны, вооруженная авантюра Гарибальди против независимого государства (а в перспективе и Папской области) подняла целый пласт международных проблем. Под сомнение ставились основы международного общежития и права. Тот же Венский договор 1815 года становился ничтожным. Великобритания, внешне дистанцировавшаяся от сути событий, имела большие интересы в регионе, как военного, так и экономического плана. Безопасность британских подданных и их имущества была далеко не праздным вопросом.

Однако куда более серьезной была реакция в Париже. Под сомнение ставилось существование целого государства, которое при определенных обстоятельствах могло стать королевством французской династии. Наполеон III был чрезвычайно уязвлен. Чувства негодования испытывали местные католики. В этот момент серьезным фактором стала жесткая позиция императрицы Евгении по отношению к революционерам, крушившим порядок в Италии. Естественно, ее чувства подогревались испанскими родственниками. «Императрица в ярости от действий Гарибальди»[493], — записал 22 мая 1860 года посол Пьемонта в Париже Костантино Нигра.

Дополнительно подогревали страсти нескрываемые желания Гарибальди устроить поход не только на Неаполь, но и на Рим, генерал считал его столицей единой Италии. В городе располагались французские войска, и император должен был реагировать на такой разворот событий. Вскоре негодование Тюильри вылилось в протест, который министр иностранных дел Эдуард Тувенель выразил Нигра[494].

Предвидя и упреждая недовольство Парижа, Кавур написал своему послу во Франции: «Я сожалею об экспедиции Гарибальди так же, как и он [Тувенель], и я делаю и буду делать все возможное, чтобы убедиться, что это не приведет к новым осложнениям. Я не мешал Гарибальди осуществить его план, потому что для этого нужно было применить силу. Сейчас правительство не в состоянии противостоять огромной непопулярности, которая обрушилась бы на него, если бы оно попыталось остановить Гарибальди. С приближением выборов и рассчитывая на то, что умеренные либералы всех типов будут противостоять проискам оппозиции и добьются принятия договора [относительно Ниццы и Савойи], я не мог предпринять решительных мер, чтобы остановить отправку помощи на Сицилию. Но я ничего не упустил в своих попытках убедить Гарибальди отказаться от своего безумного замысла»[495]. Расчет делался на то, что письмо и позиция главы правительства Сардинского королевства станут известны при дворе императора. Но в тех быстро менявшихся событиях данное послание Кавура существенно не изменило общественный расклад мнений во Франции, где публика продолжала считать его одним из основных виновников международного кризиса. Масла в огонь подлил Святой престол. Взбешенный папа Пий IX усматривал в походе Гарибальди руку «безбожников Турина и Парижа». Австрия негодовала и собирала силы для военного вмешательства.

Тем не менее Кавур надеялся оседлать события на юге и повернуть всё в свою пользу. Он отдал распоряжение адмиралу Персано оказывать помощь Гарибальди, отправил на Сицилию секретаря Национального общества Ла Фарину, выходца из Мессины, который должен был найти общий язык с Гарибальди и способствовать умеренности генерала и возможному варианту по скорейшей аннексии острова Пьемонтом. Под давлением Турина 25 июня 1860 года Франциск II даровал своему королевству конституцию и разрешил сформировать либеральный кабинет министров во главе с Антонио Спинелли, а также соглашался на союз с Сардинией, чтобы совместно управлять Италией. При этом пьемонтский посланник в Неаполе Вильямарина продолжал активно вести тайную работу с оппозицией короля с целью сорвать любой альянс с Турином и сделать официальную Сардинию единственным хозяином положения на юге.

В Турине рассматривались разные варианты дальнейшего развития событий: переворот в Палермо и создание подконтрольного правительства Сицилии, соглашающегося на аннексию острова Пьемонтом; соглашение с Франциском II и обуздание Гарибальди; свержение Франциска II и захват власти в Неаполе (этому мешало то, что между Сардинским королевством и Неаполитанским не было общей границы, вмешивался территориальный и моральный фактор понтифика); война с Австрией за овладение Венецией с одновременным вторжением в Папскую область и Королевство обеих Сицилий и др.

Однако Гарибальди имел свои виды. Его не устраивал Кавур и проводимая им политика. Он арестовал Ла Фарину и отослал его обратно в Турин; не желал «укреплять свое правительство» людьми из Турина; доверившись вначале Агостино Депретису, желавшему соединить политику Гарибальди и Кавура, и сделав его продиктатором Сицилии, позже разочаровался в нем (Депретис подал в отставку в сентябре 1860 года); отказался принимать из рук Персано сардинских морских офицеров на свой юный сицилийский флот. При этом, если офицер уходил в отставку и добровольцем примыкал к Южной армии, то его тут же принимали с распростертыми объятиями.

Глава правительства Пьемонта столкнулся с диктатором Сицилии, не удавалось найти общего решения по будущему острова. Кавур видел Сицилию в составе Сардинского королевства, а Гарибальди формировал собственное правительство и вводил новые законы, которые только частично были заимствованы у Пьемонта. Кавур желал быстрых действий, а генерал откладывал решения. Кавур хотел плебисцита по вопросу аннексии Сицилии, а Криспи и другие соратники Гарибальди — выборов в местный парламент (ассамблею), где рассчитывали заполучить большинство мест. Кавур настаивал на верховенстве конституции, Гарибальди — на собственных суждениях. Хотя был один вопрос, по которому Кавур и Гарибальди сходились, — это неприятие сицилийской автономии.

Гарибальди был в курсе, что Кавур плел бесконечные политические комбинации и интриги, целью чего было использовать его как боевую силу, когда это было выгодно официальному Турину, и полностью отстранить от государственных дел после войны. На фоне этих событий неприязнь двух наиболее важных людей эпохи Risorgimento — Гарибальди и Кавура, — делавших для объединения страны чрезвычайно много, только росла с каждым днем.

К середине июля 1860 года Кавуру стало совершенно ясно, что Гарибальди неподконтролен, стал полноценным правителем Сицилии и намеревается отправиться на материк. «Если Гарибальди перейдет на континент и устроит свою столицу в Неаполитанском королевстве, как он это сделал на Сицилии, — пишет встревоженно Кавур 1 августа Нигре, — то станет абсолютным хозяином положения. Король Виктор Эммануил II потеряет почти весь свой престиж и в глазах подавляющего большинства итальянцев станет только другом Гарибальди. Он, вероятно, сохранит корону, но эта корона будет сиять только как отражение того, что героический авантюрист считает хорошо сияющим на себе. Гарибальди не будет провозглашать республику в Неаполе, но не осуществит аннексию и сохранит диктатуру. Он будет распоряжаться ресурсами королевства с 9 миллионов жителей и будет окружен неотразимым престижем. Мы будем не в состоянии с ним бороться»[496].

Кавур решил действовать. Прежде всего, он хотел помешать Гарибальди переправиться через Мессинский пролив, чтобы воспрепятствовать переходу «краснорубашечников» из Сицилии в Калабрию. За это время можно будет осуществить переворот в Неаполе и аннексировать материковую часть южного королевства.

Выполнению первой части этой задачи вначале способствовал Наполеон III, который также пожелал отправить свой флот на Сицилию, чтобы не позволить Гарибальди высадиться на материке. Он предложил британскому кабинету послать совместную морскую экспедицию в Мессинский пролив. Британцы, раздраженные сделкой между Парижем и Турином по Савойе и Ницце, а также по «сирийскому вопросу», отказались принять участие в таком предприятии, но были не против, чтобы французы собственными силами осуществили этот план. В конечном итоге император, взвесив все риски для Франции, не отправил флот на юг Апеннин.

Вторую часть задачи оказалось осуществить на практике гораздо сложнее, чем первоначально виделось из Турина. Проблема Кавура заключалась в том, что он не знал Неаполь и южное королевство в целом. Вильямарина докладывал, что совершить переворот не составит особого труда, поскольку в Неаполе много людей, желавших свержения Бурбонов и присоединения к Пьемонту, хотя тот же Д'Адзельо заметил, что «никто, знавший Неаполь, ни на мгновение не подумает, что более 5 % населения могло иметь такое желание»[497].

Попытка Персано найти опору для переворота среди офицеров бурбонского военно-морского флота потерпела неудачу. Офицеры не захотели связывать себя с сардинским адмиралом и даже стать добровольцами в армии Гарибальди.

О возможности осуществления переворота Кавуру говорили также Рикасоли и Ла Фарина, последний был весьма обижен на Гарибальди. Были установлены контакты с новым неаполитанским министром внутренних дел Либорио Романо и известным генералом Алессандро Нунцианте. Оба неаполитанца были близки к Франциску II, но все больше разочаровывались в его политике и готовы были поддержать идею единения Италии. При этом назвать их поборниками идеи поглощения Неаполя Сардинским королевством было трудно, поскольку они больше склонялись к варианту федерации итальянских государств.

«Однако, — как говорит Хердер, — было не ясно отношение Наполеона III к этому заговору. Принц Наполеон согласился переговорить с императором, и когда он это сделал, то выяснилось, что Наполеон III не одобряет идею переворота. Император даже сказал Плон-Плону ответить Турину, что об этих планах ему не говорили. Несмотря на все свои заговоры, Кавур все же смог отойти от непосредственной сцены и выразить восхищение блестящим революционером. 9 августа он написал Нигре: „Гарибальди оказал Италии величайшие услуги, какие только мог оказать ей человек, — он дал итальянцам уверенность в себе и доказал Европе, что итальянцы умеют сражаться и умирать на поле битвы, чтобы отвоевать Отечество“»[498].

* * *

Тем временем 8 августа 1860 года гарибальдийцы осуществили неудачную попытку переправиться на материк. Через десять дней при помощи британских кораблей Гарибальди смог высадить 6000 бойцов в Мелито на южном побережье Калабрии. Неаполитанский генерал Карло Джаллотти ожидал высадки на западном побережье королевства и опоздал к Мелито. 21 августа Гарибальди одержал победу над Джаллотти при Реджо. Эта победа стала роковой для южной группировки правительственных войск.

22 августа Гарибальди двинулся на север, к холмам у Вилла-Сан-Джованни, где соединился с отрядом Козенца, переправившимся из Сицилии. Практически без боя добровольцы захватили гарнизон. Дальше последовали сдачи неаполитанских частей в Альтифьюмаре, Торре Кавалло и в замке Шила. 30 августа последние крупные части бурбонской армии в Калабрии под командованием генерала Джузеппе Гио сдались при Соверия-Маннелли.

Через неделю командующий бурбонскими войсками в Неаполе генерал Скотти поддался на телеграфную «утку», отправленную одним из командиров «краснорубашечников», британцем Джоном Пирдом, дерзко и умело действовавшим в образе Гарибальди. Он сообщил о предполагаемой утром 5 августа высадке крупных сил добровольцев в Салерно и в Неаполитанском заливе. Скотти в панике отдал приказ срочно выводить гарнизон из столицы. Успех был полнейший.

«Войдя в Салерно как герой-победитель, — пишет Филд, — Пирд продолжал маскарад и неоднократно появлялся на балконе мэра городка перед ликующими толпами. Когда наконец в Салерно прибыл настоящий Гарибальди, то, выйдя из кареты и сняв шляпу, подошел к Пирду и воскликнул: „Viva Garibaldi! Так что же Вы опять похитили мое имя“»[499].

4 сентября 1860 года король Франциск II под давлением окружения неохотно решил отречься от престола и 6 сентября на пароходе Messaggero отправился в крепость-порт Гаэту. Он еще надеялся на благосклонность судьбы и военную удачу.

Гарибальди был в Салерно, когда утром 7 сентября к нему приехали принц Д'Алессандрия, синдик Неаполя, и генерал де Сауджет, командующий национальной гвардией. Они хотели организовать его въезд в Неаполь. Вскоре на имя «непобедимого генерала Гарибальди» пришла телеграмма от министра Романо, в которой говорилось, что «Неаполь с величайшим нетерпением ждет Вашего прибытия, чтобы приветствовать Вас, Искупителя Италии, и передать в Ваши руки власть государства и его судьбу. В этом ожидании я буду твердо сохранять общественный порядок и спокойствие»[500].

Со слов представителей из Неаполя выяснилось, что в городе оставались правительственные части и ситуация была весьма тревожной. Приближенные генерала попытались отговорить его от поездки в Неаполь, но диктатор твердо решил отправиться на поезде в столицу с несколькими офицерами своего штаба. Последовали распоряжения подготовить специальный состав для Гарибальди. Молва о непобедимом генерале летела быстрее поезда, и на протяжении всего пути толпа приветствовала его. Выстроившиеся ряды национальной гвардии, развевавшиеся флаги итальянского триколора, женщины и девушки, пытавшиеся поцеловать народного кумира, и мужчины, протягивавшие руки, чтобы прикоснуться к его одежде. Гарибальди был не прочь купаться в лучах славы и народного обожания. В результате скорость движения поезда едва превышала черепашью. В Портичи, одной из последних станций перед Неаполем, поезд остановился, и вбежавший в вагон морской капитан объявил, что на окраине города находятся бурбонские орудия. Гарибальди решительно ответил, что «когда люди так приветствуют, то пушкам нет места. Вперед!»[501]. И поезд вполз в город.

Неаполь обезумел то ли от счастья, то ли от любопытства. Скорее всего, от того и другого, вместе взятого. Огромная разношерстная толпа на улицах, множество экипажей, украшенных в национальные цвета, и вечнозеленые растения, развевавшиеся итальянские флаги в руках простолюдинов и огромные полотнища, свисавшие с балконов и окон многоэтажных зданий. На вокзале с трибуны под оглушительные крики народа диктатора приветствовали министры и знатнейшие жители города во главе с Романо. В открытой карете Гарибальди сквозь людское море проследовал в Королевский дворец. Не задерживаясь там, он отправился в резиденцию вдовствующей королевы, Марии Терезии. Ближе к вечеру генерал проехался в открытой карете по наиболее известной и оживленной улице Неаполя, знаменитой Via Toledo, где также получил долю народного обожания. Поздно вечером Гарибальди посетил кафедральный собор (собор Святого Януария) и обосновался в палаццо Дориа Д'Ангри.

Первым шагом Гарибальди как правителя Неаполя стало подчинение адмиралу Персано военно-морского и торгового флота королевства, прибрежных складов, арсеналов, укреплений и всей инфраструктуры. Вскоре появилось временное правительство, в которое вошли Либорио Романо (министр внутренних дела), Энрико Козенца (военный министр), Джузеппе Пизанелли (министр юстиции), Карло де Чезаре (министр финансов), Джаки (заместитель министра внутренних дел), Гульельмо де Сауджет (заместитель военного министра). Поскольку в составе правительства появились умеренные демократы из Пьемонта, то это стало еще одним неприятным сигналом для Кавура, чрезвычайно тревожно воспринявшего шаги Гарибальди по созданию полноценной власти на юге полуострова.

Следует отметить, что в августе — сентябре 1860 года совершилась невероятная вещь по меркам последних столетий, когда один человек стал героем-победителем огромного королевства и торжествующе вступил в ее столицу. Магия имени Гарибальди и легенда о нем уже шли впереди самого генерала.

Гарибальди, фактически правивший уже несколько недель Сицилией, а теперь и бо́льшей частью Неаполитанского королевства, стал мощным политическим фактором, влиявшим на расстановку сил на всем полуострове. 11 сентября генерал написал Виктору Эммануилу II письмо, в котором попросил прислать в Неаполь главу гражданской администрации, а также потребовал сместить со своего поста Кавура и военного министра Фарини[502]. Король отказался, объяснив это тем, что в настоящее время это не представляется возможным. Однако, когда копия ответа короля была отправлена Кавуру, слова о «настоящем времени» были предусмотрительно изъяты.

10 сентября британский посол в Неаполе Генри Элиот встретился с Гарибальди на борту фрегата Hannibal и поздравил с замечательными подвигами, но при этом отметил, что лорд Джон Рассел надеется, что на Венецию не будет совершено нападение. На это диктатор ответил, что собирается идти на Рим и, когда город будет в его руках, предложить корону объединенной Италии королю Виктору Эммануилу, который затем возложит на себя задачу освобождения Венеции, а он будет всего лишь лейтенантом Его Величества. «Если это освобождение может быть достигнуто путем покупки или переговоров, тем лучше, — продолжил Гарибальди. — Но если Австрия добровольно не откажется от Венецианского королевства, то оно должно быть вырвано у нее мечом…»

Въезд Гарибальди в Неаполь 7 сентября 1860 года. Художник Ф. В. Шварц, 1860

Эллиот указал на опасность такого курса и предупредил, что англичане, которые почти аплодировали его достижениям на юге Италии, могут отвернуться от него, если он грозит вовлечь Европу в войну. Гарибальди отверг предположение, что нападение на Венецию вызовет такой результат. «У Австрийской империи, — сказал генерал, — прогнило ядро, и она готова рассыпаться на куски». Затем Эллиот поинтересовался, думал ли Гарибальди о последствиях нападения на Рим и столкновения с французским гарнизоном, а те вызовут немедленное вмешательство Франции в дела Италии? В ответ Гарибальди провел параллель между Францией и Австрией и добавил, что Рим — итальянский город и ни у императора, ни у кого-либо еще нет права удерживать его. Какими бы ни были риски, по мнению диктатора, у него не было альтернативы не поехать в Рим, и он даже не рассматривает это дело как предприятие, представляющее значительную трудность. В заключение Гарибальди с горечью высказался о Кавуре, так как он «уступкой Савойи и Ниццы окунул Сардинию в грязь у ног Франции, которую боится. Что касается меня, то я ее не боюсь и никогда бы не согласился на такое унижение»[503].

Эпизод сражения при Вольтурно. Неизвестный художник, между 1880 и 1893 годами

Падение Неаполя не привело к окончанию войны на юге Апеннин. На севере королевства, в районе реки Вольтурно, фельдмаршал Джозуэ Ритуччи реорганизовал бурбонские войска, которые достигли численности в 50 тысяч бойцов. Франциск II предполагал начать поход с этой армией на столицу.

26 сентября — 2 октября 1860 года войска Гарибальди в тяжелом противостоянии разгромили армию Ритуччи у Вольтурно. Добровольцы потеряли убитыми, ранеными и пленными 2 тысячи человек, а неаполитанцы — 3 тысячи[504]. Переоценить победу при Вольтурно невозможно, поскольку это сражение показало талант Гарибальди как военачальника и окончательно позволило объединить север и юг Апеннин в единое государство.

То, что в мае начиналось как авантюра горстки смельчаков, привело к ошеломлявшему результату. За считаные недели крупнейшее государство полуострова, Королевство обеих Сицилий, перестало существовать, а неаполитанский король Франциск II с верными войсками продолжал удерживать только крепость-порт Гаэту, Мессину и Капую.

* * *

К концу июля 1860 года Кавур начал понимать всю тщетность попыток сдержать Гарибальди на Сицилии и управлять стремительно развивавшимися событиями на юге. Он уже стал ощущать приближавшееся крушение Неаполитанского королевства. Необходимо было предотвратить революционный порыв, раздуваемый Гарибальди, а необузданное народное движение направить в государственное русло, выгодное Сардинскому королевству и Савойскому дому.

«Я полагаю, что судьба династии Бурбонов была решена Провидением, — пишет Кавур Персано 23 июля, — независимо от того, принимает Гарибальди предложенный совет или отказывается следовать ему, поэтому я прошу Вас не пытаться повлиять на его решение… Вы сделали и делаете много для того, чтобы продолжать хорошие отношения с Генеральным диктатором. Я советую Вам, однако, не доверять ему безоговорочно. Помните, что он жил много лет в Америке, а еще больше в уединении, поэтому у него есть приобретенные привычки чрезмерной сдержанности и общей неуверенности. Он искренен в своей привязанности к королю, но любит его в своем собственном понимании. Гарибальди хочет объединить Италию — это хорошо, но я боюсь, что он намеревается применить очень опасные средства. Тем не менее, насколько генерал будет разумен, королевское правительство должно пойти вместе с ним. Я сделаю все возможное, чтобы добиться этого. Я бы ушел в отставку без колебаний, чтобы облегчить установление совершенной гармонии между Гарибальди и правительством, но при условии, что он не будет поступать безумно»[505].

Через четыре дня Гарибальди в своеобразном заочном споре с Кавуром написал королю следующее: «Ваше Величество знает, с какой любовью и благоговением я отношусь к Вашей персоне и как долго подчиняюсь Вам. Однако Ваше Величество должно понять, в какое смущение ввело бы меня пассивное отношение к событиям в глазах жителей Неаполитанского королевства, которых так долго держали в узде и коим я обещал свою немедленную поддержку. Италия призовет меня к ответу за пассивность, от чего может произойти огромный вред. В завершение моей миссии я положу к ногам Вашего Величества власть, которую мне вручили обстоятельства…»[506]

Кавур, узнав новости о победе Гарибальди при Милаццо, попросил Персано поздравить генерала и написал: «После такой блестящей победы я не понимаю, как можно воспрепятствовать его переходу на континент. Было бы лучше, если бы неаполитанцы завершили или, по крайней мере, начали работу по возрождению, но поскольку они не будут или не могут двигаться, то место для Гарибальди! Предприятие не может остаться незавершенным. Национальный флаг, поднятый на Сицилии, должен пропутешествовать по Королевству и двигаться вдоль берегов Адриатики, пока не воспарит над Королевой морей (Венецией. — А. Б.). Поэтому готовьтесь его водрузить, дорогой адмирал, на бастионы Маламокко и башни Сан-Марко»[507].

Надежды Кавура на незамедлительную аннексию Сицилии и переворот в Неаполе потерпели крах. Теперь, по мнению главы правительства, в дело должна была включиться сардинская регулярная армия, которая могла бы взять под контроль рухнувшие остатки Королевства обеих Сицилий, обуздать порывы Гарибальди и поднятые им массы южан, отбить желание идти на освобождение Рима и помочь ввести на юге полноценную власть Пьемонта.

Кавур чрезвычайно спешил. Он понимал, что может проиграть Гарибальди шахматную партию. У главы правительства появился план вторжения в Папскую область и дальше в Неаполитанское королевство. Попытки заставить Пия IX добровольно уступить бо́льшую часть своей территории окончились провалом. Понтифик желал сохранить в неприкосновенности свою власть и государство. Вмешивался и международный фактор. В Риме находились французские войска, а вторжение пьемонтцев можно было рассматривать как объявление войны Франции. Не исключалась возможность того, что за Святой престол могли вступиться австрийцы, несмотря на все внутренние проблемы, постигшие империю после войны 1859 года. Неясна была позиция других великих держав, которые вряд ли спокойно восприняли бы нарушение международных договоров и прав независимых государств.

Под давлением обстоятельств Кавур решил использовать свой излюбленный маневр: тайно договориться с Наполеоном III и выставить Папскую область как источник революции и беспорядков, погасить который должны были войска Виктора Эммануила II на благо всех.

«Решение Кавура отправить армию через Папскую область для перехвата Гарибальди, — рассуждает Хердер, — можно рассматривать как естественную реакцию на неудачную попытку остановить его у Неаполя, устроив пропьемонтскую революцию. В более глубоком смысле представляется, что воевать с папой было величайшей и в конечном счете самой успешной авантюрой Кавура. Чтобы оправдать войну, он должен был притвориться, что революция в Папской области вот-вот начнется и Пьемонту приходится вмешиваться по поручению великих держав. При этом линия с Парижем должна была быть открытой. Это должна была быть неофициальная и секретная линия, поскольку Наполеон не мог себе позволить открыто заявить, что одобряет вторжение сардинцев на территорию понтифика.

Правда, папская Романья уже была аннексирована, но переброска армии через остальную часть Папской области, с учетом сопротивления Пия IX, вряд ли встретила бы одобрение французских католиков»[508].

Военные по согласованию с Кавуром разработали детальный план предстоящей кампании. Он заключался в стремительном наступлении сардинских войск на папские провинции Умбрия и Марке (это давало возможность захватить стратегически важный порт Анкону на Адриатическом побережье). После чего королевские войска могли быстро вторгнуться в Неаполитанское королевство и направиться к столице, Неаполю. Таким образом, появлялся шанс опередить Гарибальди в Неаполе и за счет папских владений напрямую соединить территории Сардинского и Неаполитанского королевств. По итогу реализации плана в распоряжении Pio Nono остались бы только Рим и полоска земли (Patrimonium Sancti Petri) вдоль Тирренского моря.

Пий IX и его правительство понимали всю серьезность положения и происходившие на полуострове изменения. Понтифик поддержал Франциска II и искал помощи от других государств. При этом Рим раздражали постоянные попытки Наполеона III надавить с целью проведения реформ и смягчения режима в Папской области, поэтому кардинал Антонелли вел переговоры с французским послом о выводе императорских войск из Рима.

Одновременно Пий IX, дистанцировавшийся от французского правительства и его войск, призвал добровольцев со всей Европы стекаться в папскую армию. Из Франции, Германии, Баварии, Ирландии, Бельгии, Испании, Португалии в Рим потянулись те, кто решил защищать власть Святого престола.

В начале 1860 года командование над папскими войсками принял французский генерал Кристоф Луи де Ламорисьер. Генерал выдвинулся во времена Июльской монархии, придерживался республиканских взглядов и был оппонентом Наполеона III. Оценив ситуацию, француз активно взялся за реорганизацию армии. Одним из наиболее боеспособных подразделений стал добровольческий франко-бельгийский отряд. К сентябрю 1860 года Ламорисьер располагал войсками примерной численностью в 18–20 тысяч человек[509]. Однако реально генерал имел под рукой менее половины, поскольку часть войск была разбросана по гарнизонам. Понимая, что дело, скорее всего, идет к войне, командующий армией решил избегать крупных сражений с сардинцами, рассчитывая на помощь Франции или Австрии.

26 августа 1860 года кабинет министров Сардинского королевства одобрил план Кавура и военных по вторжению в соседнее государство. Однако надо было, прежде всего, конфиденциально договориться с Наполеоном III, и для этого представился прекрасный шанс. В августе — сентябре 1860 года Наполеон III и императрица Евгения решили осуществить большую поездку по юго-восточным департаментам страны, в том числе посетить недавно присоединенные Савойю и Ниццу.

27 августа Наполеон III был в Шамбери, где его уже ожидали министр внутренних дел Пьемонта Луиджи Фарини и командующий сардинской армией генерал Энрико Чальдини. Как говорит Джаспер Ридли, «они были официальными посланниками короля Виктора Эммануила II и должны были символизировать передачу территорий Франции, но истинная цель их приезда заключалась в том, чтобы успокоить Наполеона III относительно реализации плана Кавура по вторжению в Папское государство и Королевство обеих Сицилий. После консультаций с доктором Конно, как лучше построить свой разговор с императором, они сообщили Наполеону III, что волонтеры Гарибальди в подавляющей части состоят из сторонников Мадзини и радикалов, поэтому после захвата Неаполя следующей целью гарибальдийцев станет захват Папской области и Рима. С учетом этого продвижение армии Пьемонта может остановить Гарибальди и „революцию“. Поскольку войти на территорию Королевства обеих Сицилий возможно только через территорию Папского государства, то пьемонтцы пройдут через Умбрию и Марке, тем самым обеспечив сохранность Рима и остальной части Папской области»[510].

План правительства Сардинии озадачил Наполеона III. С одной стороны, захват пьемонтцами Умбрии и Марке приведет к тому, что французские католики потребуют вмешательства и объявления войны Сардинскому королевству. С другой стороны, отказ пьемонтцам в реализации их плана означает отправку дополнительного контингента войск в Рим и войну с Гарибальди. К тому же такое развитие событий будет предвещать мощное противодействие всех либеральных и социалистических слоев общества, ухудшение отношений с Сардинией и вызовет ненависть большинства итальянцев. Все это грозило очередным витком обострения отношений с британским правительством.

В конечном итоге Наполеон III «позволил» пьемонтцам убедить себя, что наилучший выход — это согласиться с озвученным планом, но реализовать его как можно быстрее, поставив тем самым всех перед свершившимся фактом[511]. Но при этом Наполеон III продолжал осторожничать и соглашался с введением сардинских войск в Папскую область только при условии, что там надо будет обуздать революцию и восстановить порядок.

У Кавура уже не было времени. Не дожидаясь окончания переговоров в Шамбери, он отдал распоряжение военным начать непосредственную подготовку к вторжению, а также попытаться дестабилизировать ситуацию в Умбрии и Марке. Войска Сардинского королевства были в секретном порядке развернуты на границе в Тоскане и Эмилии-Романье. Армия под командованием Манфредо Фанти, состоявшая из двух корпусов (4-го — генерала Чальдини и 5-го — генерала Делла Рокка), насчитывала 40 000 пехоты и кавалерии при 78 орудиях[512]. Одновременно по Тичино и в районе реки По были развернуты еще три корпуса на случай боевых действий с Австрией.

3 сентября члены Национального общества в папских владениях получили приказ поднять восстание и запросить помощи у пьемонтцев. В эти же дни на местных жандармов в некоторых населенных пунктах произошли нападения, что должно было свидетельствовать о беспорядках.

Через неделю, 10 сентября, Кавур направил в Рим ультиматум, в котором обвинил папских солдат-наемников в подавлении народного выступления, и во имя человечности и мира потребовал распустить армию. Не ожидая ответа из Рима (кардинал Антонелли оперативно отреагировал на этот возмутительный ультиматум отрицательно, но ответ пришел в Турин только 13 сентября), уже 11 сентября сардинская армия начала вторжение на территорию соседнего государства.

«С одобрения французского императора все, что было нужно Кавуру, — это casus belli, — рассуждает Холт. — Он и нашел его 7 сентября в иностранных войсках, которые папа направил для защиты своей территории и которыми решил сменить французский гарнизон в Риме. Антонелли был направлен ультиматум с призывом к расформированию этих подразделений. Когда Антонелли отказался, 11 сентября пьемонтская армия перешла границу Марке. Таким образом, гражданская война, которую Гарибальди начал на Сицилии и продолжил в Неаполитанском королевстве, Пьемонт распространил на Папскую область. В каком-то смысле этот поход на юг через Папскую область был антиреволюционным, антигарибальдийским движением. С точки зрения итальянского правительства, было недопустимо, чтобы генерал оставался диктатором Южной Италии. Лучший способ „остановить Гарибальди“ — сделать войну против Неаполя „официальной“, а это можно было осуществить, только послав пьемонтские войска для участия в ней. Но вторжение в Папскую область было также и революционным актом со стороны Кавура и Виктора Эммануила II, политически мастерским ходом, сделавшим возможным итальянское единение. Его нельзя было достигнуть, если бы Папская область осталась географическим барьером между Северной и Южной Италией. Смелое решение Кавура начать вторжение и аннексию папской территории было поистине, как утверждает Сальваторелли, „революционной инициативой“, „мадзинистской мыслью, воплощенной в жизнь кавурийской политикой“»[513].

Однако верно и другое. Произошло нарушение международных границ и была осуществлена атака на независимое государство, поэтому не стоит удивляться, что одна часть населения восприняла пьемонтцев как освободителей от папской власти, а другая (включая армию и полицию) принялась бороться с захватчиками.

Принимая во внимание, что Рим и Чивитаве́ккья на западном побережье контролировались французами, Ламорисьер со своей небольшой армией бросился на восток, к Анконе, чтобы обеспечить прибытие австрийской помощи. К несчастью для понтифика, Австрия не вмешалась в ход событий. Тогда Ламорисьер оставил одну бригаду под командованием генерала Шмидта в Перудже с целью защиты города и противодействия сардинцам в их продвижении к побережью. Там в бою с пьемонтцами Шмидт потерял убитыми и ранеными 136 человек и был вынужден сдаться. Сардинцы взяли в плен 1700 человек и захватили 6 орудий. Потери захватчиков составили 90 убитыми и ранеными.

Через несколько дней, 18 сентября 1860 года, у небольшого селения Кастельфидардо встретились войска Ламорисьера и Чальдини. Французский генерал располагал 5 тысячами пехоты, 500 кавалеристами и 12 орудиями. Ему противостояли сардинцы в количестве около 14 тысяч пехоты, 1 тысячи кавалерии при 24 орудиях. Несколько часов папские солдаты храбро сражались с превосходившими силами сардинцев, но, когда к полю боя подошли основные силы 4-го корпуса, вопрос о победителе был предрешен. С остатками своих войск Ламорисьер отступил под защиту стен Анконы. В сражении при Кастельфидардо папские войска потеряли 88 убитыми, 400 ранеными и 600 пленными, а сардинцы — больше 60 убитыми и около 200 ранеными[514]. Ламорисьер лишился трех орудий и полкового знамени.

В отличие от подавлявшего большинства папских городов, Анкона была укреплена и успешно оборонялась. За несколько дней пьемонтцы осуществили полную блокировку портового города и приступили к осаде. Фанти, с учетом новостей об успехах Гарибальди на юге, поставил задачу своим войскам в возможно сжатые сроки захватить Анкону. С этой целью сардинцы приступили к мощному артиллерийскому обстрелу города, как с суши, так и с моря при помощи подошедших кораблей. Несколько раз сардинцы бросались на штурм. Защитники держались храбро, но силы были слишком неравными. После очередного обстрела появились значительные разрушения городских укреплений, и 29 сентября 1860 года Ламорисьер и 7 тысяч его солдат подняли белый флаг. Папская армия перестала существовать, а Умбрия и Марке оказались полностью в руках сардинцев.

* * *

Международная реакция на события в Папской области оказалась весьма жесткой. Наполеон III был в Алжире, когда стало известно о сражении при Кастельфидардо и разгроме папской армии. Французов-католиков, роялистов и консерваторов возмутили события, связанные с вторжением сардинцев в Папское государство, и последующая «ампутация» территории владений понтифика. К этому добавилась горечь от крушения королевства Франциска II и торжества Гарибальди.

Правительство Франции выразило протест Пьемонту и 12 сентября отозвало посла из Турина. Наполеон III, прервав визит в Алжир, срочно прибыл в Париж. Уже через несколько часов он встретился с сардинским посланником Нигрой и выразил свое глубокое разочарование действиями Пьемонта. По мнению императора, Кавур обманул его, поскольку сардинцы вторглись в Папскую область прежде, чем туда вошли отряды Гарибальди. Пьемонтцы оккупировали Умбрию и Марке, а оставшаяся под властью Пия IX территория держалась только на штыках французских солдат. Ситуация складывалась чрезвычайно серьезная, и необходимо было любой ценой избежать столкновения между французами и сардинцами.

В конце сентября 1860 года Наполеон III послал в Рим подкрепления[515]. Общая численность французских войск под командованием генерала Шарля Гойона, расквартированных в Риме и окрестностях, достигла 20 тысяч человек.

1 октября 1860 года Нигра покинул Париж. Он подробно информировал Кавура о своей беседе с Наполеоном III, но подчеркнул, что лично к нему император и императрица были добры, а на прощание Наполеон III сказал, что надеется вскоре снова увидеть его[516].

Весьма резкую и негативную оценку событиям высказала Россия. Александр II видел во Франции покровительницу Пьемонта, который развернул революцию на Апеннинском полуострове. Российский двор шокировали поход Гарибальди на юг, падение Неаполя и благостное согласие с этим Сардинии. Крушение Королевства обеих Сицилий и вторжение в папские владения стали последней каплей, переполнившей терпение официального Петербурга.

«Когда же сардинские войска без объявления войны вступили в церковную область и граф Кавур объявил во всеуслышание о намерении присоединить Неаполитанское королевство к Сардинии, — пишет Татищев, — русская миссия была, по высочайшему повелению, немедленно отозвана из Турина. „Поступки сардинского правительства, — писал по этому поводу князь Горчаков, — не позволяют нам больше считать его безучастным в движении, охватившем полуостров. Оно само приняло ответственность за него и поставило себя в вопиющее противоречие с началами народного права. Выставляемая им необходимость бороться с анархией не может служить ему оправданием, коль скоро оно воздвигает преграды революции, дабы воспринять ее наследство, а не для того, чтобы остановить ее ход или исправить ее бесчинства. Подобные предлоги не могут быть допущены. Здесь речь идет не об итальянском вопросе, а об интересе, общем для всех правительств, о вечных законах, без чего никакой общественный порядок, никакой мир, никакая безопасность не могут существовать в Европе. Государь император не считает возможным оставлять больше свою миссию свидетельницей поступков, осуждаемых его совестью и убеждениями“»[517]. Вслед за Россией дипломатические отношения с Пьемонтом разорвали Испания, Португалия, Пруссия и Бавария.

При этом, когда Кавур получил сообщение прусского министра иностранных дел Александра фон Шлейница об отзыве своего посла из Турина и услышал, что Пруссия обвинила Пьемонт, ранее горячо поддерживавший доктрину невмешательства великих держав в дела Италии, что сейчас вопиющим образом грубо ее попирал, ответил, что когда-нибудь Пруссия будет благодарна Пьемонту за пример, какой он показал в Италии.

События на Апеннинах стали одними из краеугольных тем встречи российского царя Александра II, австрийского императора Франца Иосифа и прусского принца-регента Вильгельма 20–27 октября 1860 года в Варшаве. Все три монархии выразили единодушное негодование поведением Сардинского королевства и развернувшимися беспорядками в Италии. Австрия была не прочь посредством оружия восстановить нарушенный мир на Апеннинах, но в одиночку не решалась это сделать. Попытки Франца Иосифа уговорить Россию и Пруссию присоединиться к походу в Италию не нашли понимания. Каждая сторона видела свой резон в этом вопросе, но общее понимание сводилось к тому, что ключевая роль в событиях в Италии принадлежала Парижу.

Наполеон III был обеспокоен «варшавским свиданием» и возрождением принципов Священного союза. Это заставляло императора быть чрезвычайно осмотрительным. Однако между Францией, с одной стороны, и Австрией, Пруссией и Россией — с другой, наступил период некоторого охлаждения отношений. При этом «одним из факторов, способствовавших ослаблению международной напряженности, — пишет Холт, — было сочувствие к Италии, открыто проявленное либеральными государственными деятелями Англии Палмерстоном и лордом Джоном Расселом. В письме от 27 октября сэру Джеймсу Хадсону, италофилу и британскому посланнику в Турине, Рассел заметил: „Правительство Ее Величества не видит достаточных оснований для сурового осуждения, с каким Австрия, Франция, Пруссия и Россия выступили против действий короля Сардинии. Правительство Ее Величества обращает взоры на отрадную перспективу того, что люди построят основу своих свобод и укрепят свою независимость“. Письмо Рассела, в котором учитывалось слияние Папской области (за исключением Рима) и Королевства обеих Сицилий с остальной частью Италии, было тепло встречено итальянцами, когда было обнародовано несколько дней спустя. Омодео считает, что эта нота „стала основой англо-итальянской дружбы, продолжавшейся до 1935 года“, когда Муссолини вторгся в Абиссинию»[518].

* * *

К началу октября 1860 года ситуация в Италии выглядела следующим образом: Гарибальди разгромил бурбонские войска при Вольтурно и стал диктатором Сицилии и материковой части Королевства обеих Сицилий, а войска Сардинского королевства вышли к границе между Папской областью и Неаполитанским королевством.

Теперь Турин приступил к осуществлению второй части своего плана. 3 октября 1860 года в войска прибыл король Виктор Эммануил II (в сопровождении своей верной спутницы Розины), который взял на себя верховное командование. Предстояло вступить на территорию Королевства обеих Сицилий. Этот ход был точно рассчитанным военно-дипломатическим шагом. С одной стороны, в чужую страну входил сам король, который должен был обеспечить порядок на территории разрушавшегося государства, а с другой — именно Виктор Эммануил II, кому формально подчинялся Гарибальди, должен был встретиться с правителем Сицилии и Неаполя.

Кавур был настроен весьма боевито. Он полагал, что наступил самый важный момент и от того, кто останется на политической сцене — он или Гарибальди, — будет зависеть судьба единой Италии. В конце сентября, принимая посланника генерала, Джорджио Паллавичино, который полагал, что можно найти компромисс между Неаполем Гарибальди и официальным Турином, Кавур откровенно объявил:

— Если Гарибальди хочет войны, то я принимаю ее. Я чувствую себя достаточно сильным, чтобы сразиться с ним.

Паллавичино стал настаивать, что если Гарибальди уйдет в отставку, то Мадзини, а потом и анархия воцарятся в Неаполе.

— Тем лучше, — возразил Кавур, — тогда мы закончим с мадзинистами.

— Но это будет братоубийственная война! — возмутился Паллавичино.

— Ответственность за эту войну ляжет на тех, кто ее спровоцировал, — ответил Кавур[519].

2 октября 1860 года в Турине открылась сессия парламента Сардинского королевства. В первый же день Кавур обратился к депутатам, в котором сказал, что шесть месяцев назад было 11 миллионов итальянцев, теперь их стало 22. При этом не надо ждать и слушать тех, кто утверждает, что объединение может произойти, только если будут также свободны Венеция и Рим. Венеция в рабстве, но не надо ради нее начинать войну, а Рим имеет особый статус, и сейчас не время говорить о его изменении, поэтому в Королевстве обеих Сицилий необходимо провести плебисцит, наподобие того, какой проводился в Тоскане и Эмилии, чтобы люди сами ответили на вопрос — хотят ли они жить в одном государстве. Это позволит югу освободиться от своего временного статуса. При этом Кавур откровенно отметил, что он и его коллеги не верят ни в федерализм, ни в централизацию, а верят в компактный союз, в котором все части страны должны в равной степени подчиняться власти парламента и нации. Оставить сложившуюся ситуацию, где рядом существуют революция и конституционное правительство, значит вызвать неизбежные трения, от этого выиграет только общий враг. Он похвалил Гарибальди, как «великодушного патриота», но предсказал, что если временному правительству позволить и дальше управлять, то власть на юге перейдет из рук того, чьим кличем является «Италия и Виктор Эммануил», к тем, кто использует темный и мистический символ сектантов, выраженный в лозунге «Бог и народ». Обе Сицилии были освобождены Гарибальди во имя короля, поэтому как может король допускать, чтобы ими управляли, как если бы они были завоеванными провинциями, которым запрещено выражать свою волю? Подводя своеобразный итог, Кавур заявил, что правительству, чтобы выполнить свой долг, необходимо быть уверенным в позиции парламента и при этом не «уступать претензиям, едва ли законным, даже когда они поддерживаются великолепным ореолом популярности и победным мечом»[520].

Это было открытое объявление о противостоянии между правительством Кавура в Турине и временным правительством Гарибальди в Неаполе. При этом речь Кавура высветила позицию правительства — единый государственный курс, незыблемость конституции, безусловное верховенство королевской власти и центрального правительства, исключение всяких возможностей для формирования управленческих структур на новых территориях, способных заменить собой органы центрального правительства, немедленное проведение плебисцитов в Умбрии, Марке и на юге полуострова с целью исключения любого внутреннего и внешнего вмешательства в дело государственного строительства объединенной страны.

Однако не все разделяли точку зрения кабинета министров, а некоторые и вовсе полагали, что полуостров, по состоянию на осень 1860 года, уже фактически расколот на сторонников правительства в Турине и временного правительства в Неаполе. Может быть, Кавуру, по их мнению, следовало немедленно объявить о присоединении новых территорий к Сардинскому королевству и ввести военное положение. Это решение диктовалось тем, что международная обстановка для Пьемонта сложилась крайне неблагоприятная. Королевство оказалось на грани изоляции со стороны великих держав. Австрия была настроена враждебно. Франция была недовольна вторжением в Папскую область и обеспокоена угрозой возможного столкновения между французскими и пьемонтскими войсками. По мере развития событий влияние Франции на Апеннинах падало. Россия была шокирована посягательством на независимые монархические государства и использованием Турином революционных методов. Пруссия видела угрозу стабильности на континенте (прежде всего для Германского союза) и экспансионизм Франции в условиях развертывания националистических и революционных тенденций в Италии.

«Когда флорентийский адвокат Сальваньоли, — пишет Тейер, — начал настаивать на немедленной аннексии юга и введении военного положения, то Кавур ответил: „Ваш совет приведет к тому, что Гарибальди, идея которого направлена именно на установление широкой революционной диктатуры, будет осуществлена от имени короля и не будет контролироваться свободной прессой, индивидуальными или парламентскими гарантиями. Наоборот, я думаю, что Италия может утвердиться как нация, не жертвуя свободой, не проходя через диктаторские руки Кромвеля, но при этом оставаясь свободной от монархического абсолютизма, не впадая в революционный деспотизм…“»[521]

11 октября 1860 года состоялось голосование в нижней палате по предложениям правительства. Кавур снова обратился к депутатам, повторив основные посылы своего предыдущего выступления, но в заключительном слове под бурные аплодисменты зала заявил, что объединенная Италия никогда не успокоится, пока Рим не станет столицей итальянского государства. Результаты голосования показали, что 296 депутатов поддержали исполнительную власть и только 6 были против. Сенат подавляющим большинством (84 — «за» и 12 — «против») утвердил решение палаты депутатов.

Тем временем корпуса Чальдини и Делла Рокка армии Сардинского королевства неумолимо приближались к границе Неаполитанского королевства. Виктор Эммануил II обратился с воззванием к жителям Южной Италии, в котором объявил, что по призыву народа спешит восстановить порядок, дать возможность выразить свои пожелания путем плебисцита и завершить в Италии эпоху революций.

6 октября 1860 года Кавур вручил неаполитанскому посланнику в Турине Франческо Винспиру ноту, в ней говорилось о намерении короля Пьемонта отправиться в Неаполь в ответ на бесчисленные петиции жителей Королевства обеих Сицилий. Премьер-министр пояснил, что Франциск II, покинув столицу, фактически отрекся от престола и оставил свое государство в состоянии гражданской войны. Анархия, за которой последует попытка создать республиканскую утопию, должна быть подавлена. Виктор Эммануил II взял на себя эту задачу не только в интересах неаполитанцев, но и всего полуострова. Посол, а следом и его король, Франциск II, выразили протест действиям Пьемонта.

Кавур отдал распоряжение командованию флота осуществить переброску в Неаполь нескольких полков, они должны были обеспечить защиту от десантов короля Франциска II и, что представляется вероятнее всего, сыграть свою роль в возможном противостоянии с Гарибальди. Кроме того, Кавур подготовил целую программу первоочередных действий в южном королевстве, которую направил Виктору Эммануилу II и Фарини. В этом документе он советовал срочно отправить корпус Чальдини в Неаполь и укрепить там центральную власть, а затем перебросить войска в Гаэту, где Франциск II оборонялся. Особое внимание уделялось поведению монарха. Король, по мнению главы правительства, должен был вступить в первый неаполитанский город, например Аквилу, и вызвать туда Гарибальди. Слуга должен прибыть к своему монарху, а не наоборот. При этом основные боевые действия с бурбонскими войсками должны были быть завершены до прибытия короля, что подчеркнуло бы наличие единственного источника власти.

Обращает внимание то, как Кавур (может быть, здесь сказался опыт дискуссии с военными по вопросу использования эмигрантов перед войной 1859 года) просил максимально деликатно подойти к вопросу дальнейшей судьбы бойцов армии Гарибальди. Военные считали, что добровольцы не могут соответствовать уровню кадровой армии и их необходимо отправить по домам. Кавур же полагал, что каждый, кто проливал кровь за Италию, требует уважения и отдельного рассмотрения. В этой связи предлагалось создать специальную комиссию из военных и высших офицеров армии Гарибальди и рассмотреть дальнейшие перспективы солдат-добровольцев. Бо́льшую часть необходимо, предварительно рассчитавшись, отправить по домам, но из некоторых бойцов можно сформировать подразделения (по типу альпийских стрелков) и включить, как особые части со своим командованием, в регулярную королевскую армию. Лишь малая часть может быть напрямую принята в армейские подразделения. При этом надо было разобраться со званиями, какие Гарибальди присвоил своим солдатам, а также с наградами.

Сардиния, по мнению Кавура, должна была признать некоторые награды и звания армии Гарибальди, а наиболее отличившихся дополнительно поощрить пьемонтскими наградами. Раненые должны рассчитывать на пенсию от государства.

* * *

В то время, когда Кавур в Турине строил планы по инкорпорации Неаполитанского королевства и папских провинций в состав Сардинии, готовился к рассмотрению данного вопроса на сессии парламента и вел дипломатическую борьбу с иностранцами за право реализовать давнюю мечту итальянцев, Гарибальди столкнулся с неизбежными проблемами, какие следуют за быстрыми военными победами и захватом обширных территорий. После виктории при Вольтурно боевые действия в разных частях Неаполитанского королевства продолжались (Мессина, Капуя, Гаэта). Франциск II не собирался складывать оружие и отдавать свое королевство. Король-Бурбон ощущал моральную поддержку великих держав, которые были поражены бесцеремонностью, с какой революционеры и их покровители из Турина (а в глазах некоторых и из Парижа) незаконно захватывали независимое государство. Однако реальной помощи было мало. В октябре 1860 года Наполеон III под давлением католиков, консерваторов и ближайшего окружения анонсировал вооруженную помощь неаполитанскому монарху.

Эйфория первых дней похода «краснорубашечников» постепенно проходила, а социально-экономические проблемы выдвигались на первый план. Неразвитость региона, отсутствие капиталов, падение деловой активности, бедность, нехватка земель, плохие урожаи требовали своего решения. Основная масса населения, крестьяне, была весьма неустойчивой основой для власти. Бедность многих толкала на захват дворянских поместий, что приводило к репрессиям военной администрации Гарибальди и недовольству крестьян. После крушения власти Бурбонов и слома старого государственного аппарата требовалось создавать новые органы управления. На Сицилии и в Неаполе были назначены продиктаторы, на кого легла задача хозяйственного обеспечения функционирования освобожденных территорий.

Тем временем 27 сентября Гарибальди обратился с воззванием к Южной армии и сообщил, что войска Чальдини одержали победу над папской армией, освободили Умбрию и Марке и пересекли неаполитанскую границу. В завершение документа генерал приветствовал армию Сардинского королевства.

В конце сентября Гарибальди предложил пост продиктатора Паллавичино, который считал, что новая единая Италия должна выработать путь развития, отличный от режима Бурбонов и системы, построенной Кавуром. Как говорит Тейер, «Паллавичино свою политику резюмировал для Гарибальди в одно предложение: „Ни кавурианства, ни мадзинизма, мой великий друг, я желаю Италии единой и неделимой под конституционным скипетром Савойского дома“»[522].

Паллавичино был человеком умеренным и не воспринимал крайностей в политике. Он сожалел о неуступчивости Кавура, не желавшего видеть в Гарибальди и его сторонниках реальных политиков, которые стремились (может быть, даже несколько наивно) к трансформации общества, отражавшей желание большинства населения. С другой стороны, он практически сразу вступил в конфликт с Криспи, призывавшим дистанцироваться от политики официального Турина, провести в Неаполе и на Сицилии выборы в ассамблею и на этих основаниях диктовать свою волю в единой Италии.

4 октября Гарибальди из Казерты отправил письмо Виктору Эммануилу II, в котором рассказал о победах при Вольтурно и Капуе, а также поблагодарил за отправку четырех полков регулярной армии в Неаполь и предложил послать войска в Абруцци. В завершение послания диктатор поздравил короля с «блестящими победами, одержанными Вашим храбрым генералом Чальдини», и закончил следующими словами: «Поскольку Ваше Величество находится в Анконе, Вы можете прибыть в Неаполь по суше или по морю. Если по суше, что считаю лучшим вариантом, то в поездке Ваше Величество должно сопровождать хотя бы одно подразделение. Если меня проинформируют вовремя, я двину вперед мое правое крыло, чтобы лично встретить и проводить Вас, выразить мое почтение и получить Ваши распоряжения относительно завершения операций»[523].

Через несколько дней Гарибальди объявил жителям Неаполя, что король скоро будет среди них. «Встретим его достойно, как посланника Провидения, — подчеркивал генерал, — и устелим его путь в знак нашего искупления и привязанности цветами согласия, приятные ему и необходимые Италии. Больше никаких политических различий! Больше никаких партий! Нет больше места вражде! Пусть Италия будет единой… будет вечным символом нашего возрождения, величия и процветания нашей родины!»[524]

В этой связи одним из первых шагов Паллавичино стало письмо в адрес Мадзини, который обосновался в Неаполе, с просьбой покинуть Италию, чтобы не разделять нацию. Отдавая дань патриотизму Мадзини, продиктатор все же считал, что в настоящий момент тому надо пойти на эту жертву и тем самым заслужить признательность соотечественников. Однако Гарибальди не одобрил этот шаг Паллавичино и в своей ставке в Казерте встретился с Мадзини.

7–8 октября 1860 года в правительстве Гарибальди опять жестко столкнулись линии Криспи и Паллавичино. Первый призвал министров пойти по пути властей Сицилии, объявивших, что на острове состоятся выборы в ассамблею. В ответ на это Паллавичино объявил, что 21 октября состоится плебисцит, на котором населению будет предложено ответить на вопрос: «Желаете ли вы единой и неделимой Италии с Виктором Эммануилом, конституционным королем, и его законными потомками?»[525]

При этом продиктатор Неаполя сказал, что проведение плебисцита согласовано с Гарибальди. Продиктатор Сицилии, Мордини, объявивший о выборах в ассамблею 1 ноября, отправил своих представителей в Неаполь, чтобы уговорить Гарибальди отменить проведение плебисцита. Одновременно с этим Мадзини, Криспи, Каттанео и их сторонники обратились к Гарибальди с просьбой присоединиться к Сицилии по вопросу проведения выборов в ассамблею.

В эти дни проявилась нерешительность Гарибальди — качество, которое в самые сложные политические моменты иногда характеризовало поступки этого великого человека. Под давлением политических страстей он не мог твердо обосноваться на каком-либо берегу. Чтобы успокоить все стороны конфликта, генерал 11 октября в Казерте собрал совещание, где Паллавичино обвинил Криспи, что его позиция является вредной для объединения страны. Гарибальди решительно встал на защиту Криспи и, не сдержавшись, предложил продиктатору выбрать самому, уходить или остаться. Паллавичино, уязвленный тем, что генерал-диктатор предпочел Криспи, взял шляпу и ушел.

Новость об отставке Паллавичино всколыхнула Неаполь. Гарибальди, появившийся в столице 13 октября, был поражен настроением населения, которое бурно продемонстрировало, что не желает иметь ничего общего с идеями Мадзини и Криспи, а хочет принять участие в плебисците, направленном на создание единой страны. Гарибальди был вынужден собрать еще одно совещание и долго не хотел менять своего решения, но, когда получил из рук генерала Тюрра петицию, подписанную тысячами бойцов национальной гвардии за проведение плебисцита, отменил выборы в ассамблею. В итоге Криспи подал в отставку, а Паллавичино был восстановлен. Вскоре появилось сообщение из Турина, что парламент Сардинского королевства поддержал предложение правительства Кавура о проведении на юге полуострова плебисцита. Через несколько часов Мордини также заявил, что 21 октября на Сицилии состоится плебисцит. Внутрипартийная борьба во временном правительстве Гарибальди по вопросу проведения плебисцита или выборов в местный парламент закончилась. Кавур выиграл шахматную партию у Гарибальди.

21 октября 1860 года состоялись плебисциты на юге континентальной Италии и Сицилии, в ходе которых подавляющее большинство (на континенте — 1302 тысячи «за» и 10 тысяч «против», а на Сицилии — 432 тысячи «за» и 667 «против» высказалось за объединение с Сардинским королевством[526].

4–5 ноября 1860 года прошли плебисциты в Умбрии и Марке, которые также показали, что большинство населения папских провинций желает присоединиться к Сардинии. В Умбрии проголосовало «за» — 97 тысяч, «против» — 360. В Марке проголосовало «за» — 134 тысячи, «против» — 1,2 тысячи[527]. Эти действия сардинских властей вызвали негодование Пия IX и его правительства.

* * *

В авангарде сардинской армии, продвигавшейся вглубь Неаполитанского королевства, находились части генерала Чальдини. 20 октября недалеко от Изернии пьемонтцы столкнулись с крупным бурбонским отрядом генерала Скотти. Сардинцы развернули орудия и открыли интенсивный огонь по противнику. Через десяток минут Чальдини послал своих берсальеров в контратаку, которая завершилась полным разгромом противника и пленением генерала Скотти.

25 октября 1860 года Гарибальди в сопровождении нескольких полков Южной армии отправился на север навстречу с сардинской королевской армии. Переправившись под редкие выстрелы бурбонской артиллерии по понтонному мосту через реку Вольтурно, «краснорубашечники» продвинулись до Беллоны и Кальви, а к вечеру обосновались на ночлег в широкой долине между холмами Каяннелло и Вайрано.

Рано утром в пятницу, 26 октября, бойцы Южной армии услышали громкие приветствия в честь короля, которые раздавались со стороны подходивших пьемонтцев. Гарибальди отправил нескольких офицеров в королевский лагерь с информацией о своем личном присутствии. Через некоторое время генерал-диктатор сам поехал в сторону сардинцев, надеясь найти монарха. У небольшой деревенской таверны Taverna di Catena, куда сходилось несколько дорог, Гарибальди и его спутники спешились и стали рассматривать королевские полки, проходившие мимо. Вскоре к таверне подъехали генералы Делла Рокка и Чальдини, кого тепло приветствовали Гарибальди и его офицеры. В ходе разговора Чальдини от имени Кавура выразил благодарность диктатору Южной Италии.

Через несколько часов собравшиеся у таверны услышали приближавшиеся звуки королевского марша и катившиеся по рядам солдат крики «Король!» и «Король идет!». Гарибальди и его сопровождающие, вскочив на лошадей, подъехали к краю дороги и увидели Виктора Эммануила II, приближавшегося к ним на великолепном арабском скакуне. Гарибальди, снимая шляпу, крикнул:

— Saluto il primo Re d'Italia![528]

— Grazie![529] — ответил король[530].

Виктор Эммануил II протянул руку, и двое мужчин обменялись крепким долгим рукопожатием[531]:

— Come state, caro Garibaldi?

— Bene, Maestà, e Lei?

— Benone[532].

Затем они поехали вместе, а следом за ними чуть поодаль офицеры королевского штаба и штаба Южной армии. Завершив недолгую беседу, Виктор Эммануил II направился к Теано, а Гарибальди — в сторону Кальви.

Время Гарибальди и его солдат-добровольцев подошло к концу. Теперь основную роль в Неаполитанском королевстве стали играть регулярные пьемонтские войска. Части делла Рокка осадили Капую и 2 ноября принудили противника сдаться. К этому моменту сардинцы полностью блокировали крепость-порт Гаэту, где укрылся Франциск II. Началась планомерная осада крепости (Гаэта капитулировала 14 февраля 1861 года). Южную армию к этим операциям уже не привлекали.

Понимая щекотливость ситуации, Гарибальди попытался вступиться за своих боевых товарищей. Он хотел, чтобы некоторые из них, а может быть, и целые подразделения, вошли в состав регулярной армии, но ощущалось недоверие высшего командования королевских войск.

6 ноября диктатор собрал свои войска в Казерте. Предполагалось, что смотр частям Южной армии произведет Виктор Эммануил II, однако король Пьемонта не появился. Это угнетающе подействовало на добровольцев.

7 ноября Виктор Эммануил II и Гарибальди в сопровождении Паллавичино и Мордини в открытом экипаже, несмотря на сильный дождь, въехали в Неаполь, проследовали к кафедральному собору, где король получил благословение и преклонил колени перед святым Януарием. Далее четверка проследовала по Via Toledo. Плохая погода не испугала горожан, и они заполнили улицы, приветствуя сардинского монарха и Гарибальди. Вечером в Королевском дворце Виктор Эммануил II принял титул короля Неаполя и Сицилии.

На следующий день в Королевском дворце прошел официальный прием, в ходе которого продиктаторы Неаполя и Сицилии огласили результаты плебисцитов. Последовало подписание акта об объединении Сардинского королевства с Неаполитанским королевством и Сицилией.

Последовавшие торжественные и протокольные мероприятия (королевский прием, посещения театра) раздражающе действовали на Гарибальди, который не мог выносить мелочный этикет и условности королевского двора, сопровождаемые не совсем приятными и добрыми разговорами окружения Виктора Эммануила II. «С людьми поступают как с апельсинами, — горестно говорил Гарибальди в эти дни. — Когда сок выжат до последней капли, кожуру просто выбрасывают»[533].

В результате Гарибальди отказался от ордена Аннунциаты, когда выяснилось, что эту награду уже получили Фанти и Фарини. В последовавшем разговоре с королем Гарибальди отказался от всех предложенных воинских званий, королевского дворца в качестве резиденции, материальных благ для себя и своей семьи и даже герцогства. В ответ Гарибальди попросил сделать его генерал-губернатором Южной Италии с полными полномочиями на год. Король отклонил его просьбу.

Гарибальди решил покинуть Неаполь. Накануне отъезда он подготовил обращение к бойцам своей армии, в котором говорил, что они вместе сделали большое справедливое дело, но это был только предпоследний этап национального возрождения, о чем мечтало двадцать поколений. Не надо слушать трусов и людей с грязным сердцем, продолжал генерал, а народ Италии никогда не будет ползать и просить свободу у других. Каждому честному человеку надо вооружаться, поскольку борьба еще не закончена. «Сегодня я должен уйти, но всего на несколько дней. Час конфликта вновь найдет меня, и я буду рядом с вами, с солдатами итальянской свободы»[534], — завершил свое обращение Гарибальди.

Ранним утром 9 ноября, когда Неаполь только просыпался, Гарибальди вступил на борт фрегата Hannibal, чтобы попрощаться с адмиралом Манди, а через час на другом корабле, Washington, уже отплывал на Капреру. Британские корабли отсалютовали итальянскому герою, а сардинские хранили молчание. У Гарибальди было два мешка — с семенами и овощами — и пакет соленой трески. Не имея денег, он одолжил 1500 лир на экстренные расходы. Диктатор, который несколько месяцев был полноправным хозяином Южной Италии, не приобрел никаких богатств…

Воистину урок истории, для которой настоящая ценность Человека не в звоне монет и драгоценных камнях, землях и дворцах, а в его мыслях и поступках!

Глава 16. Королевство Италия. Занавес

«Объявляю, что в течение двенадцати лет был заговорщиком, чтобы обеспечить независимость моей страны, чтобы найти сторонников в парламенте, чтобы отыскать товарищей во всех провинциях Италии, и сегодня замышляю заговор с двадцатью шестью миллионами итальянцев».

Кавур, 1861

С мая по ноябрь 1860 года европейский континент переживал один из важнейших этапов своей трансформации в новейшей истории, который сопровождался удивительным походом Гарибальди и его «Тысячи», крушением Королевства обеих Сицилий, поражением Папского государства и утратой большей части территории, входившей в его состав на протяжении тысячи лет, активностью Сардинского королевства, превратившегося в геополитического игрока на юге континента, углублением противоречий великих держав и перекраиванием границ. Эти события стали прелюдией к еще более грандиозным изменениям, последовавшим на континенте в ближайшее десятилетие и в конечном итоге приведшим к глобальной Первой мировой войне и катастрофе «старой» европейской цивилизации.

Бурная динамика политического движения на Апеннинах последних месяцев и решающая роль в нем наиболее мощной, сильной и подготовленной страны (Пьемонта) итальянской цивилизации вели к тому, что вопрос объединения всего полуострова в единый государственный организм становился делом нескольких недель. Однако на каких основах должно было произойти объединение? Насколько крепко будут связаны части нового государства, никогда прежде, с момента падения Западной Римской империи, не составлявшие единого целого? Как будут решаться проблемы и противоречия между регионами и территориями, находившимися на разных уровнях экономического, социального и общественно-политического развития? Какие государственные и общественные институты должны сцементировать новое государство? Возможно ли пьемонтцев, ломбардцев, тосканцев, неаполитанцев, сицилийцев превратить в нацию граждан-итальянцев одного государства? Жизнеспособно ли будет новое объединение на политической карте Европы?

Перед руководителями Пьемонта и, прежде всего, главой правительства совершенно неожиданно появились задачи, сложность и масштаб которых менее года назад они не могли даже представить. В условиях Европы середины XIX века с мощным развитием экономики промышленного типа и процессом формирования продвинутых общественных отношений это была беспрецедентно трудная головоломка. Форсированный ход объединительных процессов в Италии вызывал, с одной стороны, чувства эйфории и удовлетворения, а с другой — тревоги, поскольку действия властей, необходимость коих диктовалась жизнью, могли иметь фатальные последствия для нового государства.

«Актуальной задачей 1860–1861 годов, — рассуждает Холт, — было придать некую однородность объединенному королевству. Общий принцип Кавура заключался в том, что Италия должна основываться, как и Пьемонт, на монархии, армии и парламенте. На этом фундаменте теперь предстояло многое построить. Армия должна быть истинно итальянской, а новое государство обладать флотом, который не станет позором среди военно-морских сил иностранных держав. Законодательство и государственный долг должны быть унифицированы, и необходимо приложить усилия для восстановления национальных финансов после потрясений предыдущих лет. Однако было не до бюджетных сокращений. Необходимо было создавать полноценную систему образования. Для того чтобы Италия была экономически и политически жизнеспособной, ей требовалось больше шоссейных и железных дорог не только для торговых целей, но и для объединения людей в стране, где расположены Апеннинские горы и огромные внутренние расстояния как с севера на юг, так и от Альп до австрийской границы, что было серьезным препятствием на пути к единству. И все это должно было делать правительство, которое из-за ограниченных полномочий было скорее олигархическим, чем демократическим, и имело мало контактов с людьми»[535].

«Первым шагом к достижению всех этих целей, — продолжает Холт, — было создание общей законодательной системы и новой гражданской администрации. В течение многих лет Кавур и умеренная партия полагали, что федеративная Италия будет предпочтительнее унитарного государства, и, возможно, только после вторжения в Умбрию и Марке Кавур публично продемонстрировал, что принимает унитарный принцип. Можно было подумать, что какой-то след этих старых федеральных наклонностей будет найден в организации нового государства, но на самом деле правительство решило навязать централизованную бюрократию всей стране. Поскольку Турин был столицей, а законы Сардинии и договорные отношения с зарубежными странами были предписаны всей Италии, то в других регионах появилось много недовольных насильственным принятием пьемонтских институтов»[536].

В дополнение ко всем внутренним трудностям глава кабинета министров Сардинии столкнулся с острой внешнеполитической проблемой. Резкое усиление небольшого королевства, превращение его в регионального и континентального игрока, стремительные процессы итальянского объединения, разрушившие континентальный баланс сил, насторожили великие державы (за исключением особого мнения Великобритании в отношении итальянской политики, провозглашенной либеральным кабинетом Палмерстона) и стали основой для разрыва отношений между Сардинией и рядом государств. До последнего момента сохранялась опасность нападения абсолютистской Австрии, которая с учетом «варшавского свидания» монархов в октябре 1860 года могла быть реализована при поддержке Пруссии и России. Кавур дипломатическим путем попытался нейтрализовать внешнюю угрозу, но при этом уделил большое внимание укреплению группировки пьемонтских войск в Ломбардии. Отвлечение значительных сил королевской армии для похода в Папскую область и Неаполитанское королевство только усилило тревогу на северных границах Пьемонта и в самом Турине.

Раздражение Наполеона III, подпитываемое мощным внутренним давлением католиков и консерваторов, вылилось в угрозу прямого вмешательства северного соседа в ход дел на полуострове. Французский контингент в Риме был значительно усилен. Возросли мощь и активность императорского флота в прибрежных итальянских водах. Наполеон III направил корабли и войска в район Гаэты, где продолжалась борьба между бурбонскими и сардинскими войсками. Цель французов заключалась в оказании помощи армии Франциска II. В конечном итоге все эти действия не привели к прямому столкновению между сардинскими и французскими войсками, но напряжение витало в воздухе. В начале января 1861 года французы из Гаэты были отозваны, что сделало положение защитников крепости безвыходным. 14 февраля Гаэта капитулировала, а Франциск II перебрался на территорию Папского государства.

Наполеон III. Художник А. Ивон, 1868

Политическое «поражение» Гарибальди в Неаполе и его отъезд на Капреру кардинально не изменили общественные настроения. В условиях падения «старых режимов» многие дворяне, клерикалы, военные, чиновники были скорее готовы присягнуть на верность Савойскому дому, нежели столкнуться с нестабильностью и угрозой красной республики. При этом беднота и безземельное крестьянство, по сути, мало что получили от смены власти. На юге полуострова фактически началась затяжная гражданская война между имущими и беднотой, приверженцами Пьемонта и апологетами Бурбонов, властями и местным населением. Время от времени проводились армейские карательные экспедиции против многочисленных банд, мародеров и недовольных крестьян. Заполыхавшая крестьянская «Жакерия» ответила партизанскими действиями, а власти — внесудебными расправами, казнями и высылками недовольных на остров Сардиния. Грубая сила и жестокость на несколько лет стали нормой. С этого времени на долгие годы неотъемлемой болезненной частью итальянской внутренней политики стал вопрос юга полуострова.

* * *

«Шахматная» победа Кавура над диктатором Королевства обеих Сицилий позволила избежать прямого противостояния двух частей полуострова и столкновения сторонников разного пути развития нового государства. К концу 1860 года север и юг Италии связывали только скипетр единого монарха Виктора Эммануила II, желание части общества в Неаполе и Сицилии в условиях нестабильности, гражданского хаоса и экономических проблем подчиниться властям Пьемонта и сардинской королевской армии.

В этой драматической обстановке первыми шагами главы правительства Пьемонта стало назначение губернатором Неаполя Луиджи Фарини, а Сицилии — Массимо Монтедземоло. Это было твердое движение Турина в сторону установления стабильной власти и создания государственной вертикали на новой территории. При этом оба губернатора, убежденные приверженцы политики Пьемонта, сразу же столкнулись с проблемами. Как указывает Брис, Неаполитанское королевство «чувствовало себя скорее оккупированным, нежели освобожденным. Бандитские шайки процветали на территории королевства, достигая угрожающих масштабов. Грабежи того времени представляли собой кровавую эпопею, в которой смешались уголовные преступления и простое проявление недовольства существующим порядком. Бывший король Неаполя, скрывавшийся на территории Папского государства, оказывал всевозможную поддержку бандитам и предоставлял им укрытие, когда те скрывались от преследования. Турин вынужден был направить 120-тысячную армию для разгрома бандитов, их численность достигала уже 80 тысяч»[537].

Фарини, который за год до этого проявил себя с замечательной стороны в Модене, оказался в непривычной обстановке юга полуострова. Формирование местной власти происходило в большей степени из числа либералов-чиновников, кого хотел видеть Турин, но это вызвало открытое недовольство сторонников Гарибальди и Мадзини, считавших, что они оказались обделенными, хотя внесли основной вклад в крушение королевства Бурбонов. На другом полюсе оказались церковники, дворяне и беднейшие слои, видевшие в новой власти инструмент государственной политики, не отражавшей их интересов. Франциск II не смирился с потерей королевства и разжигал борьбу против захватчиков-северян. Недовольные всегда могли найти убежище на территории Папской области, откуда совершали очередные диверсии на сопредельную территорию. На юге полуострова толпы крестьян попытались решить земельный вопрос, захватывая дворянские поместья.

Для Фарини и чиновников из Пьемонта было удивительно непривычно столкнуться со спецификой южноитальянских отношений с элементами традиционного неуважения к власти, клановости, коррупции, насилия, процветания теневой экономики и криминальных группировок (каморра). Это был уклад жизни, сформировавшийся еще в прежние времена, но отличавшийся от североитальянского. «Эти опасения, — добавляет Брис, — послужили для Пьемонта основанием для введения на этих территориях жесткой административной централизации. В частности, представители Пьемонта получили во владение сеть железных дорог бывшего королевства. Кроме того, на эти земли были направлены специальные чиновники. Недовольство новым режимом достигло своей наивысшей точки после того, как на территории Королевства обеих Сицилий были установлены новые размеры налогов, восстановлен призыв на воинскую службу, а также проведена реорганизация полиции в традициях Бурбонов»[538].

На Сицилии дела обстояли не лучше. Там разгорелись нешуточные страсти. Островное общество разрывали автономисты, мадзинисты, реакционеры, клерикалы. Местное крестьянство также было недовольно своим положением. Еще в период правления Гарибальди крестьяне попытались реквизировать землю и имущество богатых. Диктатору пришлось сразу же жесткими методами бороться с этими проявлениями, что приводило к массовому недовольству. Маркиз Монтедземоло попробовал ввести пьемонтские порядки, но столкнулся с мощным противодействием. Дворяне пошли на сделку с местным криминальным обществом — мафией, готовой брать на себя властные функции поддержания «порядка» и регулирования отношений между классами. Однако мафия делала это не бескорыстно, и аристократам пришлось исправно раскошеливаться для обеспечения своего положения и спокойствия.

Более того, на Сицилии Монтедземоло сопровождали Ла Фарина и Кордова, что, по мнению Тейера, было весьма «сомнительным шагом, учитывая тот гнев, какой они вызвали летом. Но Кавуру требовались там агенты, кому он мог доверять. При этом премьер-министр хотел сгладить факт изгнания Ла Фарины. Когда Виктор Эммануил II посетил Палермо, его встретили бурные демонстрации. Люди распрягли лошадей и потащили королевский экипаж по Via Toledo к собору, а затем вслед за монархом ворвались в здание. Возмущенный Виктор Эммануил II велел сообщить мэру Палермо об этом оскорблении и передать, что он не оперный тенор и не артист балета и желает, чтобы люди вели себя по-человечески, а не как животные. На это гарибальдийцы язвительно заметили, что народ публично не признал своего правителя. Король больше не появлялся на улицах пешком. Но, как написал Ла Фарина Кавуру: „Нашим южанам нужно знать и видеть человека физически, чтобы любить… Четыре или пять прогулок вызвали бы больше сочувствия к королю, чем четыре или пять актов гражданской или воинской доблести. Гарибальди показал себя гораздо лучше“»[539].

Вскоре недовольный король покинул Палермо и убыл в Неаполь, а Ла Фарина вздумал навести порядок среди местного чиновничества и прекратить злоупотребления с выплатами, которые незаконно их обогащали. В результате ему и Кордове пришлось срочно бежать с острова на материк, чтобы спасти свои жизни.

В начале января 1861 года в качестве нового губернатора в Неаполь отправился принц Евгений Савойский-Кариньянский. Его сопровождал верный помощник и доверенное лицо Кавура, бывший посол во Франции Константино Нигра.

* * *

Проблемы управления в Неаполе и на Сицилии чрезвычайно тревожили Кавура. Глобальные изменения на полуострове за последние полтора года и процесс формирования объединенной Италии неизбежно сталкивались с вопросами государственной политики в региональной сфере, разграничения полномочий между центральными и местными властями, нивелирования уровня развития различных регионов.

Долгие годы Кавур, изучавший опыт Великобритании, Франции, Швейцарии и других государств, придерживался мнения, что регионы должны пользоваться широкой автономией прежде всего в экономической сфере и в организации жизни населения, проживающего на данной территории. Центральное правительство должно было отвечать за государственные финансы и бюджет, общенациональные проекты и программы, оборонную и внешнюю политику. Все это встраивалось в его концепцию конституционного государства, разделения властей и исключения как абсолютистского, так и революционного пути развития страны.

Однако если в пределах Пьемонта такая политика в целом удавалась и приносила свои плоды, то в большом итальянском государстве Турин начал сталкиваться с огромными проблемами. Сразу же после войны 1859 года в Ломбардии были введены нормы сардинского права и система государственного управления, что вызвало справедливое недовольство ломбардцев. В Центральной Италии провели плебисциты, после которых ввели пьемонтское законодательство. При этом в Тоскане хотели максимально сохранить собственную автономию и местное законодательство, что вызвало острую дискуссию между Флоренцией и Турином. В Эмилии-Романье также нашлось место для критики ускоренной «пьемонтизации».

Хотя к этому времени Кавур был в отставке, он внимательно следил за развитием ситуации. Еще в апреле 1859 года Кавур, по словам Смита, «обещал некоторую степень автономии в Тоскане. Отчасти он дал это обещание, потому что необходима была поддержка Наполеона, а французы не только не одобряли прямую аннексию Тосканы, но и были в гораздо большей степени готовы принять федеративную или квазифедеральную Италию — другими словами, страну, основанную на отдельных регионах. Отчасти его беспокоил Рикасоли, который настоятельно призвал изменить Statuto Пьемонта, прежде чем он будет применен во Флоренции. Рикасоли испытывал сильное негодование против явно авторитарной позиции Кавура и идеи поглощения Тосканы Пьемонтом. Первоначальная позиция губернатора Тосканы заключалась в том, что старые региональные столицы — Флоренция, Милан и Болонья — должны сохранить некоторую степень автономии. В противном случае, сказал он, „глупые педанты и отвратительные бюрократы Турина могут заставить нас совершить еще одну революцию, чтобы сбросить более ненавистное иго, чем австрийское, потому что такие люди не понимают, что мы хотим быть итальянцами с итальянской душой, а не им подобными“»[540].

Теперь же Кавур, став вновь у руля власти, должен был определить политику государства в региональной сфере. Укрепление единой страны без централизации в рамках норм пьемонтского законодательства и правил государственного управления не представлялось возможным, но оставление части властных полномочий на местах могло быть воспринято как более мудрая политика центра и несколько успокоить ситуацию. Кавур отдал распоряжение министру образования не форсировать программу введения единого стандарта обучения на территории всего государства. Слишком сильны были различия регионов в этой сфере. Кавур не был сторонником жесткой расправы над восставшими на юге полуострова и попытался смягчить здесь ситуацию. Фарини и Мингетти, министры внутренних дел в его правительствах, получили возможность изучить ситуацию в провинции и предложить схему региональной децентрализации. Отправка Нигра в Неаполь также преследовала цель сгладить «пьемонтизацию» юга и найти взаимоприемлемые точки соприкосновения между центральной властью и регионом.

Трудности с выработкой региональной политики накладывались на общеэкономические проблемы государства и каждого региона в отдельности. Италия была отсталым государством, неразвитость которого только возрастала по мере продвижения на юг. В стране преобладал аграрный сектор, а бо́льшая часть населения (60–65 %) жила за пределами города и была занята в сельском хозяйстве. Регионы значительно различались по плодородности земель, методам ее обработки, использованию техники и удобрений. Если в Ломбардии и Пьемонте за последние годы произошли изменения в лучшую сторону, то на юге полуострова способы обработки почвы и урожайность остались на уровне Средневековья. Север был вовлечен в товарное производство с развитием крупного фермерского производства. Центр и юг оставались во власти крупных латифундий с мелким производством и недостаточной вовлеченностью в рыночные отношения. Но даже и там были свои различия. Если в центральной части большинство «крестьян были испольщиками (mezzadri) и обычно отдавали половину своей продукции землевладельцу в оплату ренты»[541], то на юге процветала беспросветная бедность безземельных крестьян, находившихся во власти нескольких старых аристократических домов и церкви.

Промышленность развивалась медленно, в основном на севере — в Ломбардии, Сардинии и отчасти в Тоскане. Сказались реформы в этих регионах и близость к рынкам Западной и Центральной Европы. Здесь сосредоточилось железнодорожное строительство, развивалось фабричное и заводское производство в отраслях легкой и химической промышленности, металлургии, инженерии, а также переработка сельскохозяйственной продукции. Наметились сдвиги в кораблестроении и производстве железнодорожного транспорта. И в этом отношении юг оказался неконкурентоспособен, поскольку не обладал капиталами, знаниями и предпринимательским духом.

В то же время следует отметить, что экономические диспропорции и хозяйственные проблемы были не единственными характеристиками сложного процесса становления нового большого государства на Апеннинском полуострове. Центральные власти Пьемонта при содействии регионов в условиях быстро менявшейся политической ситуации старались осуществить меры для формирования жизнеспособной экономики единой Италии. Эта работа начала проводиться тотчас после окончания войны 1859 года. Так, Ромеро утверждает, что необходимо отдать должное правительству Ламарморы — Раттацци, которое, воспользовавшись исключительной полнотой власти во второй половине 1859 года, провело ряд важнейших реформ. Как подчеркивает итальянский специалист, с октября по декабрь 1859 года «последовали изменения в уголовном, военно-уголовном и уголовно-процессуальном кодексах, в законах о муниципальном и региональном управлении, по вопросам народного образования, благотворительной деятельности, общественной безопасности, а также в сфере здравоохранения и общественных работ, функционирования государственных предприятий и шахт, государственного управления и бухгалтерского учета, судебной системы и административных споров, избирательного законодательства. Многие из этих правил, но не все, были распространены вместе с таможенным законодательством и призывом в армию на регионы Центральной Италии. Хотя правительство Ламарморы подчеркивало временный характер многих мер до начала работы парламента, ряд законодательных и правовых норм продолжал действовать в течение последующего столетия уже в объединенной Италии»[542]. Поэтому правительство Кавура, сформированное в начале 1860 года, получило основательную базу для дальнейшей работы по формированию экономической системы нового государства.

При этом кабинет министров вслед за предыдущим правительством был вынужден также оперативно реагировать на быстро менявшиеся политические условия. Следствием этого стало то, что не удалось подготовить полноценный государственный бюджет на 1861 год, и правительство функционировало в режиме временного бюджета с постоянно растущим дефицитом. Финансовое положение Италии было крайне тяжелым.

В этот момент важнейшую роль сыграл новый министр финансов, банкир из Ливорно Пьетро Басточи. «Басточи, — говорит Ромео, — был убежден, что государственные доходы в ближайшее время начнут увеличиваться благодаря более интенсивной хозяйственной деятельности, вызванной снижением таможенных пошлин, „новыми политическими условиями и кредитными учреждениями, которые упростят обращение всех ценностей, ускорят развитие всех видов общественных работ, улучшат транспорт и связь, предоставят промышленности и торговле эффективные средства для развития, что поспособствует росту потребления и увеличению доходов от налогов“»[543].

Эти воззрения Басточи полностью отвечали взглядам Кавура, убежденного в том, что «окончательное освобождение» Италии «зависит не только от количества солдат, но и от количества миллионов, которыми она может распоряжаться»[544].

В это время Кавур несколько раз возвращался к мысли сменить портфель министра иностранных дел на министра финансов, и присутствие в его команде столь яркой личности, как Басточи, стало мощным стабилизирующим фактором. Кавур был в курсе дел в финансово-экономической сфере, и шаги Басточи несомненно получили одобрение главы правительства. Поэтому многие направления экономической и финансовой политики, какие реализовывались в Италии в последующие годы, были разработаны еще в период работы правительства Кавура.

При этом общему укреплению итальянской экономики в немаловажной степени содействовал рост европейской деловой активности и мировой экономики в целом. Стремительное развитие торговли промышленно развитых государств в обширном регионе от Атлантики до Центральной Европы и от Южной Европы до Ближнего Востока благоприятствовало экономике Италии. Последовавшее открытие Суэцкого канала и прогресс в развитии парового судоходства еще больше подстегнул деловые связи между Европой и Востоком.

Италия (в том числе и ее южные регионы) оказалась вовлечена в этот процесс и постепенно стала играть значимую роль. Морской транспорт получил мощный импульс для развития. Через несколько десятилетий итальянский военно-морской и торговый флот занял одно из ведущих мест в Средиземноморском бассейне.

«И все же, — делает вывод Ромео, — именно экономическая политика основоположников национального единства открыла Италии выход в современный мир. Политика массированных инвестиций в железные дороги, экономическую и общественную инфраструктуры была важной предпосылкой не столько коммерческого, сколько промышленного развития Италии в целом. Экономическое процветание, конечно же, не последовало за политическим единством так быстро, как ожидалось накануне года объединения, а существенный прогресс в доходе на душу населения в национальном масштабе начал наблюдаться только через сорок лет после провозглашения нового королевства»[545].

Тем самым Ромео призывает объективно оценивать историческое значение деятельности графа Кавура и его современников именно с таких позиций. «И тот, кто посмотрит результаты этой работы на общем фоне последних 100 или 150 лет, — продолжает итальянец, — должен будет вынести, так сказать, „срединное“ суждение об экономической истории современной Италии. Юг Апеннин, как равно и бо́льшая часть страны, избежал исторического риска попасть в зону отсталости, который конкретно присутствовал в 1860 году»[546].

Однако провозглашение единой Италии в начале 1861 года не означало, что в реальности появилось государство, граждане которого разделяют единые ценности и воспринимают интересы государства как свои собственные. В этой части Кавур мог в полной мере разделить слова своего предшественника на посту главы правительства, Массимо Д'Адзельо: «Мы создали Италию, теперь мы должны создать итальянцев… Не торопитесь творить Италию помимо итальянцев»[547].

* * *

Несмотря на трудности в становлении нового государства и негативную реакцию правящих элит европейских стран, стремительные процессы по объединению Италии вызвали эйфорию и последующий рост националистических настроений у значительной части населения. Теперь взоры были обращены на Рим и Венецию. Правда, правители Папской области и Австрийской империи были не в восторге от этого и с порога отвергали любые разговоры о передаче этих территорий под власть Савойского дома. Более того, Рим в составе Италии мог означать только одно — конец тысячелетнего Папского государства.

Кавур понимал, что правительство не может дрейфовать по течению, а должно реагировать на общественные и политические настроения, поэтому в конце 1860 года он предпринял серию шагов, включавших конфиденциальные контакты и переговоры, дипломатическую и частную переписку с представителями высшей иерархии Папской области и европейскими деятелями с целью разрешения «римского вопроса».

Как утверждает Холт, «осенью Кавур начал частные переговоры с римским двором при посредничестве Диомеде Панталеони, римского врача, который на папской стороне вступил в контакт с отцом Пассальей, личным другом Пия IX. Эти два человека отправили Кавуру проект соглашения о будущих отношениях между Италией и папством, а затем по собственной инициативе подняли этот вопрос на более высокий уровень, пригласив двух наиболее либеральных кардиналов, Сантиччи и Д'Андреа. В январе 1861 года Кавур был достаточно оптимистичен, чтобы сослаться в письме на надежду „наконец добиться, по прямому соглашению с папой, прочного примирения между Церковью и цивилизацией“. В феврале дела продолжали идти успешно. Кавур написал Пассальи, что, если мир будет достигнут до Пасхи, „радость католического мира будет еще более восторженной, чем та, с которой почти тысяча девятьсот лет назад приветствовали вход Господа нашего в Иерусалим“. В марте произошел поворот. Реакционеры сделали свои шаги в Риме. Пассалья и Панталеони были исключены из процесса переговоров. Папа категорически отказался обменять свою светскую власть на какие-либо гарантии независимости. Его отношение было таким же, как и всегда: „Этот уголок земли мой. Христос дал мне его, и я отдам его только Ему одному“»[548].

К этому переговорному процессу примешивалась общая дискуссия о столице объединенного итальянского государства. Выбор центра королевства был весьма сложной задачей. Жители Сардинии полагали, что Турин, столица Пьемонта и резиденция короля, должен символизировать новое государство и стать его столицей. Тосканцы говорили, что Флоренция — средоточие традиций и великой культуры, а также располагается ближе к центру полуострова. Ломбардцы оспаривали аргументы одних и других и доказывали, что Милан издавна исторически символизировал Италию (ведь именно здесь Наполеон I был провозглашен королем Италии) и поэтому с учетом статуса, политического и экономического потенциала должен стать столицей. Жители юга утверждали, что Неаполь объединяется на равных с Турином, является самым густонаселенным городом полуострова, имеет прямой выход к морю и географически находится дальше всех крупных итальянских городов от возможных противников на континенте.

При этом многие политики, военные и значительная часть населения во всех уголках Апеннин смотрели именно в сторону Рима как на столицу государства. Этому способствовало то, что на протяжении столетий идеологи Risorgimento и борцы за объединение страны полагали, что Рим — духовная суть Италии и ее естественная столица. К ним примыкал и Кавур. Он также видел Рим в качестве столицы единого итальянского государства, который символизировал центр древнего мира и духовную столицу во времена Средневековья. Этот город, по мнению главы правительства, уравновешивал предпочтения пьемонтцев, ломбардцев, тосканцев, неаполитанцев, сицилийцев. Географическое расположение города в центре полуострова превращало его в наиболее удобный пункт сосредоточения и функционирования органов высшей власти. Поэтому глава правительства предложил Пию IX добровольно отказаться от светской власти и стать исключительно духовным лидером.

Итальянцы, утверждал Кавур, глубоко верующие католики, и у них не должно быть разрыва между моральным лидером, каковым является папа, и светским правителем, а им также является папа. Такое состояние дел много веков приводило к борьбе понтификов с главами других государств, что не шло в плюс делам духовным и мирским. Государства заключали специальные соглашения (конкордаты) с Римской курией, в которых пытались разграничить сферы влияний и полномочий. Это вызывало постоянное раздражение и недоверие, поэтому с течением времени одна часть мира ушла от Римско-католической церкви, а другая — Италия, Испания, Португалия — вступила в полосу упадка и дегенерации.

Кавур утверждал, что церковь должна освободиться от взаимного давления с государством и стать свободной («свободная церковь в свободной стране»[549]). Пий IX может взять на себя эту благородную и возвышенную миссию. Король Виктор Эммануил II поддержит его в этом, а Италия — единственное государство в католическом мире, которое может поспособствовать папе выполнить эту историческую миссию. Церковь, освободившаяся от несвойственной ей светской власти, не потеряет себя, а, наоборот, освежится, омолодится. Она была сильна во времена, когда демонстрировала свою моральную силу и превосходство, а не в те периоды истории, когда, одетая в великолепные одежды, пребывая в сытости и роскоши, занималась только обогащением.

Кавур резонно полагал, что для части верхушки Ватикана его предложения будут сродни уходу с политической сцены, но для епископов и низшего духовенства это будет истинным благом. Когда у главы правительства интересовались, что при этом государству надо будет много уступить, а церковь вновь приобретет моральную силу, то Кавур отвечал, что не боится «свободы ни в одном из ее проявлений»[550].

Однако переговоры с Ватиканом ни к чему не привели. Хотя в окружении понтифика были люди, которые соглашались на союз с властями Италии, а Кавур хитро предложил за сделку огромные деньги[551], кардинал Антонелли в конечном итоге заблокировал дальнейшие переговоры, а Пий IX, разгневанный очередной «ампутацией» территории его государства, поддержал первого министра. Противостояние Турина и Рима перешло на новую ступень. 18 марта 1861 года Пий IX издал энциклику Iamdudum cernimus, где осудил прогресс и либерализм, выступил в защиту светской власти понтификов и предал анафеме итальянское правительство в Турине. На это Кавур философски заметил, что «время является могущественным союзником того, кто на стороне разума и прогресса»[552].

Одновременно с переговорами с Римской курией Кавур активно секретничал с Наполеоном III. От Франции, продолжавшей держать войска в Риме, зависело очень много в решении «римского вопроса». Император не раз говорил, что хотел бы как можно быстрее вернуть войска домой, но эти намерения наталкивались на мощное давление французских католиков и их могущественное лобби при дворе. Тем не менее Наполеон III пошел на контакты по этой проблематике и даже сформулировал конкретные предложения. По словам Смита, «французы призвали Кавура изо всех сил стараться завоевать доверие папы с помощью политики примирения, а в какой-то момент принц Наполеон даже предложил отдать Пию IX либо Эльбу, либо остров Сардиния в обмен на Рим»[553].

А Эдгард Холт добавляет, что, «несмотря на разрыв в дружеских отношениях между Францией и Италией, Наполеон III был готов рассмотреть возможность компромисса по римскому вопросу, который можно охарактеризовать как крайнюю уступку Наполеона, высказанную в середине апреля в письме принца Наполеона. Она предусматривала признание Италии Францией и вывод французских войск из Рима при условии, что Италия пообещает не нападать на нынешнюю территорию папы и предотвратит, если необходимо, силой любое нападение со стороны других противников папства. Кроме того, Италия согласится на формирование папской армии из 10 000 человек, которые могли прибыть из зарубежных католических стран. Это был замечательный компромисс, поскольку был бы приятен французским католикам… и в Италии его можно было бы представить как большой шаг вперед, так как Рим наконец освобождался от французских войск. Кавур осознавал важность вывода французских войск, но он также понимал, что данные условия Наполеона отложат на неопределенный срок итальянскую оккупацию Рима и будет трудно добиться их принятия парламентом. Он был готов попробовать, но Наполеон не подтвердил свои предложения и никаких конкретных действий не последовало»[554].

* * *

Венеция была еще одной болевой точкой итальянского общественного сознания и персонально главы правительства. Решение данного вопроса, с учетом позиции Вены, рассматривалось, прежде всего, в плоскости вооруженного противостояния и завоевания военного трофея. Кавур не разделял националистического порыва волонтеров, который смог бы, наподобие похода «Тысячи» на юг Апеннин, быстро сломить империю Габсбургов и включить Венецианскую область в состав Италии. Кавур полагал, что страна не в состоянии в одиночку бороться с Австрийской империей, поэтому его политика в этом вопросе на протяжении 1860–1861 годов продолжала прежнюю линию — обеспечение международной поддержки и подрыв Австрии изнутри.

Турину пришлось полностью отказаться от всякой мысли о новой войне с Австрией, поскольку все силы были направлены на объединение с югом и решение связанных с этим проблемных вопросов. Кавур попытался укрепить границу с Австрией, перебросив часть армии в Ломбардию и Эмилию, но это было все, что Пьемонт мог позволить себе в те месяцы. Рассчитывать на международную помощь не приходилось. Более того, Австрия заручилась поддержкой Пруссии и России в вопросах обеспечения своей безопасности. Хотя Великобритания благосклонно отнеслась к объединению Италии, но одобрять военные авантюры Турина также не входило в ее планы. Франция выступила против силового решения проблемы Королевства обеих Сицилий и нападения на Папскую область. Включение юга в состав объединенного итальянского государства не вызвало в Париже восторгов. «Кавур, — утверждает Смит, — находил политику Наполеона III настолько загадочной и противоречивой, что никаких твердых планов на следующую войну составить было невозможно. В конце ноября император заверил одного итальянского чиновника, что он все еще намерен сражаться против немцев за границу на Рейне, но одновременно сказал англичанам, что он категорически не одобряет борьбу Кавура против Бурбонов и не думает, что Южная Италия пойдет на то, чтобы долго оставаться единой с севером. Даже в разговоре с австрийцами Наполеон называл политику Кавура на юге ошибочной и заверил свергнутого короля Франциска II, что в сопротивлении „пьемонтской агрессии“ справедливость и закон на его стороне»[555].

Кавур продолжал контакты с венграми, румынами и славянами, чтобы сделать правителей Вены уязвимыми со стороны их собственных подданных. Совместная борьба против Габсбургов повышала шансы заполучить Венецию и другие территории, населенные итальянцами. Не ограничиваясь словами, Турин негласно подстрекал недовольных и переправлял оружие в соседнюю страну, что несколько раз становилось достоянием гласности и скандалов, повлекших протесты Австрии и международного сообщества.

Как справедливо замечает Смит, сардинские власти, уходя от ответственности, «всю вину возложили на Гарибальди, удобного, хотя и невинного, козла отпущения, а послам Пьемонта было поручено распространить историю, что собственником оружия является Гарибальди, безответственно стремившийся использовать его в целях совершения революции в Восточной Европе. Это была еще одна подходящая возможность умалить высокое уважение, которым пользовался бывший диктатор Неаполя за границей. Но этой истории не поверили, а Рассел подтвердил свою веру, что Кавуру больше доверять нельзя»[556].

Для Италии, находившейся в стадии становления, Венецианская область в составе Австрийской империи оставалась слишком высокой и недостижимой целью.

* * *

Однако главное внимание Кавура было направлено на решение внутренних проблем. Он полагал, что в отношении действия конституции, разделения властей, введения на всей территории жесткой вертикали управления, экономического единения и свободы предпринимательства кардинальные изменения на полуострове последних месяцев и формирование нового государства должны основываться на опыте Сардинского королевства. Необходимо было постепенно сплотить жителей разных регионов в единую нацию итальянцев. В этом огромную роль, по мнению Кавура, должен был сыграть единый парламент, избираемый жителями всех регионов Италии. «Спасение Италии, — писал он Ла Фарине в декабре 1860 года, — в компетенции парламента. Если в нем большинство составляют честные, либеральные и враждебно настроенные по отношению к сектам парламентарии, я ничего не боюсь. Но если большинство — сектанты или просто слабые, то я не могу предвидеть бедствия, какие могут нам угрожать»[557].

С конца 1860 года Кавур активно продвигал идею проведения избирательной кампании и скорейшего созыва парламента. Именно законодатели должны были юридически сцементировать новое государство, а также не допустить единоличного и авторитарного правления короля и попыток «красных» поднять свой флаг на юге полуострова. Кавур надеялся, что в парламент пройдут умеренные либералы, которые станут гарантами конституционного развития страны.

Выборы состоялись 27 января 1861 года на всей территории, подконтрольной Турину. Они проводились на основании нового закона о выборах, принятого 17 декабря 1860 года. За образец процедуры выборов был взят опыт Пьемонта с системой одномандатного голосования. Страна была разделена на 443 округа, в каждом избирался только один депутат. Результаты выборов показали, что большинство мест (даже в Неаполе и Сицилии) получили сторонники правительства Кавура. При этом в составе парламента оказались некоторые лидеры левых — Бертани, Каттанео, Мордини, Гуэррацци и др.

«По всей Италии, — пишет Монтанелли, — из 418 тысяч зарегистрированных для голосования на участки пришли только 240 тысяч, то есть чуть больше половины. Правительственный успех был триумфальным. Из 443 депутатов, избранных 27 января и 3 февраля, количество депутатов от демократической оппозиции не превысило 80, и к тому же благодаря дезертирству католиков (Пий IX запретил католиком голосовать и выдвигать свои кандидатуры. — А. Б.) оппозиция реакционных правых, близких к церкви, почти полностью исчезла. Это вызвало настоящую революцию как в топографии парламента, так и в его номенклатуре. Он становится практически двухпартийным, то есть управляемым только двумя силами. Умеренные либералы Кавура, которые представляли собой партию из ста человек, стали в обычном смысле „правыми“»[558].

В понедельник, 18 февраля 1861 года, в Турине собрался итальянский парламент на свою первую сессию. Король Виктор Эммануил II открыл его работу краткой речью, в которой с благодарностью отметил помощь Франции, Англии и роль Гарибальди в создании Италии. Монарх с теплотой упомянул о новом короле Пруссии Вильгельме I и выразил надежду в укреплении дружеских отношений между Италией и Пруссией. Король призвал депутатов разработать законы, они должны были обеспечить политическое единство людей, привыкших к жизни в разных условиях. Особые слова были адресованы королевской армии и флоту. «Присягнув Италии, — подчеркнул монарх, — я никогда не боялся рисковать своей жизнью и короной, но никто не имел права рисковать жизнью и судьбой ради нации»[559].

Первым вопросом на повестке дня нового парламента стало избрание своего президента. В итоге руководителем нижней палаты был избран Раттацци. Кавур, несмотря на значительное охлаждение в отношениях с Раттацци, также поддержал его кандидатуру. По мнению главы правительства, пусть лучше сильная политическая фигура возглавляет палату депутатов, чем плетет интриги на скамье оппозиции.

Через месяц, в воскресенье, 17 марта 1861 года, парламент в торжественной обстановке единогласно утвердил указ о провозглашении Виктора Эммануила II королем Италии по «Божьей милости и воли итальянского народа»[560]. В вопросе о титуле короля победила точка зрения Кавура, который полагал, что монарх должен титуловаться как «король Италии», а не как «король итальянцев». Этим делался акцент на то, что в мире появилось новое государство и его название — «Италия». При этом такая формулировка не оставляла сомнений, что Италия будет добиваться включения в свой состав Рима и Венеции. Впоследствии, во второй половине XIX и в XX веке, Италия уже претендовала (или выдвигала претензии) на ряд других территорий (Мальта, Триест, Тренто, южный Тироль, полуостров Истрия, Далмация и др.), которые были либо населены итальянцами (в том числе там, где население использовало итальянский язык), либо представляли особый интерес для государства. При этом Виктор Эммануил предпочел титуловаться с сохранением порядкового номера «II», а не «I», что, по его мнению, сохраняло традицию и линию Сардинской династии.

Интересную точку зрения в отношении провозглашения короля Сардинии монархом единой Италии высказал Монтанелли. По его мнению, «закон, санкционирующий это действие, состоял из единственной статьи, сформулированной следующим образом: „Король Виктор Эммануил II принимает за себя и своих преемников титул короля Италии“. Он стал предметом оживленных дискуссий. Мадзини и его оставшиеся последователи требовали, чтобы этот первый парламент на практике действовал как Учредительное собрание и заключил торжественный пакт между короной и нацией, между королем и народом. Кавур утверждал, что эта фаза теперь закончилась, поскольку народ уже выразил на плебисцитах желание доверить себя династии, не прося какого-либо договора. „Инициатива, господа, — сказал он, — была не от правительства, и не от парламента. Инициативу взяли на себя люди, которые к настоящему времени уже приветствовали и намерены всегда приветствовать Виктора Эммануила II как короля Италии“»[561].

«Однако, — продолжает Монтанелли, — проблема была не только в правовой форме. В пакте, на который ссылались мадзинисты, парламент стал бы депозитарием и гарантом, и это дало бы ему отличное оружие, чтобы обуздать вмешательство короля в сферы, ему не принадлежавшие, а также при необходимости поставить под сомнение его суверенную власть. Напротив, прямое освящение царствования путем плебисцита приписывало монархии бонапартистский, то есть авторитарный, характер власти, поскольку на самом деле именно из плебисцита Наполеон извлек свою investiture, как де Голль сделал это столетием позже. Но даже и на этот раз победил Кавур»[562].

Кавур оставался убежденным сторонником разделения ветвей власти и роли парламента в государственной системе. В текущей ситуации он посчитал возможным начать политическую жизнь Италии с нового листа. Правительство должно представлять интересы всех регионов, поэтому 20 марта 1861 года Кавур объявил, что кабинет министров слагает с себя полномочия, чтобы король Италии был свободен в своих действиях. Виктор Эммануил II отставку принял. Многие посчитали, что монарх сделал это с радостью, поскольку их непростые отношения были хорошо известны. Кабинет мог возглавить и не выходец из Пьемонта. Такой человек нашелся в лице Рикасоли, которому и последовало монаршее предложение возглавить первое правительство Италии и сформировать его состав. По мнению короля, надо было показать Европе, что есть и другие люди, помимо Кавура. Однако Рикасоли уклонился от этого предложения и убедил монарха, что Кавур остается наиболее достойной и сильной фигурой на кресло премьер-министра Италии.

23 марта 1861 года первый кабинет министров Королевства Италия приступил к своим обязанностям. В его состав вошли: премьер-министр — Кавур; министр иностранных дел — Кавур; министр по морским вопросам — Кавур; министр внутренних дел — Марко Мингетти; военный министр — Манфредо Фанти; министр финансов — Пьетро Басточи; министр по вопросам сельского хозяйства, промышленности и торговли — Джузеппе Натоли; министр труда — Убальдино Перуцци; министр благодати, справедливости и церковных дел — Джованни Кассинис; министр образования — Франческо де Санктис; министр без портфеля — Винченцо Нютта. Этот кабинет министров действительно мог претендовать на то, чтобы называться правительством всей Италии. Басточи был выходцем из Ливорно, Перуцци — флорентийцем, де Санктис — неаполитанцем, Натоли — из Сицилии, а Мингетти — из Болоньи.

Первым значимым шагом главы кабинета министров Италии стало обращение к депутатам парламента, где Кавур обрисовал свое видение развития Римско-католической церкви, отношений государства с Ватиканом и ход переговоров с понтификом и Францией, чтобы совместно поставить точку в «римском вопросе». Заключительная мысль Кавура была выражена в следующих словах: «Папа! Предлагаю Вам принять условия, какие освободили бы Италию, они должны гарантировать свободу Церкви, усилить влияние Церкви и в то же время завершить великое здание возрождения Италии, обеспечить мир нации, которая, в конце концов, посреди стольких несчастий, стольких превратностей осталась самой верной и самой приверженной истинному духу католицизма»[563]. Заключительные слова главы правительства потонули в громе оваций зала. Законодатели практически единогласно проголосовали за резолюцию, предложенную Бонкомпаньи: Рим объявлялся столицей и выдвигалось требование присоединить город к Италии[564].

В тот момент это было очень смелым заявлением правительства и решением парламента Италии. Молодое государство объявило о своих неотъемлемых правах на Рим и однозначно дало понять, что решение «римского вопроса» находится прежде всего в руках самих итальянцев. Эти известия из Турина вызвали в Риме и Европе эффект разорвавшейся бомбы. Ватикан выступил с гневными протестами, вылившимися в яростную папскую энциклику от 18 марта 1861 года. Французские католики были крайне разочарованы и раздражены. В кои-то времена Наполеон III удостоился общественной похвалы за усиление гарнизона Рима, поскольку многие французы восприняли эти действия как крайне необходимые. Католики Австрии, Баварии, Испании, Португалии и других стран осуждали итальянские власти за нападки на понтифика и захват территории его государства. Даже некатолические страны, такие как Россия и Турция, порицали Турин за попрание прав независимых государств и использование революционных методов, ставящих порядок на континенте под сомнение.

С другой стороны, Кавур, делая свое знаменитое заявление, попытался выбить почву из-под ног Гарибальди, Мадзини и их сторонников. Желание силовым путем, сродни недавнему походу «Тысячи» на Неаполь, решить «римский вопрос» витало в воздухе и будоражило умы многих. Фактически это означало бы столкновение с Францией и неминуемое международное осуждение, а также шаг к развязыванию гражданской войны в самой Италии. Тем самым правительство упреждало «красных», перехватывало инициативу и громогласно заявляло, что процесс находится в его руках.

При этом, обращаясь к законодателям, Кавур одновременно вел дискуссию и с умеренными политиками, такими как, например, Массимо Д'Адзельо. Они предлагали сделать столицей Италии Флоренцию, а Рим оставить прозябать в средневековом состоянии. По мнению главы кабинета министров, может быть, это и сработало бы, но только в краткосрочной перспективе, что несомненно вызвало неудовольствие уже с других позиций. «Римский вопрос» не должен был оставаться в статичном состоянии, а Италия должна была твердо и ясно заявить о своей позиции.

* * *

Тем временем в Италии был еще один человек, который мог кардинальным образом развернуть ход событий. Европа и мир восхищались его подвигами и аплодировали ему, газеты пестрели романтичными статьями, молодежь упивалась рассказами о великих свершениях. Правда, некоторые видели в нем воплощение зла, а другие возлагали надежды. Этот человек находился на Капрере и звали его Джузеппе Гарибальди. В ноябре 1860 года генерал, отчаливая от неаполитанского берега, громко крикнул друзьям, собравшимся проводить его, что весной они встретятся в Риме. Хотя на пирсе было только несколько человек, эти слова услышала вся Италия.

Занимаясь сельским хозяйством и животными на своей ферме, Гарибальди много размышлял о случившемся в последние годы и месяцы. Он не был в одиночестве. Обширная корреспонденция и многочисленные делегации с континента будоражили ум генерала, снова и снова возвращая его к общественно-политической жизни страны. И чем дальше, тем больше обид и злости копилось в душе бывшего диктатора юга Италии.

Даже его сельскохозяйственная колония превратилась в поле битвы между силами добра и зла. Гарибальди давал ослам клички своих злейших врагов (Наполеон III, Удино, Пий IX, Франц Иосиф), а лошадей называл по названиям мест своих побед (Массала, Калатафими, Вольтурно). Горечь от утраты родины (Ниццы) никуда не делась — она просто душила. Факт нахождения Рима в руках реакционеров сидел занозой: он же мог еще осенью освободить город от понтифика и французов. Прекрасная Венеция и ее лагуна в руках австрийцев — это следствие трусости туринских «говорунов и предателей». Заискивание Кавура перед Наполеоном III — это позор Италии и недостойно великого народа. Выборы в новый парламент — уловка Кавура, направленная на обман народа. Несколько сотен депутатов соберутся только для того, чтобы вести благостные разговоры, но не делать ничего, чтобы освободить всю Италию от иностранцев и тиранов. Интриган Кавур своей дипломатией продолжит грязный торг с самыми гнусными типами наподобие Наполеона III, Pio Nona или Франца Иосифа.

Посетители, приезжавшие к Гарибальди на Капреру, рассказывали о восстании на юге Италии, о тяжкой жизни простого народа, о высокомерии туринских чиновников и военных, о всплывавших фактах грязных переговоров в Шамбери с Наполеоном III, о незавидной участи Южной армии и отправке домой ее героев-добровольцев (из примерно 50 тысяч бойцов Южной армии были зачислены в ряды королевской армии только несколько сотен человек, включая высших офицеров — Медичи, Биксио и Козенца, получивших генеральский чин в армии короля), о бескомпромиссности военного министра Фанти, приравнявшего солдат бурбонской армии к гарибальдийцам, и т. д.

Гарибальди не смог сидеть сложа руки, когда за спиной короля самодовольный и трусливый Кавур и его помощники делают из Италии аристократический консервативный Пьемонт, в котором хорошо будет только им. Эти люди неспособны отвоевать Рим и Венецию.

В конце марта 1861 года Капреру посетила очередная делегация рабочих, которые пожаловались народному герою на жизнь. В ответ Гарибальди заметил, что жизнь не может сразу наладиться, но он знает, откуда проистекают беды. Король хочет, чтобы всем итальянцам было хорошо и страна была едина, но его окружение, и прежде всего правительство, состоит из плохих людей. Виктор Эммануил II, продолжил Гарибальди, «окружен людьми без сердца, без патриотизма, людьми, которые создали пропасть между регулярной армией и добровольцами. Эти негодяи посеяли раздор и ненависть, остановили работу по объединению, так замечательно нами начатую… Большинство тех, из кого состоит парламент, не представляют нацию достойным образом и не отвечают ее ожиданиям. Но, повторяю, король обманут. Он желает, чтобы Венеция была свободной, а мы желаем короновать его в Риме»[565].

Многочисленные обращения, международное внимание и постоянные разговоры близких и друзей постепенно делали свое дело. Гарибальди помнил свой опыт работы в сардинском парламенте в начале прошлого года и то, как депутаты позволили Кавуру отдать Ниццу и Савойю Наполеону III. Он нелестно отзывался о парламенте и считал, что там находятся говоруны («сборище политиканов»[566]), которые мало что практически делают для страны, поэтому его первоначально не привлекла перспектива стать депутатом, несмотря на многочисленные предложения участвовать в выборах нового итальянского парламента. Однако весной Гарибальди передумал и 31 марта телеграфировал в Неаполь, что готов баллотироваться от этого города. Не сомневаясь в своем избрании, Гарибальди уже 1 апреля ступил на материковую землю в Генуе, а на следующий день отправился в Турин.

Появление Гарибальди сразу подстегнуло всех, кто был недоволен последними изменениями в стране, успехами умеренных либералов и персонально Кавура. В очередной раз Гарибальди стал знаменем, вокруг него начали объединяться противники правительственного курса.

Виктор Эммануил II, ощущая чересчур боевитый настрой Гарибальди, незамедлительно пригласил его на встречу, в ходе которой попытался сгладить противоречия между народным кумиром и Кавуром. Король Италии, предвосхищая чувства собеседника, сказал, что ему было очень тяжело потерять прародину своей династии, но он пошел на это, и Гарибальди также может смириться с утратой родного города. На что Гарибальди ответил, что торговля Ниццей была самым плохим шагом Кавура.

В столице Гарибальди не сдерживался и в открытую осуждал Кавура, правительство и депутатов. Такие воззрения вызывали одобрение и овации части политического истеблишмента. Подогретое прессой и слухами общественное мнение в Турине было взбудоражено. Надвигались хмурые серые тучи — назревала гроза…

10 апреля 1861 года на трибуну в зале заседаний нижней палаты итальянского парламента поднялся Рикасоли. В своем обращении он сказал, что каждый депутат был ранен словами, приписываемыми генералу Гарибальди, оскорблявшими как величие парламента, так и неприкосновенность короля. Но он отказывается верить, что Гарибальди мог их действительно произнести. Летом 1859 года он и Гарибальди пообещали друг другу выполнить свой долг перед страной. «Он выполнил свой долг, а я выполнил свой»[567], — подчеркнул Рикасоли. Поэтому не может быть, чтобы генерал оскорбил короля или парламент. Король — освободитель Италии, и нет ни первых граждан, ни последних. Если кто-то был удостоен чести выполнить свои обязательства в более широкой сфере, то им не следует присваивать себе особую славу или ставить себя выше закона, а смиренно поблагодарить Бога за эту предоставленную возможность. Поэтому, завершал свое выступление Рикасоли, не верится, что Гарибальди мог употреблять оскорбительные слова.

Речь Рикасоли была встречена аплодисментами большей части депутатского корпуса, но не все разделяли точку зрения флорентийца. Гарибальди проходил курс лечения от ревматизма и отсутствовал в зале, и его сторонники продолжали полагать, что Кавур не способен объединить страну, парламент занимается говорильней, а истинные герои, кто в прошлом году отвоевал половину полуострова, подвергаются гонениям.

В стенах палаты депутатов намечалось рассмотрение доклада о военной реформе, в том числе вопроса о дальнейшей судьбе Южной армии, который был отложен до момента выздоровления Гарибальди. Министр Фанти и другие военные были против того, чтобы приравнивать волонтеров к профессиональным солдатам и массово включать добровольцев из Южной армии в ряды итальянской королевской армии. Гарибальди был сторонником вооруженного ополчения[568], с кем он освободил юг Италии и собирался отвоевать Рим и Венецию. Генерала возмущал тот факт, что его героические бойцы не были окружены особым вниманием, а власть на юге отличалась черствостью.

Днем в четверг, 18 апреля 1861, года Гарибальди появился в палате депутатов. Он был одет в красную рубашку, южноамериканское клетчатое серое пончо и держал в руках сомбреро. Статная фигура с длинными волосами, тронутыми сединой. Импозантный облик генерала контрастировал с внешним видом большинства депутатов и самой процедурой проведения заседания законодателей. Невольно взоры всего зала обратились к верхним левым рядам, где расположился Гарибальди посреди своих сторонников. Как новый член палаты, он принес присягу депутата. В этот момент депутаты уже обсуждали доклад военного министра, в котором значительное место отводилось Южной армии. Фанти настаивал на неразумности включения в ряды регулярной армии волонтеров и сформированных из них частей. В качестве примера приводились назначения и продвижения в Южной армии, какие не могли бы иметь места в регулярных частях итальянской армии. Левая часть зала, возмущенная такими сравнениями, зашумела, а правая аплодировала. Раттацци призвал к порядку.

Криспи и Биксио предложили, чтобы доклад военного министра был распечатан для публичного распространения, но Фанти и Рикасоли решительно выступили против. Тогда со своего места поднялся Гарибальди. В руках у него было несколько листков, он надел очки. В зале повисла тишина. Генерал поблагодарил Рикасоли за обращение к нему по поводу Южной армии, потом, заглядывая в свои записи, начал говорить, что он отвергает любые обвинения в том, что несет ответственность за существующий дуализм. Он слышал предложения о примирении, но только на словах, а действия всегда расходились с делом. «Я человек дела, — продолжил он. — Каждый раз, когда этот дуализм мог нанести вред великому делу моей страны, я уступал и всегда буду уступать. И все же, считая себя не таким, как кому-то угодно, я обращаюсь к совести этих итальянских представителей, чтобы сказать — могу ли я протянуть свою руку тому, кто сделал меня иностранцем в Италии»[569]. В ту же секунду восторженные крики и шум поднялись на галерке для посетителей и в левой части зала. Председатель палаты обратился к присутствовавшим с требованием восстановить порядок или он будет вынужден приказать очистить трибуны.

Листки с заготовленной речью разлетелись по столу, а Гарибальди, повышая тембр голоса, продолжал: «Италия не разделена на две части. Она единая, потому что Гарибальди и его друзья всегда будут с теми, кто борется за это»[570]. Обращаясь к Фанти, Гарибальди заявил, что с таким же успехом можно обвинить военного министра в том, что год назад он отправился в Центральную Италию, чтобы посеять там хаос и анархию. В завершение генерал обратил внимание на подвиги Южной армии, которые были омрачены шагами правительства, разжигавшими братоубийственную войну. Последние слова потонули в общем шуме, когда часть депутатов бросилась к президенту палаты, начавшему лихорадочно звонить в колокольчик и призывать к порядку, а другая — к местам, где располагались члены правительства.

Кавур во время выступления Гарибальди хранил молчание. Он с трудом сдерживал себя, но при словах о «братоубийственной войне» вскочил на ноги и прокричал: «Никто не имеет права оскорблять нас подобным образом! Мы протестуем! У нас никогда не было таких намерений. Господин президент! Правительство и представители нации заслуживают уважения»[571].

Через несколько минут шум в зале стал потихоньку утихать, и Гарибальди заявил, что тридцатью годами службы стране он завоевал право говорить правду. Кавур резко парировал, что генерал, обвиняя других в развязывании гражданской войны, злоупотребляет свободой слова и клевещет на правительство. На что Гарибальди яростно крикнул: «Да, братоубийственная война!»[572]. По ходу этой перепалки палата разделилась: справа призывали к порядку и ответственности, а слева требовали уважать свободу слова. В невообразимом шуме уже был не слышен колокольчик, которым энергично пытался воспользоваться Раттацци. Заседание было прервано.

Затем последовала еще более драматичная сцена. Депутаты непроизвольно начали группироваться в зависимости от политической принадлежности. Одни — в правой части зала, другие — в левой, около Гарибальди, а большинство вокруг места президента палаты и стола, где были члены правительства. Один из сторонников генерала в общей суматохе ударил Кавура, что стало сигналом к потасовке, закончившейся тем, что ударившего вынесли из зала заседания. Потребовалось полчаса, чтобы депутаты смогли немного успокоиться, и заседание продолжилось. Гарибальди, который все это время сохранял на удивление относительное спокойствие, продолжил свою речь и снова подчеркнул подвиг бойцов Южной армии, освободивших юг полуострова. Получается, вопрошал к депутатам Гарибальди, что южные королевства нужны стране, а люди, сделавшие это дело, — нет. По его мнению, правительство должно вооружить народ и сформировать армию в полмиллиона человек и начать немедленно борьбу за Рим и Венецию. Без такой армии Италия будет по-прежнему находиться во власти Франции и Австрии.

Ответ последовал со стороны Фанти. Военный министр отверг предложение Гарибальди. В зале опять стали накаляться страсти. В этот момент решительно выступил Биксио, который призвал к согласию ради Италии. Он заявил, что необходимо поступиться личными и партийными пристрастиями и обидами ради национального согласия. Уважения достойна как регулярная армия, так и добровольцы. Биксио выразил сожаление, что интриганы посеяли рознь между Гарибальди и Кавуром, и готов отдать все в своей жизни ради того, чтобы увидеть, как Гарибальди, Кавур, Раттацци и другие патриоты возьмутся за руки.

На этот призыв отреагировал глава правительства. Весь его вид говорил о том, насколько он был взволнован происходившим. Тщательно выбирая слова, Кавур поблагодарил Биксио, затем признался, что был глубоко поражен обвинениями, которыми удостоился со стороны Гарибальди. При этом он напомнил присутствовавшим, что инициатива создания добровольческих подразделений первоначально принадлежала ему, а не Гарибальди, что в спорах с военными в 1859 году именно он настоял на привлечении волонтеров и создании корпуса альпийских стрелков и именно он два года назад вызвал Гарибальди из Капреры, чтобы организовать это подразделение. Альпийские охотники проявили себя замечательно в той кампании и показали всей Европе, что итальянцы из всех слоев общества умели сражаться и умирать за свободу. Создав и поддерживая этот корпус, он острее чувствует несправедливость некоторых обвинений, но, несмотря ни на что, он первым готов отозваться на призыв генерала Биксио и забыть об обвинениях, прозвучавших на этом заседании.

Далее Кавур более предметно остановился на ситуации с Южной армией. По его мнению, массовое зачисление волонтеров в ряды регулярной армии невозможно. Они могли быстро собраться, сделать дело, но для повседневной армейской службы не годились и не желали ее. Сила добровольцев — в мобильности. Как вариант решения проблемы правительство предлагает сохранить общий скелет добровольческих подразделений с самым минимальным постоянным персоналом, которые можно быстро развернуть в полноценные части в необходимый момент времени. С другой стороны, наличие больших добровольческих частей будет свидетельствовать о намерении Италии воевать, но это не так.

На аргументы главы кабинета министров немедленно отреагировал Гарибальди, обвинив правительство в том, что альпийские стрелки, хотя и были в 1859 году в составе королевской армии, использовались для самой неблагодарной работы на северном участке фронта. Но даже там они показали себя великолепно. При этом их так и не допустили к основному театру боевых действий. Кавур парировал, что всегда выступал за полноценное использование волонтеров, но есть расчеты и мнение военного ведомства.

В завершение дискуссии Кавур затронул тему передачи Ниццы и Савойи. Он признал, что именно этот момент и создает бездну между ним и Гарибальди. Но он должен был выполнить свой долг главы правительства и посоветовал королю сделать предложение парламенту одобрить уступку этих городов Франции. Он также испытывает боль от этой потери, понимает чувства Гарибальди и был бы счастлив, если бы генерал смог простить его. В любом случае, он не держит зла на него.

В заключительном слове Гарибальди отметил, что не сомневается, что Кавур тоже любит Италию. Споры между ними можно быстро прекратить. Для этого правительству стоит только поступить справедливо — восстановить Южную армию и вооружить народ.

Трагичное заседание палаты депутатов 18 апреля 1861 года завершилось. Подводя итог этому непростому дню, современник события, граф Анри д'Идевиль, записал, что «во время этого заседания Кавур принес своей стране величайшую жертву: резкий и вспыльчивый, он сумел овладеть собой и сдержать свое негодование. Если бы он произнес хотя бы слово, вся палата, не спускавшая с него глаз, поднялась бы, требуя наказать наглого диктатора. Но Кавур сохранил спокойствие и имел мужество даже говорить о примирении. Почему? Потому что знал, что, если бы ему изменит выдержка, в тот же вечер в Италии вспыхнула бы гражданская война, а Италия была еще недостаточно сплоченной, чтобы вынести это ужасное испытание»[573].

В последовавшие дни депутаты продолжили обсуждать доклад военного министра. Левая часть зала нападала на Фарини, а правая призывала к благоразумию и поддерживала линию правительства. В прениях несколько раз приняли участие Кавур и Гарибальди. Последний внес предложение, чтобы были признаны все его поручения и приказы, которые он отдал в качестве диктатора Королевства обеих Сицилий. Кавур призывал не поддаваться сиюминутным порывам и не делать ошибок в государственном управлении.

В конечном итоге Рикасоли внес на голосование законодателей резолюцию, в которой окончательное решение оставалось за кабинетом министров. В ходе голосования 21 апреля 1861 года большинство депутатского корпуса поддержало эту резолюцию. «Голосование было проведено по следующему предложению: передать на усмотрение правительства вопрос об обращении с волонтерами. — говорит Холт. — Оно было поддержано 194 голосами против 77. Через несколько дней Гарибальди вернулся на Капреру, а Кавур написал своему коллеге: „Я не думаю, что мы закончили с Гарибальди, но я верю, что он будет какое-то время молчать. C'est déjà beaucoup de gagné“[574]»[575].

Кавур вышел победителем в труднейшей схватке в стенах парламента, но за эту викторию ему пришлось заплатить огромную цену. Прошло совсем немного времени, и он, мысленно возвращаясь к ходу заседания палаты представителей 18 апреля, произнес: «Я должен был умереть в тот час»[576].

Через несколько дней генерал Чальдини опубликовал в газете La Perseveranza открытое письмо в адрес Гарибальди, в котором объявил, что любил его, но непомерное восхваление диктатором своих заслуг и достижений, попытка поставить себя выше депутатов и правительства, а также недостойное поведение привели к разочарованию. «Вы не тот человек, кому я верил, кого любил»[577], — подчеркнул Чальдини.

Гарибальди не смолчал и также публично ответил, что делал все для объединения Италии и не желал раскола в обществе. Он не отдавал приказов встречать пьемонтскую армию на юге залпами, хотя знал, что королевские солдаты шли бороться с революцией, воплощенной в его имени. Поэтому ему не вполне понятно отрицательное отношение части общества к нему персонально и к его бойцам. Но он готов постоять за свою честь. В конечном итоге страсти разгорелись до такой степени, что оба генерала были готовы выяснить отношения посредством дуэли.

События 18 апреля 1861 года в стенах итальянского парламента и перепалка Чальдини и Гарибальди, перешедшая в ссору, встревожили Виктора Эммануила II. Король приказал им помириться, а 25 апреля вечером организовал у себя во дворце встречу Кавура и Гарибальди. В присутствии монарха генерал повторил свою просьбу о восстановлении Южной армии и вооружении народа, а Кавур напомнил позицию правительства по военной реформе и дальнейшей политике в отношении Рима и Венеции. В ходе всей встречи оба политика были на редкость корректны и любезны. Однако рукопожатием они так и не обменялись.

Вскоре выяснится, что встреча Виктора Эммануила II, Кавура и Гарибальди в королевском дворце стала эпохальной. Люди, которые вписали золотые страницы в многовековую историю Италии в один из важнейших периодов ее существования, встретились в одном месте, что будет непревзойденным сюжетом картин и книг для будущих поколений. Их справедливо назовут «отцами-основателями современной Италии» и великими государственными деятелями. Теперь в любом современном итальянском городе мы найдем улицы и памятники, названные и установленные в их честь.

Правда, в тот теплый вечер, 25 апреля 1861 года, никто из них не мог и предположить, что через несколько дней одному из них предстоит переступить грань земного существования и современники будут ошеломлены глубиной утраты… Этот человек станет первой великой легендой Италии, ушедшей из жизни, и звать его будут граф Камилло ди Кавур.

* * *

Последние месяцы очень тяжело давались Кавуру. Глава правительства, кто и так усердно работал, оказался завален множеством вопросов, дел и проблем. Оказалось, что в период масштабной трансформации и создания единой Италии Кавур был одним из немногих государственных деятелей, от решения которого зависело очень много. Такая система распределения полномочий имела изъяны, что самым плачевным образом сказалось на здоровье главы кабинета министров Италии. Огромные психологические и физические перегрузки, эмоциональное выгорание, отсутствие полноценного отдыха и гастрономические злоупотребления, стремление вникать во все вопросы и принимать непосредственное участие в их решении — таков рабочий и личный график Кавура в период с 1860-го по первую половину 1861 года.

Исследователи жизни Кавура единодушно приходят к выводу, что последние месяцы его жизни были похожи на изматывающую гонку. Смит пишет, что создание нового королевства «сопровождалось большим количеством торжественных мероприятий, и Кавур был вынужден устраивать многочисленные приемы для новых депутатов в своем доме… Ему пришлось лично иметь дело с забастовкой пекарей в Турине, протестами студентов университетов против новой шкалы сборов, разработкой улучшенной структуры заработной платы в доках Ливорно, компенсацией ущерба, понесенного английским фермером, владевшим островом Монте-Кристо, и даже с серьезным случаем издевательств в стенах военно-морской школы в Генуе. Он хотел видеть, как идет строительство большого железнодорожного туннеля через Мон-Сени, но покинуть Турин было невозможно из-за множества других серьезных и второстепенных проблем, требовавших его личного внимания»[578].

«Одним из постоянных занятий, — продолжает британский специалист, — было управление парламентом, тем более что 85 % избранных депутатов не имели опыта работы в представительном органе. Тем не менее, в дополнение к своим многочисленным обязанностям, на этом человеке по-прежнему лежала ответственность ежедневной защиты официальной политики в camera, и результаты были плачевными. Через два месяца после открытия заседаний парламента ему пришлось пожаловаться на то, что ни один важный законопроект не был поставлен на голосование. Иногда депутаты не появлялись в достаточном количестве, чтобы сформировать кворум, и дела останавливались. Однако чаще всего дискуссии были слишком долгими или чрезмерно перегруженными незначительными процедурными и второстепенными вопросами. Например, в одном долгом споре о пособиях по болезни морякам торгового флота Кавуру пришлось вмешаться двадцать раз. „При таких темпах, — прокомментировал он, — многие годы парламентской деятельности будут потрачены с небольшим эффектом, и поэтому правительству придется издавать законы не очень подготовленными и не очень либеральными методами посредством королевских указов“»[579].

Помимо обязанностей главы правительства, Кавур отвечал за министерства иностранных дел и по морским делам, а также в значительной степени Министерство финансов, поскольку финансовое положение Италии было чрезвычайно тяжелое. Как признанный авторитет в этих вопросах, Кавур пытался найти выход из продолжающего разрастаться дефицита бюджета и сбалансировать внешнюю торговлю. Новые территории (особенно юг полуострова) тяжким бременем легли на плечи центрального правительства. Основную часть потребностей королевства финансировала Сардиния, но пятимиллионный Пьемонт не мог удовлетворить все нужды двадцатидвухмиллионного государства.

Перегрузки сказались на Кавуре. Он стал необычайно нервным и вспыльчивым, впадал в состояние прострации или рассеивания внимания, начал проявлять чрезмерную нетерпимость к чужому мнению или действиям, временами терять контроль над происходившими процессами и работой государственного аппарата. Дело дошло до того, что в стенах парламента Раттацци был вынужден несколько раз призвать главу кабинета не мешать дискуссиям и не перебивать выступавших депутатов.

Такое поведение и образ жизни главы правительства не остались незамеченными окружающими. Тот же Раттацци был удивлен неожиданным разрывом с главой кабинета министров, инициатором которого стал Кавур. Ла Фарина стал свидетелем, как в разгар важнейших парламентских обсуждений Кавур с отрешенным взглядом сидел, обхватив голову руками, в состоянии глубокой подавленности. Друзья отмечали, что от прежнего веселого и задорного человека не осталось практически ничего. Несколько раз де ла Ривы приглашали главу правительства Италии на отдых в Швейцарию, но Кавур, ссылаясь на занятость, отклонял все предложения об отпуске.

Неудивительно, что здоровье Кавура пошатнулось. Он давно страдал от подагры и сильных болей в желудке. Теперь он постоянно жаловался на бессонницу, а его секретарь Артом был вынужден бодрствовать до трех часов ночи. В конце 1860 — начале 1861 года Кавур несколько раз оказывался в постели с симптомами головных, желудочных болей, сопровождавшихся лихорадкой и бредом (дели́рий). Медикам удавалось достаточно быстро ставить его на ноги. При указанных симптомах болезни, как правило, одним из основных методов лечения в те времена было кровопускание и использование различных природных лекарственных средств (хинин, пиявки и т. д.), которые приносили облегчение больному.

В середине мая 1861 года Кавур, избегая установившейся жаркой погоды в Турине, поехал в Лери. 19 мая он вернулся в столицу и вновь погрузился в ворох неотложных дел. 26 мая в Турине Кавура посетил его старый друг, Салмур, который был встревожен, обнаружив, что белки его глаз были желтыми, а цвет кожи — смертельно бледный. В разговоре глава правительства признался, что чувствует недомогание с момента схватки с Гарибальди в парламенте и из-за плохого самочувствия произошел разрыв с Раттацци. Испуганный Салмур попытался убедить друга выбросить все плохие мысли и успокоиться[580].

Бешеный ритм работы продолжился. 27 мая Кавур выступил в палате депутатов по проекту изменений в таможенный тариф, 28 и 29 мая принял участие в дебатах о статусе расформированных войск. Во второй половине дня 29 мая он выступил перед депутатами с речью, в которой призвал принять резолюцию, уравнивавшую ветеранов всех войн за объединение Италии, а не только с 1859 года. По мнению главы кабинета, это будет «актом примирения» и даст возможность консолидировать общество внутри страны для решения международных вопросов. В тот вечер Кавур вернулся домой чрезвычайно изможденным. Его слуга, Тоско, начал умолять хозяина взять отпуск. «Я измотан, но должен работать, я нужен стране. Возможно, я смогу поехать в Швейцарию этим летом»[581], — ответил Кавур.

Поздно вечером Кавур почувствовал озноб, началась рвота. Около полуночи, разбудив Тоско, он сказал, что у него боли и он опасается апоплексического удара. Срочно вызвали семейного врача Росси, но тот не смог остановить приступы рвоты. Отправили за хирургом, который сделал Кавуру кровопускание. Наступило облегчение. По настоянию Кавура в течение дня ему еще два раза делали кровопускание. Как утверждают Смит и Тейер, «Кавур сказал своей племяннице, что специально просил об этом виде лечения, так как без него он был бы вынужден лежать в постели в течение двух недель, а такого времени в его распоряжении не было»[582].

На следующий день, в пятницу, 31 мая, Кавур почувствовал себя гораздо лучше и вопреки настояниям Росси провел у себя в спальне двухчасовое заседание кабинета министров, а остаток дня беседовал с Нигра и Бланом. Ночью у Кавура был новый приступ озноба, и врач прописал хинин, но организм пациента не принял лекарство. Тогда в течение субботнего дня хирург провел еще два сеанса кровопускания.

В воскресенье, 2 июня, в Турине был праздник, посвященный дате принятия Statuto, но ослабленный Кавур даже не смог подняться с постели и выйти на балкон дома. Единственное, что он сделал, этот попросил представить ему отчет о воскресных торжественных мероприятиях. Днем племянница Кавура, графиня Альфьери, к своему ужасу обнаружила, что его левая рука и кисть были холодны, как мрамор. Более того, когда Кавур попытался почитать «Историю Консульства и Империи» Тьера, то выяснилось, что он ничего не может понять. «Это странно, — сказал он Тоско, — но я не могу читать»[583].

У Кавура неожиданно открылся один из надрезов, и пошла кровь. Только спешно прибывшему хирургу удалось остановить кровотечение. Вечером у него началась лихорадка, наблюдалось затрудненное дыхание и бессвязная речь. Утром в понедельник Росси попросил своего коллегу доктора Маффони прийти на консультацию. Кавур, пришедший в сознание, потребовал от врачей сделать еще одну процедуру кровопускания. Росси не посмел перечить, но кровь уже не вытекала. Единственное, что удалось сделать хирургу, это выжать немного черной свернувшейся крови под сильным давлением на вены больного. Тогда Кавур, увидев у входа в комнату переговаривавшихся Росси и Маффони, сказал: «Господа, вылечите меня скорее. У меня на руках Италия, и время дорого. В субботу я должен быть в Бардонеккье, чтобы осмотреть туннель в Мон-Сени»[584].

В результате Маффони прописал еще больше хинина, после этого приложил горчичники и пузыри со льдом для головы. Однако состояние больного не улучшалось. Кавур попросил Тоско послать за священником, отцом Джакомо да Пуирино[585], а также Кастелли и Фарини, который был практикующим врачом. Когда появился Фарини, Кавур попросил его взяться за лечение, поскольку Фарини несколько лет назад уже помогал в аналогичных обстоятельствах. Изучив ход болезни, Фарини прописал продолжить интенсивный курс лечения горчичниками и льдом.

Время от времени Кавур впадал в состояние бреда, продолжая обсуждать политические проблемы. Он требовал незамедлительно докладывать ему, не появилось ли официальное сообщение Наполеона III о признании Королевства Италия[586]. Как пишет Хердер, глава правительства также много говорил о «южном вопросе» и полагал, что «неаполитанцы очень умны, но коррумпированы, поэтому их надо „отмыть“. Но они не должны находиться на военном положении. С ними нужно поступать по справедливости, а молодежь должна получать образование по принципу „свободная церковь в свободной стране“»[587].

При этом обрывочная речь Кавура стала настолько громкой, что ее хорошо было слышно в соседних комнатах. Присутствующие думали, что больной считает, будто выступает в стенах парламента. А Микеланджело Кастелли, один из старейших друзей Кавура, записав его безумную болтовню, отметил, что «никто не слышал, чтобы он произнес хоть слово ненависти или злобы. Все его чувства были основаны на дружбе, уважении, сострадании и надежде»[588].

Новости о тяжелом состоянии Кавура быстро распространились по городу. У дома главы правительства начали собираться люди, а ко вторнику, 4 июня, уже весь район был заполнен. В следующие часы народ только прибывал.

В среду, 5 июня, врачи впервые заговорили о безнадежном состоянии Кавура. Выполняя просьбу больного, послали за священником. Одновременно в толпе, по-прежнему стоявшей у дома, распространились новости об этом. Они вызвали большой всплеск эмоций, поскольку народ помнил некрасивую историю министра Сантароза, случившуюся в августе 1850 года. Страсти воспламенились до такой степени, что многие в толпе просили передать тем, кто находился рядом с Кавуром, что отказ в просьбе умиравшему будет воспринят как объявление иерархами церкви войны народу и сигнал к действию.

Однако отец Джакомо без лишних слов и проволочек появился в доме Кавура. Увидев просветление дяди, графиня Альфьери сообщила, что пришел священник. Кавур попросил впустить отца Джакомо в комнату и оставить их наедине. Через некоторое время монах вышел из комнаты, а Кавур сказал Фарини, что «получил отпущение грехов… и хочет, чтобы народ Турина знал: я умираю, как хороший христианин. Я спокоен. Я никогда никому не причинил вреда»[589].

Как выяснилось, отец Джакомо ненадолго покинул здание. Он вскоре вернулся, чтобы провести обряд помазанья. К этому времени многие на улице уже зажгли свечи, и образовался живой коридор, чтобы священник мог свободно входить и выходить из палаццо Кавура.

В девять вечера в доме появился Виктор Эммануил II. Он зашел с черного входа, чтобы не привлекать внимание толпы. Узнав, что в помещениях находится король, Кавур с трудом сел, чтобы приветствовать монарха. В ходе разговора Кавур пытался говорить о проблемах Италии, уделяя особое внимание нуждам южан. Он считал, что люди там были испорчены не по своей вине, а из-за правления негодяев. Но плохое, по мнению Кавура, должно быть очищено. Король был настолько потрясен и тронут, что в ходе всего разговора не выпускал руку первого министра из своих рук. Выйдя из комнаты, Виктор Эммануил II стал умолять своего личного врача, доктора Рибери, сделать все возможное, чтобы спасти больного. Кавур, увидев королевского лекаря, с усмешкой произнес, что доктор уже опоздал, поскольку он до сих пор был недостаточно болен, чтобы быть достойным того.

И это оказалось правдой, так как любые действия медиков уже не оказывали никакого благотворного влияния на состояние пациента. Графиня Альфьери всю ночь провела рядом с постелью дяди. Кавур смог поесть немного мясного бульона и выпить стакан красного вина. Он продолжал постоянно говорить о проблемах Италии, текущей политике, об обустройстве юга страны, Пруссии, начавшейся гражданской войне в США. Под утро его голос стал стихать, а тело начал бить озноб. Приложили горчичники, но Кавур вскоре попросил их убрать. Пульс участился, говорить стало совсем трудно. Кавур поцеловал племянницу и нежно попрощался с братом Густаво. Около пяти утра появился отец Джакомо, и Кавур, узнав его, схватил за руку и еле слышно пробормотал: «Frate, frate, libera Chiesa in libero Stato[590]»[591]. В течение часа он еще боролся за жизнь, а племянница постоянно смачивала его потрескавшиеся губы. Последними слова умирающего, которые удалось расслышать, стали: «L'Italia è fatta — tutto è salvo[592]»[593]. В шесть часов сорок пять минут Кавур, дважды слабо кашлянув, испустил дух. Календарь показывал — четверг, 6 июня 1861 года.

* * *

В исторической летописи Италии и Европы летний день 6 июня 1861 года навсегда связан со смертью Кавура, человека, который своим интеллектом, силой воли и упорством сотворил чудо — создал новую великую державу на современной карте континента. Но отчего он умер? Этот вопрос до сих пор не имеет однозначного ответа. Газеты тех дней много писали о неизвестной болезни. Широкое хождение получил слух, что глава правительства Италии стал жертвой удавшегося покушения, якобы он был отравлен. Наиболее популярной версией в этой парадигме стал сюжет о том, что заказчиком этого злодеяния был Наполеон III, а исполнителем — любовница Кавура, Бьянка Ронзани, польстившаяся на деньги.

Однако большинство современников и последовавших исследователей жизни Кавура склоняются к тому, что его смерть была вызвана тяжелой болезнью (или болезнями). Один из наиболее авторитетных специалистов, Денис Мак Смит, утверждает, что помимо подагры, от которой также страдали отец и родной брат Кавура, головных и желудочных болей, у Кавура, «вероятно, была малярия»[594], подхваченная на рисовых полях в Лери.

Смит также приводит мнение лечащих врачей и ближайшего окружения. Так, Росси полагал, что это лихорадка. Рибери диагностировал болезнь Кавура как «воспаление в основании мозга, вызванное высоким кровяным давлением и наследственной предрасположенностью к подагре, усугубленное приступами психического перенапряжения»[595]. Фарини, врач по образованию, склонялся к мнению, что это малярия. Ланца, который также был практикующим врачом, говорил о брюшном тифе. Ромео придерживается мнения, что у Кавура много лет наблюдалась «малярийная инфекция, которой он заразился на рисовых полях Лери», но в майские дни 1861 года к этому добавилась «бредовая лихорадка, усугубленная изнуряющей работой, эмоциональными переживаниями, вызванными столкновением с Гарибальди полуторамесячной давности, и подагрой»[596]. Хердер пишет, что в момент смерти Кавура сообщалось о лихорадке, как основной причине летального исхода. Однако, продолжает британский историк, «с точки зрения медицинской науки ХХ века, мы можем предположить, что он, вероятно, умер от малярии, заразившись на рисовых полях Лери»[597]. Холт утверждает, что Кавур «умер от кровоизлияния в мозг»[598].

Суммируя все точки зрения, позволим себе сказать, что смерть Кавура, скорее всего, вызвана комплексом факторов — это ряд тяжелых хронических заболеваний, усугубленных сильным психологическим стрессом и физическим переутомлением. Малярия, которую Кавур, вероятно, подхватил в Лери, скорее всего, стала дополнением ко всем означенным проблемам организма и последней каплей, приведшей к фатальному результату.

* * *

Итак, утро 6 июня 1861 года, Турин. Палаццо Кавура. За последними минутами жизни хозяина дома, помимо близких, наблюдали также и несколько убитых горем министров. Смерть главы кабинета министров Италии вызвала сильнейшие эмоции, но было решено срочно собрать заседание правительства, что и произошло через два часа. Постановили не подавать в отставку до тех пор, пока король не примет решения о новом главе правительства (им стал Рикасоли).

Тем временем новость об ужасном событии быстро распространялась по городу. Народ непрерывным потоком начал стекаться к дому Кавура. Собралась огромная толпа. Многие жители Турина продолжали думать, что произошла чудовищная ошибка и Кавур, кого они часто встречали на улицах города и слышали в парламентских баталиях, опять появится. Но все было тщетно, Кавур действительно покинул этот мир…

Турин погрузился в траур. Опустевшие общественные места, отсутствие карет и экипажей на улицах, закрытые магазины и театры. В половине второго дня Раттацци сообщил членам палаты депутатов о смерти Кавура и назвал ее национальной катастрофой. Никто уже не сдерживал эмоции, многие плакали. Аналогичное сообщение было сделано в Сенате. На три дня заседания парламента были остановлены.

По согласованию с Виктором Эммануилом II было решено объявить по всему королевству 20-дневный траур. Король был в шоковом состоянии. Всем было известно о его непростых отношениях с умершим, но сейчас монарх, отбросив всю личную неприязнь, предложил похоронить Кавура в базилике Суперга рядом со многими членами Савойского дома, тем самым увековечив его великие заслуги перед Пьемонтом и Италией. Пришло сообщение из Тосканы. Жители и власти Флоренции предложили похоронить Кавура в базилике Санта-Кроче, где упокоились многие знаменитые итальянцы. Но близкие придерживались иного мнения. Они настаивали на том, что надо исполнить просьбу Кавура о погребении рядом с родными в семейной часовне Castello в Сантене, которую он несколько раз озвучил в последние дни.

В пятницу, 7 июня, был открыт доступ в дом Кавура для всех желающих попрощаться с умершим. В тот же день тело Кавура отвезли в церковь Madonna degli Angeli для поминальной мессы. Несмотря на проливной дождь, огромная толпа сопровождала траурную процессию. «Кто не видел Турина в тот день скорби, — записал Массари, — не может понять, что такое искреннее горе целого народа»[599].

На следующий день, 8 июня, состоялись похороны. Погода не радовала, и временами шел дождь, но никто уже не обращал на него внимания. Огромная толпа вновь заполонила все подходы к палаццо Кавура. Предстоял последний путь в Сантену. На всем пути траурной процессии люди выходили из своих домов, чтобы отдать последнюю дань умершему. Один из главнейших творцов единой Италии и первый глава ее правительства нашел упокоение в родовом гнезде, в часовне Castello, рядом с могилой родителей, дяди и любимого племянника Августо, чей окровавленный мундир Кавур так бережно хранил много лет у себя дома. Теперь пришла очередь его душе встретиться с душой Августо.

* * *

Смерть Кавура потрясла итальянское и европейское общество и всколыхнула многих. Настало время окончательно определиться со своей позицией по отношению к государственному деятелю из Турина. Большинство итальянских политиков, невзирая на политические убеждения, отдали должное многолетнему главе правительства Сардинского королевства и первому премьер-министру Королевства Италия. «Раттацци, — по словам Смита, — публично засвидетельствовал свое мнение о выдающемся гении Кавура. Ламармора сказал, что „серьезные недостатки“ и властная prepotenza Кавура были полностью перечеркнуты его необычайным мужеством и интеллектуальными способностями. Д'Адзельо, кто не всегда высоко ценил характер Кавура и иногда называл его амбициозным и беспринципным авантюристом, теперь оплакивал „бедного Камилло“, великого человека, который, возможно, умер в лучший момент для своей репутации перед лицом проблем новой Италии, ошеломивших его»[600].

Правда, недавний соперник Гарибальди, живший на Капрере, ограничился молчанием. Но он несомненно был искренен, когда в памятный день, 18 апреля, на заседании парламента в пылу ожесточенной борьбы все же признал, что Кавур был патриотом и борцом за единство страны.

Особняком была позиция католической церкви. Наиболее непримиримые церковники называли произошедшее не иначе как божьим наказанием за содеянное. Ватикан был в молчаливом, но явно не в траурном настроении. Католические газеты писали, что Кавур перед смертью раскаялся в своей антицерковной политике и попросил прощения. Этот факт до сих пор остается загадкой и вызывает ожесточенные споры.

Ряд специалистов (например, британских) утверждают, что священник, отец Джакомо да Пуирино, за кем велел послать умирающий, провел таинство, не дождавшись раскаяния политика, за что и был сурово наказан понтификом. Другие, в частности итальянский историк Монтанелли, не соглашаются с ними. По мнению итальянца, бытует суждение, что монах вначале выслушал исповедь-прощение Кавура и только после этого провел соответствующий обряд отпущения грехов.

«Брат Кавура, Густаво, — продолжает Монтанелли, — несмотря на его фанатизм, эту версию отрицал. По правде говоря, никто не знает, что же произошло в действительности между священником и умирающим, потому что отец Джакомо отказался раскрыть эту сакраментальную тайну даже понтифику, когда его вызвали к нему. Согласно наиболее авторитетной версии, Кавур на смертном одре припомнил историю министра Сантароза и шантажа, жертвой которого тот стал после принятия законов Сиккарди, а духовник говорил с умирающим и провел таинство, не требуя взамен прощения, что, как говорят миряне, нашло подтверждение в суровом папском наказании, чему был подвергнут отец Джакомо. Но клерикалы отрицают факт наказания, и никто уже не узнает всей правды во всей этой истории»[601].

За пределами Италии наиболее сдержанной была реакция северных держав — Австрии, Пруссии и России. Отдавая должное политическим и дипломатическим талантам Кавура, правящие дома и правительства этих государств были больше озабочены вероятностью нового витка кризиса в Италии и вспышкой революции, которой теперь, по их мнению, некому было противостоять в Турине. В Вене, Берлине и Петербурге подчеркивалась слабость и нестабильность нового государственного образования, формирующегося на всем Апеннинском полуострове.

В Париже, естественно, реакция была гораздо эмоциональней, поскольку Франция неразрывными нитями оказалась связанной с Италией в свете событий последних лет. «В Париже, — утверждает Смит, — Наполеон был обеспокоен тем, что „без кучера лошади могут сбежать и отказаться снова войти в свою конюшню“, и он сразу же прервал переговоры о выводе французских войск из Рима. Политика Пьемонта помогала императору в его собственных амбициозных планах, а взамен он оказал больше помощи в ходе Risorgimento, чем любой другой европейский государственный деятель. Однако император чувствовал хрупкость всего движения, которое старались осуществлять в ускоренном темпе. Что Тувенель, министр иностранных дел Франции, удостоил похвалы в ретроспективе, так это попытки Кавура учесть народные пожелания, не слишком им уступая. Незамедлительный комментарий французского поверенного в делах в Турине заключался в том, что Кавур был великим борцом, но не великим строителем: объединение Италии по-прежнему оставалось „незаконченным строением“, а мертвый министр, к сожалению, не оставил после себя опытных политиков, обученных помощников и никакой „устоявшейся системы“ для его преемников»[602].

Несмотря на благосклонное отношение британского правительства и английского общества в целом к итальянскому объединительному движению, на островах звучали различные мнения о Кавуре и его деятельности. Так, лорд Актон, католический историк, описал жизнь Кавура как «триумф беспринципной государственной мудрости», направленный больше на величие государства, чем на свободу народа, настоящий либерал не испортил бы благородную идею итальянского единства, прибегая к нелиберальным средствам[603]. Известный политический деятель Бенджамин Дизраэли полагал, что Кавур был «совершенно беспринципным» и в нем сочетался «почти непревзойденный союз хитрости и силы»[604].

С другой стороны, принц-консорт Альберт выразил соболезнование Италии, которая, по его словам, переживала непоправимую потерю своего государственного деятеля. Премьер-министр Палмерстон проникновенно изрек, что «Италия, настоящая и грядущая, будет видеть в нем одного из величайших патриотов, когда-либо украшавших историю любой нации. Я не знаю ни одной страны, столь многим обязанной своим сынам, сколь многим обязана Италия ему»[605]. Известный политик и дипломат Роберт Пиль, выступая с трибуны парламента, сказал, что Кавур «безусловно был одним из самых выдающихся государственных деятелей, какой когда-либо направлял судьбы любой нации на континенте по пути конституционной свободы»[606]. Британский посланник в Турине Хадсон добавил, что Кавур был «в личной жизни самым теплым, постоянным и доброжелательным из друзей»[607].

Даже политические оппоненты были вынуждены признать заслуги и величие Кавура. «Джесси Уайт Марио, друг Гарибальди и Мадзини, — подчеркивает Хердер, — считала, что случилась „национальная катастрофа, поскольку Кавур был единственным в Европе, кто навязал свою волю императору французов и сорвал его планы“. Это была дань уважения революционерки, которая всегда была по другую сторону баррикад от Кавура»[608].

«Но, пожалуй, самое рыцарское и убедительное поклонение Кавуру, — утверждает Монтанелли, — было сделано двадцать дней спустя в палате депутатов его заклятым врагом Феррари, авторитетным представителем демократической оппозиции: „Нет, вы не услышите от меня в этом выступлении ни слова, противоречащего планам графа Кавура, который сделал свое дело, победил нас и чьей победной смерти можно только пожелать лучшим из наших друзей. Земля могла бы тысячу раз повернуться вокруг Солнца, но граф Кавур все равно победил бы нас. Я считаю честью для себя столкнуться с ним в спорах, неизгладимых в моей памяти. Что бы вы ни делали сейчас, идете ли в Рим, входите ли в Венецию — это все равно граф Кавур, кто будет управлять вами, предшествовать, советовать и вести…“»[609]

* * *

Завершая последнюю главу биографии Кавура, полагаю необходимым кратко рассказать об извилистом пути объединения Италии в последующие годы. Итальянские политики практически единодушно утверждали, что продолжают дело первого главы правительства единой Италии. Это привело к тому, что акцент властей делался на решении «иностранного вопроса». Парадоксально, но смерть Кавура имела и положительные моменты для страны. В июне 1861 года Наполеон III без каких-либо дополнительных условий признал Виктора Эммануила II королем Италии. Это послужило сигналом и другим великим державам признать новое государство (первой из великих держав, признавшей Королевство Италия, была Великобритания). В сентябре 1864 года правительство Мингетти заключило с Наполеоном III соглашение, по которому из Рима выводились французские войска, а взамен итальянцы обещали оберегать целостность и независимость Папского государства. Однако попытка Гарибальди через три года повторить поход «Тысячи» уже в Папскую область привела к тому, что возмущенный Париж срочно перебросил войска обратно в Италию и в ноябрьском сражении при Ментане разгромил добровольцев «красного» генерала. После этого французы снова обосновались в Риме.

Первая половина 60-х годов XIX века характеризовалась изменениями в руководстве Пруссии под скипетром нового короля Вильгельма I и усилением соперничества между ней и Австрийской империей в Германском союзе. Решая эту проблему, глава прусского правительства Отто фон Бисмарк смог заручиться поддержкой Италии в возможном противостоянии с Веной. Итальянцы желали заполучить Венецию, и Бисмарк обещал им в этом помочь. Летом 1866 года разразилась война между Пруссией и Австрией, куда вступили Италия и многие члены Германского союза. Австрия проиграла и, обратившись за посредничеством к Наполеону III, в качестве вынужденной платы осенью 1866 года передала ему Венецианскую область. В Венеции был проведен плебисцит, который показал, что большинство жителей хотели воссоединиться с Королевством Италия. Одна из главнейших задач итальянской политики была решена.

Через четыре года, летом 1870 года, началась война между Францией и Пруссией, которую поддержали члены Северогерманского союза и южногерманские государства (Бавария, Баден, Вюртемберг и Гессен), завершившаяся тяжелейшим поражением французов. Неудачный ход войны для Парижа и падение режима Второй империи подтолкнули итальянское правительство решить «римский вопрос». Облегчил эту задачу и экстренный вывод французских войск из Папской области. В сентябре 1870 года Королевство Италия предъявило ультиматум папскому правительству и, не получив желаемого ответа, ввело войска в Рим. Пий IX удалился в Ватикан и, осудив действия Королевства Италия и не признав крушения своего тысячелетнего государства, объявил себя «вечным узником». После проведенного плебисцита Рим окончательно был включен в состав Италии и стал ее столицей. Италия объединилась, и границы в основном приняли ту конфигурацию, какая существует и в настоящее время. Этим фактом завершается период Risorgimento, в котором выдающуюся роль сыграл граф Камилло ди Кавур.

Заключение

«Мы создали Италию», — сказал в конце жизни граф Камилло ди Кавур, и в этих словах не было даже доли самовозвеличивания и самолюбования. XIX век, в котором он жил, был чрезвычайно богат на значимые исторические события и подарил миру целую плеяду ярких личностей в различных сферах бытия. Если брать только политику, то мы сразу вспомним Наполеона I и Александра I, Меттерниха и Веллингтона, Наполеона III и Палмерстона, Линкольна и Бисмарка. Однако не каждый из названных государственных деятелей мог бы сказать про себя, что он создал целую страну.

Итог жизни Кавура не нуждается в каких-либо дополнительных обоснованиях — это единая Италия, которая со временем громко заявила о себе и заняла достойное место среди могущественных стран мира. За 160 лет, прошедших с момента смерти Кавура, Италия прошла непростой путь от либеральной монархии до современной республики, став одним из ключевых экономических и политических игроков XXI века.

Величие государственного деятеля определяется не только прижизненными делами и свершениями, но и наследием, которое он оставляет последующим поколениям, и в этом Кавур преуспел. Долгие годы, вплоть до окончания Первой мировой войны, итальянские политики говорили, что придерживаются концепции либерального конституционного государства в духе Кавура, но ни один из них так и не смог продолжительно и умело управлять государственным кораблем, как это делал он. В непростой межвоенный период фашистское государство, созданное Муссолини, отвергло многие из принципов Кавура и посчитало свою модель развития наиболее подходящей для итальянцев. В конечном итоге фашистская Италия потерпела поражение, а монархия сменилась республикой. Послевоенная страна снова вспомнила о первом главе итальянского правительства и полагала, что имела право говорить о духовном родстве между современностью и временами становления единой страны. Этому способствовал всплеск интереса к личности и деятельности Кавура, определенные уроки которого можно принять как ценный материал и для нынешних поколений. И в этом Кавур также преуспел. Для страны, где самым тесным образом переплелись прошлое и настоящее, духовное и материальное, истинное и ложное, великое и низкое, возвращение к истокам Кавура и бережное сохранение памяти о нем стало, пожалуй, самой высокой наградой, которой она только и может наградить своего сына.

Список использованной литературы

На русском языке:

Книги и отдельные издания

Бабина А. Наполеон III: Триумф и трагедия. М.: Этерна, 2021. 896 с.

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. 631 с.

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. 480 с.

Гаррет М. Венеция: История города. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2007. 352 с.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. В двух томах. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. 507 с.+ 604 с.

Жизнь Джузеппе Гарибальди, рассказанная им самим. М.: Алгоритм, 2014. 400 с.

История внешней политики России (конец XV в. — 1917 г.). В пяти томах. Книга 3. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.) М.: Международные отношения, 1999. 384 с.

История Италии. В трех томах. Том 2. М.: Наука, 1970. 616 с.

Керцер Д. Похищение Эдгардо Мортары. М.: Corpus, 2018. 544 с.

Кинг Д. Битва дипломатов, или Вена, 1814. М.: АСТ, 2010. 480 с.

Китс Д. История Италии. М.: Астрель, 2012. 246 с.

Корти Э. Франц-Иосиф: Любовь императора. М.: АСТ: Астрель, 2005. 411 с.

Линтнер В. Италия. История страны. СПб.: Эксмо, 2007. 384 с.

Лурье А. Гарибальди, 1807–1882. М.: Молодая гвардия, 1957. 237 с.

Новая история, 1640–1870/Нарочницкий А. Л., Застенкер Н. Е., Кан С. Б. и др. 4-е изд., испр. и доп. М.: Просвещение, 1986. 704 с.

Норвич Д. История папства. М.: АСТ, 2014. 606 с.

Орсини Ф. Воспоминания. М. — Л.: Academia, 1934. 343 с.

Революции 1848–1849 гг. В двух томах. М.: Издательство АН СССР, 1952. 847 с. + 639 с.

Серова О. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М.: Наука, 1997. 351 с.

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. 1006 с.

Тюлар Ж. Мюрат, или Пробуждение нации. М.: Терра, 1993. 382 с.

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. 319 c.

Хаффнер С. От Бисмарка к Гитлеру (электронная книга) Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. 700 с.

Хибберт К. Рим: Биография города. М.: АСТ, 2014. 432 с.

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. 96 с.

На английском языке:

Книги и отдельные издания

Banti Alberto. The Nation of the Risorgimento: Kinship, Sanctity, and Honour in the Origins of Unified Italy. London and New York, Routledge, 2020

Beales Derek, Biagini Eugenio. The Risorgimento and the Unification of Italy. London and New York, Longman, 2002

Blanchard Jerrold. The Life of Napoleon III. Vol. IV. London, Longmans, Green, and Co., 1882

Bresler Fenton. Napoleon III. A Life. New York, Carroll & Graf Publishers, Inc., 1999

Brooks Richard. Solferino 1859: The Battle for Italy's freedom. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2009

Cadogan Edward. The life of Cavour. London, Smith, Elder & Co., 1907 Cesare Raffaele. The last days of Papal Rome: 1850–1870. London, Archibald Constable and Company Limited, 1909

Clark Martin. The Italian Risorgimento. London and New York, Routledge, 2013

Coppa Frank. The Origins of the Italian Wars of Independence. New York and London, Routledge, 2013

Di Scala Spencer. Italy: From Revolution to Republic, 1700 to the Present. London and New York, Routledge, 2018

Embree Michael. Radetzky's Marches: The Campaigns of 1848 and 1849 in Upper Italy. Solihull, Helion and Company (eBook), 2011

Esposito Gabriele, Giuseppe Rava. Armies of the Italian Wars of Unification 1848–70 (1): Piedmont and the Two Sicilies. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2017

Esposito Gabriele, Giuseppe Rava. Armies of the Italian Wars of Unification 1848–70 (2): Papal States, Minor States & Volunteers. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2018

Field Ron. Garibaldi. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2011 Gooch John. The Unification of Italy. London, Routledge, 2001 Hearder Harry. Cavour. London and New York, Longman, 1994 Hearder Harry. Italy in the Age of the Risorgimento, 1790–1870.

London and New York, Routledge, 2013

Hibbert Christopher. Garibaldi: Hero of Italian Unification. New York, St. Martin's Griffin, 2008

Historical Dictionary of France from the 1815 Restoration to the Second Empire. Vol. 1–2. Westport, Greenwood Press, 1987

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Westport, Greenwood Press, 1985

Holland Rupert. Builders of United Italy. New York, Henry Holt and Company, 1908

Holt Edgar. The Making of Italy, 1815–1870. New York, Atheneum, 1971 Kertzer David. The Pope Who Would Be King: The Exile of Pius IX and the Emergence of Modern Europe. New York, Random House, 2019

King Bolton. A History of Italian Unity: Being a Political History of Italy from 1814 to 1871, Vol. I–III. London, James Nisbet & Co., Limited, 1912

Paléologue Maurice. Cavour. London, Ernest Benn Limited, 192

Mack Smith Denis. Cavour. New York, Alfred A. Knopf, Inc., 1985

Mack Smith Denis. Cavour and Garibaldi 1860. A study in political conflict. Cambridge, Cambridge University Press, 1986

Mack Smith Denis. Mazzini. New Haven and London, Yale University Press, I994

Mack Smith Denis. The Making of Italy, 1796–1866. New York, Holmes & Meier Publishers, Inc., 1988

Marriott J. A. R. The makers of modern Italy: Mazzini-Cavour-Garibaldi. London, Macmillan and Co., Limited, 1901

Martin George. The Red Shirt and the Cross of Savoy. The Story of Italy's Risorgimento (1748–1871) London, Eyre & Spottiswoode, 1970

Mazade Charles. The Life of Count Cavour. London, Chapman & Hall, 1877

Morrogh Michael. The unification of Italy. New York, Palgrave Macmillan, 2002

Oakes Augustus, Robert Mowat. The Great European Treaties of the Nineteenth Century. Oxford, Clarendon Press, 1930

Orsi Pietro. Cavour and the Making of Modern Italy, 1810–1861. New York and London, G. P. Putnam's sons, 1914

Rapport Mike. 1848: Year of Revolution. New York, Basic Books, 2009

Riall Lucy. Garibaldi: Invention of a Hero. New Haven and London, Yale University Press, 2008

Ridley Jasper. Napoleon III and Eugénie. New York, The Viking Press, 1980

Royle Trevor. Crimea. The Great Crimean War, 1854–1856. New York, St. Martin's Press, 2000

Schneid Frederick. The Second War of Italian Unification 1859–61. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2012

Stillman William. History of Italy, 1815–1895. Lecturable (eBook). 2013 Strauss-Schom Alan. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. New York, St. Martin's Press, 2018

Sweetman John. The Crimean War: 1854–1856. Oxford and New York, Osprey Publishing, 2001

Taylor Alan. The Struggle for Mastery in Europe. 1848–1918. Oxford, Clarendon Press, 1954

Thayer William. The Life and Times of Cavour. Vol. I–II. London, Boston and New York, Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company, 1911

Trevelyan George. Garibaldi and the Making of Italy. London and New York, Longmans, Green, and Company, 1911

Whyte Arthur. The Political Life and Letters of Cavour, 1848–1861. London, Oxford University Press, 1930

На итальянском языке:

Книги и отдельные издания

Gramsci Antonio. Il Risorgimento. Gaeta, Ali Ribelli Edizioni, 2019

Guerra Franco. Il Risorgimento novarese nell'iconografia storica. Novara, Interlinea, 2015

Formichi Gianluca. Italia unita il Risorgimento e le sue storie. Firenze, Giunti editore, 2010

Montanelli Indro. L'Italia del Risorgimento, 1831–1861. Milano, BUR Rizzoli, 2013

Montanelli Indro. L'Italia giacobina e carbonara, 1789–1831. Milano, BUR Rizzoli, 2013

Montanelli Indro. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. Milano, BUR Rizzoli, 2015

Pécout Gilles. Il lungo Risorgimento. La nascita dell'Italia contemporanea (1770–1922). Milano, Bruno Mondadori, 1999

Risorgimento e Rivoluzioni Nazionali. Vol. 11 (La Storia, Biblioteca di Repubblica). Milano, Mondadori, 2007

Romeo Rosario. Vita di Cavour. Milano, Mondadori, 2011

Rusconi Enrico. Cavour e Bismarck. Due Leader fra Liberalismo e Cesarismo. Bologna, Il Mulino, 2011

Scirocco Alfonso. Il Risorgimento italiano. Vol. 18 (Storia Universale). Milano, Corriere della Sera, 2004

Zanichelli Domenico. Cavour. Firenze, G. Barbèra, 1905

На французском языке:

Книги и отдельные издания

Anceau Eric. Napoléon III. Paris, Editions Tallandier, 2012

Bruley Yves. La diplomatie du Sphinx. Napoléon III et sa politique internationale. Paris, CLD, 2015

Carteret Alain. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. Saint-Cloud, SOTECA, 2012

Dictionnaire du Second Empire (sous la direction de J. Tulard). Paris, Fayard, 1995

Girard Louis. Napoléon III. Paris, Fayard, 1986

Milza Pierre. Napoléon III. Paris, Perrin, 2007

Иллюстрации

Микеле ди Кавур (1781–1850)

Адель де Селлон (1780–1846)

Портрет Камилло ди Кавура. Художник Паоло Боззини, 1841

Портрет короля Карла Альберта. Художник Фердинандо Кавальери, 1833

Папа Римский Пий IX. Художник Джордж Хили, 1871

Граф Камилло ди Кавур. Художник Микеле Гордиджиани, 1850–1860-е годы

Обсуждение мирного договора в ходе работы международного конгресса в Париже. Художник Л.-Э. Дюбюф, 1856

Джузеппе Мадзини. Литография, 1860

Кавур на Парижском конгрессе в 1856 году. Фотография Л.-Э. Майера и П.-Л. Пирсона

Портрет Виктора Эммануила II. Художник Андреа Бестиги, 1860

Гарибальди на коне. Художник Филиппо Палицци, 1860

Открытие первого итальянского парламента 2 апреля 1860 года. Художник Пьер ван Эльвен, 1861

Встреча Виктора Эммануила II и Гарибальди. Художник Себастьяно де Альбертис, 1870

Шествие короля на открытие парламента Королевства Италия 17 марта 1861 года. Художник Карло Боссоли, 1861

Портрет Камилло ди Кавура. Художник Франческо Айец, 1864

Похороны Кавура в Турине. Иллюстрация, Il Mondo Illustrato Torino, 1861

Примечания

1

Эспедиция «Тысячи» — военная кампания Джузеппе Гарибальди, а затем и регулярных сардинских войск в 1860–1861 гг. Гарибальди с отрядом волонтеров, высадившись на Сицилии, а затем на юге Апеннинского полуострова, нанес ряд поражений Королевству обеих Сицилий, в результате чего его территория была аннексирована Сардинским королевством и вошла в состав объединенного Королевства Италия. — Прим. ред.

2

Рисорджименто (итал. il risorgimento — возрождение, обновление) — историографический термин, обозначающий национально-освободительное движение итальянского народа против иноземного господства, за объединение раздробленной Италии, а также период, когда это движение происходило (середина XIX в. — 1861); завершилось в 1870 г. присоединением Рима к Итальянскому королевству. — Прим. ред.

3

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 3. — Здесь и далее прим. авт.

4

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 1.

5

Кавур — это городок в Пьемонте, в пятидесяти километрах к юго-западу от Турина.

6

Об изворотливости Кавуров, которые были убежденными католиками, свидетельствует такой факт: когда при французах они потеряли часть своих богатств, то смогли снова нажиться за счет скупки-продажи церковного имущества, реквизированного теми же французскими властями. См.: Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 2.

7

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 26. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 5.

8

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 3–4.

9

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 2.

10

Война Первой коалиции (1792–1797) — длительный военный конфликт в Европе между республиканской Францией и основными монархиями Европы. Военные действия начались с объявления Францией в 1792 г. войны Австрии, добивавшейся реставрации во Франции монархии. — Прим. ред.

11

Вторая коалиция (1798–1802) была создана по инициативе Великобритании с участием Австрии, России, Неаполитанского королевства, Турции, нескольких немецких князей и Швеции с целью ограничения влияния революционной Франции и восстановления монархического строя. — Прим. ред.

12

Венский конгресс (1814–1815) — общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных Французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами, и были определены новые границы государств Европы. — Прим. ред.

13

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 4.

14

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 28.

15

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 3.

16

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 4.

17

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 375.

18

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 5.

19

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 12, 17.

20

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 6.

21

Ораторское искусство, красноречие (итал.). — Прим. ред.

22

Harry Hearder. Op. cit. P. 7.

23

К а р н о, Лазар Николя Маргерит (1753–1823) — французский государственный и военный деятель, инженер и ученый. Имел репутацию честного администратора и убежденного республиканца, был одним из архитекторов новой армии Первой республики. — Прим. ред.

24

Harry Hearder. Op. cit. P. 7.

25

Т е й е р, Уильям Роско (1859–1923) — американский писатель и редактор, писавший об истории Италии. — Прим. ред.

26

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 8.

27

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 8–9.

28

Ibid. P. 9.

29

Свобода, равенство, братство (фр.).

30

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 194.

31

Члены тайного, строго законспирированного общества, ставившие своей целью изгнание иноземных войск и объединение Италии.

32

Линтнер В. Италия. История страны. М.: Эксмо, 2007. С. 193. См. также: Derek Beales, Eugenio F. Biagini. The Risorgimento and the Unification of Italy. Longman, 2002. P. 33.

33

Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 142.

34

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. С. 41.

35

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 370–371.

36

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 18.

37

Harry Hearder. Op. cit. P. 10.

38

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 6.

39

Ibid. P. 6.

40

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 20.

41

Ibid, P. 22–23.

42

William Thayer. Op. cit. P. 19. См. также: Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 17.

43

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 40.

44

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 25.

45

William Thayer. Op. cit. P. 42–43. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 85.

46

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 19. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 40–41.

47

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 26.

48

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 41.

49

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 20.

50

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 37.

51

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 12.

52

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 47–48.

53

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 35.

54

William Thayer. Op. cit. P. 36.

55

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 13.

56

Ibid. P. 15.

57

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 21.

58

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 47.

59

Ibid. P. 48.

60

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 17.

61

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 52.

62

William Thayer. Op. cit. P. 52.

63

Ibid. P. 53.

64

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 21.

65

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 54.

66

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 23.

67

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 55.

68

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. С. 41.

69

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 84–85.

70

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 25.

71

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 365.

72

Там же. С. 367.

73

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 21.

74

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 356.

75

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 23.

76

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 40. См. также: Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 53–54.

77

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 21–22.

78

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 27–28.

79

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 21.

80

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 59–60.

81

М и ш л е, Жюль (1798–1874) — французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории, обществе и природе, написанных ярким, взволнованным языком. Автор термина «Ренессанс». — Прим. ред.

82

С и м о н, Жюль (1814–1896) — французский философ, публицист, политик и государственный деятель, возглавлял кабинет министров Франции (1876–1877), член Французской академии. — Прим. ред.

83

П е л л е г р и н о, Луиджи Эдоардо Росси (1787–1848) — экономист, юрист и политический деятель Швейцарии, Франции и Папского государства, убит в Риме незадолго до революции 1849 г. — Прим. ред.

84

О з а н а м, Антуан-Фредерик (1813–1853) — французский историк литературы и философии, католический общественный деятель, инициатор католической благотворительной организации «Общество святого Викентия де Поля», блаженный Римско-католической церкви. — Прим. ред.

85

Ж и р а р д е н, Сен-Марк (1801–1873) — французский писатель, член Французской академии. — Прим. ред.

86

Р у а й е-К о л л а р, Пьер Поль (1763–1845) — французский политический деятель и философ. — Прим. ред.

87

Л а к о р д е р, Жан-Батист Анри (1802–1861) — французский католический проповедник, член Французской академии; восстановитель ордена доминиканцев во Франции (1850). — Прим. ред.

88

Р а в и н ь я н, Ксавье де (1795–1858) — французский священник ордена иезуитов, религиозный писатель, известный проповедник, апологет деятельности иезуитов. — Прим. ред.

89

William Thayer. Op. cit. P. 61.

90

Б е л ь д ж о й о з о, Кристина Тривульцио (1808–1871) — итальянская княгиня, писательница, журналистка, видная участница борьбы за независимость Италии от Австрийской империи. — Прим. ред.

91

О'К о н н е л л, Даниел (1775–1847) — ирландский политический деятель, выступал активным сторонником Католической эмансипации — права католиков быть избранными в Вестминстерский парламент, которого они не имели в течение более столетия, а также отмены Акта об унии Великобритании и Ирландии 1800 г. — Прим. ред.

92

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 29.

93

Harry Hearder. Op. cit. P. 30. См. также: Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 27.

94

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 30. См. также: Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 28.

95

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 68. См. также: Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 59.

96

Г р а к х, Гай Семпроний (154 или 153 до н. э. — 121 до н. э.) — римский политический деятель, народный трибун, был выдающимся оратором. Его речи читали в течение последующих нескольких веков, но позже тексты были утрачены за исключением ряда небольших фрагментов. Начиная с раннего Нового времени имя Гая активно использовалось в политической пропаганде. — Прим. ред.

97

Фритредерство (от англ. free trade — свободная торговля) или манчестерство (если определять по названию школы) — это направление учения в экономике, политике и практике хозяйствования, где важным считается провозглашение главенства свободы торговли и отрицания вмешательства государств в деятельность частных предпринимателей, бизнеса. — Прим. ред.

98

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 69.

99

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 12.

100

Ibid. P. 12.

101

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 500.

102

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 500.

103

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 59. См. также: Китс Д. История Италии. М.: ACT, Астрель, 2008. С. 150.

104

Derek Beales, Eugenio F. Biagini. The Risorgimento and the Unification of Italy. Longman, 2002. P. 83.

105

Ibid. P. 88.

106

«Да здравствует Пий IX» (итал.).

107

«Да здравствует король! Да здравствует Пий IX! Да здравствует Италия!» (итал.).

108

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 33.

109

Б о р е г а р, Луи Мари Панталеон Коста де (1806–1864) — маркиз, французский государственный деятель, археолог, историк и орнитолог. — Прим. ред.

110

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 70–71.

111

Risorgimento в переводе с итальянского — Ренессанс, Возрождение. — Прим. авт.

112

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 32.

113

Denis Mack Smith. Op. Cit. P. 33.

114

«Мнение» (итал.).

115

«Согласие» (итал.).

116

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 45–46.

117

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 81.

118

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 396.

119

«Братья Италии» (итал.).

120

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 34.

121

Denis Mack Smith. Op. Cit. P. 34.

122

Ibid. P. 35. См. также: Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 9.

123

Восстанием в Милане руководил военный совет в составе Карло Каттанео, Энрико Чернуски и графа Габрио Казати. В тот момент в городе проживало около 200 тысяч жителей, австрийский гарнизон насчитывал 13 тысяч и около 1 тысячи полиция и жандармерия. — Прим. авт.

124

М а н и н, Даниэле (1804–1857) — итальянский адвокат, политический и военный деятель, глава Рисорджименто на территории Венеции. По мнению многих итальянских историков, герой объединения Италии. — Прим. ред.

125

Т о м м а з е о, Никколо (1802–1874) — итальянский лингвист, журналист и публицист, редактор Dizionario della Lingua Italiana в восьми томах (1861–1874), словаря синонимов (1830) и других сочинений. — Прим. ред.

126

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 87. См. также: Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 35.

127

«Италия сделает себя сама» (итал.).

128

Franco Guerra. Il Risorgimento novarese nell'iconografia storica. Interlinea. Novara, 2015. P. 77.

129

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 16–17.

130

Frederick C. Schneid. Op. cit. Ibid. P. 15.

131

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 251–252.

132

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 57. См. также: Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 36.

133

Человек, стремящийся к коалиции партий или фракций. — Прим. авт.

134

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 37.

135

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 99–100.

136

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 162–163.

137

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 92.

138

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 163.

139

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 35.

140

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 96.

141

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 39.

142

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 168.

143

Старомодные сплетенные косички. — Прим. авт.

144

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 100.

145

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 39.

146

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 502.

147

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 503.

148

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 228. См. также: Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 321.

149

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 503.

150

Сорок восемь (итал.).

151

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 39.

152

Ibid. P. 39.

153

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 349–351.

154

Китс Д. История Италии. М.: ACT, Астрель, 2008. С. 155.

155

Революции 1848–1849 гг. Том I. М.: Издательство АН СССР, 1952. С. 764–765.

156

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 102.

157

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 162.

158

Карл Альберт умрет через четыре месяца в городе Порту (Португалия). Через много лет известный итальянский историк и политик Адольфо Омодео, рассматривая вопрос об отречении короля, заметит, что «Новара поглотила его, но укрепила династию». — Прим. авт.

159

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 41.

160

Ibid. P. 41.

161

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 104.

162

Норвич Д. История папства. М.: ACT, 2014. С. 508.

163

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 260.

164

Гаррет М. Венеция: История города. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2007. С. 80.

165

Mike Rapport. 1848: Year of Revolution. Basic Books. New York, 2009. P. 353–354. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 248.

166

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 248–249.

167

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 39–40.

168

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 42–43.

169

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 114.

170

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 177.

171

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 44.

172

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 112.

173

Ibid.

174

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 47.

175

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 120–121.

176

Ibid. P. 121.

177

Ibid.

178

William Thayer. Op. cit. P. 123.

179

Артур Уэлсли (герцог Веллингтон), Чарльз Грей и Роберт Пиль — британские государственные деятели, которые в 1820–1840-х гг. занимали пост премьер-министра Великобритании. — Прим. авт.

180

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 187.

181

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 126.

182

William Thayer. Op. cit. P. 127.

183

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 54.

184

Denis Mack Smith. Cavour. Op. cit. P. 53–54.

185

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 134.

186

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 197.

187

Rosario Romeo. Op. cit. P. 178.

188

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 415.

189

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 137.

190

Ibid. P. 138.

191

William Thayer. Op. cit. P. 138.

192

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 418.

193

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 140. См. также: Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 418.

194

Союз (итал.). — Прим. авт.

195

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 417.

196

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 140.

197

William Thayer. Op. cit. P. 142–143.

198

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 219–220.

199

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 420.

200

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 143–144.

201

Ibid. P. 145.

202

William Thayer. Op. cit. P. 146.

203

William Thayer. Op. cit. P. 146. См. также: Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 421.

204

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 147.

205

William Thayer. Op. cit. P. 147–148.

206

Ibid. P. 148.

207

William Thayer. Op. cit. P. 149.

208

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 423.

209

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 51.

210

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 51–52.

211

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 183.

212

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 210.

213

Ibid. P. 214.

214

Ibid.

215

William Thayer. Op. cit. P. 214.

216

William Thayer. Op. cit. P. 156.

217

William Thayer. Op. cit. P. 155.

218

Ibid.

219

О точном количестве эмигрантов из Ломбардии-Венеции, обосновавшихся в Сардинском королевстве, имеются разные сведения. Большинство исследователей сходятся на 20 тысячах семейств. — Прим. авт.

220

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 219.

221

Брат мой (фр.).

222

William Thayer. Op. cit. P. 224.

223

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 72.

224

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 232.

225

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 73.

226

Свободная церковь в свободном государстве (итал.).

227

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 78–79.

228

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 298.

229

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 80–81.

230

По данным итальянского историка Ромео, реализация закона о церковном имуществе привела к тому, что были распущены 34 религиозных ордена, закрыт 331 монастырь и церкви, уволены 4540 монахов и монахинь, но сохранилось 22 ордена, 274 храма и 4050 церковных служащих. Статистические данные через десять лет показали, что число закрытых монастырей и церквей практически не изменилось (335), а уволено оказалось — 5489 человек. «Применение закона, — продолжает Ромео, — замедлилось из-за препятствий юридического характера, проблем с формированием и использованием активов церковного фонда и выплатами пенсий и пособий бывшим церковным служащим». — Прим. авт.

231

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 365.

232

В 1852 г. (8 мая) на лондонской конференции Англия, Россия и Франция признали в интересах европейского мира необходимым сохранить неприкосновенность датской монархии в полном составе (так называемый лондонский протокол 1852 г.). 29 июля германский Союзный сейм утвердил австрийско-прусско-датское соглашение, и немецкие войска покинули Шлезвиг-Гольштейн. — Прим. ред.

233

Впоследствии Аженор де Гиш стал герцогом де Грамон и печально прославился как один из зачинщиков Франко-прусской войны 1870–1871 гг. — Прим. авт.

234

Внешнеполитическое ведомство Великобритании. — Прим ред.

235

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 74–75.

236

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 86.

237

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 318–319.

238

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 76.

239

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 323.

240

Ibid.

241

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 278.

242

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 442.

243

Ibid.

244

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 325.

245

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 85.

246

Harry Hearder. Op. cit. P. 85. См. также: Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 442.

247

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 328.

248

Ibid. P. 328–329.

249

William Thayer. Op. cit. P. 331.

250

William Thayer. Op. cit. P. 331–332.

251

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 292.

252

Ibid. P. 292. См. также: Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 447.

253

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 86.

254

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 334.

255

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 87.

256

Franco Guerra. Il Risorgimento novarese nell'iconografia storica. Interlinea. Novara, 2015. P. 353.

257

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 69, 71.

258

John Sweetman. The Crimean War: 1854–1856. Osprey Publishing. 2001. P. 89.

259

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 362.

260

Ibid.

261

William Thayer. Op. cit. P. 363.

262

William Thayer. Op. cit. P. 366.

263

Ibid.

264

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 355–356.

265

С а з е р л е н д-Левесон-Гоуэр, Гарриет (1806–1868) — британская аристократка, герцогиня, близкая подруга королевы Виктории; четырежды становилась правительницей гардеробной королевы, вела активную публичную жизнь, уделяла большое внимание благотворительности. Ее дом Стаффорд-хаус стал центром, где собирались представители знати, артисты и художники. — Прим. ред.

266

Хибберт К. Королева Виктория. М.: АСТ, 2008. С. 356.

267

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 367.

268

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 84.

269

Министр иностранных дел Франции. — Прим. авт.

270

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 451. См. также: Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 78.

271

История внешней политики России. Первая половина XIX века. (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Международные отношения, 1999. С. 410.

272

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 368.

273

Территории, управляемые папскими легатами. — Прим. авт.

274

William Thayer. Op. cit. P. 369.

275

William Thayer. Op. cit. P. 372.

276

К а с т и л ь о н е, Вирджиния ди (урожд. Вирджиния Ольдоини) (1837–1899) — итальянская куртизанка, фотомодель. — Прим. ред.

277

William Thayer. Op. cit. P. 372.

278

William Thayer. Op. cit. P. 376.

279

William Thayer. Op. cit. P. 379.

280

Alan Strauss-Schom. The Shadow Emperor: A Biography of Napoleon III. St. Martin's Press. New York, 2018. P. 261.

281

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 388.

282

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 383.

283

William Thayer. Op. cit. P. 383.

284

William Thayer. Op. cit. P. 385.

285

William Thayer. Op. cit. P. 386.

286

Ibid.

287

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 328.

288

Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 204–205.

289

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 453.

290

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 393.

291

William Thayer. Op. cit. P. 396.

292

Ibid. P. 397.

293

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 401.

294

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 100.

295

Gilles Pécout. Il lungo Risorgimento. La nascita dell'Italia contemporanea (1770–1922). Bruno Mondadori. Milano, 1999. P. 155. См. также: Derek Beales, Eugenio F. Biagini. The Risorgimento and the Unification of Italy. Longman, 2002. P. 110.

296

Gilles Pécout. Il lungo Risorgimento. La nascita dell'Italia contemporanea (1770–1922). Bruno Mondadori. Milano, 1999. P. 155.

297

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 455–456.

298

Пауперизм (от латин. слова pauper — бедный) — явление массовой бедности; отсутствие самых необходимых средств для поддержания своего существования. — Прим. ред.

299

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 103–104.

300

Denis Mack Smith. Op. cit. Ibid. P. 96.

301

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 104–105.

302

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 105–106.

303

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 109.

304

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 411.

305

В результате переворота в Неаполе в мае 1848 г. Фердинанду II удалось восстановить абсолютистскую власть. Особенно жестоко поплатилась Сицилия. 7 сентября Мессина капитулировала после варварской бомбардировки. Фердинанд II велел не щадить «изменников»; издевательства над безоружными жителями продолжались и после сдачи; женщин насиловали даже в церквях, куда они убегали в поисках спасения от карателей. Этот штурм (наряду со взятием Брешии генералом Гайнау) считается одним из кровавейших событий итальянской истории 1848–1849 гг. Фердинанд II получил за него прозвище «король-бомба». — Прим. ред.

306

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 110.

307

29 (17) мая 1848 г. австрийский фельдмаршал Радецкий одержал победу при Куртатоне над соединенными сардинско-тосканскими войсками. — Прим. ред.

308

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 412.

309

William Thayer. Op. cit. P. 413.

310

William Thayer. Op. cit. P. 414.

311

8 декабря 1856 г. неаполитанский солдат Аджесилао Милано совершил неудачное покушение на короля Фердинанда II. Газеты левого толка приветствовали его как патриота типа Брута. Отсюда предположение Буоля, что правительство Пьемонта способствовало попытке убийства короля. — Прим. авт.

312

William Thayer. Op. cit. P. 416.

313

William Thayer. Op. cit.P. 416.

314

Ibid. P. 417.

315

William Thayer. Op. cit. P. 418.

316

William Thayer. Op. cit. P. 419.

317

Ibid. P. 420.

318

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 111–112.

319

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 112.

320

Форбс Н. История Балкан. Болгария, Сербия, Греция, Румыния, Турция от становления государства до Первой мировой войны. М.: Центрполиграф, 2018. С. 219–220.

321

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 149. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 346–347.

322

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 114.

323

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 434.

324

Derek Beales, Eugenio F. Biagini. The Risorgimento and the Unification of Italy. Longman, 2002. P. 120. См. также: Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 198.

325

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 119.

326

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 355.

327

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 200.

328

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 120.

329

В апреле 1855 г. в Париже итальянский революционер-эмигрант Джованни Пьянори стрелял в Наполеона III. Покушение было неудачным. В мае Пьянори был казнен.

В 1857 г. в Париже группа итальянцев в составе Паоло Тибальди, Джузеппе Бартолотти и Паоло Грилли совершила покушение на Наполеона III. Император не пострадал. Следствие установило, что вдохновителями и спонсорами террористов были Мадзини и Ледрю-Роллен, которые находились в Лондоне. Бартолотти и Грилли получили по пятнадцать лет тюремного заключения, а Тибальди — пожизненный срок.

330

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 464–465.

331

Ibid. P. 465.

332

William Thayer. Op. cit. P. 465.

333

В 1858 г. в соответствии с королевским указом Розина стала графиней Мирафиори и Фонтанафредда. Король признал двоих детей и присвоил им фамилию Герьери. В 1869-м состоялась религиозная церемония бракосочетания между Виктором Эммануилом II и Розиной, а в 1877 г. — гражданская. — Прим. авт.

334

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 371.

335

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 457.

336

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 453. См. также: Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 230–231.

337

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980.

P. 429.

338

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 471. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 430.

339

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 507.

340

Ibid. P. 507.

341

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 412–413.

342

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 129.

343

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 520.

344

Ibid.

345

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 527.

346

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 384.

347

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 413–414. См. также: Eric Anceau. Napoléon III. Editions Tallandier. Paris, 2012. P. 304.

348

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 414.

349

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 167–168.

350

Ibid. P. 165.

351

Maurice Paléologue. Op. cit. P. 165–166.

352

Ibid. P. 166.

353

Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 246.

354

Без этого (латин.) — Прим. авт.

355

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 477.

356

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 133.

См. также: Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 237.

357

Л е й а р д, Остин Генри (1818–1894) — английский путешественник, археолог, историк искусства, художник, коллекционер, политик и дипломат. — Прим. авт.

358

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 142–143.

359

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 479.

360

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 491.

361

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 144.

362

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 145.

363

Революции 1848–1849 гг. («Весна народов») — общее наименование серий революций, вооруженных восстаний и декларирования новой государственности в середине XIX в. — Прим. ред.

364

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 145.

365

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 387–389.

366

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 547.

367

William Thayer. Op. cit. P. 549.

368

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 146.

369

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 136.

370

Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 256.

371

Ibid. P. 256. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 443–444.

372

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 554.

373

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 418.

374

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 136. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 394.

375

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 138–139.

376

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 555.

377

William Thayer. Op. cit. P. 555.

378

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 397.

379

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 152.

380

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 558–559.

381

William Thayer. Op. cit. P. 565.

382

Ibid. P. 566.

383

Германский союз, объединение 39 самостоятельных германских территорий под главенством Австрии, был создан на Венском конгрессе европейских стран (июнь 1815 г.) после разгрома наполеоновской Франции и ее союзников. — Прим. ред.

384

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 166.

385

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 568–569.

386

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 206.

387

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 571.

388

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 206.

389

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 445. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 421.

390

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 574.

391

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 210.

392

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 158. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 401–402.

393

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 158.

394

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 577.

395

William Thayer. Op. cit. P. 578.

396

Ron Field. Garibaldi. Osprey Publishing. 2011. P. 22.

397

Примерно 48 километров. — Прим. авт.

398

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 162.

399

Ibid.

400

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 599.

401

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 166.

402

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 600.

403

Жребий брошен (латинское изречение). — Прим. авт.

404

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 410.

405

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 600.

406

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 32.

407

Jerrold Blanchard. The Life of Napoleon III. Vol. IV. Longmans, Green, and Co. London, 1882. P. 198.

408

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 445.

409

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 600.

410

Ibid. P. 601.

411

William Thayer. Op. cit. P. 601.

412

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 411.

413

Rosario Romeo. Op. cit. P. 411.

414

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 146.

415

Arthur Whyte. The Political Life and Letters of Cavour, 1848–1861. Oxford University Press. London, 1930. P. 302.

416

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 37.

417

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 447.

418

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 215.

419

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 30, 35.

420

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 447.

421

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 164–165.

422

Ibid. P. 165.

423

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 10.

424

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battle for Italy's freedom. Osprey Publishing. 2009. P. 29.

425

Richard Brooks. Op. cit. P. 33.

426

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 165.

427

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 419.

428

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 216.

429

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 166.

430

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 51.

431

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 448.

432

Крупнейшее сражение 16–19 октября 1813 г. в череде наполеоновских войн и в мировой истории до Первой мировой войны, в котором император Наполеон I Бонапарт потерпел поражение от союзных армий России, Австрии, Пруссии и Швеции. — Прим. ред.

433

Richard Brooks. Solferino 1859: The Battle for Italy's freedom. Osprey Publishing. 2009. P. 61. См. также: Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 52.

434

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 57.

435

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 80.

436

William Thayer. Op. cit. P. 82.

437

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 432. См. также: Louis Girard. Napoléon III. Fayard. Paris, 1986. P. 294.

438

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 216. См. также: William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 106.

439

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 223.

440

Ibid. P. 224.

441

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 108.

442

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 224–225.

443

Maurice Paléologue. Op. cit. P. 232–233.

444

Maurice Paléologue. Op. cit. P. 234–235.

445

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 493.

446

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 151.

447

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 433.

448

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 177.

449

Ibid. P. 177–178.

450

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 177.

451

Ron Field. Garibaldi. Osprey Publishing. 2011. P. 27–28.

452

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 179.

453

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 220.

454

Edgar Holt, Luigi Barzini. Op. cit. P. 220.

455

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 152.

456

William Thayer. Op. cit. P. 152.

457

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 433. См. также: Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 458.

458

Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 433.

459

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 458–459.

460

Послание Папы Римского ко всем католикам по общим вопросам вероучения, нравственности, общественно-политическим проблемам. По канонам католической церкви энциклика не подлежит обсуждению и безусловно обязательна к исполнению. — Прим. авт.

461

Дебидур А. Дипломатическая история Европы 1814–1878. Том II. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 178.

462

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 180.

463

Ibid. P. 178.

464

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 179.

465

Ibid. P. 183–184.

466

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 182–183.

467

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 189.

468

William Thayer. Op. cit. P. 194.

469

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 502.

470

Согласно данным Хердера, результаты плебисцита оказались следующими: в Тоскане за объединение с Пьемонтом высказалось 386 445 человек, «против» — 14 925; в Эмилии-Романье: 427 512 — «за», 756 — «против».

471

Indro Montanelli. Op. cit. P. 502. См. также: Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 157–158.

472

Ibid. P. 158.

473

Historical Dictionary of the French Second Empire, 1852–1870. Greenwood Press, 1985. P. 734.

474

Согласно данным французского специалиста П. Милзы, результаты плебисцита в Савойе и Ницце были следующими: «за» — 130 533, «против» — 235 в Савойе; «за» — 25 734, «против» — 260 в Ницце. См.: Jasper Ridley. Napoleon and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 461, а также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 434.

475

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 226.

476

William Thayer. Op. cit. P. 227.

477

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 504.

478

Alain Carteret. La France du Second Empire: Napoléon III le provincial. SOTECA. 2013. P. 35.

479

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 158.

480

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 159.

481

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 236.

482

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 234–235.

483

Там же. С. 237.

484

Хаффнер С. От Бисмарка к Гитлеру (электронная книга).

485

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 210.

486

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 210, 212.

487

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 235. См. также: William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 276–277.

488

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 241–242. См. также: William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 270.

489

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 59.

490

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 242. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 459–460.

491

Ron Field. Garibaldi. Osprey Publishing. 2011. P. 27–28.

492

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 63.

493

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 462.

494

Ibid. P. 237.

495

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 160.

496

Harry Hearder. Op. cit. P. 161.

497

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 218.

498

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 163.

499

Ron Field. Garibaldi. Osprey Publishing. 2011. P. 46.

500

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 371.

501

William Thayer. Op. cit. P. 372.

502

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 246.

503

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 375–376.

504

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 70.

505

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 335.

506

Ibid.

507

Ibid. P. 336.

508

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 164.

509

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 65.

510

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 463.

511

Jasper Ridley. Op. cit. P. 464. См. также: Pierre Milza. Napoléon III. Perrin. Paris, 2007. P. 438–439.

512

Frederick C. Schneid. The Second War of Italian Unification 1859–61. Osprey Publishing. 2012. P. 65.

513

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1979. P. 248–249.

514

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 248–250.

515

Jasper Ridley. Napoleon III and Eugénie. The Viking Press. New York, 1980. P. 467.

516

Jasper Ridley. Op. cit. P. 466.

517

Татищев С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 212.

518

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 257.

519

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 381.

520

William Thayer. Op. cit. P. 400–401.

521

William Thayer. Op. cit. P. 401–402.

522

William Thayer. Op. cit. P. 409.

523

George Trevelyan. Garibaldi and the Making of Italy. Longmans, Green, and Company. London and New York, 1911. P. 262.

524

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 408.

525

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 483.

526

Rosario Romeo. Op. cit. P. 483. См. также: Denis Mack Smith. Cavour and Garibaldi 1860. A study in political conflict. Cambridge University Press. Cambridge, 1986. P. 389.

527

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 168.

528

Приветствую первого короля Италии! — (итал.).

529

Спасибо! — (итал.).

530

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 532.

531

George Trevelyan. Garibaldi and the Making of Italy. Longmans, Green, and Company. London and New York, 1911. P. 271.

532

— Как дела, дорогой Гарибальди?

— Хорошо, Ваше Величество, а Вы?

— Отлично. — (итал.).

533

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 274.

534

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 423.

535

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 259.

536

Ibid. P. 259–260.

537

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 416.

538

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 416.

539

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 437.

540

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 250.

541

Линтнер В. Италия. История страны. М.: Эксмо, 2007. С. 230.

542

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 491–492.

543

Ibid. P. 493.

544

Rosario Romeo. Op. cit. P. 493.

545

Rosario Romeo. Op. cit. P. 497–498.

546

Ibid. P. 498.

547

Линтнер В. Италия. История страны. М.: Эксмо, 2007. С. 229.

548

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 268–269.

549

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 170.

550

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 445.

551

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 246.

552

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 450.

553

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 243.

554

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 269–270.

555

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 241.

556

Ibid. P. 242.

557

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 439.

558

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 536.

559

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 452.

560

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 510.

561

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 537.

562

Indro Montanelli. Op. cit. P. 537.

563

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 455.

564

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 514–515.

565

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 281.

566

Там же. С. 280.

567

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 465.

568

Однако с позиции дня сегодняшнего было бы неправильно упрекать Гарибальди в непрофессионализме в вопросе ополчения. В то время это было широко распространенным мнением. Через несколько лет Пруссия, создав новую армию и офицерский корпус на основе всеобщей воинской повинности и одержав блестящие победы в ряде войн, поставит окончательную точку в споре, что должно превалировать в современную эпоху — вооруженный народ или регулярная профессиональная армия. — Прим. авт.

569

William Thayer. Op. cit. P. 468–469.

570

Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 349.

571

Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 349. См. также: William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 469.

572

Denis Mack Smith. The Making of Italy, 1796–1866. Holmes & Meier Publishers, Inc. New York, 1988. P. 350. См. также: Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 548.

573

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 291.

574

Он уже много выиграл. — (фр.).

575

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 268.

576

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 472. См. также: Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 295.

577

Галло М. Джузеппе Гарибальди. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 293. См. также: Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 549.

578

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 266–267.

579

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 267.

580

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 486.

581

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 270.

582

Ibid. P. 487.

583

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 488. См. также: Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 271.

584

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 488.

585

С 1854 г. Кавур поддерживал отношения с Джакомо да Пуирино (в миру Луиджи Марокко), священником церкви Madonna degli Angeli в Турине. См.: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 524.

586

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 524.

587

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 174.

588

Ibid.

589

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 489–490.

590

Монах, монах, свободная церковь в свободном государстве! (итал.).

591

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 272.

592

Италия создана — все в безопасности. (итал.).

593

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 525.

594

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 269.

595

Ibid. P. 271.

596

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 524.

597

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 173.

598

Edgar Holt, Luigi Barzini. The Making of Italy, 1815–1870. Atheneum. New York, 1971. P. 271–272.

599

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. II. Houghton Mifflin Company. Boston and New York, 1911. P. 492.

600

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 273.

601

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 551.

602

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 273–274.

603

Denis Mack Smith. Op. cit. P. 274.

604

Ibid.

605

Линтнер В. Италия. История страны. М.: Эксмо, 2007. С. 224.

606

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 550.

607

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 274.

608

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 174.

609

Indro Montanelli. L'Italia unita. Da Napoleone alla svolta del Novecento. BUR Rizzoli. Milano, 2015. P. 550–551.

Content

Алексей Васильевич Бабина
Граф Кавур. Человек, который создал Италию

Введение

Глава 1. Детство. В рядах королевской армии

Глава 2. Фермер и путешественник

Глава 3. Характер бизнесмена

Глава 4. Год надежд и разочарований

Глава 5. Остров независимости и свободы

Глава 6. На посту министра. Отставка. Назначение

Глава 7. Премьер-министр его королевского величества. «Калабиана-кризис»

Глава 8. Крымская война. Конгресс в Париже

Глава 9. Во главе реформ

Глава 10. Первый дипломат королевства

Глава 11. Союз с Францией

Глава 12. Подготовка к войне

Глава 13. Война с Австрийской империей. Отставка

Глава 14. Проблема Центральной Италии. Возвращение в правительство

Глава 15. Гарибальди и его «тысяча». Сардинское королевство и Южная Италия

Глава 16. Королевство Италия. Занавес

Заключение

Список использованной литературы

Иллюстрации

Примечания