Дмитрий Вачедин

Расписание (рассказ)

I.

Вечером жаркого июньского дня 2009 года в самом конце третьей платформы боннского вокзала появился мужчина лет пятидесяти, обладавший очками, седой бородкой и свернутым в трубочку литературным журналом. Растерянно оглядевшись по сторонам, он направился к желтому щиту с расписанием, стоявшему как раз у того места, где платформа обрывалась — дальше где-то вдалеке по закону перспективы сходились рельсы, ниткой тянулись по направлению к Кельну. Протерев очки в старомодной оправе и поглядев на часы, он стал водить пальцем по пыльному стеклу, отыскивая свой маршрут.

Обнаружив щит с расписанием на краю вокзальной вселенной, он обрадовался, ибо не только спешил домой, но и встречал любое напечатанное слово как старого друга, без раздумий доверяя буквам и цифрам свое дальнейшее путешествие. Однако увиденное произвело на него странное впечатление — едва его палец, оставляя на пыльном стекле дорожку, нащупал на листе цель поездки, как человек густо покраснел, сглотнул, открыл рот, зачем-то еще раз протер свои и без того чистые очки, беспомощно посмотрел по сторонам — вокруг не было ни души — и в недоумении зашагал взад-вперед по маленькому пятачку на краю платформы.

Потом Иван, так зовут нашего героя — Иван Берг, вновь бросился к расписанию и начал жадно глотать его строчка за строчкой — начиная от мифических утренних поездов, тихих и мучительных, до шумных и пьяных поздневечерних — по правде говоря, ни на тех, ни на других ехать ему было совершенно некуда. Мысли его метались между вопросом «Кто это все подстроил?» и спокойным утверждением «Вот, значит, как оно будет…». Место, в котором он находился сейчас, не в силах оторваться от расписания, казалось ему теперь странным, нелепым и кошмарным — да странным оно, признаемся, и было.

Длинная платформа — метров в четыреста — с одной стороны, в направлении Кобленца, оканчивалась острием, похожим на нос корабля — нос рассекал зелень деревьев, и волновалась за бортом океанская лиственная рябь, и как мачты торчали столбы. С другой стороны — там, где стоял сейчас Иван — платформа обрывалась внезапно, без всякого перехода, и не было никакой листвы, лишь голубое небо до самого Кельна, и платформа выводила прямиком в него — отсюда надо было взлетать, как с вышки для прыжков в бассейне, иначе зачем было приходить сюда? Не садиться же в поезд — редкие поезда могли позволить себе растянуться на всю длину платформы.

Здание вокзала отсюда казалось маленьким, другие, отчего-то более короткие платформы, давно закончились, и за рельсами виден был город, которому никакого дела не было до поездов и издаваемого ими шума. Слева тянулась тихая улица с породистыми красивыми домами, домами с историей и родословной, каких много в Бонне, справа — ничем не примечательная пустая маленькая площадь, похожая на отпечаток ладони. Конец третьей платформы уже почти не относился к вокзалу, это была площадка, арена, где город рассматривал тех, кто приезжал в него или из него уезжал.

Странен был и желтый щит с расписанием — пыльный и забытый, и история его появления, наверное, была также туманна и загадочна. Быть может, это вокзал застолбил свою территорию в вечной борьбе с городом, щит стоял как пограничная крепость, как замок над Рейном, в двух шагах от которого холодеет пропасть с виноградными саженцами на дне. В Германии не ставят расписания в столь неподходящих местах, как безлюдный край длинной платформы, а покрываться пылью они могут разве что на маленьких горных станциях в Шварцвальде, но никак не в бывшей столице, которую с одной стороны до блеска отмыл Рейн, а с другой проветрил чистый и холодный ветер с Айфельских гор.

Но самым странным было то, что на расписании, как раз под поездом, на котором Иван рассчитывал поехать, 19:53 Bonn — 20:22 Köln, ему бросилась в глаза следующая строчка: 19:54 Tarasovka — 19:57 Serov — 19:71 Moskau — 19:96 Köln — 20:11 Bad Breisig — 20:20 Bad Breisig (x). Удивительны тут были даже не дурацкие и невозможные 19:71, и не названия русских населенных пунктов, будто сошедшие со страниц какого-нибудь «Доктора Живаго» — просто в Тарасовке, снежной Тарасовке с черными от угля улицами и вечным лаем собак, он и родился в 1954-м, а в 1957-м их семья переехала в более крупный Серов, и дальше по списку — 25 московских лет с учебой, работой, женитьбой на Изабелле и, наконец, переезд в Германию, квартирка в спокойном районе Кельна, книги, прогулки по Рейну, все то, что составляло сейчас его жизнь.

И, что самое страшное, запланирован был уже и переезд в свой домик, обязательно высоко над Рейном, вклеенный в склон холма и запахи леса, с большими окнами — с теми окнами, глядя на которые снизу, сразу же даже не глазами, а кожей чувствуешь открывающийся из них вид, от которого сладко прыгает сердце. Там, в тишине и спокойствии, Иван планировал написать роман, легкий и воздушный, даже не написать — сплести по рецепту старых мастеров, а за ним еще один — громкий и скандальный, вернуться ненадолго в молодость, все до крошки собрать, что когда-то, не задумываясь, разбрасывал по всем углам. Ну а завершить это дело должен был роман третий — мудрый и спокойный, настоящий роман прощания, роман едва заметной улыбки и туманов над зимним Рейном, написанный как бы уже и не человеком. Бад Брейзиг, отмеченный в расписании, отлично подходил для этого проекта, и при наличии подходящего варианта Иван и его жена Изабелла с радостью переехали бы туда. Вернее, они туда и переедут, и в этом провинциальном городишке он умрет через одиннадцать лет, завершив свой маршрут, — ведь на это указывает крестик, на что же еще. Если только это не шутка.

Однако уже пора и рассказать, каким образом Иван оказался на краю платформы. Утром он не смог завести свой автомобиль — старый огромный похожий на ньюфаундленда «Вольво», и его, грустного и встревоженного, подвез в Бонн сосед — до бывшего правительственного квартала, здания ООН и чудесной набережной. Там Иван и работал, возглавлял в русской редакции радио «Голос Германии» отдел культуры, состоящий из него самого, Марины и Сергея. Это была настоящая команда — восторженный голос Марины, рассказывавшей о художниках на очередной Арт-Колонь, сменял уверенный и чуть насмешливый голос Сергея, доставшего редкую запись финских музыкантов, и над всем этим царил неторопливый, московский, мягкий голос Ивана, чьей областью, охотничьим угодьем и райским садом была литература.

Приближался день смерти Гофмана, и сегодня Иван, позабыв о поломке машины, с восторгом и умилением, так как всегда впускал в сердце то, о чем сообщал, записывал передачу о нем, полную цитат, образов и той особой атмосферы, густой, как чернила, которой всегда славились передачи Берга. «Ведь он отличный писатель, отличный», — с нежностью думал Иван, отправляясь на автобусе на вокзал после окончания рабочего дня. Тут он не был уже несколько лет, но, как ему казалось, сразу же сориентировался, отметил, что вокзал оказался ржавого цвета затонувшего военного корабля, вошел внутрь и тут же прошел вокзал насквозь, словно какой-то фокусник, взмахнув платком, убрал целое здание, спрятав его в чудесную шляпу. Так же легко в автомате на первой платформе был куплен билет, быстро нашлась нужная платформа, и до отправления поезда оставалось не более трех минут, когда зазвонил телефон — это была Изабелла.

Вот тогда Иван и убежал от всех в самый конец платформы, где нашел злополучное расписание, убежал, чтобы не мешали, убежал, забыв про поезд, потому что совсем недавно открылось, что в груди Изабеллы живет рак, и результаты лечения были неочевидны, и необходимо было именно сейчас говорить с ней весело и нежно, мужественным и мягким голосом, которым Иван рассказывал в своих передачах разве что о Хемингуэе. И если неизвестные злоумышленники могли сломать его машину и подстроить его приход на вокзал, то уж точно никто не знал, что телефонный звонок приведет его в самый дальний уголок вокзала, куда люди если и попадали, то чаще всего по ошибке.

II.

После работы я вновь отправился на вокзал. Автобус медленно плыл вдоль рельсов. Слева я видел поезда, казавшиеся мне теперь живыми и мифическими существами вроде драконов. Посланцы судьбы. Я отчетливо ощущал такое же медленное, как ход автобуса, тиканье — внутри меня шли мои старые часы, отсчитывая секунды до какого там? До 2020-го. Осталось одиннадцать лет. Круглые, некрасивые, больше похожие на военный прибор, чем на предмет интерьера, старые советские ходики. Ведь я теперь знаю, у меня есть преимущество знания. За одиннадцать лет я могу много успеть — если не терять больше ни минуты. Напишу роман, я о нем мечтал с молодости. И Изабелла поправится, я умру у нее на руках. Умру, может быть, даже попробовав поздней и ароматной, как яблоко, писательской славы.

Потом я шел по платформе, и по мере того как продвигался вперед, вокруг становилось все меньше людей — они не знали, они ничего не знали, а я уже знал и нес теперь этот груз, и буду нести его до 2020-го, приход которого я отпраздную так, как никогда раньше не праздновал, а потом буду ждать, гулять с Изабеллой по набережной и запоминать запахи и звуки, учиться быть ветром, водой и землей.

Уже издалека было видно, что у того самого расписания стоит человек в зеленой рубашке, но не успел я подойти к нему, как он сам направился мне навстречу. Когда он проходил мимо, на секунду наши взгляды встретились, и я понял, что он знает, что посвящен в тайну, и он понял то же самое про меня. Я остановился, оглянулся и увидел, как он, не замедляя шага и не оборачиваясь, поднимает вверх сжатую в кулак руку. Я зачем-то помахал в ответ — он меня не видел. Скоро я о нем забыл. Передо мной раскинулась желтая пустыня расписания, и я принялся искать на ней свои следы, чтобы еще раз убедиться, что мне это не приснилось, что есть доска человеческих судеб и что я умру через одиннадцать лет. Маршрут был прежним — от Тарасовки до Бад Брейзига. Каким же он мог быть еще?

Уже через пять минут рядом со мной оказался довольно молодой человек в деловом костюме с портфелем. Он с полминуты посмотрел на расписание, пошмыгал носом, сказал «опаздывает» и повернул голову туда, где скоро должен был — железным стеблем из горошины — вырасти его поезд. Я заглянул в то место на расписании, куда он смотрел, и спросил:

— Извините, вы ведь родились в Бонне в 1971-м?

Он не ожидал этого вопроса, а я говорю с акцентом, поэтому фразу пришлось повторить. Но когда он меня понял, то ответил:

— Да. Откуда вы знаете?

Я чувствовал себя очень глупо, но все же тыкнул пальцем в расписание и сказал, что это написано здесь. Вот здесь. Он смотрел не на желтый лист, а на меня, кажется, он начал меня опасаться, может быть, боялся, что я брошусь на него. Я продолжал водить пальцем по его расписанию. Выходило, что он всю жизнь прожил в Бонне, но скоро переедет в Кельн.

— Здесь написано, Бонн 19.71, ведь не бывает такого времени, значит, это ваш год рождения.

— Это опечатка. Есть поезд на 19.21, — он старался тщательно выговаривать слова, как будто говорил с ребенком.

Я еще раз посмотрел на расписание и увидел, что он умрет через пять лет. Я покраснел и принялся извиняться, после чего обогнул щит с расписанием, чтобы он не видел моего лица. Это было нелепо, чудовищно нелепо, особенно посреди разговора, но я почувствовал, как по моей щеке скатывается слеза. Расписание расплылось громадным желтым пятном, видимо, я издал какой-то звук, потому что он крикнул:

— Я могу вам помочь?

— Нет. Я прошу вас меня извинить, — попробовал я произнести, после чего достал носовой платок и высморкался.

— Может быть, хотите вместе посмотреть расписание? Это действительно интересное совпадение.

— Нет, нет. Это ошибка. Извините.

Подошел поезд, я почти не видел его, спрятавшись за своим укрытием. Поезд проглотил парня в пиджаке, зато выплюнул других, невидимых людей.

— Дерьмо, — произнес кто-то за щитом. — Столько еще шагать до выхода.

И они потащили к выходу свои чемоданы, на расписание никто не смотрел. Да и зачем им было? Ведь они уже приехали.

Я остался один, стоял и плакал, потому что внезапно понял, что ничего не будет. Ничего у нас не получится. Тебе осталось жить от силы пару лет, у тебя рак, а после твоей смерти я уеду один в этот Бад Брейзиг и закопаюсь глубоко в какую-нибудь темную нору. Сначала будет спасать работа, потом меня уволят, и я неделями не буду выходить из дома, опущусь, перестану мыться и бриться, буду пить по русскому обычаю, от Джойса перейду к сборникам анекдотов, а когда я умру — в 2020 году, — дом придется долго отмывать от моего запаха, как место, в котором жило жирное и гадкое насекомое. Зачем я себя обманываю. Я уже никогда ничего не напишу.

Зазвонил мобильный. Конечно, это была ты, но говорить с тобой я сейчас не мог, пойми меня, родная. Не мог я и ехать домой.

Выйдя из оцепенения, я позвонил Сергею. Он подъехал на своей «Субару» космической расцветки, и мы поехали в Кельн, в бар, в котором звучало что-то похожее на музыку моей молодости — когда я закрывал глаза, то видел цветы. Сергей говорил об этой музыке, употребляя слова «лаундж» и «фьюжн», мы пили коктейли, и вокруг было много молодых людей. Я казался им стариком — того типа, на которого не хочешь быть похожим в старости. Да, я находился в «крутом» месте, но не был «крутым» и не одевался, как «крутой». В Германии я располнел, у меня слишком аккуратная и хорошо выглаженная одежда пастельных тонов, я не ношу джинсов, а когда-то они у меня были, настоящий клеш. Наконец, я русский. Знаете ли, довольно скучно быть русским в Германии.

— Я из поколения бунтарей, — сказал я Сергею, чтобы что-то сказать. Мне здесь нравилось. — Лично я, конечно, не был бунтарем — может, самую малость. Хватало и без меня. Ну а вы должны быть нашей противоположностью, поэтому вы слушаете легкую музыку, пьете коктейли и не ходите на демонстрации. Через двадцать лет снова придут бунтари, и тогда вам не поздоровится.

Кажется, я даже погрозил ему пальцем — мол, гляди у меня.

Через полчаса меня развезло — все это время я пил коктейль за коктейлем, и Сергей начал беспокоиться. Я был его начальником и неплохим стариком. Теперь он наблюдал за моим превращением в свинью. Несколько раз он порывался отвезти меня домой. Напрасно, зал заполонили цветы, они просто появились в какой-то момент, я их чувствовал — как они росли, поднимались и качали бутонами под музыку. Среди них ходили молодые девушки. Мне кажется, я хотел собрать их вместе и повести за собой на вокзал, к расписанию, может быть, я даже трогал их руки, предлагая тотчас же рассказать им их будущее. Почему-то мне казалось очень важным сообщить им, что их ждет впереди. Я был старым, пьяным, толстым иностранцем, правда, перечитавшим за свою жизнь несколько тысяч книг, но было даже что-то забавное в той легкости, с которой эта кожура с меня слезла. Кажется, так же я мог ходить по Тарасовке — от забора к забору и петь песни. Кажется, я вообще никогда не покидал этой Тарасовки. Она живет внутри меня.

Потом я сбежал от Сергея. Мучительно было наблюдать, с каким лицом он смотрит в мою сторону. Распевая мелодию из бара, я пронесся пару сотен метров и свернул на какую-то улицу — тут я решил искать бунтарей. Скоро я их нашел и отдал им почти все свои деньги на их революцию, потом зашел в киоск и купил бутылку водки. Я пил ее из горла, ощущая, как вокруг все становится желтым — я просто прохожу своим маршрутом от Тарасовки к Бад Брейзигу без остановок. Мой поезд почти достиг конечной станции, моя жена смертельно больна, а я неудачник, болтающий языком о том, чего делать не умею и по-настоящему не понимаю. Я жалок. Просто жалок.

Когда я пришел в себя, я был на боннском вокзале, стоял на четвереньках под своим расписанием. Внизу, прямо под его опорой, кто-то положил цветы, я трогал лепестки руками. Кажется, светало. Я услышал какие-то звуки — прямо надо мной, но не обращая на меня никакого внимания, стояла женщина, смотрела на расписание и плакала.

— Вот видишь, — закричал я, или попытался закричать. — Вот видишь, что они с нами делают!

Потом я понял, что кричу по-русски. Но она и так ничего не ответила и ушла, закрывая лицо руками, ушла по направлению к выходу, постепенно уменьшаясь, исчезая на этой бесконечной платформе. Я сел на асфальт, прислонившись к щиту, и закрыл глаза. Через некоторое время меня разбудили люди в форме, и скоро я был уже дома. На работу я в тот день не вышел.

Мы говорили несколько часов, я все рассказал тебе, кажется, я лежал на твоих ладонях и впервые за много недель, с тех пор как мы узнали о твоей болезни, не чувствовал страха. Летний день, большую часть которого я проспал — в своей постели и немного на боннском вокзале — медленно опустился на крыши, впитался в землю. День — это тот же дождь, только очень медленный. А потом ты взяла меня за руку и повела.

— Нет, — попросил я. — Не делай этого. Пожалуйста.

Ты только рассмеялась.

И была недолгая поездка на самом последнем за сегодня поезде, и не было никаких надежд, и шли старые скрипучие часы внутри меня. Ты сидела — ужасно бледная, ужасно смелая и улыбалась, я, отвернувшись от тебя, смотрел в окно. Не надо было ехать. Тошнило и кружилась голова. Но как только мы оказались на боннском вокзале и перешли на ту самую платформу, все вдруг стало ясно. Просто на фоне ночного неба, как простыня растянутого над Бонном, распустился огненный цветок. Да, все было ясно, но мы все равно дошли до конца и хорошо рассмотрели разбитые стекла на полу и горящее расписание.

За нами раздался звон стекол, где-то в другом конце вокзала кто-то разбил еще один щит. Мы обернулись и стали смотреть, как он медленно разгорается там вдали.

— Ну что, ты довольна? — спросил я. — Можно ехать домой?

Ты рассмеялась.

— Поехали.

— Вот только возьмем такси.

Content

Дмитрий Вачедин
Расписание (рассказ)