Филимонова Наталья

Царевна, царица, богатырь и птица

Глава первая, в которой совершаются подвиги во имя прекрасной девы

Пещера горного дракона –  лабиринт со множеством входов и отнорков. Говорят, блуждать в нем, не находя пути к солнцу, можно до самой смерти. Впрочем, вероятнее всего, она все равно будет быстрой. Не каждый самый отчаянный храбрец решится войти в эти пещеры. А уж встретиться лицом к лицу с их чудовищным обитателем…

Отваги тому, кто крался по каменному проходу, было не занимать. Михайла, старшой особого отряда богатырей специального назначения из Тридевятого царства, не раз сражался с самыми жуткими и чудовищными тварями этого мира. И всегда выходил победителем. Однако сейчас кровь героя холодела в жилах от сознания того, что предстоит.

Это раздражало. Михайла привык смотреть в глаза любой опасности и не боялся никого и ничего на этом свете. Почти. Но теперь…

Еще и снаряжение это непривычное, неудобное. Мешает!

Эх, и надо ведь было взять себе именно это задание из шести! А ведь любой из богатырей готов был. Даже Святослав, самый юный в отряде, всего лишь ученик, рвался на подвиги во имя прекрасной царевны Алевтины Игнатьевны, наследницы престола и верной боевой подруги. И даже обиделся, кажется, что “самое опасное” задание старшой бесцеремонно присвоил себе.

Правда, Светика тогда же и осадили.

– Самое опасное, –  вздохнул тогда мудрый Савелий, –  все равно Ратмиру достанется… ему к государыне на доклад лететь!

Это было верно –  колдуну предстояло сообщить государыне регенту о том, что сестрица ее отравлена. Значит, за жизнь отрядного лекаря никто теперь поручиться не может. Одна надежда –  вдруг все же погодит Наина Гавриловна душить вестника до той поры, когда царевну от смертного сна разбудят. А там, глядишь, на радостях и смилостивится.

Каждый день с начала похода Михайла не переставал думать о том, как нынче дела у названых братьев, отправившихся каждый на свой подвиг. Все они –  опытные воины, даже юный Светик, но беспокойства это ничуть не умаляло.

Правда, сейчас, в пещере самого опасного чудовища мира, одолеть которое еще ни одному герою не удавалось, думать точно стоило не об этом. Михайла знал, на что шел.

Ближе ко входу в пещере было сыро, высились колонны сталактитов, а по полу кое-где бежали ручейки. Однако теперь воздух становился все суше и жарче, едва не потрескивал. Даже светящийся мох на стенах попадался все реже, и приходилось ступать осторожно, нащупывая дорогу.

Значит, цель близко.

И ведь понадобился для лекарства зуб именно гигантского горного дракона! Нет бы, к примеру, Горыныча. Уж с Горынычами-то всяко б договорились! Так нет же, непременно самый жуткий их родич нужен. В Тридевятом горные драконы и вовсе не водятся –  пришлось за ними в земли чужедальние ехать. И кто бы знал, чем этот подвиг великий обернется…

Впереди замаячил тусклый свет. Все верно, как ему и говорили –   чародейные амулеты на стенах пещеры, гора сокровищ и чудовище, что ворочается на ней.

Михайла сделал еще один осторожный шаг –  и задел ногой какой-то золотой сосуд, откатившийся от груды. Сосуд звякнул.

Чудовище подняло голову, помотало ей, разминаясь, а затем опустило, вытянув длинную гибкую шею, к полу пещеры и уставилось на богатыря.

Голова оказалась точнехонько  высотой с человека, отнюдь не самого низкорослого в своем народе. Так что огромные глаза-плошки очутились как раз вровень с его глазами.

Дракон поморгал и зевнул, обдав богатыря смрадным дыханием и продемонстрировав клыки –  размером с человеческую руку каждый. И лишь после этого взгляд его стал наконец осмысленным.

– П’ивет! –  сказал дракон. –  А ты кто?

Мужчина сглотнул, а чудовище поспешило представиться.

– А я – д’акон! –  гордо сообщило оно. –  А ты кто?

Михайла повел могучими плечами, тягостно вздохнул и обреченно пошевелил лопатками. За его спиной затрепетали наспех сколоченные из тонких реек и обтянутые тканью крылышки. Задумывались они как розовые, но свекольный сок оказался ядреным, так что крылышки вышли зловеще-багровыми.

Рейки предательски стукнули друг о друга и, стремясь заглушить их, Михайла снова протяжно  вздохнул и сообщил печальным басом:

– А я – зубная фея…

Чудовище залупало глазами-плошками и пружинисто вскочило со своей горы сокровищ, которая тут же начала расползаться.

– У’а! –  радостно завопило оно, слегка подпрыгивая и молотя в воздухе собственными крылышками –  еще слишком маленькими, чтобы поднять его вес, зато вполне достаточными, чтобы богатыря едва не сносило ветром. –  Как ха’ашо, что ты п’илетела! А я тебя ждал, так ждал! А ты еще п’илетишь?

Первый горный дракон, с которым Михайле удалось пообщаться, наотрез отказался от зубоврачебных процедур ради благотворительных целей. И даже на честный бой почему-то не согласился. Зато сообщил, что у него подрастает сынишка…

– П’и… тьфу, прилечу! –  мрачно посулил богатырь. –  Зуб давай.

Он протянул руку, на которой блеснула золотая монетка.

– А у меня т’и зуба выпало! –  радостно сообщил дракончик.

– Все давай, –  буркнул Михайла и полез за пазуху –  добывать еще две монетки. У Ратмира в хозяйстве наверняка все сгодится. Но колдун старшому крепко должен будет!

– А ты покажешь к’ылышки? А у меня тоже есть к’ылышки! А твои к’асивые! А ты потом со мной полетаешь?

Нянчиться с детишками –  пожалуй, единственное занятие в мире, что могло бы напугать неустрашимого героя. И плевать, какого эти детишки размера!

Нет уж, в следующий раз пусть сам Ратмир за своими ингредиентами… П’илетает!

*

– Верно, –  она чуть наклонила голову, изучающе глядя на Савелия. –  Ты справился и со второй загадкой.

Сфинкс оказался женского пола. У нее было нежное девичье лицо, длинные темные волосы и женская грудь, которую четвероногая красавица ничем не прикрывала и ничуть не смущалась. И, конечно, как и полагается сфинксу, у нее были тело львицы и огромные крылья.

Она сидела на валуне, когда-то бывшем частью крепостной стены. Давно забыли люди, что за страна здесь была когда-то и от кого оборонялись жители разрушенной древней крепости. Теперь кругом простиралась каменистая пустошь. Говорят, сфинксы любят такие руины.

Конечно же, это задание могло достаться только мудрому Савелию, большому любителю и знатоку загадок. Ведь известно, что победить сфинкса можно лишь одним способом –  ответив на все его загадки. Иначе –  не станет он даже сражаться, взмахнет сильными крылами да улетит. Говорят, если ответить верно на три загадки, жизнь сфинкса потеряет всякий смысл…

А еще сфинкс сразу предупредила: не ответишь хоть на одну –  умрешь. В том, что ей удастся одолеть богатыря, она ничуть не сомневалась.

И к этому Савелий тоже был готов. Впервой ли ему жизнью рисковать?

За ответы же на все вопросы она обещала отдать то, за чем пришел герой. Видно, верно люди бают…

Странно, но две первые загадки сфинкса показались Савелию неожиданно простыми. И будто даже где-то когда-то он слышал их. Может, главное она приберегла напоследок?

– Слушай третью загадку. В далеком Двунаседьмом султанате есть особый зверинец… бестиарий. Там содержат в клетках монстров, чудищ и “прочих разных уродов, природе противных”. Так говорят хозяева. На одной из клеток в этом зверинце когда-то висела табличка. В ней просили гостей не делать кое-чего, что ты, герой, неплохо умеешь. Ответь мне –  кто сидел в этой клетке.

Савелий на мгновение прикрыл глаза, чуть приподняв уголки губ.

Он много чего умеет. Сражаться на любом оружии или вовсе без оного. Побеждать. Совершать подвиги. Спасать тех, кто попал в беду. Идти или скакать верхом сутками напролет. Печь восхитительные пироги с зайчатиной. Давать всем вокруг мудрые советы, которым, конечно, никто не следует…

Да и завоевывать сердца непобедимых дев ему не впервой.

А еще он умеет разгадывать загадки.

И это единственное его умение, о котором точно знает сфинкс.

– Ты, –  просто произнес Савелий. –  В этой клетке была ты.

– Верно, –  сфинкс оскалилась. –  Они боялись, что если вдруг кто ответит на три мои загадки, ценный зверь умрет на месте… глупые люди. Что ж… ты не глуп. И достоин. Надеюсь, твой меч достаточно остер? Я не хотела бы умирать… долго.

Она чуть наклонила голову к плечу и едва заметно напружинила передние лапы.

Савелий, будто отразив ее движение, тоже слегка наклонил голову.

– Остер. Но я не стану его обнажать.

– Что ж так? –  сфинкс смотрела на богатыря, чуть прищурившись. Ровно в самую душу заглядывала.  –  Разве тебе не нужно больше мое сердце? Ты не хочешь исцелить спящую деву?

– Хочу. Нужно. Но не стану.

– Неужто ждешь, что я сама вырву себе сердце? –  прекрасное лицо чудовищной девы помрачнело, а когти удлинились, впившись в камень и оставляя на нем царапины.

Савелий лишь покачал головой.

Одно он знал совершенно точно:  нельзя исцелить от смерти –  другой смертью. Не бывает зла для благих целей.

А еще он помнил рассказы Ратмира. Колдун уверял, что в хранилищах академии при Городе-у-Моря были все нужные ему ингредиенты. Да и в рецептах зелий сердце сфинкса порой попадалось –  по его же словам. Ингредиент этот считался крайне редким и особо ценным, зато и магические свойства у него необыкновенные.

Каждый чародей, окончивший академию, дает магическую клятву не творить зла своим колдовством.

Савелий, отправляясь в путь, нарочно попросил Ратмира зачитать ему эту клятву. Конечно, тот помнил. Маги клялись не только не убивать сами, но и не потакать злу, ни делом, ни словом.

А это может означать только одно. Попросту не могло быть в хранилищах академии такого предмета, для добычи которого понадобилось убивать ни в чем не повинное разумное существо. И в книгах, разрешенных студентам, хранящихся в библиотеке академии, такой ингредиент упоминаться никак не мог. Ни один дипломированный маг не смог бы не только убить сфинкса сам, но и нанять кого-то для такого черного дела.

А значит, добыть то, что называют сердцем сфинкса, очень сложно –  но для этого не нужно никого убивать.

И еще это значит, что на самом деле у сфинкса вовсе не три загадки.

– Сердце девы не отнимают силой, –  произнес наконец Савелий.

Четвероногая дева озадаченно моргнула, а потом вдруг, откинув голову и хлопая крыльями, весело рассмеялась.

– Молодец! –  сказала она наконец. –  Справился.

– А что бы было, если бы я обнажил меч? –  Савелию и в самом деле было интересно.

– Я бы тебя растерзала, –  просто сообщила сфинкс, пожав плечами.

Она поднялась на своем камне и чуть отступила назад. Там, где только что покоились ее передние лапы –  как раз возле царапин от когтей –  обнаружился небольшой ярко-красный камешек.

– Его называют сердцем сфинкса, –  кивнула она. –  И его нельзя ни украсть, ни отнять силой –  только получить в дар. Если каким-то чудом убить настоящего хозяина сердца, оно просто развеется. Каждый из нас создает такой из собственной магии. Чем древнее и мудрее сфинкс, тем больше его камень. Ты можешь взять его –  ты честно заслужил.

Савелий сделал несколько шагов, приближаясь к валуну, осторожно протянул руку и взял камушек. “Сердце” смотрелось совершенно несерьезно –  галька и галька, только и того, что красная. Впрочем, в пальцах камешек тотчас нагрелся, а затем Савелий ощутил и легкое покалывание.

– А ты? –  он поднял голову на сфинкса. –  Что будешь теперь делать? Надеюсь, не убьешься с горы, как болтают?

– Как ты это себе представляешь? –  кажется, она даже удивилась. А для наглядности приподняла крыло и помахал им. –  Нет, конечно. Буду создавать новое сердце… и придумывать загадки. Опять. Все заново!!!

Прекрасное девичье лицо вдруг скривилось.

– Знал бы ты, как я вас, умников, ненавижу!

*

– Жучку-то купи, милок! –  дед ласково беззубо улыбался, помахивая кончиком веревки. На другом конце веревки была привязана за шею мелкая лохматая собачонка, которая радостно виляла хвостом, всем своим видом демонстрируя готовность идти за новым хозяином хоть на край света.

– На кой она мне? –  удивился богатырь.

Юному Святославу выпало искать корень мандрагоры. Потому что нет справедливости в этом мире. Всем настоящие подвиги достались! Кому-то вон –  на дракона идти! А ученику, как всегда, в огороде копаться.

Ладно, не в огороде, а за тридевять земель. Но какая разница?! Что так, что сяк, не мечом, а лопатой махать придется.

Село расположилось на отшибе от обжитых мест, в стороне от всех дорог, и пробираться к нему было непросто. При всем том выглядело оно вполне процветающим –  домики невеликие, но раскрашены яркими красками, заборы не облезлые, да и люди не хуже прочих одеты.

Говорили, что лишь жители этого села знают то место заповедное, тайное, где водится волшебная трава мандрагора. По слухам, и не всякому чужаку ту тайну открывают.

– Мандрагора –  трава особая, –  говорил Ратмир, напутствуя Светика. –  Мозгов у нее не больше, чем у морковки. Зато, в отличие от морковки, она умеет за себя мстить. Когда ее вынимают из земли, раздается крик такой силы, что многие падают без чувств, глохнут, бывали случаи сердечных приступов. Оттого мракобесия всяческого вокруг нее немало…

Уже на окраине села решил прикупить лопату. Не в поход же с ней на плече было отправляться! Уж лучше на месте. У дедка и купил. Дедок, мелкий, как все в этих краях, да еще и скрюченный, с лысой головой и седой клочковатой бороденкой, хитро щурился.

– Дык знамо дело! –  дед подергал собачонку за поводок и та неохотно тявкнула. –  Этую вашу мадрахору-то завсегда непременно с собакой ищуть.

– Что –  по запаху? –  удивился Светик. О каком-то особом запахе мандрагоры Ратмир не рассказывал. –  Она что –  нарочно натаскана?

– Та неее, –  дедок махнул рукой. –  Чего ее искать-то… Вона… Да ты слухай, чего знающие люди бають. Чародеи-то на ту мадрахору завсегда с черной псиной ходють. Али еще козла берут черного. Потому как трава та зело злючая, а всякого, кто к ней с лопатой, она, значить, насмерть воплями ухайдакивает! Как почнет орать, так тут все вокруг замертво и попадают. Вона как. Значится, чтоб мстила не добытчику, нарочно собачонку черную и берут. Привязывают ее к той траве и бежать заставляют. Собака черная траву дергает, мадрахора собаку насмерть убивает, а чародею, значится, корешок отот волшебный и достается. О как!

Светик поморгал и даже чуть потряс головой, будто пытаясь утрясти в ней услышанное. Собака какая-то черная… козел…

Он опустил глаза на Жучку. Жучка вывалила язык и радостно вильнула хвостом.

– Так она ж рыжая.

Дед тоже покосился на собачонку и пожал плечами.

– Дык поизвелись черные-то! Нетути.

Мимо как раз пробежала выпущенная из соседней калитки черная собака. Светик с дедком проводили ее глазами.

– Нетути, значить, –  ничуть не смущаясь, продолжал старый пройдоха. –  А козла тебе все одно не даст никто. Та шо той траве-то –  рыжая, черная, шож она, не так орать станет? Бери Жучку!

Жучку стало жалко. Вот так живешь себе, горя не знаешь, двор, может, стережешь… в охранные способности мелкой шавки, правда, не слишком верилось. А хозяин тебя вот так запросто на смерть отправляет!

Светик уже почти было решился в самом деле купить собачонку –  не для добычи мандрагоры, конечно, а так… пристроить ее, может, в другом селе…

Скрип калитки прервал размышления, и из ближайшего двора выглянула дородная приземистая баба в переднике.

– Ты пошто Жучку с цепи-то свел, старый? Совсем одурел?!

Светик мысленно выдохнул. Есть кому вступиться за животину –  и ладно. Ему хлопот меньше.

Баба тем временем тумаками загнала дедка во двор вместе с собакой. В последний момент спохватившись, юный богатырь все же окликнул ее до того, как калитка снова захлопнулась.

– Постой! А где мандрагору-то искать?

Надо ведь и место вызнать то самое, заповедное…

– Ась? –  баба обернулась и махнула рукой через улицу. –  Так у Савишны в огороде. Разрослась проклятущая! А полоть-то Савишна и боится. Отуда иди, милок, она тебе и спасибо скажет…

Отчего вдруг в голос взвыл неустрашимый герой, баба так и не поняла.

…Тем же вечером герой выезжал из села с лопатой на плече и с плотно набитой чересседельной сумкой. Уже на ходу, злобно ругаясь сквозь зубы, выковыривал из ушей хлебный мякиш.

Собаки черные… козлы… экое, в самом деле-то, мракобесие! Подумаешь тоже, орет эта волшебная морковка. А они уж сразу и насочиняли! А все отчего? Да просто все эти селяне выспаться не пробовали, когда царевна с Олешеком на два голоса храпят!

*

– И тут они все как давай рыдать! Очень слезливые оказались. А я между ними с флягой бегаю и кричу: “Вот сюда, пожалуйста! Будьте любезны!”

Акмаль повел руками, показывая, как подставлял русалкам флягу. Сама фляга –  кожаная, изрядных размеров –  была приторочена к седлу и многозначительно побулькивала.

Олешек только завистливо вздохнул. Дааа, кому-то вон с красавицами выпало беседы вести… пусть и с хвостатыми.

С другой стороны, оно и понятно: русалок-то из моря еще поди вымани. А выманить надо –  иначе как поймешь, плачет она вообще или с нее просто так вода течет? Еще заморочить для начала хорошенько, чтоб посидела да подсохла. А там и разжалобить.

На кого ж девиц выманивать, как не Акмаля, хоть бы и хвостатых-чешуйчатых? Девки перед ним завсегда штабелями падали, всякие. Оно, конечно, засматривались-то на всех богатырей. Но чтобы так! А уж над трагической историей расставания с Гюзелью какая ж девица не разрыдается? Русалки и рыдали старательно, все четырнадцать штук. Вон, фляга полнехонька.

Самому Олешеку повезло куда как меньше.

Три богатыря встретились у кромки родного леса и ехали сейчас неторопливым шагом, обмениваясь своими историями. Спешить было некуда: остальным походы выпали в более дальние края. Михайла, небось, только добраться к тем драконам успел. Не говоря уже о Савелии –  где там вообще та пустыня, кто знает?

– …Золотой вожаком оказался. Злющий, как молодой Горыныч по весне! Поначалу-то ничего, я к нему, значит, сзади подкрался, думал кинжалом срежу незаметно, да и все… а тут рядом какая-то кобыла заржала. Он возьми да обернись!

Олешек замолк, не желая рассказывать, как золотой единорог едва не забодал неустрашимого героя. Как по всему полю гонял, а целый табун белогривых кобылиц радостно ржал, за погоней наблюдаючи. Уж потешил вожак своих кобыл, ой потешил…

И ведь главное, и отбиваться никак нельзя! Не убивать же того злющего жеребца. Все ж не чудище какое зловредное, а зверь волшебный, редкостный.

Зато в конце концов герою удалось-таки, извернувшись, вскочить на единорога верхом. Правда, задом. И вцепившись в вожделенный хвост.

Кобылы, к слову, радостно ржать не перестали. Как вожак скакал волчком, высоко вскидывая задние ноги и пытаясь стряхнуть седока, им тоже понравилось. И как яростно всхрапывал, когда герой его за хвост отчаянно дергал.

На память о том поединке у Олешека осталось множество синяков по всему телу –  там, куда единорог, бодаючи, доставал. Самые обидные –  пониже спины. Хорошо хоть заговоренную кольчугу не пробил!

Ну и целый пучок золотой кудели, конечно. Некогда там волоски считать было!

– Вот ей-ей, лучше б ты к тем конягам пошел! –  в сердцах заключил он. –  У тебя  с ними, копытными, всяко лучше получается.

Анжей промолчал. Он тоже считал, что с его заданием, вполне возможно, куда лучше справился бы Акмаль.

Хотя бы потому, что перо жар-птицы проще всего было не добыть –  а выкрасть.

Где живут и гнездятся жар-птицы –  того никто на свете не знает. Может, и вовсе на облаках где-нито.

Зато все точно знают, что жар-птицы падки на яблоки. Знаменитый яблоневый сад царя Берендея из Шестого царства они обносили подчистую. Вот и осерчал однажды царь, велел ловушек в саду понаставить, да всех вредителей и переловил.

С тех пор Шестое царство знаменито не только яблоневым царским садом, но и жар-птицами. Как оказалось, эти создания легко приручаются, если кормить их яблоками регулярно. Царский двор зимой экономит теперь на дровах, ибо терем  отапливается клетками с птицами.

…Правда, сам терем пришлось на каменный перестраивать. Но царских любимиц никто не винил. Главное ведь, что не пострадал никто!

Летом только жарковато в тереме. Ну так сколько там того лета, в Шестом-то!

И кадки с водой всюду расставлены. На всякий случай!

Ясное дело, от всякой птицы в доме и пух, и перья летят. У царя Берендея все в ход идет. Хозяйственный он царь. А потому тот огненный пух и перья сенные да горничные девки в тюки собирают, а портнихи потом с ними перины да одеяла шьют. С подогревом выходят перины.

И спят на тех особых перинах –  сам царь Берендей со своей царицей, да еще тридцать три его дочери.

Летом тяжко им, должно быть, спать. Да уж чего ради царского величия не потерпишь! Зато ни у кого таких больше нет.

Уж казалось бы –  чего проще: столковаться с любой из тридцати трех царевен… страшны они, правда, как Михайла в гневе. Краснолицые все какие-то, будто свеклой щеки мазали, да рука дрогнула. Раз сорок дрогнула.

Ну так для дела-то… А перину потом вспороть незаметно.

Только вот Анжей сразу будто наяву вообразил, как проснется Алевтина, да как примутся богатыри наперебой рассказывать о своих подвигах… и как промолчит он один. И как спросит царевна уже у него: а ты-то какой подвиг совершил для меня, ясновельможный пан? Что ответить тогда?

Словом, пришлось честь по чести договариваться с царем Берендеем. Рассказывать ему про красавицу, мертвым сном спящую. Просить, требовать…

Как водится у хозяйственных царей, Берендей свою выгоду упускать не стал –  попросил отслужить три службы. Повернуть вспять реку, сровнять с землей гору да извести морское чудище, что прибрежные поселки разоряет.

За три службы Берендей таки отжалел герою перышко. Одно.

Даже, в виде особой милости, дозволил покормить жар-птицу яблочком.

Птица оказалась с петуха размером и такая же противная. Только что хвост пышный, красивый, огненный. Яблочко она мигом выхватила, а подателя еще и в руку клюнула.

А уж когда уходил богатырь из Шестого царства, изловили его портнихи да горничные и насовали полную котомку того пера с пухом. Вздыхали при этом томно все, как одна, завидуя незнакомой спящей красавице.

Словом –  скучно все вышло у Анжея. И рассказать-то царевне будет не о чем. Так… работа. Будто и не выезжал из Тридевятого никуда…

– А это еще что? –  Олешек вытаращился на прозрачную, едва заметно светящуюся стену, выросшую перед ними среди деревьев.

Анжей нахмурился. Он дольше был в отряде и видел уже такое.

– Защита, –  ответил вместо него Акмаль. –  Нас пропустить должна. Ратмир такую ставит, когда вовсе всем до единого разъезжаться приходится…

Тронув поводья, он первым двинулся прямо на стену. Анжей с Олешеком двинулись следом, промедлив не дольше мгновения.

Стоило конским мордам прикоснуться к стене, та словно мигнула. А когда сквозь нее проходили богатыри, сверкнула –  и будто молнией прошило, тряхнув, каждого. А еще миг спустя они были уже по другую сторону.

– Зверье она пропускает, кони и вовсе не чуют ничего, –  пояснил снова Акмаль, обращаясь к Олешеку, совсем недавно закончившему свое ученичество.

– Странно, –  Анжей продолжал сосредоточенно хмуриться. –  Ратмир должен быть на месте… он ведь только на доклад к государыне собирался –  и назад…

На входе в дом богатырей тряхнуло еще раз –  однако войти снова удалось.

Вот только ни Ратмира, ни царевны в доме не обнаружилось.

…Царевна нашлась в итоге в каморке колдуна.

На двери висела приколотая кинжалом записка: “Осторожно! Злая мышь!”. Переглянувшись, богатыри разом пожали плечами, а стоявший ближе всех Акмаль потянул на себя ручку двери.

Чтобы тотчас же с негромким ругательством отшатнуться. Нет, Акмаль был отнюдь не робкого десятка. Просто очень уж это неожиданно –  обнаружить за дверью ощеренную зеленую мышь с доброго пса размером.

Даже если тебя предупреждали.

Мышь заворчала, скалясь и переступая с лапы на лапу –  точно как сторожевой пес, готовый броситься на каждого чужака, что посмеет войти на его территорию.

В глубине каморки, на длинном столе, где колдун готовил обычно свои зелья, виднелся прозрачный, будто хрустальный, короб, в котором лежала, сложив на груди руки, царевна Алевтина Игнатьевна.

Кто-то из богатырей пошевелился, и мышь, коротко рявкнув, кинулась.

Три руки впечатались в дверь одновременно, захлопывая ее.

– Ну… кажется, царевна в безопасности… –  протянул Олешек.

– Да… –  Анжей задумчиво почесал бровь. –  Но где тогда Ратмир?

*

Наина, совсем не царственно шмыгнув носом, отвернулась от беспамятного богатыря. Хоть бы в себя пришел наконец! Вот что с ним теперь делать, что?!

Глава вторая, в которой государыня регент решительно не знает, что предпринять

…Колдун прилетел не в условленный день, предупредив лишь, что есть срочные вести. Не стал ничего объяснять по зеркалу –  значит, и в самом деле важно.

К его появлению Наина успела совершенно известись, придумав сотни самых ужасных историй, которые могли случиться с бедовой сестренкой. Нет, надо наконец заканчивать это все и забирать Альку с заставы… поигралась и будет!

Как и всегда, вестник опустился на ее окно птицей, а на пол спрыгнул уже человеком. Как всегда, лицо его было каменно-неподвижным… нет, на этот раз каким-то уж излишне неподвижным.

– Я прошу, моя государыня, прежде выслушать меня до конца, а уж потом принимать решения.

– Говори же!

По мере того, как колдун вел свой рассказ –  сухим, размеренным тоном, будто обычный отчет давал –  в комнате будто становилось все жарче, а воздух –  все тяжелее. Наина и сама не заметила, как повылетали шпильки из ее безупречной прически. Как разбежались змеями по плечам огненные волосы. Как начал потрескивать воздух вокруг них, а с пальцев принялись стекать искры. Запахло грозой.

Государыня регент привыкла держать лицо. Обещала выслушать –  стало быть, выслушает. А уж затем решит, кого казнить, кого миловать.

Колдун, стоявший напротив, будто тоже не замечал происходящего с собеседницей. Ни тени страха не мелькнуло на его лице. Не дрогнул голос. Богатырь говорил сухо, кратко, емко, по существу.

Когда он наконец замолчал –  может быть, чтоб показать, что завершил свой рассказ и ждет теперь высочайшей воли, а может, просто хотел набрать воздуха в легкие –  Наина все же не выдержала. Слишком оглушенной она чувствовала себя, слишком больно было сейчас думать об Альке. Лучше… лучше уж злиться. На всех этих семерых воинов, что не смогли уследить за одной девчонкой. На этого конкретного колдуна, что ведет себя так спокойно, будто не ждет приказа о собственной казни сей же миг.

– Значит… –  медленно произнесла она, –  ты прилетел сказать, что моя сестра мертва?

– Обратимо мертва, –  поправил колдун. –  Условие, поставленное автором заклятого яда, оказалось невыполнимо. И все же –  царевна сейчас лишь на пороге смерти, не переступила его. Излечить ее можно только с помощью противоядия. Но готового противоядия к этому яду не существует…

Наина наконец почувствовала, что ладони становится слишком жарко –  приподняла руку и удивленно стряхнула с ладони сноп искр. Слова колдуна звучали сейчас будто издалека, казались пустыми, никчемными…

Снова сама, сама во всем виновата. Не уследила, не подумала, приняла неверное решение.

– Государыня! –  богатырь наконец поднял почтительно склоненную голову и посмотрел Наине прямо в глаза. Голос его впервые зазвучал с жаром. –  Я понимаю, вы боитесь доверять жизнь сестры колдуну-недоучке. Но поверьте –  я один могу сейчас создать лекарство, что исцелит Алевтину Игнатьевну.

Слова мужчины с трудом пробивались сквозь гул в ушах к сознанию регента.

– Ты что же… –  тихо начала она, –  опыты на царевне собрался ставить?!

– Иного выхода нет, и не найдет его никто из магов в самом Городе-у-Моря…

Наина больше не слышала. И ни одной мысли в голове больше не было –  одна лишь чистая, беспримесная ярость, в которую вплелось и вечное ее чувство вины, и страх не оправдать доверия царя Игната, и боль от потери сестры. Этот мужчина –  виноват! Она тоже, но он…

Чувствуя, как застилает глаза, Наина вскинула руку, с и ее пальцев сорвался огненный шар, а за ним второй. А следом в ее руке пылающим копьем возникла молния… Да, недоученная ведьма знала, что наверняка не сможет повредить колдуну, знающему и умеющему куда больше, чем она. Просто не смогла в этот миг удержать себя.

Богатырь не попытался уклониться или поставить защиту. Первый огненный шар, попав в грудь, отскочил от заговоренной кольчуги и упал, зашипев, на пол, рассыпаясь сотнями искр. Второй, уже падая, прожег сапог воина.

Колдун не дрогнул –  он все продолжал говорить что-то об универсальном противоядии. Даже когда запахло паленым мясом.

Куда попала молния, Наина не увидела.

Богатырь больше не говорил. Но и не кричал. Постояв несколько мгновений, он наконец рухнул, как подкошенный.

И лишь тут Наина пришла в себя. Она ведь… она уверена была, что колдун закроется! Она не могла…

Вскрикнув, государыня регент… впрочем, сейчас –  просто перепуганная девушка –  кинулась к недвижимо лежащему на полу мужчине. Подхватив со стола кувшин, выплеснула из него всю воду на продолжавший тлеть сапог воина –  и лишь затем вспомнила, что собственный огонь может и просто отозвать.

Шепотом ругая себя за недогадливость, торопливо повела руками, впитывая ринувшиеся к ней со всех сторон искры. А потом упала на колени перед богатырем.

В угольки не превратился –  стало быть, прямым ударом по открытой коже не попала. Хороши кольчуги у царских богатырей! На совесть заговорены. А все же хоть краешком да задело, раз упал. Девушка склонилась к самому лицу лежащего.

Жив… жив! Дыхание едва заметное, рвется, затихая порой, но ведь есть!

Вот только что же с ним теперь делать?!

И… кто же теперь приготовит лекарство для Альки?

Наина вцепилась себе в волосы. Ох, что же она натворила…

– На помощь надо кого позвать…

– Не вздумай! –  окрик со стороны стола заставил вздрогнуть.

Зеркало. Ну конечно, это просто зеркало. Ее всегда рассуждающее здраво отражение.

– Что ты людям о нем скажешь? Мужчина в покоях незамужней девицы! Да еще мимо стражи не проходил, стало быть, ходы знает тайные. Это Альке можно хоть с семью богатырями жить –  все поверят, что наследная царевна учится. А о тебе –  сама знаешь, тотчас шептаться начнут. Мол, кровь дурная, черная, не оправдала… А как такими шепотками Демар воспользуется, догадываешься?

– Но что тогда делать? –  Наина всхлипнула.

– Сама его вылечить ты не сможешь, –  деловито начало отражение, и девушка согласно кивнула. На первых курсах академии преподавали лишь основы лекарского искусства. Она могла затянуть небольшую рану, остановить кровь, влить немного сил… но не залечить такие ожоги! –  Но тебе и не надо. Придет в сознание –  сам себя исцелит.

А ведь и верно! Ведь Ратмир почти закончил академию! Значит, и самоисцеление на старших курсах проходил. Вот только как же его в себя привести?

– Сил ему дай.

Точно. Как-то дурно соображает нынче Наина.

Положив руки на лоб богатыря, она принялась старательно, капля за каплей, вливать в него собственные силы. Щедро, не жалея.

Вот только уходили они, будто в бездонную бочку.

– Хватит! –  окрикнуло отражение. –  Не то сама скоро рядом рухнешь.

Девушка устало кивнула и вытерла испарину со лба. Рука слушалась с трудом. Противная слабость разливалась по всему телу.

Отняв вторую ладонь от лба мужчины, всмотрелась в его лицо. Как будто чуть порозовел? Дыхание стало ровнее.

Вот ведь дура криворукая, мысленно ругала она себя. Как молниями швыряться –  так сколько угодно, а как что полезное сделать…

Ресницы мужчины дрогнули, и Наина поспешно наклонилась над ним.

С трудом приподняв тяжелые, будто свинцовые веки, Ратмир попытался сосредоточить взгляд. Мысли путались. Где он? Что произошло?

Туманное марево перед глазами никак не хотело рассеиваться, однако совсем близко в нем виднелось яркое пятно.

Моргнув, колдун сумел наконец сосредоточить взгляд. Лицо. Лицо девушки… очень знакомое лицо. Встревоженное, нахмуренное. Растрепанные волосы огненным облаком стоят вокруг головы.

Разлепить спекшиеся губы удалось с трудом. Голос и вовсе не слушался –  хрип какой-то выходил взамен слов.

– Конопушка… –  едва слышно выговорил он наконец и попытался улыбнуться. –  А куда конопушки дела?

Наина растерянно моргнула.

– Вывела… –  так же тихо ответила.

Сознание воина упорно уплывало, не давая сосредоточиться.

– Ну и дурочка, –  пробормотал он, снова закрывая глаза.

И Наина, все так же сидевшая на полу рядом с колдуном, вдруг отчаянно разревелась.

*

– Интересно, он… бредил? Али вспомнит потом? –  Наина все еще всхлипывала, но, по крайней мере, слезы перестали литься бесконечным водопадом. Будто все эти годы, занимая чужой трон и храня его для сестры, государыня регент запирала на замок свои чувства. Все обиды, вину, сожаления и боль. А они копились и копились где-то внутри темным океаном. И вот наконец сосуд переполнился, прорвало плотину. И как не было этих лет, когда несла Наина на себе одна непосильную ношу ответственности за целую страну.

– Лучше бы не вспомнил, –  практично заметило ее отражение. –  Тебе и дальше править, а ты вон –  от одного слова раскисла, расхлюпилась. Затем ли я столько с тобой работала!

Не затем. Наина кивнула, хоть отражение и не могло видеть сейчас ее движения. Правительница все еще сидела на полу, а зеркало оставалось на своем месте на столе.

Впрочем, это не имело никакого значения, ведь зеркало лишь отражало, по сути, ее саму. Такую, какой она хотела бы стать.

А может быть, и не хотела. Может, просто считала, что такой она должна быть?

Зеркало было с ней так давно, что голос отражения Наина привыкла воспринимать почти как собственные мысли.

Правда, голос у него появился не сразу. Сначала это было обычное связное зеркало –  о других таких она услышала много позже, уже в академии. И даже научилась создавать их сама.

А еще это зеркало предназначалось не ей.

*

Дети порой бывают жестоки. А еще случается, они бездумно повторяют сказанное взрослыми, не сомневаясь в безусловной правоте старших. И даже не слишком те слова обдумывая.

Царю Игнату достались две не самые простые дочери.

Алевтина всегда была непоседлива и шалила чуть больше, чем все девочки и мальчики в ее возрасте. Или даже не чуть. Зато у нее был легкий характер и счастливая способность мгновенно завоевывать сердца людей. Если что-то ее злило или расстраивало, Алька немедленно высказывала все –  и со спокойной душой тотчас забывала обиду. А потому и не сомневалась, что другие устроены так же в точности.

Наина же, всегда не по годам серьезная и ответственная, с детских лет была замкнута и нелюдима. При том характер у приемной дочери царя оказался взрывной, тяжелый. В отличие от младшенькой, она всегда стремилась до последнего избегать любых споров. Зато уж и запоминала все надолго. Она могла копить в себе обиды и дурные мысли, пока чаша не переполнится –  и лишь тогда выплескивала разом все.

Дивно ли, что две такие разные девочки, несмотря на разницу в возрасте, ссорились по пять раз на дню? Впрочем, так же быстро они и мирились. И горе было тому, кто попытался бы помирить их в разгар ссоры –  вот тогда-то они объединялись, и непрошеному миротворцу доставалось разом от обеих.

Наина не раз слышала от челяди шепотки за спиной. Как бы ни старалась она, что бы ни делала –  а всегда находился кто-то, кто замечал лишь промахи.

Так уж устроены люди: всегда им надо чему-то завидовать. Уж казалось бы –  в чем уж завидовать сироте, потерявшей обоих родителей? Да, получившей отца взамен, да какого! Но ведь и прежних матушку с батюшкой она любила и помнила. А царские наряды и почести ей, маленькой, были и вовсе безразличны.

Все знали, почему Наина стала царским приемышем. Все признавали вроде бы подвиг ее родителей. Вот только… Наининой-то заслуги в том вроде как нет никакой. Сама-то девочка ничем не отличается от прочих. Так рассуждала каждая нянька или горничная, у которой подрастала собственная дочь. Прислугу в царском тереме сроду не обижали, кто работал хорошо, тот и жил справно. А только можно ли сравнить наряды да уборы царской дочки вроде как –  и дочки этой самой горничной? Вот и завидовали Наине сверстницы, их матери, да и просто сенные девки. Боярыни да боярышни украдкой смотрели разом и свысока –  и ревниво. Урожденная царевна-то –  ясно, иная кровь, никому не ровня, не зря и сияет чисто солнышко. А этой, угрюмой да конопатой, конюховой дочке –  за что счастье эдакое?

Наина старалась не обращать внимания, не слушать. Не отвечать. Но помнила все.

Она была уже нескладным худым подростком, когда узнала, что и маленькая сестренка слышит все эти разговоры и шепотки за спиной. При детях взрослые нередко не стесняются обсуждать то, что ни за что не решились бы повторить при их родителях. А маленький –  да что он, мол, поймет!

…Из-за чего они с Алькой в тот раз поругались, Наина потом и не помнила. Была какая-то очередная ссора –  да сколько их таких было!

Вот только в этот раз в пылу ссоры, стремясь побольнее уязвить сестру –  а может, и попросту не задумываясь, семилетняя царевна перешла черту. Черту, о которой сама Алька по малолетству и не подозревала. Просто повторила услышанное накануне от няньки, судачившей с горничной.

– Да ты мне и не сестра никакая, и царевна не настоящая! И батюшка тебя вовсе не любит, по долгу привечает только! Конюхова дочка!

Ничего Наина тогда не ответила. Просто не смогла. Задохнулась, пытаясь проглотить неведомо откуда взявшийся колючий ком в горле. Резануло глаза. В ушах зашумело.

Было ощущение, будто ее ударили –  по лицу, наотмашь. Больно.

Пересуды за спиной –  это пусть, на это она приучилась не обращать внимания. Или хотя бы делать вид. Отмахиваться от собственных страхов и дурных мыслей. Но услышать это от сестренки, той, которую всегда оберегала, защищала от отцовского гнева, утешала, которой читала на ночь сказки и которой единственной шепотом поверяла свои секреты… той, что стала самым близким на свете человеком после смерти родителей –  это оказалось слишком.

Потом она не раз думала о том, что могла бы ответить. Например, что своим отцом-конюхом она, четырнадцатилетняя царевна Наина Гавриловна, заслуженно гордится. Как и матерью-горничной. Как и приемным отцом-царем. По праву.

Многое, в общем-то, она могла бы сказать.

Но тогда она попросту развернулась и ушла. Из светелки, из терема, с царского двора.

Алька не раз убегала со двора так, что искали ее всем миром. Не зря говорят –  мол, у семи нянек дитя без глаза. Но за Наиной никогда так пристально не следили. Она ведь и не пыталась сроду скрыться от челяди. А вот все черные ходы да тайные лазейки со двора знала отлично, спасибо младшей царевне.

В тот раз –  единственный раз в жизни –  Наина поступила совсем как малолетняя сестренка. Просто убежала, задыхаясь от слез. Видеть собственные покои сейчас не хотелось. Ей ведь сказали только что –  в очередной раз! –  что она их и не достойна!

Брела по улицам столицы, не разбирая дороги, не глядя под ноги и ничего не видя перед собой. И лишь наткнувшись на препятствие, пришла наконец в себя.

– Ой! –  оказалось, Наина едва не сшибла с ног пожилую женщину. Да еще и корзину с яблоками у той из рук выбила! Яблоки дробно рассыпались по мостовой, покатились в разные стороны. –  Простите, неба ради, я все соберу, я…

Высокая старуха в серой мантии с капюшоном пристально смотрела на нее, потирая подбородок. Из-под капюшона выбивалась пакля спутанных седых волос. Длинный нос едва не касался подбородка, а у краешка безгубого рта притаилась бородавка. Смотреть на старуху было не слишком приятно, и Наина опустила глаза. Яблоки… точно! Надо собрать яблоки.

*

Яблоки девочка собирала будто в трансе. А старуха стояла и молча пристально разглядывала ее.

– Вот! –  Наина протянула вновь полную корзину. –  Простите…

Старуха, продолжая молчать, пожевала безгубым ртом, и девочка вдруг заметила, как потемнели побитые о твердую брусчатку бока яблок. А ведь такие красивые, красные… на продажу небось несла. Вот и злится теперь. А вдруг это единственный заработок бедной старой женщины? Вон и одета она в хламиду, и корзины тяжелые таскает сама… небось вовсе нищенствует!

– А хотите, я заплачу за них? –  виновато пробормотала Наина, однако старуха лишь едва заметно качнула головой. –  Ну… давайте, хоть донести вам помогу, что ли?

Нищенка или нет, а ее молчаливая собеседница наконец величественно кивнула и пошла вперед –  да так быстро, как никто не ожидал бы от такой старой женщины. Наине в обнимку с тяжелой корзиной оставалось только припустить следом.

– И чья же ты такая, маленькая ведьма? –  обронила наконец старуха.

Обижаться Наина не стала. Есть за что на нее злиться –  вот и обзывается несчастная женщина.

– Царева, –  буркнула она.

– Вот как? –  старуха кинула на нее неожиданно острый и внимательный взгляд из-под седых бровей. –  Царевна, значит…

– Угу.

Кивнув –  будто не столько Наине, сколько собственным мыслям, женщина еще быстрее пошла вперед.

И снова разбирать дорогу оказалось недосуг. Тут бы серый балахон не потерять из виду! А потому ни по сторонам, ни под ноги Наина вовсе не смотрела. И даже не поняла, когда и как оказалась вдруг не на улице –  а в чьих-то сенях. Потемневшие от времени бревенчатые стены, деревянные сундуки и скамьи, а по стенам развешаны бесчисленные пучки трав. Озираясь кругом, девочка шагнула следом за хозяйкой в горницу. И обомлела.

Прямо на деревянном полу, ничего не поджигая вокруг, горел небольшой костер. А над ним подвешен был огромный котел с побулькивающим варевом. Еще несколько костерков обнаружились на деревянном же столе –  и над ними кипятились котлы помельче. Вдоль стен располагались бесчисленные полки, а на них –  чего только не было! Сверкающие фиалы и хрустальные шары соседствовали с пучками сушеных мышей –  простых и летучих. В банках копошились пауки и мелкие гады. Были здесь и золотые слитки рядом со связками грибов. И драгоценные камни, небрежно ссыпанные в чаши. И чучела неведомых животных. И неизвестно чьи кости –  судя по изогнутым острым зубам, не человечьи никак, и хоть это слегка утешало. И травы –  сушеные травы были повсюду.

– Корзину на стол ставь, –  кивнула хозяйка дома. –  Попортила ты мне опытный материал, ну да уж царевне прощу, так и быть…

– Ненастоящая я царевна, –  почему-то решила сообщить Наина.

– Вот как? –  старуха окинула ее взглядом и вдруг усмехнулась. –  А ведьма –  настоящая. Да не пыхти так, я-то уж вижу. Урожденная ведьма, да сильная… Подучиться бы тебе. Ну-ка, что тут у нас… основная стихия –  огонь, ну да тут и сомневаться нечего. Вторая… забавно. Вторая –  вода. Непростой у тебя нрав, должно быть, ненастоящая царевна.

Наина вскинулась. Ведьма?! Чародейка! Неужели… неужели и впрямь есть в ней что-то особенное? Что-то, чем она сама бы гордиться могла –  и неважно, кто ее родители, чем славны. Что-то ее собственное. Свое. Настоящее!

– А вы… вы можете меня научить?

В том, что перед ней именно колдунья, сомнений уж никаких не оставалось.

– Могла бы, пожалуй. Но не стану. Недосуг мне учениц брать. Подрастешь –  пойдешь в эту вашу академию. Вы нынче все там учитесь. Оттого и беззубой вся молодежь растет. Неумехи! Зла они, видите ли, не чинят… –  ведьма сплюнула прямо на пол. –  Захочешь –  сама о своем будущем позаботишься. А ты мне расскажи-ка лучше, что значит “ненастоящая царевна”?

Старуха пристально посмотрела ей в глаза, и девочка вдруг почувствовала непонятно откуда взявшееся доверие к ней. Будто сидела перед ней не то ласковая нянюшка,  не то родная бабушка, какой у нее сроду не было.

Наина выложила все, как на духу. Про свою семью –  родную и приемную. Про шепотки, про злых нянек и завистливых боярышень. Про сестренку –  любимую, вредную.

Про Альку ведьма выспрашивала особенно тщательно. Колдунью интересовало все: и что за нрав у маленькой царевны, и за что ее так любят все.

– Что ж, –  задумчиво заключила она наконец, помешивая варево в большом котле. –  Может, и подойдет… попробуем. Вот что, ненастоящая царевна. Возвращайся-ка ты домой. Тебя уж и обыскались небось. А с сестренкой помиритесь –  на то и сестры, чтоб мириться да ссориться. Возьми-ка вот.

Тут колдунья, потянувшись к одной из полок, сняла с нее пару небольших ручных зеркал в чеканных рамках.

– Подаришь сестренке, она тебя и простит.

Девочка хотела было возмутиться –  ее Алька простит? Да ведь это Альке впору у нее, Наины, прощения просить! Маленькая или нет, а в тот миг уж точно понимала, что обидные, злые слова говорит! Уж не Наине тут извиняться да зеркалами отдариваться!

Но сказала она все же другое.

– А на что ей два-то?

– Пригодятся. Волшебные это зеркала. Одно пусть отдаст тому, кого пуще жизни полюбит. Расскажешь ей… сказочку какую. Ты ведь любишь ей сказки рассказывать?

А Наине вдруг стало до дрожи обидно. Даже эта… ведьма вроде как, такая же, как она сама! Даже колдунья не принимает в расчет старшую, “ненастоящую” царевну. Все всегда одной только Алевтине, младшенькой, наследнице! Даже зеркала чародейные –  и те ей. В утешение. Хотя в чем ее утешать-то?!

Одно зеркальце она Алевтине все-таки подарила. А другое себе оставила. Она тоже царевна! Уж какая ни на есть.

Надо сказать, Алька к подарку отнеслась как к любой безделушке –  кивнула, поблагодарила сердечно, да и закинула в какой-то сундук. Сколько у царевны зеркал-то!

После и вовсе, как оказалось, перед побегом в окошко выбросила.

А вот Наина свое зеркальце хранила, как зеницу ока. Волшебное ведь! Оно напоминало ей о том, кто она есть. Чем она тоже –  особенная.

Вот разве жалела после, что так и не выспросила у колдуньи, в чем же сила тех зеркал.

Об этом довелось узнать много позднее –  уже в академии, на чародейском факультете. Зеркала связи изучали на одном из уроков –  и были среди них такие, какими и вовсе не волшебники пользоваться могут. Достойный дар, ничего не сказать. Кабы в верные руки попал.

А потом и вовсе вышло с этим зеркалом у Наины леший знает что.

*

Окончив факультет управления государством, Наина –  наконец-то! –  смогла поступить и туда, куда мечтала: на чародейский. И… будто оказалась вдруг совсем в другой академии. Начиная еще с общежития: вместо отдельных покоев для каждого студента здесь оказались общие опочивальни, где жили по два-три человека. Между собой студенты держались и вовсе запросто –  при том, что среди них встречались как простолюдины, так и дворяне. А каждое занятие становилось не обязанностью, а увлекательным приключением.

А еще у Наины впервые появились подруги –  ее соседки по опочивальне. Сама она по-прежнему предпочитала не раскрывать себя. Кому и зачем нужно знать, кто она такая? Просто ведьма Ная из Тридевятого. И пусть судят не по званию, а по сути.

Впервые старшая царевна ощущала себя на своем месте. И порой казалось, будто за спиной вырастают крылья.

Вот разве что собственная внешность по-прежнему не радовала. Подружки давно хвастались наперебой женихами да ухажерами, и только у рыжей Наи не было никого. Сказать откровенно, парней она и вовсе сторонилась –  не то чтоб побаивалась, просто не знала, как с ними общаться. Вспоминала теперь, как легко несколько лет назад сама подошла к второкурснику Ратмиру –  и краснела от этого. Очень уж хотелось тогда учиться! Теперь же, когда заговаривал с ней кто-то из сокурсников-юношей, язык будто отнимался, а глаза сами собой опускались в пол.

Впрочем, об ухажерах Ная и не мечтала. Да и о любви.

Единственный парень, что нравился ей столько лет, никогда не видел в ней девушку. А  однажды появились слухи, что у Ратмира есть возлюбленная в городе. И скрывает он ее –  оттого что она замужем. Что будто бы едва ли не сама блистательная Изабелла, супруга градоправителя и первая в Городе-у-Моря красавица, свой благосклонный взор на него обратила…

А потом великолепная Изабелла умерла, нелепо и глупо. Вслед за ней ушел из жизни и ее супруг –  говорили, что от горя. И вскоре –  исчез лучший студент академии.

И слухи, слухи… одни болтали, будто Ратмир тоже не вынес горя, наложил на себя руки или ушел в монахи. Другие –  будто он убил возлюбленную и ее мужа. Были и такие, кто уверял, что несравненную Изабеллу убил ревнивый супруг, а уж с тем расправился ее безутешный полюбовник…

Изабеллу Линден Ная видела как-то мельком, пока та была жива. Блистательная супруга градоправителя и впрямь была несравненна –  с ее нежным лицом, трепетными ресницами, тонкими чертами, фарфоровой белоснежной кожей, белокурыми локонами, грациозными движениями… В зеркале юная ведьма видела каждое утро все ту же конопатую растрепанную нескладеху. И понимала, что никогда ей с такими, как Изабелла, не равняться.

А и не надо! И любви никакой ей не надо, если от той любви люди то глупости, то гнусности творят. А то и вовсе –  академию бросают!

И все же… вот была бы она –  такой, может, и не шептались бы за спиной ни боярышни, ни няньки. Может, Ратмир бы смотрел… впрочем, нет, вот его взглядов точно не надо!

…Связные зеркала проходили уже на втором курсе. Поняв, что за артефакт она хранит годами как талисман, Ная загорелась не только изучить его свойства, но и усовершенствовать. Об этом выбрала и тему своей курсовой работы.

К курсовым начинали готовиться едва ли не с первого учебного дня. Студенты обсуждали между собой свои темы, спорили, помогали друг другу, вместе ходили в библиотеку искать материалы.

В тот раз второкурсницы отправились в библиотеку большой компанией –  собрались девушки разом из трех комнат, восемь человек. И работали себе каждая со своей темой –  пока не прибежал какой-то парень, звать всех в общую гостиную. Кто-то отмечал день рождения, и приглашены были без исключения все.

Ная сама тогда вызвалась отнести все записи в общежитие. Пусть себе прочие веселятся, а она еще поработает. Утром девчата зайдут в ее с соседками опочивальню, да разберут сами свои бумаги.

Но в гостиную ее все-таки затащили. Да еще и вина за именинника выпить заставили, как ни противилась. Не то ведь не по-людски!

Вино Ная пила впервые в жизни. Показалось оно кислым и совсем невкусным. Но за компанию-то чего не сделаешь! Да и что плохого может случиться?

После второго бокала девушка встала и вдруг обнаружила, что стены странно качаются. Остатки здравого смысла напомнили, что стоит вернуться в опочивальню. А еще ведь что-то надо было сделать… точно! Ведь она обещала отнести все записи сокурсниц в общежитие!

Подхватив стопку бумаг, нетвердой походкой Ная направилась в общежитие. Приходилось постоянно напоминать себе, что засыпать стоя прямо посреди лестницы, к примеру, не следует. Мысли путались.

А уже распахнув дверь своей опочивальни, девушка споткнулась о порожек и растянулась на полу, рассыпав вокруг себя бумаги из стопки, что так бережно несла всю дорогу. Листы разлетелись во все стороны –  на пол, на постели, на письменные столы, какие-то, покружив, нырнули под шкап…

Охнув, Ная поднялась на коленки и принялась ползать по полу, собирая листы. Да ведь здесь работы восьми студенток! Как же теперь их разобрать-то, когда они все вперемешку?

Мудрая мысль, что утро вечера мудренее, отчего-то не пришла в тот миг в голову. Собрав наконец все листы в растрепанную стопку, Ная присела за стол и отважно решила попытаться немедленно заново собрать все работы. Наверняка ведь по теме можно будет понять, какие расчеты и заклинания к чему относятся?

Для начала –  восемь тем. Ага, вот эта ее собственная –  “Модификация зеркал связи”. “Одушевление предметов” –  это подружки Светлы работа. “Исполнение желаний” –  а это чье, интересно? Впрочем, какая разница…

Дальше дело застопорилось. Почему-то вдруг оказалось, что такие знакомые заклинания и формулы –  даже свои собственные! –  превратились в какую-то абракадабру, и понять в ней ровным счетом ничего невозможно. И уж тем более –  связать воедино!

В этот миг юной ведьме пришла в голову гениальная, как ей тогда показалось, идея. Надо просто попробовать применить каждое заклятие –  и тогда станет ясно, для чего оно и к какой теме относится! Вот только на чем бы все испробовать?

Взгляд упал на единственный предмет, что лежал на столе Наи всегда –  ее зеркальце-талисман. Оно же –  опытный образец для собственных исследований. Точно! Лучше и не придумать. Значит, сейчас и попробуем. Кажется, вот этот лист должен следовать за этим, но надо проверить точно…

Вернувшиеся много позже соседки застали Наю спящей сидя за столом –  и с зеркальцем в руках. Кое-как ее удалось растолкать, чтобы легла в постель.

…Бумаги потом со смехом, с шутками и прибаутками, разбирали все вместе, набившись ввосьмером в тесную опочивальню на троих. Как оказалось, некоторые листы так и пропали тогда. Впрочем, сердиться на Наю никто и не подумал. И вроде бы все обошлось.

Так юная ведьма думала несколько дней –  пока однажды, оставшись одна в комнате, не взяла в руки свое зеркальце.

– Свет мой, зеркальце, скажи… –  пробормотала она. –  Хотя что ты мне хорошего сказать можешь…

– Хорошего –  ничего, –  неожиданно ответил ее же собственный голос из зеркала.

От неожиданности Ная едва не выпустила зеркальце из рук.

– Что за леший?!

– Сама ты леший, –  скривилось ее отражение. –  А я –  уникальный артефакт, творение девяти ведьм.

Ная моргнула. Девять ведьм… тотчас вспомнились попытки колдовать над зеркалом. Хорошо, одна –  она… и семь ее сокурсниц, создательниц тех заклинаний. А еще… чародейка, что закляла зеркало?

– Я-то точно не леший, –  все-таки возразила юная колдунья. –  Я царевна…

– Ой, да какая из тебя царевна, –  зевнула отраженная Ная.

– Никакая… –  тоскливо согласилась Ная-настоящая. –  Такой, какой должна быть царевна, мне никогда не стать, наверное. Похоже, что и ведьма из меня тоже не очень-то. Что же я, интересно, наворотила тогда?

– Свое спасение, –  без всяких сомнений сообщил голос из зеркала. –  Знала бы ты, какая тоска тебя отражать. Вот если, скажем…

И отражение вдруг неуловимо изменилось. Волосы, всегда небрежно заплетенные, с выбивающимися прядями –  разгладились и улеглись в безупречную прическу, открывающую шею. Расправились плечи. Кожа, которую злоязыкие служанки звали “рябой”, выбелилась. Взгляд стал уверенным и прямым. Все лицо стало вдруг будто старше и строже.

…В зеркале отражалась величественная красавица –  царственная, безупречная. Куда там супруге градоправителя Линдена!

– Это не я, –  убежденно произнесла Ная.

– Конечно, не ты, –  красавица в зеркале повела точеным плечом. –  Пока не ты. Расправь-ка для начала плечи… спину держи! И не хлопай глазами. Ох и много работы с тобой будет!

*

Зеркало стало для Наины самым верным советчиком –  и самой доверенной наперсницей. Все прочие –  или льстят, или преследуют свои цели. Лишь собственное отражение всегда скажет все без прикрас. А когда надо –  и отругает.

– Вспомнит он или нет –  главное, чтоб ты себя помнила, –  ворчало оно сейчас. –  Не забывай –  он тебе нужен!

– Ох, –  Наина схватилась за голову. –  Лекарство для Альки!

Верно, ведь Ратмир –  единственный, кто наверняка сможет вылечить. Своим противоядием он бредил еще тогда, когда учился на втором курсе. В том, что у него в конце концов все непременно должно было получиться, правительница и не сомневалась. Он всегда был талантлив. Значит, вылечит. Справится. Вот только в себя пусть придет…

Ну вот –  Алька там совсем одна, лежит ровно мертвая, а единственный, кто помочь ей может, без чувств тут валяется. Потому как сестра ее старшая, как оказалось, так и не научилась держать себя в руках!

– Не только. Ты ведь помнишь о последних донесениях от границы?

Правительница моргнула. Да… донесения. Она ведь намеревалась отправить сокола в разведку! Кто кроме него сможет справиться с этой задачей?

Впрочем, сейчас, как бы ни было, главное –  Алевтина. Будет жива наследница –  все будет иметь смысл.

А ведь и забирать ее от заставы теперь вовсе не ко времени будет…

Наина провела по лицу рукой.

– Ладно. В себя придет –  сам исцелится. Я в него, сколько могла, влила сил. А теперь-то что с ним делать? Сколько он так пролежит? Ну как войдет кто? Я-то не пущу, так ведь и от двери увидят. Писарь с докладом, горничная с метлой…

Зеркало, казалось, задумалось.

– Ну… откати его в уголок, что ли.

…Никогда и никому не стала бы рассказывать правительница Тридевятого царства, государыня регент Наина Гавриловна, как пыхтела, пытаясь сдвинуть с места богатыря –  да хоть на локоть!

Поначалу-то казалось –  поднатужиться, да в опочивальню его снести, на постель уложить, по-людски все же.

Впрочем, от этой мысли пришлось отказаться сразу. Колдун, как все богатыри, был мужчиной высоким и крупным. А ведь на нем еще и кольчуга, и прочего железа немеряно! Пришлось принести из опочивальни покрывало, да прямо на полу постелить. В уголке, за конторкой –  чтоб от двери не видать было. Большего она бы при всем желании для воина не смогла сделать. Пыталась мужчину за ворот волоком тащить –  едва не надорвалась. В конце концов пришлось и впрямь… откатывать.

– Что ж вы, богатыри… едите-то… чтоб вас… –  катить тоже оказалось не самой простой задачей, так что и дышалось-то от натуги тяжко, и на лбу испарина выступила. –  Железа на себя… понавешают…

Приходилось прерываться, усаживаясь рядом, прямо на полу. Сидела, разглядывая бледное лицо колдуна.

Никогда красавцем не был. Почти и не изменился… впрочем –  изменился, конечно! Старше стал. Тверже. Вот этой жесткой складки у тонких губ раньше не было. И морщинки хмурой между бровей, так и тянет ее пальцами разгладить. Брови черные, нос с горбинкой –  все те же. Глаза закрыты сейчас, но они –  точно не изменились, Ная помнила. Карие, а у самого зрачка –  почти желтые, как у птицы, в которую он обращается.

И наверняка раньше он не был таким тяжеленным!

Ох и трудная это работа –  богатырей по полу катать…

Управившись наконец, Наина чувствовала себя так, будто гору руками двигала. Даже плечи теперь ныли.

Впрочем, прежде чем позволить себе отдохнуть, девушка все же попыталась устроить пострадавшего насколько возможно –  расправила под ним покрывало, подложила под голову подушку, после и вовсе сбегала за платком, смочила его водой из графина, отерла мужчине лицо.

Когда Наина наконец выпрямилась и тяжело оперлась о столешницу над зеркалом, пытаясь все-таки отдышаться, отражение, взглянув на нее, расхохоталось.

– Ох и вид у тебя… государыня регент!

*

Сознание возвращалось медленно. Какой-то был сон… теплый, светлый. Когда же Ратмир успел заснуть? Колдун моргнул, разглядывая высокий потолок.

Было что-то важное… царевна. Он летел на доклад… правительница! Сколько же времени прошло?

С трудом удалось повернуть голову.

Государыня регент что-то писала, сидя за конторкой. Как всегда –  безупречная. Волосы уложены волосок к волоску, прямая спина, лицо не выражает ровным счетом ничего. Будто и не она молниями швырялась.

Словно почувствовав его взгляд, Наина Гавриловна подняла голову и отложила перо.

– Проснулся наконец? Надеюсь, исцелить себя в силах? Хорошо. Сейчас полетишь на заставу. Я дам вашему отряду еще один шанс. Как только Алевтина Игнатьевна будет здорова –  сообщишь мне по зеркалу. –  Голос был тоже, как всегда, чуть прохладным и ровным. Она говорила так, словно ни на миг не сомневалась, что у колдуна-недоучки все получится. –  Все текущие обращения населения в ближайшее время перенаправлять страже. Задача отряда –  стеречь царевну и выяснить все, что возможно, о попытке отравления. А ты… для тебя задача будет отдельная.

Глава третья, в которой царевна просыпается после долгого сна

– Еще глоточек за Светика… глоточек за Олешека… и глоточек за Наину Гавриловну…

Голос Савелия бормотал какую-то несусветную чушь где-то на краю сознания, но уловить смысл никак не выходило.

А первым отчетливым ощущением оказался вкус. До того мерзкий да гадкий, что глаза сами собой распахнулись на пол-лица, а тело просто подбросило –  и Алька села.

И выплюнула изо рта ложку, безотчетным движением отмахнувшись от чьей-то руки и тотчас вытерев губы. Ох и пакость же!

А затем принялась диковато озираться. Вроде бы она дома, на лесной заставе. Только не в своей постели почему-то. И все семь богатырей разом столпились вокруг, замерли.

– Алевтина! –  первым придушенно воскликнул младший из воинов –  Светик. И тут будто прорвало плотину. Братья шумно радовались, хлопали друг друга по плечам, радостно смеялись, о чем-то спрашивали…

Поморгав, Алька наконец поняла: она почему-то на столе. В каком-то… ящике. Протянула руку и недоверчиво потрогала прозрачный бортик –  не то ледяной, не то хрустальный.

– Это… это что же… это гроб?!  Вы меня в домовину засунули?!

Ратмир, единственный из богатырей так и не улыбнувшийся, наконец разжал губы.

– Стазис-ларь. Для сохранности тела.

– Тела?!

Царевна медленно перевела на него взгляд. Она чувствовала себя на диво выспавшейся. И отлично помнила, когда так чудно высыпалась в прошлый раз. И кто был тому виной.

– Тыыы, –  она злобно сузила глаза. –  Да как ты посмел…

Ратмир лишь едва заметно хмыкнул и пожал плечами. А отвечать не стал. Провел рукой над ее головой и кивнул –  не ей, братьям.

– Состояние пациентки не вызывает опасений.

А затем развернулся и направился к лестнице наверх.

– Стой, гад! –  Алька попыталась вскочить, но поняла, что этак скорее перевернет свою хрустальную домовину –  то-то осколков будет! Как же теперь выбраться отсюда-то? –  Стой, говорю, я с тобой не закончила!

Колдун лишь дернул плечом на ходу, будто от надоедливой мухи отмахивался. И Алька бы, пожалуй, сказала и еще что-нибудь гневное –  да только вдруг заметила, как поднимаясь по ступенькам, пошатнулся чародей. Тотчас выровнялся и в молчании продолжил свой путь.

– Он уж седмицу, почитай, не спал, –  негромко пояснил Савелий. –  Зелье для тебя варил. А до того все силы выложил –  ларь для тебя этот самый начаровывал. Потом и полетать еще пришлось…

– Седмицу… –  медленно повторила Алька. –  Сколько же я спала?!

*

Извиняться царевна Алевтина Игнатьевна не любила и не умела. Да и в чем ей перед кем-то каяться? Она всегда говорила честно и прямо, что думала. От души.

Да вот отчего-то на этот раз будто червячок какой внутри вертелся, зудел, покоя не давал. Оттого и место себе найти сложно, и дела из рук валятся.

А этого колдунишку еще поди-ка найди да застань одного! Не при всех же в грехах каяться. А он то спит беспробудно посреди дня. То вон опять собрался куда-то. А сам черный, щеки ввалились, нос заострился, под глазами тени залегли… Встретила бы где такого –  испугалась. Как есть чародей злющий!

Застать колдуна удалось перед самым отлетом. Он успел выдать Михайле запас самых необходимых зелий и мазей, оставить Савелию наставления по уходу за недавно пришедшей в себя девушкой, собрать что-то в поясную суму –  да и вышел из избы.

Едва успела царевна выскочить следом –  колдун собирался уже оборачиваться.

– Ратмир! Постой…

Маг обернулся.

– Я хотела… мне Савелий все рассказал, –  слова посыпались из Альки, точно горошины. Заставляя себя подойти ближе, она через силу сделала шажок вперед. И еще один. –  Что я сама виновата, и не надо было это яблоко есть. И еще что ты спас меня. То есть вы все спасли, но если бы не ты… но ты знаешь, ты тоже сам виноват ведь! Если бы меня тогда не усыплял, я б и не думала… а ты… а…

Ратмир слушал, чуть приподняв брови. На груди его поблескивал, будто крохотное зеркальце, медальон.

На очередном шаге царевна запнулась и едва не упала прямо на богатыря. В последний миг колдун все-таки подхватил ее. Лицо его оказалось близко-близко.

И на какой-то миг Альке вдруг показалось, что если сейчас опустить веки, повторится тот самый поцелуй в темноте ночной чащи. Нельзя так, не здесь, ведь увидит кто…

Веки сами собой опустились, а губы чуть приоткрылись. Сильные руки опустились на ее плечи…

И хорошенько встряхнули.

Алька распахнула глаза.

Ратмир пристально посмотрел в них и облегченно вздохнул.

– Зрачки не расширены… реакции в норме. Поберегла бы ты себя, царевна. Считай, что извинения приняты. Отдыхай теперь.

– Да я уж на полжизни вперед наотдыхалась! –  в сердцах Алька даже ногой топнула.

Выпустив ее из рук и отступив на пару шагов, в следующий миг колдун уже обернулся чернокрылым соколом –  и взмыл в небо.

– …Хотела сказать “спасибо”, –  растерянно пробормотала царевна.

От колдуна пахло… полынью. Тимьяном. Еще какими-то травами.

– Скажешь еще, –  голос раздался из-за спины, и Алька резко развернулась.

На пороге избы стоял, привалившись к дверному косяку и сложив руки на груди, Анжей. Лицо его как-то болезненно кривилось. Впрочем, в следующий миг он привычно беззаботно усмехнулся.

Много он видел?

– Вернется твой спаситель, никуда не денется, отблагодаришь по-царски…

Насмешливый тон окончательно вывел из равновесия царевну –  и без того не больно-то спокойную.

– А тебе что –  завидно? Сам-то что делал, чтоб меня спасти?

– Ничего, –  Анжей пожал плечами. –  Мне досталась небольшая легкая прогулка. Шла бы ты и впрямь отдыхать, царевна. Тебе лекарь велел.

*

– Ты разочаровал меня, сын, –  слова короля, тяжелые, как камни, падали в гулкую тишину. –  Тебе было дано простое поручение. Ты не справился. Ты ни на что не способен. Впрочем, этого следовало ожидать. Ты слаб.

Владетель Тридесятого королевства был зол настолько, что темнело в глазах. И именно поэтому его голос оставался как никогда ровным.

Сын… единственный сын –  это ничтожество?! Надо было придушить свою жену-княжну сразу после свадьбы. Княжество в приданое –  это все, чем она могла быть полезна. Все эти изнеженные дамы не способны рожать сильных сыновей –  что его жена, что фаворитки. Стоило жениться на ком-то покрепче. Да хоть на той рабыне, что родила его единственного бастарда. Он, по крайней мере, был похож на отца, в отличие от этого размазни.

Увы, рабыня умерла при родах, да и мальчишка-раб в конце концов сбежал. Жаль. Вряд ли он мог быть чем-то полезен, бастард и сын рабыни не имеет никаких прав, но посмотреть на него было бы все же любопытно…

Юноша по ту сторону зеркальной рамы, казалось, вовсе забыл, как дышать –  замер изваянием. Не двигалась и старуха за плечом Его Величества. Она тяжело опиралась на посох, низко опустив голову с надвинутым на глаза капюшоном.

– Отец… –  сглотнув, юноша наконец решился заговорить, однако тотчас замолк, остановленный нетерпеливым властным жестом короля.

– Что ж, эти девки сами виноваты. Придется действовать… по-другому. Возвращайся. Я решу, что с тобой сделать. –  Дернув уголком рта, король резко развернулся и вышел из залы.

Старуха не сдвинулась с места.

– Тетушка, –  негромко произнес Елисей по ту сторону зеркала, и колдунья наконец подняла голову. –  Вас я тоже… разочаровал?

Несколько мгновений она молчала, глядя на юношу с досадой и грустью одновременно.

– Я ошиблась, –  ответила она наконец. –  Снова. Это не твоя вина.

Сколько попыток у нее уже было за все эти столетия? Эксперименты с отражениями, поиски чистых душ, разработки “идеальных” ядов, попытки разобраться с этим самым ненадежным из всех условий заклятий –  любовью…

“Когда любовь победит смерть и две чистых души найдут себя, отразившись друг в друге”. Ее сестра была безумна, сошла с ума от горя… впрочем, возможно, все совсем наоборот. Проклятие не сработало бы без ограничивающего условия. Вот она и нашла –  такое, чтоб выполнить его было невозможно.

Колдунья горько усмехнулась. Сестра поставила еще одно условие –  поскольку задолжала ведьма королевской семье, те, кто снимут проклятие, тоже должны быть правящего рода.

Часто ли в королевских семьях появляются те, кого можно назвать чистыми душами? И какие, леший их дери, души вообще можно считать чистыми?! С этим ограничением снять проклятие казалось вовсе невыполнимым.

И все-таки колдунья пыталась. Все эти годы неустанно искала. Искала среди всех без исключений отпрысков королевских семей. И бесконечно ошибалась.

Что ж… всего лишь придется начинать все заново. Привыкать ли ей?

– Возвращайся, мальчик, –  устало произнесла она.

Елисей часто закивал.

– Ага… тетушка! А в какую сторону теперь возвращаться?

*

Корчма у самых ворот небольшого приграничного городка была невелика, но народу в ней хватало всегда. Попадались здесь и странники мимоезжие, и местные завсегдатаи –  публика шумная и не самая почтенная, зато постоянная. Сидр и медовуху здесь разбавляли в меру, да и кормили вполне сносно. Насмерть, по крайней мере, никто пока не травился, а если кто и маялся после животом –  улыбчивая жена корчмаря тому от щедрот душевных предлагала мятного взвару.

– …А настоящую царевну, говорят, та ведьма и вовсе отравила, чтоб навечно ее место занять! И стерегут теперь царевнино тело ведьмины богатыри из особого отряда…

Публика была уже изрядно выпившая, а потому сказочки заезжего бродяги слушала благосклонно.

Один только добродушный корчмарь, протиравший стойку –  без особого успеха, поскольку тряпка была ничуть не чище –  отчего-то крякнул.

– Эк ты, мил человек… про царицу-то нашу загнул.

– А чего? –  бродяга, мелкий и верткий человечек в пыльной одежде, развернулся на лавке, хлопнув по столу кружкой. –  Али не все знают, что она ведьма недоученная? И клятвы, стало быть, чародейской не давала!

– Ну, положим, и ведьма…

В корчме загудели.

К правительнице Наине в народе относились по-разному. Все больше –  настороженно. С одной стороны –  не дело девке одной на троне сидеть. Испокон веку в Тридевятом царь с царицей вместе правили. С другой –  о народе правительница вроде как заботилась, просителей всегда выслушивала внимательно, немало добрых дел переделала. А с третьей стороны –  вон, подати недавно снова подняли. Кому такое понравится? А еще –  в солдаты по селам стали вдвое больше прежнего парней забирать. Это уж вовсе никуда не годится!

– Короля Демара она боится, –  чуть понизив голос, с заговорщицким видом сообщил бродяга. –  Вот и армию собирает. Сынок-то Демаров честь по чести к царевне сватался, у них еще с царем Игнатом все сговорено было. А теперь, значит, Елисееву невесту того… вот царица и боится, что король Демар-то ей окорот даст. Восстановит, стало быть, справедливость…

– Тело-то зачем стеречь?

Вопрос был задан незнакомым голосом, и корчмарь поискал глазами его обладателя.

Верно, еще один бродяга. Вон, в углу сидит сычом –  сам чернявый, явно не местный, нос клювом, да еще глазами так и зыркает. Не шпион ли какой?..

Словоохотливый рассказчик на мгновение растерялся, закрутив головой.

– Чего?

– Тело, говорю, царевнино зачем богатыри стерегут? Раз уж она отравлена.

– Так… чтоб Елисей не забрал!

– А ему мертвое тело на кой?

Тут и там кто-то хохотнул, сообразив, что сказочка у странника и впрямь вышла хоть и страшная, да только странная какая-то. Сказочка и есть!

Да и кто поверит, что богатыри особого отряда таким черным делом занимаются? Про царицу-то всякое говорят, но богатыри –  заступники, защитники, про них каждый слышал немало.

Рассказчик принялся что-то объяснять, все больше запутываясь, но слушали его уже с куда меньшим вниманием.

Темноволосый незнакомец в углу поднялся со своего места, бросил на стол пару монет и вышел.

Хлопанья крыльев за дверью в корчме уже никто не слышал. А и услышали бы –  не обратили внимания.

А соколу с черными крыльями пора было лететь дальше –  через границу.

Глава четвертая, в которой рассказывается история одного убийства

– Савелий! –  царевна подсела к богатырю, чистившему свой меч, и тот поднял голову. –  Ты обещал, что расскажешь о каждом, когда я разгадаю твою загадку.

…Полынью он пахнет. Полынью! И тимьяном. А не хвоей вовсе. И с чего это ей в голову вдруг взбрело? Глупость какая. Да ведь и не нравился он ей никогда, колдун этот носатый. Пугал больше.

Не нравился!

Только кто же тогда?..

А все ж любопытно. И ведь, кажется, догадалась о нем…

Савелий чуть усмехнулся.

– А что же –  всех разгадала?

– Не всех… но про Ратмира-то –  угадала ведь? Это он… его ты назвал убийцей, так? И… я думаю, что любовь его погубила. Верно?

Савелий, вздохнув, отложил меч.

Неужто угадала?

– Расскажешь?

– Не знаю, стоит ли… ну да, раз обещал… да и не возражал тогда вроде никто. Эту историю, кроме меня да Михайлы, никто не знает. Ратмир ее сам рассказал, когда в отряд принимали. Судите, мол, как хотите. Хотите –  казните…

По правде сказать, не возражал тогда никто, верно, оттого что все уверены были: нипочем Алевтине той загадки не разгадать. Ну да что уж теперь…

*

…Несравненную Изабеллу Ратмир впервые увидел на приеме у градоначальника. Юноша заканчивал тогда четвертый курс, и был в числе особо отличившихся студентов академии удостоен чести получить приглашение на городской бал.

Дамским угодником он не был никогда. В то время как сокурсники вовсю устраивали личную жизнь, Ратмир был погружен в науку и стремился к своей великой цели, порой проводя целые ночи в лаборатории за расчетами и опытами. Какие-то девушки у него появлялись,  но ни одна не выдерживала соперничества с его истинной страстью –  магией.

Собственно, и этот прием казался ему скучной повинностью, отвлекающей от действительно важных и интересных дел.

Но это было ровно до того момента, когда несравненная Изабелла подошла к нему и сама пригласила на танец.

Она была яркой, мгновенно притягивающей все взгляды. И одновременно –  хрупкой и нежной, как экзотическая бабочка или оранжерейный цветок. Ее хотелось защищать и ей хотелось поклоняться. Она смеялась хрустальным смехом и расточала улыбки. И не любоваться ею было невозможно.

Во время танца она начала расспрашивать студента о его исследованиях. И неожиданно всерьез ими заинтересовалась. Задавала вопросы, внимательно слушала. Конечно, Ратмир был готов говорить о них бесконечно. А уж говорить с той, что смотрела на него сияющими от восторга глазами…

Потом была прогулка под руку в парке. И снова бесконечные разговоры. Прекрасная госпожа Линден почти не говорила, предпочитая задавать вопросы и слушать. Но чувствовалось: это не светская болтовня, ей в самом деле интересно, она хочет узнать как можно больше о собеседнике.

Конечно, Ратмир знал, что влюбляться в эту женщину, как бы прекрасна она ни была, нельзя –  ведь она замужем, и это было бы бесчестно. Да и разве могла бы блистательная супруга градоправителя когда-то ответить взаимностью? Она казалась такой счастливой!

Но разве не мог он поддерживать с ней дружбу и… просто украдкой любоваться?

А потом Изабелла случайно зацепилась за ветку розового куста –  и пока пыталась высвободиться, с ее локтя сползла длинная шелковая перчатка.

Синяк на предплечье женщины выглядел так, будто кто-то грубо хватал ее за руку и держал против воли. Этот след смотрелся настолько неуместно на белоснежной коже первой красавицы города, что Ратмир не сразу поверил глазам. Изабелла тотчас поспешно одернула перчатку и попыталась сделать вид, что ничего не случилось.

– Постойте! С вами… что-то произошло? Кто-то осмелился…

– Пустяки! –  девушка очаровательно улыбнулась. –  Ерунда, не стоящая вашего внимания. Я просто немного ушиблась. Я порой бываю такой неловкой.

– Позвольте, я по крайней мере залечу вашу руку!

– Нет! –  Изабелла чуть отшатнулась. –  То есть… простите, в этом нет никакой необходимости. И мой супруг…

Как раз в этот миг в другом конце аллеи показались несколько человек –  мысль прогуляться по парку пришла в голову многим гостям. В их числе оказался и сам градоправитель. Высокий, крупный мужчина. Куда старше Изабеллы –  но далеко не старик. Вполне крепкий еще, ширококостный, с крупными руками и широким добродушным лицом.

И взгляд, который бросила на него великолепная Изабелла, показался вдруг Ратмиру каким-то… затравленным?

*

Прислать даме букет цветов после бала –  обычное дело, никто и внимания на такое не обратит и не сочтет предосудительным. Даже если дама замужем.

А если в букет, помимо ничего не значащей записки, вложена баночка с зачарованной мазью от синяков –  кому какое до этого дело?

Здесь бы и стоило поставить точку в этой истории. Пустяковый знак внимания, незначительная услуга –  все это в пределах приличий и вполне дозволительно в обществе. А что до странных взглядов –  да полноте, были ли они в самом деле?

И впрямь, да мало ли что там студенту показалось? Взгляды, вздохи –  все это могло быть лишь игрой воображения. А синяки… Да ведь дама объяснила. В самом деле, всякое случается в жизни.

Вторая встреча была как будто случайной –  Ратмир выбрался в аптеку в Городе-у-Моря за кое-какими травами. Там и застал он прекрасную Изабеллу, прикрывающую лицо вуалью. А когда женщина вуаль подняла, под ней обнаружилось бледное лицо и заплаканные глаза.

– Я искала… вы присылали мне такую чудную мазь, быть может, вы сумеете мне посоветовать… –  говорила госпожа Линден сбивчиво, опустив глаза  и комкая в руках платок. И ничем не напоминала сейчас ту великолепную жену градоправителя, что блистала на балах и сияла неизменной улыбкой. Впрочем, прекрасна она была даже теперь. И очень печальна.

…Так началась эта странная дружба, которая очень скоро переросла в нечто куда большее. Изабелла поведала о том, что происходит в ее жизни. Замуж ее выдали, не спрашивая о ее желаниях. Впрочем, она, сирота-бесприданница, даже радовалась решению опекуна: все-таки муж не старик, богатый и знатный, с положением в обществе… увы, с мечтами о счастье пришлось расстаться в первые же дни своего замужества. Градоправитель Линден оказался домашним тираном, безжалостным и жестоким. И лишь на людях они должны были играть роль счастливой и любящей семейной пары. Его жене некуда было обратиться и некому жаловаться –  никто не поверил бы ей. Да и влияние градоначальника позволило бы замять любой скандал.

– Иногда мне хочется просто наложить на себя руки, –  говорила она. –  Но я не могу… мне не хватает духу. И я не могу оставить тебя. Ты –  единственное, что есть светлого в моей загубленной жизни.

По нежной щеке Изабеллы скатывалась хрустальная слезинка, и Ратмир стискивал кулаки.

Они встречались в сторожке в городском парке. Заброшена она не была, но сторож недавно уволился, и нового почему-то никак не могли нанять. Эта сторожка с крохотной полутемной комнатушкой, где стояла скрипучая мебель и где нельзя было зажигать огня, чтобы никто не увидел, стала их убежищем, их маленьким раем на двоих.

Изабелла сама впервые привела туда Ратмира за руку. И сама начала снимать с него одежду. Он никогда не осмелился бы на такое –  возлюбленная казалась ему хрупким цветком, к которому и притронуться-то лишний раз страшно.

Там были торопливые горькие поцелуи, жаркий шепот, прикосновения и ласки, переполненные страстью и нежностью. И отчаянные объятия после. Каждый раз –  как в последний. Так невозможно казалось отпустить эту женщину обратно –  в боль и безнадежность.

– Я скоро закончу академию, –  говорил он. –  Мы сбежим! Вместе. Я смогу содержать нас обоих…

Предлагать такое было непросто. Ратмир всегда мечтал, что будет заниматься наукой –  и где, как не в академии? Но если на кону –  счастье любимой женщины, мечта может и подождать.

Однако Изабелла лишь тихо невесело рассмеялась.

– Я не могу от него уйти. Мой опекун… он не знал, что все так выйдет. Он хороший человек, и я многим ему обязана. Муж сказал, что если я уйду, мой опекун окажется в долговой тюрьме. Я не могу так поступить с ним. Да и меня муж все равно разыщет. Ты… ты не знаешь Линдена. Он страшный человек. И у него достанет влияния, чтобы разыскать нас где угодно –  и погубить не только меня, но и тебя…  Если бы он мог просто исчезнуть! Умереть. Мы поженились бы с тобой. Жили бы счастливо, только ты и я. У нас был бы маленький домик. Ты занимался бы своей магией, а я ждала тебя каждый вечер… Иногда мне кажется, что я могла бы его убить. Но тогда мы с тобой все равно не будем вместе, меня посадят в тюрьму. Если бы он просто мог умереть. Просто умереть…

Последние слова Ратмир слушал, будто не до конца понимая их смысла.

– Ты же знаешь… я маг. Я не могу совершить убийство. Мы клянемся не творить зла. Моя клятва пока не закреплена чарами, но…

– Конечно, любовь моя, –  Изабелла закрыла ему рот поцелуем. –  Я никогда не стала бы просить тебя о таком.

Такие разговоры повторялись не раз. И каждый раз, видя синяки и ссадины на совершенном теле любимой женщины, юный колдун стискивал зубы и задыхался от ненависти.

Мысль о том, что господину Линдену было бы лучше просто умереть, освободив прекрасную Изабеллу, все чаще возникала в голове Ратмира.

Разве он не маг? Разве не может сделать так, чтобы никто ничего не заподозрил?

А клятва… что, в конце концов, есть зло? Разве не доброе дело –  освободить от жестокого тирана ни в чем не повинную молодую женщину? Разве сам господин Линден –  не зло во плоти?

Яды и противоядия были специализацией и темой диплома Ратмира. Чтобы знать все о лечении, надо знать все о болезни. И он знал все о ядах.

Месяцы проходили будто в тумане. Редкие жаркие встречи, горячечный шепот в темноте. А днем –  снова лекции и семинары, вдруг оказавшиеся какими-то неважными, будто все это –  совсем из другой жизни, ведь настоящее –  лишь там, в тесной парковой сторожке. И все, что казалось смыслом жизни прежде, отошло вдруг на дальний план.

Ратмир создал для Изабеллы гениальный яд. Идеальное орудие убийства. Потому что отравленный этим ядом умирал своей смертью – и от исключительно естественных причин. Этот яд, за полчаса испарявшийся из открытой посуды без следа и неопределимый в крови никакими исследованиями, на самом деле не убивал – он только слегка подталкивал.

У каждого человека, даже внешне совершенно здорового, найдется слабое место в организме. Скажем, у кого-то смолоду пошаливает сердечко. Ну как – пошаливает: колотится порой слишком заполошно от испуга или от радости, а когда и покалывает. Но с таким сердцем вполне можно прожить долгую счастливую жизнь… а можно и не прожить. У кого-то не совсем в порядке печень, у кого-то почки. И если это «не совсем» чуть-чуть подтолкнуть…

Или, скажем, аллергические реакции. Чаще всего они проявляются насморком, сыпью и другими неприятными, но не смертельными симптомами. Но иногда – нечасто, но случается – шок и мгновенная смерть.

От обычной простуды люди порой умирают. Да, это бывает редко, и чаще с теми, кто и так был нездоров и ослаблен, но ведь – случается же!

Невинная царапина на пальце может привести к заражению крови. А несвежий пирожок, купленный на улице, – к отравлению. Обычно не смертельному, конечно, но…

На самом деле человек десятки и сотни раз в своей жизни, а то и не один раз на дню, оказывается в ситуациях, когда он мог бы умереть – причем исключительно от естественных причин. Но обычно все силы организма направлены на то, чтобы это предотвратить. И вероятность смерти из-за царапины или простуды очень-очень невысока. Такие «везунчики» бывают, и все об этом знают, но никто не пишет завещание, оцарапав палец.

Но если сменить вектор –  сделать так, чтобы организм не сопротивлялся, а, напротив, сам искал смерти, стремительно распространяя в крови яды, размножая вирусы, пестуя болезни… человек проживет очень недолго. Любой человек. И смерть его всех удивит – надо же, какая нелепость! – но не вызовет никаких подозрений.

Человек, принявший яд Ратмира, не умирал сразу и оставался внешне совершенно здоровым, так что отравителю не грозили никакие подозрения. Просто этот человек уже носил в себе свою смерть. И произойти она могла в любой момент – через день, неделю или месяц. От невинной болезни, что была у него много лет и никогда не беспокоила, или от первой же хвори, какую в ином случае он мог и не заметить. А то и вовсе от пустяковой занозы.

Изабелла плакала и говорила, что не сможет сама подлить яд –  несмотря ни на что. Конечно, Ратмир не мог и просить ее об этом. Он должен был сделать все сам.

Он пришел в дом градоправителя, не скрываясь, –  якобы чтобы поблагодарить госпожу Линден за рекомендательное письмо. В руках у него был букет цветов и бутылка великолепного красного вина.

– Мы познакомились с этим талантливым юношей на приеме в прошлом году, –  говорила Изабелла мужу с чарующей улыбкой. –  Ты должен помнить, дорогой. Когда я услышала о вакансии в городской управе, сразу подумала о нем.

– Надо же, –  удивился господин Линден. –  Я не видел твоей рекомендации. Ты раньше не интересовалась делами управы. Впрочем, я, конечно, доверяю твоему мнению. Мои люди непременно рассмотрят все рекомендации и обратят на юношу внимание.

Явившегося так неожиданно студента принимали в малой гостиной. И, конечно, ему предложили закуски, а расторопный слуга тотчас разлил по бокалам вино –  дань вежливости, даже если о своем визите гость не извещал заранее.

Вскоре на стеклянном чайном столике теснились блюда с фруктами, сырами –  и три хрустальных бокала. Лучшего случая и придумать было нельзя.

Изабелла вовремя отвлекла супруга, окликнув и отозвав для чего-то в сторону. Быстрым движением извлечь из рукава крохотный флакон с прозрачной жидкостью, отщелкнуть пробку, наклонить над бокалом. Достаточно пары капель. И снова спрятать флакон.

И вот хозяева уже вернулись за столик, где в одном из трех бокалов с великолепным красным вином поджидала смерть.

Изабелла, усаживаясь на свое место, украдкой пожала под столом руку Ратмира. Повернувшись к ней, колдун ободряюще улыбнулся. Дело сделано, любовь моя. Теперь все будет хорошо.

Оборачиваясь обратно, лишь краем глаза он уловил бесшумное движение. Господин Линден… поменял местами бокалы?

Ближе к нему был бокал Ратмира, до Изабеллиного он не дотянулся бы незаметно. Значит, отравлено теперь вино колдуна?

Возможно, все сложилось бы совсем иначе. Если бы не зеркало на стене. Подняв взгляд от бокала, чтобы посмотреть на градоправителя, Ратмир уловил отражение Изабеллы.

Прекрасная жена градоправителя смотрела на него торжествующе и чуть насмешливо.

Так, будто и она успела заметить, что сделал ее супруг.

Так, будто это ровным счетом ничего не меняло.

*

В одно мгновение в голове Ратмира пронесся целый вихрь безумных мыслей.

Что, если все было совсем не так? Что, если Изабелла –  не столь уж невинная жертва?

Да и жертва ли?

Он знал обо всем только с ее слов. Синяки и ссадины? В сторожке всегда царил полумрак. Лечить себя Изабелла никогда не позволяла –  чтобы муж ничего не заподозрил. Могли ли эти следы быть ненастоящими? А если и настоящие –  действительно ли оставил их именно господин Линден?

Впрочем, след на ее руке юный маг видел при дневном свете. Да и будь между супругами все гладко… едва ли градоправитель стал бы сейчас заменять бокалы.

На том приеме, где они познакомились, о специализации особо отличившихся студентов объявлялось во всеуслышание. Случайно ли Изабелла подошла именно к знатоку ядов? Случайна ли была их встреча в аптеке –  ближайшей к академии, но не к дому Линденов?

После смерти бездетного градоправителя его молодая вдова получит немалое наследство, обретет свободу, самостоятельность и сможет сама устраивать свою жизнь.

Вот только нужен ли ей будет в этой жизни нищий безродный студент, пусть и сколь угодно талантливый и влюбленный? И… нужен ли будет великолепной Изабелле свидетель и соучастник –  единственный, кто знает о ней слишком многое?

При последней встрече в сторожке Ратмир показывал любимой флакон с ядом и рассказывал о нем. У нее было сколько угодно возможностей отлить оттуда немного. Как и сейчас –  добавить несколько капель в еще один бокал.

Если все так… тогда то, что сделал градоправитель, и впрямь ничего не меняет. Ведь он всего лишь поменял местами два бокала с отравленным вином.

Дверь без стука отворилась –  вошел слуга с еще одним подносом. Лишь на мгновение головы господина и госпожи Линден повернулись к нему. И у Ратмира был всего один миг, чтобы принять решение и воплотить его. Одним молниеносным движением –  снова поменять бокалы.

Свой и Изабеллы.

И лишь уже сделав это, юный колдун начал сомневаться. Что если ему показалось? Что если улыбка Изабеллы ничего не значила? Она ведь могла попросту ничего не заметить. И тогда отравленный бокал только один. И этот бокал он, Ратмир, только что своими руками отдал любимой женщине.

Прав ли он был?

– Что ж, –  градоправитель Линден хлопнул ладонями друг о друга. –  Давайте же выпьем за талантливого юного мага и его будущую успешную работу!

Ратмиру хотелось закричать. Остановить Изабеллу. Выбить бокал из ее рук. Сделать что угодно, чтобы прекратить все это.

Изабелла нежно улыбалась и смотрела в его глаза, поднося бокал к губам. И, будто зачарованный, он сделал то же самое.

Три человека, три бокала. И яд может быть в одном или в двух из них.

Если яд в двух бокалах – значит, Ратмира предала та, кого он любил настолько, что решился ради нее на убийство. Та, кому так верил, что для нее пошел против своего слова и совести. Значит, не было никогда никакой любви, значит, она всегда лишь использовала его и его дар, собираясь хладнокровно избавиться, когда он перестанет быть нужен.

Если же яд лишь в одном бокале – значит, она была верна ему. Значит, не предавала. Значит, и впрямь была лишь жертвой, которой просто не к кому больше было пойти. И значит, он, Ратмир, из малодушия и трусости убил ту, что так любила и беззаветно ему верила. Убил, сохранив жизнь ее мучителю.

И он не знал, какой исход страшит его больше. Быть предателем – или преданным?

А убийцей он был уже в любом случае. И не было ему надежды ни на прощение, ни на искупление. Потому что не перед кем виниться и молить. Потому что простить можно друга, любимую и даже врага. Но простить самого себя – невозможно.

Спустя неделю до академгородка дошли слухи о нелепой смерти блистательной Изабеллы Линден, которую укусила пчела. Первая красавица Города-у-Моря упала в обморок и больше не приходила в себя. Остановка сердца.

Тогда Ратмир впервые в жизни всерьез напился. Он пил еще три дня и думал уже о том, чтоб просто прекратить все, приняв пробирку собственного яда. Наверное, это было бы справедливо. Только слишком медленно.

А еще через три дня стало известно, что несчастный вдовец Линден на похоронах обожаемой супруги перебрал лишку и умер, задохнувшись во сне. Люди говорили, от горя. Хотя в свидетельстве о смерти значился некрасивый и стыдный диагноз – «захлебнулся рвотными массами».

Конечно, следов яда в крови обоих никто не нашел.

Тогда Ратмир перестал пить. Было противно. Он отправился в лабораторию и тщательно уничтожил все следы своих экспериментов и записи об исследованиях, как и остатки экспериментального яда. Никто и никогда не должен был узнать о его существовании, о самой возможности создать эту дрянь.

А затем, никому не сказав ни слова, лучший выпускник за последнее десятилетие собрал свои вещи и ушел из академии навсегда. До получения диплома ему оставалось меньше месяца, но это было уже совершенно неважно. Свою клятву он нарушил заранее и просто не имел на нее права. Как не имел больше права заниматься наукой – потому что свою науку он тоже предал, сделав орудием убийства.

Так считал он сам, и это было единственное мнение, которое имело значение.

*

Алевтина сидела, не шевелясь и не находясь, что сказать. Так вот как… вот почему Ратмир не доверяет женщинам. И характер у него, наверное, не зря такой скверный. Но разве можно вот так отказываться от своей мечты из-за чужой подлости? Будто сам себе приговор вынес…

– А… а вторую историю –  расскажешь мне?

– Это про кого же? –  Савелий прищурился.

– Про труса! Я ведь угадала –  это Анжей? Он от поединка сбежал, да еще врет…

Богатырь усмехнулся.

– Не будет тебе нынче второй истории. Думай дальше.

Глава пятая, в которой отряд собирается в поход

Алька сидела в засаде.

Хотя, если быть вовсе уж точными, в засаде она скорее лежала. Из ее волос торчал пучок камышовых стеблей. Чем пахнет выпачканная в болотной грязи одежда, девушка старалась и вовсе не думать.

Все потому что Акмаль и Олешек наотрез отказались изображать гусыню.

Вызвалась, царевна, на очередное задание? Вот и лежи со свистком у губ в камышах… жди.

Колдуна не было уже больше месяца, и пару седмиц назад прилетел голубь от государыни Наины Гавриловны с отменой прежнего распоряжения передавать текущие задания страже. У стражников по городам и весям без того сейчас забот хватало –  то учения, то усиление границы.

Алька старалась вызываться на каждое задание. Не всегда ей позволяли, однако и в походах она уже побывала не раз. И даже перестала замирать в бою, забыв про все, чему учили богатыри. Будто такой жизни ей и надо было всегда. Помогать, спасать, выручать. В кои-то веки чувствовать, что делает что-то действительно важное, нужное.

Не сидеть же, раздумывая, отчего поцелуй Елисеев не разбудил ее. И отчего после Елисей не вернулся, уехал, сказывают, вовсе.

Не лелеять же планы, как бунт против сестрицы Наины поднять. Уж и самой это глупостью кажется.

А только… возвращаться в царский терем али в академию ехать не тянет что-то. Обида-то никуда не делась. Да и здесь, среди богатырей –  будто на своем месте она, Алевтина. Не неудачная царевна, которой никогда до собственной старшей сестры не дотянуться, а младшая ученица в богатырском отряде. Может, и не все у нее сразу получается. Так ведь и терем строят по бревнышку!

Правда, все эти соображения нисколько не делали болото менее пахучим. Да и комары добрее не становились. А смахивать-то нельзя –  заметят. Гуси и обычные-то, сказывают, умные птицы. А уж гуси-лебеди…

Гусей-лебедей, говорят, вывела в далекой древности какая-то ведьма, скрестив обычного гуся с мелкой нечистью. В те времена маги не давали еще клятв не причинять зла, и зубастые хищные птички добывали той ведьме детишек для опытов.

Столетия спустя гуси-лебеди, одичав без присмотра, стали перелетными птицами, и на лето это бедствие прилетало в Тридевятое. Уж как только ни пытались их отвадить!. Бить-то без нужды нельзя: Совет Магов из Города-у-Моря объявил птичек реликтовой нечистью. А вот заполучить себе экземпляр-другой для изучения мечтал каждый колдун. Мечтал, да все без толку: полуразумные птички никому не давались в руки. А вот детишек по старой памяти и похищали, случалось.

Вот и сейчас прилетела к богатырям весточка из села у болота, что похитили гуси-лебеди ребятенка малого. Надо, стало быть, ребеночка спасти, гусям-лебедям окорот дать, а лучше того –  вовсе из здешних мест выгнать, чтоб неповадно было.

Вообще-то Алька, памятуя свой опыт с курами, подозревала, что с гусями-лебедями у нее тоже не сложатся отношения. А куда деваться? Дело есть дело.

Вот и лежала теперь в камышах на мокрой топкой земле у мелкого озерца с заболоченными берегами, клин в небе высматривала. Где-то тут неподалеку у них гнездовья.

Бывалые охотники сказывают, чтобы гуся подманить, чучелко сооружают, али из дощечек обманку вырезают. Еще в свистки-манки дуют –  птичьими голосами подзывают. Гуси вроде как к своим и приземляются.

Чучело гуся-лебедя сооружать было не из чего. Такого поди сооруди!

Вот и лежала царевна по уши в грязи и с перьями в волосах. Комаров кормила. Таилась. Надеялась, что хищные птички на один только голос подманятся.

Клин оказался невелик –  всего-то пять птиц, но заметно их было издалека. А стоило Альке дунуть в свой манок, издавший протяжный гогочущий звук, гуси-лебеди резко изменили направление полета, с таким целеустремленным видом и такой скоростью направившись к земле, что так и показалось, будто сейчас вожак-то точно клювом в болото воткнется.

Не воткнулся. У самой озерной глади снова резко изменил положение тела и затормозил о воду. Следом плюхнулись и остальные птицы.

Выглядели гуси-лебеди… да, собственно, как гуси они и выглядели. Разве что размером с доброго теленка каждый. Да еще в клювах у них в два ряда такие зубищи росли, что впору серому волку обзавидоваться. Гуси тянули шеи в разные стороны, высматривая, кто кричал. И только вожак, мгновенно сориентировавшись, уставился точно в те камышовые заросли, где затаилась охотница.

Алька почувствовала, как вопреки припекающему жаркому летнему солнышку по спине пробежал холодок. Где там богатыри с сетью?! На всякий случай она, стараясь не приподниматься, чуть отползла назад.

Гусь издевательски гоготнул и выбрался на берег.

Царевна оглянувшись, шустро отползла еще немного.

– Ч-шшш-тоо? Боишшшшссся, охххотнитсссссаа? –  зубасто осклабился гусь.

Алька икнула. О том, что гуси-лебеди вполне человеческий язык разумеют, она слыхала, но почему-то думала, что сказки все это. А оно вон как.

Гусь угрожающе выгнул змеино-гибкую шею.

И в этот миг с двух сторон от него из камышей наконец выпрыгнули Олешек и Акмаль, мгновенно накинув на птицу сеть. Та зашипела, загоготала, забилась, однако богатыри, упав животами на края сети, держали крепко.

А потом гусь вдруг как-то замер. И хитро покосился глазом из-под сети на своих гусынь.

Две из них, как оказалось, успели тоже выбраться из воды и подбирались к богатырям сзади. Гусыни были помельче, поизящнее и совсем не казались такими грозными, как их огромный вожак.

– Девочшшшшки, –  как-то даже нежно прошипел он. –  Кусссь.

В следующий миг зубастые клювы сомкнулись на ягодицах богатырей, и те со слаженным воплем взвились, пытаясь стряхнуть с себя повисших птиц и молотя руками во все стороны.

Гусь с самым благостным видом наблюдал за этим безобразием, а вот сеть опасно затрепыхалась.

Поняв, что если ничего не предпринять, победа останется за мерзкими птичками, Алька запретила себе рассуждать и с отчаянным боевым воплем прыгнула прямо на гуся.

*

– За утро сегодня три голубя разом прилетели, – Михайла хмурился, глядя в стол. –  Все из приграничных сел. У границы с Тридесятым королевством.

– И что там? –  Савелий, сидевший напротив за пустым столом, устроил подбородок на сцепленных замком руках.

– Плохо дело, – отвечал глава отряда, вовсе сведя брови к переносице. –  Нечисть окрестная вся будто с разума вовсе сошла. Разом. Водяницы рыбаков да купальщиков без разбору топят. Лешаки грибников-ягодников до смерти морочат. Слухи ходят, будто не только Аука, а и Лихо Одноглазое в бору завелось. На болоте кикиморы взбесились. А еще говорят, будто и со зверьем лесным неладное творится. Волков втрое против прежнего сделалось – да огромные, свирепые, как волкодлаки. Про упырей болтают. Стражи приграничной там немало теперь, да вот не справляется. Лихих людей бы окоротили, а с нечистью куда простым стражникам дело иметь…

– Надо ехать, – высказал Савелий очевидное.

– Надо, – кивнул Михайла. –  Только кому?

– Всем, конечно.

– Угу. А кому – всем?

Савелий невесело и понимающе усмехнулся. Да уж… не из простых задачка.

Если где одно какое чудище завелось – на задание мог отправиться и один богатырь али двое. Но на такие серьезные задачи, как правило, отправлялся если не весь отряд, то большей частью. На хозяйстве и одного ученика можно оставить – а то и вовсе из ближнего села бабу какую нанять за живностью присматривать.

Вот только сейчас учеников-то двое, и один из них – то есть одна – особа царская.

Вроде бы и самое просто решение – обоих учеников оставить, пусть бы друг за другом следили. Да только достанет ли такой охраны? Один раз Светик уже просмотрел угрозу.

– Кажись, пора решить наконец, кто она нам первым делом – наследница, кою беречь от всякой опасности надобно, али ученица да сестра боевая, – озвучил наконец Савелий, и Михайла кивнул.

Одну наследницу престола оставлять всего лишь с учеником – выходит, без охраны должной. Не след. А уж брать с собой – и вовсе не стоит. Мало ли что в походе приключиться может! И так, и сяк неладное выходит. Значит, надо оставлять еще кого-то. Отряд ослаблять.

Да еще и лекаря отрядного второй месяц как нет. Улетел на задание, да так пока и не вернулся. Отряд и так на одного богатыря меньше сейчас – куда же еще?

Дверь хлопнула, и кто-то с шумом и топотом ввалился в сени.

Стало быть, богатыри с сегодняшнего задания вернулись. Вовремя.

Три богатыря топтались на пороге. Хотя вернее было бы сказать –  три горы грязи. С вошедших капало. А еще от них ощутимо несло болотом и чем-то еще, чему подбирать название вовсе не хотелось. А поверх болотной жижи каждый был покрыт еще и слоем белых перьев и пуха.

– Задание выполнено! –  бодро отчиталась самая мелкая из грязных гор голосом царевны Алевтины Игнатьевны.

– Никак с гусями-лебедями не поладили? –  Савелий приподнял брови.

– Гуси-лебеди –  славные птички, –  сообщила царевна. –  А вот это мелкое чудище надо было им и оставить!

С похищенным мальцом, как оказалось, ошибочка вышла. В селе у того болота поговаривали, что будто бы если съесть печень гуся-лебедя, начнешь понимать язык зверей и птиц. Вот малец –  лет семи, не больше –  и задумал изловить себе птичку. На потроха, значит.

Как уж он там собирался побеждать птичку больше себя едва не втрое –  никому не ведомо. А пуще того –  как тот малец исхитрился не только от родителей удрать, но и впрямь найти, где гуси-лебеди ночевать приладились, да еще и подкрасться к ним незаметно.

Но вожак обиделся. А пуще того –  оторопел. Всякий бы оторопел, если б у него, мирно спящего, внезапно попытались выгрызть печень! Пацаненок отчего-то решил, что убивать птичку предварительно необязательно. Так потом и объяснял –  я ж, мол, ничего плохого, только печень пообгрызть самую малость… где она в точности находится, юный герой не знал, но вгрызался старательно.

Вот только гусю почему-то своя печень и самому дорога оказалась. Жадный попался, не иначе.

Словом, осерчал вожак и унес мальца на островок посреди озера, где тот и сидел, дожидаясь помощи. Пришлось за ним еще и вплавь отправляться, поскольку гусь возвращать святотатца наотрез отказался.

– Шли бы вы в баню, –  вздохнул Михайла. –  А потом здесь сами вымоете.

*

– Отсядь от меня подальше, –  прошипела Алька оказавшемуся за столом рядом с ней Акмалю. –  Все равно от тебя болотом несет!

– Увы! –  печально вздохнул тот. –  Свет моих очей тоже благоухает сейчас не розами…

Савелий лишь глаза закатил –  вечно, мол, этот балаган! А Михайла только глянул тяжело исподлобья, да все и замолкли. Как обычно.

– …Вот такие дела, стало быть.

– А чего тут думать? –  Алька резко посерьезнела. –  Коли я здесь под защитой останусь, отряд ослаблю –  стало быть, поступлю супротив своих же людей. Селяне из приграничных деревень без заступников останутся. Какая ж я тогда царица буду, коли свой народ без защиты оставлю? Вот и выходит, вместе всем ехать надо. И не потому даже, что мне так хочется, а потому что долг это мой. Как наследницы и будущей царицы.

Богатыри запереглядывались. Царевна рассуждала так неожиданно по-взрослому, что и возразить-то казалось нечего. И впрямь –  просто все…

– Я против, –  негромко возразил Анжей.

Он сидел на другом конце стола, и Алька бросила на него быстрый взгляд. Не хочет, чтобы она рядом была? Или напротив, о ней беспокоится?

– А это не тебе решать! –  фыркнула она запальчиво.

И даже удержалась и не стала показывать язык. Нельзя же вот так сразу-то, тут только-только все в ее серьезность поверили. Вроде бы.

Анжей лишь зубы стиснул.

– Стало быть, будем в поход собираться, –  подытожил Михайла. –  Всем отрядом.

*

Правительница Наина Гавриловна стояла, прислонив лоб к оконной слюде.

Месяц и две седмицы нет вестей от колдуна, отправленного в разведку в чужие земли. Она сама велела Ратмиру снять медальон с осколком зеркальца, да и вовсе ни к каким зеркалам в Тридесятом королевстве не подходить. Не зря слухи ходят, будто то ли сам король Демар, то ли кто-то из его рабов – маг без диплома, не дававший клятвы. Опасный враг.

Да, впрочем, Ратмир и сам, без ее запрета, не стал бы на земле чужого мага неизвестной силы связными зеркалами пользоваться. Чай, сам ученый. Поученее ее.

Только отчего же нет его так долго? Должен был вернуться еще несколько седмиц назад. Должен был. Неужто предал, остался в Тридесятом?

Нет, быть не может. Не он.

Плеснули за окном крылья, встрепенулась Наина –  и тотчас снова поникла. Голубь. Просто голубь.

Отправить именно Ратмира в Тридесятое было лучшим решением. Колдуна с его темными волосами от местного жителя и не отличить –  ничем небось подозрений не вызовет. А чего человеку не скажут –  то птица подслушает, выведает, высмотрит.

Это было мудрое решение. Отчего же теперь беспокойно так?

Где же ты, сокол мой ясный?

Знаю, что не мой и никогда моим не будешь. И не был. Сама видала в зеркале, как провожала тебя сестрица, как подхватил ты ее на руки, как глаза в глаза гляделись… дальше не смогла смотреть, закрыла зеркальце. Сил не было.

Да только разве это важно все? Я давно приняла, поняла все. И не надо мне ничего от тебя. Хочешь, благословлю вас? Царем будешь.

Пустое все это, неважное нынче. Ты только вернись, мой сокол. Вернись, заклинаю.

Живым.

Я так зла была на тебя, а нынче и не вспомнить, за что злилась. Все пустое. Знаю только, что не будет мне жизни и света, коли я сама на смерть тебя отправила.

Я должна была. Я правительница. Я за все и за всех в ответе. И неважно, о чем сердце глупое шепчет. Нельзя ведь мне сердце слушать.

Ты покоен будь –  ни словом, ни взглядом не покажу тебе ничего. Уйду вовсе, исчезну, пусть только сестрица вырастет. Ничего мне от тебя не нужно.

Только вернись.

Заклинаю, мой сокол…

*

…Послышалось? Снова голубь?

Наина резко рванула створку оконной рамы, и миг спустя на пол в ее светелке почти упал сокол с черными крыльями.

Еще мгновение –  и встал колдун человеком. Пошатнулся, тяжело оперся на подоконник.

Качнувшись к нему, Наина тотчас подавила неуместный порыв.

– Жив… –  слово все-таки вырвалось против воли, вместившись в один облегченный выдох. Почернел, осунулся, едва на ногах стоит. Но –  жив. Жив… вот только… –  Что?! Не молчи, богатырь!

– Беда, государыня…

Глава шестая, в которой беда стоит у порога

– Беда, государыня. Король Демар готовится объявить войну.

Лишь на мгновение замерла государыня регент Наина Гавриловна.

Да полноте, разве не ждала она этой вести? Разве не подозревала, что все к этому идет?

Пока у Демара была надежда заполучить под свою руку Тридевятое с помощью брака, он не предпринимал ничего. Вот разве что пытался рассорить Наину с союзниками, как мог. К счастью, его собственное влияние было не так велико. Демара нигде не любили.

Да и раньше это было ожидаемо. Немало земель завоевал властитель Тридесятого, с чего бы ему и здесь отступать, коли с браком не выйдет? А Альку ему отдавать Наина никогда не собиралась. Что бы там сама сестрица об этом ни думала.

Потому и отправляла она Ратмира в разведку.

А все же…

Страх тугим холодным узлом заворочался где-то в животе.

Война… Тридевятое очень давно не воевало. Оно всегда было мирным. У Наины есть стража по городам да несколько богатырских отрядов, включая тот самый, особый. Рекруты есть, за последний год по селам набранные, да разве этих крестьянских мальчишек, привыкших орудовать вилами, а не мечами, можно против настоящей серьезной армии выставлять?

Выйдет ли из них хоть какой толк?

Успеют ли союзные войска прийти вовремя?

– С человеческой армией мы бы справились, –  озабоченно говорил между тем Ратмир. –  Хуже другое.

– Маг? –  Наина вскинулась, и колдун кивнул в ответ.

– Колдунья. Определенно без диплома, клятвы не дававшая, но сильная… очень сильная.

– У нас тоже есть… ты. И я.

Ратмир криво усмехнулся. Впрочем, Наина и сама понимала, что она-то, хоть и ведьма без диплома, слишком мало успела узнать, чтобы всерьез рассчитывать на свои колдовские силы. Но ведь он-то, он…

– Я той ведьме тоже не соперник. Может, старшие из магов Города-у-Моря могли бы сравниться, да они все клятвой связаны. В бою, выходит, бесполезны.

Наина хмуро кивнула. Клятва о непричинении вреда была палкой о двух концах. С одной стороны –  она защищала людей от силы, с которой никто, магией не наделенный, справиться не мог бы. Не будь клятвы –  всякий честолюбец, сластолюбец, сребролюбец, наделенный даром, творил бы, что хотел, закона не ведая.

Однако клятва связывала магам руки. И ни один дипломированный чародей не мог участвовать ни в одной войне –  даже чтобы защитить свою землю. Ведь на войне пришлось бы убивать.

– Нечисть. Нежить. Мертвые…

Наина медленно кивнула. Что ж… она сделает, что может. Соберет войска. Отправит весточки союзникам.

– Ты хорошо поработал. Отчего задержался?

По лицу колдуна пробежала чуть заметная судорога.

– Подранили. Едва не попался.

Правительница снова кивнула.

Отдохнуть бы ему, на ногах ведь едва стоит. Хочется за руку взять, усадить. Ладонь прохладную на белый лоб положить, разгладить морщинку промеж бровей.

Да только у правительницы нет на то ни права, ни времени.

Не след сейчас причитать. Жив, цел, на ногах.

– Сейчас составишь мне подробный отчет. Сроки, планы, численность и виды войск –  все, что выведал. Буду с воеводами совет держать. Затем лети на заставу. Об Алевтине Игнатьевне отчитаешься по зеркалу. После отправишься в Город-у-Моря…

– Государыня!.. –  Ратмир вскинулся.

“Сама знаю, –  Наина мысленно невесело усмехнулась. –  Тяжко тебе будет. Меньше всего тебе хочется возвращаться туда. Точнее, вернуться, может и хочется в глубине души, да только вот не так… и не с просьбами. Нынче же не знаешь, как в глаза станешь смотреть учителям да сокурсникам, что говорить им…”

Увы, желания всего лишь одного из воинов сейчас не имели ровным счетом никакого значения.

Пусть маги не смогут участвовать в битвах, но заручиться их поддержкой необходимо. Возможно, они смогут помочь не делом, так хоть словом. Возможно, они знают что-то о ведьме Демара. А и нет –  так вдруг отыщут в архивах старые книги, из тех, что прежде клятв писались? Сказывали, в прежние времена маги и боевыми бывали.

Сейчас любая помощь пригодится. А воину чай не впервой о сне и отдыхе забывать.

*

Они пришли в сумерках. Некому было поставить в этот раз чародейский заслон вкруг лесной заставы. Лиходеям ничего не стоило в дом проникнуть.

Наемники были местные, из Тридевятого. И задача у них стояла простая и ясная: девицу выкрасть; того, кто ее охраняет, убить.

Первым к дому прокрался разведчик –  юркий, мелкорослый, ловкий. Однако вскоре он вернулся:

– Кажись, нет никого. Дом заперт.

Предводитель пришлых нахмурился.

– Проверить надо.

С замком возились долго. Хороший замок оказался, с секретом –  и специалист не всякий справится. За дверью слышался время от времени будто бы шорох –  точно кто-то есть. Хоронится, верно.

Впрочем, и специалист попался не абы какой –  так что с делом он в конце концов все же справился. Дверь приотворилась беззвучно –  и отчего-то это показалось вдруг зловещим, хоть никто из наемников не склонен был к суевериям.

В сенях царили тишина и запустение –  будто хозяев несколько дней не было дома. Нахмурившись, предводитель наемников сделал шаг вперед –  и скорее почувствовал, чем услышал движение со стороны горницы. Резко повернувшись к дверному проему, он одновременно выхватил меч и выбросил вперед руку с ним –  прямо навстречу зеленому чудищу с полыхающими в полумраке неосвещенных сеней алыми глазами.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении чудише оказалось не столь уж и велико –  немногим выше, чем по колено. Однако и горящие глаза, и особенно распахнутая пасть с кинжально-острыми зубами намекала, что мелкий монстр затаился здесь не просто так.

Предводитель сделал резкий выпад, рассчитывая пронзить мечом неведомое нечто.

Зеленое чудище сделало совсем крохотный, плавный, но очень быстрый шажок в сторону. А затем принюхалось, наклонило голову и… откусило половину меча. И сочно, с удовольствием им захрустело, разжевывая. Чисто морковкой.

Трусов среди наемников быть не могло никак –  не та работа. Однако к зеленым мечеядным мышам-переросткам жизнь их все-таки не готовила.

Вид мыши, с аппетитом жующей, как травку, меч, оказался для наемников перебором. Первым не выдержал разведчик –  завопив, он кинулся к выходу. Предводитель поморщился –  и надо было набирать команду в последний момент! Однако следом, молча, но расторопно устремились и остальные. Задержался только предводитель, еще мгновение-другое разглядывавший мышь.

Впрочем, опоздать он все равно не опоздал. Потому что когда он обернулся наконец к выходу, оказалось, что все его люди столпились перед дверным проемом, едва не налетев друг на друга.

А выход перегораживал высокий худощавый мужчина с темными волосами и острым носом.

– Ага, –  мрачно сказал вновь прибывший, сложив руки на груди.

…Зеленую мышь Ратмир изловил лично, когда та, поблуждав по городам и весям, решила вернуться в родное гнездо. Уничтожить ее рука не поднималась, изучить как следует не доходили руки –  не до того было, пока наследница престола в беспамятстве лежала! А потому колдун зачаровал мышь на верность да и оставил до поры при доме –  хозяйство охранять.

Зверушка оказалась полезная и неприхотливая –  питаться могла морковкой да капустой, могла костями от хозяйского стола, а могла и вовсе без еды прожить не одну седмицу. Правда, самым сладким лакомством для нее было все-таки железо. К счастью, зачарованные доспехи и оружие богатырей тронуть она не могла. Но за пригоршню гвоздей готова была продать душу и становилась послушной и ласковой. А уж охраняла на совесть –  никакому псу не сравниться.

Лучину спустя все пятеро наемников были связаны одной веревкой. Ратмир хмурился –  эк не вовремя они!

Мышь блаженно пировала в уголке: нынче ей досталось много замечательного вкусного железа! Хорошие люди –  наемники, считала она. Правильные, щедрые. Почаще бы заходили.

А допрос пленников и вовсе колдуна не порадовал. Знали, что отряд должен уйти. Знали, что останется, вернее всего, девица да ученик, с которым впятером они рассчитывали справиться. Откуда бы?

Плохо дело. И тут поспешить бы, а придется теперь доставлять их в ближайший город, сдавать страже…

– Куда девицу велено было доставить?

Наемник злобно зыркнул. А ответ оказался таким, как и ожидалось.

– В Тридесятое.

*

Если идти иными путями, изнанкой мира, всякую дорогу спрямить можно. За миг в другом краю земли не окажешься, но день пути можно превратить в несколько часов. Вся беда в том, что на изнанке мира –  в Нави –  пути лежат иначе, и попасть по ним можно куда угодно. Верную дорогу через Навь только путеводная нить и укажет.

Вот только спрясть такую нить можно лишь из волос трех девушек, каждая из которых должна не только обладать магическим даром, но и быть двенадцатой дочерью двенадцатой дочери. Если учесть, что даже в семьях чародеев далеко не всегда дети рождаются с даром, предугадать, будет ли волшебницей именно двенадцатая девочка, невозможно. Далеко не в каждом поколении и одна такая девушка найдется, не то что три разом. Прясть они должны все вместе, в ночь, когда звезды в ряд выстроятся. А со временем волшебные клубки еще и изнашиваются. Словом, клубочек такой –  редкость редчайшая и ценность ценнейшая.

По слухам, один такой клубок хранился как величайшая реликвия в сокровищнице султана в Двунаседьмом. О других и слухов не ходило.

Однако в Тридевятом тоже был один такой драгоценный артефакт. И еще царь Игнат решил, что без толку да смысла такой вещи в сокровищнице лежать –  преступление. Он и постановил, что храниться чародейный клубок должен у лучшего из лучших богатырских отрядов, что на помощь при всякой беде спешат и людей от всякого зла охороняют. Иными путями проходили они каждый день на самые важные из заданий –  и оказывались всегда вовремя там, где нужно.

Сейчас путь отряда лежал через всю страну, из конца в конец  –  даже через Навь за день не одолеть. Вот и скакали весь день без отдыха за клубком следом, чтобы только одной ночевкой в дороге обойтись.

Ходить Навью с чародейным клубком Альке уже доводилось раньше. А только привыкнуть к этому казалось невозможным вовсе. Все здесь было странным и безумным, все казалось будто ненастоящим –  или и было таким.

Кругом простирался бесконечный лес –  но не родной, пахнущий хвоей, прелой листвой, грибами да цветами полевыми. Здесь не пахло ничем вовсе. Казалось порой, будто задохнуться можно, до того пустой воздух. Серые гладкие стволы деревьев, серая голая земля, серые листья, что никогда не шелохнутся. Серое небо, не видавшее ни солнца, ни звезд. Все было серым, точно угольком нарисованным. От этой пепельной мертвой серости к вечеру хотелось уже кричать, глаза отказывались смотреть на бесконечные одинаковые деревья, не отличавшиеся друг от друга ни единым листом.

А иной раз, стоило взглянуть на мир искоса, моргнуть слишком быстро, повернуться резко –  и на мгновение мир кругом будто ослеплял яркими красками. До того яркими, что и смотреть на них больно. Стволы деревьев делались вдруг радужными, змеились по ним затейливые дивные узоры, небо расчерчивали круги и полосы, да и сам воздух кругом был расцвечен разноцветными сияющими дымными лентами.

Но стоит завершить движение –  и снова нет ничего. Только если глаза закрыть –  на веках изнутри точно отпечатанные остаются еще долго круги и разводы.

А иной раз вздохнешь неровно –  и на долю мига мир вокруг взорвется мириадами запахов, не сказать даже –  приятных ли, нет ли, до того они оглушали. И тотчас снова станет пустым, серым.

От таких будто призрачных цветов и запахов кружилась голова, а думать становилось все труднее.

Жаловаться царевна себе не позволяла. Будто ей одной не по себе!

Когда Михайла дал сигнал к ночевке, Алька даже на миг испугалась –  неужели они останутся ночевать прямо здесь, на изнанке?

Однако глава отряда спешился, подобрал клубок и быстро-быстро принялся сматывать нить. И едва он сделал это –  мир будто моргнул на мгновение, плеснув снова болезненно-яркими красками, и –  стал нормальным.

Словно даже ничего и не изменилось. Все тот же лес кругом. Только настоящий. Вон, ветерок травинки колышет, листья шелестят, в небе серпик месяца уже загорелся. Кузнечики где-то стрекочут, филин ухает. И такое облегчение нахлынуло разом –  будто после долгого-предолгого пути наконец домой пришла.

– Село будем искать? –  деловито спросил Анжей.

Михайла покачал головой.

– Время тратить не след. Здесь заночуем.

Акмаль нахмурился.

– А как же царевна?..

– Как все! –  вскинулась Алька. Что за претензии, в самом деле! Сестра она им боевая или дева изнеженная?!

…В итоге, конечно, постель для царевны ладила половина отряда –  укладывали лапник, застилали попонами. Алька тем временем вместе со Светиком хворост для костра собирала, пока Савелий на костре кашеварил, а Акмаль лошадям ноги спутывал.

Сами богатыри устраивались вокруг костра на одних плащах –  им и не привыкать на земле спать.

– Эх, тяжко без колдуна в походе… –  уныло протянул Светик, в очередной раз хлопая себя по лбу.

– Не убил, –  сообщил ему Анжей, проводив глазами взмывшего в воздух комара.

– Угу, –  тоскливо кивнул ученик, а потом пояснил для Алевтины, –  Ратмир нам от этих кровопивцев защиту ставит обычно.

– Дааа, –  жалобно протянула Алька, хлопая себя по щеке. Попала –  по щеке протянулся кровавый след. –  Понятно тогда, отчего вы в бою всегда его заслоняете…

Старшие богатыри дружно усмехнулись.

На самом деле в боевом построении всегда по возможности защищали не только лекаря, но и обоих учеников. Последних –  потому как им опыта пока недостает. А лекаря –  прежде всего оттого что его заменить трудно. Ранят кого другого –  колдун вылечит. Ранят колдуна –  так пока в себя не придет, и лечить его некому. А если бой с людьми, так ведь ему и вовсе вреда другим причинять нельзя. Понятно, магической клятвы он не давал и при необходимости вполне биться мог, однако без острой нужды старался этого не делать.

Собираясь спать, Алька, подражая богатырям, сняла с себя плащ, накинула сверху на свою постель из лапника и со стоном устроилась сверху. Ох… после дня в седле каждая косточка болит. На рассвете снова в путь трогаться. Веки сами собой тяжело опускаются.

А воздух в лесу к ночи повлажнел, похолодал. Знобко сделалось. Стоило б, наверное, сверху тем плащом укрыться. Да теперь для этого вставать придется… Алька пошевелилась и поняла, что просто не в силах сейчас не то что подняться, а и глаза открыть.

И в этот миг на нее тяжело опустился теплый плащ. Чьи-то руки заботливо подоткнули его, как одеяло. Отвели со лба царевнина щекотную прядь, из косы выбившуюся.

Неосознанно Алька потянула носом. Ну да что же сейчас-то учуять можно было? Чай, у костра на лапнике лежит. Все вокруг костром да хвоей пахнет.

“Надо утром посмотреть, кто из богатырей без плаща, на голой земле спит…” –  успела подумать она, уже уплывая в сон.

Утром, как открыла глаза, плаща на ней уже не было. Богатыри успели встать и даже почти собрать лагерь. Пора двигаться дальше.

*

Дуняша отчаянно рыдала. Увы, единственный зритель этого представления ни малейшего сочувствия к несчастной не испытывал.

Была Дуняша девицей всем пригожей, крутобедрой, румяной да круглолицей.  А еще была она третьей дочерью в семье, где подрастали десять девиц разом. Старшие-то, Марфуша да Палаша, замуж выскочить успели. Как ни вздыхала Марфуша по богатырю Михайле, а кузнеца окрутить удалось – и то дело.

Недостатка в женихах у Дуняши отродясь не было. А только вот втемяшилось девице в голову отчего-то непременно нос всем утереть, да и сделать то, что старшая не сумела. Выскочить замуж не за кого-нибудь, а за героя-богатыря. Да хоть бы за которого! Вон их сколько, выбирай любого, все красавцы, как на подбор. И неженатые!

Если Марфуша в семье считалась первой красавицей (хотя иные люди сестер-то и вовсе не различали), то Дуняша – умницей. Вот и стала умница-Дуняша раздумывать, как бы эдак по-хитрому какого из богатырей в свои сети завлечь. На кулебяку-то не подманиваются! И надумала – надо им, стало быть, на глаза попадаться почаще. Чай, красой девичьей и ее боги не обделили, не одной-то старшенькой все досталось!

Не слишком часто, но случалось богатырям покидать заставу всем вместе – на одно ли серьезное задание, на семь ли малых. Ежели дольше дня в доме никого не должно было появиться, загодя отправляли весточку с голубем в ближнее село Перелесьево. Оттуда обычно в отсутствие богатырей раз в день приезжала на телеге Праскева – баба ушлая, но расторопная. За небольшую мзду она каждый день кормила кур, доила козу и присматривала за всем. В дом ей ходу не было, зато за двор и живность хозяева могли быть спокойны.

А тут приключилась такая оказия – собралась Праскева дочку замуж выдавать в соседнее село. Как же без тещина догляда-то к свадьбе готовиться! Никак неможно. Вот и ехала баба едва не со всем своим скарбом вместе. Может, на седмицу, а может и насовсем. Кто его знает, как оно жизнь обернется! А вдруг новый муж кровиночку там обижать вздумает? А вдруг свекровь ей жизни не давать возьмется?

Перед отъездом вспомнила Праскева о лесной заставе. Ну как где беда случится, да весь отряд и уедет?

Ответственная баба тотчас решила подыскать себе замену. Вот Дуняша-то и вызвалась. Когда б еще такой случай выпал!

Перед отъездом Праскева все Дуняше по чести обсказала. И как к дому добраться, и где зерно для кур искать.

– Оно-то можа и не позовут, – обстоятельно говорила она. – Вроде там у них и девка какая-нито живет теперь. То ли девка, то ли парень – не понять. А только ежели и девка – так то ли болезная, то ли боярская. Все одна репка. Руки-то вроде и есть, а откель растут – непонятно. В общем, на нее может и не оставят все. А вроде как ее еще и охраняют. Так что коли будут уезжать, вернее всего, при ней хоть ученика да оставят. Так что можа и не позовут тебя. Но ты все ж таки позапомни все. Мало ли. А то ж у того ученика-то тоже… руки. Растут. Откуда-то.

Дуняша запомнила. Крепко запомнила. Про девку то ли болезную, то ли боярскую – особенно.

Это что же это за змеища там, у самых завидных женихов на все царство, поселилась? Небось сама богатырей обхаживает, замуж метит… Заместо Дуняши! Уууу, разлучница!

Правда, что с ненавистной разлучницей делать, Дуняша придумать никак не могла.

Пока не появился однажды в Перелесьеве юркий пришлый мужичок, который все да всех о богатырской заставе расспрашивать принялся – кто мол что знает, да все как бы промежду прочим.

Местные, понятно, скоренько скумекали, что неспроста такие расспросы, а потому и направление мужичонке показывали все в разные стороны, и ответы на вопросы давали один другого чуднее.

А вот Дуняша, поразмыслив, нагнала того мужичка да отозвала в сторонку – начистоту поговорить. Сразу же ее и заверили, что никого из богатырей трогать никто и не собирается. А собираются только змеищу-разлучницу выкрасть. Мол, сбежала та змеища из дому, а батюшка с матушкой о ней беспокоятся, жених места себе не находит…

Дуняша и вовсе воодушевилась. Так у той девки еще и жених есть! Свой, собственный. Вот и нечего с чужими в доме жить. Пусть к родителям возвращается!

Вот так и вышло, что едва застава лесная опустела, полетел от дома на окраине Перелесьева голубь  с весточкой – забирайте, мол!

…Вон, рыдает теперь.

Ратмир выругался сквозь зубы. Короткое расследование быстро вывело к нужной ниточке –  никто из братьев предать не способен, а кроме них, навести наемников только из Перелесьева и могли.

И что с ней делать теперь, с дурищей? В тюрьму за глупость отправлять? А ведь выдала врагу местонахождение наследницы престола, пусть и сама того не ведая.

Впрочем, если подумать, известно о нем и без того было слишком многим. Елисей, конечно, второй раз дорогу к заставе бы не нашел. А вот ведьма –  ведьма, по описанию подозрительно похожая на ту, что служит королю Демару… темная лошадка. И выходит, она не передала своему хозяину всего, что знает. Да и ей-то не составило бы труда выяснить все точнее. Слишком занята теперь подготовкой войска? Или ведет какую-то свою игру?

Впрочем, сейчас первый вопрос –  что с этой… Дуняшей делать. Колдун невесело усмехнулся своим мыслям. Видно, не уйти от судьбы никуда –  как есть ты маг без диплома, колдун отверженный, так и написано тебе на роду людям вредить. Во благо? А кто судить о том может?..

…Магов-лекарей в академии учили и такому. Колдун мог отнять воспоминания. Во благо. К примеру, ребенок видел, как родители умерли –  и вот-вот с ума сойдет от горя. Пусть лучше не помнит, что видел, а о гибели родителей помнит только –  так, будто было это давным-давно, чтобы боль терпеть можно было. Или девицу честную разбойники снасильничали –  так лучше ей и не помнить того вовсе, чтобы руки на себя не наложила. Дипломированные чародеи-лекари делали это ради спасения жизни или здоровья пациента.

Могли и внушить чего. Вот, скажем, молодожены влюбленные порой к магам бегали –  любовь свою вечную друг другу доказывать. С согласия обоих появлялся на руках у них особый знак –  внушенной верности. И ни один предать другого не мог. Случалось порой, что и проходила после любовь. Тогда любой из них мог снова прийти к магу, снять метку –  тотчас и у второго она пропадала. Все честно, все по согласию да доброй воле.

А вот того, что Ратмир собирался теперь сделать, ни один честный маг бы не сумел –  клятва бы не дала. Нельзя над волей человека насилие чинить.

Да ведь он давно уж не честный маг. Так, колдун-недоучка, не то воин, не то знахарь. А девке этой сущеглупой, чай, хуже не станет, если дурь повыбить чуток.

– Вернешься домой –  ничего помнить не будешь. Выйдешь замуж за того, кто первым предложит. О богатырях и думать забудешь. И дорогу к этому дому не вспомнишь. Ах да… и козу забери! Вместе с курами!

Глава седьмая, повествующая о трусости

Волкодлак наступал.

Ощеренная морда оказалась раза в три больше, чем полагалось бы нормальному волку. Впрочем, и ростом нежить оказалась немногим ниже коня. Так что за волка ее всяко бы не приняли.

Слюна, капавшая из скалящейся пасти, была чуть зеленоватой, и от этого чудилось, будто волкодлак источает зловоние. На самом деле никакого духа от нежити Алька не чуяла. Но от этого призрачный запах ничуть не становился менее тошнотворным.

В этот раз царевна оцепенела не дольше, чем на мгновение, в которое в мире, казалось, осталось только глухое утробное рычание и эта вязкая капля зеленоватой слюны, стекающая из уголка кошмарной пасти.

А потом рычание послышалось вдруг разом с нескольких сторон. Твари пытались взять отряд в кольцо.

Свистнул где-то рядом богатырский меч –  и покатилась по траве голова волкодлака. Кто из братьев успел? Неважно. И брызнула на землю –  не кровь, а все та же зеленоватая слизь. Все правильно. Не-жить –  не-живая. Откуда в ней крови-то взяться алой, горячей? Зазвенели в одно мгновение выхватываемые мечи.

И почти сразу пришел лихой азарт. Ну-ка, кто здесь на царевых богатырей зубы скалит?!

Алька тоже выхватила меч. Пусть он легче других, а остротой ничем иным не уступит! И в отваге она, царевна, с кем угодно поспорить готова. Никакой нежити не дозволено на землях Тридевятого плодиться да бесчинствовать! А коли попытается кто –  так богатыри особого отряда и сама наследница престола Алевтина Игнатьевна на защиту людей своих встанут.

Вжух! Косо удар лег, волкодлак только подранен. Теперь, небось, только злее станет. Да время в бою вскачь бежит –  некогда оглядываться. Разворачиваться пора, с другой стороны новая тварь мчится. Просвистело что-то за спиной –  кто-то добил подранка? Благодарствуй, братец. А вот и случай долг отдать –  на подлете зарубить прыгнувшего тебе на спину волкодлака.

– Светик! –  Алька чувствовала странный подъем. Было ей как-то лихо и весело. Вжух-вжух! Ох и поют мечи богатырские… –  А ты какой подвиг совершил, чтоб в отряд попасть?

Отчего ж молчит братец Святослав? Неужто зацепили твари?

Ах нет. А развернуться-то стоило –  чтоб успеть заметить, как густо, удушливо вдруг покраснел ученик отряда. Это что же он –  подвига своего стыдится? Это как это? Что ж он такого сотворил-то?

Интересно, может, это он –  трус?

Да ведь за трусость-то в богатыри не принимают –  только за подвиг великий…

Волкодлаков меньше не становилось, и наступали они со всех сторон. Впрочем, в селе, откуда приходила одна из весточек, богатырей о том и предупреждали. И отчего-то не было у царевны сейчас ни страха, ни сомнения самомалейшего, что –  справятся, поизведут они эту нежить проклятущую. Для того и прибыли. Для того и есть они, богатыри, чтобы людей от всякого зла хранить.

А был один только пенный, веселый удалой порыв. А еще отчего-то Алька вдруг обнаружила, что вот так, в бою, когда каждое движение должно быть выверено, а каждый шаг может обернуться победой или смертью, –  ей и думается лучше. Мысли стали ясными и звонкими, будто повымело из них все лишнее, пустое.

Так чего же Светик может в своем подвиге стыдиться? Али… стесняться?

А и полно, разве мог бы Савелий ученика своего трусом назвать? Тот Савелий, что и для Альки, ученицы непутевой, всегда добрые слова находил, всегда знал, чем утешить, как на новые свершения вдохновить, как заставить выше головы подпрыгнуть?

Вжух! Противный хлюпающий звук –  и новая ощеренная голова катится по траве. И долю мгновения Алька неверяще смотрит на свои же руки, крепко, до белых костяшек, сжимающие меч. Это –  она сотворила?

Ох, нет. Это Олешек успел.

Да, впрочем, не до того сейчас. Меч в одну руку, замах –  и вонзить его по самую рукоять в пасть уже прыгнувшей новой твари. Эта-то уж точно ее, царевнина.

– На дерево, дура!

Обидеться бы… да что за глупость? И впрямь –  дура.

Вон, Акмаль на ветке уже сидит. Да и Анжей тоже. И не из трусости уж точно.

…Стрелы на нежить заранее заготовили, из Ратмировых запасов –  заговоренные, посеребренные. Потом собрать надо будет.

Но это после. Сначала –  работу надо сделать. А она, Алька, чем занимается? Да глупостями. Вон, сильные мечники –  Михайла, Савелий, Светик, Олешек –  втрое быстрее нее клинками орудуют. А лучники с деревьев тварей отстреливают еще на подступах.

Вот тебе и мысли ясные.

В два шага разбежавшись, Алька ухватилась за низкую толстую ветку ближайшего дерева, подтянулась –  может, и не так легко и красиво, как Акмаль, а все справилась – и взлетела вверх. Еще парой веток выше –  чтобы клацающие зубы у самых ног не отвлекали, целиться не мешали  –  усесться понадежнее и вытянуть из-за плеча любимый арбалет. Ну вот… теперь ни одна тварь не уйдет!

…Ученика –  не мог. А кого –  мог бы?

Кого –  из братьев, за каждого из которых Савелий всякому бы сам глотку перегрыз?

Да ведь, выходит, что и… никого.

Алька едва не рассмеялась. Это ведь так просто было с самого начала!

Кого мог Савелий трусом назвать?

– Савелий! –  крикнула весело, зная, что не станет оглядываться на нее богатырь. Да и к чему ему оглядываться, когда он с Михайлой спиной к спине стоит? Главное, чтоб слышал. Да и отвечал! –  А ведь ты трус!

Не увидела –  то ли почуяла, то ли додумала, как дернулся в кривой усмешке уголок рта Савелия.

Стало быть, на ночь нынче будет Альке новая история. А пока… вон сколько целей еще скалятся!

*

Академический совет собирался долго. Ничего удивительного, учитывая весьма почтенные годы большинства его членов.

Собственно говоря, посланцу от правительницы Тридевятого вовсе не нужен был ученый совет в полном составе –  его интересовал только Совет магов. Однако глава академии, самый почтенный и самый белобородый из всех присутствующих, рассудил по-своему.

Добиться аудиенции ректора оказалось не так-то просто –  особенно для колдуна-недоучки. По сути –  мага вне закона. Даже если он –  официальный посланец от правительницы дружественной страны. Совершать подвиги на поле боя порой куда легче, чем пробиться через заслон из секретарей и заместителей. Увы, приказ Наины Гавриловны Ратмир нарушить никак не мог. Оставалось только сделать невозможное. Вот и сделал.

Теперь благообразные старцы и строгие дамы не менее преклонных лет разглядывали его –  кто с интересом, кто как на докуку пустую. А кто-то явно желал бы вернуться в собственные лаборатории или аудитории –  то ли эксперимент завершить, то ли лекцию дочитать, то ли выспаться наконец.

– Итак, присутствующий здесь молодой человек прибыл из Тридевятого царства… –  слегка дребезжащим голосом начал ректор.

Ратмир слушал вполуха, разглядывая лица вокруг. Да почти никто и не изменился здесь, кажется. Разве что бороды еще длиннее отросли.

Маги сидят на отдельной трибуне. И вот среди них есть и сравнительно молодые лица –  по полвека, не более. Впрочем, таких немного. И маги, конечно, все, как один, признали беглого ученика. Ученика-предателя, на которого возлагали столько надежд. Его учителя, любимые и ненавистные, строгие и снисходительные. Те, на кого он так стремился стать похожим. И на всех до единого лицах застыло неодобрение.

Напрасно Наина Гавриловна выбрала его в посланцы. Ох напрасно…

– Юноша утверждает, что на Тридевятое царство готовится нападение, в связи с чем правительница Наина Гавриловна требует от участников международного договора выполнения союзнических обязательств, а также призывает…

– Какое отношение это имеет к академии? –  первый недовольный голос подала невысокая дама со строгим седым пучком на голове, одетая в болотно-зеленую хламиду. –  Пусть отправляется к градоначальнику.

Аудитория согласно загудела.

Кто же она? Кажется, декан какого-то из естественнонаучных факультетов… Или нет?  Ах да –  факультета управления государством. Законница. Впрочем, какая разница?

Это было ожидаемо.

Испокон веков так сложилось, что именно Республика Однажды, единственная республика на весь белый свет,  была местом заключения всех межгосударственных договоренностей. Именно здесь располагался и международный суд, где решались споры между странами. Хотя сердцем Однажды всегда была Международная академия.

Собственно, республика и состояла-то всего из одного города, нескольких прижавшихся к нему поселков, да еще академического городка. И именно градоначальник Города-у-Моря был здесь верховной властью. Вполне логично, что ему и следовало направлять требования и просьбы по выполнению международных договоров. Конечно, голубя с депешей от правительницы к нему и отправили, как и к прочим главам государств.

Вот только крохотная Республика Однажды вряд ли могла предоставить хоть сколько-то серьезную военную помощь.

Главным достоянием этой страны всегда были ученые и маги. Лучшие маги со всего континента, что только здесь и могли сделать академическую карьеру, и именно здесь у них были лучшие условия для исследований. Ратмир и сам когда-то надеялся остаться…

Академия была своего рода государством в государстве. Всегда нейтральным. Со своим укладом и своей властью. В его дела не вмешивался даже сам градоначальник Города-у-Моря.

– Запросила помощи магов академии…

– Исключено! –  на этот раз выкрик раздался с трибуны чародеев. –  Маги не могут участвовать в военных действиях, неважно, на чьей стороне!

– Правительница Наина, должно быть, забыла о клятве…

– Да она ее и не давала! Недоучка, как и этот…

Теперь маги говорили все одновременно. И смысл их претензий сводился к одному: ни о какой помощи не может быть и речи.

И это все тоже было ожидаемо. Маги, дававшие клятву, и впрямь не способны сами воевать ни с кем. Студенты –  еще могут, но кто им позволит? Да и не дело это –  детей на битву отправлять.

Зато именно маги –  лучшие лекари, а ведь как бы ни повернулось дело, лекари обороняющейся стране будут нужны, как воздух. Они могут спасти сотни жизней. А еще маги могут помочь с зачарованием –  пусть не оружия, так хоть доспехов для войска. Да и множество полезных артефактов они могли бы дать… если бы захотели. И сочли это важным.

Ректор поднял руку, подавая бурлящей аудитории сигнал к тишине, и голоса постепенно начали смолкать. Общий возмущенный гул сменился тихими перешептываниями. Глава академии обвел коллег отеческим взглядом.

– Академия всегда была в стороне от любых конфликтов. Тем не менее, поскольку поступил официальный запрос от главы союзного государства, считаю необходимым поставить вопрос на голосование и направить ответ за подписями всех членов Академического совета…

Ратмир прикрыл глаза. Голосование… это в Однажды любят. Градоначальника здесь тоже так выбирают –  голосуют уважаемые горожане. И в академии решения принимаются так же.

Вот только есть ли в этом хоть какой-то смысл? Что предпочтет увлеченный исследователь –  вернуться к своим опытам или отправиться неведомо куда для долгой, нудной и однообразной работы? Что больше понравится преподавателю –  читать лекции своим студентам или отбирать из них же добровольцев-лекарей для отправки туда, где может быть опасно? Чего захочет дряхлый старец –  вернуться к своим мирным привычным дням или решать чьи-то проблемы, перевернув всю привычную жизнь?

Хоть прямо теперь оборачивайся да улетай, не дожидаясь исхода голосования.

Вот только придется докладывать Наине Гавриловне, что не выполнена задача. Не будет у нее лекарей и артефакторов.

Будто вьяве, увидел колдун-воин перед глазами лицо прекрасной царицы. Хмурое, осунувшееся.

Не может он такого ей доложить.

*

Ночевали в этот раз в поселке. Свою избу богатырям-заступникам сам староста Замшанского уступил, вместе с семьей на время поселившись у родичей. Алевтине, единственной девице в отряде, предложили постель в доме напротив. Однако ужинать она все же предпочта вместе с братьями. Были причины!

Пока юркие старостины дочки – одна другой краше, косами едва не по полу метут! –  тарелки по столу расставляли да глазки богатырям строили, Алька предпочла помалкивать. Подумаешь тоже, крали! Вон старшая так и вздыхает томно, на Михайлу неотрывно глядючи. А тот глаза в стол и за ложку. Средняя, хихикая, с Акмалем перемигивается. Тот скалится в ответ широко, ласково. А младшая и вовсе у стола оступилась, едва тарелку не уронила, да, чтоб не упасть, так клещом и вцепилась в Анжея. А тот и рад стараться! Поддержал девицу, привстал, приобнял… тьфу!

Злющая Алька поспешно отвернулась. Вот… пиявки! И резко откинула за спину свою короткую косу. Так в битве удобнее! А эти… небось только и могут, что спасения ждать!

Обидно почему-то все-таки было. Может, потому что старостины дочки щеголяли в лучших сарафанах –  ясно дело, не чета царевниным былым нарядам! А только уж всяко лучше потрепанной рубахи да штанов мужицких. Плащ да кольчугу Алька, как и все богатыри, в доме сразу стянула.

Хорошо девиц спасать –  они, когда в беде, ничуть не меньше царевны обычно грязные да растрепанные. А тут –  ишь, нарядные, брови подведенные, щеки так и полыхают! Одна Алька чучело чучелом.

Но ведь не показывать же богатырям, что ее это задевает! Еще возомнят о себе… некоторые. И вообще –  ей тут сказка была обещана! Вот о ней и надо думать.

Только когда девицы, расставив на столе и жаркое, и овощи, наконец ушли, царевна наконец заговорила.

– Ты мне историю обещал, –  обратилась она к Савелию.

– А ты все ли про меня разгадала? –  прищурился тот.

Вот… жук! Еще и все ему! Впрочем… давно ведь об этом думала. С самого первого боя своего.

– Все, –  кивнула уверенно. –  Ты купец. И трус.

Уж больно запомнилось, как Савелий все повторял –  мол, не наторговать крестьянам за день на целый золотой. Ни принц, ни боярин ни за что бы об этом не задумались –  как и сама Алька. Да и не догадались просто. Точно знал бы –  али крестьянин, али купец. Вот только про крестьянина у Альки тоже своя мыслишка имелась.

– Верно, –  богатырь кивнул. –  Купеческий сын я, да и сам по молодости торговал… Что ж. Обещал –  так расскажу, стало быть.

Савелий происходил из купеческого рода. И отец его был купцом, и дед, и прадед. Прапрадед был пекарем. А уж сын его целый пекарский цех в столице Тридевятого организовал, а сам хлебами да выпечкой торговал. Внук и вовсе решил дело расширить, стал из дальних стран завозить сладости да специи. А заодно и рецепты все новые, чужедальние. По всей столице лавки Фидукиных славились!

И все своим семейным делом гордились.

Да вот наследник не в ту породу пошел. И угораздило же купца Фидукина на заезжей комедиантке жениться! Вот от нее-то, видать, и унаследовал Савелий тягу к приключениям да странствиям.

По юности, конечно, дело семейное осваивал. И в пекарских цехах работал, чтоб все уметь да знать. И в лавке за приказчика стоял. А только больше всего ему нравилось с обозами в страны чужедальние за диковинными товарами ездить.

Вот в одной из таких поездок и напала на обоз Савелия стая упырей.

Конечно, обоз охранялся. А только наемники из охраны и сами, кажется, струсили. А может, и растерялись. Одного из возничих нежить растерзать успела. Выхватил тогда Сава Фидукин меч –  в странствиях-то и купцы оружие при себе держат. Правда, обращаться с ним толком купеческих сыновей не учат.

Отчего-то в голове тогда мыслей совсем немного осталось. Что в обозе ваниль бесценная да орехи из Двунаседьмого. И что сладкой пахлавы медовой в столице не попробуют. И сразу стало ясно, как глупо это все, когда смерть –  вот она. Смотрит рыбьими глазами холодными. Руки истлевшие тянет.

Подумалось еще –  как хорошо, что у отца и другие сыновья есть.

А только в этот самый миг появились вдруг откуда ни возьмись воины сказочные в алых плащах. С шутками да прибаутками порубили нежить, что капусту, да и уезжать собрались. Будто весь этот ужас обычным делом был.

Оказалось, о поднятых упырях в особый отряд из ближайшей деревни сообщить успели. Повезло. Не всем, правда…

Крепко засел тот случай в голове у Савы. И липкий ужас, что сковал тогда все тело. И мысли про ваниль, орехи да пахлаву. И как хрипел возничий… которому не повезло. И чувство беспомощности, когда не можешь защитить, заступиться за тех, за кого ответ держишь. И жуткое понимание, что здесь все закончится.

Было ему тогда лет –  да не больше, чем царевне нынче.

Савелий тогда еще пожелал стать одним из воинов в алых плащах. Да только те лишь добродушно посмеялись над купеческим сыном. Куда уж ему…

После Савелий снова порадовался, что у отца-то и другие сыновья есть –  чтобы дело перенять. А сам… пораздумывал немного, собрался да и отправился в путь-дорогу. Беды себе на голову искать. Али на другое какое место? Благо мать без денег не отпустила –  собрала как следует. Отец же думал, побродяжит отпрыск немного, да и вернется, дурь из головы повыветрив.

Однако Сава оказался тем еще упрямцем. Нашел он себе и учителей. Выучился и мечом рубиться, и из лука стрелять, и вовсе без оружия драться. И бесславно возвращаться никак не планировал. Потому что понял вдруг, что быть купцом –  никак не его дело. Его же доля –  воинская. А в богатыри не берут пока… так мало ли дел на свете для воина!

Довелось Савелию и стражником поработать, и наемником побыть. Да и семейная наука неожиданно пригодилась. И за награду поторговаться, и в походе еды себе приготовить. Немало и подвигов он совершить успел в своих странствиях. И слава уж о нем пошла по всему Тридевятому, да и не только… А Сава все продолжал бродяжить. Будто искал чего.

Вот и прибил его однажды ветер странствий к Семи островам.

*

Народ на северных Семи островах жил суровый, дикий. Долгое время промышляли островитяне разбойными набегами на иные земли. Приплывали на своих кораблях, рушили целые города, грабили деревни. Кто сильнее –  тот и главный среди них.

Да и как им иначе жить, когда на скалистых островах и хлебам-то не вызреть! Своя земля не родит. При том и опасностей на островах не счесть: в скалах и тролли, и злобные йотуны-великаны живут, на земле волки-варги рыщут, в море чудища-илхвели подстерегают…

Грабежами и жили.

Впрочем, времена меняются. Нашелся однажды на островах такой ярл, что силу свою доказал, всех под свою руку собрал да и назвался конунгом –  среди всех старшим. А со временем и уклад островов изменил. И даже международный договор со странами континента подписал.

Стали бывшие разбойники-островитяне честно торговать с иными землями. Оказалось, что и им есть что предложить: и рыбу, и китовый ус и мясо, а пуще того –  камни самоцветные. В тарелку-то их не положишь, а за морем за них немалую цену дают. Все, что нужно, купить можно!

Хотя главным богатством островов оказались не рыба и не самоцветы –  не так их и много скалы родят. Зато уж чудищ всяких на севере всегда с избытком было, да и ныне не перевелись. Шкуры и зубы варгов, морских чудовищ и прочих бестий маги с континента готовы были закупать в любых количествах.

А потому воинское дело на островах так и осталось самым почетным. И свои города да села защитить, и на продажу шкуры промыслить. Сами себя островитяне считали лучшими бойцами на всем свете белом.

Мужчины островов становились воинами, мореходами да торговцами. А вот жены их да дочери дома сидели, пряли, ткали, отцов да мужей своих ждали.

Впрочем, случались среди островитянок и девы-воительницы. Не так чтоб часто, а и не так, чтоб кто им удивлялся. Были и были. Свой-то путь каждый сам выбирает.

Вот такой-то воительницей и была прекрасная Хильдур, дочь конунга. Высокая, статная, белокосая –  кто на нее только не заглядывался. Да только такую невесту поди еще заслужи. Ни на кого прекрасная Хильдур не смотрела.

И равных ей не было ни в чем –  кроме разве что брата ее старшего. Тролля горного Хильдур одной левой могла забороть. Из лука в человеческий рост с сорока шагов мелкой нечисти в глаз попадала. Илхвели руками за хвост из моря выволакивала. Йотуны да варги сами при виде нее разбегались –  да только любого настичь могла быстроногая дочь конунга.

…Так сложилось, что молодой странствующий воин Савелий прибыл на первый из Семи островов в разгар местного праздника. И брага пенная рекой лилась, и веселье кипело да бурлило. И уж, конечно, какой праздник без состязания молодецкого!

В чем только не соревновались могучие островные воины! Из луков стреляли, боролись друг с другом, на мечах затупленных бились, копья в цель бросали…

Посмотрел-посмотрел на это Сава, браги пенной хлебнул… да и решил, что тоже не лыком шит. Задумал показать, что и на большой земле биться умеют. И нечего островным дикарям носы задирать, лучшими воинами себя величать!

Задумал –  да и сделал. Победил и лучшего из лучников, и лучшего из борцов… всех одолел.

А уж когда одолел –  тогда и вышел вдруг к нему новый противник. Молодой совсем, безбородый, безусый, да, сразу видно, не первый день с ратной наукой знаком. Движения быстрые, ловкие. Ростом, пожалуй, чуть повыше Савелия будет. Глаза, как у всех здесь –  светлые, прозрачные почти. А волос не разглядеть, шлем на голове.

Зашептались кругом все, загомонили. А незнакомый воин только усмехнулся Савелию. сузив глаза.

– Всех, значит, одолел, пришлый? Сразись-ка со мной теперь. Поглядим, где впрямь ратной науке лучше учат!

И заново начались состязания. Кругом, казалось, весь остров собрался, а то и вовсе со всех Семи островов народ. Все шумят, кричат, воина своего, стало быть, подбадривают.

Только тому и дела нет. Будто не замечает толпы.

Прежде прочего решили снова из луков стрелять. Луки на островах большие, в человеческий рост. Тетива тугая –  не у всякого и натянуть-то силы достанет. А целью –  доска на пятидесяти шагах, да в центре той доски малая точечка намалевана.

Встали два воина бок о бок. Звонко запели две тетивы, свистнули две стрелы –  да точнехонько в одну точку обе и вонзились.

Нахмурившись, переглянулись соперники. И, не сговариваясь, копья затребовали хором.

И с копьями точнехонько равны оказались.

А после решили на мечах биться.

…Целый день и ночь бились два воина безустально. И ни один другому уступить не мог. Будто танец диковинный плясали они вдвоем, разя наотмашь и отражая удары друг друга. Равные –  по силе, по удали, по умению.

И народ-то не расходился. Будто даже прибывало людей кругом. Подходили, становились молча в круг.

Смолкли давно праздничные песни да музыка. Не было больше ни шума, ни выкриков. Только два меча выпевали свою древнюю мелодию, да два человека отбивали слаженный ритм сапогами по пыльной земле. Замерло все окрест, будто выжидая, дыхание затаив.

А Сава поверить не мог. Да неужто вот этот юнец безбородый и впрямь –  ровня ему, наемнику бывалому?

А потом… Савелий не сразу понял даже, что произошло. А только противник его вдруг будто сбился с ритма, оступился –  и оземь упал.

Едва успел воин из Тридевятого руку с мечом остановить, дернуть в сторону, чтобы беды не наделать. Хоть и затупленный меч, а только удар юноше по голове мог прийтись. Али по шее. Палец-то и тупым ножом отрубить можно, коли с силой ударить. И не всякая бармица от прямого удара защитит. Заговаривают они тут кольчуги али нет –  кто их, дикарей островных, разберет?

А юноша меж тем одним движением поднялся резко на одно колено –  да и сдернул шлем. И выпала из-под него длинная льняная коса. Дернулась голова резко –  и полетела коса дугой, и тупой меч Савелия, уже опускавшийся, чиркнул по ее кончику. И тотчас упал с глухим стуком, выпущенный из вмиг ослабевшей руки.

Сава, не веря себе, смотрел в прозрачные глаза своего соперника… соперницы. Теперь-то разом ясно стало. И как сразу не разглядел? Фигуру-то под доспехом не рассмотреть толком, да и перетягивается небось дева-воительница. А все одно! Черты тонкие, девичьи. Губы нежные. Ресницы. Руки сильные –  да пальцы тонкие, белые. Бедра крутые, не мужские…

На этом месте, осознав, что разглядывает воительницу вовсе уже против всякой пристойности, Сава густо покраснел. И обнаружил, что сама девушка все продолжает на одном колене стоять. Смотрит глазами своими прозрачными прямо, открыто. Усмехается.

А еще протягивает руку, в которой косу сжимает.

– Что же –  отрежешь… раз начал-то? –  спросила, будто насмешничая.

Савелий даже отступил на шаг. И руки за спиной спрятал.

Это еще зачем –  косу резать, красу девичью? Чтоб вовсе от мужика не отличить стало? Глупость какая! Да и зачем ей это?

– Что ж, –  ничуть не смутившись, девушка поднялась и отряхнула колени. –  Как надумаешь, воин иноземный, к отцу моему приходи. Конунгу. Хильдур я.

Так сказавши, развернулась она и ушла. И тотчас люди вокруг принялись расходиться. Молча.

…Уже после, разыскав постоялый двор, оплатив комнату да заказав сытный ужин (или завтрак уже? Чай, рассвело как раз!), Сава принялся людей о воинственной Хильдур расспрашивать. И кто она такая, узнал, и какая слава о ней по островам ходит.

Никак из головы ее выбросить не выходило. Так что и седмицы не прошло –  а как услыхал Савелий, что Хильдур отряд собирает, так и вызвался с ней в поход. Горных троллей ходили усмирять, на деревню напавших.

В походе ни словом, ни взглядом Хильдур пришлого среди прочих своих воинов не выделяла. Повиновались ей все безоговорочно, по слову единому. А Сава… любовался украдкой на суровую воительницу.

Ели все из одного котелка. Бились плечом к плечу. Все как обычно в походах воинских. Вернулись, конечно, с победой общей.

А уж после, в островной столице, один из воинов, что был с ним в походе, позвал Саву гостем на свою свадьбу.

Вот тут-то и узнал наемник из Тридевятого, когда девицам на Семи островах косу режут. Нашлись добрые люди, просветили чужеземца, обычаев не знающего.

Островные воительницы –  девы особенные. Не могут они судьбу свою связать с тем, кто слабее. Только ровню себе признав в мужчине, воительница на брачные путы соглашается.

Вот только для прекрасной Хильдур, дочери конунга, равных до сей поры не находилось. Один только старший брат и мог ее в поединке одолеть. Да за брата-то замуж не выйдешь.

А с косой и вовсе просто все. Волосы девицам здесь наполовину обрезали, замуж выдавая.

Ох и оторопь взяла бродячего наемника Саву! Это, выходит, что же… местная принцесса, стало быть, ему предложила замуж за себя… бррр! То есть жениться на ней? Да еще и усмехалась, к отцу своему звала –  благословения, выходит, испрашивать. Это… как же?! Да ведь это дева должна ждать, когда предложат! И уж точно не невесте с женихом на мечах биться! Что же это за обычаи у них тут такие?

Правда, надо признать, он-то, наемник простой, сын купца, нипочем не стал бы сам дочери конунга руку свою предлагать.

И что делать теперь? И как в глаза ей смотреть?

Ответа на эти вопросы Сава, как ни бился, не находил. А потому, промаявшись еще день, решил, что вернее всего будет –  попросту уехать. В родные края, где воин –  это воин, и девицу сразу от него отличить можно. А уж царевны в Тридевятом вовсе в тереме чинно сидят, а не мечами машут!

Следовало, пожалуй, проститься с товарищами, и уж, конечно, поговорить с Хильдур… сказать… что же сказать?

После бессонной ночи Сава, собрав скудные пожитки, отправился на пристань, сговорился на первом же корабле –  да и отбыл с островов, чтобы никогда к ним не возвращаться.

*

– Она тебе не понравилась? –  Алька нахмурилась.

– Она? –  Савелий невесело усмехнулся. –  Краше нее я не встречал ни жен, ни дев ни в одной земле. И ни одной не видал –  такой…

Какой –  такой, он договоривать не стал. Да и сам –  понимал ли? Бесстрашной? Решительной? Да полноте, в том ли дело?

…Душу задевшей?

– Я ведь как всегда думал –  жениться-то когда-то, понятное дело, надо. Чтоб и дом, и детишки… не век же бобылем по свету маяться. Думал, будет у меня дом –  полная чаша. Будет жена –  раскрасавица. Тихая, скромная. Я в походы буду ходить, она меня ждать станет. У окна сидеть, песни петь. Прясть да ткать, рубахи мне вышивать. Встречать меня с пирогами… А тут… эта точно у окна сидеть не станет. Уж куда там –  тихая да скромная! Эдакая и сама командовать привыкла. Пироги уж скорее я напеку. И… сама она тогда упасть решила. Сама.

– Так ты, выходит… –  Алька запнулась, –  значит, от любви своей отказался –  только лишь потому что она –  вот такая? Неправильная? То есть… потому что ровня тебе?

– Да какая ровня! –  Савелий даже кулаком по столу стукнул. –  Мне, купеческому сыну, –  дочь конунга…

– Она сама тебя ровней признала, –  царевна упрямо качнула головой. –  Стало быть, так.

Алька разглядывала богатыря, наклонив голову. Вон оно как… и ведь так и не женился на тихой да скромной. Так и живет бобылем.

А Савелий глаза отвел.

– И впрямь –  трус, –  Алька кивнула своим мыслям, вздохнула и поднялась. –  Пойду я, пожалуй. Там мне и постелили, небось, уже.

*

Долго царевна этой ночью уснуть не могла, с боку на бок ворочалась. Вроде нынче и устала, и мечом намахалась, и настрелялась, и набегалась, и налазалась… а все Савелиева история из головы не шла.

Молодого купца Саву Фидукина она очень понимала. Не так же ли она сама… Ведь вот он, казалось бы, путь, вот судьба, вот дорога прямая да ровная, предками тебе проложенная. Каждый поворот обозначен, у каждой кочки, где споткнуться можно, соломка подстелена. Все понятно и просто. А она отчего-то свернула в лес. Потому как так и виделось –  не ее та дорога. Как Саве когда-то.

А вот с Хильдур… ох и много тут выходило мыслей, что вскачь пускались да одна другую обгоняли.

Интересно, это вот она, Алька, как выучится да настоящим богатырем станет –  будет такой же, как Хильдур? Что вовсе от мужчины не отличить? И замуж так просто не выйти? Али все же можно иначе?

А сейчас –  вышла бы она за трусливого али слабого?

Отчего-то вдруг всплыл перед глазами образ королевича Елисея. И тут же Алька нарочно отогнала его –  не о том сейчас стоит думать. Да и Елисей ведь –  не трус, не в том дело… ведь отправился за ней, сам не зная, куда –  и что на пути ждет.

…А в чем же тогда? Ох, ну его… не до него нынче!

Главное-то в том, что ведь едва не все богатыри нет-нет да приговаривали что-то вроде “не женское дело”… и всегда как раз Савелий их окорачивал.

Именно Савелий Алевтину всегда поддерживал. Это он показал ей, что не бывает дел “достойных” и “недостойных”. Не бывает дел “мужских” и “женских”. “Женскими” обычно величают отчего-то те дела, что каждому уметь надобно –  чтобы самому-то хоть о себе позаботиться. Не то –  какой же ты мужчина али воин, коли за тобой кухарка, нянька, прачка али портниха должна ходить, а сам ты никак со своей же жизнью не сладишь?

А раз нет только “женских” дел, стало быть, не может быть и “мужских”. Каждый сам свой путь выбирает.

Альке-то казалось, все потому что один Савелий –  понимает все… а выходит, сложнее тут. Получается, он так –  будто оправдывался перед самим собой. Прошлые ошибки пытался исправить.

И все, что говорил и делал –  не о ней, Альке, было. О другой царевне… то есть дочери конунга. Не зря ведь и трусом сам себя назвал.

Потому как той, которой хотел бы сказать так многое –  на глаза, поди, стыдно показаться…

Глава восьмая, в которой колдун встречает своего учителя

…Он не может доложить такое государыне. А значит, нужно сделать что-то, сказать… но что может их убедить?

– Королю Демару служит сильная ведьма, не связанная клятвой. –  Ратмир тоже усилил свой голос магически, чтобы слышал каждый в этом зале.

– Еще одна недоучка, –  пренебрежительно скривился один из магов. Завкафедрой артефактного дела, он когда-то вел у Ратмира свой предмет.

А вот глава целительской кафедры молчал. Магистр Артемиус был когда-то научным руководителем студента Ратмира. Вот он, пожалуй, постарел… стал ли для него ударом уход любимого ученика и слухи о его преступлении? Пусть недоказанные, но все же… наверняка стал. Сейчас магистр, не отрываясь, смотрел на своего бывшего студента, будто искал что-то в его лице.

– Я так не думаю, –  спокойно возразил молодой колдун-воин. –  Я опросил множество жителей Тридесятого королевства. Старики говорят, что эта ведьма служила не только отцу, но и деду Демара. И что их деды тоже помнили ее –  в услужении у его прапрадеда. Мне удалось найти и документальные свидетельства. Эта ведьма была задолго до всех клятв…

– Какая чушь! –  на этот раз вмешался уже ректор. –  Вы хотите сказать, что этой якобы самоучке более пятисот лет? Что же, по-вашему, она изобрела эликсир вечной жизни? И не нашла ничего лучшего, как потратить эту вечность на службу королям Тридесятого?

Тон главы академии был насмешливым, и смешки послышались разом отовсюду.

Реагировать на насмешки Ратмир не стал. Просто подождал, пока все отсмеются, и лишь затем продолжил, не изменив ни позы, ни тона.

– Вы совершенно правы, –  невозмутимо кивнул он. –  В народе говорят, что ведьма безоговорочно выполняет приказы своего повелителя –  нравятся они ей или нет. Ни одна колдунья никак не позволила бы сделать себя рабыней. Если только она не проклята.

– Вы хотите сказать… –  один из магов даже приподнялся со своего места. Остальные чародеи переглядывались, медленно осознавая.

Прочие ученые мужи и дамы пока не понимали.

– Если вечное служение было ее проклятием, то ведьма не умрет, пока не будет выполнено условие его снятия.

– Полагаете, кто-то проклял ее на вечную жизнь? –  фыркнула все та же ученая дама –  законница. –  Как-то не похоже на проклятие.

– На вечное рабство, –  спокойно пояснил Ратмир. –  Немногие захотели бы такой жизни, пусть даже вечной. И если все так, то в Тридесятом долгое время скрывалась древняя ведьма, обладающая утерянными знаниями. Королевство не входит в международный договор –  возможно, именно по этой причине. Пока в Тридесятом были сравнительно мирные правители, она никак не проявляла себя за пределами этой страны. Но с того момента, как умер Его Величество Зенар –  отец нынешнего короля, политика страны резко изменилась… если я прав, с этого мига и колдунья получила нового хозяина. Сейчас король Демар захватывает все новые земли –  и угрожает уже и странам договора. Он и его ведьма становятся угрозой для всего мира. Академия не может остаться в стороне.

– Немыслимо!

– Невозможно!

Маги заговорили, кажется, все одновременно. Остальные члены ученого совета растерянно переглядывались, не понимая, что так взволновало их коллег.

А вот Ратмир хорошо понимал все.

Когда-то в мире существовали не только целители, артефакторы, бытовики и прочие маги мирных направлений. Практиковались в далеком прошлом и боевая магия, и магия внушения, и даже некромантия.

Правда, стоит отметить, что никто не стремился стать боевым магом. Чародейский дар всегда накладывал отпечаток на личность своего носителя. Люди, рождавшиеся с ним, отличались неуемной тягой к познанию. И чем сильнее был дар, тем это становилось заметнее. Сильный маг –  всегда увлеченный исследователь, ученый, изобретатель.

Порой в своей жажде знаний они переходили границы, и страдали невинные люди. В некоторых странах это приводило к тому, что из-за одного безумного ученого люди начинали бояться колдовства –  и устраивали самые настоящие охоты на ведьм, уничтожая и ни в чем не повинных мирных знахарей.

А еще чародеи нередко становились жертвами амбиций правителей, которые связывали их клятвами или шантажировали благополучием близких. Правителям было выгодно иметь на службе боевых магов.

Увы или к счастью, ни один чародей не всесилен. Его тоже можно убить во сне или когда он ослаблен. И у каждого есть те, кем он дорожит.

В конце концов лет четыреста назад сильнейшие колдуны земли собрались на общий совет –  и приняли решение, что вся вредительствующая магия должна быть уничтожена. Чтоб и соблазна не было. Чтобы однажды не оказались уничтожены все чародеи земли. Тогда-то и была основана Академия при Городе-у-Моря –  маленькое государство в государстве. Именно с магов она и началась.

Четыреста лет все книги, содержащие боевые и иные вредительские заклинания, зелья и прочие опасные знания, планомерно уничтожались. Четыреста лет все чародеи, желавшие учиться –  а не желать этого они не могли по своей натуре –  давали клятву не причинять вреда. Клятва была призвана защитить простых людей от магов –  но и магов от людей. Больше никто не убивал чародеев из страха перед ними. И ни один властитель не мог заставить мага убивать.

Вот разве что у студентов клятва еще не была закреплена магически. Но… никому и в голову бы не пришло, что человек, наделенный чародейским даром, может добровольно уйти, не получив диплома –  а значит, и не дав истинную клятву. Такие случаи, как у Ратмира, происходили крайне редко. Бывали недоучки вроде Наины –  кто по семейным или еще каким обстоятельствам был вынужден оставить академию. Но ни у кого и сомнений не возникало, что при первой возможности она вернется к учебе. Любой, у кого есть дар, захочет пользоваться им открыто, работать по специальности, а если доведется сделать открытие, объявить о нем всего миру. И все это невозможно без диплома и клятвы.

Ратмир –  как бельмо на глазу для каждого здесь. Свидетельство несовершенства такого, казалось, правильного закона.

Но если где-то живет древняя ведьма, сохранившая все запретные знания… то угрожает она и впрямь всем. И магам –  прежде всего.

И чего-то, кажется, всерьез не продумали великие колдуны прошлого с этой клятвой. Ведь если ты сложил оружие, а твой противник –  нет, то ты уже проиграл…

Шум с трибуны магов достиг апогея, и различить в нем отдельные голоса было уже практически невозможно.

– Коллеги, прошу тишины! –  ректору пришлось повторить это несколько раз. Даже магически усиленный, его дребезжащий голос не перекрывал общего гула. –  Вопрос поднят на голосование академического совета. Кто за то, чтобы предоставить Тридевятому царству помощь магов академии?

Гул стих. Ученые мужи и дамы переглядывались. И… оставались неподвижны. Впрочем, с трибуны магов все-таки поднялась вверх одна рука –  магистра Артемиуса. Спасибо, учитель… Следом взметнулись еще несколько рук от магов, а затем –  и с других трибун. Неожиданностью для Ратмира стала поднятая рука законницы в болотной хламиде. Раз, два, три… девять человек. Девять –  из нескольких десятков.

Молодой колдун прикрыл глаза. Не поверили. Не могут поверить. Он и сам бы с удовольствием не верил, если бы не провел столько времени в Тридесятом.

Все ли он сделал, что мог?

– Что ж, юноша, –  ректор с деланным сожалением развел руками. –  Вы можете доложить правительнице, что мы отнеслись к ее просьбе со всем вниманием, однако мнение ученого совета…

Дальше посланец из Тридевятого царства уже почти не слушал. Вежливые заверения в неизменной дружбе и сотрудничестве ничего не значили.

*

Ратмир шел по узкой аллее академического сквера –  мимо знакомого фонтана, белых зданий с колоннами, мимо озабоченно снующих в разных направлениях студентов в одинаковых мантиях. Наверное, стоило обернуться и улетать сразу, едва сойдя со ступеней главного здания. Глупо поддаваться горьким воспоминаниям.

– За вами сложно угнаться, юноша! –  этот голос он узнал бы из тысячи. И только этот голос мог заставить Ратмира, давным-давно взрослого воина, обернуться, будто ужаленному. И почувствовать себя действительно юношей –  студентом, жаждущим заслужить одобрение учителя.

– Магистр Артемиус?!

– Я поговорю со старшекурсниками-целителями. Неофициально. Если среди них найдутся добровольцы…

Безумная радость вспыхнула в груди жарким пламенем. И одновременно –  горький ком застрял в горле. Так хотелось бы поговорить, оправдаться… впрочем, не время.

Студенты не поверили бы Ратмиру-изгнаннику, но не магистру Артемиусу. Найдутся ли добровольцы?! Когда это студенты отказывались от приключений! И когда это юные целители отказывались от обширной практики…

– Это больше, чем я мог рассчитывать, –  слова наконец удалось вытолкнуть из горла. И Ратмир низко –  в пояс, как королю или правителю –  поклонился. –  Спасибо, учитель.

Глава девятая, в которой царевна разочаровывается в любви

Проснулась Алька от ощущения, что кто-то пристально ее разглядывает. А еще –  от того, что на нее будто грудная жаба навалилась. Веки разлепить было не так-то просто –  и до света-то далеко, небось еще и богатыри не вставали!

Увы, крестьяне встают вовсе ни свет ни заря. А крестьянские дети –  и того раньше.

Хозяева уступили гостье собственную постель –  за занавеской в сенях. Кровать неширокая –  и как только муж с женой тут вдвоем помещались? –  зато высокая, да спинки у нее с резными шишечками. И перина мягкая. Вот только локоть в стену упирается. Стена бревенчатая, пахучая.

Сейчас краешек занавески был отдернут, а из-за нее выглядывали две любопытные мордашки.

Роль грудной жабы, как оказалось, выполнял толстый кот, с удобством расположившийся на груди наследницы престола. Стоило девушке пошевелиться, как кот поднял голову и посмотрел на Альку с самым суровым и недовольным выражением морды. Веди себя, мол, смирно, теплая лежанка для котов!

Старшая из детей –  девчушка лет семи с двумя торчащими косичками –  держала свечу в опасной близости от занавески. За юбку сестры цеплялся совсем мелкий мальчонка.

– Говорю ж тебе, спит еще! –  громким шепотом сообщила девочка брату, продолжая жадно разглядывать Альку.

– Не спит! –  возмущенно обличил мальчик. –  Вона –  глазьями лупает!

Алька с тоской вздохнула. Поспать теперь определенно не удастся. Ну да ладно –  скоро, небось, все равно вставать.

– А ну брысь! –  цыкнула она на всех разом, и детей тотчас как ветром сдуло. Кота пришлось, ругаясь шепотом, стряхивать вручную, и тот сопротивлялся всеми лапами и выпущенными во все стороны когтями.

Впрочем, и детей сдуло недалеко. Стоило Альке переодеться и выбраться из своего угла, как оказалось, что оба тут как тут: выжидают. Вон, стоят рядышком, мальчонка одной босой ногой другую чешет, пальцем застенчиво в носу ковыряет. Девчушка передник теребит. А глаза у обоих –  хитрющие, бойкие. И рыжие оба, что морковки.

Кот, такой же рыжий, разве что брюхо белое, с самым недовольным видом умывался неподалеку.

Алька грозно нахмурилась.

– Чего вам?

– А я Леська! А ты Алька, да? –  девчонка решительно шагнула к ней. –  Я слышала, как тебя богатыри звали.

– Алевтина Игнатьевна вообще-то!

– А-ти-на-и-кать-на? –  озадаченно протянул мальчишка.

– Прям как наша царевна? –  сообразила Леська.

Царевна хмыкнула.

– Ну… вроде того.

– А тебя тоже богатыри спасли? А ты расскажешь?! –  глазенки обоих детей буквально горели в предвкушении.

Алька даже обиделась.

– Еще чего! Никто меня не спасал!

Запоздало подумалось: “А ведь спасали… все вместе спасали!” –  однако тут же царевна отмахнулась от этой мысли. Не рассказывать же этим детишкам  сказочку о мертвой царевне и семи богатырях! Тем более что сама рассказчица всю ту сказочку пролежала кулем и ни в каких приключениях не участвовала.

– И вообще –  я сама богатырь. Ну… то есть ученица.

– Брешешь! –  изумилась Леська, и Алька грозно сдвинула брови. –  Ой… то есть ты же девочка! Девочек-богатырей не бывает!

– Еще как бывает! –  хмыкнула Алька, вспомнив Савелиев рассказ про дочь конунга с Семи островов. И обнаружила, что голодный блеск в глазах ее юных собеседников стал еще более жадным. На мгновение показалось, что ее тут, в предрассветном полумраке, парочка упырей настигла. Мелких, но наверняка прожорливых!

– Леська! –  в сени заглянула хозяйка дома. И следом за ней в приоткрытую дверь вплыл аромат жарящихся блинов. –  Ты тута? Ой! А ну не надоедать гостье! Зорьку кто доить будет?!

Алька одобрительно повела носом. Блинчики –  это хорошо! Сегодня на лесную нечисть идти. Надо сил набраться!

Мальчонка вместе с котом порскнули под ногами женщины –  только их и видели. Девчонка же резво, сверкая босыми пятками, рванула к двери, что вела из дома. Но на пороге обернулась и заговорщицким шепотом сообщила:

– А наши мужики там, говорят, шпиёна поймали!

*

Про “шпиена” Альке рассказал хозяин дома –  коренастый и ширококостный мужик по имени Степан, пока его супруга шустро накрывала на стол.

– Поймали, а как же, –  степенно и неторопливо говорил он. –  Тута у нас граница-то рядышком. Завсегда патрули-то были. Послов да купцов пропускать-то пропускали, а все одно проверяли. Ехали они, значится, все большим трактом, там и посты-то стояли. А таперича-то, как-от нечисть с нежитью поразгулялась, неспокойно у нас тута стало. А тут и указ-то от царицы вышел…

Алька дернулась было от слова “царица” –  однако прерывать рассказчика все же не стала. Тот и без того не торопится!

И вообще, лучше блинков вот со сметаной пожевать. И с вареньем –  малиновым да крыжовенным! А Степан сам все, что надо, расскажет.

– Указ, значится, вышел. Всех-то послов из Тридесятого, говорят, из столицы повыслали. И купцов. И прочий всякий оттуда заезжий люд.

Алькина рука с блином дернулась, и крупная капля сметаны сорвалась на пол. Ой! Царевна заглянула под стол –  как раз чтобы увидеть, как захлопывается раззявленная пасть рыжего кота. Вот оттого-то он, небось, и толстый, подумалось Альке, что со стола все сразу в кота падает. И с пола протирать не надо ничего. Удобно! Особенно когда гости криворукие попадутся.

– А там и границу-то от позакрыли. Стражи вона понаприслали, чтоб, значит, границу-то позакрыть сплошным заслоном. Не токмо, выходит, по дорогам да трактам, а повезде. Ныне, значит, и обозы торговые не пропущают. Ни тудой, ни сюдой, во как. Да и не едет давно никто, значится. Нежить-от оттудова, говорят, и прет, да то ж кто его знает-то…

Царевна жевала, округлив глаза. Это что же, выходит… Наина, получается, все дипломатические отношения разорвала с родиной Алькиного жениха. И вовсе границу закрыла. И даже с наследницей не посоветовалась!

Мысль о том, что посоветоваться с наследницей Наина бы при всем желании не смогла, мелькнула да и сгинула. Подумаешь, пропадает та наследница незнамо сколько уж по лесам! Тоже важность. Наине, когда и впрямь чего надо, так она из-под земли, небось, достанет. А как не нашла за все это время –  не очень-то, стало быть, и искала!

– А этот, значится, и не по тракту вовсе ехал. Вывалился из лесу, так мы-то поначалу думали –  вупыр. Али лешак може какой незадавшийся. Сам-то тощий, чумазый, в волосах ветки, одежа лохмами, глаза дикие… А конь под ним добрый! Хоть и грязный да тощий, что смерть. Где, говорит, тут Тридесятое королевство! Не конь говорит, знамо дело. Хмырь-то ентот из лесу. Бабы-то ему с перепугу и показали –  отуда, мол. А он и пошел! А тута бабы-то и спохватились, что одежа-то на нем хоть и лохмами –  а все не нашенского крою. Бабам-то оно видно! Ну и крик подняли. Тута-то и мужики за вилы похватались, да и пошли сымать его с коня. Неча тут у нас всяким шпиенам разгуливать! Страже думаем сдать приграничной. Али вона богатыри пущай допросят да сдадут. Он-то блажной какой-то, бает, мол, королевич я…

На этот раз Алька выпустила из руки разом весь блин, едва надкусанный.

Блин, развернувшись в полете, спланировал точнехонько на морду кота, закрыв ее целиком. Впрочем, кота такой поворот событий определенно не огорчил: серединка блина тут же всосалась в зубастую пасть, а сам хвостатый шустро ускакал куда-то за печь, предупредительно грозно урча сквозь блин: не тронь, мол! Что упало –  то законно поймано!

Впрочем, Альку судьба блина уже вовсе не занимала, и отвоевывать свой завтрак царевна не планировала. Вместо этого она вскочила, едва не перевернув и вовсе весь стол.

– Куда? Куда его повели?

*

Связанному “шпиену” отжалели целый деревянный стул со спинкой –  на лавке дюже вертелся. Стул нарочно пришлось от местного плотника нести, в доме ни одного не оказалось. Зато уж привязать вышло на совесть –  примотали так примотали! Все потому что местные крестьяне так и не определились толком: то ли он лазутчик какой, то ли все же нежить лесная. Так-то оно надежней!

Когда Алька вихрем ворвалась в дом напротив, богатыри как раз озадаченно рассматривали “улов” местных жителей.

Возможно, Алька бы и не признала своего суженого в этом грязном оборванце, если бы заранее не ожидала его увидеть. Все-таки королевича она всегда видела при полном параде. И волосы-то его курчавые на солнце сверкали, и кафтан всегда был с иголочки, по заграничной моде, золотой нитью вышитый…

Да и не только в одежде дело. Все же потрепало королевича в пути изрядно. Да и похудел он так, что щеки ввалились, одна кожа да кости остались. Да и взгляд сделался какой-то отчаянный.

Сжалось сердце царевнино. Много чего она за последние дни передумала. И о женихе своем в том числе. А только сейчас ничего в душе не осталось, кроме жалости. Как же так?..

– Елисей! –  вскрикнула раненой птицей, да и кинулась к нему –  впрочем, сразу же и споткнувшись. –  А почему он связан?!

…Вполне возможно, что и Елисей не признал бы сейчас свою нареченную –  в мужской одежде, с загорелой чуть обветренной кожей и обрезанной наполовину косой. Возможно –  если бы однажды он уже не видел такой царевну Алевтину Игнатьевну. Правда, лежала она тогда в хрустальном гробу, и даже дышать –  не дышала. Сейчас-то хоть, вон, румянец на щеках играет.

– Алевтина! Любовь моя! –  королевич попытался вскочить, однако крестьяне связывают в самом деле на совесть. В результате Елисей оказался согнут напополам –  по форме стула, примотанного к нему, что панцирь на черепашке. Неловко переступив ногами в этой позе, королевич вынужден был плюхнуться обратно, гулко стукнув деревянными ножками об пол. –  Ты жива!

А Алька, так и не дойдя до жениха, вдруг остановилась, сложив руки на груди, и нахмурилась.

– Жива, конечно… не твоими стараниями! –  обида на нерадивого жениха никуда не делась и теперь всколыхнулась в груди, вытеснив жалость. Ведь обещал же –  что найдет, спасет! Спасать-то в итоге ее не требовалось… не от богатырей, по крайней мере. Но Елисей-то об этом не знал! И не спешил на выручку отчего-то.

А еще с этим поцелуем любви странно вышло. Это что же –  мало любил, стало быть, раз не сработало? А ведь клялся! О том, что, вполне возможно, это она недостаточно любила, Альке сейчас думать не хотелось. А то обижаться было б несподручно как-то.

Сколько раз, думая об этом, царевна решала, что не стоит понапрасну в себе обиду копить, зло таить. Мало ли как оно было-то! Всего ведь она и не знает. Вот встретит жениха, тут-то и выяснит, что за дела такие ему помешали, да и выскажет заодно… разом все!

Вот и встретились. И оказалось вдруг, что слов-то и не находится. И что сказать ему теперь –  непонятно совсем… надо было, пожалуй, заранее речь заготовить. Да вот как-то не до того все было –  то подвиги, то яблоки, то козу доить надо…

– Я спешил к тебе изо всех сил, –  кротко сообщил королевич. –  В этом вашем царстве совершенно ужасные дороги. И указатели. А уж люди… верно отец говорит –  твердая рука Тридевятому царству надобна!

– Это у тебя, чтоль, рука твердая? –  как-то очень уж нелюбезно усмехнулся Акмаль.

Богатыри стояли вокруг, сложив на груди руки. И Алька вдруг осознала, что в точности скопировала их позу. Даже одну ногу чуть вперед точно так же выставила.

– У отца моего, короля Демара, –  Елисей хлопнул ресницами. Ресницы его всегда Альку восхищали –  длинные, пушистые, чисто девичьи. –  Все знают, что в Тридесятом королевстве порядок и благочиние…

Анжей, стоявший за спиной королевича, на этих словах отчего-то вдруг дернулся –  и Акмаль придержал его, положив руку на плечо побратиму и едва заметно головой качнув.

– Подожди… –  Алька недоуменно мотнула головой. –  При чем тут твой отец?..

– Ты погоди-ка, ученица, с вопросами, –  вмешался наконец Михайла. –  Нам для начала надобно выяснить, с какой целью этот вот юноша в Тридевятом царстве находится. А там уж, ежели пожелаешь, мы тебя с ним и оставим… для личных бесед.

– Что значит –  с какой цалью?! –  Елисей возмущенно вскинулся. –  А то вы не знаете! Сами меня еще в свою берлогу лесную притащили, а потом вышвырнули, как кутенка какого… ой!

Акмаль, не удержавшись, ткнул в спинку стула, на котором восседал пленный королевич.

– Невесту я свою искал! А потом, значит, как нашел, отец велел мне домой возвращаться!

– Да ты ж за этот срок пять раз успел бы вернуться! –  изумился Светик.

– Две седмицы назад, –  ровно произнес Михайла, –  указ вышел от государыни Наины Гавриловны, что всем гражданам Тридесятого королевства надлежит покинуть пределы Тридевятого царства в трехдневный срок. Али не слыхал?

– Не слыхал, –  ничуть не смутился Елисей. –  А кабы и слыхал, так я к тому времени все одно давно домой возвращался.

Светик, стоя рядом, загибал пальцы, шепотом считая седмицы –  от поцелуя того неудачного, стало быть. Загнув седьмой палец, ученик отряда вытаращил глаза и изумленно уставился на королевича. Хорошим ходом, да на добром коне, за этот срок можно было объехать едва не все Тридевятое царство кругом.

– Это ж какими ты путями ехал-то? –  не выдержал он.

– А какие есть у вас, такими и ехал!

Савелий невозмутимо перевел взгляд на Михайлу.

– Так и запишем: причина пребывания –  личная дурость несусветная, –  записывать он, впрочем, ничего не спешил. Да и не на чем было. –  Страже сдать до установления личности? –  спрашивал он с таким видом, будто самого обсуждаемого пленника и не было рядом. Михайла покачал головой.

– Личность мы уж, считай, установили. А удерживать силой наследника чужой страны… ни к чему королю Демару лишний повод давать. –  К чему –  повод, он договаривать не стал. И без того все поняли. Или почти все. – Пусть царевна с женихом помилуется, коль уж встретились. Анжей –  останешься.

Глава отряда сделал знак глазами, и богатыри потянулись к выходу. Один Анжей за спиной королевича не тронулся с места.

– А он мне тут зачем?! –  вскинулась Алька.

– Не серчай, царевна, –  Савелий, проходя мимо, ободряюще тронул ее за плечо. –  А мы за твою безопасность головой отвечаем. Никак неможно тебя наедине оставить с королевичем. Как ни крути, а он –  из страны, что союзного договора с нами не подписывала.

Алька моргнула. Союзный договор… об этом проклятущем договоре Наина говорила ей так часто, что царевна давно привыкла пропускать эти речи мимо ушей. Всегда, стоило наследнице престола заговорить о своих планах и женихе, сестрица названая злилась и издевательским тоном начинала рассказывать о каких-то там тонкостях внешней политики. И вот об этом самом договоре. Алька на это тоже злилась в ответ: ясно же, что вот опять Наинка разговор уводит в сторону, оттого что не нравится ей чем-то Елисей!

Ну и при чем тут ее, царевнина, безопасность?

И вообще –  нельзя было хоть кого другого присматривать оставить?!

*

Едва остальные вышли, Алька, сдвинув брови, уставилась на Анжея. Что, мол, так охота послушать, о чем жених с невестой промеж собой шепчутся?

Усмехнувшись, богатырь отошел к окну и с самым безразличным видом уставился в него. Правда, что он мог там сквозь то окно углядеть, царевна так и не поняла. Окошко здесь было не слюдяное, как в царском тереме или в доме богатырей, а самое простое, из бычьего пузыря. Свет кое-как пропускает –  и то дело. Распахнуть бы его, воздуха свежего в избу напустить –  да с ним и мухи поналетят тучами, чай лес недалече, да и речка рядом, насекомых тьма. Да вон, одна и ползет по раме. На нее-то только и оставалось смотреть невольному то ли свидетелю, то ли надзирателю.

Кинув еще один недовольный взгляд на Анжея, Алька решительно подошла к лавке –  ближайшей от Елисея. Тот, в свою очередь, оценив расстояние, тоже решил, что нечего тут всяким богатырям наушничать. Вздохнув чуть укоризненно, он приподнял свой… стул и, согнувшись в три погибели, попытался сделать осторожный мелкий шажок. Тут же стало ясно, что следующий шаг запросто может обернуться падением носом в пол. Пришлось срочно приземлять стул на пол.

Однако попыток приблизиться к нареченной Елисей не оставил. Королевичем он был, несмотря ни на что, упорным. А потому с обреченным и скорбным видом подсунул обе ладони под сиденье, слегка перекосился, приподнимая половину собственного зада вместе со стулом –  и “переступил” обеими его правыми ножками чуть вперед. Перекосился в другую сторону –  и волевым усилием приподнял левые ножки стула.

На первый стук деревянных ножек об пол Анжей еще обернулся и даже вскинул брови. Однако тут же его лицо сделалось непроницаемее прежнего, а затем богатырь и вовсе снова отвернулся к окну, изучая муху так, будто ничего увлекательней в жизни не видал. В том, что душе он хохочет гиеной, Алька даже не сомневалась.

Сама царевна за передвижениями суженого наблюдала с искренним интересом, чуть наклонив голову. Ну занятно же! Вон как извивается да переваливается. И нечего с такой укоризной на нее вскидываться! Не ей же, слабой девушке, тяжелую лавку к нему подтаскивать, в самом-то деле.

Подобравшись наконец почти вплотную к царевне, Елисей еще и наклонился к ней, чуть приподняв задние ножки стула и балансируя на собственных ногах.

– Алевтина! –  громким шепотом воскликнул он. –  Любовь моя! Давай сбежим вместе!

Алька недоуменно мотнула головой.

– Куда?!

– Со мной!

– Но зачем?

– Так жениться!

Царевна моргнула. Ощущение было такое, будто один из них двоих безумен… и хотелось верить, что все-таки не она.

– Куда бежать-то?

– Ну так… в Тридесятое! Граница рядом, я уже все узнал.

Алька посмотрела на бывшего жениха с каким-то даже сочувствием… она в самом деле подумала “бывшего”?

– Елисеюшко, там заслон из стражи.

– Ничего! –  юноша попытался выпрямиться, и стул опасно покачнулся. Альке даже на миг показалось, что сейчас королевич прямо у ног ее и рухнет. Впрочем, в последний миг ему удалось чуть качнуться назад. –  Не бойся ничего, я с тобой!

– А-а-а, –  задумчиво протянула царевна, окидывая Елисея оценивающим взглядом. И в самом деле, чего уж бояться, когда рядом такой защитник?

Но главное-то –  ей, наследной царевне Тридевятого, с чего бы вообще своей же стражи бояться?

– Елисеюшко, –  ласково начала она. –  А зачем нам вообще бежать-то? Я ведь тут царевна и наследница, помнишь? Помнишь, мы с тобой мечтали все, что вот поженимся, станем с тобой царем да царицею. Будем править мудро да справедливо… как же мы править-то будем, коли сбежим?

– Так ведь главное дело-то –  пожениться! –  все таким же громким шепотом горячо возразил королевич. –  А там мы твое царство и отвоюем. Отец мой и войско давно собрал.

Алька открыла было рот –  и тут же закрыла. Новость оглушила.

– Что значит –  войско? –  севшим вдруг голосом переспросила она. –  Как это –  отвоюем?.. Это что же… твой отец на мое царство нападать собрался?! Моих людей убивать?!

– Так ведь ради нашей любви все, Алевтина моя несравненная! –  пылко возразил Елисей. –  Он давно мне сказал, если, мол, та девка безродная кочевря… то есть коли сестрица твоя –  злодейка запретит, так мы и завоюем Тридевятое. И мы с тобой поженимся, как мечтали. И присоединим Тридевятое к Тридесятому законно…

– Погоди! –  Алька, схватившись за голову, сжала виски запястьями, потом вскочила, чуть оттолкнув и едва не опрокинув стул с королевичем, –  что значит –  присоединим?! Мы же говорили с тобой об объединении…

– Ну да, –  королевич недоуменно хлопнул ресницами и завертел головой, пытаясь уследить глазами за бегающей из угла в угол невестой. –  Вот завоюем, присоединим, вот и объединение.

– Ага… –  совсем тихо пробормотала Алька. –  Вон оно как, значит… а править-то как ты собирался? Двумя царствами-то разом?

Вспомнилось вдруг отчего-то, как сама однажды при сестрице Наине размечталась вслух –  мол, вот стану царицей, будут в моем царстве все счастливо да богато жить… Сестрица тогда усмехнулась эдак издевательски, да и спросила: “Да? И что же ты для этого сделаешь?”. Юная царевна аж надулась от важности. “Ну, для начала отменю все налоги…” –  сообщила она то, что казалось совсем очевидным. Не раз ведь слыхала от челяди, что простому люду налоги платить не так-то легко бывает. “Вот как? А больницы и школы для бедных, стало быть, закроешь по всему царству? –  поинтересовалась тогда Наина. –  Больницы из казны финансируются. Казна налогами пополняется…”. Крепко тогда призадумалась Алевтина. А потом неуверенно выдала: “Ну… тогда повышу налоги…”

Альке тогда едва пятнадцать исполнилось. А только отчего-то вдруг показалось сейчас, что и после того она не больно-то повзрослела… пока не сбежала да в дом богатырей не попала. Не пожила сама, как простой люд живет. Не посмотрела настоящим бедам в глаза.

А Елисей… подумалось отчего-то, будто и он сейчас –  как она тогда, пятнадцатилетняя. Так ведь он-то, небось, и постарше нее будет! Да и в академии учился, хоть Тридесятое и в договор международный не входит. Нарочно учился, чтобы званию жениха Алькиного соответствовать! Когда-то это казалось ей едва ли не великой жертвой с его стороны.

Королевич неопределенно пожал плечами.

– Ты, любовь моя, не волнуйся на этот счет. Никто тебя не станет заставлять всей этой скукой заниматься. И меня тоже! Я знаешь сколько в академии от этого страдал! Но отец все на себя возьмет. А мы с тобой будем жить счастливо. Приемы устраивать, маскарады, охоты. Наше дело –  пожениться только. Сестрицу твою низкородную казним, чтоб неповадно было…

– Что-о-о?! –  Алька резко развернулась на каблуках и уставилась на королевича.

Елисей что-то лопотал в ответ, но у царевны будто пелена перед глазами опустилась, а в ушах загудело.

А может, наоборот –  слетела вдруг пелена?

Как же это раньше она –  никогда не задавала верных вопросов? Ведь говорил ей Елисей всегда почти то же самое, да только слышала она будто что-то другое. А еще все хотелось по-своему, сестрице назло сделать. А выходит-то… и не по-своему вовсе? По чужой указке?

А еще подумалось вдруг:  да и сама-то она –  многим ли Елисея лучше? Для чего она мечтала стать царицею поскорее? Да чтобы… чтобы свободной стать. Чтобы никто указывать ей не мог больше. Чтоб делать, что пожелает. Самой за себя решать. А о том, что и за других решать придется –  как-то не думалось.

Елисей вот, выходит, все это время звал ее замуж –  напротив, чтоб навсегда свободы лишить, сделать из нее куклу на троне, чтоб управлял ею король Демар из Тридесятого.

Хотя, кажется, сам Елисей тоже свободы для себя хочет. Только понимает ее как-то иначе. Он хочет быть… свободным от ответственности. Не решать ничего. А ей, Алевтине –  нужна ли такая свобода?

– Елисей, –  тихо произнесла Алька, прервав излияния бывшего –  теперь-то уж точно! –  жениха. –  Елисей, а за что ты меня полюбил?

Вдруг почему-то показалось очень важным это выяснить.

– Ну как же… отец велел –  вот, мол, женишься на царевне… я и полюбил сразу!

– Ясно, –  царевна вздохнула и продолжила тихо, будто про себя, –  а вот за что же я-то тебя полюбила?..

Окинув королевича задумчивым взглядом, Алька решительно подошла, плюхнулась на ту же лавку, где и прежде сидела, сама наклонилась вперед, схватила Елисея за ворот и притянула к себе.

– Ну-ка поцелуй меня!

Может, цари в ее голове чуть меньший беспорядок в этот миг, царевна бы ни за что не стала такого требовать. А только в то мгновение невероятно важным казалось до конца в самой себе разобраться. А для этого –  кое-что точно выяснить.

Застигнутый врасплох королевич в первое мгновение едва не оттолкнул от себя царевну. Тем более что стул под ним от ее решительности снова покачнулся. Однако миг спустя королевич все же взял себя в руки –  и с готовностью припал губами к устам возлюбленной.

Глаз Алька закрывать не стала. А потому видела, как закатил глаза и опустил веки королевич. И какое глупое лицо у него при этом сделалось. Интересно, это у всех такие лица во время поцелуев? И у нее? Как хорошо, что тогда, в лесу, темно было…

А еще оказалось, что рот у королевича какой-то слюнявый. И губами он шлепает и причмокивает зачем-то. Чисто лягушка. Фу, гадость!

Алька попыталась оттолкнуть Елисея. Однако тот в этот же миг, забыв о том, что связан, попытался протянуть к ней руки, чуть качнулся вперед –  и все-таки рухнул.

Первым делом королевич с гулким звоном стукнулся лбом о лоб царевны, да еще, с клацаньем, –  зубами о зубы. Однако ножки стула под Елисеем уже поехали назад –  так что остановить его было уже невозможно. Алька попыталась отшатнуться на лавке –  и голова Елисея упала ей на грудь, а сам королевич оказался практически у нее на коленях. Стулом кверху.

– Хм… нет, ну если бы ясновельможная панна предупредила, что разговор будет настолько личным…

Алька заполошно вскинулась –  о безмолвном свидетеле своего позора она, признаться, позабыла совершенно. Впрочем, теперь-то уже вовсе не безмолвном. И смотрит он не на муху ни на какую, а вовсе даже на занятную фигуру, что ученица с пленником образовали. Интересно, как давно смотрит? И ведь дальше, небось, молчать не станет!

Царевна изо всех сил толкнула королевича –  и опрокинула-таки стул в обратную сторону.

– А-а-а-а-левтина! –  провопил в полете королевич, прежде чем приземлиться на сей раз ногами кверху. И своими, и деревянными.

Впрочем, Альке уже не было до этого никакого дела. То есть неловко, конечно, получилось… ну, ничего. Вроде не повредился… наверное…

– Скажешь кому хоть слово… –  прошипела она, неотрывно глядя на богатыря.

И тот широко, многообещающе ухмыльнулся.

Глава десятая, в которой королевич лишается зеркала, а богатырю надевают тарелку на голову

Королевича пленного богатыри к страже приграничной проводили да наказали прежде всего в стольный град голубя с весточкой отправить. В весточке Михайла все подробно изложил, что выяснить удалось. Пусть уж государыня сама решает, что делать с Елисеем.

Алька про эти планы послушала, подумала… да и кивнула молча. Чего уж там… все одно сама она никак решить не может, что ей с бывшим женихом больше сделать хочется –  то ли выгнать из своего царства, то ли так прибить, на месте. Так-то ведь, если не отмывать, так никто в нем королевича и не признал бы, кроме нее. Авось, и скандала бы никакого не случилось…

Пусть уж Наина решает. Глядишь, придумает чего умного. А у Альки, вон, своих забот хватает. Нынче с нечистью разбираться еще!

Вот только когда из села выезжать собрались, заминочка вышла.

– А с цацками-то евойными чего делать-то? –  и староста, и Степан с женой вышли проводить богатырей. В руках у старосты оказалась потрепанная сума.

– Цацками? –  Михайла нахмурился.

– Дык вот жеж… сума у шпиена-то при седле была.  А в ней –  брякает! Ну мы и проверили. Мы ж думали –  може, оружие какое. А там –  вона!

Староста сунул руку в суму и извлек оттуда… два ручных зеркальца. Елисей при этом дернулся, а царевна изумленно вскинулась.

– Это же мое! Я… я в лесу его… потеряла.

– А я нашел! –  воодушевленно воскликнул Елисей –  по-прежнему связанный, но, по крайней мере, лишенный стула. –  Видишь, это судьба! Я вез его тебе!

– А второе чье? –  Михайла озадаченно рассматривал пару зеркал –  почти одинаковых. Разве что одно чуть новее другого. –  Сам, чтоль, прихорашивался?

– А хоть бы и сам! –  гордо вздернул нос Елисей.

– Дай-ка! –  Алька протянула руку, чтобы забрать зеркала у Михайлы, однако в последний миг, взяв их в ладонь, споткнулась вдруг о что-то мягкое. Толстый рыжий кот –  и когда только подобрался? –  с возмущенным мявом отлетел в сторону, а зеркала полетели оземь.

Охнув, царевна присела на корточки. Зеркала лежали рядом –  одно целехонько, второе же покрылось сеткой трещин. Несколько мелких осколков от удара и вовсе из рамы вылетели.

И которое из них ее “потеря”?

– Целое забирай, –  посоветовал Акмаль. –  Все одно этому красавцу себя лучше пока не видеть.

– Бери да поехали уже, –  кивнул Михайла и, обратившись к селянам, добавил, –  вы уж простите –  намусорили мы вам.

– Ничего, бабы приберут, –  махнул рукой староста. –  Рамку-то заберите только, чай серебряная. Нам чужого не надь!

– Да на кой мне та рама пустая! –  взвыл королевич. –  Тетушка… отец мне голову оторвет!

Михайла только плечами пожал безразлично. И Алька –  следом.

– Ой, да все равно ты ею и не пользуешься! –  уже выпалив это, царевна опомнилась и прикрыла ладошкой рот. А потом –  снова пожала плечами –  да и подобрала целое зеркальце.

*

…С нечистью лесной вышло странно. Местные жители из приграничных поселков жаловались: разгулялись, мол, лешие да кикиморы, полевики да полудницы, русалки да мавки –  людишек почем зря морочат да топят бесперечь.

А только стоило богатырям прибыть да нечисть ту к ответу призвать –  явился целый отряд лешаков с мавками. И ну на людей-злодеев жаловаться! Лес, мол, хороший рубят –  куда столько, зачем? Зверье стреляют без меры да жалости, а то и подранков по кустам помирать оставляют. Поросль молодую топчут. Озера да реки травят…

Тут уж точно стало ясно, что нечисто дело. Лес рубить, зверье стрелять –  дело житейское, бывает. А вот на кой селянам свои же реки-то травить, рыбу губить? И крестьяне местные клянутся –  не было такого.

А еще на нежить пришлую что люди, что нечисть в один голос ябедничают. И не одних только волкодлаков поблизости видели –  и упыри, и мертвяки попадались.

– Похоже, по Ратмировой части тут дело, –  хмурился Михайла, когда уже ближе к сумеркам подъезжали к очередному селу, где собирались на постой остаться. –  Порубить-то мы ту нежить небось порубим, но ведь надо и причину вызнать.

Для Ратмира богатыри оставили в доме записку, так что как сможет –  так и прилетит колдун, чтобы присоединиться к отряду. А пока своими силами разбираться придется.

Алька разговоры братьев слушала вполуха –  мысли-то другим заняты. Весь-то день, каждую минутку свободную все о глупостях разных думалось. Вот бы только Анжей не затеял всем рассказывать о том, как она сама к бывшему жениху с поцелуями полезла! А потом и вовсе… Как все это со стороны выглядело –  лучше и не знать, пожалуй.

И не объяснишь ведь, что ей надо-то было только… а что ей на самом-то деле надо было? Сравнить? Понятное дело, тогда, в лесу, был один из богатырей, на этот-то счет царевна никогда и не сомневалась. Просто так давно хотелось вызнать –  всегда ли от поцелуя так бывает, что коленки подгибаются, а в голове пусто-пусто, а во всем теле сладко-сладко… али это только с тем, кто… кто –  что? Ох и дурость же! Просто еще тогда Алька думала –  может, с Елисеем-то все не так было, просто потому как и не целовались они всерьез, по-настоящему? Может, стоило бы попробовать?

Ну вот и… попробовала. Выяснила, да. Теперь-то точно ясно: бывают поцелуи сладкие, со вкусом сидра и ароматом хвои, от которых в голове шумит почище всякого хмеля. А бывают слюнявые и противные. Вот и  что ей теперь –  всех богатырей для проверки перецеловывать?

Ох и трудная она –  наука поцелуйная!

А еще тоска брала от того, что нынче целый день все разговоры разговаривали. Настроение-то было –  самое то мечом помахать! Чтобы хрясь! Трясь! Было б куда злость свою девать незнамо на кого.

В село в этот раз въехали еще засветло. Катерина, хозяйка дома, где остановиться решили, всплеснув руками, кинулась ужин на всех готовить.

Тут бы Альке и отдыхать –  чай, она, как все богатыри, в седле весь день, да не праздно каталась… а только глянула она на хозяйку, что здоровенным тесаком крошила овощи на окрошку –  да и позавидовала. И в помощь вызвалась. Катерина же, обрадовавшись, вручила ей свой тесак, а сама помчалась мясо тушить да тесто на пироги заводить.

Овощи Алька рубила и кромсала яростно, споро. Хорошо дело пошло! Приятно же воображать на месте редьки да лука шеи да головы –  всяких там женихов… хрясь!.. свидетелей лишних… шмяк!.. и поцелуйщиков заодно, которые целовать –  целуют, а представиться не удосуживаются! Уууу, ну их, всех этих мужчин –  одна головная боль от них!

Богатыри, отдыхая, только наблюдали за царевной с изумлением. Когда б от нее кто такого пыла хозяйственного ждал! Переговаривались меж собой, обсуждая завтрашний поход. Алька не прислушивалась.

Однако, хочешь –  не хочешь, а рано или поздно и редька заканчивается. Хозяйка, осмотрев мелко покрошенную гору, только руками всплеснула да выдала гостье котел побольше. Осталось ссыпать все, кваском белым залить, подсолить с душой, хрена добавить. А мешать-то чересчур уж яростно нельзя –  котел-то до самых краев вышел полный.

Тут и вышел как будто весь запал у царевны. К столу хозяйка уж одна собирать взялась. Пироги еще в печи доспевали, а Катерина споро черпала окрошку половником да разливала по мискам.

Алька сидела, подперев кулаками щеки. Справа от нее на лавке устроился Анжей. И зачем-то он вдруг наклонился к сидящему с другой стороны от него Акмалю –  и зашептал что-то.

Алька попыталась прислушаться –  не о ней ли Анжей брату названому поведать решил? Да как есть о ней! Вон, и косится на нее. И смехом оба давятся! Мерзавцы!

– И что она? –  донесся до нее заданный вполголоса вопрос Акмаля.

– А она…

Тут Алька, не выдержав, вскочила да схватила свою миску с окрошкой.

– Я предупреждала! –  яростно крикнула она и с размаху надела миску Анжею на голову.

Посудина, впрочем, тотчас съехала, подскочила, стукнувшись о плечо богатырское –  да и об пол брякнулась.

Богатыри на мгновение замерли. Катерина, обернувшись, успела еще увидеть, как глиняная плошка напополам раскололась. А Алька как-то отстраненно подумала: видать, день нынче такой, –  все падает да бьется!

– На счастье!.. –  только и ахнула хозяйка дома.

Анжей же, по лицу которого все еще стекал с бровей белый квас, невозмутимо облизнулся, затем снял с уха укропную веточку, положил ее в рот и задумчиво прожевал.

– Пересолила, как всегда, –  сообщил он. А потом так же невозмутимо обернулся к Акмалю. –  Я тебе потом про ту служаночку доскажу. Нынче у нас, видишь, не в духе изволит быть ясновельможная панна…

А Алька тут и села. Так он… не про ее позор, выходит, рассказывал? Но как же… Отчего-то захотелось приложить ладони к ушам –  так и казалось, что они огнем полыхают!

– Да ты сама попробуй, –  Анжей, чуть пожав плечами, повернулся к ней. –  Как есть пересолила!

А Алька глубоко вдохнула –  и выдохнула сквозь зубы. Нет –  не зря таки она миску ему на голову надевала. И вообще –  давно хотелось!

*

Первым движением Алька все-таки зажала нос. А уж вторым –  другой рукой –  взмахнула мечом –  и голова упыря, мерзко хлюпнув, отвалилась от плеч.

Кто-то резко дернул царевну за плечо, отбрасывая ее в сторону –  как раз вовремя. Еще миг –  и не успела бы она уклониться от руки уже безголовой нежити.

Алька передернулась. Никак не привыкнуть, что эти твари и без головы, и без рук продолжают двигаться. Нет, потом все-таки падают… но уничтожить их окончательно можно только огнем. Еще магией, но колдуна в отряде нынче не было. Приходилось по старинке.

Упыри –  неживые твари с зеленоватой кожей и длинными клыками, жаждущие лишь теплой крови и плоти. Откуда они берутся? Почему-то никогда царевна не думала об этом. Никогда ей не нравились  страшные сказки. Сейчас, взглянув в белесые бельма их глаз и вдохнув невыносимого смрада, она могла точно сказать: из могил. А почему?.. непременно надо подумать об этом да вызнать. Только после. Когда их рядом не будет.

В этот раз Алька не замирала и не цепенела. Просто при виде упыря единственное желание, которое оставалось в ней –  чтобы эта противоестественная тварь никогда больше не существовала. А упырей было несколько. И каждый продолжал нападать даже тогда, когда его едва не на куски нарезали.

Гигантский костер в центре большой поляны разложили загодя, и в задачи учеников входило вовремя подбрасывать туда хвороста. Прочие богатыри загоняли тварей в огонь. Или, нарубив на куски, подтаскивали то, что от них оставалось. Впрочем, и ученикам пришлось помахать мечами –  упыри, чуя живую плоть, нападали до последнего мига.

Смрад кругом стоял невыносимый. Смердел и костер, и сами твари. А уж когда Алька поняла, что сейчас некому, кроме нее, оттащить упыря к огню… Светик только что отбежал в ближайшие кусты –  такой же зеленый, как и она. А Анжей, так вовремя отдернувший ее от безголового упыря, уже обернулся к следующему.

Постаравшись задержать дыхание, царевна все-таки наклонилась, ухватилась за полуистлевшую одежду и потащила.

…Алька не сразу поняла, когда все закончилось. Голова казалась уже чугунной от черного дыма и смрада. А еще было ясно, что несмотря на недавнее состоявшееся-таки прощание с остатками обеда, есть ей захочется ну очень нескоро. Кто-то взял ее под локоть и куда-то повел. Кто-то за спиной еще забрасывал остатки кострища. Кто-то ушел за оставленными в стороне лошадьми. И все это воспринималось сейчас будто в тумане.

– Ты молодец, царевна, –  эти слова Михайлы все-таки наконец достигли сознания. Алька моргнула. Дыма кругом больше не было. Можно… вздохнуть наконец? С наслаждением набрала полную грудь воздуха и осмотрелась.

Богатыри так же, как и она, устало брели пешком, ведя коней в поводу. Лица братьев радовали глаз всеми оттенками нежной весенней зелени. Грязны все были по уши… и наверняка смердит от них всех сейчас за версту, просто сами они этого уже не чуют, вяло подумалось царевне.

– Молодец. Я сам, когда в первый раз с этими тварями столкнулся… в общем, ты куда как лучше справилась.

– А ты с ними не раз встречался? –  Алька расширила глаза.

– А то, –  глава отряда кривовато усмехнулся. –   Я ж из приграничья родом. Не первый год тут нежить нет-нет да шалит. Тут любой малец ее хоть раз, да видел. Только раньше ее столько не было. Прежде и селяне сами справлялись.

– Так ты из здешних мест? А откуда..?

– Сейчас и увидишь. Сегодня в Елькино заночуем, а уж завтра в Камнев. Местному градоначальнику отчитаемся по зачистке. Заодно и узнаем, что там с твоим женихом решили…

На миг Альке захотелось вспыхнуть, как обычно, возразить –  что никакой Елисей ей уже не жених, и вовсе ее его судьба не волнует… да вот сил на гнев вовсе не оказалось. Сегодняшний день был… не столько битвой, сколько работой. Тяжелой, муторной, противной, но необходимой, такой, от которой после каждый уголок в теле болит да ноет. Одно желание осталось –  вымыться как следует, до скрипа, чистую рубаху натянуть –  да в постель рухнуть, на перину мягкую, да чтоб простыни чистые сквозняком да солнцем пахли.

Да и на самом деле интересно все же, что там Наина с Елисеем-то решила.

Мысли ворочались тяжело. Камнев –  приграничный город-крепость. Градоначальнику отчитаться… все знают, что коли надобно самой государыне о чем спешно доложить –  так следует к главе ближайшего города ехать. А уж тот незнамо как… Впрочем, Алька-то знала –  как. Всего-то навсего Наина, приняв правление, зачаровала по зеркалу на каждый город. Связь, правда, была односторонней –  вызвать ее градоначальники никак сами не могли. Не маги ведь. Зато раз в седмицу правительница от каждого из них выслушивала –  и вести, и жалобы.

Интересно, отчего у богатырей такого зеркала нет? Как-никак особый отряд.

Или… есть? А отчего сейчас отчет через градоначальника? Может, оттого, что колдун нынче не с отрядом? Может, он и зеркало хранит, и отчитывается? Он ведь может не только ответить правительнице, но и сам что срочное сообщить –  тоже ведь маг. А о ней, Альке, отчего тогда не доложил? Уж он-то с первого дня был против того, чтоб она осталась…

…Али доложил? А Наина… да нет, чушь какая-то. Только с устатку такое и взбредет в голову. Кабы Наина знала, небось, давно бы стража возвернула блудную царевну на “путь истинный”. Алька вздохнула, припомнив, как сестрица кричала на ее учителей –  мол, да хоть к стулу ее привязывайте, но чтоб занималась наследница!

А еще –  как Наина жаловалась, мол, по зеркалу и не поймешь, врет ли тебе человек, али правду говорит. Лучше, чем весточки с голубями, да все одно… Для срочных вестей, мол, годится такой способ, а вот проверять каждого градоначальника непременно лично надо.

Никогда-то Наина людям не доверяла. Вот и Елисей ей никогда не нравился…

А еще теперь у нее, Альки, тоже есть зеркальце. Вроде бы ее… или все же Елисеево? Надо бы проверить –  только сегодня сил никаких нет. Хотя как его проверишь?.. Она-то тоже не колдунья.

Размышления пришлось прервать –  впереди показались первые дома поселка. Как же его… Елькино?

Елькинцы, как и жители прежних сел, повысыпали из изб –  встречать богатырей. Впереди маячила дородная баба с полотенцем, на котором держала румяную кулебяку. Рядом стоял крупный немолодой бородатый мужик –  староста, видно.

– Заступники наши пожаловали! –  издалека радостно завопила баба. –  А мы вам…

Люди кругом радостно загомонили, однако по мере приближения заступников лица селян все больше вытягивались, а глаза становились все круглее.

А как богатыри чуть приостановились уже в нескольких шагах –  подул в спины им легкий ветерок. Тут-то глаза дородной бабы вовсе из орбит едва не выскочили, а все прочие селяне дружно, слаженным движением отшатнулись да носы позажимали.

– …Баньку затопили… –  пролепетала наконец баба перед тем, как надуть до красноты щеки.

Богатыри не менее дружно покивали. Благодарить уж после будут. Селянам-то тоже, небось, непросто. Им так, с надутыми щеками да выпученными глазами, поди и оставаться. И не дышать! Пока заступники не помоются.

*

Из бани Алька выходила, будто заново на свет народившись. Богатыри, как оказалось, тоже успели уже помыться и теперь отдыхали в доме местного старосты Викея. Жена Викея все пыталась предложить дорогим гостям ужин –  и те отбивались из последних сил. Сам же староста по-приятельски, будто со старым знакомым, беседовал с Михайлой.

Алька вошла молча, прошла вдоль стенки да уселась на лавку. Будто сама собой оказалась рядом кружка с квасом –  вот от кваску и царевна теперь, пожалуй, не откажется.

Викей при ее появлении только крякнул, поведя глазами.

– Эк пора настала нынче, –  доверительно сказал он главе отряда. –  В богатыри девок принимают… не, ты не подумай че, я ж не против… мало ли! Вона и колдун-то чернявый при деле у вас. Где хоть он есть-то теперь? Не сожгли еще ненароком?

– На задании, –  Михайла нахмурился, давая понять, что дурно говорить о членах отряда никому не позволит. Хоть бы и старосте! –  По приказу государыни.

Викей покивал понимающе.

– Вона как… важные вы таперя сделались…

– А Ратмира-то ты откуда знаешь? –  не выдержала Алька.

– Да как же! –  удивился староста Елькина. –  Дык это… нашенский он!

– Но… –  царевна перевела взгляд на Михайлу. –  Вы что же с ним, выходит, –  односельчане?

Глава отряда только кивнул коротко, а Алька моргнула. Что-то у нее в голове упорно не складывалось.

– Сироты ж оба, как есть, –  вздохнул староста. –  И уходили-то доли своей искать в разные стороны, а вон оно как жизня повернулась. У чернявого-то этого родителей медведь задрал, так его вон травница наша сельская растила, перинкой ей небо да ровный путь Навью… померла она, стало быть, давно. А малец-то, как подрос, так и пошел в акадэмию, значит, энту. Михайла-то наш сразу в армию подался, стало быть…

– Погоди… –  царевна перевела взгляд на Савелия. –  Ты ведь говорил –  один крестьянин в отряде…

– Все верно, –  Савелий кивнул. –  Сын крестьянина –  не всегда крестьянин. Как и боярский сын –  не всегда боярин. Вот я, к примеру, сам торговал –  купцом был, а не только сыном купеческим. И Михайле нашему за плугом пришлось походить.

– Колдуны –  они к нашей крестьянской работе неспособные, –  покивал Викей. –  Им бы все только вызнавать –  откуда луна на небе да как трава растет… ох, и бед одних от той премудрости ученой…

– Вот как, –  задумалась Алька. Впрочем, думать выходило не очень-то хорошо: путались мысли, больно уж в сон клонило с устатку. Что-то ведь еще царапнуло ее… ох, верно: волосы-то! Ведь она Ратмира иноземцем считала из-за цвета волос. В Тридевятом-то народ все больше русый, реже –  рыжий. Пока мысль не ускользнула, царевна поспешила ее озвучить. –  А отчего ж он чернявый-то, коли местный?

– Э… –  староста округлил глаза, дернул себя за короткую прядь у виска, и царевна почувствовала себя дура-дурой. И впрямь… Викей-то и сам, поди, хоть наполовину седой, а наполовину все еще –  темный! Может, и не такой, как Ратмир, но и русым никак не назвать. Да и среди прочих местных… Алька припомнила –  и впрямь нет-нет да попадались и совсем чернявые. И детишек таких немало было. И не только в Елькине, а и в прочих селах… –  Дык… того… граница-то у нас тут близенько. Вот и ходют, стало быть. Много кто у нас остается, да женится, аль замуж выходит. Говорят, дышится, мол, у нас тут легче.

– Ясно… –  Алька отхлебнула остатки кваса и с усилием поднялась из-за стола. Есть по-прежнему не хотелось. –  Хозяева добрые, я б и прилегла уже…

– А и верно оно! –  радостно покивал Викей, явно не знавший, как обращаться со странной девицей. –  Ты, стало быть, богатырь-дева, в горенке у дочки моей ляжешь, там и постелили тебе уже…

…Для Альки и впрямь уже постелили. И, к ее облегчению, дочка старосты ушла спать куда-то еще, оставив свою горницу в полном распоряжении “богатырь-девы”. На сундуке оказались уже аккуратно сложены  кольчуга, меч, оружие –  все тщательно вычищенное. Рубаху, плащ да портки местные бабы забрали да выстирать обещались –  небось, к утру и высохнут. В уголке притулились царевнины чересседельные сумки.

Алька стянула с себя одолженный кем-то из местных сарафан, оставшись в длинной, до пят, рубахе, и собралась уже шагнуть к постели, чтобы рухнуть наконец на вожделенные перины да хрусткие простыни…

Да тут будто под локоть ее кто толкнул. Обернулась на свои сумки. И вспомнила почему-то…

Сколько ж она в зеркало-то на себя не смотрела? Все боялась, отследит сестрица Наина. Как работает Наинино зеркальное колдовство, Алька не понимала. Но рядом с зеркалами никогда не чувствовала себя в безопасности. Уж лучше в воду поглядеться.

А тут вдруг любопытство разобрало. Или… на зеркальце захотелось взглянуть?

Да и полно: ведь не сидит же Наина у зеркальца, не ищет сестрицу с утра до ночи? А поглядеть-то интересно. Хоть бы выяснить –  свое ли досталось, чужое ли? И отчего они так похожи?

Глава одиннадцатая, в которой ведутся беседы зазеркальные

Правительница Наина Гавриловна  внимательно слушала доклад смотревшего на нее из ручного зеркальца мужчины и задавала время от времени уточняющие вопросы.

О разгуле нежити у границы ей докладывали не в первый раз, но за последнюю седмицу все, кажется, стало еще хуже.

– Меры приняты, а как же, –  степенно говорил Камневский градоправитель. –  Самые что ни на есть чрезвычайные! Вызван особый отряд богатырей специального назначения в полном составе, направлен на зачистку…

Наина кивала, чуть покусывая губу. Царевну, должно быть, с учеником оставили… надо будет распорядиться отправить туда дополнительную охрану. Не дело наследнице без серьезной защиты оставаться.

– Да только тут не то что отряд –  армию бы целую… Во всех-то селах разом ни один отряд быть не может, а где в следующий раз упырь какой объявится –  того никто не ведает…

– Ясно, –  Наина нахмурилась. –  Распорядись-ка ты, Фаддей Севастьянович, эвакуировать приграничные села…

– Эва… –  чего? –  вылупился на нее градоправитель.

Наина только поморщилась. Фаддей, в отличие от большинства градоначальников в Тридевятом, никаких академий не заканчивал, а должность свою занял, поднявшись за сорок лет от простого писаря. По заслугам. Он и впрямь был прекрасным руководителем, но вот образования ему порой не хватало. Впрочем, никому, кроме правительницы, это нисколько не мешало. Надо будет хоть курсы какие организовать для таких вот… самородков. Потом, когда можно будет думать не только о безопасности подданных.

– Огласи по селам –  пусть собирают скарб да укроются в Камневе.

– Дык… как же, –  Фаддей почесал затылок. –  Не пойдут! Как они поля-то да огороды бросят? Самая страда скоро, у крестьян же…

– Это приказ, –  холодно прервала правительница. –  Тебе обеспечивать выполнение.

Камнев –  ближайший к границе город с надежными крепостными стенами. В случае нападения оборонять его будет проще, чем несколько разбросанных вдоль границы сел. А урожай… ничего, небось не обеднеет Тридевятое из-за четырех поселков с их полями. Уж как-никак всем миром своих людей прокормит.

Фаддей Севастьянович повздыхал, дергая себя за бороду.

– Тут вот еще что… намедни задержали какого-то чудилу –  не то бродягу, не то лешего. Уверяет, будто королевич из Тридесятого, Елисеем звать…

Наина вскинула брови. Признаться, после истории с отравлением Алевтины сама она попросту подзабыла про блуждающего по городам и весям Елисея, перестала следить за ним и думала, что он вместе со всеми подданными Тридесятого давным-давно покинул ее царство. Кто ж знал, что он и без ее помощи эдак плутать горазд!

Но если он задержался после запрета… закрыть границы да выслать чужих подданных –  Наина была в своем праве. А как задержался после указа правительницы-регента –  так, значит, смело можно к шпионам причислять да под стражу брать. Интересно… Может, удастся договориться с Демаром, если использовать его наследника?

…Или не так уж дорог королю Тридесятого единственный сын? Вон, и путешествовал-то наудачу, без охраны… Может, и сам Демар родного сына в своих играх использовал?

– Допрашивали?

– А как же! Похоже, он и впрямь того… из Тридесятого…

– Откуда он, я и без того знаю, –  отмахнулась правительница. –  Ты мне скажи, спрашивали его о нежити? Он может знать, отчего ее стало столько.

– Спрашивали, –  вздохнул Фаддей. –  Удивился. Говорит, у них по лесам всегда упыри с волкодлаками полчищами рыщут. Не верит, что у нас прежде не так было.

– Всегда? –  Наина нахмурилась. –  Почему тогда…

В то, что Елисей, не отличающийся особой смелостью, рисковал путешествовать один по лесам, которые, как он думал, кишат чудищами, верилось слабо.

И отчего, интересно, послы, не раз бывавшие в Тридесятом, никогда о разгуле нежити не докладывали?

– Дык у них, говорит, у всех, кто побогаче да познатнее, цацки особые есть… эти… артефакты, во! Для отпугивания. У кого такая штуковина есть с собой, на того, стало быть, и не нападет никто. И купцы их носят, и бояре местные…

Так вот в чем причина Елисеевой беспечности! Наина усмехнулась и подумала про себя, что надо бы взять на заметку –  выяснить, что за артефакты, изучить… сама она никогда про такие не слыхала. Должно быть, недавняя разработка. Или делают их только в Тридесятом? Узнать бы имя мага да поучиться… эх. Мысленно вздохнула –  тут бы хоть академию закончить наконец, не то что о личных наставниках из числа великих думать.

А послов по территории Тридесятого всегда сопровождали местные. Наверное, тоже с такими вот “цацками”. Вот и не подозревали ничего пришлые…

А еще подумалось, что хорошо богатым да знатным в Тридесятом –  артефакты у них редкие, ценные. А вот как простой-то люд живет-выживает? Впрочем, и без того ясно. Плохо живет.

– Артефакт изъяли?

– А как же! Колечко там с камушком, значит.

– Хорошо, –  Наина кивнула разом Фаддею и собственным мыслям. Кольцо прибери пока, я лично прибуду –  посмотрю. Елисея… задержите пока. В темницу не сажать. Этому и запертой двери достанет. Содержать как гостя. Кормить-поить вволю.

– Все понял, государыня. Как есть исполним!

*

Наина потарабанила тонкими пальцами по столу. Нежить… От нежити границы королевства защищали родовые артефакты –  регалии царской власти. Две короны, держава, скипетр. Скипетр когда-то пытались похитить –  судя по всему, именно по приказу Демара. И это, конечно, ослабило или вовсе уничтожило бы защиту… но сейчас она, похоже, ослабляется естественным путем. Почему?

Правительница встала, решительно подошла к двери из своей светелки и рванула ее на себя. За дверью, конечно, стояли стражники –  как и всегда.

– Пошлите за Гришкой. Пусть принесет родовую книгу царской фамилии.

Приказы грозной правительницы выполнялись всегда молниеносно и беспрекословно –  не зря репутацию себе зарабатывала! Поначалу трудно приходилось: не желали грозные вояки видеть госпожу в зеленой девчонке. Пришлось быть порой и жестокой.

Пол-лучины не прошло, как на столе рядом с зеркальцем уже лежал увесистый том, почти полностью закрывший столешницу, а писарь Гришка, не переставая почтительно кланяться, пятился к выходу. Наина, едва кивнув ему, повернулась к книге. Не без труда перевернула тяжелую крышку переплета и принялась искать.

В этой книге хранились сведения обо всех царях и царицах прошлого. Был и рисунок в целый разворот с ветвистым деревом рода. На самой верхней ветке значилось имя царевны Алевтины. И чуть ниже нее –  привитая ветвь. Даже листики на ней были тщательно прорисованы –  иные, не такие, как на всем дереве. Она, Наина, царский приемыш. С каждым новым поколением в зачарованной книге появлялись новые листы, а дерево прирастало побегами.

Впрочем, сейчас правительницу Наину Гавриловну интересовало не родовое древо и не история далеких Алькиных предков. В самом начале книги целый раздел был посвящен царским регалиям Тридевятого.

Держава… хранит плодородие земель… не то.

Короны… тоже не то.

Скипетр… ага, а вот и то, что нужно. Скипетр нужен не только затем, чтоб присягу нерушимую принимать. Он еще бережет границы царства от нежити. От чего же защита может ослабевать? Наина перевернула страницу и разочарованно застонала: ничего подобного в разделе о скипетре указано не было.

Впрочем, привычка дотошно изучать любой, даже кажущийся бесполезным, источник осталась у нее еще с академии. Порой бывало, целую книгу от корки до корки прочтешь, чтоб выудить оттуда одну-единственную фразу. Зато –  о том, чего в других книгах и не найдешь вовсе. Зато любой доклад при таком подходе становился целым событием –  Наины работы преподаватели всегда хвалили.

А потому правительница ответственно долистала раздел о регалиях до конца, с трудом продираясь сквозь витиеватые обороты и стиль письма, устаревший много столетий назад. И лишь в нескольких последних строках нашла наконец то, что искала.

“Поелику защиту величайшую да плодородие и процветание лишь сила истинной любви дает, на троне восседать должны царь с царицею…”

Наина потерла переносицу. Ага… вот почему наследников и наследниц в Тридевятом никогда не неволили. Царь и царица должны искренне любить друг друга. Тут уж ни о каких династических браках и речи быть не может.

Неужели все дело в том, что трон уже три года занимает одна Наина? Но ведь и раньше, пусть и нечасто, но случалось такое, что кто-то из правящей четы умирал прежде, чем наследник жениться успеет. Всякое в жизни бывает. Да и царь Игнат перед своей смертью сколько лет один правил. Что-то должно было случиться еще…

“Доколе в царевой семье мир да лад, крепка защита…”

Наина охнула. Неужели все дело в их ссоре с Алькой? Это они ослабили собственное царство своими сварами?

Правда, ссорились-то они все время… или это из-за Алькиного побега –  читай, разрыва между сестрами?

Дочитав страницу до конца, Наина прикрыла глаза, пытаясь уложить в голове то, что узнала.

– Ну что? –  отражение в церкальце, безмолвно наблюдавшее за ней все это время, наконец не выдержало. –  Вызнала что хотела?

– Вызнала, –  сквозь зубы процедила Наина. –  Знать бы, что с этим делать теперь. Мы с Алевтиной –  две последние представительницы царского рода –  своим разладом защиту ослабили. А потом она ее и вовсе… сняла.

– Как?! –  ахнуло зеркальце.

– С моей помощью, –  невесело усмехнулась государыня регент. –  Чары царских регалий тесно связаны с семейными узами и брачными клятвами. На троне всегда рядом царь с царицей сидеть должны. Алька давным-давно дала обещание королевичу Елисею… Пусть и благословения они еще не получили. Но пока первая наследница считала себя помолвленной, защита еще держалась…

Отражение невнятно выругалось. Наина согласно наклонила голову. Отчего об этом никто толком не помнил? И ей, и Альке, конечно, домашние учителя рассказывали и об истории царского рода, и о магии царских регалий. Но рассказывали, как выяснилось, недостаточно… И этот том, сотни страниц которого были заполнены перечислением всех предков и отдаленных родственников Альки, был одной из немногих книг, которые у Наины никогда не возникало желания изучить от корки до корки. До сих пор.

Государыня регент снова открыла форзац с родовым древом. В царских семьях всегда было много детей. И, похоже, к моменту смерти одного из родителей обычно кто-то из них был уже женат или замужем, или хоть помолвлен –  и всегда по любви. Чаще всего оставались в живых и давно женатые дядья, и замужние тетки наследников. Были ли все эти братья и сестры дружны между собой? Кто знает… Нежить, пусть и редко, но порой встречали в Тридевятом и прежде.

– Альку надо замуж выдавать, –  отражение озвучило очевидное. –  Или хоть помолвку…

– Угу, –  буркнула государыня регент. –  И, заметь, непременно по любви.

– Уууу…

Знать бы еще, откуда эта вся погань неживая берется. Вроде бы необученные маги порой поднимают покойников случайно. Но на случайность происходящее никак не тянет. Неужто и впрямь колдунья из Тридесятого нарочно кладбища поднимает? Но зачем?.. Добро бы армию создавала, это было бы хоть понятно. Но свободно шатающиеся по лесам упыри –  никак не армия. Расточительно это как-то –  своих же крестьян в расход пускать.

Али могут быть еще какие причины, кроме магии? Ох, как порой чародейского образования не хватает!..

– В библиотеку бы сейчас… –  тоскливо протянула Наина, облокотившись о стол и потирая виски кончиками пальцев. –  Академическую! А я даже до обзорной лекции по нежити не доучилась…

Собственное отражение посмотрело на нее, как на дитя неразумное, и пожало плечами.

– Так спроси у того, кто доучился.

*

…И почему ей сразу не пришло в голову задать этот вопрос Ратмиру –  еще когда он докладывал о том, что видел сам в Тридесятом? Может, потому что, спрашивая об этом, она пусть на миг, но снова превратилась бы в Наю, которая бесконечно забрасывала вопросами своего наставника –  старшекурсника? Помнит ли он сейчас на самом деле, кто она, узнал ли до конца, поверил ли сам себе? Кто знает… да и… неважно это теперь, наверное.

Чтобы понимать, как бороться с явлением, следует знать природу явления. Этого не говорили преподаватели на первом курсе. Да и на втором –  Ная выбрала кафедру артефакторики, и помимо общих предметов, изучала свойства материалов и отсроченные заклятия. Но Ратмир, учившийся на мага-целителя, не раз повторял ей –  чтобы найти лекарство, нужно знать все о болезни.

– Найди мне его, –  коротко приказала правительница, и зеркальце, любившее поехидничать и поспорить, на этот раз беспрекословно принялось за дело. На его поверхности калейдоскопом замелькали картинки-отражения –  так быстро, что и не понять ничего, не приметить.

Наина бросила взгляд в окно. Долго с градоправителями говорила –  уже и смеркаться начало. А пока в родовой книге копалась, вовсе стемнело. Колдун, поди, на привал уж остановился, ко сну собирается.

…Маги обычно контролируют зеркала рядом с собой. Но Ратмир знает, что государыня регент может вызвать его. Он должен ответить на вызов. Должен.

Отражение в очередной раз моргнуло –  и картинка наконец стала четкой.

Колдун, судя по всему, как раз умывался –  и собирался ко сну. В зеркале отразилось его лицо с капельками воды на щеках, встрепанные волосы и обнаженные плечи.

Наина моргнула –  прикрыв глаза и пару мгновений помедлив, прежде чем их открыть. Как-то она… не предусмотрела этого момента.

– Моя государыня? –  голос мага прозвучал чуть изумленно. –  Прошу простить меня…

Правительница осторожно открыла один глаз, затем другой. Чтобы понаблюдать, как колдун в зеркале прижимает к лицу полотенце и тут же небрежно отшвыривает его в сторону.

Ратмир торопливо отошел от зеркала и вернулся с накинутым на плечи алым богатырским плащом. Негоже перед государыней голышом разгуливать. Даже если она сама у тебя в зеркале объявилась.

Правда, бросив на него взгляд, Наина едва удержалась, чтобы не хихикнуть: полы плаща упорно разъезжались на широкой и по-прежнему обнаженной груди воина.

За его спиной можно было разглядеть скудную обстановку. Похоже, это постоялый двор.

– Откуда берется нежить? –  не давая себе времени на раздумья, выпалила Ная.

Колдун моргнул и начал как-то замедленно, будто пытаясь сообразить, что происходит. Однако быстро выправился –  и принялся рассказывать таким тоном, будто читал лекцию. Или просто говорил ученице-младшекурснице о самых очевидных вещах.

– Нежить, –  сказал он, –  есть форма существования не-жизни. Нежить зарождается из останков умерших живых существ. Наиболее подвержены трансформациям останки хищных животных и человека. Существует ряд условий, при которых покойник может стать нежитью. Первое –  злонамеренное колдовство. Ныне не применяется. Нежить, намеренно поднятая магом, выполняет его приказы и самоупокаивается после выполнения задачи или по велению господина. Второе –  стихийные выбросы магической силы. Характерны для необученных магов подросткового возраста, обладающих рядом индивидуальных особенностей дара. Нежить, поднятая вследствие стихийного выброса силы, может быть упокоена стандартными методами либо самоупокаивается по иссякании вложенного магического импульса. Третье условие –  не связано с магией. Нежить может самозарождаться в местах чрезвычайно высокой концентраций предельных негативных человеческих эмоций, как-то: горе, боль, гнев, ярость…

– Подожди… –  Наина и сама будто забыла, что говорит с подданным, а не старшим студентом. –  Горя предостаточно на любом кладбище. Отчего тогда все кладбища не встают сами собой?

Колдун качнул головой.

– Этого недостаточно. Об умершем искренне скорбят не столь уж многие. А действительно разрывает от горя –  единиц. Для зарождения нежити нужно горе или гнев сотен. Предельное горе, предельный гнев, предельная боль. Такие чувства, что выжигают душу и не находят выхода.

– Значит… –  медленно произнесла правительница, –  если на какой-то земле сами собой встают кладбища, а леса кишат волкодлаками…

– Значит, люди в той земле более чем несчастливы, –  кивнул маг.

– Вот как… и как же упокаивается такая нежить?

Колдун пожал плечами.

– Поодиночке –  стандартными методами. Заклятия, серебряное оружие. Самоупокоение в данном случае возможно при не менее мощном выплеске полярных эмоций –  радость, счастье, любовь…

– Ясно… –  Наина потерла лоб. –  Ясно…

На самом деле яснее стало немногое. Разве что –  отчего именно любовь в царской семье нужна для того, чтоб работал защитный артефакт. Но что сделает счастливыми множество людей, чтобы упокоилась нежить, созданная горем? Во всяком случае, что бы ни происходило в Тридесятом королевстве, пускать Демара в Тридевятое нельзя. Наверное, он просто безумен, если люди под его рукой настолько несчастливы.

– …Я готовился доложить. Магов будет немного, но…

– Они согласились? –  Наина вскинула голову.

– Нет… не совсем. Со мной идет отряд студентов-целителей… и к нам присоединились несколько артефакторов –  выпускников этого года. Они помогут с зачарованием кольчуг и щитов –  много не осилят, но все помощь.

Наина приоткрыла рот, чтобы задать вопрос –  и тут же закрыла. Хотелось спросить –  кто, почему, но… она все еще не готова была говорить прямо.

Ее бывшие сокурсники-артефакторы –  в этом году они как раз должны были закончить академию. Соседки по опочивальне –  хохотушка Лида и серьезная Светла. Ребята, что списывали у нее на зачетах, и те, с кем готовились к семинарам. Те, с кем сидели за одной партой и вместе ходили в студенческую столовую… ее первые и единственные в жизни друзья.

Спешно уезжая из академии, она сказала всем, что –  по семейным делам. Это была правда. И потом Ная еще писала какое-то время подругам, так и не решившись рассказать о том, кто она такая. Да и времени на личные письма почти не было. И, должно быть, девчонки тоже чувствовали, как она выбирает слова, недоговаривает, пишет через силу… со временем переписка и вовсе сошла на нет.

…Интересно, как это случилось? Может, просто подошла подруга Светла к колдуну на спросила:  “А верно ли, будто царицей в Тридевятом…”? Может, и так.

– Хорошо, –  государыня регент царственно кивнула. –  Выбери, кому отряд вести. Сам возвращайся на заставу. Обеспечь охрану наследницы…

– Нет царевны на заставе. Ее похитить пытались… да только нет ее там давно.

– Что?! Где она?!

– Отправилась к границе вместе с отрядом.

– Что?! –  Наина вскочила. –  Как они могли допустить?! Что эта непокорная девчонка снова вытворила?!

Колдун чуть наклонил голову, глядя в зеркало серьезно и пристально.

– Ты уж определись, государыня, кто она –  девчонка непокорная али наследница, которой на трон скоро восходить. Коли второе,  так безопасность подданных –  и ее первейшая забота тоже.

– Это не значит, что ей надо лично к упырям в пасть кидаться! –  от гнева Наина и не заметила, как колдун назвал ее на “ты”. –  Я как-то обхожусь без этого!

– Ты и не воин, –  спокойно возразил Ратмир. –  А вот батюшка ваш…

– Ты забываешься, богатырь! –  эти слова Наина практически прошипела. А потом прикрыла глаза, глубоко вдохнула и на миг задержала дыхание. Альку нужно уводить от границы, скоро там станет слишком опасно. Поигралась и будет. Но сейчас надо решить, как быть с тем, что уже случилось. –  С рассветом лети в Камнев. Градоправитель укажет, где сейчас твой отряд. Твоя помощь там пригодится. Маги пусть двигаются туда же.

Колдун почтительно наклонил голову.

– Как прикажете, моя государыня.

*

Заметив, как отражение в зеркале подернулось рябью, Алька резко отшвырнула его на подушку. Все-таки к разговору с Наиной она еще не готова! Но голос, раздавшийся из зеркала, оказался чужим –  низким, надтреснутым.

– Елисей? Елисей! Где тебя носит, несносный мальчишка?!

Что?! Кто-то зовет через зеркало… Елисея?!

Не давая себе времени опомниться, Алька снова схватила зеркальце –  чтобы уставиться… на знакомую старуху.

– Тыыыыыы!.. –  выдохнула царевна сквозь зубы. –  Ты меня отравила! И… Елисей?..

Наверное, давно стоило сообразить, что неспроста ведьма расспрашивала ее о королевиче, с горечью поняла Алька. Вот ведь дурочка… она-то думала, Елисей просто такой же наивный, как она прежде была. И точно так же принимал за любовь полудетскую еще симпатию, привязанность… да что угодно! А он, значит…

– Не знаю, что ты там сейчас себе надумала, –  сварливо сообщила ей старуха из зеркала, –  и как у тебя оказалось зеркало королевича, но могу сказать, что он к тому яблоку никакого отношения не имеет. Это был мой эксперимент, мой. Куда ему! Бестолковый он у нас немножко… –  грустно пробормотала она, но тут же резко добавила, –  но хороший! И к тебе у него, между прочим, самые что ни на есть искренние чувства. Это ты, небось, вертихвостка, со своими богатырями…

– Что-о-о?! –  Алька вспыхнула, как маков цвет. –  Да как ты смеешь меня обвинять еще! Да ты!

– Да я, я, –  проворчала колдунья. –  Зеркало-то Елисею отдай. За парня мать волнуется.

– Мать? –  царевна так удивилась, что даже забыла о своем гневе. –  У него что –  есть мать?!

Елисей не раз рассказывал ей о своем мудром и справедливом отце. Но почему-то ни разу не упоминал о матери! Алька всегда была уверена, что эта женщина умерла так давно, что сын и не помнит ее вовсе…

– У всех есть мать, бестолочь! А его мать вполне жива. Правда, я уж и не помню, когда она в последний раз из своей башни выходила. Да ей все равно и не позволяется никуда выезжать. Его Величество строг, супруге воли не дает… но сына-то она любит! Единственная радость в жизни! А этот оболтус бродит незнамо где, еще и не объявляется… где он хоть бродит-то, кстати?

Алька поколебалась. С одной стороны, она не знала, стоит ли выдавать врагу –  а в том, что старуха –  враг, она и не сомневалась! –  что королевич задержан в Тридевятом. Вот побежит старуха сразу королю докладывать, и что тогда? А с другой стороны, все-таки от матери скрывать, жив ли сын –  дурное дело…

– А вы ему кто? –  осторожно уточнила она.

– Родственница… дальняя. Значит, говоришь, под стражей у вас сидит?

– Откуда вы…

– А чего тут гадать, –  старуха усмехнулась. –  Раз зеркало его у тебя –  стало быть, он из Тридевятого так и не выехал. Которую седмицу на вызовы, паршивец, не отвечал! Разобиделся он на меня… сначала не так ему, видите ли, царевну на блюдечке подали, потом не так дорогу указывали… за ручку его вести, что ли! Да кто б меня отпустил надолго… сам он, видите ли, все найдет и всем покажет… тьфу! Наина-то еще когда послов выслала, границу закрыла. А он, стало быть, и не слыхал о том, раз так и не объявился. Да поди еще и сам же первому встречному стражнику и назвался, и откуда такой взялся, поведал… говорю ж –  бестолковый он у нас малость. Но хороший!

– Поведал, –  уныло подтвердила Алька. Он вообще всегда все готов был поведать –  как на духу выложить. Всегда ведь казалось, что уж Елисей-то и понимает ее, и не предаст никогда –  ведь он такой честный, открытый, ни одной задней мысли… а выходит, никогда он ни о матери не говорил, ни об этой вот… родственнице. И откуда вообще у королевского рода Тридесятого родственница –  колдунья? Никогда Алька о таком не слыхала. –  Да и не переживай ты за него. Так матушке его и передай –  мол, кормят-поят, в подвале не держат. Да и отпустят его, небось, скоро. Какая ни на есть Наинка противная, а наследника-то чужого королевства небось не станет долго держать…

– Что ж ты так о сестре-то не по-доброму?

– Ненавижу ее, –  привычно буркнула Алька, –  да кабы не она…

И вдруг запнулась. А что, собственно, –  кабы не Наина?

…Например, кабы не Наина, Алька давным-давно вышла бы замуж за Елисея. А он бы ее… в башню посадил, как его отец –  свою жену? Да нет, это вряд ли. Уж Алька бы не позволила!

…Еще, кабы не Наина, учиться ничему Алька бы тоже не стала. Ну, положим, в академии отучиться каждый наследник из союзных стран обязан… но ведь можно и заочно? А еще Елисей сказывал, что царевичей да королевичей из академии вовсе не выгоняют, как бы плохо ни учились. На второй год оставляют разве что. Да и поступают-то они без всяких экзаменов. Потому как какой ни есть наследник негодящий, а коли править ему, так хоть как в него какие-то знания запихнуть надобно! Вот и мучились профессора в академии. И наследников мучили. Иного и по семь лет, и поболее –  до результата. С Елисеем, правда, шибко мучиться не стали. Он об этом очень гордо говорил –  мол, с ним вообще не знали, что делать. Тридесятое-то и в союзный договор не входит. А все ж выгнать его по уставу академии нельзя, там не указано, что наследники непременно из союзных стран. Вот и закрывали профессора глаза. Мол, захотел хоть вообще учиться –  и то хлеб. Авось чего и останется в голове. Но пусть уж лучше переходит на следующий курс –  других преподавателей мучить…

Вот и Алька бы поди училась вроде Елисея –  как-нибудь. Только еще и заочно. По уважительной зато причине: ибо царица!

Да только какая б из нее царица была… всем бы Тридевятым небось уже король Демар правил давным-давно. Потому как ни Елисей, ни Алевтина понятия не имели, как это делать и чем вообще царство живет. Еще и, небось, благодарны ему были…

– Помирилась бы ты с сестрой, –  скрипучий голос ворвался в размышления царевны неожиданно. Она и позабыть успела, что не одна!

А старуха смотрела на нее пристально, не мигая. И будто видела в ней… что-то свое.

– Тебя не касается, –  буркнула Алька.

– Не касается, –  кивнула та. –  А только не дело это –  когда сестра сестру ненавидит. В гневе да запале чего только не вытворишь… как бы жалеть потом не пришлось.

Последние слова колдунья произнесла с такой горечью, что стало вдруг совершенно ясно: о своем она говорит… не об Альке с Наиной вовсе.

– Ты тоже поссорилась с сестрой? –  быстро спросила царевна. –  И что-то натворила?

Колдунья подняла руку, чтобы провести ладонью по лицу. Просторный рукав ее бесформенного одеяния чуть съехал, и на сухом сморщенном запястье ведьмы Алька заметила странное украшение –  простую, даже, кажется, ржавую тусклую цепь.

– Что я натворила –  то уж тебя, царевна, не касается, –  резко каркнула колдунья. –  Недосуг мне с тобой разговоры разговаривать. Зеркало Елисею отдай!

Выплюнув последний приказ, колдунья резко махнула рукой –  и тотчас ее изображение в зеркале сменилось отражением самой Альки.

– А вот не отдам, –  буркнула царевна уже себе под нос. –  И нечего мне указывать!

Глава двенадцатая, в которой царевна вспоминает старые сказки

Очередной день снова выдался тяжелым. Да легкого никто и не ждал. Елькинцы сказывали, мол, еще одна волкодлачья стая по ближнему леску рыщет, да вот отыскать ее никак не удавалось. Обычно-то нежить живых сама разыскивает да нападает, а тут пришлось едва не целый день без толку по лесу кружить, сквозь буераки пробираться. В конце концов оказалось, что стаи той –  всего-то пяток волкодлаков, да только крупных, матерых. И напали они по-умному –  исподтишка. И на самого слабого. Акмаль едва успел заслонить царевну, пока та заполошно пыталась приладить болт к арбалету… а потом всю битву все, как один, богатыри Акмаля раненого заслоняли.

Ехал он теперь, тяжело привалившись к шее любимого коня. На чужого садиться или кого-то к себе в седло пускать отказался.

“Ишь, –  думала Алька, –  гордый… кто б подумал теперь, что вор-конокрад…”

– Спасибо, –  сказала она вслух. –  Что заслонил.

Акмаль не стал тратить силы на ответ –  лишь едва заметно плечом дернул. Не стоит, мол.

– В отряде каждый товарища защищает и спину прикрывает, –  спокойно произнес Михайла. –  А уж царевну-наследницу защищать –  долг каждого воина в Тридевятом. Ничего, скоро в Камневе будем –  там-то небось сыщутся лекари.

Какое-то время ехали молча. Устали все –  и говорить не хотелось. Почти никому… кроме царевны.

На Альку, когда она переживала, всегда болтливость нападала. Все уж и привыкли, что она и в бою может трещать без умолку. Ну да ведь каждый с собой как может справляется.

– Савелий! А вот ты мне про себя все рассказал, а какой подвиг великий совершил –  не сказал…

– Да тут и рассказывать нечего. Батюшку твоего, царя Игната, от стрел заслонил да спиной к спине с ним встал… правда, царем он тогда еще не был –  только нареченным царевниным. Зато их и родители уже благословили. Стало быть, и наследником престола уже считался вместе с царевной Анной. На охоте от всех отбился, тут-то его засада и подстерегла…

– На батюшку покушались?! –  Алька ахнула.

– А как же. Да и не один раз! Аккурат с тех пор  как твоя матушка королю Демару отказала, да еще и выбрала вместо него простого воина. Ну, это у них там в Тридесятом так считают –  простого. Словом, на охоте дело было… А я случайно рядом оказался –  вот и встал с будущим царем плечом к плечу. Он-то, пожалуй, и без меня бы справился –  чай, Игнат-то и сам был богатырем не из последних…

– Погоди, погоди… что значит –  Демару отказала? Король Демар сватался к моей матушке?

– Сватался. Он давно на Тридевятое царство глаз положил. А пришлось на княжне из Дваждыпятого княжества жениться –  она тоже наследницей была, вот и присоединил Демар ее земли к своим. А тогда еще не угомонился. Все надеялся… доказать-то, конечно, никто того не доказал бы. А только все одно к одному было. Вот мы тогда вдвоем с Игнатом-богатырем управились с ворогами… а потом обернулся он ко мне да и говорит: “Немалому ты научился, сын купеческий Сава Фидукин”. Я тут и обомлел. Я-то ясное дело, всех богатырей с того самого случая запомнил –  у меня-то, чай, вся жизнь тогда перевернулась. И без алого плаща признал. Но чтоб он меня! Да еще спрашивает –  что, мол, так же ли мечтаешь богатырем стать?

– Надо же… –  Алька задумчиво наклонила голову. –  А разве это подвигом считается… ну, то есть, понятное дело, что подвиг –  спасти кого-то, но ведь мы каждый день кого-то спасаем!

Подумалось отчего-то –  ведь одно дело целое село спасти, как вон, Ратмир, а другое –  только одного человека!

– Жених царевны благословленный –  не “кто-то”, а наследник престола, –  вмешался Михайла.

– Но ты ведь сам говорил, наследников защищать –  долг каждого воина!

– Верно, –  Михайла кивнул. –  Всякий воин на государевой службе, всякий стражник, всякий богатырь обязан защищать царя с царицею и наследников их –  хоть бы и ценой своей жизни. Это их долг и их дело. Наше дело. Как и всех прочих жителей царства оберегать. Да только не был тогда Савелий ни богатырем, ни стражником. Дело крестьянина –  пахать да сеять, дело купца –  торговать честно. Никто не осудил бы ни купеческого сына, ни вольного наемника Савелия, кабы он, заметив, что на одного человека толпа с оружием напала, бросился бы бежать, да хотя бы и подмогу вызвать. Не его было долгом наследника оберегать и своей жизнью за него рисковать.

– Вон как… это, стало быть, и меня кабы кто не воинского звания спас –  мог и богатырем стать, коли захотел?

Михайла отчего-то кашлянул, Савелий покосился на едущего рядом Светика, а тот вдруг залился краской. Алька переводила взгляд с одного богатыря на другого.

– Вы чего?

– Да тебя так-то и спас один… –  негромко пробормотал Савелий.

– Да не было такого! –  Алька нахмурилась. –  Я б запомнила! Или…

И вдруг точно вспышкой возникло перед ней воспоминание. Лет пятнадцать царевне, пожалуй, было…

Никогда она лошадей не боялась. А вот после того случая –  стал вдруг страх накатывать всякий раз, стоило коня увидеть. Вот тогда-то –  назло своему страху! –  Алька и потребовала учить ее верховой езде. Непросто было батюшку уговорить… зато выучилась. И бояться перестала.

А вышло это, когда царевна в очередной раз от нянек да учителей удрала, чтоб на воле да без стражи погулять. Вот и гуляла по городским улочкам, пока не свернула не на том повороте.

Лошадь будто появилась из ниоткуда прямо перед царевной. Это потом она думала, что, наверное, грохот копыт и колес по мостовой должна была слышать и прежде, да только в городском шуме да сутолоке –  то ли внимания не обратила, то ли не поняла, что это может быть. После и не разобраться было: пчела ли ту лошадь ужалила, али еще что. А только смирная прежде кляча, запряженная в повозку, вдруг понесла. Возничий в тот же миг с козел скатился –  а лошадь продолжала нестись, все быстрее и быстрее, пока не выскочила из-за угла прямо на наследную царевну.

Заметив неожиданное препятствие, обезумевшее животное взвилось на дыбы, заржало, забило копытами. Тут бы отскочить Альке, да только ноги вдруг ослабели –  и точно приросли к земле. Все оборвалось в груди. Так и казалось, что вот он –  последний миг ее.

Так бы, пожалуй, и было, не случись рядом парнишка примерно ее лет. Кто он таков был, каков из себя –  Алька и не разглядела тогда. Мальчишка, кинувшись практически под копыта лошади, схватил царевну за руку и отшвырнул. И даже крикнул, кажется, непочтительно: “Дура!” А после и вовсе сотворил несусветное –  отскочив и перекатившись по мостовой сам, он вскочил на снова помчавшуюся повозку да схватил вожжи…

Впрочем, что происходило дальше, почти беспамятная в тот миг Алька уже и не заметила. После батюшка хватался за голову, выговаривал –  мол, дура и есть. И кабы, мол, не сын боярина Черноусова… Алька, стиснув зубы, кивала и старалась не слушать вовсе. Про тот случай больше всего хотелось забыть поскорее. Надо же –  и ведь удалось!

– Ты боярский сын! –  она ткнула пальцем в Светика. –  Ты из-под лошади меня выдернул!

– Ну да, –  казалось, дальше краснеть было некуда, но Светику все же это удалось. Кончики ушей и вовсе свекольными сделались. –  Меня батюшка твой, царь Игнать, после вызвал, благодарил долго… велел награду себе выбрать… а меня отец хотел, как в возраст войду, в академию отправить. Сам-то он всю жизнь в дальнем имении провел, и я там же рос, да вот отчего-то он все хотел в царедворцы меня пристроить. А еще мечтал, что я с тобой ведь вместе стану учиться, так может… а я не хотел в царедворцы! Вот и испросил у царя личного дозволения, чтоб воинскому делу учиться. Против царева-то слова мой батюшка и возразить не посмел бы. А Его Величество рассмеялся, да и говорит –  как войдешь, мол, в возраст, станешь учеником при богатырском отряде…

– Понятно, –  Алька вздохнула. –  А чего ж ты меня не признал сразу? Ну, когда я к вам в дом-то явилась?

Светик отчего-то усмехнулся неловко.

– А ты-то сама меня больно тогда запомнила? Вот и мне тебя разглядывать там недосуг было… да и не знал ведь, что царевна. Смотрю –  стоит девчонка дурная да визжит, а коняга ее вот-вот стопчет…

– Не визжала я! –  Это что же, выходит, она тогда была –  вроде всех этих дев в беде, про которых Олешек рассказывал? Которых… главное в сторонку отставить, чтоб не мешались и визжали не в самое ухо. Да быть того не может!

– Еще как визжала!

– Ну и ладно… –  Алька думала было надуться… да и передумала вдруг. И сама покраснела. –  Слушай, я забыла сказать тогда… спасибо!

*

Колдунья почти и не удивилась, снова увидев в зеркале все ту же девицу.

– Непослушная девчонка! –  выплюнула она.

– Было бы кого слушаться! –  фыркнула эта нахалка из отражения. –  У меня тут к тебе вопросов поднакопилось. Вот скажи, ты ведь ведьма… отчего Елисеево зеркало так на мое похоже?

– Оттого что я их и делала, –  проворчала колдунья, смиряясь уже с тем, что вместо выдачи наставлений Елисею придется снова вести беседы с ненормальной царевной.

– Ты-ы-ы?! –  царевна выдохнула, неверяще глядя на собеседницу. –  Да быть того не может! Мне мое Наинка дарила!

– А ей кто, по-твоему, дарил?

– Что?! Так вы в сговоре, стало быть?!

– Да в каком там сговоре… нужна она мне! –  досадливо прицыкнула ведьма. Однако просто отмахнуться от подозрений царевны отчего-то не получалось. Ведь сейчас опять надумает себе невесть чего… и без того на старшую сестру злится –  хоть и сама уже, кажется, толком не помнит, за что. Да и старшая хороша, конечно…

Глубоко вздохнув, ведьма с трудом собралась с мыслями –  и принялась рассказывать.

О том, как долго ставила опыты над зеркалами и отражениями. Еще, конечно же, над ядами, пытаясь привязать к ним такой ненадежный компонент, как любовь, вплести ее в саму структуру зелья, сделать смерть обратимой. Впрочем, об этом уже юной царевне знать вовсе необязательно, как и об истинных целях ведьмы.

И как искала чистые души, что нужны ей были… пусть будет для очередного эксперимента.

И о том, что была у нее когда-то сестрица. Померла давно, да и в ссоре они были… впрочем, не суть. А только душа ее покоя после смерти не нашла, да вот повадилась старой ведьме являться в снах. Не так чтоб часто –  бывает, и по сто лет о ней можно не вспоминать. А то вдруг снова явится. То глумится, то подсказки дает.

Вот и явилась она однажды да подсказала, где чистую душу найти, что способна проклятие снять… то есть, конечно, для эксперимента! И не где-нибудь, а в самой царской семье Тридевятого.

Пришлось тайный путь в столицу Тридевятого строить –  благо, были у нее наработки. Логово там обустраивать. Да оказии ждать, чтоб с царевнами познакомиться. Пока слухи собирала, быстро ясно стало, о ком речь может идти. О наследной царевне Алевтине все говорили как о ясном солнышке –  и красавица, мол, и умница, батюшкина отрада! Людям всегда улыбается, носа не задирает, говорит запросто. Добрая царица будет! Старшая, правда, болтали, угрюма да себе на уме –  ну да что с нее взять! Такой уродилась.

А еще говорили, будто на удачу ведьмину младшая царевна не раз в город сбегала да по улицами бродила совсем одна.

Увы, встретить царевну ведьме довелось –  да совсем не ту. Разобиженную, едва не плачущую…

– А я и не помню той ссоры, –  задумчиво проговорила царевна, прервав рассказ старухи. –  Да когда бы это я такое Наинке могла сказать! Ну, в сердцах разве что… да ведь она же не могла подумать, будто я это всерьез!

– Еще как могла! –  резко возразила ведьма. –  И подумала, и запомнила, и к сердцу приняла. Со зла порой еще и не то скажешь –  а словом крепче ножа порой ранить можно.

– Но… я ведь выросла…

– Разве? –  острый взгляд колдуньи полоснул по царевне, и та замолкла. А старуха продолжила свой рассказ.

О том, как разглядела дар колдовской в растрепанной рыжей нескладехе.

О том, как подарок ей сделала –  да не для нее…

– Так она что же –  оба зеркала должна была мне передать?

– Оба. Для тебя да для суженого твоего. А она, вишь, пожалела.

– Вечно она чужое присвоить норовит… то трон, то зеркальце!

– Да на кой тебе тот трон сдался? Что тебе нужно-то –  сама хоть знаешь?

– Нужно?.. –  тут девица призадумалась. –  Свободы мне нужно, пожалуй…

– Да что ты знаешь о несвободе, девчонка! –  горько бросила старуха и отвернулась. Впрочем, царевна ее горечи как будто и не заметила. Вон, задумалась о своем, губы кусает.

– Значит… кабы она мне его подарила, оно бы со мной, а не с ней, разговоры вело?

– Оно?! Глупости какие! –  ведьма даже слегка рассердилась. –  Разговоры бы с тобой вел твой суженый –  Елисей, как я думала… ты уж не суди его строго. Мальчишке тоже непросто приходится…

– Да ну его! Ты мне про зеркало сказывала!

– Да обычное это связное зеркало! Ладно, необычное… С чарами моей личной разработки! По зеркалам-то обычно только маги могут общаться. Обычное в твоих руках бы вовсе бесполезным было. Зачаровала я те два зеркальца так, чтоб два неодаренных по ним друг с другом говорить могли…

– Погоди! –  брови царевны были нахмурены, а на лице написано полнейшее непонимание. –  Но как же… Наина-то по зеркалу не только с другими людьми разговоры разговаривает. Она и с самим зеркалом общается! С отражением своим. А то ей отвечает! Советы дает разные…

– Быть того не может! –  колдунья пуще прежнего рассердилась. –  Сами собой зеркала не разговаривают, заруби себе это на носу, девочка! Магия –  наука, а не шарлатанские фокусы!

– Но я сама видела! И слышала! И разговаривает это зеркало, и вполне разумно даже. Хотя по мне, характер у него противный –  ужас!

– Чепуха, –  уже не так уверенно возразила старуха и потерла переносицу. –  Может, ей удалось как-то изменить свойства зеркала… талантливая девочка, ничего не скажешь… но чтобы одушевить!

– А что, такое вовсе невозможно?

– Ну отчего же, –  ведьма усмехнулась. –  Чисто теоретически предмет одушевить можно –  вселив в него беспокойную душу. Да только ты, во-первых, поди-ка найди такую свободную душу. Во-вторых, понадобится круг как минимум из девяти ведьм или магов –  одному не осилить, и каждый должен свои силы вложить и свое условие поставить. А в-третьих, еще и душа должна быть с одним из тех девятерых связана. И чтоб такое недоучка провернула, едва первые азы освоившая? Чушь!

– Может быть… –  царевна покачала головой –  будто о чем-то своем. –  Ладно уж, довольно на сегодня, пожалуй…

– Постой! –  вскинулась ведьма. –  Елисею-то передай… не зеркальце –  хоть на словах передай: пусть-ка он… подольше погостит у вас. Не надо ему домой возвращаться!

– Что?! –  царевна, уже собиравшаяся перевернуть зеркальце, замерла. –  Как это?!

Ведьма вздохнула. Без объяснений девица вряд ли станет что передавать. Придется поделиться своими мыслями…

– Думается мне, не зря Его Величество про сына спрашивать перестал. Разочаровал его Елисеюшка вовсе –  на тебе жениться не смог, хоть ты вроде сама спелым яблочком ему в руки упасть готова была да все Тридевятое царство в приданое принести… Демар его и раньше-то не жаловал –  уж больно на мать похож. А теперь и вовсе… как бы какого несчастья с Елисеем не стряслось. Обвинит-то Тридевятое –  вот и повод будет…

– Да ведь он единственный наследник!

– В том-то и дело, –  ведьма снова вздохнула. –  Прежде Демар еще мирился как-то с тем, что вот такой наследник у него –  все ж единственный… больно королева слаба оказалась, второго не смогла родить. Да и бастардов у него… один был, правда, да и то рабынин сын, а от фавориток из знатных дам –  ни одного не случилось. Не то б, думаю, немного нашей королеве жить осталось –  женился бы король заново и вся недолга. Да только ведь Демар-то и теперь еще не стар –  жениться да нового наследника родить все еще не поздно. Например, на царевне какой…

Пару мгновений девица, моргая, осмысляла это заявление, а потом едва не завопила:

– Что?! Да он же старый! Не пойду я за него!

– А он и спрашивать не станет. Спрашивать пробовал –  еще у матушки твоей. А Елисей –  у тебя. Уж больно Демар привык получать то, чего желает.

– Глупости! И не отдаст ему меня никто! И… –  царевна снова нахмурилась, будто пытаясь припомнить что-то, что не давало покоя. –  Погоди, ты сказала –  рабынин сын? Так в Тридесятом и впрямь есть рабство?

– А ты не знала? –  колдунья даже изумилась.

– Но… Елисей говорил, что все не так, как кажется, и… –  царевна сжала руками виски. –  Неважно. А тот бастард –  рабынин сын –  он как выглядит?

– Да кто ж его теперь знает, –  ведьма пожала плечами. –  Сбежал он давно. Как подрос, так руками цепи порвал да сбежал. А был-то на Демара похож –  что те две капли воды. И высокий такой же, и лицом –  что парсуна, с него писаная. Вот разве глаза да волосы в мать. Зато уж и характер –  твердый, отцовский! Поди удержи такого в рабах. Вот оттого Демар и надеется, что новый наследник получше Елисея может выйти. Тем более что рабыня-то та была из Тридевятого родом…

– Что?! Но как она…

В этот момент колдунья дернулась и нервно оглянулась.

– Зовут меня. Елисею передать не забудь! И с сестрой помирись наконец!

*

Алька отложила зеркальце, в котором снова отражалось лишь ее лицо. На Демара похож… царевна попыталась припомнить, как выглядит Елисеев отец. Ведь видела его не раз и на парсунах, да и лично доводилось…

Волосы темные –  ну да тут бастард в мать пошел. Высокий… тоже мне, примета. Вон, среди богатырей, к примеру, все высокие –  ни одного низкорослым не назвать. А лицо… подбородок твердый, волевой. Брови широкие. Пожалуй, Демара даже можно было бы назвать красивым, кабы не был таким старым –  да ему поди лет под пятьдесят, не меньше! И как вообще можно с ним кого-то молодого сравнивать и говорить “одно лицо”? А если тот бастард, к примеру, бороду с тех пор отрастил, так и вовсе пиши пропало…

Отложив свои размышления, Алька поднялась. Было у нее еще одно дело.

В Камневе богатыри остановились в доме градоправителя –  благо места там для всех хватало. Царевне и вовсе выделили собственную опочивальню и даже горничную. Вот ее-то царевна и собиралась кликнуть. Благо, далеко ходить не надо –  достаточно веревочку дернуть, к колокольчику в соседней горенке протянутую.

Расторопная девица явилась едва ли не мгновенно.

– Почитать на ночь хочу, –  сообщила ей Алька. –  Скажи-ка, есть ведь у вас тут библиотека?

– А как же! –  закивала девица.

– Вот и хорошо. Найди-ка ты мне книгу сказок. То есть нет… Легенды древнего мира –  так она называется. Кликни кого знающего –  пусть разыщет.

Горничная неуверенно кивнула, поклонилась и убежала, а Алька отвернулась к окну –  ждать.

Ждать пришлось довольно долго –  уж и не чаяла, что горничная вернется. Однако в конце концов та наконец появилась –  и под мышкой сжимала толстую книгу в красном потрепанном переплете. Алька невольно улыбнулась –  книга была в точности такая, как у нее когда-то… то есть у Наины.

С книгой Алька и присела на кровать, отослав горничную. И, быстро перебирая страницы, принялась искать ту самую сказку, что вспомнилась отчего-то, пока колдунья историю свою сказывала.

Помнится, когда-то она заснула, не дослушав, чем закончилась сказка. А теперь вдруг очень важно стало это выяснить.

“Когда любовь победит смерть, и две чистые души найдут себя, отразившись друг в друге… И сомкнулась на руке старшей колдуньи цепь –  знак ее несвободы. С тех пор не знала она ни покоя, ни воли, став покорною рабой королевского рода на веки вечные. Ибо нет на земле той силы, что способна победить саму смерть…”

“Еще как есть! –  хмыкнула про себя Алька. –  Называется Ратмирово универсальное противоядие. И семь богатырей специального назначения…”

А страшненькая сказка-то вышла!

Так вот, получается, что ищет старая ведьма… и что-то подсказывала царевне, что –  не там ищет.

Глава тринадцатая, в которой встречаются две царевны

Первый голубь прилетел на рассвете.

Наина проснулась от того, что ее трясли за плечо. Такого она, пожалуй, за всю свою бытность правительницей припомнить не могла. В детстве разве что мать могла так будить… или подружки –  в академии.

– Государыня… простите великодушно! Не велите казнить!

Горничная Прашка выглядела растрепанной, но была, кажется, полна решимости разбудить-таки свою госпожу.

– Что… что случилось?! –  государыня регент с трудом подняла голову от подушки. –  Пожар? Как ты смела…

– Не велите казнить! –  Прашка упала на колени подле ложа. –  Писарь ваш, Гришка, требует…

– Требует?!

– Простите… говорит, вы меня сами повесить велите, коли не разбужу. Вести от границы дурные!

– Так что ты медлишь! –  слова горничной подействовали не хуже, чем ушат холодной воды: Наина буквально взвилась с постели. –  Живо неси платье… да что ж ты копаешься –  любое!

Гришка при ее появлении и вовсе слов тратить не стал. Бухнулся сразу на колени –  и протянул письмо.

Впрочем, не письмо –  записку скорее. Кто корябал ее неровным почерком –  сам староста Елькинский, кто-то из его детей под диктовку? Неважно.

Черные воины с застывшими лицами пришли в село ночью. Значит, заслон приграничный больше не существует, значит, смели его без остатка. А село, конечно, заняли без боя. Просто пришли и объявили: отныне эта деревня принадлежит к землям Тридесятого королевства.

А лица у тех воинов –  будто мертвые. Вроде и дышат, и еды себе затребовали. А все одно –  ровно неживые.

…Как хорошо, что распоряжение Наина отдала раньше. Точно чуяла. Большинство селян ушли вместе со скарбом и даже домашней живностью. Увы, не все… У кого корова тельная –  куда ее уводить? У кого и вовсе жена на сносях –  али только разродилась. У кого больной в доме –  и везти нельзя, и бросить невозможно. Кто-то просто не захотел оставлять дом, родные стены, огород и поля.

И как только голубя отправить удалось? Будто видела государыня регент, как крадется ночью из села босоногий мальчишка с письмом за пазухой и умной почтовой птицей, зажатой под мышкой. Удалось ли ему бежать?

Голубь из Велеснева прилетел следом.

Из Осинок и Замшанского вестей не было. А только велесневцы писали, будто видели огни со стороны соседнего села…

А потом прибыла еще одна птица из Елькина –  да только уж не старостой отправленная.

Свиток государыня регент разворачивала дрожащей рукой. Ультиматум короля Демара был на гербовой бумаге писан, красивым витиеватым почерком с вензелями. Для потомков, видать.

“…в целях свержения узурпаторши, освобождения плененной законной наследницы, а также заключения счастливого союза влюбленных и двух государств…”

Наина моргнула. Слова, будто тяжелые камни, ложились на сердце, но никак не хотели достигать разума. Невозможно было это постичь.

Пришлось присесть за свой стол, потереть виски и перечитать все с самого начала. В бумаге говорилось… да, в общем-то, все то, чего и следовало ожидать. Ведь Демару нужно как-то объяснить свои действия и для других стран.

Он завоевывал земли и раньше. Но всегда у него находились какие-то объяснения, почему он делает это будто бы по праву. И прочие страны… предпочитали не вмешиваться. Вот разве что Дваждыпятое княжество король присоединил вполне законно –  женившись на наследной княжне. А что о той княжне мало кто слышал после того, как наследника родила –  так то дело житейское, мало ли…

В целом же уже по тексту ультиматума становилось ясно, что составляли его вовсе не для правительницы– “узурпаторши”. Впрочем, и адресован-то он был не ей, а боярскому совету Тридевятого. Неужто впрямь Демар ожидал, что бояре от нее скроют? Наверняка в точности такие же свитки получили правители всех стран союзного договора. И оставалось лишь надеяться и верить, что поверят они скорее здравому смыслу и слову Наины Гавриловны, что столько лет вела с ними дела, чем…

…Например, тому, что наследника Тридесятого королевства Елисея давным-давно захватили в плен, где, возможно, и замучили до смерти…

…Или что законная наследница престола Тридевятого Алевтина Игнатьевна уж год как томится в неволе…

…Или тому, что и народ Тридевятого страдает под гнетом гнусной узурпаторши…

Во всем этом было ровно столько правды, чтобы заставить хоть на миг усомниться и того, кто все как есть знает. Вывернутой наизнанку, поданной так, что и вовсе король Демар благодетелем Тридевятого оказывался.

Вспомнились и слухи, о каких давно докладывали –  будто бы правительница в обход законной наследницы, неизвестно куда усланной, власть решила насовсем присвоить. Наина поначалу грешным делом думала, будто те слухи Алька и распускает, больно уж похоже было…

Требования Демара были просты и очевидны: Наина должна сдаться в плен –  “для справедливого суда и последующей казни”. Алевтину тоже следует выдать –  “для воссоединения влюбленных и законного воцарения”. Если же этого не произойдет… Войско Демара уже теперь в Тридевятом –  и готово двинуться дальше. Сроку Демар дал –  одну седмицу.

Интересно было, что во второй части ультиматума –  там, где речь шла о будущей свадьбы Алевтины, имя Елисея уже и не упоминалось. Не сам ли Демар решил жениться на наследной царевне? А Елисея, сына своего, уже и вовсе, выходит, со счета списал…

Наина с трудом отняла ладони от висков.

– Гришка! Вели воевод созывать! Мы выступаем к границе…

*

Алька неверяще смотрела на хмурого Михайлу.

– …В приграничных селах лагерем встали…

– Как –  захвачены? Все четыре села?! Но… но как же…

Руки царевны беспомощно опустились. Богатыри стояли рядом –  у всех до единого брови нахмурены, губы плотно сжаты. Только раненый Акмаль с рукой на перевязи сидел на лавке. Михайла говорил короткими, будто обрубленным фразами, и никто не решался его прерывать. Да вот царевна смолчать никак не могла –  уж больно невероятным казалось услышанное.

…А вот для мужчин вокруг, кажется, все было не так уж и неожиданно.

Велела уводить людей еще третьего дня как? Но откуда Наине знать было?..

Да что же это делается?!

…Третьего дня они в Елькине ночевали. Тогда еще голубь от правительницы не прилетел –  должно, добрался с утра, как богатыри уже в путь отправились.

А Алька еще удивлялась, как в Камнев прибыли, что за толпа у городских ворот –  да все с телегами, скарбом, скотом домашним…

Стало быть, в тех домах, где вот совсем недавно привечали добрые люди царевну с богатырями, встречали хлебом-солью, баньку топили, блинами кормили –  там настоящая беда теперь. В тех самых домах хозяйничают теперь чужие воины.

Как-то там Викей со своим семейством? А длиннокосые старостины дочки из Замшанского? А бойкая рыжая Леська, ее братишка и родители? Все ли успели уйти, добрались ли добром? И наглый толстый кот –  забрали ли его?

– Нам велено оставаться в Камневе до прибытия основных войск и получения распоряжений.

– Но как же?! Мы не пойдем освобождать села?! Мы ведь… богатыри! Мы людей защищать должны!

Светик выглядел не менее возмущенным, чем Алька, но вот возражать, в отличие от нее, не стал.

Михайла только вздохнул, окинув царевну нечитаемым взглядом.

А вот Савелий, положив одну руку на плечо Альке, а другую –  Светику, все ж пояснил.

– Говорят, один богатырь из особого отряда нескольких десятков обычных воинов стоит. А только нас –  пятеро богатырей да два ученика. А там –  войско, что уже смело без следа заслон приграничный. И воинов в нем –  сотни. Никому пользы не будет от того, что мы без славы и смысла поляжем под Елькиным. Супротив войска –  войско ставить надобно. Стало быть, не зря Наина Гавриловна рекрутов собирала, как ни роптали по селам… видать, знала али чуяла что. Вот как выйдет в поле войско против войска –  там и мы с ним будем. А пока главное людей за городскими стенами укрыть.

– И что же нам теперь –  просто ждать? –  Алька опустила плечи.

– Ждать, милая. Ждать.

*

Ждать оказалось самым мучительным занятием на свете. И поначалу Алька не знала, куда себя деть. Бродила по палатам в доме градоначальника –  отчего-то почти пустым сейчас, даже слуги куда-то подевались все. И богатырей что-то не видно.

В конце концов удалось изловить девицу, что приставили в горничные к царевне –  да отчего-то на второй день она будто пропала.

– Ляна? Ляна, а куда подевались-то все? И Фаддея Севастьяновича не видать, и слуг, и…

– Да как же, госпожа! –  девушка всплеснула руками. –  В городе все. Там ведь теперь такое творится! Из сел-то народ валом повалил. Тех, кто из приграничья самого-то пришли, уж расселили кое-как. А теперь и из прочих деревень да городков малых идут –  все спешат за Камневскими стенами укрыться. Всех расселить надо, стало быть, накормить, а еще у всех дети, скотина, старики есть, больные –  каждые рабочие руки на счету! Фаддей Севастьянович распоряжается всем –  он и вовсе, кажется, нынче ночью не спал…

Вон оно как! А ее, значит, и беспокоить не стали. Зато теперь ясно, что дело для каждого найдется –  только вызовись. Черная работа, тяжелая –  да привыкать ли ученице богатырского отряда? И уж всяко лучше так, чем маяться, считая мгновения, и бесконечно думать, думать, представляя ужасы и безотчетно виня себя в чем-то…

А войско пришло на третий день.

*

С воеводами Наине пришлось выдержать маленькую битву. Ни в какую не хотели они, чтоб государыня лично в поход с ними отправлялась. Лучше ей, мол, в столице оставаться да вести получать.

Но у Наины и свои соображения имелись: Альку, Альку прежде всего надобно услать от границы подальше! Уж и от зеркала требовала показать сестрицу –  однако у той при себе оказался чужой артефакт, зеркальце, другим колдуном зачарованное, к нему у Наины доступа не было. Можно через Камневского градоправителя ее на связь вызвать… да только и без того ясно: откажется Алька. Всегда упрямая была. С глазу на глаз надо с ней говорить.

Сговорились в итоге на том, что до укрепленного Камнева правительница идет вместе с войском, а там уж видно будет. По обстановке…

Путь выдался непростым. Прежде всего –  оттого что проделать его пришлось верхом. Да, следом за войском шли обозы с телегами, но правительница, коль уж отправилась в поход, должна идти во главе…

Вопреки мнению сестренки, ездить верхом Наина умела, хоть и не любила. Все ж таки семь лет провела в Академии, а в Городе-у-Моря каждая знатная дама на лошади прекрасно держалась. Конечно, Ная представлялась там всем девицей сословия не самого высокого, однако и учеба на факультете управления государством обязывала соответствовать.

Правда, учили ее в основном сидеть в дамском седле. Ехать по-мужски, как Алька, оказалось куда как удобнее. Правда, и облачиться пришлось в мужскую одежду, как ни ворчали себе под нос воеводы. Саму Наину мужская одежда ничуть не шокировала –  в вольном Городе-у-Моря брюки носили многие девушки, хотя сама она прежде и не решалась.

Горничная Прашка, конечно, отправилась с государыней, как и верный писарь –  да оба они ехали в обозе. Каково им там –  Наина не спрашивала. Ясно, что и на телеге целый день трястись не сахар, ну да у нее самой-то после дня верхом живого места на теле не было. Вечером на привале, укрывшись в крестьянском доме –  а то и в шатре в чистом поле –  правительница буквально падала на перину, а Прашка, охая и ахая, стягивала с нее сапоги, раздевала да растирала целебной мазью. Кажется, все тело насквозь пропахло едким запахом той мази. А днем Наина, сцепив зубы, снова карабкалась в седло и ехала –  не ропща и не жалуясь. Ей –  нельзя. Она –  правительница. Она за все и за всех отвечает.

И когда на третий день на горизонте замаячили высокие стены Камнева, главным чувством, затопившим Наину, было облегчение.

С пригорка видно было, как тянется к городским воротам ручеек беглецов из окрестных сел. А еще с двух сторон подтягивались войска, что собирали по всей стране –  вон и от Барсукова идут, и от Древнева. Скоро и от союзных стран должны подтянуться. Впереди –  военный совет, непростой разговор с Алькой, а дальше и вовсе…

Но прямо сейчас будет правительнице баня, горячий ужин прямо в опочивальню и мягкая постель с тонкими простынями. И ничего важнее, кажется, просто на свете быть не может…

*

О том, что долгожданные войска наконец прибывают, Алька узнала не сразу. Больно занята оказалась в эти три дня, помогая беглецам-селянам расселиться да обустроиться. Мимоходом радовалась порой, примечая знакомые лица. Мест не хватало, хоть камневцы и пускали к себе на постой гостей, сколько могли. Каждые рабочие руки и впрямь были на счету –  хоть женские, хоть мужские. Можно к градоправителю подойти –  уж подыщет тебе занятие. А то заходи в любой большой дом –  да иди на кухню, непременно найдется дело. Потому как в том доме десяток-другой ртов прибыло, и всех накормить надо. А то, бывает, и до кухни не дойдешь –  ухватит тебя под руку какая незнакомая девица да попросит слезно присмотреть за детишками –  все капризничают, мол, а мамка кормящая, что с ними сидит, уж больше суток не спала…

Вот детишки оказались испытанием почище упырей, ей-небо. Набралось их в том доме семь человек –  похоже, из нескольких семей, взрослые-то все заняты. Младший в пеленках, старшим –  мальчишкам-близнецам белобрысым –  лет по семь. В углу на нешироком топчане прикорнула женщина с толстой русой косой –  видать, та самая мамка кормящая. И никакие крики и визги ребятни ничуть не мешали ей сладко во сне посапывать. Как, впрочем, и младенцу рядом с ней. Привычные, видать, оба.

Но первым делом, как Алька вошла в горенку, ее сначала едва визгом не оглушили, а затем чуть-чуть с ног не сшибли –  близнята в салочки играли, да первый с разбега и налетел. Впрочем, тут же, оттолкнувшись, точно мячик, понесся в другую сторону. Второй, пробегая мимо, дернул за косичку девочку чуть помладше. Вопили при этом оба мальчишки так, что уши закладывало. Девочка, глянув вслед обидчику, подумала пару мгновений –  и разразилась рыданиями. Еще двое детей –  мальчик и девочка лет пяти –  катались по полу с яростным рычанием, пытаясь отнять друг у друга тряпичную куклу. Вторая кукла –  точно такая же –  валялась неподалеку. Самая маленькая девочка тихонько рисовала на стене угольком.

Алька замерла на миг, зажмурившись.

Некстати вспомнилось, как сама когда-то своих нянек изводила. Только маленькая царевна-то была одна, а мамок с няньками у нее –  с десяток. Вот теперь и отольются, видать, кошке мышкины слезы…

Рыдающая девочка вцепилась в Алькину штанину и потянула так, что едва вовсе царевну без штанов не оставила –  пришлось держать. Попытка отцепить ребенка от себя, увы, ничего не дала: девчушка держалась клещом.

Что же делать-то с ней?! Вроде бы ревущих детей полагается как-то успокаивать… Но как?!

Алька присела на корточки и неловко приобняла плаксу.

– Ну, ты это… не плачь, он же не со зла…

Девчонка наконец отпустила ее штанину –  и то хлеб! Правда, взамен вцепилась в Алькину рубаху –  да еще и тянет за полу зачем-то. Ладно уж, чем бы дитя ни тешилось… царевна похлопала ребенка по плечу, погладила по голове. Дитя, в свою очередь, продолжая всхлипывать, наконец вытащило полу ее рубахи из-за пояса штанов, критически осмотрело –  и шумно в нее высморкалось.

От возмущения таким святотатством Алька дернулась –  и плюхнулась на попу. С другой стороны к ней тут же подошла вторая девочка –  прелестное белокурое создание с угольком в руке.

– А хочешь, я нарисую тебе красивые глазки? –  спросила она.

Тем временем клубок дерущихся детей подкатился к “няньке” и врезался в ее ногу, распавшись на двоих одинаково поцарапанных детишек. Впрочем, оба тотчас с воинственными воплями снова кинулись друг на друга, периодически, правда, попадая кулаками в царевну. Близнецы продолжали беспорядочно носиться туда-сюда, время от времени врезаясь в кого-нибудь по пути.

Алька быстро подобрала под себя ноги и в ужасе обернулась к спящей женщине. Может, она все-таки проснется и освободит ее? Увы, женщина спала так сладко, что едва ли ее сейчас и колокольным звоном бы кто разбудил.

Впрочем, есть для всякой матери кое-что, способное разбудить в мгновение ока: голодный рев родного дитяти. Хотя иная и не просыпаясь чадушко покормит. То ли от переполненного надеждой взгляда Алевтины, то ли еще от чего, а только младенец вдруг проснулся –  и тотчас взвыл белугой.

Просыпаться мать не стала. Не открывая глаз, чуть подтянула к себе младенца, слегка сморщила нос, пробормотала что-то во сне –  и перевернулась на другой бок.

Тут уж Алька не на шутку возмутилась. Не может же она сама младенца покормить! Что это за мать такая!

Царевна решительно поднялась с полу и зашагала к ложу.

…Правда, вышло это не сразу. Потому как на одной ее ноге так и повисла рыдающая девочка, вцепившаяся теперь не только руками, но и ногами. Решив не обращать внимания на трудности, царевна мужественно подняла ногу вместе с девочкой –  и шагнула. Поступь вышла тяжелой.

Девочка с угольком молча семенила следом. А Алька, сцепив зубы, думала о том, что главное теперь –  не наступить на тех детей, что катаются по полу.

– Эй! –  сказать что-то еще, дойдя до топчана, удалось не сразу. Поэтому Алька, пытаясь отдышаться, наклонилась над женщиной и потрясла ее за плечо. –  Эй! У тебя ребенок голодный.

– Не, –  пробормотала женщина сквозь сон и почмокала губами.

– Что –  не?! –  Алька аж задохнулась от возмущения. –  Орет же!

– Пеленки! –  мумукнула спящая и уткнулась лицом в подушку.

– Что?! –  Алька растерянно посмотрела на заливающегося младенца. Пеленки?!

…Светик разыскал царевну два часа спустя.

– Вот ты где! Насилу нашел! –  парень с любопытством огляделся. Белобрысые близнецы старательно карабкались вверх по ветхому гобелену на стене. Гобелен потрескивал. На полу валялись клочья от разорванной тряпичной куклы. Над ней рыдал маленький мальчик, а такая же маленькая девочка колотила его по голове другой куклой. Рядом со спящей женщиной на топчане лежал кое-как замотанный младенец.

Царевна сидела на полу, обессиленно привалившись к стене. С двух сторон ее обступили две девочки. Одна старательно вязала в узелки растрепанные волосы “няньки”. Другая как раз заканчивала рисовать ресницы на Алькином лбу.

Та, что возилась с волосами, обернулась к Светику, снова дернув царевну за волосы. Впрочем, та даже не отреагировала. На брата-богатыря она смотрела, как на чудесного избавителя, которого уж и дождаться не чаяла.

– Квафиво ве? –  похвасталась девочка.

– Очень, –  серьезно кивнул Светик. –  Очень ква… красиво. Алевтина, там Михайла собраться велел. Тут тебя подменят.

– Какое счастье! –  простонала Алька и поднялась, опираясь на руку Светика.

Правда, когда царевна приблизилась, тот как-то подозрительно принюхался. Но начинающая нянька зыркнула так красноречиво, что спрашивать юноша ни о чем не решился.

Выходя из горницы, Алька на миг оглянулась и задумчиво сообщила:

– Знаешь, я тут подумала… никаких замужей! От этого на свет рождаются маленькие чудовища!

*

Все богатыри были уже в сборе. То есть –  действительно все! Ратмир медленно водил рукой над плечом раздетого по пояс Акмаля. И Алька вдруг поняла, что по-настоящему рада видеть колдуна. Она даже сделала движение к нему, уже готовая засыпать вопросами. Но маг без диплома лишь коротко кивнул ей –  как обычно. Буквально на секунду вздернул бровь, задержав взгляд на ее лице, дрогнул уголком рта –  и снова повернулся к пациенту. А Алька тут же остановилась. Все верно, не стоит мешать лекарю за работой.

Михайла лишь бросил взгляд на прибывших учеников, кивнул им и указал глазами на лавку. Потом моргнул и снова посмотрел на Альку. Вот его брови, взметнувшись, так и остались где-то высоко-высоко. Впрочем, продолжать говорить это ему не мешало.

– Прибыли уже почти все, даже большинство союзников. К утру должны подтянуться еще две сотни с Семи островов. Завтра воеводы будут смотреть войска. Так что с утра никому не расходиться… и выглядеть по уставу! –  старшой отряда снова остановил взгляд на неподражаемой прическе царевны, густо –  на пол-лица –  подведенных углем глазах, “ресницах” на лбу и особенно –  зловещей угольной улыбке от уха до уха.

*

Магов было немного –  десятка три, не более. Но, откровенно говоря, Наина и на то не рассчитывала, посылая колдуна-воина в академию. Просто знала, что если не сможет привести магов он, то не сможет никто.

А еще среди них было с десяток артефакторов. И все они широко улыбались ей.

– Поздорову, твое Величество! –  звонко воскликнула подружка Светла и подмигнула. –  Готовы приступить к зачарованию щитов!

Тут откуда-то снизу послышался отчаянный металлический скрежет. И, опустив глаза, Наина едва удержалась, чтобы не взвизгнуть: рядом с Ратмиром сидела огромная –  едва не по пояс ей! –  мышь. Зеленая, что трава. И с аппетитом хрустела куском какой-то ржавой железяки.

– А это еще что?!

– Мышь-диверсант, Ваше Высочество, –  невозмутимо сообщил колдун. –  Для уничтожения вражеского оружия. Готова приступить к задачам.

Наина моргнула и медленно кивнула. Ох, вот бы это диво поизучать! И как только он этакое сотворил-то?

А Светла, приблизившись вплотную к государыне, шепнула ей на ухо:

– А за то, что не писала, мы тебе попозже темную устроим, Найка-поганка!

И Наина почувствовала, как в груди разливается что-то теплое и радостное. И отчего для этой встречи ей понадобилось, чтоб стряслась беда?

*

Шатры раскинулись далеко по полю. Тут и там были видны импровизированные коновязи. Недавно взошедшее солнце слепило глаза, и снующие туда-сюда человеческие фигуры казались черными на фоне неба.

– Выглядит, точно город уже в осаде, –  пробормотала Алька. Савелий рядом с ней только хмыкнул. Разместить всех воинов в городе, конечно, было невозможно –  и без того уже Камнев переполнен. Да и ни к чему. За крепостными стенами пусть крестьяне укрываются, а войско встретит противника в поле –  лицом к лицу. Ведь надо не просто не впустить его в Камнев, а выбросить вовсе с территории Тридевятого.

– Командующему надо доложиться, –  Михайла поочередно окинул взглядом обоих учеников. Те разом приосанились, и старшой в конце концов кивнул Альке.

…Честно говоря, пробираться мимо шатров и торопящихся в разные стороны воинов было бы куда как удобнее спешившись. Но Альке ужасно нравилось, как сейчас на нее все оглядывались да перешептывались. Еще бы! Кольчуга на ней сверкает, а шлема-то нет на голове –  коса русая на плече лежит. Видно, что девица, да хрупкая, да раскрасавица. А конь под ней добрый. Но главное-то –  плащ на плечах алый, богатырский! Кто ж во всей стране такой плащ не узнает? Пусть и без пряжки пока –  она только ученица, но не простого отряда все ж!

Вот и переглядывались недоуменно воины. Кто-то и слыхал уже, что в богатырском отряде пополнение, болтали даже, что девицу в ученье взяли, да кто ж таким странным слухам поверит-то! А те, кто из столицы, и узнавали царевну Алевтину Игнатьевну, о которой уж год без малого слыхом не слыхать было. И тут –  объявилась, да в плаще богатырском! Тут и там слышались изумленные возгласы.

Командующего ей издалека показали –  правда, рассмотреть толком не удалось: солнце все так же слепило глаза. Но темную фигуру в плаще, возвыщающуюся, как и она, на коне, Алька приметила. Правда, тот человек вскоре спешился, и пришлось поторопиться, чтобы не упустить его из виду.

Приблизившись на несколько шагов, Алька ловко спрыгнула с коня и поспешно подошла, щурясь против света.

…Ой, а как докладывать-то? И не спросила ведь!

– Здрав будь, воевода! –  Выпалила она на одном дыхании. –  Особый царский отряд богатырей специального назначения прибыл…

В этот момент командующий протянул руку и цепко ухватил царевну за ухо.

И царевна вдруг осознала наконец, кто перед ней.

– На… –  запнувшись, Алька вдруг выдохнула неожиданно сама для себя дурацкое прозвище, которым наградила сестру с легкой руки Елисея, –  м-матушка?!. А-ай, Наинка, да отпусти!

Лицо Наины расплылось в нехорошей ухмылке, а ее рука будто сама собой принялась старательно выкручивать царевнино ухо.

– Ну и где тебя носило… д-дитятко мое?

Глава четырнадцатая, в которой собирается военный совет

– Какие у вас теплые семейные отношения с воинами! –  глубокий и бархатистый женский голос оказался незнакомым, и Алька покосилась на его обладательницу.

А Наина, будто опомнившись, наконец отпустила сестренкино ухо и попыталась сделать вид, будто никакой тут “теплой родственной встречи” и не было. Пожалуй, никто, кроме Альки, не умел так выводить из себя государыню регента, как ее собственная сестренка. Чтобы вот так, позабыв о глазеющих воинах вокруг и даже о представителях союзных стран! Стыд какой…

В паре шагов от обеих царевен Тридевятого стояла высокая, крупная женщина, одетая в кольчугу до колен, штаны и сапоги. Через плечо воительницы оказалась переброшена толстая и длинная –  ниже пояса –  льняной белизны коса. Алька даже задумалась на мгновение, пытаясь понять: красива ли незнакомка али безобразна? Она не походила ни на одну женщину, виденную царевной прежде. Слишков высокая, слишком широкоплечая. Черты лица крупные, твердые. Еще и брови да ресницы белесые, и глаза светлые. И руки такие, что сразу видно:  приложит кулаком –  не встанешь. Хотя запястья тонкие, пальцы длинные. И улыбка хорошая. Полюбовавшись еще миг, царевна все-таки решила: красива. Просто странной красотой, непривычной.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, –  обычным своим ровным тоном извинилась Наина. И не успело у Альки вытянуться лицо –  неужто это ей?! –  обернулась к незнакомке. –  Давно не виделись с сестрой, накопились некоторые… вопросы.

А затем, снова повернувшись к Альке, продолжила:

– После поговорим, сейчас недосуг мне. Проводи-ка Ее Высочество к своему отряду.

Алька до того опешила, что даже не сразу нашлась, что ответить. “Своему отряду”?! Откуда Наина… и ведь не удивилась она на самом-то деле ничуточки, что Алька с докладом от богатырей явилась!

Однако незнакомка смотрела на нее оценивающе и незло усмехалась. И отчего-то вдруг совершенно ясно стало: с Наиной они сейчас не две царевны, которым промеж собой столько выяснить надо, и даже не сестры, что вечно ссорятся, а воин и командующий войска. А значит…

– Слушаюсь, –  коротко кивнула она и взяла своего коня за поводья. –  Следуйте за мной, Ваше Высочество.

Шли молча. Алька все пыталась собраться с мыслями. Какое еще высочество?! Кто-то из союзников, выходит… а богатыри ей на кой?!

И лишь уже подходя к своему отряду, сообразила наконец, что Наине стоило, пожалуй, представить ей собеседницу. Неужто в кои веки старшая сестрица в самом деле потеряла самообладание настолько, что обо всем на свете позабыла? А раз уж так вышло, так и следовало бы самой… в конце концов, среди воинов –  равных –  церемоний обычно не разводят. Так надо хоть понимать, кто перед ней…

– А вы…

– Сестра конунга Семи островов, –  усмехнулась женщина. –  Подкрепление вам привела.

А затем и вовсе широко, открыто улыбнулась.

Алька проследила за ее взглядом. Смотрела незнакомка на Олешека, вдруг выехавшего вперед отряда. А еще царевна заметила, как отчего-то заметался взглядом, да нырнул за спину Михайлы Савелий.

– Тетушка Хильдур! –  радостно пробасил Олешек.

– Ну здрав будь, племянничек! Олаф, а познакомь-ка меня с братьями…

– Хильдур?! –  Алька в изумлении переводила глаза с одного на другую. –  Тетушка?! Олаф?!

*

Поговорить с Наиной толком не удалось.

Да и расспросить Олешека-Олафа… да хоть кого-нибудь!

То смотры, то построения. Вон, Олешек с тетушкой и то едва парой слов перекинулся. Наина и вовсе мелькает то там, то сям –  и, кажется, везде одновременно успевает бывать!

Где уж тут в собственных мыслях навести порядок. Приходилось задавать вопросы всем вокруг и из коротких ответов делать выводы, пытаясь уложить в голове хоть что-то…

А Олешек-то, выходит, самый настоящий принц. То есть… сын конунга. А еще та самая его тетушка, что в пятнадцать лет дракона заборола, и Савелиева зазноба –  одна и та же женщина, как оказалось… то есть дева. Потому как, судя по длиннющей косе, замуж она так и не вышла.

Как оказалось, был на Семи островах такой обычай. Каждый из сыновей правящего рода должен непременно пять лет простым воином отслужить –  да не в родных краях, где все его знают, а на чужбине. Чтоб и относились к нему как к простому воину, и тяготы службы испытывал наравне со всеми. И чем большего сможет достичь, с самого низа начав, тем больше ему будет почета и уважения.

Алька даже пожалела Олешека –  это, стало быть, ему надо пять лет отслужить на чужбине, а еще пять лет в академии отучиться. Потому как обычаи обычаями, а союзный договор тоже никто не отменял. И это при том, что Олаф –  младший сын из трех! А она еще на свою долю жаловалась…

…Конечно, Наина знала, кто в особом богатырском отряде у нее служит. И по праву, к слову, –  место свое в числе богатырей Олешек честно подвигами заслужил. И за то, что вошел в лучший отряд богатырский, будет ему почет на родине. И клятву он при присяге давал чуть иную, чем все богатыри –  все ж таки не кто-нибудь, а принц иноземный. Потому и присягал на верность короне Тридевятого сроком ровно на пять лет.

Все это удалось понять из кратких ответов Савелия, чьих-то еще реплик, однако в голове у Альки по-прежнему царила сумятица. И времени обдумать предстоящий разговор с сестрой как-то все не находилось.

…Или нарочно она эти мысли откладывала?

А потом богатырей особого отряда пригласили на военный совет. Всех шестерых.

Не сразу даже поняла царевна Алевтина Игнатьевна, как это так, все взгляд переводила с одного богатыря на другого. Пока не дошло: и впрямь, в отряде шесть богатырей, присягу дававших… и два ученика. Коли на то пошло, то и вовсе, можно сказать, один –  ведь Алька-то и подвига великого во славу Тридевятого пока не совершила, мимо всех правил ее в ученицы приняли…

А только, осознав все это, царевна сдвинула брови, уперла руки в боки –  да и объявила:

– С вами пойду.

– Ученикам… –  начал было Михайла.

И впервые за все время службы под его началом Алька решилась главу отряда перебить. Да такой тон выбрала, что старшой озадаченно примолк.

– Не как член отряда –  как наследница престола пойду!

И не нашелся Михайла, что возразить. Уж больно уверенно и серьезно выглядела она сейчас: не Алька –  бесшабашная и временами капризная девчонка, не то ученица, не то объект охраны, а царевна Алевтина Игнатьевна. И неважно, что одета она совсем не по-царски, а на ее щеке остался въевшийся да так и не отмывшийся росчерк углем…

*

Совет проходил в большом зале в доме камневского градоправителя. Помимо богатырей, приглашены на него были все воеводы Тридевятого и предводители союзных войск.

Наина лишь скользнула взглядом по вошедшим богатырям –  и не стала останавливать его на сестре. Только шепнула что-то пожилому лакею.

– Наследница престола Тридевятого царства Алевтина Игнатьевна! –  громко объявил тот. Воеводы при этих словах встали со своих мест и низко, как полагается, поклонились. А пожилой слуга продолжал, –  богатыри особого царского отряда специального назначения…

Так же молча Алька вместе со всеми прошла и села. Правда, отметила про себя, что Олешека огласили как богатыря, а не сына конунга –  Семь островов здесь представляла его тетушка Хильдур. Воеводы же, дождавшись, когда Алевтина и Наина займут свои места, тоже сели. Наверное, так и должно быть –  здесь ведь военный совет, а не прием, чтобы долго расшаркиваться и заверять в почтении.

Посреди залы стоял длинный стол, за которым и расположились участники совета. Наина заняла место не во главе, а в середине стола, а Альке, мгновение подумав, кивнула на место по правую руку от себя. Богатыри сидели чуть дальше.

А потом начался совет. Наина, поприветствовав всех, принялась докладывать –  сухо и коротко –  обо всем, что заставило ее услать наследницу, собирать войско еще с прошлого года, а в этом –  и вовсе созвать союзников.

…Как гуляли по Тридевятому слухи о правительнице-узурпаторше –  нарочно кем-то распространяемые…

…Как начались от границы первые прорывы нежити…

…Как явился к ней однажды королевич соседней страны со странным предложением, что никак законам престолонаследия Тридевятого царства не соответствовало…

– Можешь ознакомиться пока, –  бросила Наина Альке, подвинув к ней одну из бумаг, что лежали перед ней на столе.

Алька взяла в руки лист с гербовыми печатями Тридесятого королевства и непонимающе уставилась на него. Это же… точно, это официальное брачное предложение от короля Демара, датированное прошлым годом. Его Величество просил руки Алевтины Игнатьевны для своего сына Елисея.

Вот только странное дело: адресована бумага почему-то не Наине как главе царского рода и регенту, а боярам Калачеву, Сметанникову и Зайцеву.  Алька не сразу и припомнила, чем же эти самые бояре от прочих отличаются. Да разве… разве тем, что отдаленное родство с царской фамилией имеют. И приходятся Альке настолько многоюродными дядюшками, что и не упомнить степень родства.

А еще в бумаге говорилось, что Тридевятое ныне лишено вовсе правителя, а также наследника мужского пола, а посему лучшим выходом для царства будет выдать Алевтину замуж за достойного представителя королевского рода и передать бразды правления…

Алька непонимающе нахмурилась. Спросить? Так ведь Наина продолжает говорить, и все вокруг ее внимательно слушают. Не прерывать же… Разве что после. А пока можно попробовать и самой поразмыслить.

Как же это выходит? Получается, король Демар и вовсе ни Наину, ни Алевтину как наследниц или правительниц не рассматривал. По его мнению, девица способна только передать права “достойному” –  то есть мужчине, мужу. Ну и наследников родить со временем. И даже руки Алькиной он просил пусть у самых дальних, но родичей-мужчин. И Елисей, выходит, это самое послание привез. Согласен со всем был? Хорошая же жизнь ждала Альку за ним замужем!

– Согласно законам Тридевятого царства, –  продолжала тем временем Наина, –  царь с царицей занимают престол как равные. А посему предложение короля Демара рассмотрено быть никак не могло. А поскольку эта попытка получить престол Тридевятого была не первой…

Упомянула Наина и о давней попытке похищения царских регалий. И много еще о чем. Например, о том, что удалось узнать летавшему в разведку Ратмиру.

Алька только глаза распахивала все шире. Да как же это… отчего же она раньше ничего не замечала и не знала? Ведь многое из того, о чем сейчас говорила сестра, случилось еще до царевнина побега. А она о том и слыхом не слыхивала. Неужто скрывали от нее что? Или… просто сама она не интересовалась?

– Три дня назад граница Тридевятого царства была нарушена. Войска короля Демара снесли приграничный заслон и заняли четыре деревни в нашем царстве, где и встали на постой. По нашим данным, это лишь начало –  король Демар только хотел показать, как легко может завоевать царство, и главные свои силы пока придержал. В тот же день я получила ультиматум…

Ультиматум Наина зачитывала с листа. А Алька слушала его сквозь шум в ушах –  будто в них набили чего.

– Верно ли я понял, – мужской голос пробился сквозь этот гул, и Алька подняла глаза. Кто же этот человек… ведь Наина всех называла. Иллиас… нет, Веллиас. Веллиас Ярден. Кажется, он из Однажды. Оттуда всего-то один отряд пришел –  совсем не исполнить обязательств они не могли, но и настоящего войска в республике нет. И этот –  совсем не похож на воина… –  выходит, военные действия даже теперь можно предотвратить дипломатическим путем? Если, конечно, обвинения короля Демара относительно королевича Елисея не соответствуют истине?..

– Разумеется, нет, –  сухо ответила Наина. –  Королевич задержался у нас по собственной воле и в настоящее время гостит в Камневе. Вы можете лично убедиться в том, что он содержится в достойных условиях.

– Замечательно! –  обрадовался Ярден. –  Ведь это означает, что все еще можно уладить и избежать кровопролития! Как я слышал, царевна Алевтина Игнатьевна питает сердечную склонность к королевичу Елисею и совсем не против выйти за него замуж. Конечно, вопрос о казни Ее Высочества регента необходимо пересмотреть –  уверен, этот пункт Его Величество внес, поддавшись эмоциям, все-таки он отец… однако счастливая невеста, несомненно, сможет повлиять… Вам, глубокоуважаемая Наина Гавриловна, стоит пойти лишь на небольшую уступку –  сдаться и передать юную царевну вместе с королевичем…

Алька мотнула головой непонимающе. Это что же он… предлагает Наине наудачу сдаться –  вдруг да помилуют? А ей, Алевтине…

Она перевела взгляд на воевод Тридевятого –  и с ужасом увидела в глазах некоторых из них сомнение. Кто-то и перешептывался, и даже кивал едва заметно.

…А и впрямь ведь –  что такое жизнь одного человека, пусть даже и царского рода, в сравнении с сотнями жизней, которые унесет война? Да и на троне наконец будет царь. Давно пора наследнице замуж, не век же в девках куковать…

Наина искоса бросила взгляд на сестру. И Алька поневоле отметила, что выражение лица старшей царевны ничуть не изменилось. Вот как ей это удается? Тут ее жизнь обсуждают!

– Не пойду я за Елисея! –  едва слышно проговорила Алевтина. Однако услышали ее, кажется, все.

И… это ничего не изменило. Испокон веков во многих королевствах принцесс выдают замуж по расчету. И ничего –  стоят королевства. Доля у девиц такая, что ж поделаешь…

– Должна отметить, –  все так же холодно и отстраненно начала Наина, –  что царские регалии Тридевятого, как вам известно, являются мощными артефактами, в том числе и защитными. В случае, если наследница выйдет замуж не по любви, все царство наводнит нежить, что уже произошло с Тридесятым.

Вот тут воеводы дружно нахмурились. Нежить –  это уже серьезно.

– В то же время, –  продолжала правительница, ничуть не меняя тона, –  я вполне осознаю, сколь ничтожна всего лишь моя жизнь в сравнении с бедами, которые способна принести война. И в случае, если Алевтина Игнатьевна, несмотря ни на что, решится доброй волей выйти за королевича Елисея, обязуется при этом окончить академию, как требует того союзный договор, а также править в соответствии законами и традициями Тридевятого, не присоединяя его к территориям соседнего государства, я готова сдаться королю Демару и ожидать своей участи по его решению.

На миг Альку будто вовсе оглушило. Что значит –  готова сдаться?..

А потом она вскочила со своего места.

– Не бывать тому! –  звонко выкрикнула царевна, и все взгляды скрестились на ней. Вовремя, ох и вовремя показала ей Наина “предложение” Елисея. –  Не пойду я добром –  ни за Елисея, ни за его отца. А вы, воеводы Тридевятого, готовы ли государыню свою без боя сдать? Где же честь ваша воинская? Желаете, чтоб царство наше под пятой Демара оказалось? Готовы за трусость свою дочерьми Игната-богатыря заплатить? А своими? Али думаете, ваши семьи пощадит беда, минует? А вы, с-союзнички, –  тут она перевела взгляд на Ярдена, –  думаете, вам вовсе отсидеться выйдет? А не думаете ли, что у Демара с вами общая граница станет? Думаете, маги ваши вас защитят, как Демар захочет новых земель? От нежити, может, и укроют, а вот от воинов… помните, небось, что за клятву маги-то ваши дают? Кто б самих их защитил! А войска-то у вас и нет своего!

Запереглядывались воеводы и союзники, зашушукались. А Наина, смерив сестру коротким нечитаемым взглядом, бросила негромко:

– Сядь, будь так любезна.

И Алька тотчас плюхнулась назад на свое место, чувствуя себя –  глупее некуда. Неужто опять дурочкой себя выставила? Ну да, Наину-то, вон, будто и не волнует ничего, будто и не о ее жизни и смерти речь идет… а младшая царевна снова поди как дитя малое…

– А царевна-то молодец! –  громко заявила вдруг Хильдур и ободряюще улыбнулась Альке. –  Дело говорит. Не остановим его сейчас, да все вместе –  долго потом расхлебывать станем…

А ведь до Семи островов-то Демар, может, и не доберется, подумалось царевне. Ведь к ним морем плыть, а у Тридевятого своего флота нет. Просто люди на Семи островах такие… ну или вот эта конкретная сестра конунга. Ну отчего чужая принцесса могла Альку подбодрить да похвалить, а своя сестра опять дурой заставила себя чувствовать? Как всегда, впрочем…

Дальше в обсуждение царевна вовсе предпочла не вмешиваться –  благо, разговор свернул теперь вовсе в другое русло. Все как-то разом согласились, что выдавать никто никому никого не станет –  не приведет оно к добру. И принялись обсуждать стратегию и тактику, расстановку войск –  а в этом Алька, несмотря на свое у богатырей ученичество, ничегошеньки не понимала.

Молчала она до тех пор, пока кто-то из воевод не упомянул, что обеих царевен или хотя бы наследницу необходимо выслать из Камнева как можно скорее да укрыть в столице али еще дальше.

Правда, на сей раз Алька очень-очень постаралась не вести себя как ребенок. Дождалась, когда все на мгновение замолкли, да и сказала –  негромко, но твердо:

– Нет. –  А уж как обернулись все к ней в изумлении, продолжила, –  я нынче не только царевна, но и ученица в особом богатырском отряде. Испокон веков цари Тридевятого сами своих воинов, как нужда приходила, в бой вели…

– Так то цари, –  хмыкнул воевода.

И Алька, проглотив обиду, царственно кивнула, старательно копируя сестру.

– Верно. Я пока не царица, да и не богатырь. Войско не возглавлю. Но с братьями-богатырями плечом к плечу встану.

И тут… не выдержала Наина. Вскочила, в точности как до того младшая царевна, да воскликнула гневно:

– Не бывать тому!

Не удержалась Алька. Покосилась на сестрицу да шепнула ехидно:

– Сядь, будь так любезна…

И до того оторопела Наина, что села беспрекословно. Альке на мгновение даже самую чуточку стыдно стало.

– Отчего же вы, Наина Гавриловна, воина в бой не пускаете? – изумилась Хильдур. Ну да, у них там на Семи островах все просто: желает дочь конунга воином быть –  так отчего же препятствовать?

Правда, Алька и сама осознавала, что рядом с той же могучей Хильдур выглядит она мышонком слабосильным –  мелкая, тощая… хотя… мыши-то тоже разные бывают. Даже зеленые. И даже те, что подковы добрые на завтрак грызут.

– Да какой из нее воин, –  как-то устало отмахнулась государыня регент, явно не ожидая ответа.

Однако ответ последовал –  и оттуда, откуда поддержки царевна уж точно не ждала.

– Алевтина Игнатьевна –  ученица первого года обучения, –  степенно начала Михайла. –  Уровень подготовки –  начальный. Успехи –  выше среднего. Выполняла боевые задачи, сражалась как против нечисти и нежити, так и против люда лихого.

– Зелена еще, –  покачал головой Савелий.

– А ты что скажешь, племянничек? –  вмешалась Хильдур.

– Я ей спину в бою доверял, –  просто ответил Олешек.

– Да вы что, –  Наина в недоумении переводила взгляд с одного богатыря на другого. –  С ума посходили? Не ты ли сказал –  начальный уровень?

– Так солдаты в вашем войске, по селам набранные, и того поди меньше могут, –  пожала плечами Хильдур. –  У нее все ж таки лучшие учителя были –  вон их сколько на нее одну. Отпустили б вы ее, Высочество. Подросла девица-то.

Наина устало прикрыла глаза. Все не так! Но когда Алька успела так вырасти? И впрямь ведь… другая она, незнакомая. Думает как будто в кои веки не о себе одной. И как богатырям это удалось? Сама-то государыня регент не справилась вовсе, себе уж можно не врать… неужто и впрямь достойная наследница выйдет?

А высказаться она не успела. Потому что Алевтина снова заговорила –  и при этом пристально смотрела на одну Наину.

– Я с братьями в бой пойду. Это моя страна и мои люди. Мне и защищать их. Коли у тебя сердца хватило бы, чтобы сдаться –  неужто у меня не хватит, чтобы сражаться?

Глава пятнадцатая, в которой встречаются два войска

Черное войско укрывало землю, будто живым плащом, что простирался до самого горизонта. Срок ультиматума подходил к концу, и Демар решил показать ту силу, что готова хлынуть на Тридевятое.

Где-то вдалеке виднелись и несколько шатров –  должно быть, для самого короля или его воевод? Кто-то ведь должен командовать этой силой. Да и Демар все еще ждет ответа на ультиматум –  прежде срока не нападает.

Царевна Алевтина Игнатьевна смотрела с крепостной стены Камнева, верила своим глазам –  и не верила разом. Как же так случиться могло?

Алька бросила взгляд в другую сторону. Вон вдалеке лес виднеется, и речка из него бежит весело, огибая поле. Обрыв у берега крутой. Наверное, если сесть на том обрыве, свесив ноги, и смотреть вперед, то может показаться, что никакой беды и не приходило никогда в Тридевятое царство. Трава такая же зеленая, небо синее, лес вдалеке чернеет, пахнет там поди водой и травой, да цветами луговыми. А обернешься –  и войско за спиной черное. И лучше не оборачиваться.

Ратмир на совете рассказывал, что непростое то войско. Есть в нем и целые отряды нарочно поднятой управляемой нежити. Есть и просто люди… да только и с ними поработали давно забытой, запретной магией. Совсем крохотное внушение для каждого, как сказал колдун. Всего один блок –  важно лишь, где этот блок стоит. А только благодаря ему не помнили воины Демара тех, кто ждет их дома и любит, а потому и страха в них не было. И цели иной они не видели, кроме той, для какой их в бой посылали.

Колдун-недоучка говорил еще, мол, страшно представить, каких сил это потребовало от ведьмы-заклинательницы –  а значит, и чего еще от нее ждать можно. Вот только к ведьме у Альки не было ненависти. Колдунья не добра, но и не зла –  она просто сама за себя. А в этой войне она подневольна –  сама не хуже тех воинов, что себя не помнят и зачем убивать им велят, не спрашивают.

В несколько миль протянулась никем и ничем не обозначенная полоса отчуждения –  а по эту сторону от нее растянулись войска Тридевятого и союзников. И у обоих войск будто кто черту незримую под ногами провел, через которую никто не преступал до поры.

– Пора, царевна, –  Михайла подошел незаметно. –  Может, останешься все же?

Алька только плечом дернула незаметно. Честно сказать, и самой до сих пор не верилось, что ей и впрямь позволили идти в бой, хоть и переспрашивали потом бесконечно, уверена ли она. Слыхала она потом, как Анжей с Михайлой поругались –  глава отряда настоял, что это решение воин вправе за себя принимать а Анжей… с Анжеем Алька и вовсе разговаривать перестала после услышанного. Он, впрочем, и сам незнамо за что на нее злился.

А как она может быть не уверена? Алька-то и прежде не сомневалась. А тут выяснилось еще, что государыня Наина Гавриловна намерена сама, как заведено предками, в бой своих воинов вести.

…Понятное дело, биться сама Наина не сможет –  никто ее с мечом али иным каким оружием не учил обращаться. Но благословить своих воинов, воодушевить их, показать, что государыня с ними и традиции Тридевятого блюдет –  уже немало. А там правительницу должны будут увести от опасной зоны.

И защищать Наину станут лучшие воины –  особый царский отряд богатырей специального назначения. И кем бы Алька себя чувствовала, коли за надежными стенами укрылась?

– Едем!

*

Государыня Наина Гавриловна металась в своем шатре, не находя себе места. На совете было решено прежде срока не нападать, дождаться назначенного часа –  войску Тридевятого каждое мгновение было ценно. Маги-артефакторы на пределе сил заговаривали щиты и стрелы, лекари разворачивали шатры, куда будут приносить раненых, воеводы строили отряды. А еще с вечера запустили в сторону чужого войска мышу зеленую. Многого-то не успеет, но уж сколько сможет –  столько подгрызет креплений подпруг, подпортит мечей да щитов…

Но назначенный час совсем скоро. Встретятся два вестника посреди пустого поля –  и разойдутся. Получит царь Демар ответ на свой ультиматум. А там сойдутся два войска не на жизнь, а на смерть.

Кольчуга эта еще… В кольчугу государыню регента заставили облачиться воеводы, да еще богатыри из особого отряда поддакивали. Да в плотную, тяжелую, с пластинами везде, где только возможно. Под нее еще кожаный кожух пришлось поддевать, так что теперь Наина чувствовала себя вовсе неповоротливой, чисто утица.

Легко им говорить, они-то вон какие все, небось и веса своего снаряжения не чуют. Вот интересно, а Алька-то как этот ужас носит, да так запросто, точно кольчуга и вовсе не весит ничего? Алька ведь не воительница Хильдур, мелкая она… эх, да была б она такой, как Хильдур, может, Наина и не боялась бы ее в бой пускать… Впрочем, перед собой-то стоит честной быть: еще как боялась бы.

Наина в этой проклятой кольчуге с непривычки едва двигаться могла. А ведь еще придется меч тяжеленный к небу поднимать, призывая свое войско на битву!

…Нет, ну как Алька-то с этим справляется?

– Государыня! –  Гришка-писарь сунул голову в проем шатра.

– Что еще? –  Наина попыталась резко развернуться и поморщилась. Интересно, а как она на коня взгромоздится, если сама себя в этом облачении едва носит?

– Государыня, там, говорят, королевич Елисей… –  Гришка, согнувшись, вошел в шатер.

– Ну?

– Требует отпустить его к отцу. Говорит, мол, тотчас остановит все. Так, мол, и объявит своему батюшке, что на этой, значит, ведьме чумазой –  простите, государыня! –  все равно нипочем не женится.

– Зачем? –  Наина даже опешила.

– Ну… –  писарь потупился. –  Королевич считает, что папенька его тотчас войска свои отзовет и ультиматум вовсе отменит…

Наине остро захотелось прикрыть лицо ладонью, но потяжелевшая рука в кольчужном рукаве напомнила, что лишние движения сейчас лучше не делать. Поэтому она только вздохнула.

На Елисея и злиться-то толку нет. И впрямь ведь думает, небось, наивная душа, что батюшка из-за него это все затеял. И войска отзовет, угу…

– Ну не пускайте, –  устало ответила она. Ну не до Елисея сейчас!

– Так… рвется.

– Да хоть к стулу привяжите! Мне его еще международному сообществу показывать, чтоб убедились, что цел и никто его не обижал здесь. А удерет да сгинет –  ничего потом не докажем.

– Как прикажете, государыня! –  Гришка, снова согнувшись, пятясь, выбрался из шатра.

Впрочем, долго скучать одной Наине не пришлось. Полог снова откинулся, и под него, чуть согнувшись, шагнул Ратмир-богатырь.

– Моя государыня, –  он склонил голову, приветствуя регента.

Наина наклонила голову к плечу, разглядывая воина. Да уж, ему-то кольчуга под алым плащом вовсе не мешает… вон плечи какие.

– С чем пожаловал, воин? –  холодно осведомилась она.

– Государыня… –  колдун запнулся. –  Не стоит вам здесь оставаться.

Правительница нахмурилась. Это он и прежде, еще на совете говорил. Однако даже воеводы согласились в конце концов, что дух воинов ничто так не поддержит, как то, что сама государыня с ними. Да и традиции Тридевятого сейчас как никогда важны. Ну нет нынче в стране царя-воина –  так что ж теперь? А Наине не впервой на свои плечи непосильные задачи взваливать. Оно поначалу и не по силам, быть может, а потом ничего –  привыкаешь… когда деваться некуда.

А этот все не смирится. И ведь не побоялся сам к ней явиться без приглашения!

– Не твоего это ума дело, воин, –  буркнула она.

– Может, и не моего, –  медленно проговорил Ратмир, шагнув почти вплотную к Наине. А потом вдруг протянул руку –  и сжал предплечье девушки. Та даже вздрогнула –  такого с ней никто себе не позволял никогда! А колдун заговорил быстро, горячо и совсем тихо, глядя ей прямо в глаза. –  Ная, нельзя тебе в поле выходить. Не место там девице…

– А как же Алевтина? –  Наина спросила это так же тихо. –  Ей можно, значит?!

Мгновение помолчав, Ратмир все же ответил твердо:

– Она воин. А ты нет!

И такое зло взяло Наину от этих слов, что она, забыв о тяжести кольчуги –  да и вообще обо всем –  резко вырвала свою руку у колдуна.

– Я правительница! А вот ты, богатырь, похоже, забыл свое место! –  прошипела она и тотчас отвернулась, пытаясь взять себя в руки. Глубоко вдохнула, прикрыв глаза, и холодно приказала, –  возвращайся к отряду. С царевны глаз не спускать. Головами за нее все отвечаете!

Лицо колдуна заледенело. Мгновение помолчав, он снова склонил голову.

– Как прикажет моя государыня.

Оставшись одна, Наина сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Никак нельзя ей раскисать сейчас! И думать о глупостях всяких нельзя. Не до того нынче.

Она с трудом подняла руку, чтобы потереть подозрительно защипавшие глаза. А потом, яростно зарычав, принялась сдирать с себя проклятую кольчугу.

Чай ей не в гущу битвы соваться. Зато двигаться сможет нормально. А воеводы… переживут! Под плащом, может, и не заметят вовсе…

*

Вестник в алом плаще переступил невидимую черту, направляя коня на середину пустого пока еще поля –  туда же, куда уже мчался с другой стороны всадник, отделившийся от черного войска.

– Да хранят тебя предки, –  беззвучно шепнула государыня Наина Гавриловна вслед ученику богатырского отряда –  юному Святославу. Вестник неприкосновенен во всех странах и всех войнах, и вместо оружия он несет свиток от правительницы, но… кто знает.

Сглотнув вязкую слюну, с усилием отвернулась. Перед ней было ее войско.

Войско… слишком долго Тридевятое жило в мире. Несколько отрядов стражников, да отозванные от прочих границ охранители. Для передовых отрядов даже успели заговорить щиты и кольчуги, да еще стрелы на нежить –  как у богатырей из особого отряда. Наина лично участвовала, вместе с сокурсниками-артефакторами выкладываясь на пределе сил и возможностей. Несколько сотен, присланных союзниками. А в пехоте –  сплошь новобранцы из селян, не так давно впервые взявшие в руки оружие. В глазах у многих –  ужас и непонимание. Для каждого из них этот бой будет первым в жизни. Да, их учили… сколько успели и как смогли. И даже объясняли задачу… Долго ли они выстоят? Смогут ли удержать свои мечи, когда перед ними –  не десятник, что учит драться, а настоящий враг, а кругом льется настоящая кровь, алая и горячая? Когда падает рядом друг, что еще вчера за веселой чаркой рассказывал о невесте, что ждет в родном селе?

Наина стиснула рукоять меча, что дали ей в руки. Прятать его в ножны она не стала. Так и держала поводья одной рукой. Чуть тронула пятками бока своего коня, и тот двинулся вдоль шеренги. Позади правительницы двигались воины из богатырского отряда. И за плечом ее любой желающий мог видеть юную царевну, которая самим своим присутствием здесь опровергала все те слухи, что бродили по Тридевятому, и обвинения короля Демара. Никто ее не заморил, не отправил в ссылку, да и за чужого королевича замуж она не рвется.

– Воины мои! –  первые слова дались непросто. Да и звучали как-то сипло, выталкивать их из себя приходилось. Может, и не услышал их вовсе никто. А потому Наина, прокашлявшись, повторила –  на этот раз буквально крикнув, –  воины мои! За вашими спинами –  ваши любимые, ваши семьи. Некуда нам отступать здесь! Здесь земля Тридевятого царства –  наша земля! Нам стоять на ней!

Наина выкрикивала что-то еще, подняв меч, какие-то важные и правильные слова, и воины дружно салютовали ей, но Алевтина смотрела уже в другую сторону –  туда, откуда возвращался уже Светик… и откуда все-таки летела вслед ему стрела.

Царевна открыла было рот, чтобы крикнуть, предупредить –  и уже понимала, что не успеет.

Однако всадник, будто каким-то шестым чувством почуяв неладное, вдруг слегка отклонился в седле –  и прибавил ходу. Стрела лишь просвистела у его плеча, упав в траву.

И тотчас запели трубы –  с обеих сторон. И точно лавина хлынула.

– К бооооооюуууу! –  это закричали, кажется, разом все воеводы, десятники, сотники –  и, конечно, Наина.

Воины мчались вперед, огибая правительницу, окруженную богатырями –  прямо на черную лавину. Каждому из них было за что сражаться –  и им только что напомнили об этом.

За Тридевятое царство.

За правительницу Наину Гавриловну.

За царевну Алевтину Игнатьевну.

За свои дома и поля.

За всех любимых, что остались за спиной.

А коли так –  имеет ли значение, насколько тебе страшно умирать?

Глава шестнадцатая, в которой разрывается цепь

Вывести Наину не успели.

Как так могло случиться?.. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что, конечно, именно в их группу целились намеренно, именно здесь черные воины тараном прорвали оборону пехоты и конников.

В битве все происходит слишком быстро. А подчас, напротив –  будто мгновения замедляются. А то вовсе время точно перестает существовать. Алька не могла сейчас сказать, сколько времени продолжается бой. Казалось, будто он был всегда. И в то же время начался только миг назад. Вдруг оказалось, что мечи звенят уже вокруг, и черные воины с застывшими лицами наступают со всех сторон, и смешалось все –  земля и небо, жизнь и смерть, трава и кровь.

Впервые Альке не хотелось даже разговаривать в бою. Обычно она таким нехитрым образом подбадривала сама себя. Но сейчас будто растерялись любые слова, стали лишними. Да и мысли разбежались куда-то. Мир сузился до простых действий –  отразить удар, пригнуться, прикрыть спину брату. Улучить тот миг, когда противник неосторожно открылся, сделать выпад –  и едва не по рукоять всадить лезвие ему в грудь, уже давно не дивясь тому, как заговоренная сталь пробивает доспехи. И даже не ужасаясь, когда в распахнутых глазах убитого тобой человека выстывает жизнь.

Все будет после. Можно будет плакать и выть, закусывая угол подушки, и вспоминать те серые глаза, в которых –  почудилось –  на миг будто мелькнуло что-то… облегчение? После можно будет казнить себя, вспоминая о том, что воины те –  околдованы.

Главное, чтобы это после –  случилось. Не только у нее, Альки –  у всех, кто ей дорог.

Мельком скользнув взглядом вокруг, царевна отметила хмурые сосредоточенные лица братьев-богатырей. Подумалось еще, что у нее, должно быть, такое же лицо сейчас.

Наина… Наина с широко раскрытыми глазами застыла на своем коне, как-то сжавшись и судорожно вцепившись в рукоять обнаженного меча. Поднимать его она и не пыталась. Вокруг нее подняли щиты воины личной стражи. Вся группа медленно продвигалась назад –  и богатыри особого отряда прикрывали их отступление.

“Вот ведь дура-то, –  как-то отстраненно подумала Алевтина. И сама же вяло удивилась –  впервые она оценивает поступки Наины так, будто та была… младшей, неразумной. –  Говорили ей…”

Вдохновить войско –  дело нужное и важное, и всегда в Тридевятом перед боем воинам сам царь напутствие говорил. Но… сейчас это могла сделать и Алька, и один из воевод. Может, и хуже бы вышло. А кому станет лучше, если правительница погибнет?

Слишком привыкла государыня регент все сама делать, за всех решать, за все отвечать. Не готова оказалась этим бременем делиться.

Впрочем, все это проходило где-то по самому краю сознания царевны. Потому что сейчас не было на свете ни прошлого, ни будущего. Только единый короткий и бесконечный миг –  сейчас.

Руки и плечи давно ныли от тяжести меча и щита, хоть и привыкла она давно по многу часов с ними упражняться. А все ж предпочитала всегда свой арбалет. Увы, в ближнем бою выбирать не приходится.

Но даже боль в натруженных мышцах сейчас была чем-то второстепенным, будто чужим и совершенно неважным. Как и легкая рана на бедре –  стрела прошла вскользь, по касательной. Не на что обращать внимание. Не до того.

Снова замах, удар, звон, резкое движение –  и мерзкий хлюпающий звук. Еще один противник… а этот откуда взялся? Впрочем, откуда взялся, туда и отправился, коли не дальше. Благодарствуй, брат Олешек… Олаф, сын конунга. Сочтемся.

Шипит сквозь зубы Святослав –  похоже, тоже подранили. Михайла одним могучим ударом своего двуручника, точно косой, выкашивает разом троих противников. Анжей отбивает атаки двоих, и легкий меч в его руке мелькает росчерком молнии. Ратмир, ругаясь на чем свет стоит, посылает огненные шары в упыря, которого только что раскрошил. Алька помнит: огонь –  не его стихия. Трудно ему дается.

Впрочем, в следующий миг уже самому колдуну приходится спешно отскакивать, чтобы не быть подпаленным –  новый огненный шар прилетает из-за его спины. Алька успевает мельком взглянуть и даже удивиться –  неужто Наина отмерла наконец? Вспомнила, что вот ее стихия –  именно огонь. Правда, обращаться с ним для битвы никто ее не учил, да и сама она намеренно никогда не пыталась этого делать. Как бы защитников своих не спалила.

Однако Наина, похоже, сообразила, что беспорядочно бросаться огнем не стоит –  только сил лишится да заступникам своим помешает. Бесполезный меч наконец спрятала в ножны –  все равно толку от него в руках неумехи не будет. И принялась напряженно следить за битвой, осторожно приподнимаясь иногда в седле и выглядывая из-за щитов, чтобы бросать свои огненные шары в цель тогда, когда нужно.

Голова царевны Алевтины кружится от запахов дыма, крови и стали, от звона мечей и щитов и криков умирающих и раненых.

И в то же время сознание сейчас как никогда ясное. Замах, удар. Прикрыться. Мы пока еще живы.

Очередного противника удалось уложить не без помощи Светика. И точно кто-то вдруг за руку дернул царевну –  обернулась.

Чтобы увидеть лучника на пригорке неподалеку –  и сорвавшуюся с тетивы стрелу.

Доли мига хватает, чтобы проследить направление –  точно кто-то прочертил невидимую линию. Расширенными глазами царевна смотрит на снова застывшую отчего-то Наину, на просвет между щитами ее заступников. И линия, что протянулась от натянутой тетивы, должна закончиться точно в ее груди. Всего через каких-то пару мгновений.

Бесполезно окликать –  никто не услышит в шуме боя. Из ослабевших пальцев Алевтины выскользнули меч и щит, лицо исказилось в беззвучном крике.

В последний миг царевна сделала единственное, что оставалось в ее силах –  изо всех сил подстегнув пятками своего коня и резко развернув его, бросилась наперерез той черте, привстала на стременах –  и поймала стрелу.

Уж как вышло –  так и поймала.

…Воин ли по велению долга заслонил собой свою государыню?

Царевна ли – регента?

Или просто Алька – сестру? Не из долга, а потому что… да просто потому что роднее нет у нее никого во всем свете. Потому что если бы не заслонила, не спасла – как самой-то жить после этого?

А умирать им обеим никак нельзя. Должен ведь кто-то и править в Тридевятом.

Наина не успела ничего понять –  просто увидела вдруг, как дернулась Алевтина, как пустила коня с места в галоп, а затем резко остановила его, подняв на дыбы и поднимаясь в седле сама –  и как вылетела из седла, раскинув руки.

И как торчала стрела из ее груди.

И точно стихло в этот миг все вокруг. И полный боли отчаянный крик государыни, казалось, разнесся над всем полем, над головами воинов –  до самого неба.

– А-а-а-а-а-аль-ка-а-а-а!!

*

Один только звук в тот миг Наина запомнила –  будто в тишине где-то лопнула то ли струна, то ли цепь.

А всего, что происходило в следующие мгновения, после не могла припомнить вовсе. Другие рассказывали ей –  как стегнула она своего коня и помчалась, не видя ничего вкруг себя.

Как едва не снесла заслон из своих же охранителей-стражников. Как пришлось им в последний миг расступиться.

Как слетела раненой птицей с коня наземь.

Как упала на колени у распростертого на земле тела сестры, из груди которой по-прежнему торчала стрела.

Как буквально отшвырнула такого же коленопреклоненного воина в алом плаще.

На прочих богатырей, караулом вставших вокруг, она и вовсе внимания не обратила. Конечно, они и должны до последнего вздоха защищать тело своей сестры по оружию и наследницы Тридевятого царства.

Дрожащей рукой Наина прикоснулась к лицу Алевтины –  удивительно спокойному сейчас и неподвижному.

Как же так? Это ведь не может быть… правдой. А если это правда –  то зачем вообще все?

Того, как градом текли по лицу слезы, Наина сейчас тоже не замечала. Вот разве что в глазах будто расплывалось все.

– Позвольте, государыня, –  этот голос был хорошо знаком Наине, и даже что-то значил для нее. Многое, кажется, значил. Но сейчас она об этом не помнила.

Просто оказалось вдруг, что рядом с ней на землю опустился богатырь –  не тот, что прежде. Темноволосый, с остроносым птичьим профилем. Колдун. И лекарь.

Протянув руку, Ратмир ухватился за древко стрелы, чуть пошевелил –  и выдернул. Наина, вздрогнув, вскрикнула, будто это в ее груди должна сейчас распахнуться рана.

Но… с чуть погнутого острия не капала кровь.

Да и кольчуга… кольчуга оказалась смята, звенья на груди слегка погнулись, но… дыры в ней не было.

Так стрела… застряла в кольчуге?

Еще не веря себе, Наина подняла взгляд на колдуна и медленно перевела его на лицо сестры.

– Кольчуги я на совесть заговаривал, –  спокойно проговорил Ратмир. –  Но удар должен был быть сильный. Затылком оземь, должно быть, тоже приложило знатно. Ее Высочество…

И в этот момент Алька застонала.

– О… о небо!! –  Наина схватила сестру за плечи и затрясла. –  Жива!!

– Ай… больно же! –  до сих пор остававшееся неподвижным лицо Алевтины чуть скривилось, и она тяжело приподняла веки. –  Не тряси!

Наина тотчас разжала пальцы, уронив руки, и неожиданно для самой себя расхохоталась –  не переставая плакать.

Алевтина с трудом, морща лоб от боли, попыталась приподняться. И тогда Наина, не переставая всхлипывать и сама не зная уже –  от смеха или от слез –  сгребла ее в объятия.

– Ой! Задушишь, Наинка, больно… –  тем не менее, младшая царевна и сама вцепилась обеими руками в старшую. А потом, пошевелившись, вдруг шепнула той на ухо, –  Наина… а отчего так тихо-то стало?

Не отпуская сестру из объятий, Наина с изумлением прислушалась –  и впрямь тихо! –  и оглянулась.

До этого мига будто кто натолкал ей хлебного мякиша в уши, да пеленой глаза застелил. А теперь –  точно сдернули с мира ткань, вернулись краски и звуки. Нет, кругом не было той мертвенной тишины, в какой правительница, себя не помня, неслась к умирающей, как она думала, сестре. Но… не было и звуков боя.

Что-то звякнуло совсем рядом –  упал оземь щит, а следом и меч, черного воина. А сам он, точно проснувшись от долгого тяжкого сна, с изумлением озирался вокруг.

Точно так же озирались, точно ничего не понимая, и прочие воины короля Демара. Кое-кто продолжал биться, но –  словно стержень из них какой вынули. Иные просто бросали или роняли оружие. А иные пытались о чем-то расспрашивать… своих же противников.

…А нежити вовсе как будто не видно нигде. Впрочем, нет –  вон туша волкодлака, и еще одна… и зеленоватая рука упыря –  самого его не видно из-за раненого воина. Вот только рука эта не дергается, точно и не намерен тот упырь вставать заново, и нет нужды сжигать его поскорее.

Воины Тридевятого оружие опускать не торопились –  кто знает, чего теперь ждать?

Как-то само собой вокруг двух царевен, сидящих на земле, образовалось пустое пространство, окруженное богатырями из особого отряда. Один только Ратмир все так же сидел на коленях рядом.

Откуда взялась и как миновала тот заслон старая ведьма, никто не понял. Анжей попытался заступить ей путь, но колдунья лишь махнула рукой на него –  и воина снесло воздушной волной.

– Не бойся, не обижу твою зазнобу, –  как-то очень по-доброму сказала она.

А потом остановилась прямо перед царевнами, глядя на них сверху вниз. И девушки тоже смотрели на нее неотрывно.

В руке ведьма сжимала короткий обрывок цепочки. Но когда Алька недоуменно уставилась на него, старуха подняла руку, с удивлением, будто первый раз видя, взглянула на цепь –  и разжала пальцы.

Упав оземь, цепь рассыпалась черной пылью.

– Вот оно как, значит, –  медленно произнесла наконец колдунья. –  Сестры… любящие чистые души. Одна другую от верной смерти спасла, собой заслонив. Вот как… просто. Дура я старая, выходит. Сколько думала, гадала, искала, опыты ставила… сколько столетий!

А затем, пристально посмотрев на Альку, а затем на Наину, оторопело молчавших, просто добавила:

– Спасибо, девочки, –  и поклонилась в пояс.

*

…Атака войска Тридесятого королевства захлебнулась. Бывшие захватчики не могли припомнить, для чего они здесь –  развеялись чары, наложенные ведьмой не своей волей, по приказу, что нарушить не могла. Воеводы короля Демары пытались отдавать приказы –  да толку от того было немного. Станет ли кидаться на кого с оружием человек, не понимающий, где он и зачем –  кто бы ни приказывал? Нежить, что не сама встала, а призвана была злыми чарами, и вовсе самоупокоилась.

Воины Тридевятого и союзники, почти не встретив сопротивления, захватили в плен короля Демара и его приближенных, которых защищала лишь немногочисленная преданная личная стража.

Крестьяне, вызванные из Камнева, уже сновали по бывшему полю боя, собирая тела павших и раненых. Здесь и там разворачивались шатры, где студенты-лекари зашивали раны и делились силами с пострадавшими –  не разбирая, где чей воин.

Обо всем этом Наине исправно докладывали, и она рассеянно кивала, отпуская очередного вестника.

Две девушки в мужских рубахах и закатанных до колен штанах сидели на обрыве над речным берегом, болтая спущенными вниз ногами. Правда, одна из них время от времени шипела и чуть морщилась, потирая грудь.

– Зря ты Ратмиру не дала до конца залечить, –  хмыкнула Наина.

Рану на бедре Алевтины колдун осмотрел, остановил кровь и слегка стянул ее края магией, наложив мазь. Да и ушибленную голову царевне слегка подлечил. Но дожидаться полного исцеления царевна не стала.

– Царапина, –  девушка махнула рукой. –  И пара ушибов. Там тяжелых сейчас полно, не до меня…

Наина вздохнула и оглянулась за спину.

– Да, пожалуй…

Чуть в отдалении маячили фигуры стражников, стерегущих покой царевен. Был здесь и кое-кто из богатырского отряда.

Но лекарские шатры хорошо виднелись и отсюда. Как и высокие костры…

…А это что еще за каракатица?!

Наина присмотрелась, а потом тронула сестру за плечо, кивнув в нужную сторону.

Алька, тоже оглянувшись, присмотрелась.

– Елисей?!

Королевич Елисей брел… нет, скорее полз… хотя это слово тоже не совсем верное. Словом, двигался в сторону родного королевства. Долго же ему такими темпами… двигаться придется.

Видно отсюда было не слишком-то хорошо, но ясно было, что королевич сидит на стуле –  точно приклеенный. И передвигается, старательно извиваясь на этом стуле так, чтобы переставлять по земле деревянные ножки –  сначала правые, потом левые. Способ этот, опробованный им не так давно при царевне, был не слишком удобен, но, похоже, королевич с ним вполне уже освоился и “шагал” вполне шустро.

– Чего это он? –  спросила Наина почему-то шепотом.

– Хм… не до него всем стало, должно быть. А ты что на его счет последнее приказывала?

Правительница пожала плечами.

– Да вроде он войну остановить порывался. Я задержать велела.

– Ага… а как ты это велела?

– Да как –  обычно. Хоть к стулу, говорю… –  тут Наина запнулась и медленно продолжила, –  привяжите. Но не могли же они решить, что это я всерьез?!

– Да-а-а? –  Алевтина окинула сестру взглядом. –  То есть когда ты велела, чтобы меня учителя хоть к стулу привязывали, ты тоже не имела в виду ничего такого?

– А они –  что?! –  ужаснулась Наина.

– Аха, –  Альке очень хотелось сейчас встать (ну или хоть сесть) в позу, изобразив оскорбленное достоинство, а потом величественно простить, но тут королевич сделал очередной “шажок”, и она против воли хихикнула.

Наина опустила глаза.

– Ты прости меня… батюшка велел позаботиться, чтоб у страны достойная царица была. А я… не знала, как это сделать. Злилась на тебя…

– Да чего уж… я тоже злилась.

Снова помолчали.

– Может, велеть его развязать? –  как-то неуверенно предложила в конце концов  Наина, снова оглянувшись.

– Зачем? –  Алька искренне удивилась. –  Хорошо идет же!

– Хорошо, –  согласилась Наина. Как тут не согласиться! –  Интересно, далеко ли дойдет?

– Не знаю, –  младшая царевна пожала плечами, а потом кинула взгляд на остановившихся неподалеку Анжея и Акмаля, которые как раз сейчас ударили по рукам. –  Но если захочешь сделать ставку на этот счет, я знаю, кто их принимает.

Наина, понаблюдав еще немного, снова перевела взгляд на реку.

– Глупо все как-то получилось у нас, да?

– Может, и глупо… –  Алька смотрела за реку –  на лес вдалеке. –  Хотя нет. Глупо –  это как у колдуньи с ее сестрой вышло. Одна, не спросив, не выслушав, ударила. Другая –  так же ответила. И сколько бед принесли вдвоем! А мы все же смогли… может, и проклятие ведьмино рассыпалось оттого, что мы почти такие же, как они были –  только справились. Или оттого, что она сама что-то поняла –  и нам с тобой мириться советовала. Не знаю…

Помолчав, царевна подобрала камушек рядом с собой и запустила его в реку. Ударившись о воду, камешек подскочил пару раз –  и наконец утонул. Только круги, сталкиваясь друг с другом, продолжали расходиться, пока неторопливое течение не стерло их вовсе.

– А помнишь, –  заговорила снова Алька, –  как в детстве я заболела ветрянкой, и ты всю ночь просидела у моего ложа?

– Еще бы мне не помнить! Утром ты почувствовала себя лучше и сбежала через окно, чтобы не пить лекарство. Ты столько раз уже от меня убегала… ты всегда была невыносимой девчонкой!

– А ты всегда была жуткой занудой!

Обе девушки разом рассмеялись. А потом, все так же глядя на воду, очень тихо Алька произнесла то, что поняла совсем не так давно.

– Хорошо, что ты у меня есть.

И Наина молча обняла ее за плечи.

Глава семнадцатая, в которой решаются судьбы мира

Следующие после битвы несколько дней смешались для царевны Алевтины в сплошной калейдоскоп, где события, как в ярмарочном скоморошьем театре, сменяли друг друга.

Вот вечером после битвы Наина, обежав глазами богатырей из особого отряда, хмурится и задает вопрос: “А где же ваш колдун?”

– Да в шатре, –  пожал тогда плечами Михайла, –  со всеми тяжело ранеными. Где ж ему еще быть?

И Наина, побелев лицом, кидается в тот шатер. А застав Ратмира живым и здоровым, вдруг молча отвешивает ему оплеуху и стремительно выбегает.

Алька, следовавшая за сестрой, только с изумлением переглянулась с колдуном и пожала плечами. Конечно, он занимался лечением раненых. Чем же еще?

Не могла же Наина предположить, что он сам тяжело ранен? Она ведь видела его рядом с царевной… наверное. Когда бы он после пострадать успел?

Да и ранен бы был воин, один из многих –  что за беда правительнице?

Вот камневцы хоронят павших, и каждый из воинов отдает почести братьям по оружию, что не дождались победы совсем немного.

Кто-то плачет у двух курганов, что будут теперь выситься у стен Камнева, напоминая о том, что произошло. Наина срывающимся голосом говорит что-то вечной славе и о героях.

А вот –  точно разом ночь сменилась днем. Камневцы, воины, крестьяне из окрестных сел –  все празднуют победу. Градоначальник велел выкатить несколько бочек сидра, жарится на вертелах мясо, и глаза у людей вокруг шальные, пусть и плещется на дне их горечь.

Вот уже отправляются крестьяне и жители окрестных городков в свои дома. Выезжают из Камнева телегами со всем скарбом. Погоняют перед собой домашнюю живность. Одна телега запомнилась –  она была тяжело нагружена, а поверх накрытого тканью скарба устроился толстый рыжий кот, явно недовольный тряской, но не готовый идти пешком до родного села.

Алька не стала никого окликать. Просто сделалось вдруг хорошо от осознания, что если остановиться ночевать в доме Степана из Замшанского, проснешься непременно оттого, что на тебя точно грудная жаба навалилась. И поди стряхни ту “жабу”, такую рыжую и наглую. И из-за занавески непременно любопытно выглянут Леська с братцем.

А вот очередной разговор с Наиной, случившийся уже по пути к столице. Богатыри особого отряда сопровождали царевен в качестве дополнительной стражи –  и как-то так выходило, что Ратмир всегда маячил где-то рядом. А вот Анжей, напротив, сторонился царевны.

– А что если я уже сделала свой выбор? –  этот вопрос Алька долго не решалась задать Наине. Отчего-то казалось, что каким бы ни был ее выбор, сестра все равно не одобрит. Велит еще чуток подрасти, поучиться…

В том, что Наина поймет, о каком выборе идет речь, она и не сомневалась. А еще сестра точно поймет, что выбрать царевна могла только кого-то из богатырей.

А Наина скользнула взглядом куда-то за спину Алевтине, прикрыла на мгновение глаза, сглотнула.

– Так тому и быть, значит.

– Что, –  недоверчиво переспросила Алька, –  примешь мой выбор? Благословишь?

– Благословлю.

Больше на эту тему они не заговаривали.

Да и то сказать –  без сердечных дел забот было предостаточно.

Вот Хильдур, сетра конунга Семи островов, на привале в селе за одним столом с богатырями садится. Со всеми говорит ровно и весело, никого не выделяет, кроме племянника. Точно всех, кроме него, впервые здесь и увидела.

А Савелий –  Алька-то знает, уж изучила наставника! –  все больше отчего-то бесится. Молчит, да, отвернувшись, зубы стискивает.

В отдельной карете с зарешеченными окнами едут важные пленники. Алька лично замки на той карете проверила –  знала уж, как легко сбежать из нее можно.

Судить короля Демара и королевича Елисея Наина своей волей, конечно, не могла. Все ж монарх сопредельной державы с наследником! И королевские регалии Тридесятого иному никому не подчинятся.

Но и отпускать их так просто нельзя –  мало ли чего сызнова вычудят? А потому вновь разослала она голубей в столицы союзных стран. Пусть совет соберется –  да решит, как дальше с Триесятым королевством быть да что делать.

Елисея, к слову, отловили с шутками и прибаутками –  да так вместе со стулом к карете и доставили. Потом, конечно, все ж отвязать пришлось.

Алька все на плененного короля таращилась, да никак в толк взять не могла –  кого же он ей напоминает-то? Глаза чуть округлые, лоб высокий, лицо мужественное…

А вот ведьму, конечно, против ее воли никто б в карету с зарешеченными окнами не посадил. Сама она, добром поехала. Вытребовав, правда, отдельную карету себе.

Раз на привале Алевтина услыхала краем уха обрывок разговора.

– Эк же вырос ты, мальчик… возмужал, –  говорила ведьма. –  Ну да теперь всяко мне приказывать не можешь!

В ответ донесся лишь неопределенный хмык. А когда Алька завернула за карету, откуда слышались голоса, колдунья была уже одна.

…А как перестал вертеться калейдоскоп, так оказалось вдруг, что Алька –  дома, в царском тереме.

Надо же –  больше года здесь не бывала! А все точно по-прежнему. Те же покои, та же светелка. Та же горничная прибежала помогать разоблачиться –  и заохала, увидев царевну в “непотребном” виде, штанах да рубахе мужской.

И ужасно странно оказалось да непривычно вдруг –  засыпать в собственной же опочивальне. Не храпит никто над головой. Не скрипят половицы под ногами колдуна, что вечно допоздна засиживался в своей каморе за зельями. Не ухают за окном филины, не шумит лес. Простыни тончайшие, льняные. И рубаха ночная –  тонкая, вышитая. Перина лебяжьим пухом набита.

Будто неправильно все. Точно в гостях, а не дома вовсе.

Долго Алька ворочалась с боку на бок, думы думала. Скоро прибудут из союзных стран послы-дипломаты. Не из всех, конечно, –  вон, конунг с Семи островов разом сестрицу назначил полномочной своей представительницей, что для военного времени, что для мирного. Зато, к примеру, из Триждытретьего шляхетства непременно послов пришлют да законников. Да и из Однажды магов нарочно вызвали –  не только республику официально представлять, но и академию.

Большой совет будет, на который в кои-то веки и наследную царевну Тридевятого позовут. И суд. Много всего совету решить придется.

А после пир большой будет.

Пира, пожалуй, стоит все же подождать.

Сама-то наследница все для себя решила.

*

Наина потарабанила кончиками пальцев по столу. Бурное обсуждение в который уже раз зашло в тупик. Все понимали, что окончательное решение за Тридевятым как пострадавшей –  и победившей –  стороной, однако следовало учесть интересы и прочих держав.

Строго говоря, это не был суд. Хотя про себя Наина называла его именно так –  а как же иначе?

За длинным столом сидели представители всех союзных держав, а еще –  глава академии при Городе-у-Моря, маги из академии, некоторые из воевод Тридевятого и даже кое-кто из особо отличившихся героев битвы –  в том числе отряд богатырей. Последние, впрочем, были приглашены скорее в знак признания заслуг. Правом голоса здесь обладали прежде всего официальные представители разных стран.

Зато в числе таких представителей были, к примеру, сестра и сын конунга Семи островов. И этот самый сын, молодой Олаф, отслуживший свои пять лет на чужбине, собирался вскоре возвращаться на родину, где вполне мог претендовать теперь на роль наследника –  пусть и не единственного.

И воинственные островитяне требовали самой строгой кары. Особенно после того, как прекрасная Хильдур услыхала о запертой в башне супруге короля.

Присутствовала здесь и древняя колдунья, на которую с опаской поглядывали маги из академии. Сама она единодушно была признана невиновной, поскольку бесчинства творила не по собственно воле. А Наина думала о том, что хотела бы она посмотреть, как кто-то осмелился бы осудить на что-то эту женщину. А заодно на то, как ее бы стали ловить, чтобы привести приговор в исполнение.

Подсудимого здесь, правда, не было –  ни к чему. Короля Демара заперли пока в темнице –  и без помощи подневольной ведьмы он не мог оттуда вырваться. А уж от нее-то ждать помощи ему теперь никак не приходилось.

Нет, конечно, это не был суд… здесь решалась судьба Тридесятого королевства. Кто-то ведь должен им править…

Дело осложнялось тем, что королевские регалии Тридесятого, как и в любом другом государстве, подчиниться могли только представителю правящего рода, и никак иначе. А ведь теперь Тридесятое придется восстанавливать. Упокаивать разгулявшуюся нежить –  ту, что поднялась не по велению колдуньи, а из-за высокой концентрации горя и боли жителей страны. Восстанавливать экономику –  да и просто нормальную жизнь. И все это сделать без помощи сильнейших артефактов будет куда как сложнее.

Да, в конце концов, нужно еще включить наконец Тридесятое в союзный договор, чтобы больше такого не повторилось, с колдовской помощью или без! Да и всем прочим странам хотелось иметь под боком разумного соседа, с которым можно договариваться, а то и торговать.

Герцог Веллиас Ярден из Однажды настаивал, что необходимо ограничить королевскую власть в Тридесятом, создать парламент, однако Демара вернуть на престол, поскольку кроме него в королевском роду править-то и некому. Юный Елисей определенно не готов пока принять бремя власти.

Посол из Пятнадцатого королевства полагал, что Елисея все-таки можно посадить на трон, а к нему приставить советников, чтоб контролировали каждый шаг.

Представитель Триждытретьего шляхетства напоминал, что родовые регалии в этом случае могут и не откликнуться –  ведь Елисей будет отдавать приказы не своей волей.

Хильдур с Семи островов и вовсе требовала казнить Демара и на всякий случай посадить в темницу Елисея, и уверяла, что с регалиями после можно будет как-нибудь разобраться. Маги, правда, на это только болезненно переглядывались и удрученно качали головами.

А когда все на миг замолчали, вдруг послышался голос царевны Алевтины Игнатьевны. Конечно, она тоже была тут –  на правах наследницы. Ну и что, что прежде на международных совещаниях она никогда не присутствовала, полагая их скучнейшим занятием? Так то когда было!

– А для королевских регалий важно, чтобы наследник был законорожденным?

В зале повисла тишина. Присутствующие осмысляли услышанное. Затем кашлянул один из магов.

– Кхм. Регалии примут носителя королевской крови или того, кто был принят в род.

– Ага… –  Алевтина, и не оглядываясь на колдунью, знала, что та усмехается. И на кого она сейчас смотрит. Сама царевна, обведя взглядом присутствующих, тоже остановила взгляд на главе богатырского отряда. –  Так что, Михайла Демарович, не желаешь ли корону примерить? Из тебя-то король всяко мудрее выйдет, чем…

Договаривать она не стала. Все было ясно и так.

Вот только Михайла на это нахмурился.

– Дмитриевич я. И нет –  не желаю. Никогда в те земли возвращаться не желаю. Моя родина –  в Тридевятом.

Алька смотрела на него и думала, как же она раньше могла не замечать, насколько Михайла похож на короля-соседа? Ведь и впрямь –  тот же высоченный рост, те же глаза чуть округлые, твердый взгляд, тот же нос прямой, то же уверенное выражение лица… волосы разве другого цвета.

Даже голос похож –  сильный, властный, таким только приказы и отдавать. И все слушать будут.

А все борода! Демар-то брился гладко. Поди-ка угадай сходство, когда борода пол-лица закрывает!

Смотрела Алька и казалось, что даже историю Михайлы можно не выспрашивать… Стоит лишь сопоставить все, что она знала об этом мужчине и слышала о загадочном бастарде.

Будто наяву представилось ей, как возвращался тогда еще королевич Демар в свою страну из столицы Тридевятого. Гневаться изволил наследник престола, которому в который раз отказала царевна Анна –  ради какого-то простого воина!

Как остановился он на постой в приграничной деревне… и как приглянулась ему там девушка –  простая селянка.

Королевич привык брать то, что ему нравилось, не спрашивая. Конечно, девица была гражданкой чужой страны, просто так забрать ее с собой было никак нельзя… но ведь это всего лишь крестьянка. Кто их считает? Да и мало ли, что может приключиться с деревенской девушкой, которая одна в лес по грибы,  по ягоды ходит? Зверь, небось, дикий задрал да утащил в берлогу.

Кто другой бы не провез через границу связанную девушку –  но кто осмелится досматривать карету королевича?

Девушка Демару надоела быстро –  больно уж много плакала, так что в конце концов ее отослали к прочим слугам, помогать на кухне.

Правда, после оказалось, что уже носит она в своем чреве дитя.

Нерожденного еще сына она любила несмотря ни на что. Придумала ему имя, пела песни, оглаживая живот. Рассказывала кухаркам о родном селе. И мечтала, что однажды хоть сын ее сможет туда вернуться.

А потом умерла родами.

Мальчику о ней и ее селе рассказывали уже слуги. И рос он самым непокорным рабом, какой только возможен. Не раз и сбегать пытался –  так, что его стали на ночь цепью приковывать. Днем же давали самую тяжелую работу.

Король Демар о рабынином сыне, конечно, знал. Раз даже пожелал взглянуть на мальчишку –  и порадовался, как сильна его кровь. Но рабынин сын оставался рабыниным сыном.

Разве что секли его чуть реже, чем прочих.

Когда юноша немного возмужал, однажды ночью он просто разорвал цепь –  благо, силой его небо не обделило.

Но пытаясь выбраться из дворца, еще прежде стражи наткнулся на ведьму –  и понял, что сейчас его снова вернут.

– Да хоть ты мне помоги! –  в отчаянии сказал он.

И колдунья… помогла. Желала она сама того или нет –  никто уже не узнает. А только кто бы ни был его матерью, Михайла оставался и сыном своего отца, в чьих жилах текла та же кровь. А значит, не подчиниться ему ведьма попросту не могла. Она и укрыла юношу непроницаемым пологом, под которым тот смог добраться до Тридевятого.

Он знал, куда шел. Сердобольная кухарка не раз повторяла… Село Замшанское у самой границы, шестой дом от околицы.

Увы, как оказалось, его дед с бабкой давно умерли, не вынеся утраты единственной дочери. А вот дом их так и стоял все эти годы пустым, все больше ветшая. Впрочем, все ведь дело наживное, когда и голова на плечах, и руки откуда надо растут.  Подновил дом, посадил огород, живность завел. Все как матушка его когда-то мечтала. Люди в Замшанском приняли его хорошо. И мать его, и деда с бабкой все отлично помнили. Бабы жалели сироту –  было-то ему тогда годков шестнадцать. Всем миром обустраиваться помогали, да непростому крестьянскому труду учили.

Даже приятель появился –  такой же сирота, чуть помладше разве, мальчишка –  будущий колдун.

Утряслось все как-то, наладилось. Казалось бы –  живи да радуйся! Дом справный, земля есть, да и сам хоть куда, девки засматриваются уже.

А только спустя время затосковал отчего-то свободный крестьянин Михайла. А тут еще и будущий маг все мечтает, как подрастет он, уедет учиться, как повидает страны дальние, как будет даром своим миру пользу приносить…

А куда податься, если нет никакого дара? Зато силушка есть богатырская –  вон, цепи руками рвать можно. Поразмыслил Михайла, да и решил податься в воины…

…Так ли оно было? Все ли Алька угадала верно? Она не знала. Но понимала точно, что расспрашивать Михайлу, пожалуй, никогда не решится.

Тем временем за столом говорили все разом. Никто не ждал, что может быть еще один носитель королевской крови, но ведь это меняло многое… Каждый спешил высказать свое мнение. Кто-то настаивал. Кто-то почти кричал. Кто-то прикидывал, как это отразится на международной политике…

– Я не буду править Тридесятым! –  голос Михайлы перекрыл всеобщий гомон, и все как-то разом стихли. –  Вон, Елисея как хотите воспитывайте.

Наина моргнула. Елисея воспитывать… она перевела взгляд с Михайлы –  королевский бастард, надо же! –  на сестру и недолго подумала.

– Так ведь и верно! –  подытожила правительница собственные размышления. –  На Семи островах есть прекрасный обычай…

Пока Наина излагала свою идею, все настороженно молчали. А ей все больше и больше нравился этот план –  отправить Елисея на пару лет учеником к богатырям. Ведь повзрослела же так Алевтина! Научилась о других думать, узнала, чем народ живет, да и про себя поняла немало…

А за пару лет –  или Елисей подрастет, или Михайла, посмотрев на него, согласится-таки, что корону Тридесятого, кроме него самого, надеть некому. Так и так хорошо выйдет.

– Кхм, –  кашлянул посол из Пятнадцатого королевства. –  Все это, пожалуй, не лишено смысла… однако не снимает вопроса, что делать сейчас? Ведь пока королевич станет постигать, кхм, ратную науку, править в Тридесятом будет некому.

– А у королевы Тридесятого как здоровьичко? –  вмешалась Хильдур, пристально глядя на колдунью.

– Слава небу, –  спокойно ответила та. –  Сидит себе в башне. Вышивает.

Воительница с усмешкой обвела всех взглядом.

А ведь и в самом деле, осознала Наина, законная жена короля принята в род. Стало быть, и королевские регалии ее признают.

– Но позвольте! –  возмутился посол Однажды. –  Ее Величество столько лет провела затворницей, сумеет ли она…

– Насколько я помню, супруга короля Демара –  наследная княжна Дваждыпятого княжества, –  будто между прочим, произнесла Наина, переглянувшись с Хильдур. –  Значит, ее с детства готовили править…

Может, и не выйдет сильной королевы из той, что столько лет безропотно сидела в башне. Так советники помогут, да и все страны пожелают наблюдателей своих в Тридесятое отправить…

А там, глядишь, через пару лет и новый король в королевство вернется. Не тот, так этот.

– А с Демаром-то что делать будем? –  непосредственно напомнила царевна Алевтина Игнатьевна.

И посмотрела отчего-то тоже на колдунью.

– Так у Ее Величества есть замечательная башня, –  пожала плечами та. –  Очень может быть, Ее Величество даже уступит свои пяльцы…

*

Декрет об отмене рабства в Тридесятом королевстве. Декрет о включении королевства в союзный договор. Соглашение об отправке международных наблюдателей… подписать и согласовать пришлось немало бумаг.

Совет был утомительным мероприятием, и больше всего после него хотелось, например, посидеть с Алькой, расспросить обо всем, что было за этот год… а то и просто посидеть молча. Увы, на сегодня у правительницы было запланировано еще одно дело. Еще один совет.

Послы, воеводы и прочие уже вставали со своих мест, однако Наина не двигалась.

– Я прошу остаться всех присутствующих магов, –  правительница обвела глазами представителей академии, старую колдунью, на мгновение остановила взгляд на богатыре Ратмире и чуть заметно кивнула ему. –  Полагаю, пришло время обсудить кое-что и в магическом законодательстве.

Глава делегации магов закашлялся.

– Кх-кхм! При всем уважении, Ваше Высочество, как маг вы –  недоучившаяся студентка. Боюсь, такие вопросы должны решать…

– А я бы обсудила, –  хмыкнула старая ведьма, поудобнее устраиваясь на стуле, и маг примолк, не найдясь, что сказать.

По сути, колдунья была вне закона –  древняя, сильная, не приносившая никаких клятв.

А еще сама Наина тоже не приносила клятв –  по крайней мере, магически заверенных. И если ведьма, поддержавшая ее сейчас, возьмет в ученицы правительницу… и, скажем, ее воина –  еще одного недоучку –  то может возникнуть новая, никем и ничем не контролируемая и не сдерживаемая сила.

А ведь на что способна лишь одна сильная ведьма, подчиненная безумному правителю, все уже видели. Что же будет, если другая такая ведьма сама окажется у власти?

Кажется, эту простую истину сейчас медленно осознавали все. Те из магов, что начали подниматься с мест, плюхнулись назад –  не то в готовности выслушать, не то разом лишившись сил. Лишь один из убеленных сединами почтенных старцев тонко улыбался и одобрительно смотрел при этом почему-то на Ратмира.

Послы обеспокоенно оглядывались. Поучаствовать в этом обсуждении тоже хотели бы многие. Но –  их не приглашали. Решать вопрос о судьбе магии могли только маги.

Наина молчала, дожидаясь, пока за столом не останутся лишь те, кто должен сейчас быть здесь. Алька выходила последней. Но сейчас и ей здесь не место.

Конечно, Наина пока такой же маг, как Алевтина –  воин: зеленый, толком необученный, знающий слишком мало. Но сколько еще все эти старцы будут осмыслять свои ошибки? И станут ли они менять хоть что-то? Кто-то должен начать этот разговор. И так уж вышло, что сейчас студентка-недоучка Ная –  та, кого они не смогут не выслушать.

– Полагаю, эта война ясно показала всем, как несовершенно действующее магическое законодательство, –  звучно заговорила наконец Наина. –  И для вас как законопослушных магов, дававших нерушимую клятву, оно опасно в первую очередь. Если бы Демар захватил Тридевятое, Республика Однажды стала бы его следующей целью. И вы с вашей клятвой не смогли бы противостоять…

– Возражаю! –  перебил ее глава делегации. –  В академии достаточно защитных артефактов, так что…

– …И вы смогли бы вместе со студентами закрыться там, –  невозмутимо кивнула Наина. –  Бросив на произвол судьбы всех выпускников, уже закончивших академию, и сам Город-у-Моря. И долго вы бы смогли там сидеть взаперти? Рано или поздно у вас попросту закончились бы запасы еды. А нападать, чтобы вырваться из окружения, никто из вас не смог бы.

– Беззубыми вы стали с этой клятвой, –  хмыкнула старая ведьма. –  Один сильный самоучка –  и вы ничего не сделаете.

Наина величественно кивнула, будто и это выступление колдуньи запланировала лично.

– Собственно, для захвата Однажды даже необязательно нужны маги, не дававшие клятвы. Достаточно было бы и сильной армии. А вас попросту взяли бы измором.

– Маги –  не воины! –  гневно возразил еще один старичок. –  Вы хотите, чтобы мы учили своих студентов воевать?! Это противоречит самой сути магии! Мы –  ученые, мы…

– Должны быть способны защищаться, –  ровным голосом произнес Ратмир.

– Кстати, –  вклинилась колдунья, которую, похоже, искренне развлекало происходящее. –  Я не собираюсь давать никаких нелепых клятв. Зато готова взять в ученицы эту талантливую девушку…

По сути, это была неприкрытая угроза. Маги запереглядывались.

– …С другой стороны, если вы отмените эти глупости, я вполне могу и преподать вашим недорослям несколько уроков.

А вот теперь глаза большинства старцев вспыхнули почти фанатичным огнем. Кем и какой бы ни была ведьма –  она сохранила те знания, что давно утрачены в мире. И это не говоря о том, что все годы своего рабства она продолжала вести исследования. Слегка однобокие, и все же… Да один только ее способ передвижения –  ведь она перемещалась почти мгновенно, и пусть не могла при этом взять кого-то с собой, но такие пути стали бы настоящим научным прорывом! Взять у нее “несколько уроков”, пожалуй, не отказались бы и сами почтенные магистры.

И разговор пошел совсем в другом русле. Конечно, отменять клятву никто не стал. Однако все в конце концов согласились, что она требует изменений –  каждый должен иметь право защищать себя, свою землю и тех, кто ему дорог. Наина предложила даже, чтобы такую измененную магическую клятву студенты приносили уже при поступлении в академию –  пусть они не смогут еще скрепить ее собственной магией, но смогут принести ее на специальном артефакте, как воинскую присягу.

А колдунья отправится в академию преподавать. И чему именно станет учить студентов –  решит сама по согласованию с ректором. А кто бы ей запретил?

…Бурное обсуждение уже, казалось бы, завершилось, и все главные вопросы наконец были решены, когда впервые подал голос тот из старцев, что одобрительно поглядывал на Ратмира.

– Коллеги, коль скоро мы все теперь здесь, я хочу поднять еще один вопрос… может, не такой судьбоносный для мира, но тоже важный. Среди нас сейчас присутствуют два недоучившихся студента, –  тут глава делегации снова закашлялся, однако старик невозмутимо продолжил. –  Я имел счастье поверхностно ознакомиться с некоторыми разработками этих талантливых молодых людей. И полагаю, что магическая наука многое потеряет без них. Уверен, студенту Ратмиру с учетом всех обстоятельств уже теперь можно смело присвоить звание магистра. Что до студентки Наины –  предлагаю восстановить ее на курсе. Возможно, для заочного обучения…

– Позвольте, магистр Артемиус, –  перебили его. –  О каких разработках идет речь?

Старик хулигански улыбнулся и посмотрел поочередно на Наину и Ратмира.

– Вы позволите?

Богатырь и правительница одновременно покраснели. Впрочем, дожидаться их одобрения маг на самом деле не стал.

*

По знаку магистра в залу вошел писарь Гришка. В одной руке, напряженно вытянутой перед собой, он нес ручное зеркальце в серебряной оправе. Зеркальце отчаянно и злобно ругалось, сообщая всему миру, что не давало позволения себя хватать всяким там…

Старая колдунья, услышав этот резкий голос, отчего-то вздрогнула.

А Наина мысленно охнула. Она сегодня бегала по терему с зеркальцем в руках, пока занималась организацией совета. Должно быть, где-то случайно его и оставила –  а маг нашел.

Другую руку несчастный Гришка держал на отлете, до побелевших костяшек сжимая в кулаке шелковый поводок. На поводке, вальяжно переступая задними лапами, гордо шествовала огромная зеленая мышь.

– Это… случайность! –  выпалили одновременно правительница и богатырь.

– Не стоит скромничать, молодые люди! –  добродушно махнул на них рукой магистр Артемиус. –  Коллеги, вообразите только –  связное зеркало с расширенным функционалом и подселенной душой, которая, насколько можно судить, полностью сохранила личность!

Почтенные маги принялись бурно переговариваться, передавая зеркальце из рук в руки.

– Способно разыскивать людей по несвязанным зеркалам! При этом полностью защищено от просмотра со сторонних зеркал! –  продолжал тоном ярмарочного зазывалы расхваливать Артемиус.

– Превосходная работа! Говорите, всего второй курс… –  его сосед прицокнул языком. –  Но как вам, Ваше Высочество, удалось собрать для этого полный Круг? Вам помогли, должно быть, ваши сокурсницы?

– Н-нет, –  казалось, краснеть еще более удушливо невозможно. Наина буквально чувствовала, как полыхают уши. Ну не рассказывать же господам магистрам, что она вино тогда впервые в жизни попробовала, и сама не помнит, что там наворотила… –  Это… случайность. Я использовала наработки своих подруг сама.

– Вот как? Но даже если так, девять студенток…

– Восемь.

– Глупости! Вселить душу невозможно без полного Круга, а для него нужны девять магов.

– Я –  девятая, –  неожиданно каркнула старая ведьма. –  Создательница зеркала. Стандартного связного, связанного лишь с одним парным.

– О… вот как, –  магистр покивал и снова обернулся к Наине. –  А чью душу вы вселили в этот предмет?

– Д-душу? –  Наина сцепила руки в замок и сжала их. Отчего-то она никогда не задумывалась, почему вдруг ее зеркальце стало одушевленным. Она ведь и впрямь не помнила всех чар, что накладывала, и уж тем более их порядка… мало ли. Ну разговаривает. Ну имеет обо всем свое мнение. Ну учит ее держаться и вести себя, как подобает царевне… –  Я… я не знаю.

Магистры недоуменно переглянулись. Привязать к предмету можно лишь душу, связанную с одним из участников Круга.

Тем временем старая ведьма, воспользовавшись всеобщим замешательством, цепко выхватила зеркальце у зазевавшегося мага, вгляделась в свое отражение и криво усмехнулась.

– Так и знала, что ты не сможешь уйти на покой… что, совесть замучила?

– А тебя? –  в точности таким же тоном парировало зеркало.

На несколько мгновений повисла тишина.

Помнят ли почтенные магистры легенду о сестрах-колдуньях? Наина не знала. Но сама-то она помнила…

Помнится, когда читала эту легенду в детстве, думала, что обе сестры – очень злые, и не хотела бы она встретиться с любой из них. Одна –  убийца, пусть и убивала, себя не помня. Другая обрекла сестру на участь хуже смерти, на многовековое рабство –  даже не подумав, чем это может обернуться для людей вокруг.

Как же вышло, что одна из тех древних сестер столько лет была рядом с Наиной и стала ее самой верной советчицей и наперсницей?

…А ведь, кажется, в числе курсовых, что юная Ная пыталась сложить тогда, была одна на тему “Исполнение желаний”. Чего же хотела приемная дочь царя? Она мечтала о магии, о друзьях, хотела учиться… все эти желания уже исполнились или готовились исполниться. А еще она всегда хотела  быть достойной дочерью Игната. Чтоб никто не смел шептаться за ее спиной. Хотела быть “настоящей” царевной… и, кажется, в этом своем желании едва не потеряла саму себя и доверие сестры. А помогала ей –  как оказалось, та, что когда-то и сама вошла в королевский род женой принца.

Интересно, а чего хотела сама неспокойная душа, что поселилась в маленьком зеркальце? Может быть… она тоже мечтала хоть что-то исправить?

– Прости меня, –  едва слышный шепот старой ведьмы почему-то был слышен во всех уголках залы. Или это Наине так показалось? Видят ли почтенные магистры, как блестят влагой глаза колдуньи?

– И ты меня… –  ответный шелест оказался еще тише.

– Я… –  Наине захотелось вскочить, и она лишь усилием воли удержала себя на месте. –  Я найду обратный ритуал, и отпущу тебя…вас!

– Еще чего не хватало, –  на этот раз голос деркала был вполне обычным и даже слегка сварливым. –  Мне пока вполне интересно живется!

– Но… тогда, может, подарить зеркало вам? –  правительница вопросительно посмотрела на колдунью, и та чуть заметно вздрогнула. А зеркало уже почти закричало:

– Даже не думай! Я предпочитаю иметь дело с молодежью… а эта старая карга пусть заходит в гости!

– От карги слышу!

А Наина думала, что, как бы ни было, стоит сегодня “забыть” забрать свое зеркальце. Пусть и эти сестры поговорят наконец по душам.

Когда эмоции чуть улеглись, почтенные магистры пришли к общему мнению, что никто не видит препятствий для восстановления студентки Наины в обучении. При этом курсовую и практику за второй курс ей засчитают по результатам самостоятельной работы.

– А это, прошу обратить внимание, –  слово снова взял магистр Артемиус и сделал широкий жест в сторону мыши, –  как мне сообщили, мышь-диверсант, которой удалось еще до начала боя вывести из строя не менее сотни вражеских воинов, практически уничтожив их снаряжение…

Мышь, рядом с которой-прежнему трясся от страха писарь Гришка, застенчиво жевала подкову, выданную ей в качестве лакомства –  заслужила же!

– Прошу заметить –  это создание не является нежитью. Это измененное животное! И оно стабильно!

Маги снова зашушукались. Создание измененных животных с заданными характеристиками было малоизученной и оттого особенно соблазнительной для настоящих ученых областью магии. До сих пор самым громким успехом в этой сфере была фиолетовая корова в синий цветочек, которая, по задумке некой молодой магички, должна была доиться сладким сгущенным молоком. Увы, молоко оказалось совершенно непригодно к употреблению: выпивший его несколько часов безостановочно хихикал, а еще мгновенно приобретал точно такую же расцветку, как у коровы, и последние цветочки не сходили еще два дня. При этом цвет шкуры самого животного со временем побледнел. Хотя синие пятна на ней, надо признать, остались до конца жизни и даже передались телятам. Бык, правда, при встрече с этой коровой каждый раз бывал так шокирован, что получить телят оказалось не так-то просто.

– С-случайность, –  поспешил откреститься Ратмир. –  Результат смешения нескольких экспериментальных зелий.

– Но ведь вы уже занялись, надеюсь, изучением результата? –  строго поинтересовался магистр Артемиус, и богатырь вынужденно кивнул.

– Хм, –  один из магистров поджал губы, –  но если эффект был случайным, я не вижу оснований… Все-таки, как мы помним, молодой человек скомпрометировал себя…

И Наине отчего-то вдруг стало обидно.

– Как насчет универсального противоядия? –  громко и отчетливо спросила она. –  Работающего даже тогда, когда отравленный на пороге смерти и почти переступил его. И даже для ядов с магической составляющей!

– Подтверждаю, –  важно кивнула ведьма. –  Зелье проверено экспериментально. И спасло от моего яда.

Дальнейшее Наина потом помнила не слишком отчетливо. Маги недоверчиво переспрашивали, магистр Артемиус, не стесняясь, хвалился учеником, задавались бесчисленные вопросы… по итогам которых совершенно уже замороченному Ратмиру решили присудить магистерское звание –  конечно, только после запланированной серии экспериментов с его противоядием. При этом магистр Артемиус отважно заявил, что готов провести эксперименты на себе, и его дружно отговаривали. Все-таки возраст!

Запомнился лишь один из вопросов. Ратмир объяснял, для чего использовал сердце сфинкса, и зуб дракона, и перо жар-птицы…

А на вопрос о том, чем он стабилизировал зелье, воин-маг на миг замолчал, и лишь потом, мотнув головой, ответил:

– Кровь колдуна-оборотня.

И все согласились, что это было крайне рискованно, хоть и смело.

А Наина не слышала ничего больше. Маги не используют для зелий и артефактов собственную кровь –  это непреложно. С каплей своей крови чародей может влить слишком много силы –  и не суметь справиться. Колдун может погибнуть.

Нужны ли ей еще доказательства? Ради Алевтины Ратмир рисковал собой. Не в бою, как обязан каждый воин, а вот так –  расчетливо и хладнокровно, вымеряя собственную жизнь по капле, сцеживая в свое зелье. Но не позволил себе уйти за грань –  ведь тогда некому было бы завершить работу и воскресить царевну.

А потом, практически лишенный сил, еще и полетел на доклад к государыне Наине –  и не сказал ни слова о том, чего это ему стоило. Должно быть, оттого она тогда так легко его и одолела… впрочем, колдун ведь и не сопротивлялся.

После же, едва дав воину оправиться, правительница снова отправила его на задание. На опаснейшее задание… и он справился.

Наина прикрыла глаза. Да нет, никаких здесь, пожалуй, больше доказательств не нужно. Наверное, Алевтина объявит о своем выборе на пиру. И она, Наина, благословит. Слово будет сказано.

Хороший выйдет царь.

Глава восемнадцатая, в которой гости пируют, а царевна находит разгадки

Наряд для пира Алевтина Игнатьевна выбирала с особым тщанием. Больно уж хотелось наконец перед богатырями показаться во всем блеске своем. Не оборванной чернавкой, не девкой в крестьянском платье, не чумазой ученицей, даже не воином –  настоящей царевной-красавицей.

Ленты все перебирала, украшения. В одной из своих шкатулок неожиданно нашла небольшую парсуну, что дарил когда-то жених –  на память. Надо же, а ведь ни уезжая, ни сбежав, об этой картинке так и не вспомнила. Ненадежная память оказалась. Девичья!

Художник, что парсуну малевал, чуточку даже польстил Елисею –  на своем портрете тот выглядел красивым, точно девица. Под изображением гордо выпрямившегося юноши было подписано его имя на чужом наречии –  Ulixes.

Хмыкнув, Алька отложила парсуну. Эх, Елисей, слишком долго ты блуждал незнамо где. Да и слава небу.

Сарафан голубой, серебром да жемчужным бисером расшитый. Серьги-орлики, монисто богатое, запястья самоцветные –  чтоб глаз никто отвести не мог! А в волосы –  витую шпильку со скромной незабудкой подколоть. Пусть любуются!

*

На пиру было… шумно. Алька, обводя глазами бесчисленные столы в большой зале, только диву давалась. А иноземцев-то сколько! Кроме официальных делегаций откуда-то и просто заезжие дворяне взялись. Вон, даже из Двунаседьмого султаната кто-то есть –  их халаты и шаровары ни с чем не спутаешь. Они-то что здесь забыли? Султанат даже в союзный договор не входит, и в войне не участвовал. А вон, гляди-ка, явились праздновать да почтение заверять.

Хотя и знакомых лиц тут немало. Вон, к примеру, воительница Хильдур лихо опрокидывает в себя разом огромную кружку с брагой. Сильна… а после, выдохнув, с усмешкой говорит что-то сидящему рядом Савелию. А тот багровеет отчего-то.

А вон и Елисей. Совсем неподалеку сидит… выглядит слегка помятым и несчастным и, кажется, пытается декламировать свои стихи незнакомой улыбчивой толстушке в традиционном платье, какие приняты в Триждытретьем шляхетстве. Правда, улыбка толстушки все больше вянет.

Алька попыталась прислушаться.

– Увидел я когда тебя, все изменилось для меня! И сердце радостно взвилось, и все в душе оборвалось. Твои глаза –  как солнца свет. О дева, дай же мне ответ! –  вдохновенно бубнил королевич.

Как солнца свет… это белые, что ли? Али желтые? И светятся притом. Алька представила этакую раскрасавицу и вздрогнула. Про нежить какую стихи, что ли? Тогда ясно, почему все оборвалось-то. Хотя вот куда сердце взвилось, все равно непонятно. Тонкая она штука –  поэзия.

Стихоплет между тем чуть повысил голос на особенно возвышенном моменте, и толстушка, дернувшись всем телом, сморщила рябоватое круглощекое лицо, торопливо что-то пробормотала и поднялась из-за стола.

Елисей неверяще распахнул глаза, однако в этот момент рядом с ним склонилась горничная Прашка, подливая браги из кувшина.

– Эка, барин, у тебя так складно получается! –  мечтательно вздохнула она.

Глаза поэта радостно вспыхнули.

– О! Не ожидал я встретить столь тонкий вкус в девице простого звания…

– Вкус-то да, –  Прашка энергично кивнула несколько раз. –  С нашей кухни все вкусное! А вы, барин, стишков-то будете еще читать? Больно красиво оно!

– Конечно! –  схватив горничную за руку, королевич потянул ее на место рядом с собой. –  В наше время нечасто встретишь истинного ценителя…

Алька, хихикнув, отвернулась –  чтобы обнаружить, что на свободное место по другую руку от нее уже громоздится давешняя толстушка.

Вообще-то место это было Наинино. Но правительница, как обычно, была чем-то занята –  то ли очередных припозднившихся гостей приветствовала, то ли слуг распекала. И незнакомка решила, что никто не пострадает, если она втиснется на пустующий стул, угрожающе закряхтевший под ее весом. Затем схватила кружку и от души хлебнула браги, после чего пришлось вытирать липкие капельки откуда-то с третьего подбородка.

А и ладно, подумалось Алевтине. Все равно сегодня все запросто –  за одним столом простые воины с послами да благородными дворянами сидят. Нынче все победителей чествуют, и члены царской семьи не чинятся. Как традициями Тридевятого заведено.

– Никакого покоя нет, –  доверительно сообщила новая соседка Альке. –  Поклонники всюду достанут! Верите ли, сил никаких нет. Ах.

Алька моргнула. Поклонники?!

– Не принимайте на свой счет, –  вежливо пробормотала она. –  Елисей –  он всем стихи читает.

– Ах, –  решительно махнула пухлой ручкой уверенная в себе девица, и Альку едва не снесло ветром. –  И не утешайте меня. Где бы я ни появилась, это повторяется. Красота –  тяжкое бремя… верите ли, в поединках за меня едва не каждый день дерутся! А ведь поединки запрещены в шляхетстве.

– А вы… простите, нас, наверное, представили…

– Панна Касажина Загульская, –  кажется, незнакомка ничуть не обиделась.

Загульская… что-то крутилось в голове у Альки об этой фамилии, но за всеобщим гомоном, здравницами и стихами Елисея никак не удавалось сосредоточиться. –  Вы моего братца, должно быть, знаете –  Кшишто Загульский, он в делегации от шляхетства прибыл.

Кшишто? Кшишто! Алька едва удержалась, чтобы не потереть руки. Неужто она наконец узнает, что же случилось с тем поединком, после которого Анжей из родной страны сбежал?

– Я слыхала, –  осторожно начала она, –  что ваш брат никогда не знал в поединках поражений…

– Ах, –  панна Касажина скромно потупила глазки. –  Почти никогда. Но тот единственный случай брат скрывает…

– Но вы расскажете мне? По секрету?

*

– По секреееету… –  панна Касажина задумалась лишь на миг, однако видно было, что рассказать ей и самой страсть как хочется. –  Но это очень большой секрет! Только вам, Ваше Высочество! Думаю, вы оцените. Больно уж история романтичная. Ах, какая любовь была!..

Панна Касажина Загульская в своей несравненной красоте не сомневалась никогда, и победам своим даже не вела счета. И без того знала, что стоит ей появиться, как ни один мужчина глаз отвести не сможет.

А еще панна Загульская славилась как девушка чрезвычайно решительная. Если ей кто-то нравился, уйти от нее у него не было шансов. Только вот беда –  стоило красавице благосклонно кивнуть кавалеру, как брат ее, вступаясь за честь семьи, немедленно вызывал несчастного на поединок. И неизменно побеждал. Конечно, посрамленные и побежденные противники никогда не жаловались –  не то им самим пришлось бы наравне с ним нести за поединок наказание.

А панна Касажина тотчас теряла к ним интерес. Не сомневаясь, что разбивает сердца, но что поделать –  красавицы непостоянны!

И было так до ее встречи с паном Долесским. На пана Анжея сам Кшишто ей советовал внимание обратить. Все ж таки Долесские –  владетельные шляхтичи, рода древнего, благородного, да и сам молодой воин не последнее место при дворе занимает. Гербовая незабудка Долесских украшала список самых сиятельных фамилий шляхетства. Наследник достойную партию любой девице мог бы составить.

А как увидела Касажина пана Анжея, так и пропала. Уж больно хорош был шляхтич!

Конечно, она была твердо уверена, что и сам Анжей питает к ней нежнейшие чувства. Да вот беда –  уж больно робок оказался. Нерешителен. И заговорить-то с объектом страсти не смел! Пришлось в свои руки дело брать.

– Уж так он меня любил, –  вдохновенно рассказывала дева, смахивая слезинку с ресниц и и закусывая переживания булкой с повидлом. –  Так любил, что пришлось к нему ночью в окно забраться.

Где раздобыла трепетная, но деятельная дева прочную приставную лестницу и как сумела по ней в нужное окно вскарабкаться –  история умалчивает. Не иначе, любовь чудеса творит!

А только ввалилась красавица прямиком в опочивальню, где возлюбленный ее ко сну собирался.

Неизвестно, что подумал воин, когда в его окне воздвигся нежный, но необъятный силуэт любимой, заслоняя собой все небо. А только отважный воин, не терявшийся ни в одной схватке, с воплем выпрыгнул из опочивальни в одних подштанниках.

Не признал, должно быть.

Какой был скандал! Конечно, Касажина не сомневалась, что благородный шляхтич немедленно предложит ей руку и сердце, спасая девичью честь.

Увы, Кшишто не дал ему шанса. Услыхав, что нежную его сестрицу застали в мужской опочивальне, брат не придумал ничего лучше, как вызвать пана Долесского на поединок.

И поединок состоялся тем же утром. И впервые –  пан Кшишто Загульский оказался побежден.

Дрались, как принято, до первой крови. Увы –  когда кончик тонкого клинка пана Анжея коснулся груди Кшишто, лишь обозначая удар, непобедимый поединщик дернулся, не веря себе, оступился –  и холодная сталь пронзила его грудь.

Рухнул на траву пан Кшишто, и свидетели бросились к нему с криком –  “Убит!”

Лишь несколько мгновений простоял, замерев на месте, пан Анжей Долесский с окровавленным клинком в руке. А перед глазами его, должно быть, вся жизнь в тот миг проносилась.

Поразить насмерть противника на запрещенном поединке –  верный приговор. Свидетели подтвердят, что поединок велся по всем правилам, так что убийством это не назовут, и чести рода ущерба не будет. Однако Долесских разжалуют, а может, и земель лишат из-за недостойного наследника.

Когда бесчувственного пана Кшишто уносили с места поединка, Анжея Долесского уже не было рядом.

Той же ночью наследник Долесских подписал отречение от всех прав в пользу младшего брата и отправился в добровольное изгнание –  только так он мог защитить свой род. О самом пане Анжее с тех пор никто и слыхом не слыхивал.

Кшишто Загульский выжил, конечно. Вот только отчего-то перестал вызывать всех подряд на поединки –  теперь все больше лишь хвалился былыми победами.

А панна Касажина вскоре влюбилась снова. И снова. И снова… И на сей раз юноша не устоял перед ее непобедимыми чарами. Так что вскоре в семье Загульских готовилась свадьба.

Шляхтянка указала глазами на щуплого молодого человека по другую сторону стола.

– Вон он, мой пусичка!

И Алька, обомлев, осознала, что юноша и впрямь влюбленными глазами смотрит на свое полновесное счастье.

За спинами пирующих плавно проплыла правительница Наина, не подав виду, что удивлена пересадками гостей. Лишь приостановилась возле Елисея, продолжавшего с упоением читать очередную оду Прашке. И наклонилась, что-то сказав едва слышно. В общем гомоне никто и не разобрал. Приятного аппетита пожелала, должно быть.

– Попортишь мне девку –  закопаю, –  прошипела Наина в самое ухо королевича, отчего тот едва не подскочил.

– Как можно! –  возмутился он, округлив глаза. –  Я со всем почтением! Да у меня, может, намерения самые серьезные!

– Ааа, –  покивала правительница. –  Ну если серьезные. Смотри у меня.

Да и пошла дальше.

А Алька между тем погрузилась в собственные размышления, загибая пальцы, но не забывая нет-нет да отправлять в рот кусочек кремового пирожного. Уж больно удалось!

В Михайлу была влюблена крестьянка, да оттого урона Михайле никакого не стало. Посмеялись с братьями да и забыли. Савелия принцесса иноземная полюбила, да и сам он к ней неровно дышит. Только сбежал он от нее и к прежней своей жизни вернулся –  стало быть, и его не губил никто.

А вот отказаться от всего, уехать из родной страны, не видеть более никогда родных… вот, значит, кого еще любовь погубила.

Стало быть, принц –  Олешек, бастард и раб –  Михайла, он же и крестьянин. Купец и трус –  Савелий, боярский сын –  Светик. Иноземцы –  Олешек, Анжей и Акмаль. Последний к тому и вор, и вины за собой не чует. А убийца –  Ратмир, без вины виноватый. А еще колдуна своя же любовь погубила –  неправильная, бесчестная и невзаимная, как оказалось. А вот Анжея сгубила чужая любовь –  ненужная ему и сокрушительная…

Вот и разгадалась загадка Савелия.

Царевна украдкой потрогала серебряную незабудку с синими самоцветами в своих волосах.

Значит, на ярмарке на сдачу дали, пан Долесский? С родовым знаком-то!

Вряд ли он фамильные драгоценности с собой брал. Скорее уж матушка или сестра, прощаясь, отдала на память… И тем более бесценна для него эта неброская на первый взгляд заколка.

Тем временем Наина вышла для чего-то на тронное возвышение. Трижды ударили стражники копьями о пол, и со всех сторон стали смолкать гомон и разговоры.

– Я благодарю всех, кто пришел на наш праздник, –  начала правительница, и ее глубокий, сильный голос разнесся над пиршественным залом. –  Сегодня мы чествуем наших воинов и благодарим верных союзников, что помогли нам выстоять в трудный час.

Гости разом подняли кружки с брагой, приветствую правительницу и воинов.

– Но есть и еще кое-что, что я хочу объявить сегодня. Сестра моя, первая наследница престола царевна Алевтина Игнатьевна не только достигла возраста. В бою она показала себя отважным и верным воином. А вне поля боя –  той, что готова достойно править и заботиться о подданных пуще себя самой. Ей предстоит еще учение в академии, но уже теперь я готова передать наследнице царские регалии. Как старшая в царском роду я благословляю будущий брак Алевтины с избранным ею женихом –  богатырем Ратмиром!

Гости разом снова зашумели, загомонили, поздравляя и оглашая тосты за здоровье наследницы и ее жениха.

А Альку точно оглушило.

С каким богатырем?!

Но это… это же…

Надо вскочить сейчас, обратить все в шутку, объяснить, что это ошибка… только услышит ли ее теперь кто?

Беспомощно оглянувшись, царевна нашла глазами богатырей. Укоризненно качают головами Михайла и Савелий. Недоуменно смотрит Светик. А Анжей, побагровев, вскочил, резко сбросив с локтя руку брата Акмаля, пытавшегося его удержать. И стрелой, расталкивая гостей, из залы вылетел.

И… что же делать теперь? Не бежать же за мужчиной следом, так царевне точно не подобает! Вон, ее и взрослой наконец признали…

Неестественно бледный Ратмир тоже поднялся и, не отвечая на приветствия, быстрым шагом двинулся к выходу.

Алька едва за голову не схватилась. Все не так, неправильно!

Глава девятнадцатая, в которой царевны и богатыри разбегаются во все стороны

Хмельные песни стихли только под утро. На площади столицы накануне выкатили бочонки с брагой и сидром, так что и простой люд пировал и праздновал.

А на кухне царского терема, должно быть, и теперь бурлит жизнь –  готовятся уже к новому пиру. Свадебному.

Правительница Наина Гавриловна выглянула в окно. Тихо… наконец-то.

– Не передумала? –  голос из зеркальца был неодобрительным.

– С чего бы? –  Наина деланно-небрежно пожала плечами. –  Здесь меня больше ничто не держит. Пора возвращаться в академию, доучиваться, искать свое собственное место. Здесь Алевтина и без меня справится…

– И именно поэтому ты собралась уезжать ночью, тайком, никого не предупредив?

– Как ты не понимаешь! –  Наина дернула плечом. –  Я должна искренне радоваться… и я рада за нее, честно! Пусть она пока сама не своя, но к утру наверняка опомнится. Будет благодарить меня, бросаться на шею… как обычно она радуется. И он… –  правительница едва слышно вздохнула, прикрыв глаза. –  Я за них обоих рада. Только мне лучше уехать.

– С Алевтиной-то хоть говорила о нем?

– Некогда было, –  Наина отвела глаза. Говоря откровенно, не столько некогда, сколько… слишком боялась, что снова треснет маска ее безразличия. Так давно она привыкла держать в узде все эмоции, не показывать своих чувств. С тех самых пор, как умер царь Игнат, до последнего мига диктовавший ей свои распоряжения и моливший беречь сестренку. Все вокруг привыкли видеть невозмутимую холодную Наину Гавриловну, что способна выдержать любой удар и нипочем ни слезинки не проронит. Будто панцирь она носила, что позволял ей держаться все эти годы.

И лишь два человека во всем свете всегда легко ломали эту броню –  Алька… и ее жених.

Те, кого любит. Уж себе-то не стоит врать.

Значит, нужно уехать прямо сейчас. Потому что сестру Наина наконец готова отпустить и признать, что та выросла. А Ратмир… он никогда и не принадлежал ей.

А потому, сложив в суму лишь самое необходимое, она собиралась уехать сейчас, оставив записку для Алевтины. Мол, не о чем беспокоиться, отбыла в академию, пора доучиваться, времени больше терять не хочется.

Осталось только сунуть зеркальце в переметную суму.

Заложить для себя карету, не поднимая шума, велела загодя –  так что теперь осталось только прокрасться через двор –  к конюшням и каретному сараю. Сейчас и экипаж должны вывести. Никого он не удивит, гостей нынче много, кто-то может и в ночи собраться. Стражники, конечно, видят государыню правительницу, да из них никто ее спросить ни о чем не посмеет. Мало ли какие по ночам дела у повелительницы. А от лишних глаз укроет темный плащ да мгла ночная.

Темнота-то Наину и подвела. Уже почти пройдя мимо конюшен, она почти лоб в лоб столкнулась с точно так же крадущимся человеком.

Два одновременных возгласа –  и оба настороженно замерли. Потому что не узнать друг друга никак не могли.

– Моя государыня? –  голос богатыря Ратмира прозвучал настороженно и тихо.

– Что ты здесь делаешь?! –  вырвалось у Наины, пока взгляд выхватывал едва видимое в безлунной ночи: плащ темный, не форменный, переметная сума на плече… в самом деле, что он здесь делает в таком виде и в такой час, когда должен бы сладкие сны видеть али о любимой мечтать?

И тотчас будто обожгло: а она сама, правительница –  пока еще правительница! –  Наина? Что делает здесь в таком виде и в такой час? Неужто… бежит? Как Алька?! Она, взрослая, сильная, мудрая… или давно считавшая себя такой. Вот только ведет себя сейчас, кажется, в точности как девчонка неразумная.

– Н-ничего, –  чуть запнувшись, ответил Ратмир. –  Коня своего проведать заходил.

– Хорошо… –  куда собралась она сама, он не спросит, конечно. А она и не должна отчитываться! –  Иди тогда… спать давно пора. У тебя много дел завтра.

Медленно кивнув, колдун повернулся и зашагал прочь от конюшни –  к гостевым покоям.

Промедлив лишь мгновение, Наина тоже заспешила –  к своей собственной башне. Негоже правительнице от сложностей убегать!

Так и шли, поминутно друг на друга оглядываясь. Знать бы, что он-то задумал! Ведь не от счастья же своего убегать собирался?

*

Тем же часом, когда из своей светелки только выходила еще правительница Наина, еще одна темная тень –  правда, в алом богатырском плаще –  кралась к тем самым покоям, где расположился на ночь особый царский отряд богатырей специального назначения.

Горницу братьям выделили общую –  отдельных и высоким-то гостям едва хватило, больно уж много их к победному пиру понаехало.

Поминутно спотыкаясь в темноте и шипя сквозь зубы, царевна Алевтина Игнатьевна самым скандальным образом проникла в мужскую опочивальню.

Здесь уж вовсе мгла оказалась –  хоть глаз выколи. Ага, самый громовой храп –  у самого входа. И тебе не хворать, братец Олешек. Дальше…

Алька наощупь прокралась к следующему ложу и попыталась вручную определить его постояльца. Тот, не тот?

Подергала за ногу.

– А? –  встрепанная голова поднялась над подушкой.

– Ой… ты спи-спи…

– А кого ищешь-то? –  послышался сиплый со сна голос Светика.

– Ну… –  Алька ковырнула носком сапога деревянный пол, однако ее, как ни странно, поняли. И даже ткнули рукой в нужную сторону. После чего встрепанная голова рухнула назад на подушку –  и с ложа снова послышался храп с присвистом.

Царевна посмотрела, куда указывал Светик, и мысленно чертыхнулась: тот, кто ей нужен, расположился у самой дальней стены. Пришлось пробираться –  разок на кого-то даже упав, а об чье-то ложе едва не споткнувшись. Однако в конце концов –  добралась все же!

Тотчас осмотрелась –  ага, отсюда быстрее будет уже в окно вылезти. Осталось только поднять этого соню!

– Эй! –  на этот раз дергание за ногу результата не дало, пришлось трясти спящего изо всех сил. –  Просыпайся немедленно!

– А? Что? Пожар? Война?! –  еще одна встрепанная голова поднялась над подушкой.

– Просыпайся, говорю, живо! И одевайся!

– Зачем? –  богатырь недоуменно покрутил головой.

– Какая разница! Собирайся живо! Да поторопись! Нам еще до рассвета из столицы надо удрать… –  и чуть тише добавила, –  и храм найти.

– Какой еще храм? –  богатырь наконец сел на постели. –  Ты никак белены объелась? Али браги перепила?

– Сам дурак, –  обиженно буркнула царевна. –  Жениться, говорю, поехали. Пока не поздно.

*

– Совсем ума решилась, –  бурчал все еще сонный богатырь уже в конюшне. –  Эй, ты кого седлать собралась? Это же не твой конь! И не мой…

Алька на это только глаза закатила.

– Тебе попонку гербовую или ехать?! Конечно, не наши. Зато их одобрил лучший специалист, какого мы с тобой оба знаем. Значит, если их сведем да на них уедем, нас уж точно никто не догонит! –  скромно потупившись, царевна чуть слышно добавила, –  ну и хозяева их на нас с тобой уж страже не заявят…

– Ты с Алмазом, помнится, уже как-то пыталась сладить…

Алька легко пожала плечами.

– Ну так с Алмазом ты сладишь. А я вот на этом красавце поеду…

Богатырь лишь вздохнул и покачал головой, но возражать не стал.

И лишь когда уж за ворота выехали, никем, конечно, не остановленные –  не по чину страже царевну останавливать! –  снова заговорил.

– Так я не понял что-то –  ты что же это, не ждешь больше, когда тебя с женихом правительница благословит?

Настал черед Алевтины тяжко вздыхать.

– Скажи честно. Вот ты хочешь царем быть?

Воин даже в лице переменился.

– Чур меня!

– Вооот! А ежели она нас благословит, так и быть нам с тобою царем да царицей. Ну вот сам посуди –  какая из меня царица-то? Может, я и выросла, как Наинка говорит, а только и поняла много. Я ведь всегда хотела на самом деле только свободы…

– Вон оно как… –  богатырь покосился на нее. –  И впрямь, выходит, выросла. Признаться, и я царем никогда не хотел бы стать. Куда мне?

– Ну и поехали скорее, значит! Пока Наинка не опомнилась и опять меня осчастливливать не вздумала! Давай-давай, не то догонит и благословит же!

Налетевший ветер взлохматил и без того растрепанные рыжеватые волосы воина, да запутался в светлой Алькиной косе.

Царевна и богатырь, переглянувшись, одновременно усмехнулись. И улыбки у них вышли похожие –  плутоватые и отчаянные.

И разом подстегнули коней. Только взметнулись за спинами два алых плаща богатырских.

*

Сокол с черными крыльями, как в былые времена, сел на окно светелки правительницы Наины ранним утром.

Государыня уже не спала –  не до сна было. Надо бумаги в порядок привести перед передачей будущей царице. Кое-где пометки сделать, чтобы легче разобраться было. Дел-то невпроворот –  и о чем только ночью думала, как бежать собралась?

– Моя государыня, –  колдун, вставший у окна миг спустя, как обычно, склонил голову.

– И тебе здравствовать, богатырь, –  кивнула Наина, не поднимаясь.

– Я… проститься прилетел.

– Вот как? –  Наина вскинула голову. Выходит, все же понял, что она сбежать хотела. Стыд какой! Али… сам бежать собирался? И отчего же? Неужто от судьбы своей да свадьбы с любимой?

…Да и куда?

– Я в академию уеду, –  не поднимая головы, продолжал воин, а Наина нахмурилась. Этого еще не хватало! Это она в академию едет –  от него же прятаться! –  Не серчай, государыня моя. А только не женюсь я на Алевтине Игнатьевне.

– Что-о-о?! –  тут уж Наина, не выдержав, вскочила со своего места у конторки и в два быстрых шага оказалась прямо перед богатырем. –  Эт-то почему еще?!

– Я… –  колдун выталкивал из себя слова точно через силу, однако наконец поднял глаза и посмотрел прямо на собеседницу. И наконец проговорил, твердо и ясно, –  я другую люблю.

– К-какую еще… другую?! –  Наина даже задохнулась от гнева. Она тут всю душу наизнанку вывернула, чтобы сестрице уступить, в сторону отойти, а он –  другую любит?! Да как он смеет?! Да как у него язык повернулся…

– Ту, которой я недостоин, и никогда мне ее достойным не быть. Ту, что как звезда в небе –  поклоняться можно, да не дотянуться…

Сами собой сжались у Наины кулаки, а по глазам точно кипятком плеснули.

– Кто она?!

Долгий-долгий миг смотрел богатырь в глаза своей государыне, звезде далекой, будто решая что-то для себя. А потом –  решился. Точно в омут с головой кинулся. Сделал шаг, положил руки ей на плечи, притянул к себе –  и поцеловал.

Да так, что разом все до единой мысли из многомудрой головы государыни повымело. Все лишнее, ненужное, наносное. Ясно-ясно стало вдруг в голове и пусто-пусто. А все тело сделалось точно ватное. Никак на ногах самой не устоять –  только за богатыря и цепляться.

Кто же знал, что губы его, такие твердые на вид, такими сладкими окажутся, что и оторваться никак нельзя? Точно от жажды умираешь и родник нашел наконец, и вода в нем алмазно-звонкая –  вкуснее той воды не пивал никогда, и захлебываясь, никак напиться не можешь.

А когда наконец разомкнулись губы, несколько мгновений еще, задыхаясь, смотрела Наина в глаза воина, пытаясь вспомнить, о чем говорила с ним.

– Это… –  с трудом проговорила наконец, –  м-меняет… м-многое.

И, сама шалея от своей смелости, прикоснулась кончиками пальцев к щеке богатыря.

– Государыня! –  то ли стука они не слышали, а то ли Прашка ворвалась и вовсе без стука, а только хлопнула вдруг дверь светелки. –  Ой…

При виде правительницы, стоящей в обнимку с богатырем, горничная покраснела, как маков цвет, однако тут же, опустив голову и зажмурившись, выставила перед собой руку с листком бумаги –  будто щитом им прикрываясь от гнева Наинина.

– Государыня, беда! У нас опять царевна сбежала! С богатырем! –  выпалила она единым духом.

– Как?! С каким богатырем?! –  от оторопи Наина даже покачнулась, да Ратмир поддержал. Впрочем, девушка тотчас выскользнула из его объятий –  негоже правительнице!

Не поднимая глаз, Прашка назвала имя, и государыня регент нахмурилась. Что же она о том богатыре знает?

…Поединщик завзятый, из родной страны сбежал, от наследия отказавшись. А еще –  ставки делает на все подряд! Стало быть, и игрок азартный.

Вот уж такого царя не надобно!

Нет, всяко лучше, чем Елисей, конечно, кто спорит. Но неужто из семерых не могла выбрать того, кто править мудро сумеет!

– Вот, изволите ли, письмо вам оставила…

Наина протянула дрожащую руку и подхватила чуть мятый листок.

“Здрава будь, сестрица моя старшая, государыня Наина Гавриловна!

…Наинка, ну ты и вычудила! Хоть бы спросила меня прежде чем добро-то чинить!”

Правительница моргнула. Это она-то вычудила?!

Алевтина писала, сбиваясь с одной мысли на другую.

“…Я ведь всегда хотела на самом деле только свободы. А выходит, царствовать –  оно не про свободу вовсе. Царь с царицей-то меньше свободны, чем любой слуга распоследний. Он господам поклонится вечером, жалованье заберет да домой пойдет, жену любить, детишек растить, а то на досуге фигурки из дерева вырезать. Или еще что делать –  что нравится. А правитель –  он всегда правитель. Вон, как ты. Хоть тебя среди ночи разбуди с вестями срочными, я ведь знаю, через минуту выйдешь, точно и не спала. Все чувства свои в узде держать, о себе последним делом думать, все только о стране да людях… не смогу я так, как ты. Нет во мне такой силы.

…Только, думается мне, другая сила у меня есть. Даже на войне –  бывают воины, бывают воеводы. И ни один из них двоих другого не заменит. Один мечом рубиться умеет, другой знает, как расставить лучников и мечников. Так вот я, кажется… не гожусь в воеводы. Не мое оно. Мне бы –  дороги, подвиги, приключения, людей встречать, на честные улыбки улыбками отвечать, а не думать, кто там что за словесными кружевами прячет да зачем кланяется, в глазах злобу тая.

…Ты когда письмо это читать будешь, так знай –  я уже замужем. Без благословения царской семьи. Стало быть, и права на престол утратила.

…А в богатырский отряд я теперь и по праву войду, пожалуй. Подвиг-то, как ни крути, совершила. Государыню вот заслонила собой. Все как полагается –  не из долга и не думая о выгоде, собственной жизнью рискуя. Во славу и благополучие Тридевятого.

…А ты свой колдовской факультет и так закончишь преотлично. Ты не думай, я с магистрами нарочно разговаривала. Они тебя и заочно примут. Да еще колдунья старая готова твоей личной наставницей быть, а к ним иногда приезжать читать лекции. Да и муж тебя, глядишь, подучит еще –  магистр как-никак. Будет у нас Тридевятое вторым научным центром – с многомудрыми да многоучеными царем да царицею. Станут к нам, как в Однажды, стремиться все.

Трудно тебе станет, знаю. Прости. И ученье, и правление совмещать, а после ты еще исследованиями всяческими захочешь заняться. Да только ты ведь и не одна будешь. Вдвоем со всем справитесь. Да и знаю я тебя –  ты ведь без дела все одно не умеешь.

…Ах да. Благословляю тебя, сестрица, на брак с богатырем Ратмиром. Царствуйте мудро и многие лета вам.

…Вы-то уж всяко лучше нас с Анжеем справитесь…”

Наина в ошеломлении подняла глаза от письма.

Что же это выходит…

…По традиции Тридевятого престол получает первый наследник, коли в брак вступит с благословения царской семьи. А не вступит –  так право наследования к следующему перейдет.

Только от всей царской семьи нынче две наследницы и осталось. Одни они друг у друга. Вот и выходит, царицей быть –  не той, что в родовой книге первой записана. А той, которую сестра первой благословит на брак с избранником ее.

…Быть того не может! Опять дурит Алька. А может, не поздно еще? Ну вдруг да не успела царевна еще глупостей натворить?

…Глупостей ли? Впрочем, размышлять об этом после можно будет. А теперь…

– Догнать! –  пришлось сглотнуть вязкий комок в горле. –  Остановить! Все храмы закрыть!

Резко обернулась к колдуну, что так и стоял в шаге от правительницы.

– Ну, чего ждешь, богатырь?! Живо!

– Как прикажет моя государыня, –  Ратмир склонил голову.

В этот момент из-за окна –  откуда-то со стороны конюшен –  раздался душераздирающий вопль.

– Алмазушка-а-а!!

– А еще говорят, –  Прашка понизила голос до шепота –  уж больно невероятным самой казалось то, что хотела сказать, –  будто коней они свели. У богатыря Акмаля и королевича Елисея…

Ратмир вышел из светелки государыни чеканным шагом.

Лишь выйдя и заметив, как недоуменно косятся на него стражники –  не входил, а выходит! –  осознал, что прежде всегда вылетал в окно, да и теперь бы следовало.

Быстро дошел до лестницы, ведущей из башни вниз, к выходу.

А потом на мгновение застыл, прикрыв глаза, точно вспоминая что-то –  да такое чудесное, что лицо колдуна будто солнцем в этот миг осветило. А потом вдруг подпрыгнул, щелкнув в воздухе каблуками сапог, широко, по-мальчишески, улыбнулся, лихо вскочил на перила лестницы –  да и съехал по ним.

Эпилог, в котором связываются судьбы

Рассвет едва занимался на горизонте.

Ехали уже не торопясь, бок о бок. Некуда теперь торопиться-то!

Храмовника, правда, пришлось едва не за шиворот из постели вытаскивать, а перед тем –  долго-долго колотить в ворота кулаками и ногами.

А уж когда испили из брачной чаши, а заспанный храмовник, так и не снявший ночного колпака, небрежно махнул рукой и торопливой скороговоркой пробормотал традиционное благословение союза –  тогда и выдохнули дружно. Теперь спешить некуда. Целая жизнь впереди!

Так что ехали теперь шагом, на ходу переговариваясь.

– Ты не воображай себе только, –  с независимым видом говорила царевна. –  Я тебя выбрала, потому что… а ты мне в темноте первый попался!

– Потому-то ты на Акмаля сперва наступила, а потом через Михайлу перелезала? –  хитро усмехнулся Анжей.

Алька вспыхнула: спал ведь! Никому нельзя верить.

– Да просто жалко тебя стало! –  буркнула она наконец. –  Видела же, как ты маешься, по мне убиваясь. Ну признайся –  ночей не спал ведь?

– Разок было дело, –  деланно-тяжко вздохнул богатырь. –  Ты тогда такой борщ хороший сварила, я все желудком маялся…

*

Бесстрашная воительница Хильдур и богатырь Савелий рядком сидели на ступеньке у крыльца царского терема. Под левым глазом у каждого красовалось по внушительному синяку.

Конечно, богатырь бы сроду на женщину руки не поднял. А только когда после пира под хмельком освежиться выходишь, никак не ожидаешь, что из темноты тебе кулак вдруг в глаз прилетит. А выучку-то не пропьешь! Вот и ответил той же монетой.

Словом, дискуссия о том, у кого обычаи дикие, а кто сам варвар дремучий, неотесанный, вышла бурной, но весомо аргументированной. Дева-то тоже под хмельком была, а рука у нее тяжелая.

А после и сами не заметили эти двое, когда вдруг оказалось, что и не дерутся они вовсе, а целуются, обо всем на свете забывши.

Теперь вот сидели –  чисто воробушки. Девица Хильдур кончик косы стеснительно на палец наматывала.

– А мне правительница Наина за годы службы земли пожаловала, –  сообщил вдруг Савелий ни с того ни с сего. –  У самой морской границы. Думаю теперь вот, не пора ли остепениться-то…

Хильдур молча кивнула, сосредоточенно продолжая свое занятие.

– Неудобно поди с такой косой-то в бою, –  посочувствовал вдруг богатырь.

– А что делать, –  пожала плечами воительница.

– Что-что… укорачивать. Я вот, к примеру, стричь умею. Дозволишь?

Девушка вскинула глаза и пристально посмотрела на воина.

– Прежде, чем стричь меня, –  медленно проговорила она, –  надобно к брату моему –  конунгу явиться, поклониться да дозволения испросить.

– Да если ты согласишься, –  усмехнулся Савелий, –  я не то что к конунгу –  на край света дойду.

Еще мгновение воительница всматривалась в глаза мужчины.

– А и соглашусь, –  усмехнулась она наконец. –  Только я ведь у окна сидеть да вышивать, тебя с подвигов дожидаючись, не стану…

– А и не надо. Вместе на подвиги станем ходить. А те, что вышивают… Много я таких встречал, нежных, милых, да сердца-то они не тронули. Они ведь не ты.

*

– Все! –  злобно выкрикнула Алевтина в сердцах, разворачивая коня. –  Поженихались –  и будет, а с меня хватит!

– И куда ты собралась?

– Куда угодно, только бы тебя не видеть! Сейчас храмовника того найду, до брачной ночи обряд и отменить можно… За первого встречного выйду!

Подстегнув коня, царевна пустилась вскачь.

Да только как бы ни был хорош Елисеев конь, а с Акмалевым Алмазом и ему не равняться. И пол-лучины не прошло, как богатырь поравнялся с царевной, перехватил под уздцы ее скакуна –  да и остановил.

А после –  соскочил из седла сам, да и царевну следом стащил.

– Ну! –  злобно зыркнула царевна.

– Я твой первый встречный, –  усмехнулся воин. –  Ты обещала выйти за меня замуж.

– Поздно! Я за тебя уже вышла.

А Анжей, не выпуская девушку из объятий, приблизил свое лицо к царевнину. И отчего-то повеяло будто откуда-то разгорающимся ночным костром. И еще –  хвоей.

– Зато от меня-то не убежишь, –  шепнул он.

– Почему это? –  буркнула Алька из одного только чувства противоречия.

– Потому что я тебя люблю, дурочка моя.

– Сам дурак! И я тебя…

*

Особый царский отряд богатырей специального назначения собирался в путь в новом составе. К прославленным героям присоединились несколько новобранцев из особо отличившихся подвигами да доблестью в бою.

– Будет тебе убиваться, –  Михайла хлопнул по плечу все еще безутешного Акмаля. –  Вернут они твоего Алмаза, куда ж денутся.

Акмаль только вздохнул тоскливо, вскакивая на чужого коня.

– Ученик Елисей! –  послышался рядом звонкий голос Светика. –  А подай-ка мне переметную суму…

Сам богатырь Святослав уже красовался на коне, картинно откинув алый плащ и поминутно поправляя новенькую форменную пряжку. Как-никак он теперь полноправный богатырь, присягу принесший!

Елисей с кислым видом подал затребованное и вскарабкался на спину казенного коня.

– Барин! Постой, барин! –  от крыльца заполошно метнулась девица в сарафане горничной и со всех ног кинулась к королевичу. –  Я тебе тут узелок в дорогу собрала. Пирожочки вот здесь с картошечкой, сальце, и носки теплые, стало быть… сама вязала!

Растроганный Елисей наклонился с седла, чтобы подхватить узелок.

– Я напишу тебе сонет! Нет –  панегирик!

– Ой… –  девушка зарделась. –  А это не срамно? Я девушка честная!

Елисей огорченно вздохнул, однако мужественно принял решение не обращать внимания на мелкие недостатки почти идеальной девушки. В конце концов, всякий бриллиант надлежит гранить.

– Не срамно. Стихи тебе напишу. Письма слать стану. И на побывку приеду. Ты будешь ждать?

…Пыль за отрядом богатырей давно улеглась, а Прашка все стояла во дворе терема, маша платочком.

Ах, какой мужчина! Настоящий богатырь! И королевич! А стихи какие складные!

…Вот только не стоило ли сказать милому, что читать-то красавица и не обучена?

Ой, да и подумаешь! Прашка еще разок махнула рукой, в которой все еще был зажат вышитый платочек. Вон, Гришка вслух ей почитает. И пусть все девки вокруг завидуют!

*

Новенькая горничная, завидев жениха будущей царицы с цветком в руках, отчего-то вдруг завизжала –  да и прочь кинулась.

Колдун только плечами пожал. Не обижаться же на чужую необразованность!

Стражники у двери в Наинину светелку только глаза скосили в недоумении –  чего это она? В руке у Ратмира был крохотный глиняный горшочек с дивным цветочком. Листья казались выточенными из полупрозрачного камня. А на коротком стебельке покачивалась головка цветка со сложенными нежнейшими бледно-розовыми лепестками, и они будто источали матово-молочный свет. У основания бутон был окружен венчиком из коротких бледно-зеленых завитков.

И отчего вдруг с горничной истерика случилась –  вовсе непонятно! Клацнуло, правда, что-то, когда она на миг потянулась цветочек рассмотреть…

Впрочем, стражники выучены были, как положено, а потому вопросов не задавали. Доложили государыне о визите жениха –  да и впустили его.

– Это мне? –  Наина задохнулась от восторга и склонилась к дивному цветку, молча протянутому женихом.

И в этот момент дивный цветок резко раскрыл лепестки, каждый из которых оказался изнутри усеян бритвенно-острыми клыками, и клацнул ими, будто пытаясь откусить государыне нос.

– Прелесть какая! –  восхищенно выдохнула Наина и осторожно погладила листик пальцем. Цветок довольно заурчал. –  Это же… Drosera Carnivora Veneficus! Невероятно! Редкость какая… потрясающе!

Она подняла сияющие глаза на жениха, и тот расплылся в довольной улыбке. Хорошо говорить с любимой на одном языке!

*

…Первым всхрапнул и длинно, с присвистом, выдохнул Светик. Следом хриплую руладу завел Савелий. Ровно медведь в берлоге, заворчал Михайла. Совсем негромко и почти музыкально присоединился Акмаль.

Последним вступил в хор недавно принятый ученик Илюша –  до того огромный, что проходя в дверях, задевал плечами косяки, а голову пригибать приходилось, чтоб не стукнуться о притолоку. Вдохнул Илюша глубоко, сладко –  да и выдохнул. Точно дикий зверь зарычал. Да так басисто и громоподобно, что, казалось, стены вздрагивали, а земля ходуном ходила под избой, и чудом не осыпались ее бревна.

Спали воины сном крепким, богатырским. И храпели –  тоже по-богатырски.

Один только ученик Елисей без сна маялся, с боку на бок ворочался. То под подушку голову сунет, то пальцами уши заткнет.

– Иииии! –  тоненько заскулил наконец королевич, не в силах этого больше терпеть.

И тотчас скрипнуло на соседнем ложе –  да и стих громоподобный храп. Покрутив головой, Илюша безошибочно остановил укоризненный взгляд на источнике звука.

– Совесть иметь надобно, –  наставительно произнес он. –  Добрым людям по ночам спать мешаешь!

И тотчас уронил обратно голову –  и снова захрапел.

В отчаянии Елисей вскочил со своего места, сбежал вниз по лестнице, прихватив свою котомку.

Запалил свечу, отыскал в котомке бумагу, перо и чернильницу.

“Дорогой батюшка! –  вывел королевич при дрожащем свете свечи витиеватым почерком. –  Забери меня отсюда, неба ради, в свою башню, взаперти сидеть да о грехах своих думать. Сил нет моих больше терпеть эти издевательства…”

Тут королевич задумался, припоминая все ужасы пребывания на лесной заставе, и даже всхлипнул, сам себя жалеючи. Пришлось снова лезть в котомку –  за носовым платком. Правда, пальцы нащупали вместо тонкой батистовой ткани отчего-то грубую шерсть. С недоумением Елисей извлек найденное и несколько мгновений разглядывал вязаный шерстяной носок. И снова всхлипнул –  на сей раз от умиления.

А потом взял да и скомкал недописанное письмо. Как же красе-Прасковье на глаза-то показаться потом, коли струсит да сбежит бесславно? Нет уж! Еще услышит она о славном богатыре Елисее!

*

Осень выдалась промозглая, ветреная. Дожди зарядили еще три дня назад, и все тропки в лесу превратились в вязкие топи. И хоть бы птица какая с заданием прилетела!

Явились они поздно вечером –  богатыри уж и ко сну собирались, когда без стука вдруг распахнулась дверь в сени, протопали по ним две пары ног –  и в переднюю ввалились двое. Продрогшие до зубовного стука и до того чумазые с головы до ног, что и лиц-то не с первого взгляда различишь. Разве что алые плащи богатырские кое-как под слоем грязи все еще угадываются.

– О! Явились наконец, –  Савелий только кивнул приветливо. –  А разуваться кто будет? Грязь сами за собой убирать станете!

Михайла тоже кивнул вошедшим, подошел и пожал руки обоим поочередно. А вот обниматься поостерегся –  больно уж грязны.

Один из вошедших небрежно пожал плечами и заговорил вдруг голосом царевны Алевтины Игнатьевны:

– А ученики на кой? –  затем царевна осмотрелась ищущим взглядом и с надеждой спросила, –  а кушать у вас есть что? Мы такие голодные!

– Мы тут поохотились как раз! –  добавил ее спутник и продемонстрировал зажатую в руке птицу. Птица была жива и пыталась клекотать, но когда тебя держат за шею, не особенно-то потрепыхаешься!

– Это ж курица! –  изумился Савелий. А присмотревшись, озадаченно добавил, –  и домашняя, кажется…

– Ну… –  царевна ковырнула сапогом деревянный пол. –  Мы не здесь поохотились…

– Алмаз где?! –  Акмаль подступил к вновь прибывшим с самым решительным видом.

– Ну так… –  Анжей отвел глаза. –  У нас деньги кончились… коней продать пришлось…

– Убью, –  тихо, но очень выразительно прошипел хозяин скакуна.

– Эй-эй… да шучу я! Шучу! В конюшне твой Алмаз стоит!

Ни слова больше не говоря, счастливый Акмаль кинулся к выходу.

Михайла тяжко вздохнул.

– Идите уж… переодевайтесь.

А Савелий покачал головой.

– Сруб вам теперь отдельный ладить…

Лица обоих вновь прибывших разом вытянулись.

– А вы разве еще не..? –  жалобно спросила царевна.

– А на кой мы тогда столько кружили… –  подхватил Анжей, –  то есть были в свадебном путешествии!

Переглянувшись и дружно вздохнув, оба направились к лестнице, оставляя за собой грязные следы. Впрочем, тут же дружно опомнились, вернулись в сени и  разулись. Затем, осмотревшись, Анжей попытался вручить курицу Елисею, но тот отшатнулся в ужасе. Так что птица досталась другому новичку –  Илюше.

– Береги наш ужин, ученик! –  сурово велел Анжей и рука об руку с супругою направился наверх –  переодеваться.

Следы за ними оставались теперь мокрые.

– А ведь какие царь с царицей могли бы быть! –  поцокал им вслед Савелий.

*

– Ну я ведь видела! Вы едва не поцеловались тогда! Сама видела –  в зеркале!

Все было ладно между государыней правительницей и ее женихом. Вот только нет-нет да накатывала вдруг на Наину ревность. Все казалось ей, что

у Ратмира с сестрицей ее едва-едва любовь не случилась.

Колдун только глаза закатывал на это, отчаянно надеясь, что после свадьбы и это пройдет.

Свадьбу все откладывали. Сначала никак не могли отыскать сестру будущей царицы. Без нее-то никак царскую свадьбу нельзя играть! Потом пришлось съездить в Город-у-Моря –  бумаги отдать да задания от студентки Наи, да еще тему новой курсовой работы надо было выбрать. Потом вдруг жених с невестой, ее наставницей, да еще живым зеркалом дружно увлеклись новым научным проектом –  решили в царстве пути создать артефактные, чтобы без всяких чародейских клубков можно было путешествовать быстро. А там оказалось вдруг, что уже осень, слякоть, все дороги развезло –  и как дорогим гостям к пиру свадебному добираться?

– Да гляделки это были! Гляделки обыкновенные! –  в сотый раз повторил Ратмир. –  Будто сама в детстве не играла?

– И кто победил? –  недоверчиво переспросила Наина.

– Я, конечно, –  хмыкнул колдун.

– Да ну?! –  изумилась Наина. Сама-то она в гляделки Альке всегда проигрывала. –  А давай с тобой попробуем!

По-доброму усмехнувшись, колдун чуть склонил голову.

Молча встали соперники спиной к спине, сделали каждый по одному шагу вперед –  друг от друга –  и резко одновременно развернулись лицом к лицу и уставились друг другу в глаза.

Наина смотрела в расширенные зрачки любимого и думала о том, что в самом деле глупо, наверное, ревновать. Ведь вот он –  весь только ее. Надо наконец свадьбу назначить…

Назойливая муха, жужжа, кружила рядом. Полотенцем бы ее… только бы глаз на нее не перевести.

Колдун смотрел на невесту спокойно, с легким прищуром. Мгновения тянулись томительно-медленно, а маг даже не менялся в лице и вовсе, кажется, не шевелился.

А потом Ратмир вдруг медленно-медленно сделал текучий, плавный шаг вперед –  к невесте. Протянул руку, положив ладонь ей на затылок, и приблизил лицо.

Чувствуя, как вспыхнули щеки и потяжелело дыхание, Наина едва удержалась, чтобы не прикрыть глаза.

– Так… нечестно! –  выговорила наконец правительница.

Колдун лишь улыбнулся краешками губ, склоняясь еще ниже, и выдохнул ей в губы:

– Я сдаюсь…

Над головами влюбленных что-то хлопнуло, и тотчас стихло назойливое жужжание.

Разом отшатнувшись друг от друга, Наина и Ратмир одновременно повернулись к подоконнику.

Длинный тонкий розовый язык, выметнувшийся из пасти хищного цветочка, уже втянулся обратно –  вместе с мухой. Пасть захлопнулась, и дивной красоты цветок принялся со вкусом чавкать.

Двое у окна переглянулись –  и одновременно рассмеялись.

А потом Ратмир снова притянул к себе свою невесту и прислонился лбом к ее лбу.

– Свадьба завтра, –  строго сообщил он. –  Дольше мне этого издевательства не вынести!

– Но… гости, пир…

Колдун чуть слышно зарычал, и Наина тотчас передумала.

– Значит, завтра, –  покладисто согласилась она.

И в самом деле –  чего тянуть?

А то, того и гляди, еще уведут такого жениха! Нет уж. Самой нужен. Завтра так завтра!

Content

Филимонова Наталья Царевна, царица, богатырь и птица

Глава первая, в которой совершаются подвиги во имя прекрасной девы

Глава вторая, в которой государыня регент решительно не знает, что предпринять

Глава третья, в которой царевна просыпается после долгого сна

Глава четвертая, в которой рассказывается история одного убийства

Глава пятая, в которой отряд собирается в поход

Глава шестая, в которой беда стоит у порога

Глава седьмая, повествующая о трусости

Глава восьмая, в которой колдун встречает своего учителя

Глава девятая, в которой царевна разочаровывается в любви

Глава десятая, в которой королевич лишается зеркала, а богатырю надевают тарелку на голову

Глава одиннадцатая, в которой ведутся беседы зазеркальные

Глава двенадцатая, в которой царевна вспоминает старые сказки

Глава тринадцатая, в которой встречаются две царевны

Глава четырнадцатая, в которой собирается военный совет

Глава пятнадцатая, в которой встречаются два войска

Глава шестнадцатая, в которой разрывается цепь

Глава семнадцатая, в которой решаются судьбы мира

Глава восемнадцатая, в которой гости пируют, а царевна находит разгадки

Глава девятнадцатая, в которой царевны и богатыри разбегаются во все стороны

Эпилог, в котором связываются судьбы