Олег Волховский

Царь нигилистов 3

Глава 1

— Лошадь — существо крайне непредсказуемое, — вмешался Саша. — Ну, почему они не боятся грома пушек в бою, но шарахаются от безобидных велосипедов?

— Боевых лошадей тренируют для сражений, — сказал папа́. — Обычным выдержка не требуется.

— Кони наших гувернеров вели себя спокойнее, — заметил Саша. — Генералы Зиновьев и Гогель, полковники Казнаков и Рихтер — все офицеры. Реакцию гражданской лошади мы с Никсой никак не могли предугадать.

— Зиновьев докладывал, что их лошади тоже пугались, — заметил царь.

— Не настолько! — сказал Никса.

— Даже близко не в такой степени! — поддержал Саша.

Интересно, докладывал ли Зиновьев о том, что они отпускают драгоценных царских отпрысков на сто шагов вперед?

— Иначе бы им пришлось отставать и отпускать нас вперед одних, — рискнул Саша.

Никса понял линию защиты, и возражать не стал.

— Они же не могли на это пойти, как люди ответственные, — продолжил Саша.

— Конечно, — кивнул Никса.

— А если мы не могли предвидеть, что лошадь графа понесет, никакой нашей вины в этом нет, — добавил Саша. — Это типичное невиновное причинение вреда, за которое не может быть никакой ответственности.

Царь посмотрел с интересом.

— «Зло, сделанное случайно, не только без намерения, но и без всякой со стороны учинившего оное неосторожности, не считается виною», — процитировал Саша. — «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», раздел первый, глава первая, отделение первое, пункт пятый.

— Настольная книга, — прокомментировал Никса.

— Наизусть выучил? — поинтересовался царь.

— Не весь, — признался Саша. — Но общую часть прочитал, а остальное просмотрел. И нигде нет запрета кататься на велосипедах по Александровскому парку и заезжать в Китайскую деревню. Более того, велосипеды там вообще не упоминаются.

— Да и вред небольшой, — заметил Никса.

— Все живы, — кивнул Саша.

— Еще бы кто-то погиб! — возмутился папа́. — Только ты лукавишь. Не зря уводишь в сторону, потому что прекрасно все понимаешь. Могли вы предвидеть. По поведению лошадей воспитателей.

— Саша вообще не помнил Китайскую деревню, — заметил Никса, — и никак не мог предположить, что там есть лошади.

— А ты? — спросил царь.

— Я мог, — кивнул Никса. — Ну, может быть, нам стоило ехать медленнее.

Курс Никсы на частичное признание вины показался Саше несколько преждевременным. Можно было совсем отбиться.

— Неизвестно, на что лошади реагируют, — заметил Саша. — Ну, кто сказал, что на скорость?

— У Никсы все-таки побольше совести, чем у тебя, — сказал папа́.

— Конечно, вины за нами нет, упрекнуть нас не за что, и вообще это объективное вменение, — возразил Саша. — Однако я вовсе не хочу, чтобы граф понимал нас недобрым словом, так что совершенно не против того, чтобы компенсировать ему ущерб. Мы с Никсой договорились по пятьдесят рублей скинуться.

— Алексей Константинович вообще сказал: «Не стоит беспокойства», — заметил Никса.

И тут пазл в голове Саши сложился и засиял, как неоновая реклама.

Граф… Алексей Константинович… Флигель-адъютант… Богатырь со светлыми усами…

— А его фамилия не Толстой? — спросил Саша.

— Конечно Толстой, — кивнул Никса. — Ты его не узнал?

— Забыл, — сказал Саша. — Только сейчас осенило. Вау!

Царь поморщился от слова «Вау!»

— Что тебя так восхитило? — спросил он.

— Как что? — удивился Саша. — Это же Алексей Константинович Толстой! Поэт, писатель, один из авторов Козьмы Пруткова и еще кучи классных вещей!

— Пока еще служит, слава богу! — заметил царь. — Не ушел окончательно в писаки.

Саше захотелось ввернуть что-то вроде: «Папа́, ты неправ!»

Но он решил не усложнять положение.

— А можно к нему на чай напроситься? — мечтательно спросил он. — Он же там гостит в Китайской деревне? Грех не воспользоваться случаем, чтобы познакомиться с таким человеком. Он же не должен быть на нас в обиде. Мы не сбежали, извинились, ландолет поднять помогли. Хотя он бы и без нас справился.

— Еще бы вы сбежали! — бросил царь.

— Если мы ему сто рублей дадим на ремонт, он не оскорбится? — спросил Саша.

— Нет, если с извинениями, — сказал папа́. — Впрочем, я сам.

Царь задумался, закурил сигару.

— В Китайскую деревню на велосипедах не ездить, — наконец, сказал он. — Если в парке видите лошадь — затормозите и сойдите с велосипеда, и закройте его собой, чтобы лошадь не испугалась. Еще один такой эпизод — и будете на гауптвахте. Оба!

— Здесь есть гауптвахта? — спросил Саша, когда они с Никсой возвращались от папа́.

— В Царском селе, в городе, — сказал брат. — Там стоят гусарские полки, это за Екатерининским парком. Там, кстати, Лермонтов сидел.

— Русский писатель без этого не может, — усмехнулся Саша. — Иначе он не писатель, а пропагандист на зарплате.

— Зарплате?

— Ну, на жалованье. «На смерть поэта»? Его вроде сослали?

— Нет, не за это. Пришел на торжественный развод караула с очень короткой саблей. Дядя Михайло, дедушкин брат, дал ее поиграть дяде Низи и дяде Мише, они тогда были еще маленькие. Но Лермонтова отправил на гауптвахту. На 15 суток.

— Историческое место, — сказал Саша.

— Желаешь посетить?

— Ну-у, — протянул Саша, — я, в общем-то, обойдусь, а тебе полезно. Чтобы десять раз подумал, прежде чем сажать кого-то в тюрьму. Кстати, а как в Китайской деревне оказался Зиновьев?

— Очень просто, — сказал Никса. — Он занимает один из домиков.

В воскресенье Саша получил письмо из Москвы от Склифосовского. Вырастить туберкулезную палочку у Николая Васильевича тоже не получалось, зато статьи взял питерский «Военно-медицинский журнал». Понятное дело по рекомендации Пирогова. Одна статья была посвящена клеткам Пирогова у больных золотухой и гипотезе о том, что золотуха и туберкулез — две формы одного заболевания. Вторая была более рискованной, поскольку рассказывала о туберкулезной бактерии и объявляла именно ее причиной болезни.

Публикация ожидалась в начале ноября.

Ситуация с европейскими журналами была хуже, но тоже не провальной.

«Ланцет» обе статьи благополучно завернул, зато Сашины переводы взял совсем новый, основанный в прошлом году «Британский медицинский журнал». Что радовало. Все-таки, как это хорошо, когда свобода прессы.

Старые медицинские издания Франции тоже решили переждать и не хвататься на сенсацию, зато краткий пересказ обеих статей обещалась напечатать «Gazette médicale de Paris». Не блестяще, но тоже неплохо. Саша оптимистично решил, что это только начало.

Больше всего Николай Васильевич восторгался тем, что выжимку из статей взяла «Общая венская медицинская газета». Поскольку Вена с точки зрения медицины впереди планеты всей и вообще центр Вселенной.

Саша поостерегся заранее поздравлять с грядущим успехом и написал просто: «Ждем!»

Его советы из Питерской лаборатории до Склифосовского дошли, и тот отчитался, что работает.

То есть все складывалось как нельзя лучше.

Саше по-прежнему хотелось в город. Он даже придумал себе цель.

— Никса, а здесь есть книжные магазины? — спросил он после воскресной службы.

— Здесь есть библиотека, — сказал Никса. — Не помнишь ее?

— Нет, — вздохнул Саша.

— Не удивительно, — заметил брат. — Ты не был там завсегдатаем. Это в Александровском дворце.

От церковного флигеля до Александровского дворца без проблем дошли пешочком. Слава богу без Зиновьева и Гогеля, правда, с Рихтером.

Дворец был построен в классическом стиле: желтого солнечного цвета, с множеством белых колонн, романскими арками и балюстрадой по краю крыши. Библиотека располагалась на первом этаже, в правом крыле.

Огромные шкафы красного дерева, толстые книги в кожаных переплетах, шелковые шторы в белых волнах фестонов, наборный паркет на полу.

Пожилой библиотекарь с проседью в волнистых волосах, живыми глазами и ямочкой на подбородке пригласил их к столу и выдал каталог, тоже огромный, толстый и переплетенный в кожу.

— Это Флориан Антонович Жилль, — представил Никса. — Он еще заведует Эрмитажем.

— Его Императорское Высочество, наверное, меня помнит, — предположил Жилль, демонстрируя явный французский акцент.

И продолжал стоять в полупоклоне.

Саша естественно ничего не помнил.

— Садитесь, ради Бога, Флориан Антонович, — пригласил Саша и с упреком взглянул на Никсу.

Брат кивнул и изящным жестом указал Жиллю на стул.

— Прикажете подавать чай? — спросил библиотекарь.

Никса кивнул.

— Давайте, давайте! — сказал Саша.

И на круглом, покрытым тяжелой скатертью столе возник сияющий самовар и чайный сервиз с позолотой.

— Вы француз? — спросил Саша Жилля.

— Швейцарец, — улыбнулся тот.

— Вы нас не выдавайте, — попросил Саша. — Господин Гримм приказал нам говорить с посторонними только на иностранных языках, но моего французского пока хватает только для рынка, но не для обсуждения книг.

— Скромничаешь, — заметил Никса. — Беранже дочитал?

— Да, так что смогу купить цветочки у гризетки и спросить дорогу в Париже, — сказал Саша.

И погрузился во французскую часть каталога.

Главным образом, она состояла из любовных романов по большей части неизвестных Саше авторов. Но встречались и знакомые имена: Дюма, Стендаль, Жорж Санд и Виктор Гюго. Саша решил не выпендриваться, совместить приятное с полезным и взял «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо».

Он живо помнил библиотеки брежневской эпохи. Книги там были жутко потрепанные, неоднократно переплетенные и распадались на страницы в руках. С Дюма было совсем туго, на фантастику записывались. Например, на «Голову профессора Доуэля» стояла очередь в сотню человек, так что Саша плюнул и так и не прочитал.

Дюма хранился в святая святых: кабинете директрисы. Это был новенький, почти нетронутый красный двенадцатитомник. В сию тайную комнату Саша был допущен после того, как мама дала на лапу библиотекарше. И Саша смог прочитать все 12 томов, один за другим.

Существовал ли в СССР Дюма в оригинале, Саша не знал. Вальтер Скотт на английском точно существовал: адаптированный.

— А сколько времени можно книги держать, Флориан Антонович? — спросил Саша. — А то я по-французски читаю медленно.

— Сколько хотите, — улыбнулся библиотекарь.

— А портить их карандашными пометками можно?

— Вам можно, Ваше Высочество, — кивнул Жилль.

— Здорово! — искренне восхитился Саша.

И перешел к немецкому разделу.

Взял сборник Гейне и «Фауста». И то, и другое с его знанием немецкого казалось немеряной наглостью, но переводы он немного помнил: и Левика, и Пастернака.

В русском разделе Саша нашел первый перевод Рабле 1790 года.

— Под подушкой будешь прятать? — поинтересовался Никса. — На русском же!

— Мне не впервой, — парировал Саша.

— Стоит прочитать? — спросил брат.

— Не то слово! Не пожалеешь!

Никса вопросительно посмотрел на Рихтера.

— Стоит, — сказал тот. — Но на французском.

И Никса взял его в оригинале.

— Я всегда знал, что ты монстр, — прокомментировал Саша.

И взял легендарный учебник математики для инженерного училища, учебник по физике Ленца и опус Грота о спряжении глаголов, помня о том, что, если у препода есть учебник, всегда лучше сдавать по нему.

Залез в юридический раздел. Выбрал конституцию Бельгии на французском, английские конституционные акты на английском и конституцию Дании.

— На немецком, — вздохнул Саша. — Никса, поможешь мне перевести?

Брат проследил за Сашины пальцем, застывшим под ее названием в каталоге.

— А! — сказал Никса. — Как говорил дедушка: «Я понимаю, что такое монархическое и что такое республиканское правление, однако не могу взять в толк, что такое конституционное правление, для него нужен фокусник, а не государь».

— Вот и я не понимаю, — признался Саша. — Но хочу понять. Источники власти разные. У монарха: наследственное право, а у парламента — народ. Как они уживаются друг с другом в одной системе? Если сильнее монарх — конституционная монархия быстро вырождается в диктатуру. Яркий пример: Наполеон Третий. И что было баррикады городить? Чтобы посадить на трон императора?

— Если сильнее парламент, — продолжил Саша, — конституционный монарх быстро начинает играть исключительно декоративную роль и работать подставкой под корону и чтецом манифестов премьер-министра. И в таком случае, непонятно, зачем он вообще нужен. И народ начинает задумываться о том, что можно бы обойтись и без монарха, ибо дешевле.

— Ну, допустим, символ нации, — предположил Никса, — верховный арбитр, моральный авторитет. Ты мне говорил, что государь должен стоять над схваткой.

— Стоять — это не идти по канату, одновременно жонглируя горящими факелами, рискуя поджечь все вокруг. Я хочу понять, есть ли вообще в этой системе точка равновесия. Можно ли спокойно сидеть в кабинете за письменным столом и вырабатывать стратегию, а не висеть над сценой?

— Можно сойти с каната и сесть в зал, — тихо сказал Рихтер.

— Можно, — кивнул Саша. — Вариант «ленивые короли». Смотрите выше.

— И потому ты решил проштудировать монархические конституции, — резюмировал Никса.

— Ты, как всегда прав, — сказал Саша.

И обратился к библиотекарю:

— Дайте еще американскую до кучи. Желательно на английском.

И перевел взгляд на Никсу.

— Я ее давно не пересказывал. Надо освежить в памяти. Понимаешь, у президента похожие проблемы, и он может стать декоративной фигурой или превратиться в диктатора. А Соединенные штаты никогда не превращались в диктатуру. Наверное, секрет есть. Я хочу понять, в чем дело.

Саша перевел взгляд на Жилля.

— И давайте еще акт Павла Петровича о престолонаследии.

Никса посмотрел вопросительно.

— Первый российский подписанный конституционный акт, — пояснил Саша. — И ведь никто не решился нарушить.

— Не много ли? — усомнился Рихтер.

— Саша читает по книге в день, — сказал Никса.

— В два дня, — признался Саша. — Не самых толстых. На каникулах. И по-русски. Сейчас будет медленнее.

Флориан Антонович ушел за книгами, и они остались втроем.

Здесь надо заметить, что вечером они были званы на чай к графу Алексею Константиновичу. Письмо с извинениями за детей папа́ написал ему сам. И отправил с лакеем вместе с покаянным стольником от великих князей.

— Никса, расскажи мне все, что ты знаешь о Толстом, — попросил Саша. — Я его почти не помню.

— Сын графа Константина Толстого, — начал Никса. — Потомка Петра Андреевича Толстого.

— Того, который уговорил вернуться в Россию царевича Алексея?

— Да, — кивнул Никса.

Саша поморщился.

— И потомок графа Кирилла Разумовского, — продолжил Никса.

— Того самого? — спросил Саша. — Который пел с придворными дьячками?

— Нет, это Алексей. Кирилл — его младший брат.

— Понятно, донской казак?

— Запорожский, — поправил все знающий Никса.

— После казаков там несколько поколений сменилось, — заметил Рихтер. — Кирилл Разумовский учился заграницей и, вернувшись, возглавил Академию наук. Алексей Константинович — его внук, по-моему.

— Правнук, — кивнул Никса, — сын Анны Алексеевны Перовской.

— Стоп! — прервал Саша. — Как ты сказал? Перовской?

— Да, — кивнул брат. — Анны Перовской. Что тебя так удивило?

— Никса, что за род «Перовские»?

Никса перевел взгляд на Рихтера.

— Это дети Алексея Кирилловича Разумовского, — сказал Оттон Борисович. — У него под Москвой имение Перово. Отсюда фамилия.

Саша привык к тому, что Перово — это район Москвы. Да, города растут быстро.

— А почему не Разумовские? — поинтересовался Саша.

Рихтер посмотрел на Никсу.

Оттон Борисович опустил глаза и вздохнул.

— Официально они воспитанники, — сказал брат.

— Понятно, — усмехнулся Саша, — бастарды значит. Давай уж называть вещи своими именами. А мать кто? Прекрасная свинарка?

— Мещанка, — сказал Никса. — Я не помню фамилию.

— А нет ли в роду Перовских женщины по имени «Софья»? — спросил Саша.

Глава 2

— Зачем тебе? — удивился Николай.

— Где-то я слышал это словосочетание «Софья Перовская», — объяснил Саша.

Рихтер задумался.

— Есть, — наконец, сказал он. — Одна из сестер Анны Алексеевны. Но она давно княгиня Львова.

— А еще? — не унимался Саша.

Оттон Борисович пожал плечами.

— Я не знаю, — признался Никса.

Их разговор прервало возвращение библиотекаря. С ним был лакей, он и нес книги, которые водрузил на стол двумя симпатичными стопочками.

— Пустили козла в огород, — прокомментировал Саша.

Когда в Перестройку книги появились в магазинах, он имел привычку спускать на них всю стипендию. Закупался где-нибудь в «Москве», «Прогрессе» или «Молодой гвардии», приносил домой сумками, складывал на стул перед креслом и с наслаждением просматривал одну за другой.

Но таких инкунабул с золотыми обрезами у него еще не было. Начал с французских и немецких, они были самыми старыми и роскошными, даже не в коже, а в сафьяне. Но насладившись обложкой и первыми страницами, почти сразу отложил: это будет работа, а не удовольствие.

И взялся за скромненький учебник Ленца.

За первую половину октября, выучив мерзкие золотники и фунты, на 4–5 по физике он уже вышел, так что пора было подавать записку про метрическую систему. Но что его ждет дальше? С механикой было все в порядке. Зато потом начиналась термодинамика, а в термодинамике у Ленца был теплород.

И Саша тяжко задумался о том, что же он будет делать с теплородом.

Честно говоря, про великого ученого он думал лучше.

— А у вас нет более современного учебника физики? — спросил он Жилля.

— Не-ет, — проговорил библиотекарь. — Это самый последний.

Тут Никса прыснул со смеху. Никакого отношения к Ленцу его веселье не имело. Брат читал Рабле на французском.

По дороге в Китайскую деревню Саша еще успел поспрашивать про Алексея Константиновича.

— «Мысли и афоризмы» Козьмы Пруткова изданы? — спросил он.

— Отдельной книгой нет, — ответил Рихтер, — но выходили в «Современнике» несколько лет назад.

— А «Проект о введении единомыслия в России»? — поинтересовался Саша.

— Что? — переспросил Никса. — «Введение единомыслия»?

— Ага, — кивнул Саша. — Проект. Вроде записки государю. Единомыслие — совершенно ведь необходимая вещь.

— Я не видел, — улыбнулся Оттон Борисович.

— Значит, путаю, — вздохнул Саша.

— Но остроумно, — заметил Никса.

— Еще бы! — сказал Саша. — Я был совершенно уверен, что это Козьма Прутков. А исторические романы граф пишет?

Никса пожал плечами.

— Пишет, — пришел на помощь Рихтер. — Точнее один роман. Даже читал отрывки в каких-то гостиных.

— Не из эпохи Ивана Грозного? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Оттон Борисович.

— А название не помните?

Рихтер помотал головой.

— Ладно, я сам у него спрошу, — пообещал Саша.

— А еще Алексей Константинович увлекается спиритизмом, — сказал Никса.

— О! — усмехнулся Саша. — Буду знать.

— А воспитывал графа его дядя Алексей Алексеевич Перовский, писавший под псевдонимом «Антоний Погорельский», — добавил Рихтер. — Может быть, помните сказку «Черная курица, или Подземные жители»?

— Конечно, — кивнул Саша. — Про мальчика, которые ничего не учил, но все знал.

Сказка неожиданно показалась актуальной.

— Погорельский написал эту сказку для племянника, — продолжил Оттон Борисович. — Говорят, что в детстве у Алексея Константиновича была уникальная память.

— Эйдетик? — спросил Саша.

— Что? — удивился Никса.

— Это не от слова «эйдос»? — предположил Рихтер. — «Образ»?

— Конечно, — сказал Саша. — Никса, учи греческий. Эйдетик словно фотографирует действительность и создает ее образ в памяти.

— Вот, например, Сашка, — заметил Никса, — который никогда не учил греческий, но знает.

— А кто такая Софи? — поспешил Саша перевести разговор на другую тему.

— Миллер Софья Андреевна, — сказал Рихтер. — Урожденная Бахметева. Они с графом…

— Живут вместе, — закончил Саша за замешкавшегося Оттона Борисовича.

Судя по всему, Алексей Константинович свято чтил традиции предков.

— А Миллер по мужу? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Рихтер.

— А он жив? — спросил Саша.

— Да, но не дает ей развода.

— Мне она не показалась особенно красивой, — заметил Саша.

— Зато очень обаятельна и знает четырнадцать языков, — сказал гувернер.

— О Боже! — изумился Саша. — Клеопатра! Мне с моим плохим французским и никаким немецким остается только посыпать голову пеплом.

Граф уже вышел их встречать и ждал у входа в свой маленький китайский домик.

А Саша думал о его родственниках Перовских. Те или не те?

Они расселись за столом. Софья Андреевна разливала чай.

На прекрасную свинарку госпожа Миллер походила меньше всего: и не прекрасная, и не свинарка.

На столе присутствовало варенье, конфеты, мармелад и коломенская пастила.

— Мой брат ваш большой поклонник, граф, — начал Никса.

— Да! — кивнул Саша, утаскивая пастилу, которая восхитительно пахла яблоками. — «Многие люди подобны колбасам, чем их начинят, то и носят в себе» — это гениально. Это все, что нужно знать о государственной пропаганде.

Толстой счастливо заулыбался.

— Вы читаете наши журналы? — спросил он.

— Иногда, — сказал Саша. — Козьму Пруткова читал конечно. И некоторые ваши стихи мне очень нравятся. «Василий Шибанов» в первую очередь.

И тут Саша понял, что не успел спросить у Никсы с Рихтером, опубликовано это стихотворение или до сих пор ходит в списках.

Но Толстой был доволен.

— Только там концовка слишком однозначная, — заметил Саша. — Верность Василия Шибанова прекрасна, но и роль Курбского в истории к измене не сводится. Он же не просто так в Литву сбежал. Если полководцу грозит казнь за военные поражения, от него трудно ждать преданности. Не справился? Сними, поставь другого. В конце концов, это не только его вина, это твоя ошибка. Кто людей подбирает?

— Покойный государь тоже так считал, — задумчиво проговорил Толстой.

— Не сомневаюсь, — сказал Саша. — Чем больше узнаю о дедушке, тем больше его уважаю. Казнить за неудачи — это форма самооправдания: я всегда прав, а они — изменники.

— Иоанн Васильевич считал, что поражение под Невелем — следствие сговора с врагом, — заметил граф. — У Курбского был численный перевес почти в четыре раза.

— Зависит от того, кто был в обороне, — сказал Саша. — И от рельефа. Так что всякое могло быть. Виновен Курбский или нет, но это первый русский либерал, первый человек, который заговорил о гражданских правах. Мое любимое: «Почто затворил свое царство, аки твердыню адову».

— «Почто, царь, отнял у князей святое право отъезда вольного и царство русское затворил, аки адову твердыню…», — уточнил Толстой.

— Я по памяти цитирую, — признался Саша.

— Вы читали переписку Грозного с Курбским, Ваше Императорское Высочество? — спросил граф.

— Конечно! — сказал Саша. — Как это можно не читать? Это же абсолютный мастрид!

— Саша очень любит англицизмы, — заметил Никса.

— Мы поняли, — кивнул Алексей Константинович. — Между прочим, в последние годы царствования вашего дедушки, тоже было сложно выехать.

— Хорошо, что вы об этом сказали, — вдохнул Саша. — Я не знал.

И посмотрел на Рихтера.

— Да, — кивнул Оттон Борисович. — Цены на паспорт для выезда на лечение подняли до ста рублей.

— А просто для выезда заграницу — до 250-ти, — уточнил граф.

— Ничего себе! — сказал Саша. — Это же годовое жалованье титулярного советника!

— А одному богатому курляндцу, просившемуся на воды, государь Николай Павлович объявил, что и у нас в Отечестве воды есть, — добавил Толстой.

— Он и уволить со службы мог, — сказала Софи. — Как сына князя Долгорукова, который пытался выехать заграницу для поправления здоровья: «совершенно разрушенного».

— Остроумно, — хмыкнул Никса. — Как можно служить с совершенно разрушенным здоровьем?

— Логично, конечно, — согласился Саша. — Но жестоко. Если ты строишь твердыню адову на земле, жди молнии животворящей с неба. Самое обидное, что тебе забудут все то хорошее, что ты сделал до этого. И в историю войдешь совсем не тем, кем бы тебе хотелось.

— Не забудут! — сказал Никса. — Ни свода законов, ни усмирения холерного бунта, ни первой железной дороги!

— Мне бы тоже этого хотелось, но… Ладно не будем об этом! Вернемся к Иоанну Грозному. Честно говоря, его ответы мне не нравятся. «Я — царь, а значит, мне все можно» — единственная мысль, которую я там уловил.

— Скорее: «всякая власть от бога», — заметил Рихтер. — А потому противится царю, значит противится богу.

— От бога? — спросил Саша. — Конечно, все от бога. Но еще от купцов новгородских, которые позвали Рюрика свои капиталы защищать.

— Капиталы защищать? — спросил Никса.

— А тебе никогда не казалась странным, что Новгород позвал Рюрика «княжить»? — спросил Саша. — «Придите и владейте нами»? «Приди с дружиной и защити нас от ворогов и разбойников» мне кажется более реалистичным. Рюрика со товарищи просто наняли, как всякое наемное войско. И только его потомки все поставили с ног на голову. Вече еще долго с князем не особенно считалось. Пока Иван Третий не покорил Новгород. И пока Иван Грозный не разорил его. Так что с наемниками связываться чревато: чья армия — того и власть. Надеюсь, я никого не обидел? В этой комнате Рюриковичей нет?

— Видимо, нет, — сказал Толстой. — Но Иоанн Васильевич обосновывал святость своей власти не тем, что он потомок Рюрика, а тем, что он потомок Владимира Святого.

— Притянуто за уши, по-моему, — сказал Саша. — У нас не теократия. В любом случае, Романовы — выборные, и аргументы Ивана Грозного нам совсем не подходят. Я сейчас набрал в библиотеке монархических конституций. Хочу понять, как монарх, источник власти которого наследственное право, может уживаться с парламентом, источник власти которого народ. Но источник власти нашей династии — тоже народ, точнее Земский собор.

— Вы сторонник конституции? — тихо спросил Толстой.

— Да, — кивнул Саша. — Зачем шепотом? Думаете, папа́ этого не знает?

— Саша везде говорит примерно одно и то же, — заметил Никса, — и папа́, и мне, и на четвергах у Елены Павловны. Так что ни для кого ни секрет. Герцен уже написал.

— Да! Неужели «Колокол» не читаете? — удивился Саша.

— Там не было слова «конституция», — заметил Толстой.

— Конституция — не панацея, — сказал Саша. — Любую конституцию можно извратить так, что от ее ничего не останется, а можно вообще на нее наплевать и стать тираном, ничего в ней не меняя. Кстати, и выборы не панацея. Мне всегда было обидно за князя Пожарского, героя, который собрал ополчение вместе с Мининым, освободил страну от поляков, а потом вложил большие деньги в избирательную кампанию и проиграл Михаилу Романову — отроку без всяких заслуг.

— Нашему предку проиграл, — заметил Никса.

— Я помню и не оспариваю результатов выборов, — сказал Саша. — Но как так? Чем был плох Пожарский? Между прочим, Рюрикович.

— Пожарского боялись, — сказал Алексей Константинович.

— Как слишком сильного? — спросил Саша.

— Не только, еще как слишком честного: он не был замешан ни в сотрудничестве с самозванцами, ни в сотрудничестве с поляками.

— И избрали компромиссную фигуру.

— Не совсем, — сказал Толстой. — Тогда избирали не личность за ее заслуги, а род за заслуги рода. Романовых любили, и они были в родстве и с Иоанном Васильевичем через его первую жену Анастасию, и с Федором Иоанновичем. А про 20 тысяч рублей, которые потратил Пожарский для того, чтобы стать царем, видимо, клевета. Сам он вообще не выдвигал свою кандидатуру.

— Алексей Константинович! — сказал Саша. — Давайте вы нам будете русскую историю преподавать, а то у нас с Володей ее отменили.

— Спасибо, — улыбнулся Толстой. — Но я никогда не пробовал себя в роли преподавателя, и сейчас служба отнимает много времени, и я еще пытаюсь писать.

— Как ваш «Князь Серебряный»? — спросил Саша.

Толстой посмотрел удивленно.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Мне говорили, что вы пишете исторический роман из эпохи Ивана Грозного, — улыбнулся Саша. — И где-то я слышал, что он называется «Князь Серебряный». Это не так?

— Я еще не решил, — сказал Толстой. — Но… возможно…

— В любом случае претендую на томик с подписью, как только выйдет, — сказал Саша. — Как бы ни назывался. Когда ждать?

— Года через два-три… наверное…

— Не тратьте время на службу, — сказал Саша. — Вы — большой писатель. О том, что вы были когда-то флигель-адъютантом, лет через сто вспомнят одни историки литературы. А Козьму Пруткова и «Князя Серебряного» будут читать многие.

— Государь меня не отпускает, — пожаловался Толстой.

— Папа́ не понимает, что такое четвертая власть, — пожал плечами Саша. — Даже великие люди — всего лишь дети своего времени.

— Четвертая власть? — переспросил Никса. — Это что-то новое. Ты раньше об этом не говорил.

— Не успел, — сказал Саша. — Три первые власти — это законодательная, исполнительная и судебная. Четвертая власть — это пресса. Именно журналисты в свободных странах — властители дум. Но в условиях цензуры эту роль принимает на себя литература и литературная критика. Ну, где это видано на Западе, чтобы за посещение литературных вечеров по пятницам кто-то на каторгу загремел?

— Петрашевцев обвиняли не только в чтении письма Белинского, — заметил Толстой.

— Я знаю, — сказал Саша. — Давно мечтаю посмотреть материалы дела, доходили до меня слухи, что там есть признаки фабрикации. Как только прочитаю две сумки книг, которые сегодня набрал в библиотеке Александровского дворца, обязательно попрошу папа́.

— Все, что вы говорите, очень лестно, — заметила Софья Андреевна Миллер. — Но Иван Тургенев сильнее, как писатель.

— Все-таки меня поражает, насколько женщины, даже умные, могут не понимать, кто рядом с ними, — сказал Саша. — И сказать будущему классику какую-нибудь гадость, например: «Ну, ты же не Достоевский»!

— Достоевский? — переспросила госпожа Миллер. — Осужденный по делу Петрашевцев? Он известен пока только романом «Бедные люди» и повестью «Белые ночи». Или вы кого-то другого имели в виду?

— Именно его. И он, насколько я знаю, прощен.

— Будущий классик? — спросила Софья Андреевна.

— Никаких сомнений, — сказал Саша.

— И Толстой? — усмехнулась Миллер.

— Конечно, — кивнул Саша. — А что касается Тургенева. Он мне подарил «Записки охотника» с подписью. Они у меня полежали некоторое время на столе, потом, когда меня окончательно заела совесть, я их перечитал. Написано, конечно, замечательно. Проходить в школе его, конечно, будут. Но эти описания погоды на три страницы! На три страницы, господа! Для меня это слишком медленно. Не пройдет и полвека, как читатели с трудом смогут выносить описания не то, что на три страницы, а на один абзац. И школьники будущего будут так же проклинать Тургенева, как они сейчас Вергилия проклинают.

— Вы там больше ничего не увидели, кроме длинных описаний, Ваше Высочество? — поинтересовалась Софья Андреевна.

— Увидел, — улыбнулся Саша. — Алексей Константинович, вы с Иваном Сергеевичем, говорят, лично знакомы. Его «Записки охотника» — это сознательный оммаж Радищеву?

Граф слегка побледнел.

— А ведь действительно, — проговорил Никса. — Я не замечал раньше.

— Вы имеете в виду «Путешествие из Петербурга в Москву»? — спросил Толстой.

— Конечно, — кивнул Саша. — Вам нечего бояться, граф. И там, и там герой путешествует: у Радищева из Петербурга в Москву, у Тургенева как охотник по лесам, полям и поместьям. И там, и там одна из главных тем: крепостное право. Но Радищев больше отвлекается на прочую социальную критику и политологию, а Иван Сергеевич на человеческие взаимоотношения и описания природы.

— Вряд ли, — сказал граф. — Тургенев целое лето охотился, а потом журнал «Современник» попросил его заполнить раздел «Смесь», где и были напечатаны рассказы из «Записок охотника».

— Ну, возможно, совпадение, — сказал Саша. — А текст «Путешествия» ему был известен?

— Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос, — признался граф.

— Конечно, конечно, — кивнул Саша. — Я понимаю. Думаю, к книге Тургенева начнут терять интерес, как только отменят крепостное право, потому что большая часть описанных ситуаций станет невозможна. А ваш «Князь Серебряный» еще долго проживет, Алексей Константинович, потому что тираны у власти никуда не денутся. И его будут читать и через сотню лет по своей воле, а не потому что учитель заставил. Так что пишите, и не тратьте время на придворную службу. Литература и есть ваша служба.

— Спасибо, — улыбнулся Толстой.

— Алексей Константинович, извините, а среди ваших родственников Перовских нет дамы по имени Софья? — спросил Саша.

Глава 3

— Есть Софья, — сказал Толстой. — Тетя Софи, сестра моей матушки.

— Княгиня Львова? — уточнил Саша.

— Да. Между прочим, вдова того самого князя Львова, который, будучи цензором, разрешил публикацию «Записок охотника» и был уволен.

— Боже мой! — поразился Саша. — Их хотели запретить?

— Да, — кивнул граф. — Вы же сами прекрасно находите параллели, Ваше Высочество.

— Тургенев сильнее Радищева как писатель, но много умереннее. И более полувека спустя. Было бы что запрещать!

Граф пожал плечами.

— При всем моем уважении к дедушке, он иногда бывал не прав, — заметил Саша. — И при всем моем уважении к княгине Львовой — это не та Софья. Есть еще? Помоложе.

— Зачем вам? — спросила госпожа Миллер.

— Я где-то слышал это имя, — объяснил Саша. — Хочу понять, правильно ли запомнил.

Толстой задумался.

— У меня был дядя Николай, он умер в прошлом году. А у него сын Лев, мой двоюродный брат. И у него есть маленькая дочка Соня. Моя двоюродная племянница. Но ей только пять лет.

— Софья Львовна Перовская, — проговорил Саша.

— Вы ее искали? — спросила Софи.

— Возможно, — кивнул Саша. — Алексей Константинович, можете мне о вашем кузене поподробнее рассказать?

— Лёва окончил Институт инженеров путей сообщения, служил в инспекции городских дорог, потом в лейб-гвардии адъютантом, вышел в отставку штабс-капитаном. Потом где только не служил: и по Почтовому ведомству, и по Таможенному. Сейчас вице-губернатор Пскова.

— То есть он сейчас в Пскове с семьей? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Толстой.

— А где вы слышали про Софью Перовскую? — спросила Миллер.

Саша пожал плечами.

— Мне казалось, что это какая-то писательница или актриса. Но, наверное, я перепутал. Кстати, о писателях. Думаю, и Радищев, и Тургенев впали в одно и то же заблуждение. Тургенев решил, что его весьма умеренную книгу пропустит цензура, потому что в правительстве один за другим формируются тайные комитеты по крестьянскому делу, а у нас ничего не тайна. Но хоть не арестовали.

— Задержали, — заметил Толстой, — Месяц на съезжей, два года ссылки в своем имении. Но формально не за книгу. Я говорил тогда с вашим батюшкой, и понял, что к Ивану Сергеевичу есть и другие претензии.

— Папа́ помог? — спросил Саша.

— Да, — сказал граф. — Я сразу смог передать Тургеневу книги. Посещение на гауптвахте было запрещено.

— И потом его вытащил, — заметила Софья Андреевна.

— Со съезжей?

— Из ссылки тоже, — сказала госпожа Миллер.

— Как? — спросил Саша.

— Ходатайствовал перед Дубельтом, управляющим Третьего отделения, и графом Орловым, начальником того же ведомства, — объяснила Софи.

— Больше всего помогла доброта вашего отца, — сказал Толстой.

— Значит есть смысл его просить, — решил Саша. — Если кого-то надо будет вытаскивать, пишите сразу мне. К сожалению короткие периоды истории, когда в России не было полит… политических заключенных, можно по пальцам пересчитать. А формально за что?

— Слишком восторженный некролог Гоголю, слишком частые поездки заграницу, слишком много сочувствия к крепостным и лестный отзыв о нем Герцена, — объяснил Толстой.

— Саш, как бы тебя не пришлось вытаскивать, — заметил Никса.

— Да, ладно! — сказал Саша. — Перестройка же!

— Будем надеяться, — улыбнулся Никса. — А то пиши сразу мне.

— Так о Радищеве, — продолжил Саша. — Когда он напечатал в своей частной типографии не столь изысканное, зато довольно радикальное «Путешествие», думаю, он помнил о том, что Екатерина Алексеевна переписывалась с Вольтером и надеялся, что своего доморощенного Вольтера она не тронет. Но прабабке нашей при всем моем к ней уважении было важнее казаться, а не быть. Французский Вольтер был почитаем и обласкан, а русский уехал в Сибирскую ссылку. Я все надеюсь дожить до того момента, когда государь наш скажет: «Мы Вольтеров в тюрьму не сажаем».

— Доживешь, — сказал Никса.

Рихтер выразительно посмотрел на каминные часы.

— Еще минуту! — попросил Саша. — Софья Андреевна, мне про вас рассказывали, что вы знаете 14 языков.

— Да, — улыбнулась Софи. — Хотя не все одинаково.

— Итальянский?

— Да, — кивнула она. — Граф его тоже отлично знает.

— Мне нужен переводчик для «Декамерона», — сказал Саша. — Возможно, несколько переводчиков, поскольку труд огромный. И мне не хотелось бы отвлекать Алексея Константиновича от «Князя Серебряного», хотя, конечно, я бы был счастлив. Может быть, публиковать отдельные новеллы в «Современнике»? В разделе «Смесь». Как вы думаете, это может заинтересовать Некрасова?

— Возможно, — сказал Толстой.

— Скорее, это заинтересует цензуру, — заметила госпожа Миллер.

— Ну, там же не все такое, — возразил Саша. — Гениальную новеллу про то, как загонять дьявола в ад, можно на потом оставить.

Софи усмехнулась.

— Подумаем, — сказал граф. — А «Божественную комедию» вы не планируете переводить?

— Конечно, планирую. Но это очевидный героизм. Я, правда, грешным делом прочитал только «Ад», но, может, тогда дочитаю. Все-таки у Данте слишком много современных ему реалий. Перевод придется снабжать примечаниями по объему равными переводу: какой там у него забытый папа и король, на каком круге ада. Тогда это была публицистика. А мы читаем как шедевр на все времена. Но если найдется герой, который за это возьмется, буду рад.

— Есть перевод Дурова, — заметил Толстой. — Только очень неполный.

— Петрашевца? — уточнил Саша.

— Да, — кивнул граф. — Сергея Федоровича.

— Это где «в лесе том» и «пантер полосатый»? — спросил Саша.

— Вы его читали? — удивился граф.

— Ну, как можно такое не читать? — улыбнулся Саша.

И процитировал:

— На пол-пути моей земной дороги

Забрел я в лес и заблудился в нем.

Лес был глубок; звериные берлоги

Окрест меня зияли. В лесе том

То тигр мелькал, то пантер полосатый,

То змей у ног, шипя, вился кольцом.

— Тигров иногда относят к пантерам, — вступился Толстой, — а «в лесе» — допустимая, хотя и несколько устаревшая форма. И к «пантеру» это не сводится!

— Ни в коей мере, — сказал Саша. — На самом деле, этот перевод мне нравится гораздо больше, чем… другие переводы.

Саша вовремя вспомнил, что Лозинский еще не родился.

— Очень мелодично, — продолжил он, — звучит, поет. Жаль, что автор перевел только отрывки из разных глав «Ада». Хотя, конечно, «Божественной комедии» сокращения только на пользу.

— Арест помешал переводу, — сказал Толстой.

— Он сейчас на свободе? — поинтересовался Саша.

— Да, но ему до сих пор запрещено жить в столицах.

— А что так круто? Достоевскому можно вроде бы?

— Нет, он в Семипалатинске.

— О, Боже! — вздохнул Саша. — В этой стране не знаешь, за что хвататься! Разве не было полной амнистии?

— Дворянство вернули в прошлом году, — сказал Толстой. — Но это еще не право жить, где угодно.

— Как вы, однако, умеете ловить на слове, граф, — заметил Саша. — Феерично просто!

— Я вас на слове не ловил, Ваше Высочество! — сказал Толстой.

— Ок, я сам себя поймал, — согласился Саша. — Сделаю все, что смогу.

— Но Дуров вряд ли сможет закончить перевод, — признался Алексей Константинович. — Каторга полностью разрушила его здоровье.

— Это совершенно неважно! — сказал Саша. — Не сможет переводить — пусть в себя приходит. Но пришлите мне текст, а то я его помню только до появления Вергилия.

Велики хранились у входа в конюшню, что было довольно логично. Саша несколько забеспокоился за чистоту колес, но обошлось, поскольку в стойло их не поставили.

Толстой сдал железных коней гостям в целости и сохранности, и Саша с Никсой чинно и осторожно, под покровом сумерек осеннего вечера, вывели их из Китайской деревни, и оседлали только в Екатерининском парке.

— А что за новелла про дьявола и ад? — спросил по дороге Никса.

— Мастрид, — сказал Саша. — После Рабле прочитаешь. На французском наверняка есть.

Вернувшись к себе, Саша принялся за дневник и описал там встречу с Алексеем Толстым, правда, опустив некоторые детали, и записал, все, что узнал про род Перовских.

— В дневнике этому не место, Александр Александрович, — заметил Гогель.

— Зато не потеряется, — сказал Саша. — Бывают же лирические отступления! Зато запись длинная.

— Хорошо, — смирился Григорий Федорович. — Пусть так.

— Что вы еще можете о них рассказать?

— Старший из Перовских Николай был Таврическим губернатором, — сказал Гогель.

— Это отец Льва? — спросил Саша.

— Да, — кивнул гувернер.

«И дед нашей Софьи Львовны», — отметил про себя Саша.

— Младший брат Николая и Алексея — Лев был министром внутренних дел, — продолжил Гогель.

— Это другой Лев Перовский? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Гогель. — Лев Алексеевич — дядя Льва Николаевича.

Саша записал и начал рисовать родословное древо.

— А другой брат Василий был Оренбургским и Самарским генерал-губернатором, — продолжил Григорий Федорович. — Младший из братьев Борис Алексеевич — граф, генерал-майор и член свиты государя.

— Странно, что мы еще не пересекались, — заметил Саша.

— Пересекались, — сказал Гогель, — вы просто не помните.

Да, для Перовских стоило завести отдельный журнал. Точнее досье. И заносить туда все касающиеся их новости. В том числе про девочку Соню.

Та Софья Перовская или не та?

— Для тринадцати лет начитанность просто феноменальная, — заметил граф, вернувшись в свой китайский домик.

— Фееричная, — усмехнулась Софи, — и резонёрство — тоже.

— Ты слишком строга к нему, — возразил Алексей Константинович. — Это не резонерство — это независимость суждений.

— Скорее необоснованность, чем независимость.

— Смелость, — уточнил граф.

— Наглость, — сказала она. — Подросток, который судит о «Божественной комедии».

— Подросток, который ее читал.

— Только «Ад».

— Не требуй слишком многого! И не морализаторство у него, а политическая программа.

— Понимаю тебя! — усмехнулась Софи. — Трудно быть объективным по отношению к человеку, который только что в глаза назвал тебя классиком. Через сто лет тебя будут читать, Толстой!

— Почему ты считаешь, что нет?

— Потому что есть Тургенев, Достоевский и твой троюродный брат Лев!

— Вот уж кто резонёр, — сказал граф.

— В «Севастопольских рассказах»? Преувеличиваешь.

— Зато «Юность», — сказал Алексей Константинович.

Молодой талантливый автор Лев Николаевич Толстой, кроме «Севастопольских рассказов» успел опубликовать только трилогию «Детство», «Отрочество» и «Юность», но уже удостоился восхищенных отзывов критиков.

Граф вздохнул и отвернулся к окну. Там уже царила ночная тьма, и только желтый березовый лист прилип к стеклу с той стороны, словно кусочек янтаря.

Про великого князя Александра Александровича много слухов ходило. Все сразу обратили внимание, что его болезнь совпала со спиритическим сеансом в Большом Петергофском дворце. А потом все заметили, как резко изменился этот мальчик после болезни. Так что версия о том, что в нем воплотился покойный государь Николай Павлович, которого тогда вызывали, появилась почти сразу.

В пользу этой теории говорила патологическая ненависть юного великого князя к курению, страсть к изобретательству и способности к математике. Либеральные взгляды объяснялись очень просто: Николай Павлович понял ошибки своей политики, которые привели страну к поражению в Крымской войне, и вернулся на землю, чтобы их исправить.

Святой Петр самоубийцу в рай не пустил, а ада, по мнению сторонников этой версии, Николай Павлович тоже не заслуживал — вот и вынужден был скитаться между небом и преисподней, пока не смог удержаться на земле в теле собственного внука.

Впрочем, многочисленных ненавистников покойного государя эта версия никак устроить не могла, зато либерализм Александра Александровича приводил в экстаз. И тут им на помощь пришел лондонский изгнанник. Материалист Герцен ни в какой спиритизм не верил и кинул свою версию исключительно, чтобы поиздеваться. Ну, да! Дух Петра Великого тоже вызывали. Почему собственно Николая Павловича, а не самого Петра Алексеевича?

На Петра принц походил своим вызывающим демократизмом. Впрочем, и Николай Павлович любил с народом обниматься. Если конечно народ его поддерживал.

Все помнили историю про то, как он читал свой манифест в тот самый день 14 декабря 25 года на Дворцовой площади. Его окружила толпа, два георгиевских кавалера предложили себя в телохранители, подошел верный батальон Преображенского полка.

«Ребята! — обратился император к собравшимся. — Не могу поцеловать вас всех, но — вот за всех!»

Заключил в объятия первого подвернувшегося под руку мещанина Луку Чеснокова и расцеловал его. А потом народ передавал друг другу царский поцелуй, словно в середине декабря наступила Пасха.

Можно представить себе в этой роли юного князя Александра Александровича? Можно! Еще как можно!

Только «мы Вольтеров в тюрьму не сажаем» очень на его деда не похоже. Впрочем, не похоже на Николая семи последних мрачных лет России. А юный великий князь Николай Павлович вел себя совсем иначе. И вполне мог приютить у себя в Инженерном училище какого-нибудь опального либерального профессора, изгнанного из университета. Да еще благодарить гонителя за хорошего преподавателя, который теперь все время может посвятить подведомственному Николаю Павловичу заведению.

Можно представить в этой роли Александра Александровича? Еще как!

На Петра было похоже безудержное реформаторство этого мальчика: и борьба с «ятем», и проект патентного бюро. Но и все реформаторство было пока в духе Николая Павловича: покойный государь и писал без «ятей», и пулю Минье усовершенствовал.

Так что, если уж верить в переселение душ, граф больше склонялся к версии про Николая Павловича. Даже, если это кому-то не по сердцу!

— Толстой, а ты заметил, какой у него был взгляд, когда он произнес это имя: Софья Перовская? — спросила Софи.

— Честно говоря, нет, — удивился граф.

— Писатель должен быть наблюдательнее, — заметила она. — Холодный стальной взгляд, как у его деда! И, когда он узнал, сколько ей лет — ничего не изменилось! Он сумасшедший. Наверняка считает, что духи нашептали ему это имя. Да он готов был убить ее. Пятилетнего ребенка!

— Тебе показалось, — сказал Алексей Константинович. — Александр Александрович — очень добрый мальчик: Дурову обещал помочь, не принимает смертной казни, избавил какого-то кадета от порки в летнем лагере, привязан к брату.

— К нему Балинского приглашали в июле.

— Частичная потеря памяти, — объяснил граф. — Я видел сумасшедших, Софи, здесь совсем не то.

— Федотова ты имеешь в виду?

Это случилось несколько лет назад. Художник и друг Толстого Павел Андреевич Федотов стал исчезать из дома, пока не исчез окончательно. Его обнаружили в Царском Селе, где он делал в магазинах необъяснимые покупки и вообще сорил деньгами направо и налево. А на съемной квартире купил себе гроб и спал в нем.

Наконец друзья нашли его в частной лечебнице для душевнобольных в ужасающем состоянии. Его держали связанным в чулане под лестницей, с одетыми в кожаные мешки руками. Он был в больничном халате, бос, обрит наголо. Граф не мог забыть его страшные горящие глаза, безумный свирепый взгляд, крики и непрерывную площадную брань.

Друзья были потрясены.

Они сделали совместный рисунок, изображающий Федотова в этом состоянии, и везде показывали его, надеясь на помощь. Дело сдвинулось с места, когда рисунок увидел Александр Николаевич, тогда еще цесаревич. Он пришел в ужас, и бывшего художника поместили в казенную клинику, где условия были лучше, и которая находилась под покровительством наследника.

Федотов несколько пришел в себя, даже вернулся к занятиям живописью, но выздороветь так и не смог.

Государь Александр Николаевич тоже видел сумасшедших. Да, летом заволновался, вызвал к сыну знаменитого психиатра, но сейчас выглядел совершенно спокойным.

— Да, Федотова. Александр Александрович слишком сдержан для сумасшедшего, Софи, — заметил граф. — И слишком умен.

— С безумцами это бывает, Толстой, — хмыкнула она. — В том, что тебе надо уходить со службы, он совершенно прав.

Саша помнил, что перевод Дурова — это несколько страниц. Но текст ему действительно нравился, в будущем он знал его почти наизусть. Так что присланный Толстым вариант вызубрил к субботе без проблем.

Погода все равно была плохая, шел занудный октябрьский дождь, так что субботним утром делать было нечего.

Интересно, папа́ помнит эти стихи? Мог читать, конечно. Опубликовано двенадцать лет назад.

Да, вполне типичное «хорошо, но плохо». Замечательные пассажи, вроде слов Харона:

Зачем ты здесь, в несущем царстве — сущий?

В моей ладье тебе приюта нет:

С усопшими не должен быть живущий!

И объяснений Вергилия:

В них светлых чувств и мыслей доставало,

Чтоб проникать в надзвездные края;

Но воля в них, от лености, дремала…

В обители загробной бытия

От них и бог и демон отступился;

Они ничьи теперь, их жизнь теперь ничья…

Но за это надо терпеть «полосатого пантера» и «в лесе». Но, судя по замечаю графа, аборигенам это не должно так резать слух, как режет Саше.

Вечером семья собралась за ужином в купольной столовой: темные дорические колонны, потолок с восьмиугольными каменными сотами, напоминающими своды ранних римских церквей, и купол с нежно-сиреневой, кружевной розеткой где-то в вышине.

В хрустальной люстре горели свечи. Тени от колонн падали на пол и колебались вместе с пламенем.

Папа́ был в хорошем настроении, мама́ улыбалась.

— Николай Васильевич тобой очень доволен, Саша, — сказала она. — Особенно успехами в физике.

— С русским и историей, видимо, хуже, — изобразил смущение Саша. — Яков Карлович меня ругает?

— Нет! — горячо возразила мама́. — Ему очень понравилось твое сочинение о «Лесном царе», а знание эпохи Возрождения выше всяких похвал.

— Я люблю итальянское Возрождение, — улыбнулся Саша.

— Так что мы решили, что ты заслуживаешь награды, — сказал папа́. — Чего бы ты хотел?

И Саша с тоской подумал, что компенсировать покаянный полтинник было бы очень неплохо.

И записку про метрическую систему самое время подавать.

— Давай я немного издалека начну? — попросил Саша. — Мы говорили об эпохе Возрождения. Я выучил один перевод, он мне очень нравится. Можно мне его прочитать?

Никса посмотрел с любопытством.

— Сам выучил? — удивилась мама́. — Или Яков Карлович задал?

— Сам, — улыбнулся Саша. — Яков Карлович здесь совершенно ни при чем!

Еще не хватало Грота в это втянуть!

— Тогда читай, — кивнул папа́.

Глава 4

— На полпути моей земной дороги…

— начал Саша.

Опыт публичных выступлений у него был немаленький, особенно, там, в будущем. Стихи надо было читать, как защитную речь: громко и проникновенно, но обращаясь к публике так, словно это дружеский разговор за чашкой чая.

Нигде не сбившись, дошел до последних терцетов, где челн Харона пристает к берегам «Ада»:

Причалил. Вот мы вышли в темный лес:

Ах, что за лес! Он весь сплелся корнями,

И черен был, как уголь, лист древес.

В нем цвет не цвел. Колючими шипами

Росла трава. Не воздух, — смрадный яд

Точил окрест и помавал ветвями…

— Прекрасно, — сказала мама́. — Но стихи обрываются на полуслове.

— Автор не смог закончить перевод, — объяснил Саша.

— А что с ним случилось? — поинтересовалась она.

— Арестовали.

Папа́ насторожился.

— Кто автор? — спросила мама́.

— Сергей Фёдорович Дуров, — сказал Саша.

Папа́ смял салфетку и бросил на стол.

— Алёша нашел, за кого попросить! — буркнул он. — Ты хоть знаешь, кто такой этот Дуров?

— Талантливый поэт и переводчик, который имел неосторожность посещать литературные вечера по пятницам, — сказал Саша.

— Литературные вечера! — повторил папа́. — У него был отдельный кружок, у твоего Дурова!

— Папа́, а создание литературного кружка — это какая статья? — спросил Саша.

— Саша! Не литературного, а вполне политического, — возразил царь. — Они планировали восстание и обсуждали, как вести пропаганду в народе, чтобы его на это восстание поднять.

— Подняли? — спросил Саша.

— Слова сами по себе могут быть опасны!

— Не думаю, — упрямо возразил Саша. — Судить за слова — это все равно, что за намерения судить. По римскому праву намерение не может считаться преступлением.

— Там не одни намерения, — сказал папа́. — Петрашевский у себя в имении фаланстер выстроил. Правда, крепостные его спалили.

Саша порылся в своей памяти. А! Фаланстер — это такой Дом культуры в коммуне, с библиотеками, мастерскими, холлами и бальными залами.

Лучше бы он их на свободу отпустил!

— Меня всегда восхищало понимание крестьянством утопичности социализма, — заметил он. — Папа́, а строительство фаланстера — это какая статья?

— Никакая! — сказал император. — Но я хочу, чтобы ты понимал, что петрашевцы — ненавистные тебе социалисты.

— Стихи замечательные, — примирительно проговорила мама́.

— Я их простил, — сказал папа́. — Даже восстановил в дворянстве.

— Мне кажется, что литератору должно быть тяжело без права въезда в столицы, — заметил Саша. — В столицах вся литературная жизнь.

— Саша, я не хочу больше слышать имя Сергея Дурова! — отрезал папа́. — Ты хотел награды? Проси!

— Я уже попросил, — сказал Саша.

— Проси другую!

— Среди них еще был писатель по фамилии Достоевский, — сказал Саша. — Я был крайне удивлен, что он до сих пор в Семипалатинске…

— Ладно, — сказал папа́, — этот, насколько я помню, не так замешан. Но вообще ты зря за них просишь, они того не заслуживают.

— А можно мне посмотреть материалы дела? — попросил Саша. — Чтобы больше не просить за недостойных.

— Ты надеешься там что-то понять? — удивился царь.

— Я надеюсь понять все, — сказал Саша.

— Самоуверенности тебе не занимать!

Мама́ сидела в серебряном кабинете, когда-то любимым Екатериной Великой, и плакала.

В руках у нее был «Колокол».

Тучи начали сгущаться дня четыре назад, видимо, папа́ уже телеграфировал господин Бруннов — посланник в Лондоне и, по долгу службы, постоянный читатель сего популярного издания. Вот теперь и печатая версия подъехала.

Папа́ тоже был здесь: он стоял у окна, за которым угасал короткий ноябрьский день.

В люстре и канделябрах пылали свечи, отражаясь в бесконечных зеркальных коридорах и освещая изящный растительный орнамент на узких участках стен между зеркалами.

Мама́ сидела на ментолового цвета диване и была как-то особенно прекрасна. Рядом с ней на краешке пристроилась Тютчева и сочувственно смотрела на государыню.

На щеке у мама́ сверкала слеза, и глаза были влажны и печальны.

Никса, который притащил сюда Сашу («твой Герцен опять напечатал про нас какую-то гадость!»), бросился к маменьке и обнял ее за шею, а она в ответ обняла его.

Саша тоже на месте не устоял, втиснулся между императрицей и Анной Федоровной, и обнял мама́ с другой стороны.

«Колокол» был открыт на статье под названием «Письмо к императрице Марии Александровне», которая начиналась со слова «Государыня».

«У нас нет настоящего, и поэтому неудивительно, что нас больше всего занимает будущее нашей родины», — писал Герцен.

— Можно мне почитать, мама́? — спросил Никса.

И злополучный листок перекочевал к брату и скрылся из поля зрения Саши.

— Потом я, ладно? — попросил он.

— Прочитай! Прочитай! — отозвался от окна папа́. — Подумай, что ты хотел разрешить, а потом посмотри на мать!

— Гм… — сказал Никса, прочитав. — Честно говоря, насчет Гримма…

Но встретил гневный взгляд папа́ и отчаянный мама́ и осекся.

Зато газета досталась Саше.

Речь шла в основном о воспитании Никсы и об ответственности мама́ за этот процесс:

По несчастию, очень многое в судьбах самодержавных монархий зависит от личности царя. Петр I недаром жертвовал своей реформе династическим интересом и жизнию своего сына. «Jе no suis qu’un heureux hasard» («Я только счастливая случайность») Александра I перешло в историю. Вот в этой-то азартной игре вы можете увеличить счастливые шансы — в пользу ближайшего будущего России.

Вся Россия радовалась, услышав, что люди высокого и притом штатского образования призваны вами, — писал Герцен, имея в виду Кавелина. — Многие думали даже, что увидят вашего сына на лавках Московского университета, этого Севастополя науки и образования, свято, самоотверженно продержавшего свое знамя — истины и мысли в продолжение тридцатилетнего гонения. И увидят его там без пикета генерал-адъютантов, без прикрытия тайной и явной полиции, так как видят в аудиториях сына королевы Виктории. И мы издали благословляли вас…

Саша оценил метафору. Московский университет — это Севастополь, который до сих пор не пал, последняя твердыня свободы. Этакая Хельмова падь.

После пассажа про универ лондонский эмигрант катил тяжелую бочку на Августа фон Гримма. Даже не бочку, а целый вагон с кирпичами. Прямо по рельсам с пригорка.

Что же знает этот немец о России, что он понимает в ней, что ему за дело до нее? — гремел Александр Иванович. — Он по вольному найму пошел бы точно так же учить сына алжирского дея… Бьется ли его сердце от русской песни, и обливается ли оно кровью при слухе о рекрутском наборе, о неистовствах помещичьих, о чиновничьем грабеже? Стих Пушкина родной ли ему, и понятен ли ему быт нашего мужика?.. Чему научит этот чужой вашего русского сына… или вы не знаете высокомерную ненависть немцев ко всему русскому, их отвращение к нам, которое они едва могут скрывать под личиной клиентизма и низкопоклонства, напоминающих рабов-грамматиков древнего мира?

Саша живо вспомнил российских эмигрантов образца 21 века, которые от тоски по Родине и регулярного просмотра отечественного телевидения рассуждали примерно в том же ключе о мерзких, нелюбящих нас немцах, американцах, испанцах и болгарах. Ну, или еще ком-то. Но при этом не обнаруживая ни малейшего желания вернуться домой.

В общем, типичный квасной патриотизм забугорного эмигранта. Но в остальном автор был, черт возьми, прав!

Герцен ставил в пример королеву Викторию и ее сына принца Уэльского (которого величал «Вельским»), ибо принц посещает лекции в университете и умеет обращаться с микроскопом.

И упрекал Гримма за бесстыдную и витиеватую лесть Николаю Павловичу.

Бедный мальчик ваш сын! — сокрушался Герцен. — Да будь он кто-нибудь другой, нам дела не было бы до него; мы знаем, что большая часть аристократических детей у нас воспитывается очень дурно. Но ведь с его развитием связаны судьбы России, и вот оттого-то у нас на душе тяжело, когда мы слышим, что к нему приставлен человек, который мог напечатать эти строки. Что, если сын ваш поверит, что Николай был величайшим мужем XIX века, да и захочет ему подражать?

Саша покосился на «бедного мальчика». Да, дедушку Никса чтил.

Зиновьеву в письме тоже досталось, и даже не столько ему лично, сколько военному образованию вообще.

Звание русского царя не есть военный чин, — писал Герцен. — Пора оставить дикую мысль завоеваний, кровавых трофей, городов, взятых приступом, разоренных деревень, потоптанных жатв, — что за мечтания Нимврода и Аттилы? Время этих бичей человечества, вроде Карла XII и Наполеона, минует. Все, что требует Россия, основано на мире, возможно при мире; Россия жаждет внутренних перемен, ей необходимо новое гражданское и экономическое развитие, а войско и без войны мешает тому и другому. Войско — разорение, насилие, притеснение; его основание — безмолвная дисциплина; солдат потому и вреден гражданскому порядку, что не рассуждает, с него снята ответственность, отличающая человека от животного.

— Про мирное развитие, войну и перемены — подписываюсь под каждым словом, — сказал Саша.

Царь резко повернулся к нему.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Нет, я еще не дочитал.

Печальная необходимость — середь мира держать себя наготове к отпору — обусловливает необходимость военного устройства, — продолжал Александр Иванович. — Готовясь быть главою государства, наследник должен знать и военную часть, но как часть; финансовые и гражданские вопросы, судебные и социальные имеют гораздо больше прав на то, чтоб он их знал, и знал хорошо…

С каким глубоким огорчением слышим мы рассказы, как к наследнику посылают кадет для игры и как они в залах Зимнего дворца играют в войну… в черкесов и русских… Какая пустота, какая бедность интересов, какое однообразие… и притом какой нравственный вред! Неужели вы никогда не подумали, что значит эта игра, что она представляет… зачем ружья, штыки, сабли, зачем эти биваки, для которых камер-лакей зажигает спиртовую лампу на полу вместо костра? Вся эта игра представляет несчастие сражений, т. е. гуртовое убийство, торжество грубой силы… тут недостает одного — крови по колена, стона раненых, груды трупов и диких криков победителей.

— Честно говоря, Никса, если вспомнить арсенал в твоей спальне, — не в бровь, а в глаз, — заметил Саша.

— Могу тебе половину подарить, — сказал брат.

— Не то, чтобы я очень против, но для этого нужна отдельная комната, которой у меня нет. Все-таки Александр Иванович ужасающе серьезен. Обличать игры в войну — это все равно, что обвинять игру «казаки-разбойники» в росте преступности.

— Неужели ты не во всем с ним согласен? — усмехнулся папа́.

— Во многом согласен, — сказал Саша. — Например, мне тоже кажется, что знание экономики и права важнее для государя, чем военное дело. Ни Екатерина Великая, ни Александр Павлович полководцами не были.

— Но побеждали, — заметил Никса.

— Вот и я о том же, — сказал Саша.

— Саша! — возмутился папа́. — Как он смеет учить нас, как нам воспитывать своих детей!

— Его это прямо касается, — заметил Саша. — Он же объяснил. Александр Иванович еще не вышел из российского подданства?

— Нет, но давно игнорирует все приказы вернуться, — сказал царь.

— Ну, это понятно, — усмехнулся Саша. — Не всякий добровольно вернется в Алексеевский равелин. А знаете, что в этом самое прекрасное?

— Прекрасное? — переспросил царь.

— Конечно, — кивнул Саша. — Господин Герцен ведь не пишет «республика или смерь», даже «конституция или смерть» не пишет, более того монархия, даже самодержавная, для него вполне приемлемый вариант, а вся проблема в том, чтобы правильно воспитать Никсу. И, если результат ему понравится, и Николай Александрович выйдет мирным, интеллигентным, начитанным и умеющим пользоваться микроскопом, то Александр Иванович встанет по стойке «смирно» и построит всех своих читателей.

— Ты предлагаешь плясать под дудку этого мерзавца? — спросил царь.

— Я предлагаю к нему прислушаться, — сказал Саша. — Ну, почему он мерзавец? Человек за нас буквально болеет душой. Идея с Московским университетом мне вообще нравится.

— У нас не так спокойно, как в Оксфорде, — заметил папа́. — В Харькове недавно были студенческие волнения. А до того в Киеве, Москве и Петербурге.

— А почему? — спросил Саша. — Почему в Оксфорде нет, а у нас есть?

— Потому что у нас считают, что университет не для того, чтобы учиться, а для того, чтобы безобразничать. В Харькове студенты были высланы из города за пьяный дебош.

— На этот эпизод Герцен намекает? — спросил Саша. — Как я понял, брат Николая Васильевича возглавляет Харьковский учебный округ, и он поддержал преследования студентов.

«Мы знаем за ним одну добродетель — писал Герцен о Зиновьеве, — нежную любовь к брату, которого он всеми неправдами вывел из каких-то смотрителей смирительного дома в попечители Харьковского округа и отстоял его против правых студентов».

— Папа́, а почему Александр Иванович считает, что правы были студенты? — спросил Саша.

— Потому что у него любой бунтовщик прав, — поморщился царь. — Были случаи, когда была неправа полиция, мы разбирались. В Киеве я лично разжаловал полковника, оскорбившего студента, но не здесь. Николая Васильевича упрекнуть не в чем.

— Я предпочел бы посмотреть на это изнутри, — заметил Саша. — А для этого надо там поучиться.

— Ваши жизни слишком дороги для этого, — отрезал папа́.

Любезный Александр Иванович!

Я прочитал Ваше письмо к моей матушке. По моей просьбе, из ее рук. Она плакала, когда читала.

Разговор о будущем, в том числе о воспитании наследника, — не такой плохой разговор, хуже, если у страны есть только прошлое.

Но вы несправедливы к мама́. Воспитание моего брата и сейчас не всецело в ее руках. И удаление Титова и Кавелина — совсем не ее вина. К сожалению, это требование государя, а не успешная интрига консервативной партии.

Маменька прекрасно осознает и долг, и ответственность. Только ей я обязан встречей с академиком Якоби, который смог реализовать некоторые мои идеи.

Внешняя сторона армейской науки интересует моего старшего брата также мало, как и меня, однако я не вижу ничего плохого в игре в войну: все мальчишки в войну играют. Плохо то, что наши игры слишком просты. Я бы добавил исторических знаний и политической интриги, так что это стало больше игрой в политику, чем в сражения.

Но в том, что в нашем образовании серьезный перекос в сторону военного, вы совершенно правы. Как сказала мадам де Сталь в том разговоре с Александром Павловичем, который вы цитируете, «государь более редкое явление, чем генерал».

Кстати, не подумайте, что я знаю эту беседу наизусть. Я ее нашел в библиотеке Александровского дворца, у нас в Царском селе, и прочитал. А то, что воспоминания опальной писательницы есть в нашей библиотеке, значит, что мы не такие уж солдафоны.

Вы несправедливы к моему деду. Понимаю, что людям ваших взглядов есть в чем его упрекнуть. Однако декабристы достались ему по наследству, не он их спровоцировал, а нерешительность Александра Павловича, который обещал и крестьянам свободу, и интеллигенции — конституцию, но то ли не успел, то ли передумал.

Во время восстания декабристов у Николая Павловича был очень узкий коридор возможностей.

Мог бы, конечно, обойтись без смертной казни, но по меркам его времени, пять человек — это не очень много.

Дедушка сделал по крайней мере три вещи, которые я вряд ли когда-нибудь буду ценить меньше, чем сейчас: принял «Уложение о наказаниях» 1845-го года, вернулся в зараженный холерой Петербург и дал крупный грант на развитие науки об электричестве академику Якоби, что говорит о том, что инженерное образование для государя совсем не лишнее.

Так что ему есть за что польстить. Комплимент господина Гримма плох не тем, что не заслужен, а тем, что пуст.

Относительно нашего немца, мы с Николаем можем сказал вам только одно: «Спасибо за поддержку». Мы тоже считаем этот выбор неудачным. Немецкая история и культура прекрасна, но Никсе не Пруссией предстоит управлять.

Хуже всего то, что преподавание ведется на немецком. Мой умный брат еще как-то справляется, а моих знаний языка не хватает совсем. Но нет худа без добра: зато мне оставили Грота.

Знаю, что воцарению Гримма на троне нашего образования мы тоже обязаны матушке, однако, думаю, ей было трудно найти приемлемую для большинства партий кандидатуру за столь короткий срок.

Мои соображения о воспитании и Николая, и других моих братьев, боюсь, куда радикальнее Ваших.

Я уже заслужил в моей семье репутацию Сен-Жюста, для меня, как сторонника полной отмены смертной казни, крайне обидную. Однако, если не принимать во внимание участие этого исторического персонажа в якобинском терроре, может быть, в этом прозвище что-то есть.

«Никакой свободы врагам свободы!»

У моего старшего брата нет выбора, чем ему придется заниматься в жизни. Даже вы не спорите, что его надо готовить к трону, а обсуждаете только, хорошо ли это делают.

Но беды в этом нет. Никса, по-моему, на своем месте. Он очередная счастливая случайность, и вряд ли в чем-нибудь уступит Александру Павловичу.

Но почему лишают выбора нас, его братьев? Не эффективнее ли человек в том, чему он сам бы хотел посвятить жизнь? Почему бы не дать мне заниматься естественными науками, медициной и правом, к которым у меня лежит душа, а не войной? Даже Володе, по-моему, военные занятия ближе и понятнее, чем мне.

Конечно, я пойду на фронт, если будет нужно моей Родине, я не трус. Только Родине, а не чьему-то властолюбию. Атилла — не мой герой, как и не ваш. России не к чему чужая земля, своей полно. Пора заканчивать с агрессивными колониальными войнами против соседних народов. Надо разобраться со своими проблемами, прежде, чем кого-то учить жить.

Мне ближе то гражданское мужество, которое так почитал Михаил Лунин: «Мы готовы умереть на поле боя, но боимся сказать слово в Государственном совете». Может, и умирать не придется, если слово будет сказано вовремя.

Право не понимаю, за что запрещают Ваш «Колокол». И мне очень жаль, что такому преданному России человеку, как Вы, приходится жить в эмиграции.

У нас не понимают и боятся этого балансирования на волнах: только бы лодку не раскачали! А я представляю себе корабль во время землетрясения в нескольких километрах от берега. Берег горит и вздымается, на него обрушивается цунами, а наш бриг только слегка раскачивается, и команда остается жива и невредима.

Я где-то читал, что в Японии, где землетрясений примерно, как у нас снегопадов, строят дома на подвижных фундаментах. И только они и переживают волнение земли, когда вокруг все разрушено до основания.

Да, сложно. Да, страшно.

Но я слишком хорошо знаю, как умеет взрываться, казалось бы, твердая, тщательно подмороженная земля, если под коркой у нее кипит лава. Да и не эксклюзивное это знание, достаточно историю почитать.

Запретить оппозиционные издания и свободное обсуждение важных для общества вопросов — это все равно, что развидеть эту лаву. Ну, развидим. Но она же от этого никуда не денется!

Только будет взрыв. И боюсь такой силы, что это не порадует даже такого революционера, как ваш коллега Николай Огарев, и он сам удивится, оказавшись со мною по одну сторону баррикад.

Я не хочу этого взрыва. Верю, что и вы не хотите.

А что за история со студентами из Харьковского университета?

Вы с папа́ трактуете ее совершенно по-разному. Папа́ говорит, что студенты были исключены за пьяный дебош. Если это так, что же в этом несправедливого?

Надеюсь на Вашу скромность, мне бы не хотелось, чтобы это письмо потом где-нибудь всплыло.

Надеюсь, вы не оставите его без ответа.

Если бы я жил с Вами на соседней улице, в Лондоне, в любом распространении моего текста, и даже в его публикации, не было бы беды. Но я в России, что несколько меняет дело.

Я бы не хотел окончательно портить отношения с моим отцом, которого безмерно уважаю, несмотря ни на что.

Как бы ни были умеренны его реформы, они лучше, чем их отсутствие.

Ваш Вел. Кн. Александр Александрович.

P.S. Извините, что пишу без «ятей» и «еров». Я считаю, что реформа русской орфографии давно назрела, так что это для меня как «Карфаген должен быть разрушен!» Понимаю, что это не самый важный вопрос сейчас в России, но сложности правописания только вредят просвещению.

P.P.S. Если Вам неприятно или неудобно читать без «ятей» — говорите. Буду писать с «ятями», я уже знаю, где они должны быть.

Подписываться ли своим именем? С таким оппонентом, как Александр Иванович, лучше быть честным и прямым.

Саша запечатал конверт, надписал: «Герцену Александру Ивановичу». И вложил в другой конверт, адресованный Тургеневу вместе с запиской:

Уважаемый Иван Сергеевич! Спасибо за ваши «Записки охотника». Ваши описания великолепны, а истории героев трогают до глубины души. Не могли бы вы передать адресату мое второе письмо?

И отправил с лакеем к Елене Павловне, приложив еще одну записку: «Любезная тетушка! Не могли бы вы передать мое письмо адресату, желательно с оказией, минуя официальную почту?»

Глава 5

— Он, — сказал Николай Платонович Огарев. — Тот же автор. Ни с кем ни спутаешь. Легкий стиль, эрудиция, короткие фразы, очень короткие абзацы, отдельные строки вообще без абзацев. Больше никто так не пишет.

— Потому что это против правил, — заметил Александр Иванович Герцен.

— Он не стесняет себя правилами, — усмехнулся Огарев.

— Да, тот же, что писал для «Морского сборника», — кивнул Герцен. — Проект патентного ведомства, рассказ про японцев и несколько переводов с английского в том же стиле. Тот, кто подписывается «А.А.» Но в то, что автору тринадцать с половиной лет, мне до сих пор трудно поверить.

— Пишет взрослый человек… — задумчиво проговорил Огарев.

— Елена Павловна? — поинтересовался Герцен. — Константин Николаевич? Оба в соавторстве? Оба в соавторстве с привлечением Кавелина? Странно, что люди, которые за всю жизнь ничего не написали, вдруг за три месяца выдали несколько довольно качественных текстов. При этом на Кавелина совершенно не похоже.

— Да, — кивнул Николай Платонович. — Ни на кого не похоже.

— Что мы имеем? — продолжил Герцен. — Статьи и письма человека, явно очень осведомленного о происходящем в семье императора. Возможно, члена семьи. Очень начитанного. Явно знающего несколько языков, судя по числу заимствований. Испытывающего прямо-таки верноподданнический пиетет перед императором. Похоже, искренний. При этом либерала, и довольно радикального. И в писаниях этих ровно то, что говорит малолетний князь Александр Александрович буквально на каждом углу. Кто, если не он? Как бы нам не хотелось усомниться в появлении гения в царской семье.

Огарев открыл крышку рояля и стал наигрывать «Трубача».

— Он это приписал какому-то Щербакову, провинциальному дворянину, выпускнику Историко-филологического факультета Московского университета. Про которого, правда, больше ничего не известно.

И напел:

— Знай, все победят только лишь честь и свобода! Да, только они, а все остальное — не в счет.

— «Я ни от кого, ни от чего не завишу. Встань, делай, как я, ни от кого не завись!», — усмехнулся Александр Иванович. — Интересно, а ему не влетело за эту песню?

— Список передали через Тургенева от Якова Ламберта, — сказал Огарев. — Может, еще не дошло до Александра Николаевича. Интересно знает ли наш корреспондент собственные стихи?

— А вот мы у него и спросим, — сказал Герцен и взял лист бумаги.

— Попроси тексты песен, ноты и аккорды, — подсказал Огарев.

— Кстати, он на публикацию напрашивается, ты заметил?

— Предложи под псевдонимом.

Ваше Императорское Высочество! — начал Герцен. — Спасибо за письмо. Разумеется, без Вашего позволения, мы ничего печатать не будем, но можем предложить Вам публиковаться у нас под псевдонимом. Хотя статьи нам были бы более интересны, чем просто переписка. Например, Ваше мнение об «Уложении» 1845 года и как оно соотносится с Вашими взглядами, которые Вы излагали летом в гостиной Вашей матушки. Мне кажется к ним больше бы подошел кодекс Наполеона, чем кодекс Николая Первого, который Вас так восхищает.

14 декабря погибло вовсе не 5 человек, более тысячи были расстреляны картечью на Сенатской площади и из пушек на Невском льду. Столь уважаемый Вами Николай Павлович вошел во власть по залитой кровью брусчатке.

Ночью на Неве было сделано множество прорубей, куда вместе с погибшими опустили раненых, не разбирая повстанцы это или солдаты правительственных войск.

Так что Вы ошибаетесь относительно числа жертв.

Да, казнены были пятеро, а сколько погибло на каторге в Нерчинских рудниках от невыносимых условий заключения вы посчитали?

А тех, кто были до смерти забиты шпицрутенами в правление столь уважаемого Вами императора? Шпицрутены как соотносятся с Вашими убеждениями?

Легенда о том, что Николай Первый усмирил холерный бунт только словом, приказав собравшимся преклонить колени и устыдив бунтовщиков — увы, только легенда. Народ разогнали нагайками прежде, чем император въехал в город.

А вернулся он потому, что трон под ним зашатался. Страх потерять власть оказался сильнее страха холеры.

И в чем итог правления Вашего деда? За тридцать лет он так и не освободил крестьян и в конце концов проиграл войну.

Во взглядах на образование мы с Вами совпадаем, Ваше Высочество. Свобода должна быть в его основе. Только незачем учиться убивать.

Подлинная история харьковских студентов очень простая.

В Харькове есть губернатор Лужин и есть князь Салтыков. И Салтыков женат на дочери Лужина. Дворня первого бесчинствует, и все ей сходит с рук, потому что ее бесчинства покрывает дворня второго — то есть полиция.

Однажды вечером дворня князя напала на студентов, отчего вышла драка, на шум которой вышел сам Салтыков.

Полиция явилась на помощь, студентов захватили и без суда отправили с конвоем к атаману Хомутову на Дон, потому что они были казаки.

Товарищи их явились к брату вашего Зиновьева, прося разобрать дело как следует законным порядком; Зиновьев нагрубил студентам и отказал им в просьбе. Тогда 280 человек подали просьбу об увольнении. При этом значительное число студентов — люди бедные, для которых вопрос об окончании университетского курса — вопрос о куске хлеба. Так что «Честь им и слава!»

Посланных с конвоем студентов воротили, вероятно опасаясь последствий такого самовольного распоряжения. Наши корреспонденты писали нам в «Колокол», что «бумага, по которой они были посланы, составлена задним числом и что студентов обвиняли совсем в ином деле».

Вот и судите, кто здесь прав, Ваше Высочество.

Извините, а какое произведение Михаила Лунина Вы цитируете? Нет ли у Вас его списка?

Будьте осторожнее в Ваших письмах, и у меня, и у Огарева есть опыт ссылки или ареста за слишком вольные мысли, высказанные в личной переписке.

Против отсутствия «ятей» ничего не имею, орфографическую реформу поддерживаю. То, что вы не используете также «и десятеричное», является ли ее частью?

И еще одна просьба от меня и Николая Платоновича. Не могли бы Вы прислать нам Ваши песни с нотами?

Ваш А. И. Герцен.

— Никса! Я получил письмо от Герцена! — воскликнул Саша.

— Ты радуешься так, словно получил письмо от папы Римского!

— Да, какой папа Римский! Это гораздо круче. Герцен — это современный русский Вольтер.

— У тебя каждый болтун — современный русский Вольтер, — заметил Никса. — В прошлый раз ты так называл Радищева.

— У каждой эпохи свой Вольтер, — возразил Саша. — Герцен — не первый и не последний. И это политсрач! Как же я их люблю! И как я по ним соскучился! Знаешь, что такое «политсрач»?

— Политическая дискуссия?

— Молодец, Никса. Если быть совсем точным — это острая политическая дискуссия с жестким оппонентом, иногда переходящая на личности. Ну, там: «пес смрадный», «блядин пархатый», «самовластительный злодей», «узурпатор», «тиран и убийца», «кровавый ублюдок», «национал-предатель», «безродный космополит», «враг России» и так далее. Переписка Грозного с Курбским была первым зарегистрированным в русской истории политсрачем. Точнее Курбского с Грозным, ибо по инициативе первого. Это, как если бы нам первым Герцен написал.

— А он и написал. Мамá в «Колоколе». До этого было еще несколько открытых писем к папá.

— Да? Дашь почитать?

— Конечно.

— Значит, у нас переписка по инициативе оппонента. Но не всегда так бывает. Не каждый политсрач затевает тот участник дискуссии, что находится в оппозиции. С лоялистами тоже бывает. Иногда политсрач заканчивается тюрьмой для одного из собеседников, особенно если второй использует троллинг.

— От слова тролль?

— Да! Троллинг — это особый прием для выведения из себя оппонента. Высокое искусство заключается в том, чтобы твой корреспондент начал нести нечто явно выходящее за рамки дозволенного «Уложением о наказаниях уголовных и исправительных». Вот тогда-то он и садится!

— Это такая победа в споре?

— А что скажешь: не победа? Но для нас этот метод не подходит, ибо оппонент в Лондоне. Троллинг очень хорошо работает против всяких арестованных революционеров. Например, его с успехом использовал Николай Павлович во время допросов декабристов. То есть начинаешь ты троллить заключенного — он выходит из себя, и все тебе и выкладывает. Причем без всяких лейденских банок!

— Причем здесь лейденские банки?

— Ну, право, как маленький, Никса! От лейденских банок идет электрический импульс. И, если он идет через тебя, это как бы не очень приятно.

— Ну, какие пытки, Саша! В девятнадцатом веке живем!

— И то верно. Оставим этот средневековый трэш векам двадцатому и двадцать первому.

— Ты считаешь, что пытки будут в двадцатом и двадцать первом?

— Я знаю. Ладно, мы отклонились от посвящения тебя в высокое искусство политсрача. Троллинг бывает толстый и тонкий. Толстый троллинг — это прямые оскорбления, чем унизительнее, тем лучше. Например: «Ах, ты, трусливый тщедушный дрищ, соплей убить можно, и как ты мстить собираешься? Ни на что не способен!» «Как это ни на что не способен? — отвечает собеседник. — Пойду возьму пистолет и завтра убью царя». Тут в дискуссию вмешивается Третье Отделение, и она благополучно заканчивается. Причем провокатор остается на свободе и идет троллить дальше.

— Ну, знаешь!

— Не спорю. Толстый троллинг недостоин джентльменов. Как писал князь Курбский Андрей Михайлович «интеллигентные люди не должны опускаться до непарламентских выражений». И не опустился, между прочим, в отличие от Ивана Васильевича.

— Князя тоже было в чем упрекнуть, мягко говоря.

— Я сейчас не о нем, а исключительно о стилистике их с Грозным бессмертной переписки. Так вот, для мужей благородных существует тонкий троллинг. И тут нам надо быть осторожными, потому что искусством тонкого троллинга Александр Иванович не то, что в совершенстве, но на начальном уровне вполне владеет. Так что «Уложение» 1845 года на стол, с закладочками и чтобы нигде не выйти за рамки.

— Есть еще цензурные циркуляры.

— Ну, знаешь! Мы же не в журнал пишем. Если мы еще будем на цензуру оглядываться, какой уж тут политсрач!

— Со мной дискутировать, значит, уже надоело?

— Ты консерватор, Никса. Ты справа от меня, а Герцен — слева. Это совсем другой срач.

— Нашел консерватора! Тонкий троллинг это про твои взгляды?

— Про взгляды это вообще ласково, троллинг начинается с расстрела на Сенатской площади. Никса, ты знал про проруби на Неве?

— С ума сойти, Сашка! Ты чего-то не знал?

— Были проруби?

— Да, но Бестужев собрал на льду войско, чтобы идти на Петропавловскую крепость, так что по ним не просто так стреляли.

— Что бы я без тебя делал! Знаешь, политсрач хорош не только бурей эмоций и невозможностью от него оторваться. Он хорош тем, что ты учишься. Ты начинаешь рыть материал, чтобы опровергнуть оппонента. Вообще, если тебе начинают рассказывать про тысячи погибших и гробы, сложенные штабелями на стадионе, надо проверять и перепроверять. Как правило, трупов оказывается раз в десять меньше.

— Саш, были трупы. Про раненых, которых живыми опускали в проруби, для меня новость, разве что дед не знал. Но то, что стреляли картечью, а потом из орудий, и Люди пытались убежать по Невскому льду — это правда. И больше тысячи погибших — правда.

— Плохо. Тогда у нас в загашнике одна Вандея. И это не самый изящный аргумент, потому что в стиле «сам дурак».

— Саша, 14 декабря было военное столкновение, мятежники стали отстреливаться. И до того их целый день увещевали и добром уговаривали разойтись.

— Но в основном наверняка погибли случайные люди.

— Да, как на любой войне.

— Все равно стрелять из пушек по толпе — это не комильфо.

— Дед очень это переживал, — сказал Никса. — Когда умерла его любимая дочь Адини, наша с тобой тетя, он сказал, что это божья кара. Она родилась в 1825-м и не дожила до двадцати.

— Это его не извиняет. Рылеев тоже раскаивался, однако его повесили, причем дважды.

— Он был одним из главных заговорщиков. А относительно «дважды» дедушка при этом не присутствовал. Он был в Царском Селе, и его просто не уведомили, что веревки оборвались.

— Никса, когда ты кого-нибудь соберешься вешать, ты уж при этом присутствуй.

— Не соберусь, ты меня убедил. После тех пятерых дедушка больше не казнил ни одного человека, за тридцать лет царствования. И ничего, монархия устояла.

— Зато были шпицрутены.

— Саша, ты словно становишься на позицию Герцена и обвиняешь.

— Я просто хочу понять, что мне отвечать.

— Отвечай, что шпицрутенов больше не будет.

— На тебя сошлюсь.

— Ссылайся.

— А отчего умерла Адини?

— От чахотки.

— Понятно. Ну, с туберкулезом я еще разберусь.

И Саша сел за ответ.

«Любезный Александр Иванович!» — начал он.

— Никса, а давай эпиграф вставим?

— Какой?

— А вот какой!

И Саша написал:

И пишет боярин всю ночь напролет,

Перо его местию дышит;

Прочтет, улыбнется, и снова прочтет,

И снова без отдыха пишет…

А. К. Толстой

— А! — сказал Никса. — Тонкий троллинг?

— Он самый.

Спасибо огромное за ответ! — продолжил Саша. — Принять Ваше предложение о публикации я никак не могу, поскольку какой бы псевдоним я не взял, меня тут же опознают по стилю.

А менять стиль я не хочу: это кожа, а не платье.

Мнение мое об «Уложении» 1845 года остается коленопреклоненным, и Вы меня не переубедите. Тут болтают, что я отношусь к нему свысока, говоря, что это «юридический шедевр» для своего времени. Это не так. Это вообще юридический шедевр. На мой взгляд, лучший европейский кодекс первой половины 19 века.

Кодекс Наполеона прочитаю обязательно, как только мой французский будет на хорошем уровне. Пока в оригинале он мне не по зубам, а русского перевода, к сожалению, я не обнаружил.

Но я слышал, что французский кодекс значительно проигрывает нашему. В «Уложении» Николая Павловича есть и сроки давности, и понятие предварительного сговора, и преступные группы, и описание разных ролей участников преступлении, и формы вины (умышленные и неумышленные преступления), и понятие неоконченного преступления, за которое наказание другое, чем за оконченное, в отличие от кодекса Наполеона. У французов даже близко ничего подобного нет.

А уж статья о необходимой обороне у Николая Павловича (ладно Второго Отделения, которое готовило «Уложение»), даст фору не только кодексам 19 века, но, думаю, что и двадцатого, и двадцать первого.

Я уж не говорю о том, что в «Уложении» 1845 года смертная казнь упоминается ровно в двух статьях: о бунте против государя и о нарушении карантинов. А в кодексе Наполеона — в нескольких десятках статей. Причем публичная.

Конечно, упомянутая 249 статья о бунте против государя резиновая, там чего только нет, но, по-моему, это такой сиюминутный трэш, принятый под впечатлением восстания на Сенатской площади.

Ужасная статья! Одна только смертная казнь за недоносительство, чего стоит! Для полного счастья не хватает только дополнения под названием: «Член семьи изменника Родины».

Но, с другой стороны, она же полумертвая. Никто ее и не применяет в таком виде.

Кстати, я читал, что революционный кодекс Франции 1791 года, составленный Лепелетье, гораздо прогрессивнее кодекса Наполеона. Последний — шаг назад по сравнению с первым. Не знаю, есть ли он в нашей библиотеке. Было бы интересно почитать.

Единственное, в чем действительно можно упрекнуть «Уложение» Николая Павловича — там не прописано, что закон, ужесточающий наказание, не имеет обратной силы. Но, во-первых, мне неизвестны случаи его обратного применения, а, во-вторых, это все-таки статья для конституции, а не «Уголовного уложения».

Как соотносится кодекс Николая Павловича и мои взгляды? Примерно, как мои взгляды с Вашими, то есть существенно противоречит. Естественно, если в конституции прописана свобода вероисповедания, в уголовном кодексе не должно быть раздела о преступлениях против веры. А, если прописана свобода слова, раздел о государственных преступлениях придется серьезно переделывать.

14 декабря было военное столкновение с перестрелкой. Конечно прискорбно, что погибли случайные люди, однако при подавлении роялистского восстания в Вандее без суда и следствия были казнены до десяти тысяч человек, что несравнимо больше.

Про Нантские утопления Вам напомнить? Когда политических оппонентов (а то и случайных людей) загоняли на баржи и топили посреди Луары. А про «революционные браки»? Когда монашку и священника раздевали донага, связывали вместе спиной к спине и топили в реке.

Я где-то недавно читал такое описание социалистической утопии: свободный труд вольных хлебопашцев в составе коммунистической общины, а за околицей — постоянно действующая гильотина. В общем, логично. Без гильотины коммунистическая экономика работать не будет.

Я знаю, что Вы социалист, и здесь мы с Вами не договоримся.

Социализм плох не тем, что чем-то противоречит самодержавию. А тем, что не реализуем без массовых жесточайших репрессий против инакомыслящих. Вы где-то писали (поправьте меня, если я ошибаюсь), что для счастья человечества можно вырезать ту его половину, что не подходит для Ваших утопий. Так вот Вы половиной не отделаетесь, потому что из оставшейся половины для осуществления идеала придется вырезать еще половину, а потом еще половину, пока человечество не кончится или не свергнет, наконец, вас с Вашими теориями, и не вернет частную собственность.

Общественная собственность не работает. Где Вы видели успешную в коммерческом отношении коммуну? Приведите мне хоть один пример.

Жаль, что такой достойный человек, как Вы, вступил на этот тупиковый путь.

А вот самовластью социализм никак не противоречит. Вы удивитесь, даже наследственной монархии не противоречит никак. Ну, называться монарх будет менее старомодно. Ни король, ни царь, ни император. Например, «Любимый руководитель» или «Генеральный секретарь».

Ваш Маркс воистину гениален, потому что додумался до диктатуры пролетариата. Без диктатуры никак. Только из пролетариата быстренько выделится новая аристократия, тут же забудет, откуда произошла, и будет диктаторствовать всласть.

У Вас нет, кстати, его экономических работ? Говорят, там не один бред.

Кстати, в том, что русские революционеры, придя к власти, действовали бы точно также, как французские у меня сомнений нет никаких. Помните о планах Каховского вырезать всю царскую семью, считая женщин и младенцев? И как этот соотносится с обратной силой закона? Сегодня быть Великим князем не является уголовным преступлением, а завтра — уже да?

Революция — слишком травматичный путь преобразования общества. Как сторонник эволюции я бы предпочел до нее не доводить. Но при этом считаю, что во всех бунтах виновато правительство. Я не верю, что мятеж можно поднять на пустом месте, а повстанцев распропагандировать или подкупить. Бунт вообще тяжело поднять. Никто не пойдет на восстание, если жить в стране более или менее нормально — слишком велики издержки.

А, если пошли, значит власть довела до точки кипения. Чтобы этого не происходило, нужны предохранительные клапаны: гражданские свободы и народное представительство, через которые можно спустить пар. У меня это не от любви к людям, а от любви к социальному миру.

Относительно шпицрутенов и моих взглядов. Телесные наказания — отживший институт, и я уверен, что Никсе не придется с этим возиться, потому что их отменит уже папа́.

И мой брат с этим совершенно солидарен, равно как и по поводу смертной казни. Убедил, говорит.

Проигрыш в Крымской войне был прямым следствием отказа от модернизации: Россия отстала. А отказ от модернизации — прямым следствием восстания декабристов. После него трудно было идти в фарватере относительно либеральной политики Александра Павловича. Хотя к мятежу привели вовсе не реформы предшественника, а их недостаточность. Но это слишком сложная мысль. У нас любят решения простые и эффективные, как дубина.

За 30 лет не освободил крестьян? Так это же страшно! И Екатерина Великая не освободила. И Александр Павлович.

Вам из Лондона кажется, что все это поддерживают. Это не так. Есть серьезная консервативная оппозиция. Есть чисто экономические опасности, которые ждут любую страну при любой серьезной перестройке отношений собственности. Освобождение крестьян с недостаточным количеством земли и за выкуп приведет к обнищанию большей части населения, а это очень опасная ситуация для политической стабильности в стране.

Поэтому основные черты планируемой реформы мне не нравятся. Это не значит, что я против отмены крепостной зависимости. Это значит, что крестьян нужно было освободить самое позднее вчера, причем с куда большим вниманием к их интересам.

Тем не менее, человеку, который вообще на это решился, надо ставить золотой памятник при жизни.

Папá не понимает степени собственного героизма. Он прекрасный человек, но реформатор должен быть прежде всего упертым человеком. Как бык, как осел, как царь Петр Алексеевич. Реформатор должен понимать, что спасибо ему не скажут, потому что любая реформа — это тоже травма, по крайней мере, для части общества, хотя и не такая болезненная, как революция. Реформатор должен быть готов жертвовать собой и другими, и переть своим политическим курсом, как пароход, никуда не сворачивая, невзирая ни на погоду, ни на артобстрелы с берега.

Мало, кто так может.

Что касается смелости моей части переписки, думаю, у меня есть некоторый иммунитет, хотя это и неправильно. Да, все должны быть равны перед законом. Но и законов, по которым частная переписка может влечь за собой некие уголовные последствия, быть не должно.

Да, отмена «и» с точкой, которое «десятеричное» — это часть реформы. В нем тоже никакого смысла нет.

Тексты и ноты песенок, которые я пел у Елены Павловны и кадетам, прилагаю.

История харьковских студентов в вашем изложении, увы, очень похожа на правду. Конечно, всякую информацию надо проверять по нескольким источникам, но она какая-то уж очень типичная для России.

Нормальный наш произвол. Но решается системно, а не в ручном режиме: независимостью судов. Чтобы ни губернатор Лужин, ни князь Салтыков, ни им подобные не могли влиять на их решения.

Планы судебной реформы есть, насколько я знаю.

Из Лунина я цитирую «Письма из Сибири». Списка у меня нет, просто помню отдельные высказывания. Даже не знаю, к кому письмо.

Надеюсь, наша дискуссия на этом не закончится.

Тексты песен и ноты прилагаю.

Ваш Вел. кн. Александр Александрович.

Саша задумался и дописал:

P.S. Уважаемые сотрудники Третьего отделения! Прошу заметить, что ни одну статью «Уложения о наказаниях уголовных и исполнительных» данное послание ни в коей мере ни нарушает. Более того, взгляды якобинца Лепелетье, автор не разделяет ни в малейшей степени.

Глава 6

Брат прочитал письмо, потом постскиптум и рассмеялся.

— Ну, насчет Лепелетье, ты лукавишь, — сказал он.

— Нисколько не лукавлю. Лепелетье голосовал за казнь короля, и именно его голос был решающим. А я, как ты знаешь, принципиальный противник смертной казни.

— Ничего себе, на кого ты ссылаешься!

— Он автор кодекса. Я же не на его электоральный выбор ссылаюсь.

— Ладно. Оставим этого достойного мужа.

— На Каховского поклеп не возводим? Или это Пестель?

— Пестель тоже, но Каховский в особенности. Так что здесь все нормально.

— Понимаешь, Никса, если один из собеседников срывается на прямую ложь, дискуссия заканчивается. Так что надо все тщательно перепроверять.

— Про «революционные браки» правда?

— Точно не известно, что такое «революционный брак» во время утоплений в Нанте, но священники там были, монахини были, и топили их совершенно реально.

— Тогда оставляем, хороший аргумент. Про то, как трудно поднять бунт, такое впечатление, что ты пробовал.

— Пробовал, но не здесь. Все равно, что из болота тащить бегемота. На себе, в одиночку.

— Боже, с кем я связался! — закатил глаза Никса.

— Ты очень правильно связался. У меня есть опыт деятельности на противоположной стороне. Причем противоположная она только потому, что мир там перевернутый. Уверяю тебя, общество надо очень сильно довести до ручки, чтобы в нем что-то вспыхнуло. Так что, если ты выходишь погулять без охраны на набережную Невы, и в тебя стреляют, значит, конкретно ты сделал что-то не так.

— Бывают, наверное, и сумасшедшие.

— Бывают. Но не надо на них все списывать.

— «Во всех бунтах виновато правительство» — это, конечно, золотыми буквами на мрамор.

— Это так, Никса. Просто запомни. Правительству надо не пережимать. Иногда бунты вспыхивают только потому, что власть пыталась довести ситуацию до собственных представлений об идеале и делала слишком много лишних движений, где лучше было просто проигнорировать.

— Давай ты это перепишешь, а оригинал я возьму себе, ибо шедевр, — сказал Никса.

Саша вздохнул и переписал.

— Интересно, поддержит ли наш собеседник совкосрач, — проговорил он.

— Что поддержит?

— Совкосрач — это особый вид политсрача, где в словесном сражении сходится социалист и антисоциалист, или коммунист и антикоммунист. «Совкосрачем» называется потому, что по одной из теорий социалистическим государством должны управлять Советы рабочих и крестьянских депутатов, и страны с такой системой правления называются «советскими». Все аргументы в совкосраче давно известны и повторяются из дискуссии в дискуссию.

— Убедить оппонента в своей правоте вообще без шансов, — продолжил Саша, — ибо социалисты так увлечены своей прекрасной мечтой, что никаких неприятных фактов не замечают вовсе. Так что совкосрач, вообще говоря, бессмыслен. Но познавателен с очки зрения изучения идеологии врага.

— Как и вообще все политсрачи, — добавил он. — Скорее всего, политические взгляды вообще определяются особенностями психологии.

— Ну, пошли к тебе! — сказал Никса.

И прихватил штатив и фотоаппарат.

Как выяснилось, Николая специально учили фотографии. Ну, модно же.

Сашина часть комнаты действительно выглядела колоритно. Когда-то давно, кажется еще в советское время, он видел спектакль про студентов, где примерно также были устроены декорации: обшарпанная стена с высоченными стопками книг, напоминающими разнонаправленные Пизанские башни.

Стена была вполне приличная, но стопки книг впечатляли и вызывали глухое бешенство Зиновьева.

Жаль, что микроскоп пришлось подарить Склифосовскому.

Никса установил штатив и громоздкий фотоаппарат и сфоткал сей натюрморт под кодовым названием «Студенческая келья Вел. Кн. Александра Александровича».

Когда фото было готово (а именно через неделю) братья приложили его к письму и запечатали столь же многослойным образом, как и предыдущее.

Первый снег выпал еще в октябре, а к середине ноября уже покрывал землю толстым слоем, так что лошади ступали осторожно и не горели желанием переходить на рысь. Последнее Сашу вполне устраивало. Он с горем пополам научился держаться в седле, но никакой аллюр быстрее шага был ему недоступен.

Зато отношения с Геей становились все лучше. Причиной того были регулярные посещения Сашей конюшни, причем всегда с морковкой. Так что Гея преисполнилась преданности к хозяину и всякий раз встречала его радостным ржанием. То есть была благополучно приручена.

А Саша оценил лошадей. Лошадь — это очень красиво.

Как писал Киплинг: «Что опьяняет сильнее вина: лошади, женщины, власть и война». Наконец-то, Саша оценил пункт первый.

С женщинами было не очень. Компания у принцев оставалась совершенно мужской.

Власть всегда была для Саши только средством для воплощения своих идей.

А война по-прежнему не прикалывала. Все-таки при всем своем антисоветизме, Саша был воспитан в СССР на лозунгах «Миру — мир!», «Мир — народам!», «Мы за мир!» и «Нет — войне!». И искренно считал войну неким коллективным сумасшествием, крайне невыгодным и разрушительным.

То есть был вполне солидарен с Герценом.

Велосипеды стали неактуальны, и Саша с Никсой путешествовали по Царскому селу верхом. Как-то еще раз навестили Толстого. Обошлось без эксцессов и выяснилось, что правозащитные усилия Саши не прошли даром. Достоевскому и Дурову разрешили жить в столицах.

За последнего просила мама́.

Саша раздобыл у Алексея Константиновича еще пару переводов от Дурова, на этот раз из Виктора Гюго, которые он немного помнил из будущего. И загрузил матушку:

Есть существа, которые от детства

Мечты свои, надежды и желанья

Кидают на ветер. Ничтожный случай

Владеет их судьбой. Они стремятся,

Куда глаза глядят, не думая о цели,

От истины не отличая лжи:

Они летят, куда подует ветер;

Гостят, где им открыта настежь дверь.

Для них вся жизнь в мгновении настоящем,

Затем, что прошлое для них погибло,

А в будущем они читать не могут…

Оригинал ей был известен, а перевод понравился.

Саша знал, как это выжимает, как выматывает бесконечное заступничество за гонимых, особенно, когда впустую.

Но страна пока двигалась к оттепели, пространство свободы расширялось, и Сашины просьбы не оставались без ответа. В будущем бы так!

В Царском жили последние дни. В конце ноября императорская семья обычно перебиралась в Петербург — в Зимний дворец.

В середине месяца были опубликованы медицинские статьи в английских, австрийских и французских изданиях. И Саша радостно поздравил свою команду, отправив телеграммы Склифосовскому в Москву и остальным — в Петергофскую лабораторию.

Еще одним событием ноября явилось то, что Саша дорешал, наконец, задачи Остроградского и отправил академику. Честно говоря, с последней «неберучкой» учитель математики Сухонин слегка помог. Зато оценил знания ученика и согласился с тем, что в январе Саша сдаст арифметику экстерном.

Но что-то было не так.

Это чувство возникло у него дней через десять после публикации.

Они собрались в Петербург, сели в экипажи. Добрались до Зимнего. Дворцовая площадь была припорошена снегом, но светило низкое ноябрьское солнце, белесое небо отражалось в водах еще не замерзшей Невы, окрашивая голубым влажную брусчатку, и народ встречал на улицах криками «Ура!» и бежал вослед.

Это было ново, и нельзя сказать, чтобы неприятно, но Саша приказал себе не обольщаться. Если кому и были адресованы эти восторги, то папа́, а никак не царским детям.

Саша вспомнил историю одного африканского тирана. Народ боготворил его так, что целовал пыль дороги, по которой он проехал. А потом вскрылась истина, и люди стали плевать ему вслед. И случилась эта перемена что-то недели за две.

Так что любовь народная — она такая. Главное, чтобы правда ничего не меняла.

Никса молчал большую часть дороги. Что было странно. И папа́ молчал, даже не спрашивал про учебу, и мама́ отводила глаза. Медная какая-то тишина.

В Зимнем Никса жил в детской вместе с братьями. Счастью этому оставалось меньше года: к совершеннолетию для него уже готовили комнаты в фаворитском корпусе, где когда-то обитал граф Орлов.

Так что с одной стороны, брата было поймать легче, с другой — труднее поймать одного.

Но он сам облегчил задачу.

— Саш, ты помнишь нашу корабельную? — спросил он.

— Нет.

— Пошли.

Море, сражения и военные советы на картинах, пейзажи даже на створках белых дверей. Стойка с ружьями всех видов с направленными в потолок штыками, модели пушек за стеклами шкафов, морские приборы, из которых Саша уверенно опознал секстант и барометр.

А также: шведская стенка, брусья. Канат и веревочная лестница, свисающие с потолка, чучело белого медведя и рояль.

Помесь военного музея, спортивного зала и учебного класса.

Название комнате дала огромная, метров в пять высотой, модель корабля с двумя мачтами и снастями.

— Здорово! — оценил Саша.

— Здесь дядя Костя учился морскому делу, — пояснил Никса.

Они сели на палубе.

— Никса, что у вас за заговор молчания? — спросил Саша. — Что случилось?

— Я знал, что ты спросишь, — сказал Никса.

И вытащил из-за пазухи целый ворох газет и пару журналов.

— Папа́ не хотел тебе говорить, но мне кажется, что ты должен знать.

Знаменитый «The Lancet» был оформлен довольно скромно: просто черное печатное название на белой странице, адрес в Лондоне и год. Не очень толстое издание: страниц двадцать.

Саша залез в оглавление и сразу понял, о чем речь. Автором заметки был некий Уильям Фарр, а называлась она «Русские эпигоны Джона Сноу».

В начале ноября в «Британском медицинском журнале» появилась статья трех русских авторов: Пирогова, Склифосовского и некоего третьего, скрывающегося под псевдонимом «А.А.», про которого ходит слух, что это увлекающийся медициной второй сын русского императора Александра Второго. Авторы пытаются воскресить полузабытую лженаучную теорию о болезнетворности бактерий, которой придерживался наш известный врач и исследователь холеры Джон Сноу. Он умер этим летом, не дожив до пятидесяти лет, несмотря на то, что всю жизнь строил на основе своих теорий и никогда не пил некипяченой воды.

Напомню, что доктор Сноу не разделял теории миазмов и связывал распространение холеры не с плохим воздухом, а с зараженной водой. Его первое эссе «О способе передачи холеры» было напечатано еще в 1849 году. И дополнено им в 1855-м, после его исследования вспышки холеры в Сохо, в 1854 году.

Тогда, поговорив с местными жителями Сноу определил, что источник заражения — общественный водопроводный насос на Брод-стрит и убедил местный совет отключить насос, сняв его рукоятку.

Однако проведенное Сноу химическое и микроскопическое исследование образца воды из насоса не доказало его опасность. После отключения насоса заболеваемость действительно пошла на спад, но сам доктор признавал, что смертность могла снизиться из-за бегства населения после вспышки, поскольку заражения пошли на спад еще до отключения насоса.

Здесь я бы хотел отметить, насколько уровень исследования Сноу выше, чем у русской статьи. Сноу не только опросил население, но и составил точечную карту заражений и использовал статистические данные, чтобы проиллюстрировать связь между качеством источника воды и случаями заболевания холерой.

Несмотря на это, Сноу не удалось убедить коллег в орально-фекальном способе передачи болезни, и миазмическая теория осталась господствующей в научном сообществе, хотя, видимо, вода сыграла определенную роль в распространении эпидемии.

И теперь, после тщательного расследования мы не видим причин для принятия этой веры. Мы не считаем установленным, что вода была загрязнена, и перед нами нет достаточных доказательств того, пострадали ли жители этого района пропорционально больше, чем те, которые пили из других источников.

Как писал другой наш знаменитый врач Томас Саутвуд Смит, который провел много лет, сравнивая теорию миазмов с инфекционизмом: «Предполагать, что болезни распространяются через прикосновение, будь то к человеку или зараженному предмету, и упускать из виду загрязнение воздуха — это только увеличивать реальную опасность от воздействия вредных испарений и отвлекать внимание от истинных средств лечения и профилактики».

Идея «заражения», объясняющая распространение болезней, по-видимому, была принята в то время, когда из-за пренебрежения санитарными условиями эпидемии поражали целые массы людей, но теперь, когда санитарные меры показали эффективность, возвращение к вере в микробов по меньшей мере абсурдно и не удивительно, что к этим антинаучным представлениям нас пытаются вернуть представители страны, не внесшей в развитие медицины никакого существенного вклада.

Их аргументы просто смешны. Статья бездоказательна и антинаучна, как по форме, так и по содержанию. Они увидели некие «палочки», которые не смогли сфотографировать, а только зарисовать, потому что едва смогли их рассмотреть. Зато сразу прокричали об этом.

Крайне низкий уровень исследования у них сочетается с глупейшим тщеславием и желанием ниспровергать общепризнанные научные теории, имея на руках только эти рисунки, которые, думаю, вряд ли кому-то удастся воспроизвести.

А юному сыну русского царя остается только посоветовать сначала поучиться, а потом уже наставлять серьезных исследователей, которые не могут ему возразить в силу его положения в обществе.

— И что? — спросил Саша. — Нормальная научная дискуссия.

Никса возвел глаза к вершине корабельной мачты.

— Обычная дискуссия? Да?

— По поводу слабого обоснования наезд отчасти по делу. Мало у нас доказательств, чего уж!

— Понимаю, для тебя важен был приоритет.

— Ни в коей мере! Мне вообще пофиг на приоритет. Да, мне надо было прокричать, мне надо было это вбросить, чтобы они начали проверять. Мне вообще пофиг, кто первый выделит туберкулезную палочку и получит лекарство. Мне надо только, чтобы оно было получено. Неважно кем! Чахотка, Никса, — слишком старый и, к сожалению, успешный враг человечества, чтобы с них мог справиться один врач, одна команда или даже одна страна. Мне надо было поднять всех. И, кажется, начинает получаться.

— Саш, у Фарра еще ласково. Ты остальное посмотри.

Из остального была французская медицинская газета со статьей примерно в том же духе, с теми же упреками в антинаучности и слабой обоснованности исследования.

— Ну, и что? — сказал Саша. — Тоже самое.

— Там еще есть немецкий вариант, — заметил Никса.

— Ну, это уж ты мне перескажи, я пас.

В немецкоязычном журнале Саша понял только название «Архив патологии, анатомии, физиологии и клинической медицины». Зато имя очередного критика ему было знакомо: Рудольф Вирхов. Вроде как, основатель клеточной теории и кумир Сашиной врачебной команды: что московской ее части, что питерской.

— И что пишет уважаемый профессор Вирхов? — поинтересовался Саша.

— Что все болезни связаны с патологией клеток и мифические болезнетворные бактерии здесь ни при чем.

— А с чем связана патология клеток?

Никса пожал плечами.

— Во всем есть положительные моменты, — заметил Саша. — Такой человек нас заметил!

Брат вздохнул.

— Я сначала не хотел тебе показывать, но видно ты железный.

И он вынул из кармана несколько цветных картинок и протянул Саше.

Это были карикатуры.

Саша сразу узнал себя. Тело у него было маленькое, огромную голову украшали длинные ослиные уши, а нос кнопкой был вздернут прямо как на изображениях Павла Петровича. Вместо рук имелись медвежью лапы, из которых на пол падал микроскоп. Ноги тоже были медвежьи и выглядывали из-под довольно реалистичной гусарской курточки.

Это была хваленая лондонская «Таймс». Два других издания помельче явно эпигонствовали и ничего нового не придумали: те же интерпретации на тему микроскопа, медведя и осла.

Саша усмехнулся.

— Ну, что ж, надо заметить, что ребята изучили материал и даже где-то добыли портрет прадедушки.

— Как ты так можешь! — поразился Никса.

— А ты собирался меня из петли вытаскивать?

— Честно говоря… да. Но ты совсем не похож! Сашка, ты ужасно обаятельный и живой. Они ничего не понимают! И нос у тебя не такой совсем.

— Узнал, значит, похож, — сказал Саша. — Но главное, что я не сижу в ванной из крови, не пью вино из черепа и не проворачиваю в мясорубку покорный народ. А это — ерунда! Я же знаю, кто из нас осёл!

— Мне бы твою уверенность, — вздохнул Никса.

— Герцен уже высказался?

— Нет.

— Художника хорошего не нашел, — предположил Саша. — А то бы, как русский человек, придумал что-нибудь поинтереснее расхожих стереотипов.

— «Колокол» новый еще не выходил.

— А! Значит, ждем. Папа́ очень бесится?

— Саш, ты несправедлив, он хотел тебя оградить от этого.

— Он со мной не разговаривает. Конечно, глумятся в основном надо мной, но и его имя полоскают. Правда, вскользь. А тебе спасибо! Я не младенец и не смертельно больной, чтобы ограждать меня от правды.

— Запомню, — сказал Никса. — И ты меня не ограждай.

Было раннее утро, по небу неслись серые тучи. В комнате на столе оплыли свечи, стояла чернильница с пером и лежал купленный вчера пистолет.

Николай Васильевич подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Он снимал две комнаты на втором этаже деревянного дома в Богословском переулке. Здесь между Большой и Малой Бронными и Палашевскими переулками располагался московский студенческий квартал.

Казалось, судьба улыбнулась Склифосовскому. Покровительство великой княгини Елены Павловны, знакомство с великим князем, лаборатория, переписка с этим мальчиком.

Он тщательно хранил его странные письма. Очень любезные вначале, ласковые в конце и совершенно не детские по содержанию. В них не было ни капли надменности, уж скорее пиетет к более опытному коллеге: деловая переписка равных.

Первые три курса Склифосовский жил на стипендию от Одесского приказа общественного призрения. Ее худо-бедно хватало на скромное существование: он тогда делил маленькую комнатку с еще тремя однокашниками, и вместо чая они заваривали цикорий, а вещи, за недостатком места, хранили в корзинах под кроватями.

Он подрабатывал уроками, так что постепенно завелись деньги, а лаборатория и вовсе позволила снять две комнаты (для жизни и для опытов), и он с товарищами вскладчину нанял кухарку и перешел на настоящий чай.

Но фортуна оказалась дамой ветряной и холодной.

Вал публикаций его, конечно, обрадовал.

Пришло поздравление от Александра Александровича.

А потом был разнос в «Ланцете». Но ничего, он стерпел. Потом раскритиковали французы. Он набрал в грудь побольше воздуха и сжал губы. Потом Вирхов… Это было больно, но пришло утешительное письмо от Пирогова. «Гении и знаменитости тоже не всегда правы, — писал великий хирург. — Это не последние наши статьи, учтем замечания, и они еще согласятся с нами».

Но ни одного слова поддержки от великого князя. Ни одного!

Это было совсем непохоже на тот образ, который Склифосовский себе выдумал. Юный князь — мальчик добрый и очень чуткий. Он просто не мог не написать!

А потом эти карикатуры.

И кто кого должен утешать? Александру Александровичу нет еще и четырнадцати, над ним издевается пол-Европы, невзирая на возраст, а ты взрослый обормот еще требуешь к себе сочувствия?

И он сел за письмо к великому князю, но закончить не успел, потому что его вызвали в деканат.

С деканом Николаем Богдановичем Анке отношения у Склифосовского были почти прекрасными. Николай Богданович когда-то входил в число врачей, которые пытались справиться с холерой в Риге в начале тридцатых, потом вышло его исследование холеры, напечатанное в протоколах рижского медицинского общества.

Николай Васильевич посещал его лекции по токсикологии. Они вообще пользовались популярностью у студентов за живость изложения и наглядность.

После публикаций Анке подозвал Склифосовского к себе и заметил, что статьи любопытные, хотя и не очень доказательные.

Но на этот раз декана на месте не оказалось. Николая Васильевича встретил секретарь. И вручил ему бумагу, которую в университете называли «consilium abeundi» — «совет удалиться». С запретом на восстановление в университете и требованием покинуть Москву в течение суток.

— Но… — сказал Склифосовский, вопросительно глядя на секретаря декана.

Такое предписание можно было получить за злостное пьянство, дуэль, воровство или подделку документов. Никогда, никак, ничего подобного! Он всегда был одним из лучших студентов.

— Воля государя, — вздохнул секретарь и отвел глаза.

Да, при Николае Павловиче можно было вылететь и за политическую неблагонадежность. На подобных делах сам покойный государь оставлял резолюции.

Но не при Александре Николаевиче! Да и какая неблагонадежность! «Колокол» читал — да. Но кто ж его не читал!

— Это связано с вашими статьями, — гладя в стол, пояснил секретарь.

Ну, конечно!

Только вина-то в чем? Недостаточная обоснованность научных выводов? За это исключать?

Да, не было бы статей — не было бы и карикатур на великого князя. Но не Склифосовский же их рисовал!

Он пошел, куда глаза глядят. Было холодно, лужи подернулись тонким ледком, отражавшем серое небо. Шел пар изо рта.

Вскоре он обнаружил себя на Большой Лубянке возле магазина «Все для охоты и путешествий». Не случайно обнаружил, конечно.

Сколько он скитался по этим улицам!

В Татьянин день толпы студентов гуляли по Москве до поздней ночи, ездили, обнявшись, втроем, вчетвером, на одном извозчике. Толпами вываливались из Университета на Большую Никитскую и, с пением «Gaudeamus» шли к Никитским воротам и Тверскому бульвару, оседая в местных ресторациях, чайных и пивных.

Оставить все это? Вернуться в теплую Одессу, где окончил гимназию.

Ни с чем вернуться? Изгнанным и опозоренным?

И он толкнул дверь в оружейную лавку.

Хозяин пытался соблазнить его кольтами и лефоше, но было бы на что деньги тратить! И он купил тульский капсюльный пистолет за три целковых.

Склифосовский вернулся домой и сел за начатое письмо.

Но текст не шел, слова казались глупыми и неуместными, и он ограничился короткой запиской:

Ваше Императорское Высочество, Александр Александрович!

Мне предписано государем оставить университет и покинуть Москву. Безусловно, я не должен был публиковать результаты, недостаточно проверенные и обоснованные. Простите, это моя вина.

Ваш Николай Склифосовский.

Он дошел до почты, еще закрытой по причине раннего утра, и опустил письмо в темно-зеленый почтовый ящик у дверей.

Вернулся, зарядил пистолет и встал к окну. Оно выходило на немощеную улицу, которую развезло по осени. Только сейчас чуть подморозило коричневую грязь.

Там было холодно и пусто.

Он поднял пистолет и приставил его к виску.

Глава 7

Ночью Саша не спал. Это он за полвека отрастил воловью шкуру, и ему можно хоть матом отзывы писать. А они — его медицинская команда — дети двадцатилетние!

Склифосовский казался покрепче и выглядел взрослее, чем однокурсники его Анюты, там в будущем. Все-таки Николай Васильевич из приюта и судьба его не баловала. Но кто его знает, какая там тонкая душевная организация!

Было около шести утра, когда Саша выстроил план действий и разбудил Гогеля.

— Григорий Федорович, я дико извиняюсь, но мне срочно нужен телеграф.

Гувернер встретился с ним взглядом и даже ничего не спросил.

— Здесь телеграфная станция в нижнем этаже, — сказал Гогель. — Пойдемте!

— А они сейчас работают? — засомневался Саша.

— Это дворцовая станция, — кивнул гувернер. — Там круглосуточный караул.

Они спустились вниз, унтер-офицер посмотрел на великого князя и генерала и пропустил без вопросов.

Саша сочинил две коротких телеграммы и сдал телеграфисту.

Тот прочитал, посмотрел с некоторым недоумением, но кивнул и сел к аппарату.

Склифосовского отвлекли звуки из соседней комнаты, где располагалась лаборатория и стояла клетка с морскими свинками. Накануне вечером он практически забыл про них, не до того было.

Он положил пистолет на подоконник и зашел в лабораторию.

Одна из свинок забилась в угол, тяжело дышала и кашляла. Капустные листы, петрушка и кусочки морковки на подстилке казались нетронутыми, зато была выпита вся вода. Существо подняло на хозяина бусинки черных глаз и посмотрело совершенно осмысленно и умоляюще.

Николай Васильевич потрогал розовый носик несчастной. Он был горячим и сухим.

Еще два золотистых с белым зверька, которым прививали туберкулез, выглядели лучше, но тоже не такими бодрыми, как обычно. И только свинки в отдельной клетке, которым Александр Александрович приказал ничего не вводить хрюкали и лопали сено. Контрольная группа.

А вводили трем первым гной из язв больных золотухой.

У Николая Васильевича захватило дух. Если животное умрет, и у него будут найдены гранулемы, значит будет доказана не только заразность чахотки, но и тот факт, что золотуха — все лишь форма туберкулеза.

Он взял журнал наблюдений до того довольно скучный и начал описывать состояние больной.

Его отвлек стук в дверь.

За порогом стоял почтальон и вид имел подобострастный.

— Господин Склифосовский? — спросил он.

Николай Васильевич кивнул.

— Вам телеграмма, Ваше Благородие! — с придыханием провозгласил визитер. — Из Петербурга. Из Зимнего дворца!

Мы правы! Мы правы! Мы правы! — гласила телеграмма. — Это они ослы! Я знаю это совершенно точно. Возьмите себя в руки и держитесь! Извините, что молчал. От меня скрывали. Ничего не предпринимайте без совета со мной.

Ваш Саша.

— Я тоже знаю, — проговорил Склифосовский.

— Отправитель ваш денег не считает, — заметил почтальон.

— Он великий князь, — улыбнулся Николай Васильевич. — Его Императорское Высочество Александр Александрович.

Почтальон вытянулся по стойке смирно.

— Это он для вас «Саша» подписывается?

— Не думаю, что только для меня. Для него все это — ничто.

Только приказа государя телеграмма его сына никак не отменяла.

Почтальон уехал, Склифосовский проводил глазами его бричку, чуть не увязшую в грязи под окном. Вышел из дома, спустился к Малой Бронной и взял извозчика.

Коротко приказал:

— В Кремль!

— Григорий Федорович, теперь в Петергоф, — сказал Саша, разобравшись с телеграммами.

— В Петергоф? Но у вас завтрак, а потом уроки!

— Завтрак? — усмехнулся Саша. — Тут не до завтрака.

Аргумент про занятия был более значим. Саша терпеть не мог, когда кто-то договаривался о встрече, а потом и не приходил, и не предупреждал. Крайняя невоспитанность!

Эх! Телеграм бы, Вотсап или Вайбер на худой конец! Написать, извиниться и отменить уроки.

— У меня сегодня много Грота, Соболевский и Шау, — сказал Саша. — Можно им телеграфировать?

— Еще Сивербрик, — заметил Гогель.

— Я на него успею, — пообещал Саша.

— Нехорошо прогуливать уроки! — возразил Григорий Федорович.

— Нехорошо бросать своих людей в трудной ситуации, — сказал Саша. — Кстати, если они могут на меня рассчитывать, значит и вы можете на меня рассчитывать.

Гувернер колебался.

— Вариантов, собственно два, — сказал Саша. — Либо я беру извозчика и еду один, и вы меня не удержите, либо мы телеграфируем преподавателям и едем вместе.

— Адреса наверху, — вздохнул Гогель, — в моей записной книжке.

В комнаты подниматься не пришлось, послали лакея.

И Саша сочинил еще три телеграммы с извинениями.

— Все! — заключил он. — Теперь в Петергоф.

У двери лаборатории его, как и в прошлый раз встретил Андреев.

Явно смутился и отвел взгляд.

От эскулапа явственно пахло спиртным.

В комнате обнаружился Заварыкин, выглядевший еще более смущенным.

На столе стояла недопитая бутылка водки, тарелки с остатками еды и большое фарфоровое блюдо с парой кусков черного хлеба.

— Понятно, — вздохнул Саша, покосившись на бутылку. — Хлеб уберите!

Молодые люди послушались, а Саша вытряхнул с блюда крошки с мусорное ведро.

Печка в комнате была, но с маленькой затворкой и не растоплена.

Саша взял спички с табуретки рядом с ней и бросил коробок на стол. Вынул из-за пазухи полный набор критических статей и сложил на тарелку.

Подумал не полить ли водкой для растопки, но вовремя вспомнил, что в ней 60 % воды.

Смял карикатуры, водрузил поверх статей и поджег.

Бумага вспыхнула, оранжевое пламя отразилось в стекле бутылки, по карикатурам поползла тень с мерцающей алой границей, газеты почернели и свернулись.

— Значит так, — сказал он. — Правы мы, идиоты — они. Это раз. Данное аутодафе не значит, что я когда-нибудь буду жечь «Колокол» с «Современником». Это два. Пьянство на рабочем месте на первый раз прощаю, хотя пить с горя — последнее дело. Вот, когда они утрутся — тогда выпьем. Это три.

— Может быть чаю? — предложил Заварыкин.

— Да, — кивнул Саша. — Чай — другое дело.

Хотя чай в туберкулезной лаборатории представлялся мероприятием несколько сомнительным.

Но после бессонной ночи и утра без завтрака оказался очень кстати.

Так что Саша понадеялся на богатырский иммунитет.

К чаю шел калач и варенье.

Из будущего он помнил, что в каждой лаборатории, даже с радиоактивными элементами, просто обязан быть электрический чайник. Здесь вместо него имелся средних размеров самовар.

— Как там Николай Васильевич? — спросил Саша. — Нет от него вестей?

Андреев покачал головой.

— Нет.

— Что-то я беспокоюсь за него, — признался Саша. — Ему пить не с кем. Вы-то, кстати, что молчали? Против меня неделю кампания в прессе, и я почему-то от Никсы об этом узнаю!

— Не хотели огорчать, — признался Заварыкин.

— Давайте так, — предложил Саша, — вы мне докладываете обо всем, что имеет отношение к нашему проекту, всю правду, как есть, а я уж потом сам как-нибудь решу, огорчаться мне или нет.

— Хорошо, — кивнул Андреев, — простите, Ваше Высочество!

— Ладно, — вздохнул Саша, — пойдемте на свинок посмотрим.

Существ стало на пять больше. Как и просил Саша, в новой отдельной клетке обитала контрольная группа и была весела и откормлена. Остальные зверьки выглядели хуже. А в последней клетке и вовсе казались вялыми и похудевшими.

— Что с ними? — спросил Саша. — Какие-то они у вас смурные.

— Да, пожалуй, — сказал Андреев. — Может быть, нужно было свежим взглядом посмотреть. Мы к ним слишком привыкли.

— Может быть, это то, чего мы так ждали, — заметил Саша. — Записывайте и зарисовывайте каждый их шаг. Каждый чих! А то господа европейские эскулапы опять размажут нас по стенке.

Он вернулся как раз к началу урока фехтования. И еще успел надеть защитную амуницию, взять рапиру и встать ан гард.

— О твоем прогуле известно Зиновьеву, — шепнул Никса.

— Ну, еще бы! — хмыкнул Саша.

— А то, что известно Зиновьеву, известно папа́, — заметил брат.

Между фехтованием и уроками со Скрипицыной Гогель вручил ему телеграмму.

«Свинка умирает, — писал Склифосовский. — Симптомы чахотки. Исключен университета. Приказ ГОСУДАРЯ».

— Что-о? — спросил Саша. — Как исключен? Николай Васильевич?

— Не знаю, — сказал Гогель. — Но государь очень недоволен.

— Мной или Склифосовским?

— Вами… и мной.

— Прикрою, — вздохнул Саша. — Обратный адрес хорош: Москва, Кремль.

— Туда в позапрошлом году перевели телеграф с Николаевского вокзала.

— Ну, вот! Как все прозаично.

Александр Второй сидел в кожаном кресле за большим письменным столом, положив ногу на ногу.

Очередной кабинет государя.

Белые колонны, зеленые шторы в нишах между колоннами и на высоком окне. Много картин на стенах: императрица и Николай Павлович — на правой, Александр Павлович и батальные сцены — на противоположной. Петр Алексеевич в доспехах в простенке между дверями и окном.

Очередной неприятный разговор.

Менялась только дислокация: Петергоф, Царское село, теперь Зимний.

— Я очень рад твоим успехам, — начал папа́. — И каждый раз хочу тебя наградить, но не всегда успеваю. Потому что ты выкидываешь что-то такое, что перечеркивает все успехи. И генерал Гогель, к сожалению, идет у тебя на поводу.

— Григорий Федорович очень чуткий человек, он понимает, что, если я делаю что-то не по правилам — это не блажь, не каприз, не лень. Это крайняя необходимость. И я счастлив, что рядом со мной человек, которому не надо объяснять каждый мой шаг. Папа́, мне надо было поддержать мою команду. Я телеграфировал всем учителям и извинился. Если они в обиде, готов оплатить пропущенные занятия из моих денег.

— Твоя команда! — поморщился царь.

— Отличная команда! — возразил Саша.

Вынул из кармана телеграмму и расправил на столе перед царем.

— Что еще за свинка? — спросил папа́.

Саша хотелось ввернуть что-то типа: «Ты можешь не знать, что за свинка, но про это свинство ты должен знать».

Но сдержался.

— Подопытное животное, — объяснил он. — Зараженное частицами тканей из ран золотушных больных. То, что свинка умирает от чахотки означает, что мы правы. Что чахотка заразна. И что чахотка и золотуха — это две формы одной болезни. И еще, что исключение Склифосовского — это просто… ни в какие ворота. Этот человек составит славу российской медицинской науки.

— Любишь ты громкие слова.

— Это не громкие слова. Я был сегодня в Петергофской лаборатории, там еще пять животных в таком же состоянии. Думаю, что они обречены.

— Никса…

— Да. Но теперь есть надежда. И Николай Васильевич приложил к этому руку. Мы с ним вдвоем начинали. Петербургская команда появилась потом. К карикатурам на меня он не имеет ни малейшего отношения!

— И к публикациям не имеет? Они его именем подписаны.

— И моими инициалами.

— Этого мог бы вообще не делать!

— Я хотел, чтобы это прозвучало. Псевдоним и предположения о том, кто под ним скрывается, создали общественный резонанс.

— Да, уж! — хмыкнул царь.

— И теперь, когда мы опубликуем новые данные, это прозвучит еще громче.

Отец приподнял брови.

— И они начнут искать лекарство, — заключил Саша.

Папа́ закурил. Значит, колеблется.

— Так я могу телеграфировать Склифосовскому, что он восстановлен?

— Нет… пока.

— Я понимаю, что трудно отзывать только что принятое решение, но несправедливость гораздо хуже.

— Я подумаю.

— Хорошо, папа́. А чтобы тебе было легче принять решение, я отказываюсь от еды, пока Склифосовский не будет восстановлен в университете.

Голодовка, конечно, крайнее средство. Саша подозревал, что можно было дожать и без нее. Но самодур должен знать цену своего самодурства.

— Ну, попробуй! — сказал папа́. — Посмотрим, сколько выдержишь.

Вечером Саша послал еще одну телеграмму Склифосовскому:

«Борюсь за вас! Не отчаивайтесь! Пока вам лучше подчиниться приказу. Его автору надо сохранить лицо. Одесса — прекрасный город. Надеюсь, что это ненадолго».

А на следующий день он пил водичку в компании Никсы и Рихтера. Для сохранения лица папа́ суток оказалось мало.

— Существует ровно 198 методов ненасильственного сопротивления, — вещал Саша, стараясь не смотреть на разложенную на столе яблочную пастилу и конфеты, — и голодовка один из них.

— Да? — поинтересовался Никса, открывая краник самовара и наливая чай. — Мне, наверное, тоже стоит о них знать.

Оттон Борисович покосился сначала на стол, потом на Сашу.

Перевел взгляд на Никсу.

— Думаю, нам это все лучше убрать, — заметил он.

Сладости перекочевали на буфет, но это не очень помогло. Сашин взгляд они приковывали и на буфете.

— Тебе стоит знать, — сказал Саша. — Не за горами. Столкнешься. Кроме голодовки еще есть митинги, демонстрации, забастовки, петиции, коллективные письма, книги, памфлеты, листовки, стихи и песни, депутации, лекции и семинары, отказы от наград, эмиграция в знак протеста, самосожжения и другие формы самоубийств групповых и индивидуальных. В общем, до фига. Только есть один, но существенный недостаток.

Никса посмотрел вопросительно.

— На самосожжение не каждый решится, — заметил он.

— Не в этом дело, — возразил Саша. — Главное, что против тиранов из всех 198-ми не работает ни один. Они все нацелены против людей относительно приличных и не совсем распрощавшихся с совестью. Ибо, если ты тиран и готов послать на смерть тысячи человек одним приказом, какое тебе нафиг дело до того, что кто-то себя поджег? Какое тебе дело до того, что экономика рушится из-за забастовок или отъезда самых работящих и образованных? Нищими легче управлять.

— Ты имеешь в виду, что папа́ — не тиран?

— Да! Очень на это надеюсь.

— А против тиранов что работает? — поинтересовался Никса.

— Убийство, заговор, вооруженное восстание и поражение в войне.

— Не всегда, судя по Наполеону Третьему и декабристам.

— Конечно, не всегда. Но восстание декабристов вообще нельзя считать бунтом против тирана. Александр Павлович точно тираном не был, а дедушка не успел себя проявить ни в дурном, ни в хорошем смысле. Восстание декабристов — это неудавшаяся попытка либеральной революции.

— Которую лучше делать сверху…

— Естественно.

Первые два дня Саша чувствовал себя почти хорошо. Голова работала отлично, и даже был некоторый подъем и прилив энергии. Только есть хотелось ужасно и подташнивало от голода. Это были суббота и воскресенье, что облегчило задачу: в первый день уроков было мало, а во второй не было вообще.

Он знал, что голод потом проходит, и что это дурной знак, если он прошел.

Его подзащитный Леша, историк и политзэк, еще на свободе держал голодовку, требуя, чтобы на выборы допустили оппозиционную кандидатку, начальником штаба которой он работал. Продержался месяц. Ничего не добился. Похудел жутко, но остался жив.

На третий день стало хуже. Голова одновременно болела и кружилась. И совершенно отказывалась соображать. Честно говоря, Саша думал, что папа́ сломается раньше.

29 ноября. Понедельник.

Была математика и, соответственно, Сухонин.

— Александр Александрович, что с вами? — обеспокоенно спросил он.

Саша не счел нужным что-то скрывать.

— Держу голодовку, — сказал он.

Математик явно не понял. Судя по реакции общественности, это было ново в России середины 19-го века. Ну, то ли еще будет!

Саша объяснил.

— Нехорошо идти против отца, — наставительно заметил учитель. — Тем более против государя.

— Я не иду против государя, — возразил Саша. — Я иду за государя. Потому что нет ничего хуже для репутации монарха, чем несправедливое и необоснованное решение.

Яков Карлович Грот уже все знал.

— Остановитесь, Александр Александрович! Это дурная затея!

— Папа́ может остановить это одним росчерком пера.

Исторические аналогии вспомнил только эрудированный Рихтер.

— У индусов есть обычай. Кредитор приходит к воротам должника и голодает, пока с ним не расплатятся.

— Ради денег я бы ни стал, — сказал Саша. — Оно того не стоит. Если я даю кому-то в долг, я забываю об этом, потому что это дело не моей совести, а совести того, кто должен.

На этот раз стол был полон сладостей к чаю: булочки, пирожные, варенье.

— Оттон Борисович, уберите это, — попросил Саша, — вы должны понимать, что для меня это пытка.

Рихтер вопросительно посмотрел на Никсу.

— Это я приказал, — сказал брат. — Папа́ сказал, что не позволит себя шантажировать.

Глава 8

— Шантаж — это другое, — возразил Саша. — Я никому ничем не угрожаю.

— Как это не угрожаешь? — удивился Никса. — Угрожаешь! Своей смертью. Енохин дает тебе десять дней. Максимум: две недели.

— Я всегда знал, что Енохин никакой врач, — заметил Саша. — Люди выдерживают по два с лишним месяца. Это он тебе посоветовал соблазнить меня пирожными?

— Он посоветовал уговорить тебя есть!

— Ладно, а то я уж испугался. Хрестоматийная сцена: человеку в осажденном городе дают батон хлеба. Он откусывает и тут же умирает. Если он посоветовал тебе пирожные — то его надо гнать взашей. Так что уберите яства ваши!

И еда совместными усилиями Никсы и Рихтера перекочевала на буфет.

На дз у Скрипицыной Саша едва не терял сознание, она сжалилась и отпустила домой. У себя в комнате он смог только залезть в постель и лечь.

Явился Енохин собственной персоной. В мундире с эполетами, как тогда, в первый раз, но Сашу это больше не удивляло.

— Я знаю, что вы низкого мнения обо мне как враче, Александр Александрович, — сказал эскулап, — но вы не правы. По крайней мере, у меня опыт — несколько десятилетий практики. Я не знаю, где вы вычитали про два месяца. Старик, вроде меня, может быть, и сможет столько прожить. Но не вы, в вашем возрасте все очень быстро.

— Иван Васильевич, а вы папа́ об этом сказали?

— Да, конечно.

— Моя жизнь в его руках.

— Пожалейте хотя бы мать! Она в отчаянье.

— Почему вы приходите просить меня, а не отца? Его просите.

После визита Енохина он смог немного подремать, хотя в последние дни спал из рук вон плохо. Его разбудило чьё-то прикосновение, легкое дыхание и запах духов.

У постели сидела мама́ и смотрела на него полными слез глазами.

— Сашенька! У тебя совсем холодные руки, — с трудом выговорила она.

— Это бывает при голодовке, — сказал он.

— Боже мой! — воскликнула она с легким немецким акцентом. — Ты готов умереть ради какого-то студента. Он мизинца твоего не стоит!

— Он не какой-то студент, мама́. Он выдающийся человек, я видел его во сне. Его имя войдет в историю медицины, и, боюсь, он не только мизинца моего стоит, а всего меня с потрохами. Хотя это неважно. Даже, если бы он был последним крепостным, не умеющим подписать свое имя, справедливость бы того стоила.

— Сашенька, прекрати это! Я этого не переживу!

— А отец переживет? Почему вы все думаете, что меня легче уговорить сдаться, чем его признать свою неправоту?

— Саша… — прошептала она и расплакалась.

Он до сих пор не воспринимал эту изящную женщину как свою мать. Была бы мать — сломался бы.

Эта бледность, этот лихорадочный румянец, эта слеза на щеке, отражающая пламя свечи. «Эти пальцы так больно тонки», как писал Калугин.

Саше нравились миниатюрные женщины. Маша, которая в будущем, тоже была такой невысокой и стройной. Но гораздо самостоятельнее и жестче, без этой болезненной эфемерности. Впрочем, судя по помилованию Дурова, мама́ иногда умела настоять на своем.

Что будет, если он умрет? Саша впервые подумал, что этот вариант вполне возможен. Видимо, он недооценил упрямство царя. Хотя четыре дня — это по-детски, может быть, рано еще.

Если он умрет здесь, не вернется ли домой в 21-й век, к Маше и Анюте? Как маленький принц, укушенный змеей…

— У тебя нет сердца! — всхлипнула мама́.

— Это у меня его нет?

— Ты думаешь я не говорила с Сашей! С твоим отцом… Он ничего не хочет слышать! Говорит, что не позволит собой манипулировать.

— Это важнее справедливости?

Мама́ вздохнула.

Скрипнул стул, зашуршали шелка, она встала и направилась к двери.

Пришел Никса.

— Саш, мы все очень просим за тебя, но папа́ говорит, что он бы давно вернул твоего студента, если бы не твой бунт.

— Ну, какой это бунт!

— Саша! Ты все прекрасно понимаешь. Он прав.

— В отношении Николая Васильевича он не прав, и кажется начинает это признавать. Ждем.

— Сашка! С ним разговаривал я, мама́, Енохин, Зиновьев. Он совершенно непреклонен.

— Боже мой! Даже Зиновьев! Как он решился?

— Ты его плохо знаешь. И Григорий Федорович за тебя очень просил. И Яков Карлович. И Сухонин. И Куриар. И даже Шау.

— А если все вместе?

— Коллективное письмо, да? Или петиция? Ненасильственный метод номер 99. Или какой там? Не беспокойся, я запомнил.

— Отлично! Запоминаешь на лету. А на практике?

— У меня была мысль подписи собрать. Оттон Борисович отговорил, потому что еще больше похоже на бунт, чем твоя голодовка. Только хуже сделаем.

— Ну, валяйтесь в ножках по очереди!

Никса возвел очи к потолку.

— Не умеют у нас в России объединяться! — продолжил Саша. — Вся эта русская соборность — мечта маниловская. Моя хата с краю, мое дело сторона, своя рубашка ближе к телу и прочая типичная народная мудрость. В этой стране каждый за себя!

— Ну, ты же не за себя!

— Пытаюсь затянуть вас в Европу. В прорубленное Петром Алексеевичем окно.

Никса хмыкнул.

— Так и представляется, как Россия падает из окна и разбивается об Альпы.

— Почему же? Наоборот: расправляет крылья и летит.

— Саш, у нас боятся объединяться. Но умеют. Когда захотят.

— Будем надеяться.

— Ладно, до завтра, — вздохнул Никса. — Я утром зайду.

Ночью Саша снова не мог заснуть.

Сколько их было, таких борцов, и в оппозиции, и среди лучших представителей власти! Кто был убит, кто умер в тюрьме, кто в эмиграции. Кто-то был не понят и проклят потомками. Иногда им удавалось вывести эту страну к свету. Но ненадолго, лет на 8-10 в лучшем случае, а потом она погружалась опять в свое болото: несвободы, произвола, пьянства, воровства, лжи, убийств и террора против соседей.

Александр Второй казался союзником, и тем больнее воспринималось его самодурство.

Можно просто бросить все и уехать, прихватив с собой свою команду. С его знаниями и работоспособностью он не пропадет нигде. Но нет! Все мы терпим до последнего, до конца надеясь, что все можно исправить здесь. Словно березок больше нигде нет, а также холодного лета, осенней распутицы, морозов и снега.

Утром Никса забежал буквально на десять минут перед уроками.

— Енохин говорит, что это уже опасно, — прошептал он. — Сашка! Не надо больше! Что же я буду делать без тебя?

— Ты законченный эгоист! — припечатал Саша. — Только о себе думаешь.

— Не только! Что мы все будем делать без тебя?

— А что я буду делать с самим собой, если сдамся?

Никса положил руку поверх Сашиной и вздохнул.

— Теплее в гроб кладут, — сказал он.

После брата в комнате появился еще один визитер. И этого посетителя Саша, признаться, ждал. Было бы удивительно, если бы обошлось без него.

У кровати сел Иван Михайлович Балинский.

— Доброе утро, Ваше Императорское Высочество! — сказал он.

— Можно, конечно, поспорить с тем, насколько утро доброе, — заметил Саша.

— От вас зависит…

— Не от меня. Я, кстати, ждал вас.

— Разумеется, если человек твердо решил умереть, это заставляет сомневаться в его душевном здоровье.

— Я не решил умереть, — усмехнулся Саша. — Я решил победить.

— Можете не успеть, я ведь тоже врач.

И он прощупал пульс на холодной Сашиной руке.

— Плохо, — заключил он.

— Я не могу не успеть. Если я умру, это тоже будет моя победа. Но я не хочу для отца такого сокрушительного поражения.

— Ну, какая это победа! — сказал Балинский. — Это бессмысленный героизм.

— Уверен, что не бессмысленный. Может быть, папа́ поймет, что справедливость важнее самолюбия.

— У вас у обоих самолюбие!

— Отлично! Гражданскому мужеству вы уже научились. А говорите «бессмысленный»!

— Я бы и раньше так сказал. По крайней мере, вам.

— Понимаете, если сейчас сдастся он, будет восстановлена справедливость, если сдамся я — уничтожена целая лаборатория, работа которой могла бы спасти тысячи жизней, а я потеряю уважение к себе. Мы в разном положении, и я не сдамся.

На занятия Саша не пошел. Гогель посмотрел на него, вздохнул и не стал настаивать.

День прошел в полусне. На обед он пил воду, есть уже почти не хотелось.

Приходил Енохин, трогал лоб и щупал пульс. Отводил глаза и даже не пытался увещевать.

После уроков забежал Никса. Сел рядом, пытался выдавить улыбку. Что-то рассказывал про Володьку и учителей. Держал за руку.

А потом пришел папа́. Высокий, прямой, в генеральском мундире со шнурами.

Резко повернулся и положил на тумбочку рядом с кроватью клочок бумаги.

Коротко приказал:

— Читай!

Саша взял записку:

«Ректору Императорского Московского Университета тайному советнику Альфонскому Аркадию Алексеевичу. Повелеваем: студента Склифосовского Николая в университете восстановить и разрешить ему жить в столицах.

Александр».

И подпись. Бисерным почерком с завитушками и двумя росчерками с нажимом: сверху и снизу. Роскошная, и впрямь царская. Произведение искусства.

— Это телеграмма? — спросил Саша. — Она отправлена?

— Да, — кивнул царь. — Конечно.

Саша подумал, что неплохо бы получить подтверждение от Склифосовского, но решил не эскалировать ситуацию. Он пока не ловил папа́ на лжи.

— У нас есть что-то вроде яблочного сока и протертой моркови? — спросил он пространство.

Никса взял со стола телеграмму, прочитал, улыбнулся и бросился на шею отцу.

— Мать благодари! — бросил царь Саше, обнимая старшего сына.

Вечером из рассказов Никсы стало ясно, что благодарить надо не только мама́, а целую толпу.

Мама́ он конечно отблагодарил. И обнял, и поцеловал руку.

— Больше так не пугай нас, — попросила она.

— Только, если окажется, что нельзя иначе.

Морковку, протертую с яблоком, принесла лично Китти. Так что он уплетал салатик под длинный спич брата об истории своего спасения.

— Во-первых, папа́ получил письмо от Мадам Мишель…

— Да? И что писала Елена Павловна?

— Перед ней отчитались твои студенты. Оказывается, зверьки, которых вы заразили золотухой, подохли один за другим.

— Ты так спокойно говоришь об этом? Видел бы ты эти милейшие существа!

— Я стараюсь говорить спокойно. Я же понимаю, что это значит. Их заражали золотухой, а они умерли о чахотки. И твои эскулапы нашли у них клетки Пирогова.

— Гранулемы, Никса. Но за тебя мы еще поборемся. Морская свинка более нежное существо, чем цесаревич.

— Во общем, Мадам Мишель написала, что ты — гений, а твоя лаборатория прославит российскую науку.

— Ага!

— А потом папа́ пришло письмо от Остроградского. Академик получил твои решения задач, писал, что из всего выпуска кадетского корпуса его задачи решает один-два человека, и им по 18 лет, а не по тринадцать. В общем, что ты чудо-ребенок, гений и сокровище.

— Вундеркинд, — уточнил Саша.

— Нет, он назвал тебя по-французски: «enfant miraculeux».

— Чудесный ребенок? Тоже ничего. Надо запомнить. Интересно, кто накрутил Остроградского?

— Академик вообще не упоминал в письме эту историю. Написано так, словно он не знает.

— Интересная тактика.

— А накрутил, думаю, Сухонин.

— Остроградский дожал папа́? — спросил Саша.

— Нет. Маменька упала ему в ноги.

— Упала в ноги! — повторил Саша. — Господи! Когда мы это перерастем!

Первого декабря вышел очередной «Колокол». Номер 29. Это был собственно последний день голодовки. Папа́ лондонский листок не упоминал, но Саша подозревал, что царь уже знает содержание. Таких совпадений не бывает!

До Зимнего «Колокол» добрался дней через пять, когда Саша уже вовсю ел мясо и, как штык, присутствовал на всех уроках, вплоть до танцев и гимнастики.

Собственно, газету принес Никса. На воскресное чаепитие в компании Рихтера.

Большую часть листка занимало пространное письмо некоего «Ч.», настолько критическое по отношению к Герцену, что лондонский эмигрант окрестил его «Обвинительным актом». Тот факт, что Александр Иванович вообще напечатал этот наезд несомненно делал честь и «Колоколу», и его основному автору. Саша подумал, что у его антикоммунистических пассажей тоже есть шанс на публикацию в этом уважаемом издании.

Ч. упрекал Герцена в излишней эмоциональности и непоследовательности: вчера славил государя за одно намерение освободить крестьян, а сегодня уже разочаровался и зовет народ к топору.

— Никса, а Ч. — это случайно не Чичерин Борис Николаевич? — спросил Саша.

Прослойка здесь была еще тоньше, чем сто пятьдесят лет спустя, так что предположение вовсе не казалось притянутым за уши.

— Точно не знаю, — сказал Никса, — но очень может быть.

— Я бы подписался под каждым словом, — сказал Саша, — если бы автор письма так не страшился свободы мнений. Не вижу ничего ужасного в том, что в России появится десять «Колоколов», срущихся друг с другом и обливающих грязью правительство.

«Если больной, вместо того, чтобы спокойно и терпеливо вносить лечение предается бешеным порывам, — писал Ч., — растравляет себе раны и хватается за нож, чтобы отрезать страдающий член, с ним нечего больше делать, как связать его по рукам и по ногам».

— Герцен — не врач, — заметил Саша, — он тот, кто бьет в тревогу, и везде кричит, что больной при смерти. И радуется каждому, кто обещает вылечить наложением рук. И впадает в отчаянье, если наложение рук не помогает. Такие люди нужны, чтобы мы не засыпали, но ждать от них правильного лечения смешно. Будет свобода прессы — появятся и серьезные издания, кроме десятка «Колоколов». А пока господин Герцен пытается быть всем. И на том спасибо.

В конце письма Ч., впрочем, добавлял в эту горькую микстуру ложку меда и признавал заслуги Герцена в борьбе с коррупцией. В общем, работайте, Александр Иванович, и дальше Навальным, а вот Лениным — это явный перебор.

— А про меня где? — поинтересовался Саша.

— В разделе «Смесь».

Заметка была где-то на абзац и подписана: «Искандер». То есть Герцен.

Мы уже вступались за государя, когда заподозрили, что цензура не пропускает его речи и приглашали Александра Николаевича к сотрудничеству в нашей газете, — писал Герцен. — Так что нас сложно упрекнуть в предвзятости.

На днях внимание мировой прессы вновь привлек к себе его второй сын: над ним издеваются и в медицинских журналах, и в далеких от сообщества эскулапов изданиях по всей Европе. Чем же провинился юный великий князь? Тем, что увлекся наукой, которая позволяет спасать вместо того, чтобы убивать на войне? Тем ли, что высказал идеи, которые не разделяют западные врачи? Тем, что его помощники неубедительно их обосновали?

Единственно, в чем можно упрекнуть Александра Александровича — это в недостаточном знании предмета. Но, к сожалению, не он выбирает науки, которые должен изучать.

«Колокол» — не медицинская газета, но и великий князь увлекается не только медициной. Так что, Александр Александрович, присылайте ваши произведения нам, мы всегда будем рады напечатать. Особенно то, что цензура не пропускает в «Морской сборник».

— Эээ, — сказал Саша. — интересно папа́ прочитал это до того, как восстановил Склифосовского или после?

— Прочитал точно после, — сказал Никса, — но Бруннов телеграфировал в тот же день.

— Ты знаешь содержание телеграммы?

— Да, слухи доходили. Он написал, что Герцен выступил в твою защиту.

Середина декабря ознаменовалась еще одним событием. Из Ниццы ненадолго вернулась бабинька. Вообще, вдовствующая императрица Александра Федоровна предпочитала Александровский дворец в Царском селе, но по случаю холодного времени года остановилась в Зимнем.

Судя по портретам, в ней было что-то от валькирии. Или художник подражал Энгру. Мощь, сила, стремительность. Что совершенно не соответствовало восприятию окружающих, которые считали императрицу существом слабым и нуждающимся в защите.

Саша увидел худую прямую старуху со следами классической римской красоты.

Величественную и почти страшную. От королевы эльфов, для которой Николай Павлович построил готический коттедж не осталось ничего, кроме этого величия и белого шелкового платья, которое она носила, несмотря на возраст и вдовство.

Саша вспомнил, что Тарас Шевченко сравнил ее с высохшим опенком. На что дедушка пришел в ярость и сослал поэта рядовым в Орск. «Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, — воскликнул Николай Павлович, — но её-то за что?»

Опёнок! Слишком мелко для нее. Пусть высохшее, но дерево. Сосна ожерелий, как писали скальды.

Вместо ожерелья на ней был массивный золотой крест с синим камнем. Сапфиром, наверное.

Бабинька обняла внука, дыша ароматом дорогих духов. И Саша окончательно решил, что классик украинской литературы был к ней несправедлив и видел только внешнее.

Александра Федоровна, изрядная меломанка, ожидаемо посадила внука за рояль. Гитара ее не интересовала ни в малейшей степени.

«На гитаре играла Елизавета Алексеевна — супруга императора Александра Павловича, а она с бибинькой не очень ладила», — предупредил Никса.

Так что Саша исполнил «К Элизе» и свежедоученную «Лунную сонату».

— Боже мой! — воскликнула Александра Федоровна. — Наконец-то в нашей семье появился мужчина, умеющий играть не только военные марши.

За сорок лет в России бабинька так и не выучила язык подданных, так что изъясняться предпочитала на французском. Саша похвалил себя за то, что вроде все понял.

— Как ты похорошел! — заметила императрица.

Ну, да! Аристократическая худоба после пятидневной голодовки.

Никса между прочим шепнул Саше, что папа́ получил от бабиньки втык за издевательство над ребенком.

— А Шопена не играешь? — спросила бабинька.

Кажется, играл какой-то ноктюрн и какой-то полонез. Лет сорок назад.

В отличие от Штрауса и (Господи прости!) Вагнера слишком изящный Шопен оставлял его равнодушным. Говорят, один из конкурентов композитора, выйдя с концерта громко закричал, и в ответ на недоумение своего спутника объяснил: «весь вечер было одно piano, так что теперь нужно хоть немного forte».

— По памяти точно нет, — вздохнул Саша.

Но, если бабинька действительно может сделать втык папа́, ради такой союзницы можно выучить хоть всего Шопена, каким бы тихим он ни был.

— Но, если есть ноты, смогу выучить, — героически прибавил он.

Александра Федоровна достала из шкафа увесистую нотную тетрадь и поставила на пюпитр перед Сашей. Села рядом (Саша успел вскочить и галантно пододвинуть ей стул) и они вместе начали листать альбом.

Кажется, один полонез он даже узнал, но покачал головой.

— Не с листа.

— Это тебе!

И бибинька закрыла ноты и всучила внуку.

— Ты, говорят, теперь не переносишь запаха табака?

— Да, — кивнул Саша. — Терпеть не могу!

— Как же ты стал похож на Нику! — воскликнула бабинька и посмотрела на него влюбленно.

Саша вспомнил, что Ника — это домашнее имя дедушки.

— Как же я мечтаю отучить Сашу от этой отравы! — сказала императрица, очевидно, имея в виду папа́.

Похоже сотрудничество намечалось взаимовыгодное.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Саша.

— Ты действительно не ел пять суток?

— Да.

— Боже мой! — воскликнула бабинька. — Как твой отец это допустил! Как он мог так поступить с таким ангелом!

Пятнадцатого декабря вышел сдвоенный — тридцатый плюс тридцать первый — и последний в этом году номер «Колокола».

— Там опять что-то про тебя, — анонсировал Никса.

До братьев лондонский листок добрался только во вторник, 21-го.

Глава 9

Герцен внял совету быть посерьезнее и последний в 1858-м году номер начинался с пространной статьи, посвященной деятельности московского комитета по освобождению крестьян, точнее «улучшению крестьянского быта», как это стыдливо называлось в официальных изданиях.

Саша дал себе слово прочитать, но пока пролистал. Про него опять было в конце, зато много.

— Бенефис, — хмыкнул Никса.

Великий князь Александр Александрович поражает, — писал Герцен. — Как мы помним, реакция европейской прессы на его попытки заниматься медициной была мягко говоря насмешливой. Виновным государь счел студента Московского университета Николая Склифосовского, который дал Его Высочеству первые уроки и подписал своим именем их совместные статьи в немецких, французских и английских медицинских изданиях.

Александр Николаевич изволил вспомнить о том, что он не только европейский правитель, но и азиатский деспот, истосковавшийся по родным гаваням с их рабской покорностью, невольничьими рынками и ливрейным слогом газет.

Так что Склифосовский был из университета исключен и из древней столицы выслан.

Тогда юный великий князь сделал то, что поставило его в один ряд с такими русскими подвижниками, как митрополит Филипп Колычев, который осмеливался возражать Иоанну Грозному, обличал опричников и был задушен Малютой Скуратовым.

Тогда Александр Александрович пообещал не принимать пищу, пока его учителя не восстановят в университете и не вернут в Москву.

Наши читатели из Петербурга пишут, что великого князя отговаривали все от матери и брата до лейб-медика Енохина и психиатра Балинского. И все тщетно.

Когда Енохин на пятый день голодовки доложил, что далее терпеть невозможно, поскольку жизнь государева сына в опасности, испуганный царь сдался и выполнил все требования.

Говорят, когда Александра Александровича стали убеждать, что его жизнь много ценнее карьеры какого-то студента, великий князь возразил, что Склифосовский — будущий выдающийся ученый, и это его принца жизнь — ничто по сравнению с жизнью Склифосовского, но это неважно, потому что, если бы это был последний крестьянин — справедливость бы того стоила.

Спишем на юный возраст восхищение юного князя своим учителем, но заметим, что несправедливостей в России столько, что, если вы будете голодать за каждого крестьянина, вы не доживете до следующего дня рождения. Чего бы нам очень не хотелось.

Думаем, однако, что у великого князя найдутся последователи. Сын губернатора может образумить творящего несправедливости отца, и сын помещика спасти крепостного от порки.

А герои, готовые жертвовать собой ради справедливости, были в России всегда.

— Лестно, конечно, — прокомментировал Саша. — Спасибо, что с декабристами не сравнил. Ну, там: великий князь поставил себя в один ряд с нашими пятью мучениками 14 декабря.

— Признайся, тебе этого хочется, — предположил Никса.

— Нет. Дифирамбы от Герцена — дороговатая вещь. В прошлый раз они мне стоили строгого выговора.

— В прошлый раз папа́ вернул Склифосовского, — заметил Никса.

— Не считается. Первого декабря была слабенькая и нерешительная апологетика, а не дифирамбы.

— Ну, читай дальше. Это еще не все.

Дальше были напечатаны выдержки из писем Саши к Герцену. Публикации предшествовало кратенькое предисловие.

У нас нет разрешения на публикацию этих отрывков, и их автор безусловно не хотел быть разоблаченным, — писал Александр Иванович, — поэтому мы убрали из его писем все, что может позволить угадать имя нашего корреспондента. По взглядам он, пожалуй, близок к автору «Обвинительного акта» господину Ч., однако менее категоричен, и в нем нет страха перед свободным русским словом и убеждения в ненужности российского парламентаризма.

У его писем есть особенность, о которой мы сочли необходимым предупредить. Они написаны в пропагандируемой автором «новой орфографии», то есть без «еров» на концах слов, без ижицы, где либо, и без ятей.

Автор утверждает, что он понимает, где их писать. Зная, к какому слою общества он принадлежит, мы готовы поверить.

Мы тоже знаем, где их писать, однако убедились, что письмо легко читается и без них, и они ничего не добавляют к его смыслу.

— Мать! — сказал Саша. — Это они так охраняют мое инкогнито.

— «Новая орфография» выдает тебя с головой, — усмехнулся Никса. — Хотя «папа́» везде заменили на «государь».

Получилось все равно несколько фамильярно: «Государь не понимает степени собственного героизма».

Кое-где выкинули куски и заменили многоточиями. Например, «Что касается смелости моей части переписки, думаю… законов, по которым частная переписка может влечь за собой некие уголовные последствия, быть не должно».

При этом все антисоциалистические и антиреволюционные пассажи оставили. И антивоенные естественно.

И спич про отказ от модернизации. И критику «Уложения» пополам с восторгами. И размышления про конституцию.

— Зато у меня мощная пропагандистская поддержка, — заметил Саша. — Причем совершенно бесплатно.

— В последнем я бы не был так уверен, — сказал брат.

Это было не все. На последней странице «Колокола», перед анонсами книг красовался «Трубач». Правда в старой орфографии и под именем Михаила Щербакова.

Но зато с предисловием. На этот раз Николая Огарева. Видимо, на правах поэта.

Мы не знаем, кто такой «Михаил Щербаков», — писал Огарев, — хотя несколько стихотворений того же автора уже были опубликованы в «Морском сборнике». Говорят, это рано умерший студент историко-филологического факультета Московского университета, однако мы не нашли никого, кто бы его помнил.

Простим автору некоторые шероховатости и перебои ритма, эти стихи предназначены для исполнения под музыку, и под гитару звучат замечательно. «Трубача» с начала осени поют везде: в кадетских корпусах, российских университетах и светских гостиных. Так что в Россию вернулась мода на классическую испанскую гитару.

— Ну, все! — вздохнул Саша. — Сдали с потрохами!

Номер заканчивался анонсом мемуаров Екатерины Второй и княгини Дашковой. И те, и другие Саша читал в Перестройку и не нашел особенно откровенными.

Кто-то насчитал в Российской истории 14 оттепелей. Интересно мемуары Екатерины Алексеевны и ее подруги в каждую переиздают?

Саша вернулся к началу и честно прочитал статью про освобождение крестьян. Да, там тоже было отчего объявлять голодовку. Обсуждался в основном вопрос, должны ли крепостные выплачивать помещику компенсации за свои избы и огороды при них. Ну, как! Государь же написал, что вся земля принадлежит помещикам, а значит, все, что на ней — тоже. По степени свинства это было сравнимо со ссылкой Склифосовского.

Вызов на ковер к папа́ в тот самый зеленый кабинет с портретом Петра Великого и бюстом Жуковского Саша ждал со дня на день.

Но как-то все обходилось.

Он сходил на все уроки в среду. Получил разрешение Сухонина сдать экстерном не только арифметику, но и тригонометрию. Поскольку вывел все формулы одну за другой и прорешал пару страниц уравнений.

Неплохо пофехтовал с Никсой у Севербрика. И получил похвалу даже от Грота за успехи в немецком и расположении «ятей».

— Я читал ваше письмо в «новой орфографии», — шепотом прибавил Яков Карлович. — Это все умно, но в русском языке есть некоторые узкие места. Я напишу подробно. Видимо, в «Современник».

— Обязательно прочитаю, — улыбнулся Саша.

А в четверг, наконец-то, Елена Павловна позвала его на очередные посиделки. Не прошло и полгода.

«Будут промышленники, — писала она. — Часовщик Павел Буре, фортепьянные мастера Шредер и Беккер. Как ты хотел. И еще несколько интересных людей, которые сами просились с тобой встретиться. Я их тебе представлю».

«Мадам Мишель! — ответил Саша. — Я вас люблю!»

Сели в сани. Никса естественно составил компанию, и Саша не имел ничего против. Тем более, что в качестве гувернера поехал Рихтер, а не Зиновьев или Гогель.

Они мчались по белым Питерским улицам, которые никто и не думал расчищать. Снежная пыль летела из-под полозьев. Горели газовые фонари, серебря одежду и волосы. Крупные хлопья кружились на фоне черного неба и летели в лицо.

Город был украшен к празднику. Шестигранные цветные фонарики висели на проволоке, протянутой между уличными фонарями, внутри угадывались свечи. Стояли плошки с маслом на набережной и вдоль улиц, но еще не были зажжены.

— Темно как-то, — заметил Саша.

— Завтра сочельник, — объяснил Никса, — после первой звезды зажгут.

— Ах, да! — усмехнулся Саша. — До первой звезды нельзя.

— Все-таки тебя удивляют совершенно естественные вещи, — заметил Никса. — В будущем не так?

— В будущем после хэллоуина ставят первые елки. А с начала декабря — все сияет уже везде.

— После Дня всех святых?

— Ну, да.

— Сколько же на это нужно масла, газа и свечей!

— Нисколько. Электричество.

— Саша! Ну, как может гореть электричество? Искры?

— Множеством способов. Кстати, хорошо, что напомнил. Вовремя.

Общество, собравшееся у Елены Павловны, встало навстречу Никсе. Он позволил им сесть милостивым жестом руки.

У камина стоял дядя Костя, рядом сидела Мадам Мишель. Саша с Никсой обнялись с хозяйкой и Константином Николаевичем.

Саша ожидал увидеть сообщество купчин-бородачей из пьес Островского. Но бородачей оказалось всего трое. Первый имел простые черты лица, зато носил круглые очки, второй обладал внешностью более благообразной, но совсем не был похож на мужика. Скорее уж, на священника. В третьем чувствовалась энергия и внутренняя сила, но не грубость и неотесанность.

— Путилов Николай Иванович, — представила первого Мадам Мишель.

— Много о вас слышал, — вежливо заметил Саша.

Путилов посмотрел вопросительно.

— Путиловские заводы? — предположил Саша.

Николай Иванович, кажется, удивился.

— Нет, Саша, ты путаешь, — сказал дядя Костя, — но этот тот человек, который организовал строительство паровых канонерок, когда английские корабли стояли у Кронштадта.

— Да, — кивнул Саша, — вспомнил. На твои деньги.

— Именно, — кивнул Константин Николаевич.

— А это Федор Васильевич Чижов, — представила Елена Павловна второго бородача.

Саша не помнил, кто это.

— Издатель журнала «Вестник промышленности», — пояснила Мадам Мишель.

— Очень интересно, — сказал Саша.

И пожал руку бородатому издателю.

— Это Людвиг Эммануилович Нобель, — представила она третьего.

— Альфред Нобель ваш родственник? — спросил Саша. — Или я опять что-то путаю?

— Это мой брат, — сказал Людвиг.

— Он в России?

— Пока да, но дело в том, что после войны не стало заказов…

— Понятно, — кивнул Саша. — Подождите уезжать в Швецию, динамит нужен не только на войне.

— Динамит? — переспросил Людвиг.

— Разве вы не взрывчатку делали? — удивился Саша.

— Нитроглицерин, — сказал Нобель.

— Это почти тоже самое, — заметил Саша. — Просто называется по-другому. И не взрывается при любом неосторожном обращении.

— Никогда не слышал, — объяснил Людвиг.

— Еще услышите, — пообещал Саша.

Часовщик Павел Карлович Буре оказался холодноватым лысеющим эстонцем с бакенбардами с проседью, в сюртуке и галстуке «крават», который Саше, по привычке хотелось назвать «бабочкой».

Фортепьянный мастер Якоб Давыдович Беккер был бритым и лысым толстяком с длинным носом и взглядом с хитринкой. А его коллега и конкурент Карл Иванович Шредер внимательным и спокойным.

Все расселись за круглым столом, как это всегда было принято у Елены Павловны.

— Давайте так, — начал Саша. — Начнем с тех, кого рекомендовала Её императорское Высочество и мой дядя. Пусть каждый расскажет, с чем пришел. А потом я задам вопросы господам Буре, Шредеру и Беккеру. А может быть, они и сами включатся в разговор.

И Саша обернулся к Никсе, как бы спрашивая разрешения.

— Да, — кивнул Никса. — Давай.

— «Вестник промышленности», — начал Саша. — Федор Васильевич, давайте начнем с вас. Неужели у вас нет с собой вашего журнала?

Чижов улыбнулся, встал и передал Саше толстенный том в простой обложке:

«Вестник промышленности номер 6, декабрь».

Саша полистал: обзоры российской промышленности, обзоры европейских и американских предприятий, новости, биографии предпринимателей.

— В разделе «Смесь», — подсказал Чижов.

— О! — улыбнулся Саша. — Я уже догадываюсь, что там.

В разделе «Смесь» располагалась статья «Велосипед». С рисунком, описанием конструкции и упоминанием изобретателя. Заметка заканчивалась рассказом о реакции лошадей на транспорт будущего.

— Это были неправильные лошади, — заметил Саша, — и у них была неправильная реакция. Ну, ничего, привыкнут. Спасибо! Ну, почему всегда в разделе «Смесь»?

Никса хмыкнул.

— Со временем будете на первых страницах, Ваше Императорское Высочество, — сказал Чижов. — Уверен, что не за горами.

— А почему шестой номер? — спросил Саша. — Выходит раз в два месяца?

— Нет, просто первый был в июле.

— Тогда претендую на подборку. Обещаю изучить.

— Конечно, — довольно кивнул Чижов. — Пришлю.

— А ты говорил, что у нас нет серьезных журналов, — заметил Никса.

— Я говорил, что при свободе слова они обязательно появятся, — сказал Саша. — Уже! Так что держитесь, Александр Иванович! Кстати, почему я только сейчас об этом узнаю? Наверняка ведь номер вышел в начале месяца.

— Ты был занят, — объяснил Никса.

— Уж признайся, что не читаешь «Вестник промышленности».

— Исправлюсь.

— Теперь вы, Николай Иванович, — обратился Саша к Путилову. — С чем пришли?

— У меня не очень хорошие новости, — заметил будущий заводчик.

— Карикатуры? Цветные? Черно-белые? — поинтересовался Саша. — Давайте-девайте! Я железный. Вон Никса знает.

— Ну, как бы я посмел! — испугался Путилов. — Все не так плохо. Просто мне передали чертежи ваших авторучек.

— Наконец-то! — воскликнул Саша. — Что? Совсем бред?

— Ни в коей мере! — возразил Путилов.

И достал из записной книжки вчетверо сложенный чертеж.

— Просто это невозможно, — добавил он.

— Перьевая или шариковая? — спросил Саша.

— Начнем с шариковой, — сказал Николай Иванович. — Дело в том, что для того, чтобы получить на бумаге тонкий чернильный след, шарик должен быть размером примерно в пятую часть линии.

— Линии? — переспросил Саша. — А! В смысле меры длины…

Со вздохом достал записную книжки и карандаш. Прикинул, сколько это.

— Большой линии, да?

— Да, — кивнул Путилов.

— Николай Иванович, если вы хотите со мной сотрудничать, переходите на метрическую систему.

— Полмиллиметра, — сказал Путилов.

— Я уже посчитал, — кивнул Саша. — А в чем проблема?

— Круглый гладкий шарик такого размера сделать невозможно, — объяснил Николай Иванович.

— Не совсем так, господин Путилов, — возразил Саша. — На современном уровне развития технологий невозможно. Вы разбираетесь в металлургии?

— Да, — кивнул Николай Иванович.

— Какого размера возможно?

— Где-то чуть меньше линии. И то сложно.

— Два миллиметра? — переспросил Саша.

— Да, примерно, — кивнул Путилов.

Саша перевел взгляд на Буре.

— Как в часовом механизме? — спросил он. — Есть там настолько мелкие детали?

— Да, — кивнул часовщик. — Но они плоские. Можно сделать золотую пластинку и в пятую часть линии, но не шарик. Николай Иванович прав.

— Хорошо, — вздохнул Саша, — пусть будут два миллиметра. Иногда нужны и толстые линии.

Кажется, он случайно изобрел маркер.

— Потом усовершенствуем, — добавил он.

— Чернила будут либо течь, либо засыхать и забивать зазор между корпусом стержня и шариком, — предостерег Путилов.

— Поэкспериментировать надо с чернилами, — сказал Саша. — Найдем оптимальный состав. Николай Иванович, беретесь?

— Хорошо, — кивнул Путилов, — подрядчика найду.

— А перьевая авторучка? — напомнил Саша.

— Прешь, как бык, — усмехнулся дядя Костя.

— Просто Саша ненавидит гусиные перья, — объяснил Никса.

— С перьевой авторучкой ненамного лучше, — сказал Путилов. — Детали там, конечно, не такие мелкие, но с чернилами проблемы те же: либо будут течь, либо засыхать. Эту вещь изобретали уже раз пять, Ваше Высочество. И ни один вариант не был удачным. Хотя с поршнем, как у насоса, для заправки чернил — хорошая идея.

— Шестой будет удачным, — сказал Саша. — Николай Иванович, как насчет еще одного подрядчика?

— Постараюсь, — кивнул Путилов.

И Саша перевел взгляд на Нобеля.

— С чем вы, Альфред… Людвиг Эммануилович?

— Мы занимались не только нитроглицерином, Ваше Высочество, — начал швед. — Еще производством морских мин, станков, паровых машин, труб.

— Паровые машины и трубы точно понадобятся, — сказал Саша. — Боюсь, что и мины тоже. Просто не сейчас.

— А у моего отца, еще в Швеции, был завод по производству резины.

— Шины! — воскликнул Саша. — Вот оно!

И посмотрел на Константина Николаевича.

— А мы думали, что из Америки придется выписывать.

— Только нужны инвестиции, — заметил Нобель.

И тихо добавил:

— Мы почти разорены.

— Найдем инвестиции, — пообещал Саша. — У меня обычно получается их находить. Константин Николаевич?

Дядя Костя приподнял брови.

— У тебя еще что-то осталось? — поинтересовался Саша.

Дядя усмехнулся.

— Некоторую часть смогу вложить.

Саша перевел взгляд на Нобеля.

— Вы составьте бизнес-план, Людвиг Эммануилович, чтобы я понимал, сколько надо.

— Бизнес-план? — переспросил Нобель.

— Ну, вы же поняли, что это.

— Да-а, — кивнул Нобель.

— Тогда жду ваш расчет, — сказал Саша.

— У меня есть еще одна идея, — сказал Людвиг. — Посмотрите чертеж.

И Нобель передал Саша лист бумаги с рисунками и комментариями.

Саша взглянул и оторопел. Вот это было невозможно!

Наверху листа была надпись: «Мультипликатор».

Глава 10

На тележных колесах, с шестью стволами вокруг общей оси, явно очень тяжелый — но, черт возьми! Это был прототип пулемёта.

Над чертежами в двух ракурсах (сверху и сбоку) красовалась гордая надпись:

«Дает возможность выпускать до 104 пуль за 10 секунд по известному направлению».

Господи! Они ведь с этим оружием полезут крест восстанавливать над Святой Софией, поссорятся со всем миром, все равно ничего не достигнут, а страна опять погрузится в нищету.

Саша почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Рядом стоял Константин Николаевич. Он протянул руку и выхватил у Саши листок с чертежом.

Посмотрел и усмехнулся.

— Ну, митральеза! Что тебя так удивило? У тебя такой взгляд, словно ты беса увидел.

— Картечница? — переспросил Путилов.

— Это не картечница! — возразил Нобель. — У митральезы стволы неподвижны, а у моего мультипликатора могут вращаться вокруг оси, как в револьвере!

— И что это дает? — спросил дядя Костя.

— Стволы не будут перегреваться, — сказал Людвиг Эммануилович, — и оружие не заклинит.

— Хм… — сказал Путилов. — Но револьвер — это тоже не ново.

— Мультипликатор самозарядный, — добавил Нобель. — Посмотрите на устройство у начала ствола. Перезарядка происходит сама, под действием силы тяжести новый патрон из воронки падает на место отстрелянного, один поворот ручки — и он занимает уже свободный от гильзы ствол. Патрон единый: с метательным зарядом, капсюлем и пулей. Гильза из вощеной бумаги. Зарядка с казны.

— В скорострельность в шестьсот выстрелов в минуту, я, положим, не верю, — заметил дядя Костя.

— Совершенно невозможно! — сказал Путилов.

— Можно и больше сделать, — возразил Людвиг.

— Саш, что ты об этом думаешь? — спросил Константин Николаевич.

— Я не буду в это вкладываться, — тихо сказал Саша.

— Да? Я даже догадываюсь, почему. Судя по тому, что твой лондонский друг про тебя пишет. Ты же не Аттила! А я вложусь. Ты знаешь, остались деньги.

— А шины! — воскликнул Саша.

— А шины подождут, — отрезал дядя Костя.

Ну, да! Русский либерал заканчивается там, где начинается имперец.

— Картечница — это пустой перевод боеприпасов, — сказал Путилов. — Были случаи, когда по десять пуль попадали в одного солдата.

— Картечница — да! — возразил Нобель. — Но это не картечница. Стволы поворачиваются! И сам мультипликатор можно вращать вокруг вертикальной оси!

— Такую махину? — усомнился дядя Костя. — Сколько человек нужно в орудийном расчете?

— Один! — сказал Нобель. — Второй только патроны подносить.

Саша поднял руку.

— Господа! Дайте мне сказать.

— Ну, давай, племянник, говори! — согласился Константин Николаевич. — Только по делу, а не про мир во всем мире.

— Конструкция не доработана, — сказал Саша. — Ее надо значительно облегчить и сделать основание для легкого вращения вокруг вертикали. Может быть, уменьшить число стволов.

— Мультипликатор потеряет скорострельность, Ваше Высочество, — сказал Нобель. — И стволы не будут остывать за время поворота.

— Значит, сделать систему охлаждения, — предложил Саша.

— Которая сама по себе утяжелит устройство, — вздохнул Людвиг.

— Смотря, как сделать, — заметил Саша. — А энергию отдачи вы используете?

— Энергию отдачи? — переспросил Нобель. — Не-ет.

— Можно сделать ленту с патронами, — сказал Саша, — и механизм, который за счет отдачи передвигает ленту и ставит на место новый патрон. Или диск с патронами.

— Людвиг Эммануилович, это возможно? — спросил дядя Костя.

— Видимо, да. Надо обдумать… Только нужны инвестиции.

— Будут тебе инвестиции, — пообещал Константин Николаевич.

— И нужны металлические патроны, — продолжил Саша. — Бумажные будут мяться и отсыревать. Нужна постоянная форма. Для автоматической зарядки. Иначе все будет ломаться по десять раз.

— Это очень дорого! — сказал Путилов. — Из латуни гильзы сворачивать? Золотой будет мультипликатор.

— Не обязательно, — возразил Людвиг. — И с бумажными будет работать. Латунные тяжелее. Если нужно облегчить мультипликатор — это не лучшее решение! К тому же надо как-то выкидывать гильзу, а бумажная полностью сгорит сама.

— А еще можно сделать электрический привод для передвижения ленты, — предложил Саша.

— Это уж ни в какие ворота! — хмыкнул Константин Николаевич. — Лейденские банки за собой таскать?

— Гальванические элементы, — уточнил Саша.

— Электродвигатели очень медленные, — сказал Нобель. — Легче вручную ленту передвигать.

— Значит, лента — неплохая идея? — спросил дядя Костя.

— Думаю, да, — кивнул Нобель.

— Людвиг Эммануилович! Жду новые чертежи, — резюмировал Константин Николаевич. — Не забудьте соавтора указать.

— Не забуду! Как можно? Но…

— Будут деньги, — кивнул дядя Костя. — Сколько тебе нужно на разработку нового мультипликатора?

— Хотя бы тысячу рублей, — попросил Нобель. — На первое время.

— За чертежи? — удивился дядя Костя.

— На поддержание производства на нашем заводе, — признался швед. — Чтобы не закрыться окончательно.

— Чертите, — усмехнулся Константин Николаевич, — проектируйте. Немного подкину.

— Боюсь, это будет сложный и дорогой проект, — заметил Саша. — У меня есть попроще. Могу я с господами Яковом Беккером и Карлом Шредером поговорить?

И передал фортепьянным мастерам по листу с чертежами.

Честно говоря, веры в успех у него не было ни на грош. Если уж они шариковую ручку не могут сделать!

— Я пригласил именно вас, — начал Саша, — поскольку принцип близок к работе пианино. Там музыкант ударяет по клавишам, и в результате молоточки бьют по струнам. У меня человек тоже нажимает на клавиши, чем приводит в движение рычаги с буквами на концах, которые бьют по пропитанной чернилами тканевой ленте, и буквы делают отпечаток на бумаге. Господа! Яков Давыдович! Карл Иванович! Нет в этом ничего невозможного?

— Не совсем фортепьяно, — заметил Яков Давыдович, разглядывая чертеж. — В фортепьяно каждый молоточек бьёт по своей струне, а здесь они все должны попадать в одно место, а бумага сдвигаться. Как бы не мешали друг другу…

— Совсем не фортепьяно, — кивнул Саша. — Пишущая машинка. Да, в одно место. Поэтому рычаги и расположены полукругом. Можно это сделать?

— Пожалуй, — проговорил Беккер.

— Может быть, — согласился его коллега Шредер.

Юркий Путилов встал, переместился к центру событий и заглянул в чертеж из-за плеча Якова Давыдовича.

— Здесь не только фортепьянный мастер нужен, — заметил Николай Иванович, — здесь нужен типограф.

— Ничего не имею против, — сказал Саша. — У вас есть на примете мастер печатного дела?

— Найду! — сказал Путилов.

— Нет в этом ничего невозможного с точки зрения металлурга? — поинтересовался Саша.

— Нет, — сказал Николай Иванович. — Сделаем.

— Яков Давыдович, беретесь за механическую часть? — спросил Саша.

— Да, попробую. Нужен один инструмент пока?

— Да, — кивнул Саша. — Прототип. А господин Шредер?

Второй немец покачал головой.

— Я бы хотел сосредоточиться на музыкальных инструментах.

— Ок, — сказала Саша. — А то бы я обоим заказал, для увеличения конкуренции.

Тем временем дядя Костя тоже переместился к фортепьянным мастерам и Путилову и смотрел в чертеж.

— Саш, ты собираешься заявку на привилегию подавать? — спросил он.

— Конечно, — кивнул Саша.

— Тогда добавь «ять», «ижицу» и «фету». И «ер» перенеси в центр. Такая частая буква не должна быть на отшибе.

Вспомнить расположение букв стоило Саше некоторого труда. Накануне он нарисовал на листе бумаги клавиатуру без букв и попытался вообразить, что печатает. Куда там пальцы идут?

Нарисовал. Но не был уверен, что воспроизвел все правильно. Но уж твердый знак точно был на верхней буквенной строке вторым справа. А про местные особенности орфографии он просто не вспомнил.

— Никогда! — сказал он. — Никаких «ятей»!

— «Яти» увеличат шансы на привилегию, — заметил дядя Костя.

— Пока ее будут рассматривать, я успею продавить новую орфографию! — парировал Саша.

— Голодовку объявишь? — поинтересовался Константин Николаевич.

— Это не подходящая причина.

— Ну, смотри! Мое дело посоветовать. Второй экземпляр — мой. Но с «ятями».

— Не успеете попользоваться, — заметил Саша. — Придется сдать в музей.

— Музея нет подходящего, — хмыкнул дядя Костя.

— Откроем, — бросил Саша.

Они вышли на улицу. Снег прекратился. Открылось черное зимнее небо, полное звезд.

Свет фонаря освещал заснеженные ветви деревьев: белое кружево зимы.

Дядя Костя закурил.

Они попрощались с купцами и фабрикантами. Кроме Константина Николаевича осталась Елена Павловна и они с Никсой и Рихтером.

Было не очень холодно. По ощущениям чуть ниже нуля.

Дядя Костя был в серой шинели с пелериной, Мадам Мишель спрятала руки в муфту и накинула шубу. Братья — гусарские ментики с меховой оторочкой. Рихтер — шинель.

— Здорово! — сказал Саша. — Так бы каждый месяц. Нужно сделать эти встречи регулярными. Назовем, например, «Совет промышленников и предпринимателей».

— При великом князе Александре Александровиче, — с усмешкой продолжил дядя Костя.

— Неважно, — сказал Саша. — Я бы предпочел при императоре. Или при цесаревиче. Главное, чтобы меня туда пускали. Ты что об этом думаешь, Никса?

— Я пущу, — усмехнулся брат.

— Совет промышленников и предпринимателей при цесаревиче Николае Александровиче, — сформулировала мадам Мишель.

— А Константина Николаевича назначим председателем, — предложил Саша. — Дядя Костя, ты как?

— Наглый ты, Сашка, — сказал Константин Николаевич. — Не рано ли тебе должности раздавать?

— Я не раздаю, я предлагаю. А обидеть меня трудно. От полезного человека я и больше могу стерпеть.

— Я понял, — сказал дядя Костя.

И бросил окурок в снег.

— Вы с Путиловым и Нобелем просто незаменимы, — сказал Саша. — Был счастлив с ними познакомиться, с обоими. Оба ведь твои протеже?

— Путилов — мой, — подтвердил дядя Костя. — А Нобель скорее Елены Павловны.

— Как бы нам Елену Павловну ввести в Совет…

— У меня будет собираться, — улыбнулась мадам Мишель. — Так что на правах хозяйки.

— Саш, признайся, ты ведь видел мультипликатор Нобеля в твоих вещих снах? — полушутя спросил дядя Костя.

И Саша понял, что шутка здесь для прикрытия. Вопрос совершенно серьезен.

— В Аду я его видел, — сказал Саша.

— Понятно, что адская машина, — сказал Константин Николаевич. — У тебя был такой вид, что ты его узнал.

— Да, — кивнул Саша. — Я его узнал. Тебя интересует, стоит ли в него вкладываться? Да, стоит. Я даже думаю, что ты будешь прекрасно смотреться на престоле города Константинополя. И это будет неплохо для Константинополя. Но плохо для России.

— Почему? — спросил дядя Костя.

— Потому что у нас ресурсы ограниченны. Довольно их выплескивать вовне.

— Почему обязательно вовне? — спросил Константин Николаевич. — Когда английские корабли барражировали Финский залив напротив Петергофа и папа́, твой дедушка, из собственного кабинета в Коттедже следил за ними в подзорную трубу, тебе было десять лет. Неужели не помнишь?

— Нет. Может быть, смутно. Крымскую войну просто не стоило начинать.

— Не всегда это от нас зависит. Хочешь мира — готовься к войне.

— Главное, чтобы цель и средства не поменялись местами. А потом окажется, что готовились к миру, а получили войну.

— Саша, тебе ведь была известна фамилия Нобель?

— Она на слуху.

— Не особенно. А почему ты все время называл Людвига Альфредом? Во сне слышал?

— Да, слышал.

— Тоже изобретет какую-нибудь адскую машину?

— Дядя Костя! Кто из нас пророк?

Константин Николаевич усмехнулся.

— А почему ты спросил, в России ли Альфред?

— Потому что может вернуться в Швецию.

— Стоит брата Людвига Эммануиловича в России удержать?

— Не то слово! Только не насильно!

— Да, что мы ему сделаем, шведскому подданному!

— Ну-у… Если их завод сейчас поддержать, может, в наше подданство перейдут…

— Стоит, думаешь?

— Несомненно.

— «Динамит», называется, да? — спросил Константин Николаевич.

— Да. Но я не воспроизведу рецепт. Это нитроглицерин с какими-то примесями. В общем, относительно безопасная взрывчатка на основе нитроглицерина.

— Удержим, — сказал дядя Костя. — Постараемся.

Саша представил, как Никса вручает Нобелевскую премию мира. Прямо в Георгиевском зале Зимнего дворца. И подумал, что Никсе пойдет.

— В это я, даже вложусь, — пообещал Саша.

— Разбогател?

— Китайские фонарики расходятся к Рождеству просто феерично.

Дядя Костя закурил очередную сигарету.

— Я все жду, когда ты что-нибудь подожжешь, — заметил он.

— Будет причина изобрести средство для пожаротушения.

— И фамилия Путилов тебе тоже была известна, — заметил Константин Николаевич.

— О нем я просто не мог не слышать.

— Ну, да! Ну, да! Зато забыл, как дед в подзорную трубу на английскую эскадру смотрел.

Саша пожал плечами.

На следующий день, в рождественский сочельник, праздник начался после заката. Ёлки стояли на столах, были наряжены конфетами, фруктами, бумажными ангелами и фигурками животных. А также подарками, вроде бус и браслетов для пятилетней Маши.

Каждому великому князю и княжне полагалась персональная ёлка, и под каждой ёлкой имелся склад коробок с подарками.

Среди прочего Саша получил небольшой конвертик с надписью:

«Милому Саше на бриллианты. От бабиньки».

— Зачем мне бриллианты, я же не девушка? — поинтересовался Саша у Никсы.

— Бабинька всем пишет: «На бриллианты», — объяснил Никса.

И продемонстрировал аналогичный конверт с надписью:

«Милому Никсе на бриллианты. От бабиньки».

Саша вежливо не стал спрашивать, сколько обломилось брату. В Сашином конверте лежала тысяча ассигнациями.

— А бибинька не очень обидится, если я их не на бриллианты потрачу? — спросил Саша.

— Трать на что хочешь, — сказал Никса.

Продажи фонариков действительно вышли на новый уровень. Но и тысяча рублей на дороге не валяется. Так что Саша решил, что не зря учил Шопена.

Бабинька, собственно, была главной распорядительницей праздника, командовала действом и раздавала подарки. На ёлках зажгли настоящие свечи, прикрепленные к веткам воском, что показалось Саше несколько сомнительным с точки зрения пожарной безопасности.

Сашу посадили за рояль, так что он не очень чисто исполнил полонез любимого бабушкиного композитора. Саша подозревал, что Александре Федоровне бы больше понравился ноктюрн, но ноктюрн был выше его сил.

Она все равно смотрела на внука восхищенно.

Подарки были почти от всех членов семьи. Модель фрегата «Паллада» от дяди Кости. Прикольная и во всех подробностях, с веревочными снастями. Хотя Саша предпочел бы деньги. Морской пейзаж какого-то итальянца от тети Санни. Наверное, она имела в виду, что это Босфор. Кавказский кинжал в серебряных с чернью ножнах от дяди Миши. Серебряное портмоне от дяди Низи. И маленький портрет мама́ от мама́, написанный модным художником Винтерхальтером.

А также маленькая морская свинка от Никсы. Трехцветная: желто-коричнево-белая. С розовым носиком. В клетке.

— Супер! — сказал Саша. — Вот за это спасибо!

— Как назовешь? — поинтересовался брат.

— Кох, естественно.

— Почему Кох?

— Звучит подходяще, — объяснил Саша. — Имя какое-то пушистое.

И только от одного человека не было ни одного подарка.

— Тебе папа́ что-нибудь подарил? — спросил Саша Никсу.

— Конечно, — кивнул брат.

И продемонстрировал портрет папа́ в парадном гусарском мундире, белом с золотыми шнурами.

— А тебе? — спросил Саша Володю.

— Еще бы! — сказал младший брат.

Ему достался портрет папа́ в мундире Преображенского полка.

Не был забыт даже Алешка, которому досталось изображение папа́ в черкеске и папахе атамана казачьих войск.

Не то, чтобы Саше так уж был нужен очередной портрет папа́ в очередном мундире очередного полка, но посыл, в общем, был ясен.

Подали гуся. Саша никогда не любил гусей, их мясо казалось ему серым и жестким. Но этот был приготовлен на удивление приятным способом.

Однако настроение было не то. Саша не подозревал, что такая мелочь может выбить его из колеи.

— Совсем ничего не подарил? — тихо спросил все понявший Никса.

— Совсем, — кивнул Саша.

— А чего ты ждал? Папа́ пришлось отменять собственное решение, да еще под давлением, да еще Герцен написал.

— Мне совсем не нужна эта холодная война!

— Понимаю. А кто начал?

— Это я начал?

— Продолжил, — заметил Никса. — А можно было договориться.

— Но я же прав!

— По сути, но не по форме, — возразил брат.

— Лаборатория была под угрозой, — сказал Саша.

— Нужен парламентер?

— Подожду еще размахивать белым флагом.

Глава 11

После Рождества начиналась череда гуляний, ярмарок, балов и маскарадов.

25-го после литургии народ высыпал на улицы и отправился на Неву. Здесь, напротив Адмиралтейства были построены огромные деревянные горки, высотой в несколько этажей, как в каком-нибудь аквапарке (ну, там спуск «Камикадзе»), а шириной метра два. Горки были развернуты навстречу друг другу, так чтобы, съехав с одной, можно было тут же оказаться у лестницы на другую.

Саша отметил про себя, что в аквапарках 21-го века все расположено далеко не так разумно.

Горки были выложены ледяными плитами поверх деревянного основания и залиты водой, а наверху увенчаны башенками с шатровыми крышами и украшены елками и флагами. И взрослые катались на них вместе с детьми, причем независимо от сословий. Можно было увидеть и девушку в цветастом платке, и мастерового в картузе, и гимназиста, и даже офицера или чиновника.

Отстояв службу в Большой дворцовой церкви, братья (Никса, Саша, Володя и Алеша) в сопровождении толпы гувернеров от Зиновьева и Гогеля до Казнакова и Рихтера тоже отправились гулять. Правда в толпу народа их не пустили, но посмотреть на действо позволили.

Вращались карусели, взрывались хлопушки, звенели бубенцы, был слышен смех, людской говор и крики торговцев. Пахло медом, пирогами и хвоей.

— В Таврии не хуже, — заметил Зиновьев.

— Ага! — кивнул Никса. — Пойдемте в Таврию.

«Таврией» назывался сад Таврического дворца, куда пускали по билетам, которые раздавали желающим из высшего слоя общества.

Саша попытался, было, убедить себя, что простые речи, площадная жизнь и небогатая одежда поверх не самых чистых тел ему милее утонченных аристократов, но не получилось. Там в 21-м веке у него тоже был дом со шлагбаумом, охраной и консьержкой. Так что хождение в народ было временно отложено.

— В Таврию, так в Таврию, — заключил он.

Рождественские гуляния подарили ему целый набор бизнес-идей. Во-первых, он заметил, что хлопушки есть, а конфетти нет. Хлопушки были либо пустые, либо с кусочками разноцветных тканей, а это, сами понимаете, не то.

Во-вторых, серпантин тоже отсутствовал от слова «совсем».

В-третьих, все ёлочные игрушки были либо из бумаги, либо из папье-маше. Стеклянных ёлочных украшений аборигены не знали.

В-четвертых, ни в одной лавке, ни на одном развале, ни у одного коробейника он не обнаружил ни одной рождественской открытки.

С последними он точно пролетел. Пока там Крамской нарисует! Дорого яичко…

А ведь к Пасхе нарисует. Наверняка, у них пасхальных открыток тоже нет. Да и к масленице нарисует.

Со стеклянными игрушками тоже пролетел. И тут уж до следующего Нового года. И смогут ли они сделать такой шарик, чтобы он был не слишком тяжелым для еловой ветки, и при этом стоил не как хрустальный сервиз?

Зато идеи серпантина и конфетти внушали некоторую надежду.

Конфетти, кажется, сделать проще.

За этими мыслями он не заметил, как они дошли до Таврического сада.

Здесь был залит каток, по периметру которого сидела на лавочках аристократическая публика в сюртуках, шинелях, шубках и кринолинах. Причем независимо от возраста.

И пыталась приладить коньки.

Именно не надеть, а приладить, точнее привязать к обуви кожаными ремешками.

Коньки принес и выдал Гогель.

Саша покрутил изделие в руках. Во-первых, лезвие выходила далеко вперед и было загнуто вверх и назад. Во-вторых, над ним располагалась металлическая платформа в форме подошвы и шириной с сапог, снабженная скобами по бокам, что очень напоминало крепление для лыж. А пятку должна была обхватывать жесткая кожа с теми самыми ремнями.

— Не помнишь, как надевать? — сочувственно спросил Никса.

— Не помню, но догадываюсь, — сказал Саша.

Просунул носок сапога между скоб и затянул ремешки.

Кажется, его мама, там в будущем, рассказывала ему про коньки для начинающих под названием «Снегурки», которые были в ходу при Сталине и Хрущеве. Их также привязывали к валенкам.

— Все-таки коньки должны жестко крепиться к подошве, а этот завиток лезвия вообще непонятно зачем. Отпились и сделать острый выступ.

— Ну, без этого не можешь, — усмехнулся брат. — Кстати, говорят, Петр Великий так и сделал, когда был в Голландии: привинтил коньки к сапогам и заскользил по льду к верфи.

— И куда что делось? — спросил Саша. — Почему такой регресс?

— Эти коньки английские. После Петра не катались почти, а теперь опять вошло в моду.

— Вот так и трудись на благо отечества, — усмехнулся Саша. — Все равно все забудут и начнут все тоже самое у англичан покупать.

Он встал со скамейки и попытался проехать по льду. Коньки оказались на удивление устойчивыми, пожалуй, лучше, чем гаги. И он глубоко задумался, стоит ли отпиливать бессмысленный исторический завиток.

Из толпы катающихся появился папа́ в гусарском мундире под руку с мама́ в платье с кринолином. Улыбнулся Никсе, обнял его за плечи, ухитрившись не упасть. Посмотрел сквозь Сашу и укатил дальше.

— Ладно не в первый раз, — тихо сказал Саша. — Ну, вот, что ему от меня надо? Не пью, не курю, не безобразничаю, даже не матерюсь почти, учусь, как проклятый.

— А еще переписываешься с Герценом, поешь вольные песенки и объявляешь голодовки, — в том ему продолжил Никса.

— Да! Страшные преступления!

Мимо пролетела Тина Ольденбургская в нежно-голубом платье (естественно с кринолином) и короткой шубке, развернулась, очевидно увидев Никсу, и медленно проплыла в обратную сторону. Брат с достоинством тронулся за ней, поклонился, как в менуэте и галантно предложил руку. Тина заулыбалась настолько счастливо, что Саша понял, что ему можно спокойно убираться на другой конец катка.

Ну, вот кто его за язык тянул. Зачем рассказал Никсе о том, как она на него смотрит?

А если бы не рассказал? Что бы изменилось? Ну, стало бы одной счастливой улыбкой меньше.

В конце концов она только милая двенадцатилетняя девочка. Нашел отчего расстраиваться, старый дурак!

Он сделал несколько кругов по катку, догнав и обогнав Никсу с Тиной. Всегда катался неплохо, хотя и давно. Вспомнил быстро, и тело помнило. Прежний хозяин на катке явно бывал, и не один раз.

Солнце село, опустились синие сумерки. В небо один за другим поднялись из-за Таврического дворца и полетели к Неве китайские фонарики. Его фонарики. Скоро их образовалась целая стайка. Она росла. И вот в небе загорелась огненная россыпь, затмевая созвездия.

Он подъехал к скамейке, сцепил руки на затылке, запрокинул голову и стал любоваться.

Кто-то опустился на лавочку рядом с ним.

Это была нимфетка номер два: Женя Лейхтенбергская.

— Саша, мне можно здесь посидеть? — спросила она.

— Конечно, — кивнул он.

— Очень красиво! — сказала Ее Высочество, указав глазами на небо.

Он улыбнулся.

О чем можно говорить с тринадцатилетним подростком женского пола?

Он пригляделся к ней внимательнее. Этакая пацанка.

— Жень, а как ты думаешь, если сделать клюшки, взять шайбу, поставить ворота, разделить народ на две команды, каждая из которых пытается забить шайбу в ворота другой, им понравиться в это играть?

— Не знаю. Ты сам придумал такую игру?

— Нет, игра канадская. Называется «хоккей».

— Может быть. Никогда о такой не слышала. Здесь обычно знакомятся, говорят друг с другом…

Понятно, место для флирта. Может, и не зайдет.

Вечером, едва вернувшись с катка, Саша уже строчил письмо к бизнес-партнеру Илье Андреевичу.

В среду утром Никса позвал Сашу разбирать ёлки.

— Все, что на них еще осталось вкусного, можно съесть, — сказал брат.

— Как разбирать? — удивился Саша. — Еще четыре дня до Нового года!

— Причем тут Новый год? — удивился Никса.

— Разве ёлку ставят не на Новый год?

— На Рождество естественно. До Нового года она не достоит. Высохнет и начнет осыпаться. Свечи на такой очень опасно зажигать. Папа́ рассказывал, что во время пожара дворца в 37-м году, дедушка сначала решил, что пожар начался из детской, потому что упала одна из ёлок.

Ёлки и правда были украшены свечами очень густо. Смотрелось сказочно, так что Саша подумал, стоит ли вообще перегонять народ на электрические гирлянды, как только они будут изобретены.

Но сейчас свечи не горели. Их задули еще вечером.

Саша снял с ветки мандарин с листочками и начал чистить. Да, эти фрукты детства на ёлке присутствовали.

— Жаль, что праздники кончились, — заметил он.

— Ну, что ты! — возразил Никса. — Праздники до Крещения. Тридцать первого здесь будет детский бал.

— Крещение шестого? — спросил Саша, в уме вычтя из девятнадцати тринадцать.

— Да, — кивнул Никса. — Конечно. Ты очень странно все забыл. Я сначала думал, что у тебя пропала личная память и осталась общая: английский, математика, литература. Но ты и общих вещей иногда не знаешь, причем очень простых. Сколько времени праздники, как коньки надевать. При этом ты умеешь на них кататься.

— Будущее забивает, — сказал Саша. — Мне казалось, что ты мне веришь.

— В будущем Крещение не шестого числа?

— Девятнадцатого, — ответил Саша.

— Как это может быть?

— Очень просто. Григорианский календарь.

— Это не объяснение. У католиков Крещение тоже шестого.

— Угу! А у нас тогда какое число?

— Девятнадцатое? — предположил Никса.

— Именно.

— Все равно непонятно. Как православное Крещение может переехать с шестого на девятнадцатое?

— Элементарно, — сказал Саша. — Просто государство будет жить по Григорианскому календарю, а церковь по Юлианскому. Светским людям это не помешает: сначала отпразднуют Рождество с католиками, потом Новый год с государством, потом Рождество с православными, а потом Новый год по старому стилю. А после всего можно и православное Крещение. А чего ёлку снимать за десять дней до конца января? Пусть уж до февраля стоит. Пожары не так опасны, ибо гирлянды электрические. Зато у верующих Новый год будет приходиться на пост. Представляешь: все празднуют, а они постятся.

— Верующих будет так мало?

— Меньшинство. По крайней мере, тех, кто готов пожертвовать Новым годом. И эта коллизия, сам понимаешь, не будет прибавлять прихожан православным храмам.

— В длинных праздниках что-то есть, — сказал Никса. — Но Рождество после Нового года — это бред.

— Я тоже так думаю. Поэтому, когда мы будет переходить на Григорианский календарь надо бы церковь тоже на это пропереть.

— И когда мы будем на него переходить? — поинтересовался Никса.

— После того, как я продавлю метрическую систему и новую орфографию. Главу священного синода государь назначает?

— Святейшего. Да, обер-прокурора. И всех членов — тоже.

— В этом положительно что-то есть. Как ты думаешь, попы будут сильно возмущаться латинизацией путем уточнения календаря?

— Если будет решение Святейшего синода — вряд ли. Но недовольные найдутся, конечно.

Детский бал был устроен в той же золотой гостиной, где на Рождество стоял лес из ёлок. Теперь, когда деревья убрали, стали видны золотые стены, белые с золотом своды зала, изысканный наборный паркет и синие шторы на окнах.

В тяжелых люстрах и канделябрах у стен горели сотни свечей, зажигая позолоту и отражаясь в зеркале над камином.

Место Саши, естественно, оказалось за роялем. Бал открыли полонезом, который был, понятно, Шопена, а распорядительницей бала, понятно, бабинька.

После полонеза был менуэт, так что Саша со спокойной душой переместился из-за инструмента на стул у стены. Со своими танцевальными способностями смешить народ он не решился, хотя нимфетка Женя и бросала на него многообещающие взгляды, тут же быстренько отводя глаза.

Нимфетка Тина упоенно танцевала с Никсой большую часть танцев. Танцевала бы и все, но это считалось неприличным.

Вообще нимфеток здесь было целое созвездие: от двенадцати до пятнадцати лет. Шестнадцатилетняя уже считалась девицей на выданье, и ей полагалось выезжать на взрослые балы.

К своему удивлению Саша заметил среди гостей и несколько вполне совершеннолетних мужчин в сюртуках, мундирах и бакенбардах, причем не гувернеров и не отцов семейства.

Тем временем Женя Лейхтенбергская, видимо, окончательно отчаялаясь обратить на себя его высокое внимание и просто села на соседний стул.

— Саша, ты совсем не танцуешь? — спросила она.

— Я не умею, — признался Саша.

— Весной умел.

— Не то, чтобы совсем не умею, но по сравнению с Никсой — это ужас, ужас, ужас!

— Зато у тебя стихи такие…

— Стихи не мои.

— А все говорят, что твои.

— Все могут быть не правы. Был такой бард Михаил Щербаков.

— А «Город золотой»? Он не похож на остальные.

— Это вообще перевод со старофранцузского. И положен на средневековую музыку.

Нимфетка Жена посмотрела восхищенно. Почти как Тина на Никсу. Нимфеткам вообще мало надо.

— Будешь сегодня петь? — спросила она.

— Бабинька не любит гитару.

— А под фортепьяно? Говорят, ты пел «Марию».

— Было, да. У хозяйки надо спрашивать.

И он указал глазами на бибиньку.

— Кстати, а что делают взрослые господа на нашем детском балу?

— Выбирают будущих невест, — ответила Женя.

— Да? Что-то в этом не то.

Саша подумал, что в двадцать первом веке наверняка бы не поняли.

— А что в этом такого? — спросила Женя. — Говорят, Пушкин впервые увидел Натали Гончарову на таком детском балу.

Бал должен был кончиться около девяти вечера. В десять и позже начинались взрослые балы, и совершеннолетним гостям надо было успеть переехать с одного на другой.

Объявили котильон, традиционно последний танец. Саше понадобилась некоторая настойчивость для того, чтобы отбояриться от участия в котильоне, ибо это действо проходило под лозунгом «танцуют все!»

— Как это не умеешь? — спрашивала бибинька накануне. — Ничего сложного в этом нет.

— Зато у меня запланирован сюрприз, — пообещал Саша. — Как только танец кончится, после последнего звука оркестра.

— Что за сюрприз?

— Совершенно безопасный, — обнадежил Саша.

— Ну, ладно, — согласилась бабинька.

— А потом я могу сесть за рояль и что-нибудь спеть.

— «Город золотой», — сказал Александра Федоровна.

Саша прикинул, сможет ли он подобрать его на пианино. Ну, попробует.

— Можно еще «Марию», — предложил Саша.

Бабинька кивнула.

— Хорошо.

Перед котильоном дирижер бала и его помощники вынесли на шпагах разноцветные ленты и ленточки с бубенцами. Кавалеры разобрали ленты и раздали девочкам, которые надели их как перевязь через плечо. А ленточки с бубенцами юноши повязали избранницам на руки от кисти до локтя.

И начался танец, длинный, замысловатый, из многих фигур. Под звуки оркестра и звон бубенцов. Наконец, все встали в круг и пошли, взявшись за руки, слева направо. Никса оставил руку Тины, стоявшей слева от него, и повел всех за собой в центр круга, а Тина пошла вправо, ведя за собой свою часть гостей. И две цепочки танцующих начали закручиваться многослойной спиралью.

Потом, чудесным образом спираль распалась на отдельные пары и начался вальс.

Вот и последние звуки котильона. Хлопушки Саша припас заранее, накануне оставив их за шторой на подоконнике в количестве десяти штук.

Музыка затихла, Саша поднял хлопушку и дернул за веревку. Раздался оглушительный хлопок, струи конфетти взлетели к потолку и закружились над гостями.

Он окинул взглядом зал и оценил реакцию. Вроде понравилось.

Правда пара бумажек влетела в пламя свечей, вспыхнула и сгорела. Но, вроде, без последствий.

Ладно, будем знать. Значит, от огня подальше.

Взорвал еще одну хлопушку.

— Ах, вот что за сюрприз! — усмехнулся Никса.

— Бери! — сказал Саша.

И разделил с братом оставшийся боезапас.

— Только старайся, чтобы они в пламя не падали, — тихо прибавил он. — А то мы тут все спалим.

Никса быстро понял смысл изобретения, и после восьми оглушительных хлопков конфетти кружилось по всему залу, оседая на волосах и одежде. И тонким слоем покрывая пол.

Бабинька заулыбалась. А девчонки закружились по залу, ловя руками разноцветные бумажные квадратики.

И вдруг все остановилось и затихло, а все взгляды обратились к дверям.

Там стоял папа́ под руку с мама́.

Глава 12

— Саша, это что? — спросил папа́.

— Конфетти, — сказал Саша.

— Так это итальянское изобретение? — улыбнулась Александра Федоровна.

— Да, — кивнул Саша. — Сначала осыпали конфетами, потом заменили на бумагу.

— Очаровательно, — сказала бабинька.

Заключила Сашу в объятия, и буря миновала.

Папа́ больше не сказал Саше ни слова за весь вечер.

Вместе с мама́ он вошел в гостиную и стал исполнять обязанности государя, то есть говорить всем любезности и прощаться с гостями.

Сашу замечать перестал. Зато бабинька усадила внука за фортепьяно.

Саша исполнил «Город золотой» и «Марию» вместе с последним куплетом, который он не спел на именинах мама́:

Были поросли бед, стали заросли.

Завещание я написал. О, Мария!

Грустны мои замыслы, но грустны и твои небеса.

Бабинька, кажется, поняла не до конца из-за плохо знания русского. Мама́ посмотрела сочувственно, а папа́ проигнорировал.

Утром первого Саша получил письмо от бизнес-партнера.

Ваше Императорское Высочество, — писал Илья Андреевич. — Делаем все, как вы поручили. Уже есть спрос. Но толстые слои бумаги резать тяжело. Работники жалуются на мозоли и требуют прибавки жалованья.

Закупите дыроколы в канцелярских товарах, — поручил Саша. — По одному на работника. С ними будет быстрее. К тому же кружочки будут смотреться лучше, чем квадратики. То, что останется от бумаги, разрежем и будем продавать дешевле.

«А что такое „дырокол“?» — спросил Илья Андреевич в ответном письме.

И Саша понял, что повышения жалованья не избежать.

Изобрести дырокол не проблема, но до конца Святок его точно не сделают.

Второго января он отвлекся от горок, ярмарок и катка на чертеж нового изобретения. Послал Путилову с просьбой найти подрядчика. До Крещения не сделают, а до Масленицы сделают.

Тем временем Илья Андреевич придумал продавать конфетти стаканами. После демонстрации изобретения на детском балу в Зимнем шло очень неплохо.

Попробуйте использовать папиросную бумагу, — советовал Саша. — Она тоньше, резать ее проще, а в воздухе продержится дольше, поскольку падать будет медленно.

В общем счета росли, главное почти без Сашиного участия.

Пятьсот рублей для Нобеля Саша все равно оторвал от себя с некоторой болью. Он подозревал, что это все равно капля в море. Если на 200 тысяч рублей можно построить флот, получиться ли спасти завод на тысячу?

Вторые пятьсот внес дядя Костя.

«Константин Николаевич, — писал Саша, — я не верю, что наша несчастная тысяча удержит господ Нобелей в России. Если Людвиг Эммануилович выпрашивает тысячу на проект, значит положение у них аховое. Что ты думаешь о том, чтобы преобразовать их завод в акционерное общество? Часть активов, видимо, все равно придется продать. Но хоть не все подчистую с молотка».

«У нас минимальный капитал компании на акциях — 100 тысяч рублей, — отвечал дядя Костя. — Сейчас не соберем».

«Это законодательно закреплено? — спрашивал Саша. — Может быть снизить уставной капитал хотя бы вдвое в связи с тяжелым экономическим положением?»

«Не закреплено. Устанавливают каждый раз, в каждом случае. Устав компании подписывает император».

«Тогда флаг нам в руки! Я сейчас слегка в немилости, а ты можешь поговорить с папа́? Тогда мы сможем записаться в акционеры, и народ будет давать деньги под наши имена».

«Бунтовать надо меньше, — заметил дядя Костя. — Попробую. А если твой Нобель разорится?»

«Нобель не разорится, я же знаю. Значение Нобеля для российской промышленности примерно такое же, как Склифосовского для российской медицинской науки. Это по поводу бунтовать. С Нобелем время еще термит, поэтому не бунтую. Но времени мало. Можешь как-нибудь убедить папа́, что мы не для себя это делаем, а поддерживаем важный для России проект?»

Крещение оказалось слишком официозным и торжественным праздником.

На этот день был назначен большой дворцовый выход, то есть торжественное шествие членов императорской фамилии по залам Зимнего дворца, на этот раз в Большую дворцовую церковь.

Рождество — тихий семейный праздник, так что большого выхода не было, и Саша впервые участвовал в этом действе.

Семья и ближайшие придворные собрались в Малахитовой гостиной. Ярко-зеленые колонны, огромная малахитовая ваза в простенке между окнами, золотые своды потолка, вишневые шторы, золотые створки дверей. Пламя свечей в золотой люстре и канделябрах.

На улице еще темно, только горят газовые фонари на Дворцовом мосту, на стрелке Васильевского острова и у Петропавловской крепости.

Папа́, мама́, Никса, Володя и Алеша, дядя Костя с тетей Санни и Николой, для Миша и дядя Низи. Все тут.

Папа́ окружают придворные чины в парадных мундирах с эполетами, мама́ — фрейлины в шелках и с алмазными шифрами на платьях.

Саша узнал Тютчеву и улыбнулся ей. Кажется, разница в возрасте давала ему право на такую улыбку. Рядом с Анной Федоровной стояло совсем юное существо лет шестнадцати с пышными светлыми волосами и вензелем императрицы на голубом банте на корсаже.

— Кто эта милая блондинка? — спросил Саша Никсу. — Кажется, я ее раньше не видел.

Брат проследил за его взглядом.

— А! Это Саша Жуковская. Ее недавно назначили. Пойдем!

И без церемоний подвел Сашу к Жуковской.

— Это Александра Васильевна Жуковская, — представил он.

Пушистая блондинка присела в глубоком реверансе и опустила глаза.

Саша ответил вежливым кивком головы. Хотя ему остро хотелось подхватить ее и поднять на ноги.

— А вы не родственница поэта Жуковского? — спросил Саша.

— Саш, ну, конечно, — улыбнулся Никса. — Дочь.

Юная фрейлина, наконец, решилась поднять взгляд. Глаза у нее были большие, серые и лучистые, как у толстовской княжны Марьи. По крайней мере, Саша именно так представлял себе взгляд этой героини.

Жуковская поднялась на ноги, и ее подозвала жестом мама́.

— Никса, я должен был поцеловать ей руку? — тихо спросил Саша. — Она же дама. Я как-то смешался. Слушай, если я веду себя, как медведь, только что вышедший из леса, ты пни меня.

— Ну, что ты! — удивился брат. — Ты все правильно сделал. Руку целуют даме, которая равна тебе или выше тебя. Александра Васильевна тебе не равная.

— Это точно! Она дочка Жуковского, а я не имею чести состоять в родстве даже с каким-нибудь Баратынским.

— Любишь ты поставить все с ног на голову.

— Нет, Никса. С головы на ноги. Я тебе кажется рассказывал о Наполеоне и Гете. Кто перед кем должен был стоять?

— Плохой пример, Саш. Наполеон был просто корсиканским выскочкой.

— Да, сам себя сделал.

— Есть определенный этикет. Есть иерархия, которую он выражает. И на этой иерархии держится государство. Ты придаешь поэтам слишком большой вес, которого они не имеют.

— Данте тоже не имеет веса? Кто помнит тех королей, которых он поместил в ад. Кто перед кем должен стоять: он перед ними или они перед ним?

— Мы почитаем поэтов, Саша. И дочь Тютчева, и дочь Жуковского — обе носят фрейлинский шифр. Это большая честь. Многие дамы были бы счастливы оказаться на их месте.

— Почитаем, но не признаем себе равными.

Папа́ сделал знак рукой, и началось построение. Впереди придворные чины и кавалеры, потом императорская чета, после них Никса, потом Саша с Володей и Алеша. За ними дядя Костя и тетя Санни с Николой, и дяди Миша с дядей Низи. Шествие замыкали придворные дамы, так что Александра Васильевна осталась где-то далеко за спиной.

Двери распахнулись, и вся процессия вышла в белый зал с расположенными попарно колоннами с коринфскими капителями, которые поддерживали карниз со статуями муз и богини Флоры.

Там ждали высшие придворные чины, министры и члены госсовета в расшитых золотом мундирах и дамы в роскошных платьях. Мужчины сделали глубокий поклон, женщины сели в реверансе.

Белый зал именовался «Концертным». Он был не столь велик, зато за ним открывался огромный Николаевский зал. Тоже белый с золотом с мраморными колоннами, двумя ярусами окон и огромными тяжелыми люстрами.

Слева и справа от процессии стояли навытяжку рослые кавалергарды в белых колетах, белых перчатках с широкими раструбами, красных суконных кирасах с серебряными Андреевскими звездами и золоченых остроконечных касках, увенчанных двуглавыми орлами.

И салютовали палашами.

Справа в простенке между окнами появился большой портрет Николая Павловича. Император был в седле, на белой кобыле, в мундире с золотыми эполетами и голубой Андреевской лентой, и в двурогой шляпе, как у Наполеона, но с плюмажем из перьев.

По правую сторону здесь выстроились генералы, флигель-адъютанты и старшие офицеры Генерального штаба и «старых» лейб-гвардейских полков: Преображенского, Семеновского, Кавалергардского Ея Величества, Конного, Кирасирского. По левую сторону: морские, приезжие и не состоящие в полках генералы.

Саша нашел в толпе Алексея Константиновича Толстого, улыбнулся и кивнул ему.

И тут же нарвался на замечание от шедшего следом дяди Кости.

— Саша, не следует кого-то выделять, — шепнул тот.

Очередной белый зал поменьше. Гражданские чины, отставные чиновники, а слева: городские дамы. Глубокие поклоны. Реверансы. Шорох шелков.

Процессия повернула направо, так что Нева осталась за спиной и вошла в Фельдмаршальский зал с портретами главнокомандующих, из которых Саша уверенно опознал Суворова и Кутузова, и батальными сценами.

За Фельдмаршалами был Зал Петра Великого со стенами, обитыми пунцовым бархатом с золочеными орлами и портретом Петра Алексеевича в компании богини мудрости Минервы, висящим над троном. Здесь ждали послы иностранных государств.

В Гербовом зале с золочеными парными колоннами и гербами губерний на позолоченных люстрах ждало высшее духовенство и купечество. Саша поискал глазами Нобеля с Путиловым и Чижова, но не нашел. Зато присутствовал законоучитель Бажанов в черной священнической рясе.

Наконец, они пересекли военную галерею с портретами героев 1812 года и оказались в Большой церкви дворца.

Начиналась литургия, читали «часы», с клироса доносились отрывки псалмов: «Услыши, Господи, правду мою…»

— Даже хорошо, что я в опале, — шепнул Саша, — чтобы крышу не снесло.

— Что? — переспросил брат.

— Чтобы не сойти с ума от всего этого поклонения, — пояснил Саша. — Тот факт, что папа́ со мной не разговаривает, создает некоторый противовес. Полезно, чтобы не придавать себе веса, которого не имеешь.

— А ты помолись, — посоветовал брат. — Как раз сейчас покаянный псалом будет.

Саша поднял глаза к золоченым царским вратам, к золотому голубю в ореоле золотых лучей и еще выше: к распятию. Верить бы еще!

Папа́ обернулся и строго посмотрел на Никсу.

— Да, да, папа́, я молчу, — прошептал брат.

На клиросе покончили с псалмами, хор запел: «Господи, помилуй!»

Саша украдкой сделал полшага назад, потом еще полшага. И оказался рядом с дядей Костей.

— Жаль, что среди купцов не было Нобеля и Путилова, — заметил Саша.

— Нобель не купец первой гильдии, завод принадлежит его отцу. А Путилов — дворянин.

— Мне кажется промышленники и фабриканты обязательно должны присутствовать.

— Кое-кто присутствовал. Но надо и меру знать. Ты бы еще фортепьянных мастеров позвал.

— А что не так с фортепьянными мастерами? Плохое дело делают?

— Всех не позовешь.

— И академика Якоби не было среди гражданских чинов, и академика Остроградского.

— Вообще могли быть, — шепнул дядя Костя. — Академик по статусу равен министру, они все, как минимум, тайные советники.

— Это правильно, — сказал Саша, — когда академик равен министру. Только министры были в Концертном зале, а академиков я там не видел.

— Предлагаешь пригласить академиков за кавалергардов?

— За кавалергардов — это в ближайший к Малахитовой гостиной зал?

Дядя Костя кивнул.

— Это считается очень почетным? — спросил Саша.

— Да.

— Значит, за кавалергардов. Они же, наверное, не только нам кланяться приходят, а дела свои решать в неформальной обстановке. Заодно вытрясут из министров денежку на университеты.

— Угу! Нам сейчас только университеты финансировать! — усмехнулся дядя Костя.

— Университеты финансировать гораздо эффективнее, чем финансировать войну. Тот, кто финансирует университеты — войны выигрывает, а кто закрывает — продувается вчистую.

— Голословно, — заметил Константин Николаевич. — Но от тебя ожидаемо. Меритократию будешь строить, да? Слухи доходили.

— Скорее основу под нее.

— Саш, нам до меритократии, как до Японии вокруг Индии. Помнишь, как я тебе про неграмотную помещицу рассказывал?

— Помню, конечно.

— Вот это та точка, где мы сейчас.

— Главное задать направление, — возразил Саша.

— И еще денег найти, миллиончиков десять.

— Найдем.

— Кстати ты с твоим лондонским корреспондентом насчет меритократии не договоришься. Социализм ей противоположен.

— Естественно, — пожал плечами Саша. — А что кто-то счел нас единомышленниками?

Папа́ повернулся и строго посмотрел на Константина Николаевича.

— Костя! — одернул он.

— Да, да, Саша, извини, — прошептал дядя Костя. — Молчим.

Служба окончилась.

В обратную сторону шествие прошло первыми тремя залами: Гербовым, Петровским и Фельдмаршальским. Публика оттуда никуда не делась, и снова их встречали бесконечными поклонами.

Дальше они свернули на Иорданскую лестницу, роскошную с мраморной балюстрадой и ярким плафоном с изображением пиршества олимпийских богов.

На первом этаже лестница вела в Иорданскую галерею с двумя рядами белых парных колонн, а галерея — в Иорданский подъезд.

Они вышли на набережную.

Давно рассвело. Солнце шло к зениту. Небо было лазурным, как весной. Только традиционный крещенский мороз щипал за щеки и хватал за уши. А шапку, между прочим, надеть нельзя, ибо служба еще не кончилась.

Саша с беспокойством посмотрел на Никсу. Он тоже с непокрытой головой. А как же!

На Дворцовой набережной справа и слева от них выстроились полки армии, гвардии и флота. Увидев государя, встретили его громовым «ура!»

А прямо напротив Иорданского подъезда на льду Невы была выстроена временная деревянная церковь с зеленой крышей, усыпанной звездами. Скорее беседка, ибо без стен, только колонны и романские арки.

С набережной к ней вела покрытая ковром лестница.

Здесь, под сенью часовни во льду была вырублена прорубь в виде креста. Помещение было так мало, что под крышей уместилась только царская семья, митрополит и высшее духовенство. Остальной народ толпился на набережной и вокруг на льду.

И народу было столько, что удивительно, что лед не проломился.

Священник трижды опустил в воду крест. И грянули пушки Петропавловской крепости, а за ними — ружейный салют. Один залп сменял другой. Птицы взмыли со стен и кружили в небе.

— Сколько всего будет залпов? — спросил Саша Никсу.

— Сто один, — ответил брат.

Митрополит окропил святой водой из проруби расставленные вокруг гвардейские знамена и всех присутствующих.

Саша опасался, что придется лезть в прорубь в мороз, но обошлось.

Начался парад. Мимо императора церемониальным маршем проходили войска.

Только после парада семья смогла вернуться в свои покои.

И тогда народ ломанулся под сень.

Из окна дворца не было видно, что там происходит.

Только люди выходили оттуда с бутылками, ведрами и целыми бочонками с водой.

— Они действительно ныряют в прорубь? — поинтересовался Саша. — Она еще не замерзла? По-моему, еще при нас покушалась покрыться тонким ледком.

— Ныряют, не сомневайся, — сказал брат. — Еще как ныряют.

— Слушай, я хочу посмотреть на это действо, мне интересно.

— Надеюсь, сам туда не полезешь?

— О, нет!

— Чуть позже, — пообещал не участвовавший в шествии, но вернувшийся на службу Рихтер, — когда народ немного разойдется.

Когда они вышли из непарадного «Детского» подъезда Зимнего, на западе уже горел закат, окрашивая оранжевым и розовым снег на Невском льду и бросая на лед длинные синие тени от колонн «иордани» и копошащегося под ней народа.

Они подошли ближе, и то, что Саша увидел под сенью, повергло его в глубокий шок.

Глава 13

То, что мужики бросаются в прорубь в одних нижних рубахах, а то и нагишом, прикрыв руками причинной место, для Саши неожиданностью не было. То, что женщины всех сословий делают тоже самое, только в рубашках, в общем, тоже.

Но то были дамы, не отличавшиеся стыдливостью, ибо мокрое белье прилипало к телу и только подчеркивало все формы, а эпоха, знаете ли викторианская. Так что наиболее скромные прыгали в прорубь вообще во всем, что на них было, разве что сняв шубу, а иногда и не сняв.

Мужская половина купальщиков со смехом помогала им выбраться обратно.

При этом никаких раздевалок прорубь не предусматривала.

Рихтер взглянул на Сашу и понял все неправильно.

— Может быть, вам не стоило сюда спускаться, Александр Александрович, — задумчиво проговорил гувернер.

— Я не на то смотрю, Оттон Борисович, — сказал Саша. — Никса, они что так домой и пойдут? В мокрой одежде?

— А как еще? — спросил брат.

— Им обычно недалеко, — успокоил Рихтер.

— Да хоть рядом! — возмутился Саша. — Мороз же! Это гарантированная пневмония.

— Пневмо… что? — переспросил Никса.

— Болезнь лёгких, — перевел Рихтер, учивший греческий в Пажеском корпусе.

— Воспаленье лёгких, — уточнил Саша.

— Понимаешь, вчера девушки гадали, — объяснил Никса, — а это грех. Смыть же надо.

— Ты в это веришь?

— Я — нет, а они — да. Баженов говорит, что это языческий обычай, который вообще к христианству отношения не имеет. Что грехи смывает не ледяная вода из проруби, даже освященная, а искреннее раскаяние.

— Да? Пусть напишет. Мне больно смотреть на это коллективное самоубийство.

Но купающиеся в тулупах мещанки были еще не самым страшным. Потому что одна из купальщиц притащила с собой грудного ребенка, раздела и тоже погрузила в прорубь.

Саша сделал шаг вперед.

— Стой! — приказал Никса.

Саша оглянулся.

— Они считают, что это спасет от болезней на весь следующий год, — более мягко добавил брат.

— Мало ли, что они считают! — возразил Саша. — Да уж! Спасет от болезней!

Мещанка с ребенком оказалась не одинока. Ее примеру последовали еще две женщины, погрузив в прорубь своих младенцев. А за ними плюхнулась в воду во всей одежде девочка лет пяти.

И Саша сделал еще один шаг вперед.

Никса шагнул за ним и положил ему руку на плечо.

— Не отнимай у толпы ее игрушки, — посоветовал он.

Это были еще не самые опасные «игрушки» толпы. Потому что один из мужиков лег на лед, зачерпнул в ладони невскую воду и стал жадно пить. Его примеру последовали еще несколько человек, в том числе женщины и та маленькая девочка в мокрой одежде.

— Они что спятили? — поинтересовался Саша. — Самый центр города. В Неву идут все стоки. Это же просто суп из бактерий!

Остальная публика, воспользовавшись затишьем и успокоением волнения в «иордани», в которой временно никто не плескался, стала наполнять водой ёмкости всех форм и размеров: от кринок и кувшинов до деревянных ведер и бурдюков.

— Они тоже будут это пить? — спросил Саша.

— Окроплять дом, — уточнил Никса, — ну, и пить, конечно.

— Слушай, это надо остановить! — воскликнул Саша.

Никса обнял его за плечи.

— Саша, ты знаешь историю архиепископа Амвросия? — спросил он.

— Может быть, по-моему, Амвросиев было много.

— Не слышал о Чумном бунте?

— Слышал, конечно.

— Я имею в виду архиепископа Московского Амвросия Зертис-Каменского.

— Не помню. Напомни.

— Дело было при прапрабабушке, когда в Москву пришла чума. Говорят, что в день умирало по тысяче человек, люди падали мертвыми прямо на улицах или трупы выбрасывали из домов, и их не успевали убирать.

— Иногда хоронили в садах, на огородах или в погребах, — добавил Рихтер.

— Еще при Петре Великом над Варварскими воротами Китай-города был помещен список Боголюбской иконы Божией Матери, — продолжил Никса. — Во время эпидемии в народе распространился слух, что икона исцелила многих людей во Владимире. Так что перед Варварскими воротами начали собираться толпы людей, икона была снята, перед ней совершались молебны, и каждый желающий мог приложиться к ней.

— Во время чумы? — переспросил Саша.

— Да, именно, — кивнул Никса.

— И куда смотрела собеседница Вольтера Екатерина Алексеевна?

— Государыня была в Петербурге, — вступился Рихтер.

— А назначенный ею архиепископ Амвросий — в Москве, — продолжил Никса. — Он с Вольтером не переписывался, но прекрасно понимал опасность и приказал убрать икону, прекратить молебны, а короб с пожертвованиями — опечатать. Толпа не позволила унести икону и решила, что архиепископ присвоил деньги. Ударили в колокол на Набатной башне. С криком «Грабят Богородицу!» вооруженные топорами, дубинами, камнями и кольями мятежники бросились сначала в Кремль, в резиденцию архиепископа в Чудовом монастыре. Амвросия там не нашли, но монастырь разграбили. Настигли его в Донском монастыре, где он и был убит. После этого бунтовщики начали громить карантинные заставы, чумные больницы и дома знати. Пришлось применить силу, чтобы подавить бунт.

— Считаешь, что меня тоже разорвут на куски эти милые люди? — спросил Саша.

И кивнул в сторону веселых горожан над ледяной прорубью.

— Вполне могут, — сказал Никса. — Поэтому я тебя туда не пущу.

— Сколько человек погибло при подавлении восстания? — спросил Саша.

— Около ста, — сказал Рихтер, — более трехсот было арестовано, и четверо казнены. Те, кто принимал участие в убийстве архиепископа.

— Думаю, что спасли больше, — сказал Саша.

— Да-а? — удивился Никса. — Ты не на стороне мятежников?

— Бунт бунту рознь, — заметил Саша.

— Между прочим, колоколу, в который ударили в набат, вырвали язык, — добавил Никса.

— Туда ему и дорога, — хмыкнул Саша.

— Саш, что с тобой? — поинтересовался брат. — Тебя не подменили? Народ же восстал.

— Это не народ, это чернь восстала.

— Ты выговорил это слово? — усмехнулся Никса. — «Чернь»?

— Иногда других слов нет.

— У истории бунта было продолжение, — сказал Оттон Борисович. — Генерал Еропкин, подавивший бунт отправил Екатерине Великой доклад о событиях, в котором просил прощения за кровопролитие в Москве и об отставке.

— Конечно, лучше было без крови обойтись, — заметил Саша, — но тогда не умели.

— А что можно было сделать? — спросил Никса.

— Ну, там, газ пустить, из водометов облить, резиновыми пулями стрелять.

— Так, — хмыкнул Никса. — Ты, оказывается, можешь посоветовать, как разгонять мятежников.

— Иногда, — согласился Саша. — Никогда не считал, что протестующие всегда правы. Бывают и идиотские протесты. Уволила Екатерина Еропкина?

— Послала приказ об увольнении с открытой датой и наградила двадцатью тысячами рублей.

— Слишком откровенно, конечно, — заметил Саша. — Но понятно.

— Разбираться в причинах бунта и устранять последствия Екатерина послала графа Орлова, — продолжил Рихтер. — Он открыл новые больницы, повысил жалованье докторам и стал платить горожанам за пребывание в карантинах.

— Сработало? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Оттон Борисович, — эпидемия пошла на убыль и к зиме практически прекратилась.

— Понятно, — сказал Саша. — Не будь, как архиепископ Амвросий, а будь как Григорий Орлов. В общем согласен. Конечно спасти людей лучше, чем пожертвовать собой. Но это безобразие надо запретить, в идеале царским указом.

— Я не ослышался? — усмехнулся Никса. — Ты хочешь что-то запретить? А как же свобода?

— Нет никакого противоречия, — возразил Саша. — Все очень просто. За жизнь против смерти, за свободу против рабства, за прогресс против мракобесия. Поэтому любой уважающий себя либерал всегда за карантины и разгоны протестующих против них. Так что я всецело на стороне прапрабабушки и её эээ… друга. Здесь до конца зимы будут нырять в ледяную воду?

— Нет, — сказал Никса. — Только три дня.

— Не успеем, — вздохнул Саша. — Но хоть к следующему году. Папа́ со мной не разговаривает, но я ему напишу.

Он написал не только папа́, но и статью в «Колокол». Саша практически не сомневался, что атеист Герцен его поддержит. Более мягкий вариант он сделал для «Морского сборника». На дядю Костю тоже была некоторая надежда.

И попросил Бажанова написать свое авторитетное богословское мнение. Не для «Колокола», конечно. Для дяди Кости и папа́.

И попросил об авторитетном мнении Енохина. Саша бы конечно предпочел Склифосовского, но его лучше было пока не светить.

Как ни странно, лейб-медик тоже был не в восторге от купания в «иордани». Но, как сторонник миазмической теории, боялся не питья из проруби, а собственно купания в ледяной воде и утверждал, что от этого может случиться остановка сердца.

Но печататься даже в «Морском сборнике» престарелый врач согласился только анонимно. «Колокол» ему Саша предложить не решился.

Ну, в конце концов, если Герцену понадобится эксперт, что он сам его не найдет в Лондоне?

С понедельника начинались экзамены, и Саша подготовил еще две записки для папа́, которые ему можно было бы подсунуть в случае благоприятного развития событий.

Грядущая сессия давала шанс покончить с надоевшей «холодной войной», так что Саша плотно засел за книги.

Экзамены принимала высокая комиссия из папа́, мама́, бабиньки и преподавателя по предмету. Начали с русской словесности.

Был яркий январский день с ультрамариновым небом и сияющими снегами на Дворцовой площади.

Саша с тоской посмотрел в окно на это великолепие и пошел «сдаваться».

Окна зала для занятий выходили во двор, однако утром и сюда добиралось солнце, отражаясь в застекленных створках высоченных книжных шкафов, подсвечивая золоченые переплеты тяжелых фолиантов, играя на золоте канделябров на подоконниках и огромном циферблате напольных часов.

— Александр Александрович, в качестве проверки ваших знаний я дам вам диктант, — объявил Яков Карлович.

Понятно. «Ять» и компания. То бишь «и десятеричное», «ижица» и «фита». Ладно, прорвемся. Накануне Саша все это честно повторил. И вирши про бледного беса, и церковные слова с «ижицей», и греческие с «фитой».

И Грот начал диктовать, а Саша записывать:

— Отецъ мой, Андрей Петровичъ Гриневъ, въ молодости своей служилъ при графѣ Минихѣ, и вышелъ въ отставку премьеръ-маіоромъ…

Саша сразу опознал «Капитанскую дочку» и обрадовался, у Пушкина язык легкий.

Он боялся услышать что-нибудь, вроде бессмертного: «На солнечной дощатой террасе близ конопляника веснушчатая Агриппина Саввична потчевала коллежского асессора Аполлона Сигизмундовича винегретом и другими яствами».

Но на тему дореволюционной орфографии.

— Съ тѣхъ поръ жилъ онъ въ своей Симбирской деревнѣ, и женился на дѣвицѣ Авдотьѣ Васильевнѣ Ю., дочери бѣднаго тамошняго дворянина, — продолжил Саша писать под диктовку Якова Карловича. — Насъ было девять человѣкъ дѣтей. Всѣ мои братья и сестры умерли во младенчествѣ. Я былъ записанъ въ Семеновскій полкъ сержантомъ, по милости маiора гвардіи князя Б., близкого нашего родственника. Я считался въ отпуску до окончанія наукъ. Въ то время воспитывались мы не по-нынешѣшнему. Съ пятилѣтняго возраста отданъ я былъ на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведеніе пожалованному мнѣ въ дядьки. Подъ его надзоромъ, на двѣнадцатомъ году выучился я русской грамотѣ, и могъ очень здраво судить о свойствахъ борзого кобеля. Въ это время батюшка нанялъ для меня француза, мосье Бопре, которого выписали изъ Москвы вмѣстѣ съ годовымъ запасомъ вина и прованского масла. Пріѣздъ его сильно не понравился Савельичу. «Слава Богу, — ворчалъ онъ про себя, — кажется, дитя умытъ, причесанъ, накормленъ. Куда какъ нужно тратить лишніе деньги и нанимать мусье, какъ будто и своихъ людей не стало…»

Саша проверил написанное, посыпал песочком и отдал Гроту.

В расстановке в тексте «ятей» и «и десятеричных» он был практически уверен. А «ижицы» и «фиты» у Александра Сергеевича не водились. Почти наверняка!

Яков Карлович взял диктант и погрузился в чтение. Рядом с ним на учительском столе стояла чернильница с красными чернилами.

Учитель сначала смотрел благосклонно, но вдруг нахмурился, схватил перо и что-то исправил.

Потом еще. Вздохнул. И снова опустил перо в чернильницу и что-то отметил в диктанте красным. Сердце у Саши упало.

— «Близкаго», Александр Александрович, — расстроенно прокомментировал Грот, — а не «близкого». «По нынешѣшнему» пишется раздельно, а не через «чёрточку». В «русской грамотѣ» «Русской» с большой буквы. «Борзаго кобеля», — вздохнул он, — «прованскаго масла».

— Это что-то из старославянского? — спросил Саша. — Такие окончания. Очень архаично смотрятся.

— Да, — кивнул Грот. — Но это не значит, что их надо писать, как бог на душу положит.

— Может быть, когда я лучше буду знать церковнославянский, я научусь писать, как во времена Кирилла и Мефодия, — пообещал Саша.

Сашины эмоции отлично выражались только заимствованным из старославянского междометием, начинающимся на «Б» и заканчивающимся на «ть» (по крайней мере, в сетевой орфографии двадцать первого века). Но при мама́ и бабиньке никак нельзя. И вообще отучили.

Кажется, Грот говорил ему про старомодные окончания, но Саша слишком сосредоточился на «ятях», чтобы об этом вспомнить.

Привычка чертова! Там в будущем, заполняя банковские документы в солнечной Болгарии он всегда норовил написать свою фамилию «Ильинский» через мягкий знак, хотя отлично знал, что никакого мягкого знака в болгарском нет и в помине.

— Пять ошибок? — поинтересовался папа́.

— Не совсем, государь, — возразил Грот. — «Француз» с большой буквы. И еще знаки препинания. Александр Александрович, прямая речь выделяется кавычками с двух сторон, даже, если между репликами героя есть слова автора. И не надо никаких запятых после «Слава Богу» и «ворчалъ онъ про себя». Но это ладно. Кавычки, тире и запятые у нас еще впереди. Но, Александр Александрович! «Лишнія деньги», а не «лишніе»!

— Одиннадцать ошибок? — пересчитал папа́.

— Да, — сказал Грот. — Но знаки препинания можно пока не считать. Без них семь.

— Все равно это два, — сказал царь.

— Сроду пар не получал! — заметил Саша.

— Получал, просто не помнишь, — возразил папа́.

— Значит, эта последняя, — заявил Саша.

Но решил, что рано сдаваться, и обратился к Гроту:

— Яков Карлович, а с «ятями» у меня как?

— С «ятями» отлично, — признал учитель. — Ни одной ошибки: ни с «ятем», ни с «ером», ни с «и десятеричным».

— Супер! — сказал Саша.

Сжал руку кулак и поднял большой палец.

— Я это сделал!

— Что ты сделал? — запальчиво спросил папа́. — У тебя два!

— Я бы не был так строг к Александру Александровичу, — осторожно возразил Грот. — Он старался и смог освоить правила, которые были для него очень сложны.

Комплимент выглядел сомнительно, но внушал надежду.

— Мне кажется, можно три поставить, — предложил учитель.

Папа́ протянул руку ладонью вверх.

— Дай мне! — приказал он.

Грот встал из-за стола, подошел к царю, с поклоном отдал Сашин диктант и, пятясь, вернулся на место.

Папа́ окинул взглядом листок и поморщился.

— Мои дети в снисхождении не нуждаются, Яков Карлович, — бросил он. — И, если у моего сына «два» — так ставьте ему «два».

Грот опустил глаза и побледнел. Ну, да! Двойка ученика: просчет учителя.

— А пересдать можно? — спросил Саша. — Яков Карлович, я понял про окончания.

И встретил удивленный взгляд мама́.

— Саша, ты хочешь еще раз сдать экзамен? — спросила она.

— Да, — кивнул он. — А что не так? Я понимаю, что работа Якова Карловича стоит денег. Я готов заплатить за дополнительные часы.

— Ах, да! — хмыкнул царь. — Ты же у нас купец! Третьей гильдии!

— Надо же с чего-то начинать, — невозмутимо заметил Саша. — А что на третью уже тяну?

— На третью тянешь, — скривился император.

Мама́ ласково посмотрела на папа́ и легко коснулась его руки.

— Это же великолепно, что Саша хочет пересдать, — заметила она. — Мне кажется, надо ему позволить.

— Не ценишь, что тебе Бог дает, — упрекнула бабинька папа́ (разумеется по-французски). — Мне бы такого сына!

И через паузу добавила:

— Еще одного.

И Саша совершенно четко понял, что под первым она имеет в виду совсем не папа́.

— Хорошо, — согласился царь. — Пусть пересдает.

Подавать при подобных условиях написанную накануне записку про новую орфографию Саша счел неуместным. Ладно. Что Бог не делает, все к лучшему. Похоже не только «ять» виновата, правила написания окончаний тоже надо менять. Значит, переписывать проект.

Да и о последней публикации в «Колоколе» папа́ лучше лишний раз не напоминать.

Ну, ничего. У Саши в загашнике была еще одна записка. А во вторник — экзамен по математике. А потом — Соболевский с его силами, измеряемыми в фунтах и золотниках.

Глава 14

Во вторник Гогель разбудил его в 6:45. Вставать не хотелось, но куда денешься.

Наскоро позавтракав, Саша отправился в учебную комнату.

С матемой все вышло супер. Саша легко сдал арифметику и расписал тригонометрию. Бабинька смотрела восхищенно, хотя Саша не был уверен, что что-нибудь поняла. Мама́ была серьезна, но доброжелательна. Папа́ по-прежнему холоден.

Сухонин смотрел победно. За арифметику Саша получил ожидаемую пятерку.

— Да, — холодно заметил папа́, — полезное умение для купца третьей гильдии.

Бабинька взглянула на сына возмущенно.

— Твой отец тоже это умел! Он лично вносил изменения в чертежи и утверждал строительные проекты.

— Ладно, мама́, — кивнул царь. — Не только для купца.

И перевел взгляд на Сухонина.

— Что у вас дальше? Тригонометрия?

Преподаватель кивнул и выдал Саше листок с задачками.

В основном, вывод формул и решение уравнений. На закуску, правда, было неравенство с параметром, но Саша уже успел поразить учителя графическим методом решения где-то месяц назад, так что Сухонин действовал наверняка.

Саша сдал свой листок и получил очередную пятерку.

— Государь! — сказал математик. — Когда я давал Александру Александровичу подобные задачи я не верил, что столь юный ученик способен их решить. Но он каждый раз меня удивляет. Это просто великолепно!

Мама́ заулыбалась и слегка склонила голову. Бабинька одарила восторженным взглядом. И только папа́ остался равнодушен. Хотя Саша уже представлял себе диплом на чин капитана или денежную премию.

Вечером, пересчитывая бесконечные золотники и фунты в килограммы и обратно, Саша получил ответ от дяди Кости, которому посылал статью о крещенских купаниях.

Ты во многом не прав, — писал Константин Николаевич. — Вода в Неве не самая плохая, гораздо лучше, чем в Фонтанке, Мойке и каналах. А твою бактериальную теорию надо еще доказать. Сейчас мы даже образованных людей не убедим во вреде крещенского обычая, не то, что народ.

С религией надо быть очень осторожным. Еще твой дедушка писал об этом Саше (твоему папа́), когда тот еще был цесаревичем и путешествовал по России.

Записку уже подал государю?

Записку Саша еще не подал, ждал удобного момента.

«Возможно, с запретом я и погорячился, — писал он в ответ. — Запрет — крайняя мера. Но сделать купания безопаснее просто необходимо. Построить деревянные павильоны для переодевания с чаем и обогревом (часовню же строят каждый год), отвести отдельные часы для дам и отдельные для забора воды, и все-таки запретить купание детей».

«Хорошо, — ответил дядя Костя. — Вот так все и изложи в твоей статье. Жду новый вариант».

Статью Саша отложил, решив, что сначала сдаст физику. Все-таки Соболевский был важен.

В этот день погода испортилась, небо затянули тучи, в учебном зале зажгли свечи.

Задачи от Владимира Петровича были несложными, Саша уже освоил непривычную систему единиц, а Соболевский смирился с векторами и проекциями.

Так что свою законную пятерку Саша получил.

— Государь, у Александра Александровича большие способности к естественным наукам, — заметил Соболевский.

Он, кажется, хотел прибавить что-то еще, например, что Саше место в инженерном училище или на физмате Университета, но императору советовать не решился.

Папа́, однако, мысли прочитал.

— Артиллеристом будет, — сказал он.

— Мне кажется, Саша заслуживает награды, — заметила мама́. — Он никогда не отвечал так хорошо.

— Блестяще, — уточнила бабинька.

— Ладно, что ты хочешь? — спросил папа́, глядя в сторону.

Саша подошел и с поклоном подал сложенный вчетверо листок.

— Что это? — спросил царь.

— Ты обещал рассмотреть после пятерки по физике. Записка о метрической системе.

— А! — поморщился царь. — Хорошо рассмотрю.

За неделю Саша сдал остальные экзамены. Гуманитарщину вполне прилично: пятерки по истории, географии и английскому, четыре по французскому и ожидаемый трояк по немецкому.

Тело худо-бедно вспоминало танцевальные па, которым прошлого хозяина учили лет этак с пяти. Так что по танцам вышла вполне твердая тройка. Можно даже набраться наглости и пригласить кого-нибудь на детском балу. Только кого? Жуковская танцует на взрослых, а Тина — с Никсой.

По верховой езде тоже вышла тройка, и четверка по фехтованию. Все-таки европейская школа радикально отличается от японской.

Не идеально. Но не будем страдать перфекционизмом и пытаться прыгнуть выше головы. Вполне прилично. Правда, желанного мира с папа́ не принесло. Кажется, холодная война медленно переходила в морозную стадию. Если не сказать: «Сибирскую». Типун на язык!

На переэкзаменовке Грот продиктовал текст, автора которого Саша не опознал, хотя стиль был архаичным и казался смутно знакомым. Точно не Пушкин и не Гоголь.

Диктант состоял из трех отрывков, взятых, видимо, из разных частей произведения.

В первом имелись «изрядныя сады» и «народныя гульбища», а также приличное количество «ятей».

Во втором речь шла «объ Италіи», остатках «древняго искусства», развалинах «древняго Рима» и «тлѣнности всего подлуннаго». И вообще текст напоминал путевые заметки.

Догадку полностью подтверждал третий отрывок, ибо рассказывал о впечатлениях автора от города Страсбурга. Точнее о сыне «придворнаго копенгагенскаго аптекаря», очень любившего свою собаку, бежавшую за дилижансом, в котором ехал хозяин. В конце концов, сын аптекаря сошел с дилижанса и пошел пешком «съ своимъ другомъ».

Саше остро хотелось написать «со своимъ другомъ», но Грот так явственно диктовал «съ», что Саша решил не отталкивать руку помощи.

Он посыпал диктант песочком и с содроганием вручил Якову Карловичу.

Учитель пробежал текст глазами.

— Одна ошибка, — провозгласил он.

— Боже мой! — воскликнул Саша. — Где?

— «Стразбург» пишется через «з» в середине слова, Александр Александрович. И почерк конечно… Но все равно огромный шаг вперед.

И поставил «четыре».

Бабиньку провожали 17 января.

Ее огромный кортеж выстроился на Дворцовой площади.

Медленно падал снег, поднимался пар от лошадиных морд, сквозь тонкий слой облаков на востоке тускло сияло утреннее солнце.

Провожать вдовствующую императрицу собралось все семейство, как на Большом выходе.

Александра Федоровна обняла Никсу, потом Сашу.

— Только ради тебя приехала, — шепнула она. — Никогда зимой не возвращалась в Россию. Но про тебя рассказывали такое, что я решила сама посмотреть.

— Разочаровал? — спросил Саша.

— Да что ты! Очаровал. Истина оказалась удивительнее слухов. Музыку не бросай, учись. С танцами все получится. С отцом помирись.

— Я с ним не ссорился.

— Ох! — вздохнула бабинька. — Я понимаю, ты защищал своих людей. Ник тоже так мог. И характер у тебя железный, но не стоило ставить отца в такое положение. Саша очень добрый, но считает мягкость недостойной государя. И не надо больше с этим…

Она задумалась, пытаясь подобрать подходящее слово.

— Ублюдком, — смирилась она, — переписываться.

Честно говоря, слово «бастард» было для Герцена более чем подходящим. Ну, учитывая происхождение.

— Уже все знают? — спросил Саша.

— Саша! Ну, ей Богу! Все письмо в твоей новой орфографии. Мне тяжело говорить по-русски, но читать я умею.

Саша окинул взглядом кортеж и подумал, что «бастард»-то прав был относительно бабинькиных расходов. Александра Федоровна путешествовала со всем двором и многочисленными сундуками, забитыми всевозможным скарбом.

— Если бы дядя Костя решался печатать меня в новой орфографии, не было бы нужды в Герцене, — заметил Саша.

— К Косте прислушивайся, — посоветовала бабинька, — ума ему не занимать. Когда учился тоже всех поражал.

Дядя Костя с тетей Санни и Николой на проводах присутствовал, ибо уехал куда-то в Европу раньше бабиньки.

— Ты видел его рисунки? — тихо спросила Александра Федоровна.

— Нет.

— Посмотри. Они очень хороши. Профессиональные почти иллюстрации на исторические сюжеты. Фигуры героев, их характеры, композиция, детали одежды — все! Он в детстве очень любил рисовать.

— Вот уж чего не умею!

— Не беда! У тебя другие таланты.

Бабинька достала увесистый кожаный кошелек и вручила Саше.

— Это тебе на книги, — сказала она.

Саше было любопытно посмотреть больше ли это или меньше, чем на бриллианты, но он счел это неприличным, хотя не ручался за своё понимание этикета.

— Я вернусь в июле, — пообещала бабинька. — В Петергоф. Что тебе из Ниццы привести?

Саша задумался. Ницца у него ассоциировалась исключительно с Английской набережной, пальмами на ней и нешироким галечным пляжем.

— А вы через Париж будете проезжать?

— Конечно.

— Там есть группа молодых художников. Мне бы хотелось их картины. Думаю, они еще не очень дороги.

— Ещё? — переспросила бабинька. — Ты о них что-то слышал?

— Да.

— Помнишь имена?

— Некоторые.

Бабинька обернулась к своей спутнице. Даме лет сорока, еще красивой, с темными волосами, тонкими чертами лица и большими глазами.

— Варенька, есть чем записать?

Про «Вареньку» Саша был наслышан. Варвара Аркадьевна Нелидова была практически второй женой Николая Павловича. Но вела себя так скромно и умно, настолько ни на что не претендовала, что никто ее не осуждал. По слухам, она родила императору троих детей, тут же усыновленных графом Клейнмихелем. Но это не точно. Саша с ними пока не пересекался, так что не мог оценить степень сходства.

Самым удивительным в этой истории была нежная дружба между женой и любовницей. Варвара Аркадьевна оставалась любимой фрейлиной бабиньки, и они везде путешествовали вместе. Причем Александра Федоровна естественно все знала.

Когда Николай Павлович умер, императрица назначила один час в течение дня, когда Нелидова могла одна молиться у его тела, и никто не смел войти.

Император завещал Нелидовой 200 тысяч капитала, который она тут же полностью раздала на благотворительность и осталась без гроша в кармане, после чего хотела уйти со службы и уехать из дворца. Но Александра Федоровна и папа́ не позволили. Нелидовой выделили квартиру в Зимнем дворце, оставили должность камер-фрейлины, и она по-прежнему читала бабиньке на ночь немецких поэтов.

«Варенька» извлекла из кармана шубки маленький томик Шиллера, карандаш и дамский альбомчик.

— Саше! — сказала бабинька.

И полный письменный набор перекочевал к нему.

«Ренуар, — написал Саша, — Мане, Клод Моне, Писсарро, Сезанн, Матисс, Гоген, Дега, Ван Гог».

Годы жизни перечисленных живописцев Саша естественно не помнил.

— Я не всегда уверен во французском написании, — извиняющимся тоном сказал Саша, передавая список бабиньке, — но как-то так.

— Мане и Моне — это два разных художника? — спросила Александра Фёдоровна.

— Да, Мане, кажется Эдуард.

— Все французы?

— Нет. Писсарро, по-моему, датчанин, а Ван Гог — голландец. Но сейчас все в Париже. По крайней мере, многие.

— Мне ни одно имя не знакомо, — заметила бабинька.

— Они еще очень молодые люди, — объяснил Саша.

— Как скажешь. Ты, оказывается, и в живописи разбираешься?

— Это особая живопись, — заметил Саша. — Тебе может не понравится.

Бабинька поняла все неправильно.

— Да? — переспросила она. — Почем ты знаешь, что мне нравится, а что нет. Мне кажется, ты очень взрослый для твоего возраста. Умные дети часто кажутся взрослыми. Кстати! Между прочим, ты знаешь, что Женя Лейхтенбергская — твоя кузина?

Да, кузина. Дочка тёти Мэри. То бишь Великой княгини Марии Николаевны. Тётя Мэри на проводах бабиньки, конечно, присутствовала. И Женя тоже. Но обе стояли не так близко, чтобы слышать этот разговор.

— А значит, по православному обычаю тебе не пара, — заключила бабинька.

Мда… В таких случаях его дочка Анюта там в будущем любила говорить: «Не надо меня шипперить!»

— Она мне совсем не нравится, — заметил Саша.

— А говорят, что только с ней и разговариваешь: и на катке, и на праздниках.

— Это она со мной разговаривает. Не могу же я девочку прогнать. С другой стороны, что бы мне с сестрой не поболтать?

— Смотри у меня! — сказала бабинька. — И картинки эти…

— Это совсем не те картинки! — горячо возразил Саша. — Ничего такого. Портреты, пейзажи, жанровые сценки. Просто необычная манера письма.

— Хорошо, поищу, — пообещала Александра Федоровна.

Саше почему-то остро не хотелось, чтобы бабинька уезжала.

Но она кашлянула, и щека ее была горячей, когда она в очередной раз обнимала его.

— Здешний холод не для меня, — сказала она.

Простудилась? Или снова бич этой семьи туберкулез?

— Но даст Бог еще свидимся, — вздохнула она.

И переключилась на Никсу, который был явно обижен тем, что младший брат потеснил его на пьедестале любимого внука. Долго разговаривала с ним. Потом настала очередь Володи, Алеши, Маши и даже маленького Сережи, которого держала на руках Китти.

Потом папа́ и мама́. Невестка со свекровью, кажется обнялись вполне искренно.

Саша вспомнил, что, когда папа́ выбрал себе в невесты Гессенскую принцессу, которую считали незаконнорожденной, и заявил, что ему дела нет до ее тайн, что он ее любит и что она или никто, бабинька впервые в русской истории лично поехала в Дармштадт, и кандидатура будущей Марии Александровны была высочайше одобрена.

Еще добрых полчаса бабинька обнимала остальных своих детей и внуков.

Наконец, кортеж тронулся.

Погода испортилась, снег повалил сильнее, солнце скрыли плотные тучи.

Саша долго смотрел вслед, пока его не окликнул Зиновьев.

— Александр Александрович, с вами желает говорить государь.

— Прямо сейчас? — спросил Саша.

— Да, пойдемте!

Во дворце было жарко натоплено, так что у дверей кабинета один лакей принял у Саши ментик, а другой открыл золоченые двери.

Саша ступил внутрь, и двери закрылись за ним.

Белые колонные слева, зеленые шторы между ними, а за ними такая же солдатская раскладушка, как у Саши и у Никсы. Папа́ иногда ночует прямо здесь.

Справа большое окно с такими же зелеными портьерами и травяного оттенка ламбрекеном. За окном кружит снег, и приглушенный зимний свет освещает комнату.

За тяжелым письменным столом нога на ногу сидит папа́. Перед ним на стене портрет Александра Павловича в окружении батальных сцен. За спиной царя: большой портрет мама́. Там же дедушка с бабинькой и Павел Петрович с Марией Федоровной.

На стене у окна — портрет Петра Великого.

Небольшая люстра со стеклянным плафоном, внутри видны длинные тонкие свечи, на низком шкафу фигурки солдат под стеклянными колпаками. На солдатах форма различных полков. И также под прозрачными колпаками дедушкины кивера.

Перед императором — круглый столик для бумаг, на письменном столе — бумаги и книги. Там же открытая коробка с сигарами. До отъезда бабиньки Саша ни разу не видел папа́ курящим.

— Ты понимаешь, надеюсь, о чем пойдет речь? — спросил царь.

— У меня много предположений, — сказал Саша.

— Да? Ну, тогда по порядку!

И он взял из стопки бумаг на письменном столе номер «Колокола» и бросил на круглый столик перед собой.

Тот самый номер от 15 декабря, с дифирамбами голодовке, выдержками из переписки и «Трубачом».

— Отпираться не будешь, надеюсь? — спросил царь.

— Смотря от чего, — сказал Саша.

Папа́ приподнял брови.

— Письма твои?

— Да.

— Так просто? Я думал мне придется предъявлять черновики.

Сердце у Саши упало. Черновик был один: у Никсы.

— Почему я должен отпираться от того, что не считаю преступлением? — спросил Саша. — Я просто хотел защитить мать. Александр Иванович не всегда к нам справедлив. И совсем был несправедлив к ней.

— Где ты мать защищаешь? Здесь одни политические рассуждения!

— Что преступного в том, чтобы рассуждать о политике?

— Рано тебе о ней рассуждать.

— Видимо нет, если Герцен мне отвечает.

— Герцен предатель. Знаешь, что он писал о последней войне?

— Мы только слегка касались этой темы.

— А писал он, что дедушка твой ничего не защищает и никакого добра никому не хочет, что его ведет одна гордость, и для нее он жертвует народной кровью.

— Разве в этом нет доли правды?

Глава 15

— Как ты смеешь так говорить? — возмутился царь.

— Возможно, я чего-то не понимаю. Но мне кажется, что повод к войне был ничтожным. Неужели нельзя было договориться о ключах от часовни в Иерусалиме?

— Саша! Не от часовни, а от Церкви Рождества Христова. И не в Иерусалиме, а в Вифлееме.

— Не суть! Да хоть в Назарете! Неужели это стоило тысяч жизней наших людей? По-моему, и одной не стоило.

— Это древнейшая церковь, построенная над местом рождения Господа нашего. И ключи от нее турки передали католикам!

— Неужели Господу нашему приятнее смотреть, как христиане убивают друг друга, чем на то, как они крестятся не в ту сторону и не тем числом пальцев?

— Дело было не только в этом, — сказал царь. — Христиане в Турции вообще нуждались в защите.

— Некоторые христиане в России тоже нуждаются в защите. Старообрядцы, например. Может быть, с них надо было начать? И война бы не понадобилась.

— Как ты можешь ставить на одну доску истинное православие, латинскую ересь и раскол?

— Я не богослов, наверное, поэтому и существенных отличий не вижу.

— Как тебе только Бажанов пятерки ставит?

— Вероятно, он тоже считает, что убить человека хуже, чем неправильно перекреститься.

— Саша, когда русские войска вошли в Молдавию и Валахию, их воспринимали как освободителей от Османского ига, как избавителей и защитников. К Бухаресту шли торжественным маршем, как на параде. А там всё население вышло навстречу: и митрополит, и духовенство, и горожане.

— Приятно слышать, что нас еще где-то встречают не выстрелами из-за угла. Но здесь главное, как провожают. Они еще не были под российской властью. Не думаю, что, скажем, в Польше нам так же рады.

— Поляки — католики.

— Не думаю, что это главное.

— Польша — это отдельная история. Для Молдавии и Валахии мы точно были спасением. А ты говоришь, что русский царь никого не защищал.

— Это говорит Герцен. Я говорю только, что и это мнение имеет право на существование. Защитили? Или пришлось вывести войска?

— Да, пришлось. Потому что союзники нас предали.

— Почему же дедушка этого не предвидел? И почему его не предупредили?

— Его предупреждали, он не послушал.

— Почему?

— Верил в дружбу австрийского императора. И до конца жизни предательства его не простил.

— А может быть верил в собственное всемогущество?

— Не тебе деда судить!

— Понять, в чем ошибка, и больше так не делать мы просто обязаны. Почему дяде Косте пришлось строить флот на собственные деньги?

— Потому что парового флота не было. Надеялись на парусный.

— Угу! И на гладкоствольные ружья. И с таким капиталом решили воевать против всей Европы и Османской империи в придачу. А виновата Австрия.

— Не только. Наполеон Третий хотел реванша после разгрома его дяди в 1812-м.

— Тогда почему Россия ввела войска в княжества, вассальные Османам? Почему бы не подождать, когда Франция куда-нибудь введет свои в целях реванша? И тогда бы мы были несчастной жертвой агрессии, и симпатии мирового сообщества были бы на нашей стороне.

— Это только видимость, что войну начала Россия.

— Ну, да! А еще есть тайные скрытые причины, всемирный масонский заговор и мировое правительство. А также англичанка, которая все время гадит.

— Англия неожиданно выступила на стороне Турции.

— Неожиданно? А почему вдруг христианская страна поддержала мусульманскую против православной?

— Потому что турки согласились с ними на беспошлинную торговлю и стали практически зависимы от англичан.

— Это было непредсказуемо? Дед этого не знал?

— Знал.

— Тогда что его вело, кроме гордости?

— Ты дерзок до безобразия!

— Просто пытаюсь разобраться. Почему мы оказались в той точке, где у России нет флота на Черном море, а мы с дядей Костей вскладчину пытаемся спасти завод Нобеля, который всю войну выполнял военные заказы.

— Твой Герцен очень хотел в эту «точку». Знаешь, что он писал во время войны? «Он начал войну, пусть же она падет на одну его голову». Это про твоего деда.

— Не думаю, что проклятия Александра Ивановича сыграли хоть какую-то роль. Я как-то на парусники и устаревшие ружья больше склонен грешить. И на просчеты дипломатии.

— Это не всё. Он и пооткровеннее высказывался: «За 1812 годом шло 14 декабря… Неужели мы пропустим случай, какого долго-долго не представится? Неужели не сумеем воспользоваться бурей, вызванной самим царем на себя? Мы надеемся, мы уповаем».

Честно говоря, Саша считал, что это Ленин придумал желать своему правительству поражения в войне. Герцен, оказывается, был первооткрывателем.

— Это какая-то частная переписка? — спросил Саша.

— Переписка. Но не частная. Это из писем Герцена редактору журнала «Английская республика» Линтону. Они опубликованы. На трех языках! Английском, французском, и в прошлом году вышел русский перевод.

— В Лондоне?

— Совершенно верно. Так что он от этих взглядов не отказался. Что скажешь?

— Скажу, что, если революционер начинает ненавидеть свою российскую власть столь яростно и беспримесно, что все Турции, Франции и Британии кажутся ему меньшим злом, это значит, что его порядком довели. И это не лучшая характеристика для российской власти.

— Довели его? Из ссылки вернули, в столицах разрешили жить!

— А что потом случилось? Почему Александр Иванович предостерегал меня от откровенности в переписке?

— Он не внял. И в одном из писем обругал полицию.

— Тоже опубликовано?

— Нет. Это было частное письмо.

— Ну, полиция — это такая служба, которую не ругают только, если это прямо запрещено. Так что я как-то сразу ему верю, даже не зная, в чем было дело. И из-за критики полиции в частной переписке надо было выдавливать из России активного талантливого человека? Изгнание же не сахар, даже если у тебя чемодан денег в банке Ротшильда.

— Ты почитай письма твоего «активного талантливого человека». У него там на каждой странице про якобы ненавистную тебе социальную революцию! И именно ее он ждал после поражения России в войне. Именно на нее «уповал и надеялся».

— Почитаю, — кивнул Саша. — Они у нас есть?

— Ты найдешь, — поморщился царь. — Время у тебя будет.

Последнее замечание Саше очень не понравилось.

— На поиск? — осторожно спросил он.

— На чтение, — бросил царь.

Папа́ взял из коробки толстую сигару и с видимым наслаждением закурил. Ароматный дым поднялся к потолку и поплыл по комнате.

Положил сигару в желоб на ободе серебряной пепельницы. Частицы пепла и табака упали на чеканку на дне.

— «Трубач» твой? — поинтересовался царь.

— Нет, — сказал Саша.

— Да-а? Что теперь отпираться? После Герцена.

— Это Михаил Щербаков, — пояснил Саша. — Я много раз об этом говорил.

— Угу! — усмехнулся царь. — Видел во сне!

— Я не могу назвать своим текст, который не мой. Пел в компании — да. Не отпираюсь. Песня отличная!

— Отвратительная песня.

— Дело вкуса, мне нравится. Отпираться причин не вижу, поскольку также не считаю это преступлением, как переписку с Александром Ивановичем.

— «Александром Ивановичем»! — хмыкнул царь. — Саша, ты зачитал до дыр «Уложение» твоего деда, ты его знаешь наизусть, оцени сам, на какую статью ты напел?

И у Саши буквально перед глазами всплыла статья 251 о призывах к бунту и неповиновению властям: от восьми до десяти.

— Никакой 251-й в «Трубаче» нет, — сказал Саша. — Это же про власть вообще и про ослепление ею, а не про кого-то конкретного. Близко к стихотворению Пушкина «Из Пиндемонти»:

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

— Вот счастье! вот права…

— Это про личную свободу, а не про гражданскую, — продолжил Саша. — «Встань, делай, как я, ни от кого не завись» — просто краткое содержание. А стихотворение Пушкина давно напечатано.

Честно говоря, в последнем Саша совершенно не был уверен. В «Полярной звезде» он этого шедевра не видел.

— Напечатано, — вздохнул папа́. — Я разрешил. Но твой «Трубач» гораздо радикальнее. Ну, кого ты хочешь обмануть? Это про личную свободу, да?

И папа́ процитировал:

Но — ты посмотри, как выезжает на плац

Он, наш командир, наш генерал безымянный,

Ах, этот палач, этот подлец и паяц!

— Папа́, это точно не про тебя! — с чувством сказал Саша. — Вообще в мыслях не было!

— Да? А «Баллада о борьбе»?

— «Баллада о борьбе» — классическая романтическая баллада, написанная по мотивам романов Вальтера Скотта, и я не знаю, кем надо быть, чтобы счесть ее революционным гимном.

— И в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом, —

Значит, в жизни ты был

Ни при чём, ни при чём!

Процитировал папа́.

Похоже, у него было полное собрание сочинений.

— «С подлецом и палачом» — это не с властью, — горячо возразил Саша. — Я вообще далек от убеждения в том, что всякая власть — дерьмо. Просвещенная власть вполне способна вести общество вперед, а не плестись у него в хвосте.

— Ладно, это еще не самое страшное, — сказал папа́.

— Да? Значит, можно петь?

— Тебе будет некогда.

— Некогда? В чем я еще провинился?

— Саша, кто тебе дал «Путешествие из Петербурга в Москву»?

— Я благодарю, конечно, за интересную беседу о литературе, но было бы что обсуждать. Радищев — это просто энциклопедия будущих реформ. Книга доживает последние годы. Потом читать будет неинтересно.

— Я спросил: кто дал?

— Этого сказать не могу. Но не вижу в этом преступления.

— Никса тоже категорически отказался говорить, откуда у него книга. Но я получил ответ на вопрос.

— Да, цесаревичу дал я. Но ему-то точно необходимо это прочитать!

— Не сейчас, — возразил царь.

— У меня весьма умный брат, а потом будет поздно.

— Кстати о Никсе. Рабле ты ему присоветовал?

— Что не так с Рабле? Это французская классика 16-го века. Книга разрешенная, из нашей библиотеки. В оригинале! По-моему, нас надо не упрекать за это, а обнять, расцеловать, накормить тортом и выдать каждому по ордену Подвязки за отличные успехи в учебе.

— Орден Подвязки — это не ко мне, — заметил царь. — Почему бы тебе не найти из французской классики что-то менее скандальное, чем развратный антиклерикал Рабле?

— Рабле для Франции все равно, что Пушкин для России — изобретатель литературного языка. И, кого же еще читать, если не Рабле? А духовенство он критиковал католическое, известное своей безнравственностью.

Царь усмехнулся.

И бросил на стол еще кипу бумаг.

— А на это что скажешь?

Сверху лежала записка, хорошо Саше знакомая. «Запрещенные шедевры русской литературы», — гласило заглавие. И ниже имелся список.

— Вижу, узнаешь, — заметил царь.

— Папа́, я конечно все понимаю, но о литературе можно и за чаем поговорить. Тем более, что многое из списка уже не запрещено.

— Не всё, — заметил император.

— Можно мне посмотреть, что здесь?

— Смотри, смотри!

Среди списков имелись фрагменты из десятой главы «Евгения Онегина», то, что в августе Саша вспомнил из Пушкина и Лермонтова и записал для Никсы, и полный список «Царя Никиты», записанный чужим красивым почерком. Писал не брат.

— Начали с Крымской войны и закончили пушкинской легкой эротикой, — заметил Саша.

— Не закончили, — сказал царь. — Все еще впереди.

— Ну, уж десятая глава… Ее осталось-то две с половиной строфы.

— Но весьма радикальных, — заметил папа́. — Один «цареубийственный кинжал» чего стоит!

— Мне кажется, Александр Сергеевич не одобряет своего друга Якушкина, скорее, иронизирует над ним. И почему Никса не должен об этом знать? Это наша история.

— Ты слишком торопишься. Саша, а у тебя откуда эти тексты?

— Я записал их по памяти.

— А помнишь откуда?

— Из снов.

Царь поморщился.

— Более реалистичного объяснения у тебя нет?

— Нет.

— А список похабной поэмы про «Царя Никиту» откуда взялся?

— Не знаю, почерк мне не знаком.

— Ты сразу узнал текст!

— Конечно, папа́. Потому что я помню начало.

— Из снов?

— Да. Другого объяснения у меня нет.

Царь затянулся, смахнул пепел с сигары на серебряное дно пепельницы. Резче запахло дорогим табаком.

За окном уже мерк свет, хлопья шли кругами, и синело вечернее небо. Один за другим вспыхнули желтые газовые фонари.

Папа́ позвонил в колокольчик. Лакей с поклоном вошел. Зажег свечи в люстре и канделябрах. Зашевелились тени в алькове за занавесками, и словно ожили портреты на стенах.

Царь докурил сигару и отпустил лакея.

— Ну, и последнее, — сказал он.

И кинул на стол еще несколько документов.

Это были конституции, которые Саша взял почитать еще в библиотеке Царского села, и из которых делал выписки.

А также Сашин дневник и тетрадь с этими выписками.

— Что преступного с том, чтобы интересоваться конституционным правом? — спросил Саша. — Чичерин им профессионально занимается.

— Чичерин у Герцена печатается, — заметил папа́.

— «Обвинительный акт»?

— Да.

— Он с Герценом дискутирует. Также, как я. Почему все упреки нам, а не его единомышленникам?

— Потому что вас есть некоторая надежда наставить на Путь. Преступно не то, что ты интересуешься чужими конституциями, а то, что сочиняешь свою.

— Просто мне было интересно понять, как это работает. Чтобы понять какой-нибудь механизм, лучше всего попытаться собрать свой.

— Угу! И название подходящее.

Папа́ раскрыл тетрадь примерно на середине и показал Саше разворот. На верху левой страницы красовалась надпись:

«Конституция РИ, 1858».

— И не смей мне говорить, что «РИ» — это не «Российская империя»! — предупредил царь. — Ты же любишь сокращать.

— «РИ» — это Российская империя, — согласился Саша. — Зачем мне писать конституцию чего-то еще? Даже в герцогстве Гессен-Дармштадском есть конституция. С 1820 года. 38 лет. У нас мама́ из страны с конституцией.

— Есть. Но не такая, — заметил царь. — Я правильно понял, что ты собираешься дать женщинам избирательные права?

— Да.

— Ты серьезно думаешь, что они им нужны?

— Те, кому они не нужны, ими не воспользуются. В чем проблема? Я же не собираюсь их на выборы насильно загонять. Почему бы не дать избирательные права таким женщинам, как мама́?

— У тебя бессословное общество! Ты собираешься вообще уничтожить дворянство?

— Я собираюсь сделать дворянством весь образованный класс. Кстати, не вижу в этом ничего радикально нового. Табель о рангах про то же.

— У тебя написано: «все равны». Где особые права дворянства?

— Не нужны никакие особые права. Достаточно высокого социального статуса. Чтобы дворянство, проматывающее свои капиталы в Парижах, не смотрело свысока на промышленников, которые дело делают. И «купец третьей гильдии» не звучало как уничижительная кличка.

— Ты всех Сен-Жюстов переплюнул! Я ничего радикальнее не читал!

И Саша подумал, что господа Петрашевцы схлопотали фиктивную смертную казнь за куда меньшее.

— Я понимаю, что моя конституция немного на вырост, — примирительно сказал он.

— Не то слово! «Билль о правах» у американцев списал?

— Во многом, да. У них порою очень удачные формулировки. Например, «Парламент не имеет права принимать законы, ограничивающие свободу слова».

— А государственная тайна?

— Разглашение государственной тайны — это злоупотребление правом. Но ты прав, конечно. Надо все прописывать, иначе под злоупотребление правом можно и критику полиции в личной переписке подвести. Например, можно так: «Парламент не имеет права принимать законы, ограничивающие свободу слова, кроме случаев защиты государственной или коммерческой тайны».

Честно говоря, Саша списал не столько у американцев, сколько у Шахрая.

Ту, еще не испорченную поправками российскую конституцию, Саша решил записать просто, чтобы не забыть. По крайней мере, места, которые считал удачными и применимыми к окружающей действительности 19 века.

Вполне удачной конституция 93 года не была. Иначе бы не дала себя переписать до неузнаваемости. Поэтому пришлось здорово потягать из американской.

А монархические институты Саша слизал у датчан и бельгийцев. Государственный совет, в который по умолчанию входили великие князья и люди, назначенные императором, практически становился верхней палатой парламента.

Компромиссный вариант, конечно. Но самой главной частью проекта Саша пока считал «Билль о правах».

— Проект не закончен, — сказал Саша. — Это даже не черновик, это наброски. Я пока не собирался его никак использовать. Там национальный раздел вообще не написан.

— Не стоит заканчивать этот проект, — сказал папа́. — Это не для нас. Мы не французы.

— Это не зависит от национальности, — возразил Саша. — Все народы проходят примерно один и тот же путь.

— А ты об этом? — усмехнулся царь. — Чуть не забыл.

И выложил на стол свой последний козырь.

Уголовный кодекс Лепелетье на французском и сборник работ Карла Маркса на английском.

— Не ожидал увидеть? Герцен тебе прислал в качестве подарка на Рождество. На границе перехватили.

— Кодекс Лепелетье я обязался прочитать, поскольку мы с Александром Ивановичем поспорили, какой кодекс лучше. Я утверждал, что дедушкино «Уложение». Ну, конечно, надо знать, о чем говоришь. Было бы жаль не исполнить обещание.

— Бог с ним с революционным кодексом, — вздохнул папа́. — А Карл Маркс тебе зачем?

— Чтобы издать его с комментариями компетентных людей. Того же Чичерина, Чижова, Кавелина, кого-то из серьезных экономистов. Чтобы образованная публика прочитала и не восприняла, как новую Библию, просто потому что это запретный плод. От этого в десять раз больше проку, чем от запретов.

— Саша — ты мой сын, — сказал царь, — и в уме тебе не откажешь. Ты меня поражаешь каждый раз. Но это слишком: переписка с Герценом, запрещенные стихи, «Путешествие», Рабле, конституция. Карл Маркс! Поэтому…

Глава 16

— Николай Васильевич Зиновьев проводит тебя на гауптвахту, — закончил царь.

На «губу», значит. Честно говоря, Саша ожидал худшего.

За дверями кабинета, в приемной, уже ждал гувернер.

Саша оглянулся в поисках лакея, которому оставил ментик. Распрекрасная гусарская куртка на меху, а в таких местах обычно не то, чтобы тепло. Вернут интересно?

Слуга заметил его взгляд и с поклоном вернул накидку. Саша набросил ментик на левое плечо.

За окном у Адмиралтейства горели фонари и кружил снег.

— Пойдемте, Александр Александрович! — сказал Зиновьев.

И они вышли в Тёмный коридор, скупо освещенный бра с масляными лампами. Повернули направо. У выхода в Малый Фельдмаршальский зал кирасиры в золоченых касках с двуглавыми орлами взяли сабли на караул.

Вот и Ея императорского Величества собственная лестница. Далеко не такая роскошная, как Иорданская. Такие же лампы освещают сводчатый потолок, расписанный гризайлью: все оттенки кремового и серого.

Двое солдат в белых колетах и красных кирасах с золотыми двуглавыми орлами. Салютуют оружием. Нет, не кавалергарды. Кажется, Лейб-гвардии Конный полк.

Вниз.

Зал развода караула. Кирасиры в красном. На стене большая картина: осада крепости, похожей на мусульманскую. В центре композиции — багровый взрыв.

Поворот в очередной коридор. Справа ряд дубовых дверей совсем не дворцового вида. Очевидно, камеры. Впереди стол и диван. Там солдаты в темно-зеленой форме с вставкой из красного сукна спереди. На столе и диване — высокие медвежьи шапки.

Рота дворцовых гренадер.

Гренадеры встают навстречу, берут шапки, ставят на сгиб руки.

Зиновьев передает приказ государя:

— Великого князя Александра Александровича поместить на гауптвахту до особого распоряжения.

И это «до особого распоряжения» неприятно режет слух.

Под звон ключей и лязг замка Саша вспомнил о том, что именно сюда после Сенатской площади свозили декабристов. Правда, гауптвахта тогда была переполнена, и кое-кому пришлось спать на диване, подложил под голову свернутый мундир генштаба.

Для них все только начиналось. Впереди было три десятилетия мытарств: с 1825-го до амнистии Александра Второго в 1856-м. Только тогда они смогли вернуться домой. Те, кто в живых остался.

Дверь камеры открылась, и он шагнул внутрь.

Помещение было довольно пустым. Железная кровать, установленная перпендикулярно стене, рядом привинченный к стене маленький столик, в углу у двери умывальник системы «в деревне у бабушки» и под ним — ведро. И, в общем-то, и всё.

Из хорошего: высокое узкое окно. Не под потолком, на вполне нормальной высоте от пола, так что можно в него заглянуть. Ну, да, это первый этаж, не подвал. И как тюрьму это место не строили — обычное дворцовое помещение.

Стекло не закрашено непрозрачной краской, как в советских и постсоветских тюрьмах, хотя и забрано решеткой. Окно выходит во двор. Там, конечно, караульное помещение и конвой, зато и снег, и фонари и светятся окна противоположного корпуса дворца.

На столе горит свеча и лежит книга. Саша подошел ближе и прочитал название. Библия. На французском.

Он услышал скрежет ключа в замке и обернулся на звук.

От своих подзащитных там в будущем он слышал рассказы о шоке, который испытывает человек, которого впервые закрыли.

Ну, что? Есть шок?

Там в камерах круглые сутки горит свет, здесь одна свеча на столе, и неизвестно, выдадут ли другую. И из угла у двери, что полностью скрыт в тени, доносится какой-то шорох. Мыши?

Без паники.

Ну, есть шок. Продолжаем ставить эксперименты на себе.

Он повесил ментик на спинку кровати. Очень не хватало стула. Зато на кровати матрас, даже довольно пухлый, подушка, одеяло и чистое бельё.

Потрогал матрас. Кажется, сено. И даже слегка пахнет сеном. Это лучше, чем парашей.

Как Саша читал в воспоминаниях квартировавших здесь декабристов, они жаловались на смрад. Причем лично Николаю Павловичу. Прямо на допросах.

«Что делать! — отвечал царь. — У всех так. Это случайно и временно». В общем, он же не виноват, что их тут столько понаехало.

Против ожиданий было довольно тепло. Еще проходя коридором гауптвахты, он заметил склад дров в каморке за стеклянной дверью. Значит, топят печь.

Но как решать проблему сортира было непонятно. Очень бы не помешало после многочасового допроса у царя. Он подозревал, что ведро под умывальником и есть параша, но очень не хотелось доводить воздух в помещении до декабристского состояния.

Саша сел на кровать и раскрыл Библию. Язык был сложноват для его уровня. Очень не хватало французско-русского словаря.

Странно, там в будущем для него вообще не было проблемой спросить, где туалет. И тут вдруг казалось жутким унижением.

Он услышал скрип и хлопок за спиной и обернулся.

Окошечко в двери камеры открылось, оттуда ударил сноп света и показалась усатая физиономия гренадера. Из будущего Саша отлично помнил, что на уголовном жаргоне эта вещь называется «кормяк». Но очень не хотелось применять этот термин к отверстию в благородной дубовой двери.

— Ваше Императорское Высочество! Берите хлеб и квас.

— Благодарю, — сказал Саша.

Встал, подошел к двери.

— Простите, а здесь есть ватерклозет? — поинтересовался он.

— Да, — кивнул солдат.

— Можно меня туда отвести?

Гренадер задумался.

— Обещаю никаких попыток к бегству не предпринимать.

— Вообще-то, у вас есть ведро.

— Понимаю, но это не лучший выход.

— Хорошо, я у командира спрошу.

Саша принял из рук тюремщика порезанный хлеб на тарелке, кувшин с квасом и кружку, и кормяк закрылся.

Отнес еду на стол, в камере запахло хлебом. Есть и пить хотелось ужасно.

Но окошечко снова открылось.

— Пойдемте, Ваше Императорское Высочество!

Саша несколько забеспокоился за сохранность хлеба от мышей, но пошел.

И его выпустили в освещенный масляными лампами коридор.

Предпринимать какие-либо попытки к бегству казалось довольно тухлым делом: из дворцовой роты здесь дежурило по крайней мере отделение. И всё отделение дружно поднялось на ноги.

Когда Саша приходил куда-нибудь с Никсой, он считал, что встают перед Никсой, поскольку тот цесаревич. Когда он шел с Гогелем или Зиновьевым, то считал, что встают перед ними, они же генералы. То есть для всех почти старшие по званию.

Только теперь он постиг истину. Кроме него здесь вставать было положительно не перед кем.

— Мой арест не отменяет обязанности передо мной вставать? — спросил он.

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество! — отрапортовал унтер-офицер.

— Садитесь, господа, — сказал Саша. — Устанете каждый раз вставать.

Гренадеры переглянулись. В воздухе повисла странная тишина.

— Я что-то не так сказал? — спросил Саша. — Говорите прямо, я исправлюсь.

— Ваше Императорское Высочество! «Господин» можно обращаться только к нашему командиру Егору Ивановичу, — заметил пожилой гренадер с седыми усами и бакенбардами.

И посмотрел в сторону унтер-офицера.

— Потому что у нас Золотой роте унтер-офицер равен армейскому поручику. А мы простые люди, какие мы господа?

Темно-зеленая форма дворцовой «золотой» роты, красный лацкан с золотым шитьем, золотые погоны, а на груди четыре солдатских георгиевских креста.

— Не надо над нами так издеваться, — упрекнул солдат.

— О, Боже! — воскликнул Саша. — Меньше всего хотел вас обидеть. Простите великодушно!

— Конечно, — кивнул гренадер.

И чуть не прослезился.

Ватерклозет здесь оказался такой же системы, как в Александрии и всех царских дворцах. И с таким же звуком.

В общем-то, важно было не столько избежать вони в камере, сколько наладить коммуникацию с охраной. Вроде, начало получаться.

— Ваше Императорское Высочество, у вас жалобы и просьбы есть? — спросил унтер-офицер, когда он возвращался обратно.

— Да, Егор Иванович, — сказал Саша. — Французско-русский словарь, письменные принадлежности, пару запасных свечей и стул, если можно.

Унтер, кажется, несколько смутился обращением, но возражать не стал.

— Свечи сейчас, — пообещал он. — Про словарь и письменный прибор передадим. А стул не положено.

— Не положено, так не положено. Беру свои слова обратно.

Он вернулся в камеру. Налил кваса, и его запах смешался с запахом хлеба. И это было прямо замечательно. Квас отличный и хлеб вполне, мыши не добрались. Вспоминалась картина «Всюду жизнь».

Минут через десять прибыли свечи.

Спать в таких местах невозможно. И дело не в набитом сеном тюфяке и не в железном основании кровати. Ненамного жестче, чем ставшая родной великокняжеская раскладушка.

Дело в том, что мозг совершенно автономно и без всякого участие хозяина до рассвета решает вопрос о том, как отсюда выбраться, сколько не говори ему, что утро вечера мудренее.

В таких местах очень близкий горизонт планирования. Сейчас главное добыть перо и бумагу. Некоторые шаги в этом направлении сделаны. Ну, и угомонись ты!

Перспектива по следам декабристов переехать отсюда в Петропавловскую крепость, а потом в Сибирь лет на тридцать Сашу совершенно не устраивала.

Заснул он часов в пять утра.

А в шесть его уже разбудили и выдали чай с хлебом. Эта диета начинала надоедать.

Отвели в туалет. Разумеется, со вставанием.

Потом, еще затемно принесли словарь и походный набор для письма.

Словарь был из его комнаты, а письменные приборы не знакомые, видимо, кто-то пожертвовал свои. Походный набор представлял собой ларец из полированного дерева, инкрустированного перламутром. Не царский, но довольно богатый. В раскрытом виде он превращался в небольшой пюпитр с наклонной поверхностью, покрытой красным сафьяном, чтобы не соскальзывала бумага. В верхней части пюпитра, над полем для письма, имелись ящички для пера, чернил и песка, а под кожаной поверхностью — ёмкость для хранения бумаги.

Саша закрепил лист на пюпитре, взял перо и начал писать:

«Бесценный папа́!»

Содрал лист, скомкал и выбросил в несостоявшуюся парашу. Обращение казалось слишком вычурным и лицемерным в сложившейся ситуации.

И он начал сначала:

«Любезный папа́!»

Еще не легче! «Любезный» — это к равному или низшему по званию. Это аптекарю Илье Андреевичу можно написать «любезный».

И в ведро отправился второй лист.

«Всемилостивейший ГОСУДАРЬ!»

— Написал Саша.

Мало того, что слишком официально, так еще означает: «Ты мне, конечно, государь, а я тебе подданный, но больше не сын после такого».

Ну, нет! Саша совсем не это хотел сказать. И в урну полетел третий лист.

И тут Саша понял, что бумага кончится раньше, чем эпитеты. Ладно, будем подбирать варианты на одном листе. Все равно придется переписывать. Хотя Саша терпеть не мог что-либо переносить с черновика на чистовик.

«Государь», — написал он на четвертом листе. Простенько и со вкусом. Не так официозно, как в предыдущем варианте, в официальной переписке вообще недопустимо, хотя привкус отчуждения остается. Герцен так пишет: «Государь». Ага! Так пишет Герцен.

Ладно, пока так. Сначала надо написать текст письма, а потом уже думать, какое обращение подойдет к тексту.

Если не знаешь, что писать, пиши, что думаешь. Ибо потом можно отредактировать.

Сложившаяся ситуация для меня крайне неприятна, горька и досадна. И дело не в том месте, где мне приказано быть. Я не собираюсь строить из себя стойкого оловянного солдатика и делать вид, что это меня никак не трогает. Трогает, огорчает, мучает.

Но не это главное.

Самое печальное не тюрьма, не жесткая постель и скудная еда. Учитывая место и его назначение, жаловаться тут не на что. Все более чем прилично.

Самое печальное, что все мои усилия, направленные на благо и страны, и династии воспринимаются как несогласие и бунт. Страшна не моя несуществующая вина и не твоя несправедливость. Страшно непонимание между нами.

Для меня есть вещи принципиальные, и есть — не очень.

Я мечтаю о том, чтобы народ наш расправил плечи, выпрямился, поднял голову, стал самостоятельнее, инициативнее и смелее. Чтобы он научился думать. И это совсем не революционные мечты. Напротив, такой народ труднее будет обмануть мошенникам, зовущим его к топору ради некоего идеального общества.

Мне кажется, что мои песни для этого, они помогают подняться. Однако, если они воспринимаются как нечто ужасное, я готов их больше не петь.

То же касается моих литературных занятий с Никсой. Могу обещать, что не буду больше пересказывать ему запрещенные шедевры. Это нужно было для избавления его от розовых очков и выработки адекватного взгляда на «любезных подданных». Для различения реальных деревень от потемкинских. Ну, и просто потому, что шедевры. Но да Бог с ним! Мой брат и так достаточно твердо стоит двумя ногами на земле. Иногда прочнее меня.

Переписка с Герценом. Для меня это во многом развлечение, так что могу от этого отказаться. Хотя мне кажется, что для нас полезно иметь связи на той стороне. Ибо могут пригодиться. Вот он уже прислал мне Маркса. Но это была моя инициатива. Как я понимаю, автор «Наемного труда и капитала» пока молод и не столь авторитетен в революционном движении.

Я бы вообще попросил Герцена сделать обзор современного состояния демократической и социалистической мысли. Сделает, не сомневаюсь. Он, по-моему, претендует на роль одного из моих учителей.

Моя позиция здесь неизменна. Я считал и считаю, что открытое обсуждение и научный анализ много эффективнее в борьбе с лжетеориями, чем запреты.

У его «Колокола» еще есть ценный капитал: наработанная аудитория определенного толка. И если мы захотим что-то донести до этой аудитории, можно воспользоваться готовой площадкой. Тем более, что Герцен, как мы видели, печатает статьи, с которыми он не вполне согласен.

Конституция… Я прошу у тебя, папа́, позволения завершить проект. Неважно, где. Могу и здесь. Перо и бумага есть, свечи мне дали.

Но это важно, поскольку стабилизирует ситуацию и выпустит пар. Только мы можем не успеть. Крайний срок, думаю, год 70-й. Потом господа революционеры нам этого уже не дадут.

Обещаю, папа́, что ты будешь первым моим читателем.

Кроме революционных настроений и веры в социалистическую утопию, нас ждёт еще одна опасность — это рост национализма.

Я не только европейские конституции прочитал, я посмотрел все, что есть по истории Царства Польского и Великого княжества Финляндского. Мне надо было понять, почему там такая разная ситуация.

Финский сейм реально собирается, его реально слушают и решения учитывают. Финскую культуру не давят, университеты не закрывают, религию не трогают, на финском языке ведут делопроизводство. И мы видим спокойную страну, которая ни разу не бунтовала. Единственное, что мне кажется неправильным — это отсутствие единого экономического пространства с Россией. Ну, зачем надо, чтобы финны делали специальный паспорт для въезда на территорию метрополии? Зачем нужны таможенные барьеры? Главное преимущество империи — это большая родная страна, в которой нет внутренних границ, общий рынок, единая валюта, свободная торговля и свобода передвижения без всяких виз по всей территории. Так было в Риме. Почему мы это не заимствуем?

Царство Польское. Здесь ситуация прямо противоположна и совсем не радостна. Начиналось все неплохо: в 1815 года Александр Павлович дал конституцию. Пока конституция действовала все было спокойно. Но уже в 1820-м император зачем-то начал конфликтовать с сеймом. Я честно не понимаю, почему. Ни один спорный вопрос не показался мне принципиальным. Здесь прежде всего надо понять, зачем они нам нужны. Если в качестве буфера с Западом, источника рекрутов, ресурсов и налоговых поступлений, то какая нам разница, есть ли у них суд присяжных.

И зачем мы им нужны. Вассальная клятва — это двухсторонний договор. Если мы забираем у них независимость, должны что-то дать взамен. Например, преимущества империи вроде общего рынка, защиты от внешних врагов, свободного обмена знаниями и идеями, инвестиции, наконец. А если сюзерен их в грош не ставит, закрывает университеты, грозится сравнять с землей столицу, преследует местных лидеров мнений, уничтожает язык — на что им такой сюзерен?

Нельзя сравнивать холодных спокойных финнов и поляков с их гонором и воспоминаниями о Великой Польше? Я не очень верю в национальный характер. Но, даже если так. Поляки горды, зато финны упрямы: одно другого стоит. И учитывать это надо. Зачем наносить дополнительные раны их драгоценному польскому гонору, если можно без этого обойтись? Вот и рвануло при дедушке. Боюсь, что не последний раз. Там столько дров наломано, что я не уверен, можно ли вообще исправить ситуацию. Там Россия четверть века сидит на штыках. Думаю, что в течение 5-10 ближайших лет будет новый мятеж.

Вопреки тому, что говорил Талейран, на штыках можно долго сидеть. Но стоит ли? Это же трата ресурсов: каждое подавление протестов обходится как маленькая война. И что возьмешь с мятежного региона: собираемость налогов плохая, рекруты ненадежны (а их и не берут), промышленность в упадке, и население нас ненавидит всеми фибрами души и только и повторяет про себя, как молитву: «Не забудем, не простим!»

Что делать?

Собирать сейм опасно, они могут сразу отложиться. Возвращать конституцию 1815 года — тоже, по той же причине. Если только освободить крестьян. Тогда у нас появится социальная база в борьбе против мятежной шляхты. Но тоже опасно, как всякая экономическая перестройка. Может вызвать падение жизненного уровня и недовольство населения.

Но этого мы и в России не минуем.

Чего нельзя делать точно — так это русификацию. Это контрпродуктивно. Пусть себе изучают родной язык, издают на нем литературу, гордятся родной историей и с тоской вспоминают магдебургское право.

Будет им право лучше магдебургского. Судебная реформа все равно нужна.

Но пока эти национальные игрушки им никто не запрещает — они могут остаться игрушками. Пока мы их не трогаем — это просто клубы по интересам. Но как только начнем давить, у националистов появится мощный аргумент в пользу отделения.

Я бы разделил Россию на унитарную часть и национальные автономии. Последние — это царство Польское, Великое Княжество Финляндское, Прибалтика, Грузия, Кавказ и Средняя Азия.

Национальный вопрос — это самое опасное минное поле в Российской политике. Если у национальных окраин слишком много прав, это бомба под единство империи, но отбирать их назад нельзя, ибо будут протесты.

Им надо дать представительство в парламенте. Американская революция началась с лозунга: «Никаких налогов без представительства». И у нас может быть тоже самое.

Государь! Позвольте мне дописать национальный раздел! Я же не говорю, что он немедленно должен быть принят. Я его недаром оставил на потом. Как самый нетривиальный, полный подводных камней и чреватый будущими кровавыми междоусобицами, если мы что-то сделаем не так.

С надеждой на понимание и прощение (ежели в чем виноват),

Ваш сын и верноподданный, Саша.

Он отложил письмо и посыпал его песочком. Потом надо будет перечитать, вычеркнуть все лишнее и переписать на чистовик.

Раздался скрип.

Саша обернулся. Окошечко в двери было откинуто.

— Ваше Императорское Высочество! — позвал гренадер.

Глава 17

Саша подошел к двери.

За окошечком ждал седоусый георгиевский кавалер с четырьмя крестами, который вчера упрекал за обращение «господа».

— Щи для вас, Ваше Императорское Высочество, не побрезгуйте!

— Где уж мне брезговать-то, арестанту! — заметил Саша.

— Мы сметанки туда положили домашней, деревенской.

— Обалдеть! Благодарствую.

Суп был налит во вполне тюремного вида тарелку, видимо, оловянную, но пах и правда вполне себе. Не баланда. Как-то это прямо лайтово по сравнению с тюрьмами двадцать первого века.

К щам шел большой ломоть черного хлеба и кружка кваса.

— Как вас зовут? — спросил он гренадера.

— Ильей.

— А по батюшке?

— Терентьевичем, — немного смутившись, ответил солдат.

— Спасибо вам, Илья Терентьевич, — сказал Саша.

Щи оказались вполне приличными, так что Саша отдал пустую тарелку.

И вернулся к письму.

В национальном вопросе ему не хватало компетентности, он почувствовал это сразу и не стал писать этот раздел. Но обойти тему было нельзя. Если будет принят билль о правах со свободой слова, то и националисты, и сепаратисты смогут этой свободой воспользоваться. Свобода слова — она либо для всех, либо не для кого.

И что тогда с этим делать?

В правах для национальных автономий есть, конечно, опасность. Региональные парламенты — это центры власти, а значит они смогут взбунтоваться и объявить независимость. Как уже было в Польше при Николае Павловиче. Сейм просто низложил его в качестве польского короля.

С другой стороны, финны же этого не делают. Им же не приходит в голову лишить власти русского царя, который по совместительству Великий Князь Финляндский.

Почему не распадаются США, где в каждом штате своя конституция и избранный губернатор? Почему Швейцария, где четыре государственных языка, не распадается на кантоны?

Почему там в будущем страны Европы (вплоть до Грузии) так стремятся в Европейский союз, НАТО и Шенгенскую зону? Только потому что выгоды перевешивают издержки.

История распада СССР тоже весьма показательна. На первый взгляд кажется, что большевики, создав на месте губерний национальные республики, подготовили будущий распад. Однако дело не в этом. Провозгласив лозунг «Вся власть Советам!», большевики практически уничтожили советы, превратив их в полностью декоративные органы.

Все единство СССР держалось исключительно на вертикали КПСС. Как только статью о руководящей роли партии выкинули из Советской конституции, Союз был обречен, потому что ничего больше не держало вместе его части. Зато было много ненависти к центру за навязывание Совка и десятилетия серого существования в условиях неэффективной советской экономики, которая летела к своему краху из-за падения цен на нефть. В результате региональные элиты растащили СССР.

Поэтому у империи должен быть мощный стержень, никак не связанный ни с идеологией, ни с властью какой-либо партии или конкретного человека. И должна быть заинтересованность окраин в центре.

Саша взял новый лист бумаги и написал:

Государь!

Мой раздел конституции, посвященный национальной политике, конечно, не раздел, а черновик раздела. В этой тематике я плыву и понимаю, что плыву. Мне нужна консультация (или консультации) людей, которые компетентнее меня, чтобы расписать конкретику. Например, особенности статуса Финляндии, Польши, Кавказа и частей Средней Азии.

Но общие моменты, на мой взгляд должны быть такими:

Все национальные окраины Российской Империи имеют право на самоуправление в соответствии со своими традициями, если эти традиции не противоречат общим законам Российской Империи. Все народы России имеют право на изучение родного языка, обучение на этом языке и издании на нем литературы. Изучение русского языка является обязательным для всех народов Империи. Изучение местных языков и обучение на них является добровольным, однако должно быть обеспечено при наличии желающих. Все надписи, инструкции, постановления властей и официальные документы в национальных регионах должны быть на двух языках: русском и местном государственном. Язык гражданского судебного процесса определяется по согласованию сторон. При невозможности достижения согласия, решение о языке принимает суд. Язык уголовного процесса выбирает обвиняемый. Если обвиняемых несколько, и у них нет согласия по поводу языка процесса, вопрос о языке решает суд. Участникам процесса, не знакомым с этим языком, по их просьбе, должен быть предоставлен переводчик. В Российской Империи существует единое экономическое пространство. Никакие таможенные барьеры между частями Империи недопустимы. Хождение национальных валют, отличных от российского рубля, недопустимо. В Российской империи существует единая правовая система. Конституционные и имперские законы обладают прямым действием на всей территории Империи. Национальные регионы имеют право принимать свои местные законы, если они не противоречат общим законам Империи. Если местный закон противоречит общему, действует имперский закон. Оборона России находится в ведении имперских органов власти. Существование региональных и частных армий не допускается. Никакая дискриминация по национальному признаку или месту рождения не допускается.

Я прошу прощения за то, что пишу это, несмотря на твой запрет заканчивать проект. Иногда верность не в том, чтобы послушаться, а в том, чтобы поступить, как должно.

Я делаю это не ради тщеславия, а, чтобы избежать жертв в будущим национальных конфликтах, которые нас подстерегают в случае ошибок в национальной политике.

Ваш сын и верноподданный, Саша.

Саша задумался не слишком ли он заботится о единстве Империи в ущерб интересам национальностей. В крови что ли?

Стержней, на которых должно держаться это единство получалось три: русский язык, единое экономическое пространство и единая правовая система.

В СССР это все тоже было, но не помогло. Но была и несвобода, и дефициты, и убогий серый быт, и набившая оскомину коммунистическая идеология, от которой все были рады освободиться.

Может и сработают положительные стимулы, если нет отрицательных.

Он открыл Библию, книги пророков и подобрал подходящий эпиграф к письму: «Разруби оковы неправды… Исаия 58:6». Правда не был уверен в переводе: «Détache les chaînes de la méchanceté». Но оковы же нельзя развязать, они же железные, а «сними» — не звучит. И вообще перевод должен быть художественным.

Из-за двери послышался шум, звуки отодвигаемых стульев, скрип мебели. Там явно перед кем-то вставали. Гогель? Зиновьев? Папа́?

Окошечко в двери открылось.

— Ваше Императорское Высочество! К вам Государь Цесаревич Николай Александрович!

«А то я не знаю, как моего брата зовут!» — усмехнулся про себя Саша.

Никса вошел, и они обнялись.

— Боже, как я рад! — воскликнул Саша. — Ну, располагайся, будь, как дома.

— Не совсем похоже на дом, — заметил Никса.

В руках у него была корзинка с мандаринами. Он водрузил ее на стол рядом с Библией, словарем и письменным прибором, так что она едва поместилась. Между темно-зелеными листочками кто-то сунул фиолетовую записку.

— Это тебе от Женьки, — пояснил брат.

Понятно. От принцессы Евгении Максимилиановны Лейхтенбергской.

«Милому кузену Саше», — гласила записка.

Ну, почему записки всегда присылают совсем не те, от кого ждешь!

— А от мама́ ничего нет? — спросил Саша.

Никса коснулся кончиками пальцев сафьяна на пюпитре для письма.

— Вот, — пояснил он. — Это от нее.

Не царский прибор… Впрочем, немецкая бережливость.

Саша плюхнулся на кровать и утащил за собой корзинку.

Никса сел рядом, задел Сашин ментик, висевший на спинке, и тот заскользил на пол.

— Ой! — сказал брат.

Поймал плащ где-то внизу и водрузил обратно.

— Очень стула не хватает, — заметил Саша. — Хоть бы одежду повесить.

— Сейчас.

Никса поднялся на ноги, подошел к двери, резко постучал в окошко. Оно открылось.

— Господин, унтер-офицер, — сказал, как выплюнул. — Не могли бы вы подать мне стул?

Дверь широко открылась. Егор Иванович лично внес в камеру стул вполне гамбсовского вида, с обитой шелком спинкой и кривыми ножками, поставил к столу и слегка придвинул, пока Никса изящно опускался на него.

— Благодарю, — сказал брат.

И отпустил гренадера жестом руки.

— Ну, ты даешь! — восхитился Саша, когда дверь за унтером закрылась. — Мне вчера заявили, что стул не положен.

Никса усмехнулся.

— Как я посмотрю, здесь много чего не хватает, — заметил он.

— Разве что ватерклозета и душа в камере, — предположил Саша. — А так все норм. То, что тебя ко мне пустили, вообще удивительно. Не бывает!

Никса указал глазам на Библию и словарь.

— И это все? Лермонтов на гауптвахте картины писал.

— Я предпочитаю писать конституции.

— О! Я так и понял, что ты не зря решил перечитать все конституции мира.

— Папа́ не сказал про конституцию? — спросил Саша.

— Нет, я решил, что это за переписку с Герценом.

— По-моему, исключительно за то, что я его переупрямил.

— Не думаю, что Герцен и конституция совсем не причем.

— Кстати, Никса, а откуда у папа́ черновик моего письма?

— У меня был обыск.

— Прости, это из-за меня. Списки «шедевров» тоже нашли при обыске?

— Да. Обещал, что у меня не найдут, но это было слишком всерьез, я на такое не рассчитывал.

— А кто обыскивал?

— Гогель, полагаю. Рихтер отказался. А Зиновьев тебя провожал к папа́.

— Представляю, как он плевался, когда это делал. Гогель, на самом деле добрейший малый.

— И не без представлений о чести, — заметил Никса. — Но это был приказ папа́.

— Понятно, — кивнул Саша.

И показал на корзинку с мандаринами.

— Присоединяйся.

Они взяли по штуке, и в воздухе разнесся божественный новогодний запах.

— Слушай, я тут письмо папа́ сочиняю…

— Покаянное? — поинтересовался Никса.

— Не совсем. Можешь посмотреть?

— Давай!

И Саша протянул брату первый черновик.

— Обращение норм?

— Холодновато, конечно, — заметил Никса.

— Меня больше всего смущает, что как у Герцена.

— Это как раз ничего. Фамильярно от Герцена, от тебя — даже слишком отчужденно. «Папа́» все-таки надо как-то ввернуть.

— Там дальше есть.

Никса кивнул и пробежал письмо глазами.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Саша. — Представь себе, что это ты мой государь, я сижу у тебя на гауптвахте, и что я тебе такое должен написать, чтобы ты меня отсюда выпустил.

— Я бы не посадил тебя на гауптвахту, — сказал Никса. — Потому что я понимаю, что ты все делаешь из любви к Отечеству, даже, когда ошибаешься.

— Жаль, что не ты мой государь!

— Не торопись! Папа́ не так плох, просто он человек…

— Старого времени?

— Да, примерно. Некоторые вещи принять не может. Например, конституцию. По крайней мере, России. Ты мне разве не все запрещенные шедевры написал?

— Остались ненаписанные, — улыбнулся Саша.

— Да? Ты их помнишь?

— Некоторые.

— Напишешь?

— Я же обещал этого не делать.

— Саш, но, если они еще не написаны, они же согласись еще не запрещены. Значит, никаких запретов ты не нарушаешь.

— Логично, — признал Саша. — Из тебя бы получился отличный адвокат! Интересно, а если я тебе напишу один текст, а мы сможем изменить историю так, что его появление станет невозможным, что с ним случится в нашем времени? Исчезнет?

— Так давай посмотрим. Напиши!

— Хорошо, ты пока читай дальше.

Саша взял лист бумаги и написал:

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых костей в колесе,

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе,

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет.

Никса взял листок со стихотворением. Прочитал. Потом, похоже, еще раз.

— Страшные какие-то стихи, — сказал он.

— Время будет страшное. Не зря же я бьюсь здесь, как рыба об лед, чтобы повернуть историю в сторону от этого кровавого выжженного поля.

— А кто автор?

— Осип Мандельштам.

— Тоже рано умерший студент историко-филологического факультета?

— Еще не родившийся.

— Саш, это точно не твои стихи?

— Смеёшься? Куда мне написать такое!

Никса взял листок со стихотворением, сложил вчетверо и убрал в карман.

— Я сохраню, не беспокойся. Лет через десять посмотрим.

— Прячь получше, — хмыкнул Саша. — Ну, что там по поводу моего письма?

— У тебя несколько грубых ошибок.

— Да? Ну, давай разноси в пух и прах несчастного узника!

— Так пожалеть несчастного узника или разносить?

— Разноси, я же сказал.

— Во-первых, Финский сейм ни разу не созывался со времен Александра Павловича, — начал Никса.

— Вот как!

— Во-вторых, делопроизводство там на шведском языке.

— Надо переводить на финский и русский.

— Финский язык запрещен. Точнее запрещено книгопечатание, кроме религиозной и сельскохозяйственной литературы.

— Отвратно, — заметил Саша. — Запрет надо отменять.

— Он плохо соблюдается.

— Тем более. Но пытаться одновременно ввести изучение русского, хотя бы добровольно. Вместе с финским может и прокатит. Общая культурная среда не менее важна, чем общее экономическое пространство. Надо, чтобы они могли учиться в государственных российских университетах. И чтобы русские могли учиться у них. На каком языке обучение в Хельсинском университете?

— В Хельсинском?

— В Гельсингфорсском.

— В Императорском Александровском, — поправил Никса. — На шведском. Но есть кафедра финской филологии.

— Похоже, ты в теме.

— Немного. Вообще-то, я его канцлер.

— То есть ректор? Хельсинского универа?

— Да.

— И у тебя есть реальная власть?

— Нет, но будет. После совершеннолетия.

— То есть через год?

— Теоретически да. У тебя есть план преобразования университетов?

— Нет, но будет.

— Давай, не все сразу. А то ты отсюда вообще не выйдешь!

— Ладно, отложим.

— Знаешь, дедушка вообще советовал не трогать финнов, — заметил Никса. — Говорил: «Оставьте финнов в покое. Это единственная провинция моей державы, которая за все время моего правления не причинила мне ни минуты беспокойства или неудовольствия».

— У них сейчас рубль ходит в Финляндии?

— Да, хотя у них есть свои кредитки с надписями на трех языках: финском, шведском и русском. Но до меня доходили слухи, что собираются вводить финскую марку.

— Господи! Это-то зачем?

Никса пожал плечами.

Саша задумался. За окном стемнело. Зажглись фонари. И он тоже зажег свечу. Запах мандаринов смешался с запахом меда от горячего воска.

— Никса, у нас дефицитный бюджет, да?

— Кажется, да.

— Тогда понятно. Любезные финские подданные не хотят лететь на финансовое дно вместе с метрополией. Вот тут-то собака и порылась. Кому на хрен нужен сюзерен-банкрот! Это, знаешь, такая дурная бесконечность. Имей ресурсы — и народы к тебе потянутся. А, если ты промышляешь завоеванием соседних народов, ты тратишь на это денежку, и этим усиливаешь центробежные тенденции. В результате покоренные народы тебе хотят сделать ручкой — ты удерживаешь их силой, снова тратишь ресурсы, и с каждым разом становишься все менее интересен в качестве имперского центра. Та-дам! Вот так гибнут империи.

— И? Какие выводы?

— Воевать надо меньше и развивать экономику. Кто у нас главный специалист по Финляндии?

— Князь Александр Сергеевич Меньшиков. Бывший финский генерал-губернатор.

— Он не даст мне пару консультаций?

— Мне кажется здесь не совсем подходящее место, — заметил Никса.

— Переписка существует, — возразил Саша.

— Хорошо, я ему напишу.

— А по Польше?

— Наместник Царства Польского князь Михаил Дмитриевич Горчаков.

— Я хочу понять, какая там ситуация.

— Сашка! Я поражаюсь. А выбраться отсюда не хочешь?

— Мы с этого начали.

— По поводу твоего письма? Я бы на твоем месте просто пока не касался ни Финляндии, ни Польши. И про «несуществующую вину» выкинь. Дерзко звучит.

— Но она же не существует!

— Ты хотел моего совета.

— Да, можешь второй листок прочитать?

Никса взял набросок национального раздела и пробежал глазами. Нахмурился и вздохнул.

— Будешь разносить в пух и прах? — спросил Саша.

— Боюсь, что да.

Глава 18

— Многое, из того, о чем ты пишешь, в Польше уже сделано, — начал Никса, — Папа́ смягчил цензуру, теперь можно публиковать Мицкевича и держать в библиотеке и более радикальных польских поэтов. Простил участников прошлого восстания, вернул им земли, разрешил обучение на польском языке и позволил открыть в Варшаве Медико-хирургическую академию, в которой тоже преподают на польском. Ну, и на латыни, конечно. Это же эскулапы. Думаю, и открытие Варшавского университета не за горами.

— Отлично! — сказал Саша. — Значит, ничего крамольного не пишу.

— Более того, еще дедушка упразднил с Польшей таможенные границы, ввел там рубль и заменил метрическую систему мер и весов на имперскую.

— Ну, почему нельзя без ложки дегтя! На имперскую систему? То есть золотники и фунты? Представляю себе, как они плевались! Это России надо переходить на метрическую систему. А мы тянем их назад. Хоть григорианский календарь не заставили обратно менять на юлианский?

— Нет, а вот кодекс Наполеона заменили на твоё любимое уложение 1845 года. Ты говорил, что оно лучше.

— Было бы лучше, если бы не два совершенно лишних раздела о политических преступлениях и о преступлениях против веры. В кодексе Наполеона их нет, несмотря на все его недостатки.

— Кавелин мне рассказывал, что раздел о преступлениях против государства там есть.

— Это другое. Там измена, шпионаж, мятеж и подстрекательство к мятежу. Это не литературные кружки, болтовня за чаркой водки, журнальные вольности или критика полиции в переписке. Ты теперь понимаешь, почему я так тороплюсь с конституцией? Потому что пока центр тянет окраины в прошлое, они будут пытаться отколоться. Западные области я имею в виду. С востоком, видимо, все иначе. Для них мы, видимо, впереди. На данном этапе развития.

— Россия достаточно сильна, чтобы удержать и Польшу, и Финляндию, — заметил брат.

— Да, силой. Смотри выше. Это ослабит центр и перечеркнет либеральный проект в России, потому что нельзя быть свободным, угнетая других. А значит, впереди разрушительная революция и все равно распад, только более болезненный.

— Саш, а ты можешь для меня написать свою конституцию?

— Я обещал, что папа́ будет первым читателем.

— Так он уже прочитал.

— Черновики без национального раздела.

— Так вычеркни фразу про первого читателя.

Саша хмыкнул.

— Будешь сейчас свои письма переписывать? — спросил Никса. — Я могу папа́ передать.

— Да, — кивнул Саша.

И положил перед собой пустой лист.

Обращение «Государь» отставил. Про несуществующую вину и отцовскую несправедливость, скрепя сердце, выкинул. Про свои усилия и непонимание оставил.

Про первого читателя оставил.

— Просто, когда я закончу конституцию, ты сначала передашь ее папа́, а потом уже прочитаешь, — сказал Саша.

— А как я прочитаю, если у меня ее не будет?

— Второй экземпляр напишу, не беспокойся. Только желательно, чтобы она не всплыла где-нибудь в Вольной русской типографии в славном городе Лондоне.

— Саша, я не отдавал твои записки, — жестко сказал Никса. — У меня их нашли.

— Я сказал только то, что сказал. Не выдумывай.

В пассаже про Финляндию оставил только про лишние таможенные барьеры и паспорта, про Польшу оставил. Пункты национального раздела вписал в основное письмо.

Посыпал песочком и отдал Никсе.

Они обнялись на прощанье, и за братом закрылось дверь. Было слышно, как перед ним встают гренадеры Золотой роты.

Некоторое время Саша ждал, когда к нему войдут и лишат его стула, но про творение мастера Гамбса благополучно забыли. Так что ментик перекочевал на него и больше не съезжал вниз при каждом неловком движении на кровати.

Весь следующий день Саша посвятил переписыванию конституции в трех экземплярах: для царя, для Никсы и для себя. От руки!

Выспался он лучше, может быть, потому что высказался, так что работа шла быстрее. Никаких признаков того, что его хотят вернуть домой или напротив перевести в крепость, заметно не было.

Хорошо, что не стал писать в конституцию всякую хрень, вроде преамбулы или социальных гарантий. Тут до социальных гарантий, как до неба, права бы дать. Так что документ вышел относительно кратким.

Но все равно бумага кончилась на середине второго экземпляра.

Вообще все эти пухлые конституции четвертого поколения, написанные в конце двадцатого века, честно говоря, полное дерьмо. Что только туда не вносят! В результате они устаревают за пару десятилетий и приходится их пересматривать. Конституция должна жить сотни лет, а не до следующей смены политического лидера. А для этого она должна быть тонкой. Гражданские свободы, запрет пыток, арест по суду, суд присяжных, равноправие, устройство парламента, глава государства, право вето, формы собственности, национальные автономии, если есть. И больше ничего не надо.

Саша подошел к двери и постучал в окошечко.

Открыл вчерашний седоусый гренадер.

— Илья Терентьевич, вы не могли бы мне дать бумаги для письма? — спросил Саша. — Листов хотя бы пятьдесят.

— Да, Ваше Императорское Высочество, — кивнул солдат.

С бумагой прибыл теплый, божественно пахнущий калач и кружка кваса.

И Саша подумал, а не включить ли все-таки в конституцию социальные гарантии. Ну, права — это для интеллигенции.

К вечеру он понял, что закончить второй экземпляр все равно не успеет, и принялся за сопроводительное письмо.

Всемилостивейший государь! — начал он. — Обращаюсь к тебе так, папа́, потому что письмо практически официальное, и тема слишком серьезна.

Я уже говорил тебе, что ни одна из европейских абсолютных монархий не проживет больше 60-ти лет.

Это не потому, что сумасшествие мое ко мне вернулось из-за жестких условий заключения.

Я просто знаю это. Неважно откуда. Хоть из снов.

Чтобы остаться в числе выживших, России надо принять конституцию. Иного пути нет.

В России будет конституционная монархия или не будет никакой.

У нас сейчас странно относятся к конституции: одни, как к волшебной палочке и панацее от всех болезней, другие, прямо-таки как к контракту с самим Сатаной.

Конституция — это бумажка. Ее можно написать, принять и забыть. В нее можно вносить поправки вплоть до полного отрицания окончательным текстом первоначального. Ее можно просто игнорировать. В нее можно вписать все, что угодно. Хоть королевские письма. Вы хотите оставить за собой право наказывать любого подданного по своему усмотрению без суда? Так впишите его в конституцию. Радикальные либералы, конечно, будут недовольны, а остальные съедят.

Главное, чтобы каждый мелкий столоначальник этого не мог.

Важна не столько конституция, сколько гражданские свободы и народное представительство.

Первые не так опасны, как кажется. В свободном обществе все говорят, что хотят, но никто никого не слушает. Лучший способ помочь распространению информации — это запретить ее.

А народное представительство — это обратная связь и возможность разделить ответственность за непопулярные решения. Это понял Людовик 16-й, когда созвал Генеральные штаты, чтобы поднять налоги. Да, плохо кончил. Потому что нельзя разделить ответственность, не разделив прав.

Да, властью придется делиться, но это лучше, чем потерять все.

Конечно, институт народного представительства тоже можно выхолостить, де-факто заменив выборы назначением своих людей, но это все равно, что отменить его: не будет ни обратной связи, ни разделения ответственности.

Этот комплекс мер даже не обязательно называть «Конституцией», можно оформить, например, высочайшим манифестом.

Но лучше назвать, им слово нравится.

Проект прилагаю, я его дописал. Не особенно надеюсь, что он будет принят в ближайшие годы. Чтобы принять документ, опережающий время, надо обладать безумной смелостью. Вы и так сделаете для России слишком много, чтобы требовать от Вас еще и этого подвига. Но, если он будет принят хотя бы частично — это будет значить, что я не зря здесь сижу. И вообще живу не зря.

Всегда (и несмотря ни на что) Вашего Императорского Величества верноподданный, Саша.

Саша открыл французскую Библию и подобрал эпиграф:

«…угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо… (Исаия 58:6)».

Никса забежал буквально на полчаса. Саша отдал ему первый экземпляр и сопроводительное письмо.

— Это для папа́, — сказал он. — Твой экземпляр закончу завтра.

Брат кивнул.

— Зайду обязательно.

На следующий день Саша закончил экземпляр Никсы и написал еще один для себя. На всякий случай, спрятал оба под матрас.

Брат заглянул уже после ужина.

— Дописал? — спросил он.

— Да.

Никса протянул руку ладонью вверх.

— Давай!

Брат предпочел стул, так что Саша откинул матрас, извлек конституцию и вложил в руку Никсе.

Тот усмехнулся.

— У тебя там склад бумаг, как я посмотрю.

— Всего лишь мой экземпляр, — сказал Саша. — Я ее трижды переписывал. Пером!

— Ценю твой героизм, — хмыкнул Никса.

Посмеялся над почерком, сложил документ вчетверо и убрал в карман гусарской венгерки.

— Как папа́ отреагировал на мои письма? — спросил Саша.

— Сказал, что после всего ты еще смеешь писать дерзости.

— Господи! Да, где он нашел дерзости? По мне так исключительно лизоблюдство с низкопоклонством.

— Однако вины не признаешь, прощения не просишь и настаиваешь своей правоте. Начинаешь с «Всемилостивейший государь», заканчиваешь «Ваш верноподданный», а в середине — бунт вперемежку с наглой и беззастенчивой лестью.

— Да-а! Принцип бутерброда. Учись, пока я жив. Письмо надо начинать лестью, заканчивать лестью, а в середине писать все, что думаешь. Но, где там бунт, я совсем не понимаю.

— Ты пытаешься показать, что гауптвахта для тебя ничто.

— Ничто по сравнению с его немилостью.

— Вот так и напиши.

— Напишу. Чувствую я здесь надолго. Третий день уже.

В таких местах время течет иначе. И три дня, как три года.

— Мне кажется, папа́ уже готов был тебя выпустить, — сказал Никса. — Но ты прислал ему конституцию. Словно доказательство того, что ничуть не раскаиваешься.

— Конституция важнее моей личной свободы.

Свеча затрещала, заколебалось пламя, и резче стал медовый запах от расплавленного воска.

Взгляд Никсы упал на Библию, раскрытую на книге Исайи.

— Книги пророков читаешь? — спросил он.

— Надо же изучать произведения коллег.

Никса хмыкнул.

— Шуточки у тебя на грани богохульства.

— Место такое.

— «Вот пост, который я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетённых отпусти на свободу, — сходу перевел Никса. — Раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом, а когда увидишь нагого, одень его…Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твоё скоро возрастёт, и правда твоя пойдёт пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя».

— Ну, ты даешь! — восхитился Саша. — Я над этим корпел полчаса со словарем.

— Просто я помню перевод, — признался брат.

Посмотрел на свечу и трепещущие тени на стене, на окно и фонари за ним.

— Саша, у меня к тебе серьезный разговор, — наконец, сказал он. — Я хочу от тебя личной присяги.

— Я не собираюсь против тебя бунтовать!

— Значит, возражений нет? — спросил Никса.

— А это ничего, что при живом государе?

— Ты мне не как царю будешь присягать. Как цесаревичу. А то будешь мне писать такие же письма, как папа́.

— Если ты будешь неправ, Никса, я тебе и не такие письма буду писать. Присяга писем не отменяет.

— Ладно, переживу. Так как?

— Когда? — спросил Саша.

— Сейчас.

— Что я должен сделать?

— Преклонить колени.

— По-моему, нужны свидетели, — заметил Саша.

— Я тебе верю и так.

— Там гренадеры «Золотой роты».

— Мужики — не свидетели.

— Экий ты надменный!

— Саша, для меня важно твое слово, а не сколько лакеев будет при этом присутствовать.

Саша опустился на колени перед братом.

— На одно колено, Саша, ты же не раб, — сказал Никса.

— Это у них там, а у нас в России?

— На одно. Даже Павел Петрович не требовал большего.

Саша приподнялся и преклонил левое колено.

— Так?

— Да.

И Никса протянул руку и взял со стола Библию.

— Она на французском, — заметил Саша.

— Какая разница?

— И то верно!

Библию Никса положил к себе на колени и раскрыл на Евангелии.

— Руку на Библию, — скомандовал он.

Саша подчинился.

— Можно еще вложить ладони в ладони сюзерена, — заметил он.

— Саша посерьезнее, — жестко сказал Никса.

— Я абсолютно серьезно.

— А что? В этом что-то есть. Давай руку!

И Никса взял левую руку брата в свою.

— Я слов не помню, — сказал Саша.

— Просто повторяй за мной.

Саша кивнул.

— Хорошо.

— В глаза мне смотри.

Саша поднял глаза и растворился в светло-голубых глазах брата.

— Я, великий князь Александр Александрович… — начал Никса.

Саша повторил.

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием… — сказал Никса.

Саша произнес все за братом слово в слово.

— В том, что хочу и должен законному Его Императорского Величества Всероссийского престола Наследнику Николаю Александровичу… — продолжил Никса.

Саша повторил.

— Верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, — закончил Николай.

— Верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, — повторил Александр.

— Все, вставай, — приказал Никса.

— Там, вроде, продолжение было…

— Мне достаточно.

Они встали, и брат обнял его.

— Я тебя вытащу отсюда, чего бы мне это не стоило, — сказал Никса.

— А инвеститура?

— Что?

— Ну, феод. В смысле вотчина. В смысле поместье.

— Сашка! Убью!

* * *

Этна извергалась всю ночь. Багровый факел горел на ее широком конусе, и дым стелился по склону.

Несколько дней назад российский паровой фрегат «Рюрик» бросил якорь у берегов Сицилии.

Великий князь Константин Николаевич вышел на палубу и всю ночь наблюдал за редким природным явлением.

Утром погода была чудная. Ясное небо отражалось в гладком зеркальном море. Тихо, не ветерка. Кто бы мог подумать, что январь. Двенадцать градусов тепла.

Санни была очень мила, солнце играло на рыжих волосах, и отлично сидело новое платье для прогулок. Рядом с ней дети: Никола и семилетняя Олюшка. Первый смотрит на берег с восхищением и любопытством, вторая — серьезно и сосредоточенно.

Николе скоро девять. Второго февраля. Надо будет пригласить гардемаринов, его товарищей и устроить для него маленький фейерверк.

Сын очень красив и смышлен. Правда своенравен и проказлив.

Константин Николаевич живо вспомнил, как в детстве на одном собрании у мама́ отодвинул стул у привставшего шталмейстера Ивана Матвеевича Толстого, и тот рухнул на пол. Воспитатели адмирал Литке с помощником, бывшим декабристом Лутковским, вынудили юного князя признаться отцу, так что императору пришлось извиняться перед потерпевшим за то, что плохо воспитал сына.

После этого с великим князем несколько дней никто не разговаривал, его не выпускали из комнат, и обедать приходилось в одиночестве, даже без камердинера.

Честно говоря, этот Толстой был надменным до смешного, так что в обществе его прозвали «Павлин Матвеевич», и Константин Николаевич его не жаловал.

Но за тот эпизод со стулом было стыдно до сих пор. Глядя на Николу, великий князь думал, что этот разбойник тоже способен на подобные шалости, как бы не пришлось извиняться.

Чтобы добраться до Италии, полевропы проехали на чугунке. Здесь ходили по горам, посещали монастыри, смотрели на берегу статуи и пещеры, делали визиты, осматривали корабли. Жинка держалась молодцом, даже в море.

Хочется доехать до Иерусалима, ступить на святую землю, вдохнуть воздух, которым дышал сам Господь, его апостолы и пророки.

Интересно, Саша разрешит? Старший Саша, брат, император.

Племянника Константин Николаевич про себя называл «Сашкой».

Пришло известие, что в Мессину пришел новый линейный корабль «Синоп», так что решили его навестить. Хотели идти под парусами, но из-за мертвого штиля пришлось разводить пары.

Пришли туда в половине одиннадцатого и встали на якорь подле «Синопа». После завтрака Константин Николаевич отправился на корабль, осматривал его во всех подробностях и нашел очень красивым. Построенный из необработанного дуба, он еще не был оснащен ни двигателем, ни пушками, чтобы не нарушить позорный договор о демилитаризации Черного моря. «Синоп» шел на Балтику, что получить и паровую машину, и орудия.

Там, на «Синопе», Константин Николаевич увидел шлюпку, плывущую с берега к кораблю. В шлюпке — офицер. Зеленая русская форма с аксельбантами. Барашковая шапка с гербом. Фельдъегерь из Питера. Очевидно письма из дома.

Нарочный поднялся на борт и с поклоном вручил письмо Великому князю.

Толстое от Саши. От государя.

Великий князь вернулся на «Рюрик», в свою каюту, и вскрыл конверт.

Глава 19

Погода испортилась, пошел мелкий дождик. Все стало серым: и море, и горы, и небо над горами. Чтобы читать, пришлось зажечь свечу.

В конверте было очень милое письмо от Саши о семейных делах и политике. Честно говоря, Константин Николаевич радовался каждому письму.

Накануне отъезда государь нередко упрекал в том, что в реформаторских замыслах своих Константин Николаевич «был слишком пылок» и «говорил лишнее перед людьми, перед которыми не следовало бы говорить».

Как-то Саша слишком легко отпустил его в путешествие. Уж не переменился ли к младшему брату?

Основной объем конверту придавал пространный документ под названием:

«Конституция Российской Империи, 1859».

«Что ты об этом думаешь? — спрашивал Саша. — Я пока не хочу называть имя автора, чтобы это никак не повлияло на твой ответ».

Константин Николаевич прочитал, потом еще раз с карандашиком. Да! Кто тут пылок!

Сунул прочитать своему секретарю Александру Головнину.

— Что ты об этом думаешь? — спросил великий князь.

— Если бы не почерк, я бы решил, что у этого проекта тот же автор, который у нас в «Морском сборнике» подписывается «А.А.»

— Да, почерк не племянника, — согласился великий князь. — Слишком хорош.

Личного секретаря Саша старший не держал, но вполне мог поручить переписать какому-нибудь адъютанту.

— Но набор идей тот же, — заметил Константин Николаевич. — Даже для меня чересчур. И трудно поверить, что писал мальчик, которому нет четырнадцати.

— Остальные его проекты примерно на том же уровне, — заметил Головнин.

Где сейчас находится младший Саша, великий князь знал. Сначала он получил телеграмму от сестры Мэри, дочка которой Женя была в племянника по-детски влюблена и теперь места себе не находила.

Мэри была снисходительна:

«Девочки в этом возрасте часто выбирают, в кого бы влюбиться, искренне считают, что действительно влюблены, но это не более, чем игра».

Потом весть повторила Елена Павловна в коротком письме. Мадам Мишель считала, что Саша старший к Саше младшему слишком строг.

Однако в своем письме к Константину Николаевичу государь вообще не упомянул историю с гауптвахтой. Но зато прислал конституцию.

Погода улучшилась, выглянуло солнце.

— Пойдем прогуляемся, — предложил великий князь. — Мне надо это обдумать.

Санни терпеть не могла эти прогулки мужа со своим секретарем, вплоть до скандалов и истерик. Но что поделать! При всем своем ужасном очаровании, жинка была не тем человеком, с которым можно обсуждать конституции.

Надо будет вечером что-нибудь сыграть с ней в четыре руки. Например, из Шуберта.

Сели в шлюпку, прокатились по гавани.

— Очень радикально, конечно, — сказал Головнин.

— Это для нас, — заметил великий князь. — Герцен бы счел консервативной.

— Да, скорее либеральная, чем социалистическая. Хотя права женщин.

Женское равноправие, конечно, социалистическая идея. Николая Константинович прекрасно представлял на избирательном участке Мама́, Елену Павловну, сестру Олли, в пять лет писавшую и читавшую на трех языках, ныне принцессу Вюртемберга, Мэри и Сашину Марию. Да и Санни представлял, но очень сомневался в благотворности результата.

На берегу великого князя никто не узнал и тотчас к богатым иностранцам пристали двое местных с предложениями приятно провести время в не самом изысканном обществе.

Но было совершенно не до того.

На корабль вернулись часам к шести. Вечером Константин Николаевич играл на виолончели, это помогало ему собраться с мыслями.

За ответ сел только на следующее утро, когда «Рюрик» пришел в Палермо.

Любезнейший Саша! — начал он. — Спасибо Тебе за Твое милое письмо и приложение к нему. Тебе это из Третьего отделения передали?

Автор — отчаянный молодой человек, он явно держал перед собой американскую конституцию и конституцию Франции образца 1791 года, когда они еще пытались сохранить власть короля. И старательно пытался переделать в более монархическом духе. Но из-за его якобинских убеждений получалось плохо.

Ты заметил, что он дает женщинам избирательные права? До этого даже Кавелин не додумался.

Всеобщее равное избирательное право, независимо от пола, расы, национальности, вероисповедания и отношения к религии. То есть атеистам он тоже права дает. Причем это для него само собой разумеется, в отличие от образовательного ценза. Заметил, что он пишет в примечании? Что все цензы — это, конечно, плохо, но куда же нам деться с нашим уровнем грамотности? Необразованная часть избирателей потянет страну назад. Вот будет у нас всеобщее обязательное хотя бы начальное образование — тогда все цензы исчезнут сами собой. А пока — эта нехорошая временная мера.

Нет, он не сумасшедший.

То есть, конечно, сумасшедший, но несколько в другом смысле.

В Дании уже полвека всеобщее начальное образование. Автору, правда, этого мало, он мечтает о всеобщем среднем, то есть гимназия для всех, но в общем понимает, что у нас это случится не скоро.

Он явный англоман, ему очень нравится палата лордов, но наследственную он не хочет, а хочет назначенную. Но парламент двухпалатный. Нижняя палата избирается, верхняя назначается императором.

Сенаторов назначает государь император из числа известных ученых, людей искусства, университетских профессоров, журналистов, общественных и религиозных деятелей, промышленников и предпринимателей, а также членов императорской фамилии.

Мне здесь особенно примечание понравилось. «Понимаю, — пишет автор, — что подобный способ формирования верхней палаты парламента может привести к назначению людей государя, ничем выдающимся себя не проявивших. Чтобы этого не произошло должны быть четко прописаны критерии, по которым можно отбирать людей в этот государственный орган». То есть своих верных людей государь назначать не должен.

Автор плохо понимает разницу между Россией и Североамериканскими штатами. Но понимает, что плохо понимает. Расписывает общие принципы, но не конкретный статус национальных окраин. Принципы весьма демократические, но не то, чтобы революционные. Мы уже делаем это в Польше.

А что-то уже сделал Папа́. Например, отмену таможенных барьеров. Но мечтатель сей идет дальше и предлагает единые паспорта и полное равноправие.

Думаю, что конституция отличная (за исключением недоработанных разделов), и лет через сто вполне может нам подойти. А сейчас я могу, если ты позволишь, на ее основе сделать более умеренный проект.

Впрочем, если бы ни почерк, которым написан документ, я бы решил, что это писал Саша, твой сын и мой племянник. Очень похоже на все, что он говорил и писал до этого. Просто обобщение и кодификация его идей. Удивительный документ для его возраста.

Говорят, он у тебя под арестом сидит.

У нас с ним была довольно активная переписка. Пишет он как взрослый образованный человек, и при этом радикален, как юноша.

И мы несколько раз встречались лично.

Саша, он действительно что-то знает. Это не просто случай «enfant miraculeux».

Было несколько странных эпизодов. Надеюсь, что после того, что я расскажу, ты не добавишь ему дней на гауптвахте.

Первый случился еще летом, после того, как мы на обеде на Ферме обсуждали с ним вопросы эмансипации крестьян. Я ему подсунул довольно консервативную брошюру Токарева об отношениях между крестьянами и помещиками.

Он прочитал совершенно молниеносно, высказал несколько здравых суждений и спросил, нет ли у меня «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева для уравновешивания впечатления. То, что он знает о существовании этой книги, меня не особенно удивило, поскольку Герцен издал ее еще прошлой весной.

Я ему дал. Насколько я знаю, «Путешествие» — одна из причин его ареста. Может быть, мне не стоило ее давать. Прости, если был не прав. С дугой стороны, мне кажется, что при его энергии и напористости, он бы все равно нашел это сочинение. Он из-под земли достанет.

Дальше было еще интереснее. Прочитав, он написал мне, что совершенно не понимает, почему книга запрещена, ведь ты, его отец, собираешься все эти гадости уничтожить. И крестьян освободить, и провести судебную реформу.

Про эмансипацию, конечно, уже все знают, но откуда ему известно то, что говорилось только на секретных комитетах? Я его прямо спросил, откуда он знает про судебную реформу. Но он непрямо ответил: «Слышал где-то». Может быть, и слышал. Также, как про Радищева.

Кстати, твои будущие реформы он оценивает весьма высоко. Думаю, ему сейчас горько там на гауптвахте.

Следующий яркий эпизод случился в декабре у Елены Павловны. Он давно хотел встретиться с промышленниками, чтобы найти тех, кто воплотит в жизнь его изобретения. Я внимательно наблюдал за ним.

Во-первых, многие имена ему были знакомы: и Путилова, и Нобеля, и Буре. Но со странными деталями. Например, Путилова он считал хозяином заводов. «Путиловские заводы»! Так и сказал. Как ты знаешь, это не так. Но я не удивлюсь, если в скором времени у нас появятся «Путиловские заводы».

А вот Людвига Нобеля он пару раз, оговорившись, назвал Альфредом. Думаю, ему известен именно Альфред Нобель, брат Людвига. Причем даже больше, чем его отец Эммануэль. И он считает, что этого Альфреда надо непременно удержать в России. Так что даже пожертвовал на это 500 личных рублей. Для заводов дорогих шведов сумма маленькая, а вот для твоего Саши очень существенная.

Откуда он знает про Альфреда, ничем себя не проявившего?

Да, мелкие детальки, но они складываются в интересную мозаику.

На той же встрече Людвиг Нобель представил проект своей митральезы (я тебе об этом упоминал). Саша смотрел на чертеж, а я — на твоего сына. И я готов побиться об заклад, что он не впервые видел что-то подобное. И еще он испугался.

Твой сын большой ненавистник войны, хуже Герцена. Может, и это видел во сне.

Как ты знаешь, Венгерская кампания принесла мне Георгия, но я ее запомнил, наверное, на всю жизнь. Лучше бы без этого.

Он начал забалтывать изобретение Нобеля по принципу «лучшее — враг хорошего». Это было прямо откровенно. Да, можно его за это упрекнуть, но я понимаю. Нобель предложил слишком смертоносное оружие.

Я потом спросил у Путилова: «Скажи мне откровенно, полный бред нес мой племянник?»

И он ответил: «Все, что угодно, только не бред. Да, дорого, да сложно и трудно осуществимо, да, спорно, да, совершенно ново, но не бред. Это, как если бы кто-то из нашего времени оказался на верфях Петра Великого и стал критиковать чертежи нового брига, предлагая вместо него построить пароход».

Любезнейший Саша, я обещал быть самым верным из твоих подданных, и поэтому я обязан сказать.

Санни, как ты знаешь, очень увлекается спиритизмом, крутит блюдце по системе твоего сына по кругу, нарисованному по его наброску. Я не так увлечен, как она. Конечно, и мошенничество может быть, и самообман.

Но что-то такое есть. Какой-то источник, общий резервуар знаний. И когда твой сын болел, он получил к нему доступ.

Я далек от мысли считать, что в него вселился дух Папа́ или самого Петра Первого, как пол-Петербурга болтает. Но он видящий. И выдает нам знания по кусочкам.

Это очень разные знания. Есть несерьезные изобретения вроде фонариков, шампуня, конфетти и велосипеда. Они нужны ему только для одного — извлечения денег. Он у меня даже переводчиком работал в «Морском сборнике». Переводил с английского. Кстати, неплохо. Уверен, что только ради заработка, а не практики в языке, как он пытался меня убедить.

Ему это больше не нужно, потому что дело пошло.

Денег ему, видимо, надо много для осуществления его планов, так что это только начало. Купец третьей гильдии, как ты его назвал? Дорастет до первой, уверен.

Кстати, насколько я знаю, он ни копейки не потратил на себя.

Есть другие знания, которыми он не очень склонен делиться. Это то, что он набросал во время болезни, не вполне сознавая, что делает. То, что смог воспроизвести Якоби. Он ведь для тебя строит телефонную линию Зимний-Петергоф-Царское?

Можно мне ветку в Константиновский дворец в Стрельне отвести? И в Мраморный? Телеграфные провода проведены. По ним можно телефонный сигнал пустить?

То, что он делает в медицине, мне кажется, отсюда же. Просто не столь опасно, поэтому тут он смелее. Не так боится, что не вместим.

Думаю, этих серьезные знаний у него не то, что сундук, набитый драгоценностями, а целые золотые копи. Просто медлит, потому что нельзя вливать новое вино в старые мехи.

А теперь о новых мехах. Его юридические проекты — это и есть новые мехи. И прежде всего конституция (его ведь, я угадал?). Кстати, обратил внимание, что она написана для той России, которая будет после наших реформ. Там суд присяжных, как нечто само собой разумеющееся. И крепостное состояние не упоминается нигде. Ну, потому что его нет. Правда он идет дальше, и сословия тоже не упоминаются.

Да, он тянет нас на Запад. И не только конституцией. Метрическая система, Григорианский календарь. Тебе Никса рассказывал, что Саша его агитировал за Григорианский календарь?

И отказ от «ятей» и «еров» — это тоже не блажь, это для упрощения и увеличения доступности образования. Потому что нам понадобиться много образованных людей.

Я не призываю тебя все это немедленно принимать. Да, его проекты на вырост. Но чем больше из них мы примем, тем больше он нальет нам нового вина. А так и будет выдавать в час по чайной ложке. Если будет.

Ты его можешь гауптвахтой вообще от этого отучить. Плюнет и будет заниматься велосипедами и конфетти. И построит себе пару дворцов вместо новой России.

Саша, не делай этого!

Мы должны его холить, лелеять и пылинки сдувать. А ты его на гауптвахте держишь!

Извини, что лезу не в своё дело. Прости, если где-то забылся и был слишком пылок.

Прощай, дорогой мой Саша, обнимаю Тебя и Твою Марию от всей души.

Твой верный друг и брат, Константин.

Великий князь отложил перо и посыпал все пять страниц песочком.

Письмо, скажем так, получилось довольно «пламенным». Обычно Константин Николаевич старался соблюдать с братом субординацию. Он задумался. Надо будет еще раз перечитать и, может быть, что-то исправить.

И ведь Головнину не поручишь переписывать. Обидится брат, если письмо не будет написано собственноручно.

«Ум императорской фамилии», «ученый нашей семьи», как говорил о ней император Николай Павлович, Мадам Мишель, Принцесса Свобода, то есть Великая княгиня Елена Павловна приняла Александра Николаевича в своем Михайловском дворце в светлом кабинете с голубоватыми стенами и наборным паркетом.

Черное кружево траурного платья, нитки крупного жемчуга на шее и на руках, внимательный взгляд умных глаз, любезная сдержанная улыбка.

Александр обнял свою тетю и сел рядом с ней на диван.

— Ты прочитала? — спросил он.

— Да. Удивительный документ. Не перегруженный, краткий. Все очень ясно и четко. Конституция очень похожа на бельгийскую, но более монархическая. В этом ближе к датской. Автор вообще очень старается быть монархистом.

— Но плохо получается.

— Старается. Некоторые черты монархии ему явно нравятся, причем совершенно искренне. Просто, за основу была принята какая-то республиканская конституция. Но не американская, хотя влияние есть. Это континентальный документ. Североевропейский такой: Бельгия, Дания, Норвегия. Заимствования из англо-саксонского права есть, но они и в бельгийской конституции есть. И автор очарован «Государством» Платона, и мечтает о том, чтобы правили философы. Хотя верхняя палата парламента с членами императорской фамилии — это от Бельгии.

Мне кажется, автор весьма образован в области юриспруденции, умен и, видимо, провел много времени за подготовкой этого документа, штудируя европейские конституции. Впрочем, я не правовед. Саша, как ты отнесешься к тому, что я это Кавелину покажу? Или его ученику — Чичерину?

— Первый — друг Герцена, второй — автор «Колокола».

— Критик «Колокола», — уточнила Мадам Мишель. — И посвятил себя изучению конституционного права.

— Хорошо. Только чтобы дальше это никуда не пошло.

— Я была бы счастлива видеть автора на моих четвергах. Он, надеюсь, на свободе?

— Ты очень проницательна…

— Он этого не заслужил. Он ведь не распространял её списках?

— Нет. Прислал лично мне, прямо с гауптвахты.

— Дуэль?

— Нет, слава Богу! Но дерзость необыкновенная.

— Извинится. Давай я с ним поговорю.

— Уже говорили. На четвергах. Это Саша. У него сначала нашли черновик. А потом он прислал это. До сих пор не могу поверить, что писал тринадцатилетний мальчик.

— Только гениальный тринадцатилетний мальчик. Моцарт написал свою первую оперу в 12 лет, а Виктор Гюго первую трагедию — в 14. Эварист Галуа был убит на дуэли в двадцать, но успел создать новый раздел математики: высшую алгебру, Наполеон в девять читал Руссо.

Я помню, как после его болезни Мария боялась, что он ложку держать не сможет, не то, что перо. И вот он делает удивительные успехи в математике, ночей не спит и перечитывает гору книг, чтобы написать конституцию, а ты его на гауптвахту.

— А что с ним делать? В угол ставить поздно. Сладкого лишить? Да он рассмеется мне в лицо, судя по тому, как он голодал ради своего Склифосовского. И сейчас пишет, что страшна не несвобода, а то, что я его не понимаю.

— Значит, так и есть. Ведет себя как отличный подданный.

— Как бунтовщик он себя ведет! Это означает: я презираю все ваши кары, ничего не боюсь и ничего вы со мной не сделаете. Он своеволен до безобразия!

— Может быть, просто с ним надо как-то иначе? В чем его своеволие?

— Во всем! Переписка с Герценом, курс «Запрещенные шедевры русской литературы» для Никсы, чтение Радищева, изучение медицины, над которым все смеются! Наконец, эта конституция.

— Понятно. Великому князю изучать медицину не пристало? Как принцессе зоологию. Когда я начала переписку с Жоржем Кювье — все смеялись. Не пристало великому царю встать за токарный станок. А теперь вы токарный станок в учебной комнате детей держите. Вы спрашиваете, что тебе делать с твоим сыном? Обнять, расцеловать и поблагодарить Бога за то, что у тебя такой сын.

Оставшись одна, Елена Павловна вынула из ящика письменного стола пухлое письмо и перечитала еще раз: идеальный почерк без единой ошибки и безупречный французский ненаглядного внучатого племянника Никсы…

Глава 20

Любезная Елена Павловна!

Посылаю Вам сочинение моего брата. Понимаю, что трудно поверить, что это Сашка писал. Но он очень изменился после болезни, словно стал на десять лет старше и в десять раз умнее. И я был свидетелем этой перемены.

К сожалению, менее упрямым, прямым и резким Саша не стал. И до сих пор говорит все, что думает там, где надо бы дипломатично промолчать. Так что он навлек на себя гнев Папа́ за сущую безделицу и угодил на гауптвахту. Папа́ уже собирался его простить, понимая, что поступил слишком сурово, когда у Сашки хватило ума послать ему вот это, прямо с гауптвахты.

Мне он отдал черновик, когда я пришел его навестить. Прочитайте, Елена Павловна. Мне очень интересно Ваше мнение. На мой взгляд, документ весьма радикальный, я там со многим не согласен, но нельзя не отметить широкую эрудицию и ясный ум автора. Саша смог и меня удивить.

Я прошу у вас посредничества в разговоре с отцом. К сожалению, наших с Мама́ просьб о прощении Сашки, Папа́ слушать не хочет, а брат отказывается просить пощады.

Надеюсь на Ваш ум, обаяние и благородство сердца.

Ваш Никса.

Елена Павловна поручила переписать конституцию еще в двух экземплярах своей гофмейстерине Эдите Федоровне Роден и послать Кавелину и Чичерину.

* * *

Пошёл четвертый день Сашиного заключения.

К обеду он дочитал Исайю.

«Князья твои — законопреступники и сообщники воров» — Герцен отдыхает.

Несмотря на крутые пассажи, трудный текст от окружающей действительности отвлекал плохо. Да и не приближал никак к свободе.

Так что после очередных щей, хлеба и кваса Саша снова взял перо.

Ваше Императорское Величество! — не мудрствуя лукаво, начал он. — У меня много технический идей, которые могли бы помочь России. Думаю, я имею право говорить об этом после того, что продемонстрировал академик Якоби.

Это далеко не все.

До меня доходили слухи, что нам приходиться покупать в Америке военные секреты. Может быть, не придется больше покупать.

Но есть одно «но». Пытаясь воплотить свои идеи, я понял, что время невозможно обмануть больше, чем на 2–3 года. Максимум, на 5-10 лет. Я зачастую знаю «что», но не знаю «как». И даже, если знаю «как» на современном уровне развития промышленности это просто невозможно.

Первый мой чертеж шариковой ручки я сделал еще летом. Элементарная вещь, простая идея, но выясняется, что нет таких технологий обработки металла, которые мне нужны. Для того, чтобы сделать эту мелочь, нужно всю промышленность подтягивать на уровень выше.

И с митральезой, проект которой в декабре предложил Людвиг Нобель, та же история. Я знаю, как усовершенствовать это оружие, чтобы оно стало намного эффективнее, но вряд ли наши заводы смогут это осуществить.

Чтобы поднять промышленность, нужны рабочие руки. Свободные рабочие руки. Откуда их взять? Из деревни, после освобождения крестьян. И освобожденные должны быть реально освобождены, а не связаны по рукам и ногам общиной и выкупными платежами.

Нужны образованные работники, и еще более образованные инженеры. А значит, необходима широкая база тех, кто будет получать хотя бы начальное образование.

А для того, чтобы понять «как», чтобы придумать эти технологии, нужны независимые умы, которые не боятся каждого вольного слова.

А значит, нужна свобода.

Прости…

Я где-то читал, что первый паровой двигатель появился еще в Древней Греции, и его изобрел Герон Александрийский. И что? Изобретение осталось игрушкой. Потому что не было фабрик и заводов нового времени, для которых оно было необходимо.

Мои летающие небесные фонарики изобрели в Древнем Китае. Они тоже были игрушками, развлечениями и украшением праздников. Их использовали и на войне для того, чтобы запугивать врагов и передавать сигналы армии. И только братья Монгольфье смогли подняться на них в воздух. Потому что время пришло.

И дело не в том, что есть знания, которые для незрелого народа опасны. А в том, что они бесполезны. Я просто не смогу их дать.

Чтобы их получить, нужно общество, которое к этому готово.

Технологии нужны не сами по себе, не для нашего тщеславия и не для того, чтобы крест восстановить над Святой Софией. Они в свою очередь помогут развитию страны, богатству её народа и установлению социального мира. И мы сможем избежать разрушительной революции, гражданской войны и миллионов жертв.

Вашего императорского величества сын и верноподданный, Саша.

Вечером пришел Никса.

— Я послал твою конституцию Елене Павловне, — сказал он.

— Бедная Мадам Мишель! — вздохнул Саша. — Как она будет мой почерк разбирать!

— Ну, что ты! Как я мог! Я Рихтеру дал переписать. Правда он попросил переписать еще один экземпляр для себя.

— Гм… Интересно, сколько уже экземпляров?

— Мне известно о пяти, — признался Никса.

— Во-от, хороший текст всегда сам себя опубликует.

— Как бы не с помощью Герцена, — заметил брат.

— Ну, с чьей же еще!

И Саша протянул Никсе очередное письмо к царю.

— Что ты об этом думаешь?

Николай прочитал и усмехнулся.

— Ты все официальнее и официальнее.

— Дальше уже некуда, по-моему.

— Кстати, есть еще обращение «Любезнейший», — заметил Никса. — «Любезнейший папа́».

— Лень переписывать. Да и письмо не отцу, а государю.

— Дворянство не примет эмансипацию без выкупа, — сказал брат.

— Значит, не будет дворянства.

— Это не ответ. Не все верят в пророчества.

— Значит, надо будет их чем-то задобрить. Только не деньги раздавать. Я подумаю. Поработаешь еще почтальоном?

— Давай!

И Никса сложил и убрал в карман очередное письмо.

— Как там поживает мой пушистый трехцветный Кох? — поинтересовался Саша. — Вы его хоть кормите?

— Ну, как ты мог подумать! Кормим, конечно. По-моему, даже растолстел, свистит и хрюкает.

— Ты славный сюзерен, Никса, заботишься о моем вассале.

— Более славный, чем ты думаешь. Держись!

— А как же! — усмехнулся Саша.

— Мы с мама́ очень за тебя просим, — на прощанье сказал Никса.

Это уже стало традицией. Утром Библия, в обед — щи да каша, после обеда — письмо.

Любезнейший Папа́!

Это письмо пишу по-французски, потому что считаю, что уже в состоянии по-французски писать. Заранее прошу прощения за многочисленные ошибки.

Благодарю Тебя за предоставленное мне свободное время и возможность совершенствоваться в языке.

Я здесь уже пятый день…

Но страшно не заключение, страшна твоя немилость. Еще точнее: страшно не сделать ничего для страны.

Пишу это не для того, чтобы побыстрее покинуть это замечательное место, а потому, что действительно так считаю.

О болезни Никсы.

Я сначала не понял, что такое «золотуха». У меня это не вызвало никаких ассоциаций, кроме «королевского чуда» во Франции, и я только посокрушался о том, что не умею лечить наложением рук.

Теперь мы доказали, что золотуха — это форма туберкулеза. Скоро эти результаты будут опубликованы, и вряд ли кто-то будет над нами смеяться, потому что опыт можно повторить.

Сам по себе туберкулез кожи не очень опасен, но, боюсь, может перейти в более опасную для жизни форму. Поэтому к Никсе нужно относиться как к хрустальному сосуду — очень беречь.

Никсе не стоит слишком активно заниматься военным делом, особенно, теми упражнениями, которые могут быть для него опасны. Ему не особенно нравятся военные науки, и ничего плохого в этом нет. Современному монарху надо уметь головой думать, а не саблей махать. А первое у моего брата получается в высшей степени и слава Богу.

Если он проживет хотя бы еще лет десять, думаю, мы успеем найти лекарство. Я не знаю точной формулы, но примерно понимаю, откуда его взять. Мне нужны помощники: врачи, аптекари, химики, которые помогут мне выделить его из грибка пеницилла (плесени обыкновенной) и испытать на животных.

Дайте мне карт-бланш, и я это сделаю.

Наша с Еленой Павловной лаборатория работает, но, боюсь, этого мало. И двух комнаток в Москве и Петербурге нам не хватит. Я боюсь таких же сложностей и подводных камней, как с шариковой ручкой. Мало знать «что», надо знать «как».

Я ищу и не нахожу за собой никакой вины.

Но, если все же виноват в чем-то, покорнейше прошу прощения.

Всегда (и несмотря ни на что) Вашего Императорского Величества сын и верноподданный, Саша.

Письмо оказалось не очень длинным, а Никса все не приходил.

И Саша взялся за еще одно послание и почувствовал укол совести от того, что не писал императрице с гауптвахты.

Милая Мама́!

Прости, что пишу Тебе только сейчас. Все храбрился, наверное.

Я написал пять писем отцу, и ни на одно не получил ответа. Но нет у меня перед ним вины!

Я не знаю, куда я уйду отсюда: на свободу или в крепость.

Но всегда буду помнить Тебя: тепло рук, сиянье глаз, мудрость Твою и доброту.

Как дедушка Тебе писал: «Да святится имя Твое, Мария!»

За окном снова сумерки, и свечи пахнут медом, и трепещет пламя уличных фонарей. Только подушечки пальцев ощущают мягкость сафьяна и гладкость бумаги, и скрипит перо.

Я соскучился здесь по гитаре и фортепьяно, я даже по урокам соскучился. По шпаге в руке на уроках Сивербрика, по седлу на спине моей Геи, которую так мучаю своей неуклюжестью, даже по танцам соскучился, где только и радости было, что смотреть, как танцует Никса, и можно было перекинуться с ним парой слов.

Здесь отрада: письма и визиты брата. Но Никса не может у меня все время торчать. Гренадеры то ли не решаются со мной разговаривать, то ли им запретили. Да и я не вполне понимаю, о чем с ними говорить.

Библейские пророки и евангелисты, конечно, замечательные собеседники, но их французский для меня сложен, да и вопросов им не задашь, не увидишь их лиц, не услышишь интонаций, не поспоришь так, чтобы быть услышанным и не пожмешь руку, как единомышленникам.

Папа́, видимо, много понял обо мне, если решил, что лишить меня общения — это жестче, чем лишить еды.

У меня кажется немного лучше с французским, и очень надеюсь, что с почерком лучше хоть чуть-чуть.

Относительно наших учителей.

Мне кажется надо вернуть Кавелина.

Я знаю, что его удалил папа́. Я конечно молчу, но мне кажется, что отец не вполне последователен. Или уж мы восходим к свету, или уж падаем во тьму.

Потенциально либералы — это наши союзники, а не враги. Немногие из них убежденные республиканцы, большинство идею конституционной монархии вполне принимают. Они будут, конечно, радикализоваться, но пока этого не произошло, надо привлечь их на свою сторону.

Есть, куда более опасные идеологии, например, коммунизм, который способен разрушить экономику любой страны. И в борьбе с этими идеологиями, интеллектуальный потенциал либералов нам может очень помочь.

А степень образованности и ума наших либеральных учителей была просто непревзойденной. Я прочитал записку об освобождении крестьян господина Кавелина, которая была в «Современнике». Это очень взвешенно и логично.

Я общался с ним и его учеником Чичериным у Елены Павловны. У них есть, чему поучиться.

Мне жаль, что Никсе больше не преподает Гончаров. Это человек уровня Жуковского. У него еще не вышел новый роман «Обломов», пока я тут сижу?

Относительно моего обучения.

Нельзя ли, чтобы у меня были те же учителя, что у Никсы? Если, конечно, я выйду отсюда…

По некоторым предметам я его почти догнал. Нельзя ли нам заниматься вместе?

Я всегда буду на шаг позади него, каким бы не было качество моего образования. Но времена нам предстоят трудные и, каким был блестящим не был мой брат, он ничего не сможет один, ему понадобится команда, люди, не менее компетентные, чем он, которые в тяжелый момент смогут подставить ему дружеское плечо.

Некоторые уроки кажутся мне слишком легкими, например, математика, а некоторые, например, немецкий язык или танцы, наоборот, слишком сложными, потому что я слишком многое забыл. Нельзя ли мне самому выбирать нужные мне предметы?

Например, мне очень не хватает химии и медицины.

С надеждой, верой и любовью.

Прости меня!

Твой Саша.

Никсы все не было. Прошел ужин. Сашу в последний раз проводили в туалет перед сном. Сейчас заставят потушить свечу.

В его распоряжении было минут пятнадцать.

Под листами бумаги Саша нашел несколько конвертов, вполне обычных, даже с клейким клапаном, который надо лизать языком, как в Советское время.

Когда письма носил Никса, конверты казались не нужны. Впрочем, только сейчас до Саши дошло, что письмо в конверте — это знак уважения к собеседнику. Чтобы не обидеть Никсу, можно было не заклеивать.

Теперь придется передавать через гренадеров. И Саша положил письма в конверты, заклеил и написал на одном «Государю», на другом: «Государыне». Почти «на деревню, дедушке», но тут точно дойдут.

Постучал в окошечко.

Оно с грохотом открылось.

— Илья Терентьевич, сможете мои письма передать?

— Да, Ваше Императорское Высочество, — ответил гренадер.

И взял конверты.

— Вам пора ложиться спать, Ваше Императорское Высочество.

— Все-таки это смешно, — заметил Саша, — на гауптвахту меня запихнули, как взрослого, а спать укладывают, как ребенка.

— Приказ государя.

— Да, конечно, — кивнул Саша.

Надо заметить, что потушенную свечу через часок-другой легко можно было зажечь обратно.

Свечу он задул, язычок дыма поднялся над ней, унеся к потолку медовый запах и пару искр.

В окнах противоположного корпуса дворца горел свет, и ходили тени. Была слышна приглушенная музыка. Вечер пятницы. Боже! Куда делось время? Что там прием, ужин? Бал? Туда выходят окна парадных залов: Александровского, Гренадерского, Гербового, Петровского и Фельдмаршальского.

И неизвестно, что мучительнее: издалека наблюдать за отблесками чужого веселья или чтобы тебе белой краской закрасили стекло.

Утро прошло как обычно, за попытками освоить французский язык пророков.

Зато около полудня он услышал, как в коридоре встают.

Дверь камеры открылась, и в нее шагнул Зиновьев. Окинул взглядом помещение.

Казалось безучастно.

— Александр Александрович, вас требует к себе государь! — объявил он.

Саше остро захотелось забрать конституцию из-под матраса, но под взором Зиновьева, было не с руки.

Поднялись под Ея Императорского Величества собственной лестнице и пошли темным коридором в кабинет папа́.

В высокие окна бил яркий свет зимнего дня. И шпиль Адмиралтейства сиял на солнце. Остро захотелось туда, чтобы над головой синело бездонное небо, морозный воздух обжигал легкие и скрипел под ногами снег.

Царь сидел в кресле у письменного стола в своей обычной позе: нога на ногу. В серебряной пепельнице дымилась сигара.

— Ты до сих не знаешь за собой никакой вины? — спросил царь по-французски.

Бли-ин! По этикету отвечать надо было на том же языке.

Саша вспомнил, что Николай Павлович кричал на декабриста Муравьева, когда тот, забывшись, сказал ему «Sire» на привычном французском: «Когда ваш государь говорит с вами по-русски, вы не должны сметь говорить на другом языке». Воспоминания декабристов, которые Саша читал примерно в Перестройку, начали всплывать в памяти на гауптвахте, когда он стал примерять на себя их судьбу.

— Я рад, что мои письма доходят, Sire, — с некоторым трудом подбирая слова и отчаянно стесняясь произношения, ответил Саша.

— Не надо «Sire», Саша, — Папа́.

Саша не нашелся, что правильно сказать на это на языке Сен-Жюста, и просто кивнул.

— По крайней мере, на французском у тебя хуже получается острить, — заметил государь.

— Я исправлюсь, — сказал Саша.

— Ненамного хуже, — констатировал государь. — Саша, я бы не хотел, чтобы ты распространял свою конституцию, она сейчас не ко времени.

Саша тормозил, но не радикально.

— В России все сначала не ко времени, а потом уже слишком поздно, — заметил он.

— Делаешь успехи во французском.

— Я и не собирался ее распространять, — старательно выговорил он на языке Фуше и Талейрана.

Честно говоря, это было не совсем правдой.

— Ее нашли в моих черновиках, — добавил он.

— Тем не менее.

— Хорошо, обещаю.

— С тобой надо говорить по-французски, — заметил царь, — ты просто шелковый.

— Язык плохо знаю.

Император рассмеялся.

— Ладно, бери стул, садись.

Саша взял от окна гамбсовский стул с деревянной спинкой и зеленым сиденьем и поставил на место, указанное императором. Напротив — мраморный бюст Жуковского, впереди — книги и фигуры солдат на шкафах за белыми колоннами.

Такая диспозиция понравилась Саше гораздо больше, по крайней мере, не через стол.

— Я прощен? — спросил он.

Глава 21

— Да. Только никаких «запрещенных шедевров».

Саша вздохнул.

— Мне больше не надо на гауптвахту?

— Нет.

— Могу я взять оттуда словарь?

— Конечно.

— Папа́, а можно мне вернуть мой дневник? — спросил Саша.

И тут же пожалел об этом.

— А почему ты так интересуешься родом Перовских? — задумчиво проговорил царь.

Саша подумал, что побледнел. Слава Богу, папа́ посадил его спиной к окну.

— Я стараюсь собирать максимум информации обо всех, с кем встречаюсь. Когда мы с Никсой шли к графу Толстому Алексею Константиновичу, я узнал, что он в родстве с Перовскими, так что решил выяснить, кто они.

— Саша, почему не Толстые?

— Потому что о Толстых я что-то знаю, а о Перовских вообще ничего.

— Ты что-то не договариваешь.

— Хорошо. Я слышал эту фамилию во сне, когда болел. Ну, ты же не любишь, когда я об этом вспоминаю!

— И что ты о них слышал?

— Просто имя.

— Твой журнал пока у меня, я собирался его тебе вернуть, — сказал царь. — Но, видимо, поторопился.

Он открыл ящик письменного стола и извлек оттуда Сашин дневник.

Открыл, видимо, на записи о Перовских. Перечитал.

Саша точно помнил, что нарисовал только родословное древо с примечаниями. Софья Львовна есть, но в числе прочих. Ему совсем не хотелось портить девчонке жизнь раньше времени. Все еще десять раз может измениться. Он даже не был уверен, что это та самая Перовская.

— Ну, хорошо, бери! — сказал царь.

И протянул дневник.

Обнял на прощание, и это было прямо очень в кайф.

Саша шел на гауптвахту, и даже темный коридор казался светлее, Малый Фельдмаршальский зал был и вовсе залит солнцем, Ея Императорского Величества лестница не хуже парадной Иорданской, а форма лейб-гвардии Конного полка — просто великолепной, хотя от ее вытянувшихся по струнке обладателей почему-то хотелось держаться подальше.

В караульной гренадеры играли в карты. При появлении Саши колода была немедленно собрана и куда-то исчезла. Солдаты начали подниматься на ноги.

— Сидите! — сказал он, не понимая, как правильно обращаться. — Я хочу только взять мой словарь.

Пожилой гренадер Илья Терентьевич усмехнулся в усы.

— Простил государь? А то просто сияете, Ваше Высочество.

— Да. Но в какой-то момент мне казалось, что отправит обратно. Обошлось! Но чего мне это стоило! Допрос на ногах, из которого половина на французском, которого я не знаю ни хрена.

— Судя по вашим книгам, немного знаете, Ваше Высочество, — улыбнулся унтер-офицер Егор Иванович.

— Одна из них словарь. Человек, который читает со словарем, как раз ни хрена и не знает. Ребята, есть попить что-нибудь? «Ребята» — нормально?

— Да, — улыбнулся пожилой солдат. — Квас.

— Давайте! Нет ничего лучше кваса!

К квасу ему налили тарелку щей с ломтем черного хлеба.

Это было очень кстати, поскольку к папа́ его увели как раз перед обедом.

— А за что вас, Ваше Высочество? — спросил старый солдат.

Саша задумался на тему бесперспективности политических дискуссий с представителями народа и о том, что для дворцовой охраны Конституция — это наверняка супруга дяди Константина Николаевича.

— Если кратко, язык мой — враг мой, — сказал он. — В общем, за слова.

— А я так и подумал, — сказал Илья Терентьевич.

— А что за слова? — все-таки полюбопытствовал унтер-офицер.

— А, чтобы знать такие слова, надо долго и упорно учиться, — усмехнулся Саша. — Они в французских книжках писаны. Декабристы действительно здесь сидели?

— Этих преступников государевых не застали, — сказал солдат. — А батюшка ваш бывал.

— Обалдеть! Серьезно? За что сюда загремел папа́?

— При государе императоре Николае Павловиче, — солидно пояснил пожилой гренадер. — За ошибку. Опозорился во время парада, проскакал галопом вместо рыси.

— Крут был государь Николай Павлович, — заметил Саша. — И на сколько за это?

— На три дня.

— Ну, учитывая принцип соразмерности наказания, мне обижаться не на что. Семейная традиция, однако. И место историческое: мемориальную доску надо вешать.

— Что вешать, Ваше Высочество? — спросил гренадер помоложе.

— Мемориальную доску. Берется доска, вот такая…

И Саша показал руками размер доски.

— Лучше белого мрамора, — пояснил он. — И высекается на ней золотыми буквами: «В лето господне такое-то, с такого-то по такое-то число, государь император всероссийский Александр Николаевич сидел на этой гауптвахте, будучи цесаревичем».

Гренадеры вежливо улыбнулись.

— Я серьезно, — сказал Саша. — Лет через 25 точно повесят, попомните мое слово, если только место не забудут. А, сколько папа́ было лет?

— Столько же, сколько вам, Ваше Высочество, — сказал Илья Терентьевич. — Или чуть больше.

— А «Георгий» у вас за Крымскую, Илья Терентьевич?

— Нет, за русско-турецкую. Осада Карса.

Хоть не за Венгерскую! Все-таки попытки дать автономию грекам и сербам всегда казались Саше достойнее подавления восстаний.

— У нас все о них мечтают: и Володька, и даже Никса, — заметил Саша. — Хотя Никсе больше к лицу с французскими посланниками разговаривать, чем в атаку водить. Ну, может, по одному и заработают.

— Вы точно заработаете, Ваше Высочество, — заметил молодой.

— Я-то с чего? Только языком болтать умею. На гауптвахту наболтать — это легко. А на Георгия не наболтаешь.

Саша покончил со щами.

— Спасибо! — сказал он. — Ненавижу французскую кухню. Еще бы борща украинского, да с чесноком…

— Это можно, — сказал молодой.

— Не сейчас. Когда будет, зовите. Так могу я книгу забрать?

Илья Терентьевич кивнул молодому гренадеру.

— Федя, сходи.

Ситуация Саше не совсем понравилась. Вряд ли Федя будет искать конституцию под матрацем.

И Саша поднялся из-за стола.

— Я с вами схожу.

Отказать ему не посмели, и уже через пять минут открывали дверь камеры.

Библия, словарь и письменный прибор лежали на столе, Федя стоял в дверях.

Саша подошел к кровати.

Императору донесут, конечно, но оставить черновик здесь казалось худшим вариантом.

И он поднял матрац. Там было пусто.

— Здесь были бумаги, — сказал он. — Федя, вы ничего не находили?

— Нет. Что-то важное?

— Не особенно. Государю этот документ известен.

Ну, пусть пеняют на себя! С них и спросят, если взяли, подумал Саша.

И забрал словарь и ящичек с чернилами и перьями.

Возле учебной комнаты он столкнулся с Никсой.

— Кого мне благодарить за мое освобождение? — спросил Саша.

— Елену Павловну.

— И тебя?

— Отчасти. Я ей послал твой опус.

— Из тебя просто отличный сюзерен, Никса! Сразу начинаешь выполнять обязательства.

— Не преувеличивай, ну, не стал бы он тебя там до скончания века держать.

— Там каждый день не то, чтобы за год… Все-таки кровать и чистое белье. Но за месяц точно.

— Посмотрим, какой ты вассал.

— Никса, я вот тут подумал… У нас ведь народ присягает царю, да?

— Да.

— А царь присягает народу? Это же взаимные обязательства. Ну, там: просвещать, защищать, быть справедливым, вытаскивать из тюрем сопредельных государств.

— Николай Павлович ввел обычай трижды кланяться народу с Красного крыльца. А насчет присяги… гм… это подразумевается.

— Я раньше считал, что преамбулы к конституциям — это одно словоблудие. Поэтому у меня конституция без преамбулы. А сейчас что-то усомнился.

— Да, пойдем, кстати, о твоем произведении поговорим.

— Ты прочитал?

— Конечно. Даже оригинал. До того, как решился дать Рихтеру переписывать.

Говорили в корабельной. Той самой комнате с моделью яхты, шведскими стенками, канатами и чучелом медведя.

Встали у окна, рядом с яхтой.

— Ты все-таки отменил смертную казнь, — сказал Никса.

— Издеваешься? Отменил! Папа́ уже положил мой труд под сукно. Так что оставь надежду. Спасибо, что на каторгу не отправил.

— Саш, ну кто тебя на каторгу отправит? Ты же ее не на Сенатской площади зачитываешь.

Саша пожал плечами.

— В «Уложении» Николая Павловича и сейчас смертная казнь только за политические преступления. Что очень прогрессивно, между прочим. Впереди Европы всей. Ну, кроме Бельгии, где ее вообще нет. Ну, вот подумай, Никса. Есть два человека. Один душегуб-разбойник, насильник, убийца детей — и для него нет смертной казни. И другой — наш политический оппонент, милый образованный молодой человек, которого так достало, что мы уже полвека не вводим конституцию, что он схватился за пистолет или сварил взрывчатку у себя в подвале, так что может и не убил никого: не успел, не рассчитал, промахнулся. А может и до пистолета с взрывчаткой дело не дошло, а был просто треп между Лафитом и Клико о конституции и революции. А мы его на виселицу. Это как, справедливо?

— Ну, знаешь! Это очень опасный молодой человек, особенно, если взрывчатку варит в подвале.

— Опасный. Но душегуб, скорее всего, так и останется душегубом. Были, конечно, исключения, вроде разбойника Опты, основавшего Оптину пустынь, но это редкость. А вот среди интеллигентных просвещенных революционеров — совсем не редкость. Посидит такой человек в Алексеевском равелине, подумает, почитает новости, снизойдет на него просветление, и он подумает: «Ой, Боже! Что ж я сделал-то! Ведь государь император Николай Александрович такой классный на самом деле, столько хорошего делает, такую правильную политику проводит, а я не видел полной картины, ничего не понял, хотел всего и сразу — и вообще дурак». Сколько я случаев таких знаю, ты не представляешь!

— Из будущего?

— Не только. Недавно была история с одним оппонентом Наполеона Третьего по имени Арман Барбес, приговоренным к пожизненному заключению. Так вот, когда мсье Барбес сидел в тюрьме, снизошло на него просветление относительно политики императора. Самому государю он об этом, конечно, не написал, гордость не позволила. Зато написал своему другу. Тюремная цензура, понятно, письмо перехватила и поднесла императору на блюдечке с голубой каемочкой. Наполеон Третий прочитал, прослезился, тут же простил автора и освободил его из тюрьмы. Кстати, это был уже не первый пожизненный срок господина Барбеса. Первый он получил еще при Луи Филиппе за то, что возглавил против него мятеж. Был приговорен к смертной казни, но помилован по ходатайству Виктора Гюго. А так, если бы не Виктор Гюго, он был уже 15 лет гнил в могиле, и не получил бы Наполеон Людовикович такого приятного письма.

Никса прыснул со смеху.

— Он Шарль Луи.

— Экий ты эрудированный, Никса.

— По-моему, бывший враг — не очень надежный друг.

— По-разному бывает. Иногда очень надежный, ибо не за страх, а за совесть.

— Саш, власть способна больше сделать для людей, если не ограничена конституцией.

— Очень хорошо тебя понимаю. Мне тоже иногда хочется поставить этот народ к стенке в полном составе и под дулами ружей загнать железной рукой к счастью. Ибо совсем же ничего не понимают, гады! Только потом может оказаться, что для них это и не счастье совсем, а один мрак и скрежет зубовный. И вообще у вас разные представления о прекрасном. Так что, может быть, лучше у народа спросить.

— Ну, есть же какие-то очевидные вещи, которые могут в парламенте заболтать.

— Для тебя очевидные. Очевидные для всех не заболтают. Более того, Никса, если у тебя будет личный авторитет — вообще мало что заболтают. Наполеон все плебисциты выигрывал.

— Все равно будет борьба партий.

— Борьба партий есть всегда. Просто, если нет парламента, она происходит под ковром, а если есть — ты хоть знаешь, сколько там у тебя монархистов, сколько республиканцев, сколько социалистов, и чего от них ждать. И парламент страховка от того, что к власти придет не такой замечательный просвещенный Николай Александрович, а какой-нибудь идиот. Которого иначе можно остановить только табакеркой. С парламентом он хоть дров не наломает, не дадут.

— Свободу слова, по-моему, ты написал лично для себя. Ты без этого умрешь.

— А как же? Политика — это отстаивание своих интересов. Кстати, можешь мне мой черновик вернуть? Его же Рихтер переписал.

— То, что он переписал, у Елены Павловны.

— Ну, дай переписать, я его тебе верну. Я в общем помню, но переписывать несколько легче, чем восстанавливать по памяти.

— У тебя не осталось экземпляра?

— Нет.

— Ты же сказал, что трижды его переписывал.

— Экий ты наблюдательный. Один список я оставил на гауптвахте, когда меня позвал папа́. А, когда вернулся за вещами, его там не оказалось.

— Папа́ знает?

— Нет. По крайней мере, я ему не говорил.

— Ладно, завтра.

Никса забежал на следующий день после церкви, ибо было воскресенье.

И отдал свернутую вчетверо бумагу.

— Бери!

Саша спрятал конституцию в карман.

— Ты знаешь, что о тебе болтают? — спросил Никса.

— Что я сочинил конституцию?

— Нет. Что ты говоришь унтер-офицерам «господа» и обращаешься к ним на «вы» и по имени-отчеству.

— Нет пророка в своем отечестве! А как мне еще к ним обращаться? «Эй, любезный»? У них там по четыре георгиевских креста. У меня так ни одного. Что я в жизни сделал? Учения не создал, учеников растерял, конституцию не продавил. Если бы мне кто-нибудь сказал: «Эй, любезный!», я бы на следующий день застрелился.

— Так это ты.

— Так как в моей конституции нет сословий, лучше заранее привыкнуть говорить солдатам «вы».

— Она пока под сукном. И неизвестно насколько. Они половину не поняли из того, что ты там говорил.

— Только половину? Это я старался быть проще.

Ответ от Кости Александр Николаевич получил только в конце января, когда Сашка уже почти неделю был на свободе.

В письме была приписка:

«Сегодня получил телеграмму, что Саша освобожден, но решил ничего не менять. Я очень рад».

Похоже, Костя видел в Сашке юного себя. В детстве Костя был шаловлив и упрям, так что адмиралу Литке приходилось часто его наказывать. И этот метод воспитания очень тяготил младшего брата. Сестра Олли считала, что Костю воспитывают неправильно, и излишние строгости подавляют его личность.

Бывало он целыми днями не разговаривал, настолько обиженным и озлобленным чувствовал себя от такого воспитания.

И теперь не хотел для Сашки такой же судьбы.

«Не надо! — кричало письмо. — Ты также подавишь личность своего сына, как Литке подавил мою».

Но было в письме брата и рациональное зерно. Александр Николаевич и сам замечал те самые детальки, которые складывались в странную мозаику. Все они по отдельности могли быть объяснены рационально, но из было слишком много. Царь вспомнил о том, как поднял из архива неподписанную конституцию дяди Александра. Как Саша вспоминал неопубликованные стихи, того же графа Толстого, как перечислил неизвестные романы петрашевца Достоевского.

Александр Николаевич предпочитал не перечитывать письма с Сашиными пророчествами, написанные во время болезни, это было больно. Но теперь он сделал над собой усилие.

В исторических предсказаниях не было ничего нового, и ничего из них не сбылось. Зато в литературных одно название показалось очень знакомым. Слышал буквально накануне. У Александра Николаевича совершенно не было времени читать художественную литературу, зато Мари считала себя обязанной прочитывать от корки до корки все толстые журналы.

Он ей тогда не сказал об этих письмах, она и так слишком переживала болезнь сына. Но теперь, наверное, можно? И отношения ее с Сашей, кажется, стали теплее, первое время после его болезни было какое-то отчуждение.

Он взял Сашин список литературы и отправился на половину жены.

Мари пила утренний чай в компании Тютчевой и Жуковской.

Красный будуар: шелк на стенах и креслах, картина с изображением юного апостола Иоанна, позолота, изящные белые кариатиды в стиле рококо, вряд ли способные что-либо удержать.

Мари еще очаровательна, хотя родила семерых детей. И изящна, как белая кариатида, даже слишком бела. Румянец на щеках кажется отражением стен.

— Я бы хотел говорить с тобой наедине, — сказал Александр Николаевич.

Мари сделала знак рукой, и фрейлины встали и исчезли за дверями.

Он сел рядом, обнял жену и протянул ей Сашин список.

— Что ты об этом думаешь?

— Саша писал? — спросила жена.

— Да.

— На гауптвахте?

— Почему ты так решила?

Глава 22

Мари протянула руку и взяла с кресла толстый журнал, отдала мужу: «Отечественные записки», январский номер.

— С первой страницы, — сказала она.

Номер начинался романом Гончарова «Обломов».

— Саша прислал мне этот список еще летом, — сказал Александр Николаевич. — Думаю, тогда о романе не знали даже в редакции «Отечественных записок». По крайней мере, не знали, когда принц де Лень, наконец, его закончит.

— Гончаров с Никсой его обсуждал.

— Ну, да, — согласился царь. — Ничего удивительного.

— Удивительно другое, — возразила Мари. — Список очень странный. Например, много романов Достоевского, из которых ни один мне не известен. И нет ничего опубликованного. Даже знаменитых «Белых ночей».

— Мне просто руки выкрутили, чтобы я его вернул!

— Федор Михайлович действительно очень талантлив, у Саши есть литературный вкус. Можно будет для меня переписать его список?

— Бери, — сказал царь.

Она сложила листок и убрала в ящик стола. Но закрывать его не спешила.

— Саша и сам стал прелестно писать, — заметила Мари. — Прислал мне такое очаровательное письмо…

— С гауптвахты?

— Да, — поморщилась она.

— Ты всегда была строга к детям, — заметил царь. — Почему к Сашке так снисходительна?

— Потому что, когда тринадцатилетний мальчик увлекается правоведением и сочиняет конституции — это не причина для наказания.

Александр Николаевич вспомнил, как он впервые увидел Мари четырнадцатилетней девочкой в ее замке в Дармштадте. Детские локоны, милая улыбка, скромность и непосредственность. Она ела вишни, и чтобы ответить ему, выплюнула в руку косточку.

Кто бы мог ожидать, что из очаровательного ребенка вырастет эта серьезная строгая немка с верой, принципами и убеждениями! Просительница за всех, славянофилка и горячая сторонница крестьянской эмансипации. Хуже Кости. Только брат делает это публично, так что его приходится одергивать, а Мари, в основном, в спальне и будуаре.

Кто мог ожидать? Николай Павлович понял про нее все и сразу. Император всегда считал сына несколько слабовольным и порадовался, что у него теперь сильная и энергичная жена.

Александр Николаевич еще любил ее, но все чаще ему хотелось отдохнуть душой в обществе кого-нибудь полегкомысленнее.

Ему всегда казалось, что Сашка пошел в него, а Никса — в мать. Но после болезни и в Сашке прорезалась эта клятая немецкая серьезность. Пополам со склонностью к дерзким остротам.

— Я понимаю, почему Герцен его печатает, — продолжила Мари, — Саша просто хорошо пишет. Хотя у него немного странный стиль: слишком короткие фразы, короткие абзацы, мало определений. Но ты только послушай!

Она достала из ящика конверт, вынула письмо.

— «За окном снова сумерки, и свечи пахнут медом, и трепещет пламя уличных фонарей», прочитала она. — «Только подушечки пальцев ощущают мягкость сафьяна и гладкость бумаги, и скрипит перо». Саш, это стихи почти!

— У него есть и совсем стихи, — заметил царь.

— Эти он никому не приписывает, — возразила она. — А дальше совершенно взрослое письмо. Саш, он гений! Я сначала почувствовала в нем что-то чужое, когда он очнулся после болезни. Слишком странно и непохоже на прежнего Сашу он себя вел. Я радовалась и удивлялась его успехам, но мы не говорили с ним почти. А сейчас он словно мост ко мне перекинул.

— Можно мне полностью его письмо прочитать? — спросил царь.

— Если только не отправишь его обратно на гауптвахту.

— Просит за кого-то? Не за Петрашевского?

— Нет. Думаю, просто не знает, что он в Сибири. А то бы попросил.

— Я хотел его вернуть. Но он же не принимает моего прощения. Он хочет пересмотра дела, считает, что не виновен.

— А это не так?

Александр Николаевич поморщился.

— Ну, не могу же я пересматривать решения моего отца!

Царь вздохнул.

— Не отправлю я его на гауптвахту.

И Мари дала ему Сашкино письмо.

Александр Николаевич пробежал его глазами.

Сашка просил, конечно. Но за Кавелина. И еще просил учить его наравне с Никсой. И Александр Николаевич совершенно четко понял, почему.

— Что там? — спросила Мари.

— Да, ничего, пустое!

— Саша, ну я же вижу!

— Сашка считает, что у Никсы чахотка.

Она побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Да, это все объясняет, — сказала она. — Все его медицинские эксперименты. Значит, все это ради Никсы.

— Он обожает брата, — заметил царь.

— И боится, что не спасет, — вздохнула Мария Александровна.

Она сжала губы.

— Хорошо, что ты мне сказал.

Был вечер пятницы 28 января.

После уроков Сашу подозвал Зиновьев.

— Александр Александрович, с вами желает говорить Её Императорское Величество.

— Сейчас?

— Да, она ждет в Малиновом кабинете.

Саша желал и боялся этого разговора. Хотел, потому что надеялся найти в мама́ союзницу. Боялся, потому что трепетал от мыли о том, что материнское сердце не обманешь, и мама́ обязательно поймет, что он не её Саша. Да наверняка уже поняла.

С того момента, когда он очнулся в Фермерском дворце, они почти не говорили наедине. С ним всегда кто-то был: Никса, папа́, воспитатели, учителя. Подсознательно он избегал оставаться с ней вдвоём.

Это произошло только однажды, когда он почти умирал во время голодовки.

Кажется, и она избегала. Сначала поверила в то, что он сумасшедший, потом — что гений. Второй вариант внушал больше надежды. Какая же мать не захочет иметь гениального сына? Какая мать не захочет поверить в то, что это ее сын?

В кабинете мама́ стены были обиты малиновым шелком, на окнах висели малиновые шторы, на западе, на фоне оранжевого закатного неба, чернел шпиль Адмиралтейства, на севере — розовел лед Невы.

Мама пила чай из маленькой чашечки с золотым ободком и пейзажем на боку. И багровое солнце отражалось в позолоте.

На столике стояла еще одна такая же чашечка и ваза с конфетами.

— Садись, — сказала мама́. — Это для тебя.

Он опустился в такое же малиновое кресло, как у нее, и отпил глоток обжигающего чая.

— Я показала папа́ твое письмо, — сказала императрица.

— Мне собираться обратно на гауптвахту?

— Боже мой! Нет. Он все понял.

— Что насчет Кавелина?

— Это невозможно, он предубежден. Но есть выход. У Кавелина есть талантливый ученик.

— Борис Николаевич?

— Да, Чичерин.

— Он конечно консерватор, но совсем не глуп.

— Чичерин — консерватор? — удивилась мама́.

— Так видится с моей монтаньярской скамьи под самым потолком левого фланга.

Мама́ усмехнулась.

— Что ты о нем думаешь? — спросила она.

— Я очень хорошо о нем думаю. Тем более, что в отличие от Кавелина он, кажется не такой фанатичный сторонник общины. А то бы с Кавелиным мы подрались.

— Все сторонники общины, Саша: от Ростовцева до Чернышевского. Такое же мнение, как у тебя, я видела только в одном экономическом журнале, но даже не помню имени автора.

— Ужас какой! Они же все ошибаются. Надо с этим что-то делать!

Она улыбнулась и отпила чай.

— Твой отец сразу бы засомневался, — заметила она.

— Ну, он же не…

И Саша осекся.

— Не видит вещих снов, ты хотел сказать? — предположила она.

— Я боюсь даже упоминать об этом, чтобы на меня не натравили Балинского и не заставили пить лауданум.

— Это в прошлом, — сказала она. — Не бойся.

— Без уничтожения общины свобода не будет свободой, просто одно рабство сменит другое. И община станет едва ли лучшим рабовладельцем, чем помещик. А потом кому-нибудь после нас придется снова освобождать крестьян. Это вообще не решение проблемы, это перекладывание её на потомков.

— Ты против крестьянского самоуправления?

— Я за крестьянское самоуправление. Я против общины, как экономической единицы. Прежде всего передельной общины, которая отнимает у крестьянина стимул богатеть. Легче детей нарожать и получить больший надел по числу едоков. Я за свободный выход из общины с землей. И свободную продажу земли, кому угодно. Даже земли, обремененной долгами, они к земле должны быть привязаны, а не к человеку.

— Ты можешь все это написать?

— Могу, конечно. Но мне очень не хватает знаний о современной российской экономике. Я даже не понимаю, какая у нас налоговая система.

— По-моему, никакой, — заметила мама́.

— Ну, так не бывает! А как же государство богатеет? И чем живет? И почему так нужно золото ему, хотя простой продукт имеет?

Она улыбнулась.

— А если я дам тебе учителя?

— Скажу спасибо.

— Только ты не сможешь учиться с Никсой.

— Он не интересуется экономикой? По-моему, это важнее фортификации.

— Просто ты плохо знаешь немецкий.

— Экономика будет на немецком?

— Для тебя на русском. Я об остальном. Ты же хотел учиться вместе с братом?

— Да. Но то, что на немецком можно пока отложить. Пока не научусь читать Шиллера в оригинале.

— Научишься?

— Обязательно.

— Ты по-прежнему видишь сны о будущем? — спросила она.

— Нет, но я все помню.

— Саша, расскажи мне про ваши медицинские эксперименты? Что вы поняли?

— Что туберкулез заразен. Мы это не только поняли, мы это доказали. И будем публиковать. Думаю, весной где-то. Так что морально готовлюсь. Но опыт со свинками несложно повторить, так что не думаю, что нас опять размажут по стенке.

— Расскажи мне подробно, в чем заключается опыт.

Саша изложил все не очень приятные подробности.

Мама́ выслушала, не поморщившись.

— То есть вы брали мокроту больных чахоткой и вводили морским свинкам, и те умирали от туберкулеза?

— Да.

— Только мокроту?

— Не-ет.

— Саша, причем здесь золотуха?

Саша отвел глаза. За окном все еще пылал закат.

— Я знаю, что ты считаешь, что у Никсы чахотка, — сказала она. — Говори.

— Не совсем, — сказал Саша. — Мы брали гной из ран золотушных больных и вводили его свинкам.

— И?

— Они умирали от туберкулеза. Но, видимо, золотуха — это какая-то другая форма чахотки. Не знаю, насколько опасная, но мне бы было спокойнее, если бы у Никсы ее не было.

— Мне тоже, — согласилась мама́. — Жаль, что вы не сказали мне сразу.

— Не решились, ни я, ни Никса. Но я думаю, что еще есть время.

— Никса каждое лето ездит на морские купания в Гапсаль, у него там почти все проходит.

— Гапсаль? Это какое море?

— Не помнишь?

— Не помню, — вздохнул Саша. — Хотя название, по-моему, слышал.

— Балтийское, — сказала мама́.

— Это не то! Нужно южное море.

— Откуда ты знаешь?

— Видел во сне. И где-то читал, что в южных странах туберкулез — меньшая проблема. Ницца. Или Рим. Тирренское море, конечно, дерь… не самое лучшее, зато солнце жарит дай боже!

— Ты видел Тирренское море во сне?

— Да, видел. И Рим, и Ниццу. Из Рима до прибрежной Остии идет железная дорога. Но, может быть, её еще нет, не знаю. Но там недалеко, вёрст тридцать. В Остии цветут олеандры, море теплое, есть песчаный пляж, но дно вязкое, что не очень приятно, в городе много римских развалин. В Ницце не так жарко, что для Николая, наверное, хуже, зато гораздо приятнее. Пляж с мелкой галькой, архитектура, как в Париже, огромные пальмы на Английской набережной.

— Ты рассказываешь так, словно там был.

— У меня очень яркие сны. Честно говоря, хотелось бы побывать, чтобы сравнить с реальностью.

— Может быть, — сказала мама́. — Ты считаешь, что Никса в большой опасности? Что было о нем в твоих вещих снах?

— Я не видел его в будущем. Но, возможно, с июля что-то поменялось. Я же не сижу, сложа руки. Только очень тяжело. Словно пытаешься удержать скалу.

— Вы поняли, что чахотка заразна. Что теперь нужно делать?

— Искать лекарство. Я слышал во сне название «пенициллин». Это лекарство, которое делают из плесени. Но я не знаю, как делают. Видимо, будем экспериментировать, продвигаться на ощупь, ошибаться и терять время. И неизвестно, когда мы сможем получить то, что нужно. В общем нужны люди и деньги. Елена Павловна дает, но этого мало. Лучше, если будет государственная программа.

— Будет, — сказала мама́.

— Отлично! И мне бы хотелось, чтобы к моему проекту имел отношение человек компетентный и авторитетный. Например, Пирогов. Склифосовский с ним переписывается, но мне бы хотелось от него большей вовлеченности. Он знает про болезнь Никсы?

— Нет.

— Может быть, ему посмотреть Никсу?

— Енохин обидится.

Саша хмыкнул.

— Имя Енохина я не слышал во сне, а Пирогова — слышал.

— Что он нового скажет? Золотуха — известное зло.

— Известное! Кажется, мы первыми поняли, что это туберкулез. Я думаю, что против него поможет какая-нибудь мазь на основе хлорной извести или перекись водорода. По крайней мере, от внешних проявлений. Но я не хочу ставить эксперименты на своем брате. Нужна клиника и больные, которые на это согласятся. Пирогов, кажется, экспериментировал. По крайней мере, с хлоркой.

— Я ему напишу.

— Можно будет мне вложить письмо от себя?

— Да.

Саша написал Пирогову в тот же вечер. К изложению проблемы и своих предположений относительно лекарства он написал дополнение под названием «Двойной слепой метод». О том, что пациентов надо разделить на две группы, одной давать лекарство, а другой плацебо. И что врач-экспериментатор не должен знать, лекарство или плацебо он дает, не говоря о пациенте. О двойном слепом методе Саша слышал от одного из своих подзащитных ученых-шпионов.

Приближалось 26 февраля — Сашин день рождения, точнее день рождения Великого князя Александра Александровича. А сразу за ним Масленица.

И вроде бы все шло отлично. Пирогов попытался лечить золотушных хлорным раствором и перекисью, и помогало. Делал он это не сам, поскольку зачем-то заведовал Киевским учебным округом, но предложил опробовать метод в местном военном госпитале, и его послушались.

История поручения великому хирургу учебного округа здорово взбесила Сашу, он был уже в пути к отцовскому кабинету, но Никса поймал его по дороге, и они завернули к мама́, на которую Саша все и вылил. Так что обошлось без гауптвахты.

Статьи Склифосовского про туберкулез и морских свинок напечатал Петербургский «Военно-медицинский журнал» и только открывшаяся «Московская медицинская газета», а вот пихнуть их в европейские издания, скажем так, было сложно.

Ни в туманном Альбионе, ни в прекрасной Франции не получилось. Только маленький медицинский журнальчик с родины Елены Павловны решился напечатать одну статью. Саша не унывал: что ж, Штутгарт — это тоже неплохо, а остальные сами себе злобные дураки.

Саша решил заранее подготовиться к Масленице, то есть заказал Крамскому несколько открыток и разместил заказы в типографиях, а также наладил производство конфетти у Ильи Андреевича. И заранее потирал руки, предвкушая гешефт.

Десятое февраля не предвещало неожиданностей. Правда под окнами дворца выросли трехметровые сугробы, было пасмурно, и мела метель. Иногда дымка рассеивалась, и на закате над адмиралтейством пылало туманное малиновое солнце, а потом фонарщик зажигал уличное освещение.

Саша поймал себя на том, что воспринимает фонарщика и газовое освещение, как нечто совершенно естественное.

Он попил чаю с Никсой и мама́, привычно заполнил «журнал» дневными впечатлениями, помучился над томиком Гейне и завалился спать.

По заснеженной степи, словно на парад, шла колонна танков. На башнях развевались флаги, в которых Саша уверенно опознал российский триколер, имперку и почему-то флаг южноамериканских штатов. Вдруг их марш захлебнулся, танки остановилась и загорелись, на глазах превращаясь в горы покореженного металла, послышалась стрельба и взрывы. И он увидел, как низко летят над степью штурмовики, словно в кино про Великую отечественную.

Вдруг он обнаружил себя на высоте птичьего полета, над полностью разрушенным городом с дымами от пожаров. Спустился ниже и пролетел проломом дома, где, видимо, раньше был подъезд, а теперь от здания остался один остов.

Земля понеслась навстречу, но он не упал и не разбился, а оказался в своей московской квартире и услышал голос жены: «Саша, вставай! Война!»

Было раннее утро, еще темно. На электронных часах горели красные цифры: 5:30. И непрерывно вибрировал телефон, сообщая о новостях в телеграм-каналах.

И Саша понял, как ему обрыгло это будущее, которое висит над Россией, как готовая сорваться скала. Нет! Лучше душевный 19 век с Никсой, милой мама́ и даже папа́, который хоть и затыкает рот, и порою отправляет на гауптвахту, но хоть городов не бомбит.

И он открыл глаза.

Глава 23

Гогель стоял рядом и тряс его за плечо.

— А это вы, Григорий Федорович! — спросонья с трудом выговорил Саша.

— Александр Александрович, вы кричали во сне…

— Да? Мне снилась война.

— Крымская?

— Нет! Хотя кто ж её знает, может и Крымская.

— Оборона Севастополя?

— Нет. Там была заснеженная степь. В общем, неважно. Надеюсь, что сон не вещий.

До совершеннолетия Никсы в сентябре в обучении цесаревича решили ничего не менять, зато Саше после дня рождения был обещан профессор Бабст с лекцией о налоговой системе России. Бабст сотрудничал в журнале «Вестник промышленности» у Чижова, так что Саша счел своим долгом подготовиться к лекции и проштудировать статьи учителя.

При ближайшем рассмотрении профессор оказался учеником западника Грановского, сторонником всеобщего начального образования и противником монополий и расширения госсектора, что было прямо совсем то, что надо.

Наибольшую известность Бабсту принесла его речь 6 июня 1856 г. в торжественном собрании Казанского университета «О некоторых условиях, способствующих умножению народного капитала», которая была издана отдельной брошюрой.

Саша прочитал и обалдел, она была написана словно в начале 21 века, только заменить хлеб и лес на нефть и газ.

Автор во всю ратовал за экономическое образование и образование вообще и утверждал, что в просвещенном российском обществе мы больше не встретим «странного убеждения, что без нас и нашего хлеба, без нашего леса или сала не может обойтись Западная Европа, что она зависит от нас и что в нашей воле морить ее голодом или дать наесться досыта, а между тем английский поденщик продолжает есть хлеб, какой у нас ест только высшее сословие, и ежедневно потребляет 1,5 фунта мяса, тогда как наш крестьянин ест его по праздникам, редко, и круглый год довольствуется хлебом, о котором уже с XII ст. в Западной Европе и не знают».

Да! В России за 150 лет не меняется ничего. Ну, кроме мелких деталей.

«Не хвастовство, не самоуверенность приведут нас к добру, — утверждал Бабст, — а истинный патриотизм и беспристрастное и благородное сознание своих недостатков».

Человеку таких взглядов Саша просто не мог не написать.

Любезнейший Иван Кондратьевич! — начал Саша. — Я просил Мама́ дать мне преподавателя, который объяснит мне, как устроены налоги в Российской империи, но я прочитал вашу речь в Казанском университете и понял, что мы найдем гораздо больше общих тем для разговора.

Я еще не встречал человека, который бы был со мной настолько на одной волне!

Правильно ли я понял вашу мысль, что попытки лишить Европу нашего хлеба и нашего леса приведут вовсе не к тому, что Европа умрет с голоду и замерзнет без дров, а к тому только, что мы потеряем покупателей и на наш хлеб, и на наш лес, и будем вынуждены продавать их менее кредитоспособным потребителям гораздо дешевле?

Мне тоже всегда казался глупостью подобный сырьевой шантаж.

Ваши мысли о защите прав собственности, как основе народного благосостояния тоже полностью совпадают с моими. Нельзя строить на песке. И все восточные деспотии с их произволом — это такой песок, а западные либеральные страны с их стабильными законами — как ни странно, твердое основание. Не либерализм от богатства, а богатство от либерализма.

И ваш пример с Испанией, которой все золото Америки не пошло впрок, потому что было потрачено, а не преумножено, потому что не принесло ни свободы предпринимательства, ни желания трудиться на благо себя и страны. Он просто прекрасен.

Я сейчас жду того же в России. Не пройдет и двух лет, как Папа́ освободит крестьян, а помещики получат выкупные платежи. Я считаю, что выкупных платежей по крайней мере за крестьянские усадьбы, а в идеале, и за крестьянские наделы, быть не должно. Но я отдаю себе отчет в том, что папа́ предпочтет социальный мир бурному экономическому развитию, к которому бы привело освобождение крестьян с землей, но без выкупа.

Социальный мир — это достойная цель. Если будет дворянский переворот, гражданская война или крестьянская пугачевщина, какое уж тут экономическое развитие!

Так что выкупные платежи помещики получат. И что они с ними сделают? Как бы не поехали проматывать в Ниццу и Париж! Как бы нам их простимулировать так, чтобы они вложили деньги внутри России в производство, неважно промышленное или сельскохозяйственное? В крайнем случае, промотали, но у нас.

Какие меры вы бы могли предложить для того, чтобы не допустить вывоза огромных капиталов, полученных в результате выкупных платежей? Ограничить вывоз или дать налоговые льготы, если человек вкладывает их в дело, а не в развлечения?

Если вы разделяете мои страхи, может быть, нам какую-то совместную записку Папа́ написать?

Я противник крестьянской передельной общины. Мама́ говорит, что чуть ли не единственный.

Что вы об этом думаете? Дает ли перспектива передела земли стимул к труду и сбережению. По-моему, это такой же песок, как недостаточная защита собственности. Даже хуже, собственность крестьянина не только не защищена, она законодательно принципиально не защищена.

Что вы думаете о моей идее о свободной продаже земли? Это ведь наша первая ценность, а значит она должна быть в обороте. Вы же за свободное обращение ценностей.

Вы замечательно пишите о вреде монополий. А что вы думаете про антимонопольное законодательство? Как я понимаю, его вообще нет в России, а право интеллектуальной собственности путают с правом на монополизацию рынка. Первое — хорошо, поскольку стимулирует изобретательство. Второе — плохо, поскольку уничтожает конкуренцию. Нам надо законодательно отделить одно от другого так, чтобы поощрить первое и запретить второе.

Вообще позиция Бабста до боли напомнила Саше экономические изыскания перуанца Эрнандо де Сото, который стал модным в среде российской интеллигенции в начале 21-го века и в которого Саша там в будущем слегка заглядывал. Если бы Саша был профессиональным экономистом, он был, наверное, понял, что де Сото, куда более продвинут, совершенен и современен, однако на непросвещенный Сашин взгляд это было ну, совсем тоже самое.

Свою речь Бабст заканчивал прямо бесстыдным славословием в адрес папа́: «Высочайшее дозволение отправлять молодых людей для усовершенствования за границу указывают нам на путь, которым хочет Державный Вождь вести народ свой, и радостно отзывается на его призыв каждое сердце истинного патриота, истинно образованного русского гражданина».

Хвалил царя Иван Кондратьевич, конечно, по делу и за совершенно правильную вещь, но словечко «Вождь» у Саши ассоциировалось исключительно с Иосифом Виссарионовичем и вызывало рвотную реакцию.

Так что Саша просто не мог не ввернуть:

Мне было приятно читать, как вы хвалите папа́ за разрешение принимать неограниченное число студентов в университеты, однако до меня доходили слухи, что не все могут туда поступить, и не из-за неспособности, а из-за законодательных ограничений. Принимают ли у нас свободно в университеты евреев, старообрядцев, женщин и детей представителей низших сословий? Если нет, что вы думаете об отмене всех этих запретов? Что вообще об этом думают университетские профессора?

И по теме нашей предстоящей лекции. Что вы думаете о подоходном налоге? Реально ли сейчас в России осуществить администрирование этой системы? Какой должна быть налоговая шкала в этом случае (плоской, регрессивной или прогрессивной)?

Надеюсь на интересное и плодотворное общение.

С глубоким почтением, ваш Великий Князь Александр Александрович.

До дня рождения Саша еще успел сцепиться с Соболевским. Проблемы начались гораздо раньше теплорода. План учебника Ленца был совершенно безумен: после Статики там шла сила упругости, а после силы упругости — свободное падение. И тут же за ним — колебания маятника.

От силы упругости Саша не ждал подвоха, помня, что исследователь её Гук жил еще в 17-м веке, но не тут-то было. Началось с того, что Соболевский вспомнил о силе тяжести и силе всемирного тяготения, а потом ввернул, что между частицами в телах действует такая же сила и поэтому они притягиваются.

Этого Саша вынести не смог.

— Разве? — удивился он. — Между частицами действует сила Кулона, а не сила всемирного тяготения. Как бы они могли притягиваться с такими ничтожными массами? Гравитационная постоянная — это же десять в минус одиннадцатой степени в метрической системе! Неужели Ленц такое написал?

Саша точно помнил, что постоянную всемирного тяготения Кавендиш измерил еще в 18-м веке, причем довольно точно, хоть и не до пятнадцатого знака, а господин Кулон открыл свой закон тоже примерно тогда же, если не раньше.

— Я рад, что вы заглянули в следующие главы учебника, — заметил Соболевский. — Да, это сила проявляется в разных обстоятельствах и в каждом случае требует отдельных рассуждений. В случае взаимодействия планет она называется тяготением, в случае притяжения тел к земле — тяжестью, а в случае притяжения частиц — сцеплением.

— Сила тяжести действительно частный случай силы всемирного тяготения, — согласился Саша, — хоть к земле, хоть к Луне, хоть к Марсу. Только ускорение свободного падения будет отличаться.

— Александр Александрович, вы до какой страницы учебник дочитали?

— Ну, я его взял, конечно, в библиотеке, — сказал Саша. — Но, если быть совсем честным, скорее пролистал, чем прочитал.

— До электричества дочитали, как я вижу, — заметил Соболевский.

— Долистал, — признался Саша.

— Тогда вы должны понимать, что сила Кулона действует только между заряженными частицами.

— Конечно, Владимир Петрович, — кивнул Саша. — Значит, частицы вещества заряжены.

Саша не забыл, что опыт Резерфорда и планетарная модель атома — это начало двадцатого века. Но ведь до этого были другие модели. Они что вообще не знают о зарядах в атомах?

— Ну, вы у меня просто открытия делаете! — усмехнулся Соболевский.

— Это же логично! — заметил Саша. — Только сила Кулона с её огромным коэффициентом пропорциональности способна удержать вместе такие мелкие частицы.

— Это можно считать остроумным предположением, но не доказано ничем.

— Хорошо, — сказал Саша. — Докажем. Со временем.

— Частицы вещества не только притягиваются, но и отталкиваются, что обычно связывают с влиянием теплоты, — продолжил Соболевский.

— Причем тут теплота? — спросил Саша. — Теплота — это просто кинетическая энергия частиц.

— Что? — переспросил учитель. — Кинетическая энергия?

— Эм вэ квадрат пополам, — объяснил Саша.

— А! — обрадовался Соболевский. — Живая сила.

— Ах, вот она как сейчас называется!

Учитель пропустил оговорку «сейчас», видимо, в силу полной её непонятности.

— А импульс как называет, ну, эм вэ? — поинтересовался Саша. — Количество движения?

— Момент, — сказал учитель.

— Понятно, как у англичан, — кивнул Саша.

— Мы дойдем до момента, — пообещал Соболевский. — Теплота — живая сила частиц… Кажется, у Ломоносова были похожие предположения. Он вообще не верил в теплород.

— Да, я видел упоминание теплорода у Ленца, — вздохнул Саша. — Жаль, что Ленц верил в эту чушь.

— Академик Ленц заслуживает большего уважения, Александр Александрович! Не стоит называть его взгляды «чушью»!

— Я и говорю, что жаль, — сказал Саша.

На этом урок и закончился.

— А уравнение Клапейрона есть? — успел спросить Саша. — Я ничего не путаю?

— Есть, — усмехнулся Соболевский. — Уже лет двадцать.

— Отлично!

— Как оно связано с теплородом?

— Есть одна мысль, — улыбнулся Саша.

Вывод основного уравнения Молекулярно-кинетической теории — это такой страх и ужас абитуриентов. Ибо на три страницы. Но не зря же Саша когда-то поступил в МИФИ, получив на экзамене свою законную пятерку.

Как выводится «страх и ужас» Саша, тем не менее, помнил смутно. Так основные идеи. В общем практически пришлось восстанавливать заново. Он не был уверен, что аборигенам известен закон изменения импульса и на всякий случай вывел его из второго закона Ньютона.

Вспоминал Саша целый вечер, однако к отбою основное уравнение было готово. Саша выпросил у Гогеля право не спать лишние полчаса и снабдил вывод комментариями, вроде:

Частицы газа движутся свободно и взаимодействуют, как упругие шарики, только в моменты столкновений, назовем такой газ «идеальным».

Интересно, они об этом знают? Соболевский ничего не говорил об особенностях сцепления в газах.

На следующий день Саша не успокоился и весь вечер выводил следствия.

Интересно, а закон Авогадро уже есть?

Ладно, рискнем.

Согласно закону Авогадро, в одинаковых объемах газов при одинаковых давлениях и температурах содержится одинаковое количество частиц, — прокомментировал Саша. — Следовательно, произведение давления на объем, деленное на число частиц, пропорционально температуре. В уравнении (*) точно такое же выражение пропорционально кинетической энергии (живой силе частиц).

Саша постеснялся называть основное уравнение МКТ своим, пририсовал рядом с ним звёздочку, и везде так и называл: «уравнение (*)».

Следовательно, — продолжил Саша, — живая сила пропорциональна температуре.

Интересно, а им известна постоянная Больцмана?

Дело облегчалось тем, что Саша её тоже не помнил и вышел из положения с некоторым изяществом:

Коэффициент пропорциональности между энергией (живой силой) и температурой обозначим буквой k.

Интересно, а лорд Кельвин уже изобрел свою температурную шкалу?

Кельвин казался более поздним исследователем, чем Авогадро, поэтому Саша решил выразиться осторожно:

Предположение о том, что температура жестко связана с движением частиц приводит к выводу о существовании минимальной температуры — абсолютного нуля температур, от него и надо отсчитывать температуру в уравнении, но можно оставить привычный шаг шкалы, как у Цельсия.

Ну, в крайнем случае, Соболевский ввернет что-то типа: «Александр Александрович, это шкала называется „шкалой Кельвина“».

После чего Саша записал зависимость давления от концентрации и температуры и вывел из нее уравнение Клапейрона, закон Бойля Мариотта, закон Шарля и закон Гей-Люссака. Он совершенно точно помнил, что Клапейрон просто объединил работы предшественников, так что газовые законы, наверняка известны.

До очередного урока у Соболевского Саша успел переписать все на чистовик и озаглавить:

«Никакого теплорода не существует!»

Ему было слегка стыдно, что он выводит уравнение, как в школьном учебнике, хотя на втором курсе МИФИ их грузили более сложной версией того же самого, основанной на распределении Максвелла. Но этого Саша не помнил совсем.

Когда Соболевский вошел в класс, под мышкой у него располагался старинный фолиант в кожаном переплете.

— Я нашел эту работу Ломоносова, — сказал учитель. — У вас действительно много общего. Вот, здесь есть русский перевод. Вторая статья: «Размышления о причине теплоты и холода».

И он протянул Саше толстый том под названием: «Ломоносов М.В. Научные труды».

Саша бережно взял и открыл фолиант на нужной странице. Там был год первой публикации: 1750.

— Спасибо вам огромное! А почему перевод?

— Оригинал на латыни, — объяснил учитель. — В отличие от вас, Ломоносов считал, что теплота связана с вращением частиц, в вы, как я понял, связываете ее с любым движением?

— Да, — кивнул Саша. — Они только в газах вращаются, если форма позволяет, в твердых телах колеблются около положений равновесия, а в жидкостях — колеблются и могут перепрыгивать с места на место, что объясняет текучесть.

— Такого даже у Ломоносова нет, — признался Соболевский. — Вы считаете, что атомы разной формы?

— Молекулы разной формы, — сказал Саша, — они состоят из атомов.

— Точно по Ломоносову! — воскликнул Соболевский. — Вы читали его работу?

— Нет, — признался Саша. — Но, видимо, она того стоит. Скажите, а почему, если наш гениальный Михаил Васильевич сто лет назад уже все это знал и про движение частиц (пусть не совсем точно), и про то, что нет никакого теплорода, и про молекулы, какого черта бедных гимназистов до сих пор учат этой ерунде?

Соболевский даже не упрекнул за поминание нечистого духа.

— Потому что научная общественность этого не приняла, — сказал он.

— И потому что нет пророка в своем отечестве, — предположил Саша.

— Эйлер очень лестно отзывался о работах Ломоносова, — возразил Соболевский. — Но научное сообщество — это не один Эйлер.

— Вот, я тут набросал несколько формул, — сказал Саша.

И протянул учителю два листочка с выводом основного уравнения.

— Что вы об этом думаете?

Глава 24

Соболевский взял листочки, пробежал глазами и сел.

— Что-то не так? — поинтересовался Саша.

— Я никогда не слышал об ученом по имени Авогадро, хотя эксперименты такие были.

— По-моему, Авогадро, но, может быть, путаю.

— Абсолютная шкала температур существует, — заметил Соболевский. — Её предложил английский ученый Уильям Томсон несколько лет назад.

— А не лорд Кельвин? — предположил Саша.

— Я не слышал, чтобы он был лордом.

— Ну, может быть, я путаю. Ньютон, кажется был лордом и спал на заседаниях.

— Нет. Он был членом парламента, но палаты общин, а спал вряд ли, он был очень добросовестным человеком.

— А как с остальным? Все логично? — спросил Саша.

— По-моему, да. Но я хотел бы показать это кому-то более компетентному, чем я. Александр Александрович, это чудо какое-то: из пары простых предположений вы выводите все газовые законы.

— Конечно, показывайте.

26 февраля была суббота. Иногда по субботам проводили уроки, но по случаю дня рождения обошлось без них. Первым его поздравили Гогель с Володей, потом зашел Никса с Зиновьевым, а после завтрака принесли посылку от бабиньки.

Посылка представляла собой солидных размеров ящик примерно метра на метр в основании и полметра высотой.

Под верхней фанерой лежало письмо с бабушкиной печатью, а ниже нечто плоское и упакованное в бумагу.

Письмо было написано по-французски, но на таком уровне Саша уже понимал.

Милый Саша! — писала бабинька. — Поздравляю тебя с четырнадцатилетием…

Саша пробежал глазами многочисленные пожелания успехов, здоровья и всего на свете, и быстро перешел к сути.

Непростую задачу ты мне задал, продолжала бабинька. — Художники, картины которых ты просил найти, оказались совсем юными и малоизвестными людьми, так что удивительно, откуда ты вообще о них знаешь. Но что-то мы с Варей нашли.

Во-первых, пейзаж Камиля Писсаро. Сей иудей немного старше остальных, и у него довольно много картин, но они весьма заурядны. «Две женщины беседуют у моря», которую ты найдешь в посылке, пожалуй, лучшее, что у него есть. Но все равно до нашего Айвазовского ему еще очень далеко.

Если ты хочешь больше его пейзажей, пиши. Можно купить хоть все, они весьма дешевы.

Саша даже не знал, что Писсаро еврей. Знал, что импрессионаст и один из представителей пуантилизма, но совершенно не задумывался о национальности автора.

Он освободил от бумаги первую картину. Пейзаж был нежным, туманным и экзотичным, беседующие женщины были чернокожими, и одна из них несла огромный сверток на голове. Хорошая работа, но совершенно классическая.

Сколько же это может стоить лет через пятьдесят? Писсаро, конечно, но ранний. Если и представляет ценность, то не художественную, а, скорее, историческую. Ладно, проверяется экспериментально.

И он вернулся к письму.

Мы нашли работы Эдуарда Мане, — писала бабушка. — Их не очень много, и они ученические. К тому же такое впечатление, что автор ленится прописывать детали. Ну, что это за крупные неаккуратные мазки?

Я выбрала три на мой вкус: «Голова старой женщины», «Портрет мужчины» и «Мальчик с вишнями». По-моему, ничего особенного, но, как знаешь. Стоят они настолько смешных денег, что и упоминать об этом не стоит.

У Мане есть иллюстрации к Данте, я подумала, что они могут тебя заинтересовать, но меня они оставили совершенно равнодушной.

Надо их все-таки купить?

Саша распаковал три следующих картины. Честно говоря, Мане он всегда ценил меньше остальных импрессионистов. Но портреты ему понравились, особенно «Голова старой женщины», действительно написанная крупными мазками. В героине было что-то от бабиньки.

И задорный мальчик с вишнями в красной круглой шапочке был совсем неплох.

И да, Мане уже был не вполне классическим.

В Парижской богеме все друг друга знают, — писала Александра Федоровна, — так что Ренаура и Дега мы нашли, но они пока учатся в школе живописи, и все их работы либо карандашные наброски, либо копии картин из Лувра. Не думаю, что тебе нужны копии.

Никаких следов ни Сезанна, ни Ван Гога мы не нашли совсем. Ты точно правильно написал фамилии?

А вот с Моне вышла забавная история. Мы с Варенькой уже отчаялись его найти, когда нам подсказали, что в Гавре есть популярный карикатурист с такой фамилией. Там все витрины единственного в городе художественного салона заставлены его работами по 20 франков за штуку.

Я поручила купить несколько рисунков поинтереснее. Карикатуры действительно забавные, но меня ждало разочарование. Дело в том, что они подписаны «O. Monet». Оскар или Оливье. А тебе же нужен Клод. Но я их все равно решила послать, думаю, они развеселят тебя.

Автору, между прочим, 18 лет, а карикатуры он продает с пятнадцати. Говорят, после нашей покупки, кто-то сказал ему, что рисунки купили по поручению русской вдовствующей императрицы. После чего юный паршивец тут же поднял цены на все свои работы. В пять раз.

Смешной мальчик! Что такое 100 франков!

Если тебе понравилось, я выкуплю остальные, несмотря на то, что он не Клод.

Карикатуры О. Моне и правда были забавны, исполнены мастерски и с фантазией. Например, один из героев был изображен в виде цветка, выросшего в горшке, а другой с крыльями, как у бабочки. Они напоминали чибиков из соцсетей будущего: огромные головы и маленькие тела.

Тот ли это Моне, Саша уверен не был.

Википедию бы сюда! Брат? Отец? Однофамилец?

Ладно! Золотые это карикатуры или ненамного дороже бумаги, на которой нарисованы, но все равно хороши. Путь лежат. Как только у него появится своя комната, он развесит их по стенам.

Все-таки это невозможно, — отмечала бабинька, — ты не мог в Петербурге знать начинающих художников, которых и в Париже мало кто знает. А ведь мы только двоих не смогли найти.

Ты слышал их имена в твоих вещих снах? Они прославятся?

Саша сел обдумывать ответ. Как бы ответить так, чтобы и бабушку не обмануть и не дать им с Варварой Нелидовой раньше времени взвинтить цены на будущих импрессионистов.

Дорогая бабинька! — написал Саша. — Да, видел. Да, имеет смысл покупать их работы, только немного, потому что им еще далеко до расцвета творчества, так что лучше отложить основную закупку лет на пять-десять.

Вошел лакей доложил, что его хочет поздравить Елена Павловна.

— Пойдемте, Александр Александрович! — сказал Гогель.

Вид он имел заговорщический. Саша припомнил, что, когда он с увлечением рассматривал бабушкиных импрессионистов, Григорий Федорович о чем-то совещался за дверью с Зиновьевым.

Против ожиданий пошли не в сторону Дворцовой площади, а в противоположную: к Неве. Странно! Экипажи обычно подъезжали с Дворцовой.

В окнах, выходивших на Большой двор Зимнего, сияло лазурное почти весеннее небо.

Они спустились на первый этаж, и Саша, наконец понял, куда они идут: телеграфный коридор. Принцесса Свобода решила поздравить телеграммой? Тогда почему не передать её с лакеем?

На телеграфной станции ждали папа́ и мама́, а за ними стоял академик Якоби. Саша обнялся с родителями и пожал руку Борису Семеновичу.

— Я видел ваш вывод газовых законов из механики, Ваше Императорское Высочество, — сказал академик. — У Клаузиуса есть нечто похожее, но не настолько изящно!

— Спасибо! — поблагодарил Саша. — Без ошибок?

— Довольно грубо считать все скорости частиц одинаковыми, но это не ошибка, это именно приближение.

— Средние квадраты скоростей, — уточнил Саша.

— Я понял, — кивнул Борис Семенович. — Вам знакомы работы Клаузиуса?

— Я о нем много слышал, но у меня отвратительный немецкий.

Честно говоря, Саша слышал в школе только про второй закон термодинамики, который казался ему самоочевидным. Ну, естественно тепло переходит от горячего к холодному, если холодильника под рукой нет.

— Я вам пришлю, — пообещал Борис Семенович. — Прочитаете, когда ваши знания позволят.

— Мы не за этим собрались, Борис Семенович, — заметил царь.

— Папа́, можно мне академика на чай пригласить? — спросил Саша.

— Вечером? — уточнил царь.

— Прямо сейчас. После этого разговора.

— Да-а, — протянул царь.

Похоже, он не был готов к такому повороту, но решил не отказывать имениннику.

— Вы сможете ко мне зайти, Борис Семенович? — спросил Саша.

— Конечно! — улыбнулся академик. — С превеликим удовольствием!

Саша обернулся к Гогелю.

— Никсу надо позвать.

Григорий Федорович кивнул.

Не то, чтобы Саша считал, что от брата будет какой-то толк в ученой беседе, но Николай мог обидеться, что интересная встреча состоялась без него.

— А где Елена Павловна? — спросил Саша.

Папа́ и мама́ расступились, и за ними Саша увидел такой же аппарат с микрофоном и трубкой, какой Якоби уже демонстрировал еще летом во Дворце Коттедже.

Царь взял микрофон и сказал в него:

— Позови госпожу!

Видимо на том конце провода дежурил лакей.

— Саша здесь, Елена Павловна, — через некоторое время сказал папа́. — Даю ему трубку!

От последней фразы повеяло чем-то родным из 21-го века.

Саша приставил к уху трубку и услышал мадам Мишель. Впрочем, он скорее догадался, что это она, чем узнал голос. Звук был ужасный. Еще хуже, чем в первый раз.

Что именно ему пожелала Елена Павловна, он разобрал с трудом.

— Спасибо, Елена Павловна! — прокричал он. — Вы в Михайловском дворце?

— Да! — ответила Мадам Мишель.

И Саша вспомнил старый советский анекдот, где герой кричит в трубку, связываясь с соседним городом, а стоящий рядом иностранец интересуется, нельзя ли по телефону.

Но все окружающие, похоже, были в восторге.

— Трубку и микрофон надо объединить вместе, — сказал Саша. — Так будет удобнее. Есть листочек? Я набросаю.

— Потом, — улыбнулся папа́. — За чаем.

— Звук расплывается ужасно, — поморщился Саша. — Надо строить промежуточные станции, а то мы так с Варшавой не поговорим.

— Нам бы с Петергофом поговорить, — заметил папа́.

— С Петергофом еще нет телефонной линии? — спросил Саша.

— Только с Михайловским и Мраморным дворцом, — объяснил царь. — Костя очень просил.

Но дядя Костя был еще в плаванье, так что Саша ждал от него телеграммы или посылки, или того и другого вместе.

Саше хотелось ввернуть что-то типа: «Чем вы тут занимались полгода?»

Но он пожалел Якоби.

— Промежуточные станции? — переспросил академик.

— Да, для стабилизации и усиления сигнала. Я подумаю.

Честно говоря, Саша довольно плохо представлял себе, зачем нужна была девушка по имени Тома для связи с Парижем, и что именно эта Тома делала. Кажется, что-то переключала. Понятно, что коммутатор. Понятно, что штекеры. Понятно, что для соединения абонентов.

Но почему было недостаточно просто набрать номер? Внутри Москвы достаточно, а для связи с Парижем — нет.

Чай накрыли в комнатах великих князей. Саша попросил Гогеля поручить принести с кухни все самое лучшее, что приготовили для праздника и что подойдет к чаю.

Так что на столе появились булочки, пирожные и клубника со сливками. Видимо, из теплицы.

А в центре — сияющий самовар.

Саша сам налил чаю Никсе и Якоби.

— А что там с радио? — спросил Саша. — Не получается?

— Еще как получается, Ваше Императорское Высочество! — Якоби понизил голос. — Вы были совершенно правы относительно мощности источника, стоило только увеличить число гальванических элементов в батарее, и мы смогли передать сигнал из Коттеджа в Фермерский дворец.

— Не очень далеко, — заметил Саша.

— Это не все! — продолжил академик. — На следующий день мы смогли получить искру на крыше Большого дворца.

Саша сочувственно посмотрел на почти шестидесятилетнего Якоби.

— Мне помогает сын, — улыбнулся Борис Семенович. — Володя. Он недавно окончил Николаевское Инженерное училище. Сейчас служит в саперном батальоне, но работает со мной над вашими проектами с личного разрешения государя.

— Папа́, конечно, все засекретил? — вздохнул Саша.

— Только радио, на телефон будет привилегия. Думаю, уже летом.

— Не прошло и года, — заметил Саша. — Раньше не начнем производить?

— Разве что Симонс возьмется.

— Обойдемся. С Путиловым поговорю… Итак вы получили искру на крыше Петергофского дворца…

— Это не всё. Искра была слабая, но мы добавили еще несколько элементов в батарею. И приемник стал работать прекрасно. И тогда мы с Володей поставили антенну на крыше моего дома в Петербурге.

— И?

— Мы приняли сигнал!

— Браво! — воскликнул Саша. — А папа́ знает?

— Конечно.

— И только я узнаю последним!

— Я тоже считаю, что изобретатель должен знать, — тихо сказал Якоби. — Но государю известно о вашем отношении к секретности.

— Это не значит, что я все разболтаю, — заметил Саша.

— Саш, ты не прав, — сказал Никса. — Это изобретение действительно военное и дает армии огромные преимущества, это возможность переговоров невидимых для врага, которые невозможно не перехватить, не прервать.

— Ты давно знаешь про радио? — спросил Саша.

— Папа́ рассказывал.

— И ты Брут!

— Между прочим, почему-то знаю не от тебя.

— Так храню гостайну. Хотя это полный маразм.

— Саш, почему? — спросил Никса.

— Ну, во-первых, мы утратим приоритет. Потому что сейчас на всех питерских дворцах и некоторых казармах появятся непонятные железные штуки. Господин Сименс или еще какой-нибудь умный немец, англичанин или американец посмотрит на железки и смекнет, что это. А технология ненамного сложнее, чем у небесных фонариков. И через пару лет она будет не только у нас. И господа Сименс и Гальске уже успеют сделать лучше, пока мы только думаем, как бы сделать хоть как-то, но так, чтобы никто ничего не понял.

— Значит, приоритет тебя волнует, а не Россия, — поморщился брат.

— Я оговорился. Не «во-первых», в десятых. Понимаешь, некоторые вещи эффективно работают только, если они есть у всех. Представь себе наш корабль, который терпит крушение в океане. И на корабле радиопередатчик, и он подаёт сигнал бедствия. И кто его услышит? Зимний дворец? И что? Кто придет на помощь?

— Это очень редкое событие, — сказал Никса.

— И что, что редкое? Пусть гибнут? А ведь могли бы спастись!

— Без связи армия может погибнуть, а не корабль.

— Не буду спорить, но попомни моё слово: если сегодня мы засекретим радио, завтра мы антенны у Симонса будет покупать.

— Это ты так не споришь! — усмехнулся Никса.

— А государю вы говорили о вреде секретности, Александр Александрович? — спросил Якоби.

— Естественно, Борис Семенович! Я уже не знаю, какое сальто-мортале мне сделать, чтобы ко мне, наконец, начали прислушиваться!

— К вам прислушиваются, — сказал Якоби, — иначе я бы вашими изобретениями не занимался.

— Угу! Только, когда речь заходит о технических новинках.

— Александр Александрович, мне кажется вам надо опубликовать статью с вашим выводом газовых законов, — заметил академик.

— Думаете, меня не размажут по стенке, как с туберкулезной бактерией?

— Нет! — возразил Якоби. — Там все слишком стройно.

— Что сказал об этом Соболевский?

— Что он больше не чувствует в силах вас учить. Вам нужен преподаватель совсем другого уровня.

— Меньше всего хотел его обидеть. Владимир Петрович научил меня измерять силы в золотниках. Это, конечно, полный бред, но надо знать современное состояние науки.

— Он совершенно прав. Вам нужен человек, который знает о последних публикациях и следит за ними. Человек науки, а не школы.

— Возьметесь, Борис Семенович?

— Только в том, что касается электричества. Теплота — не совсем моя тема. Но в Санкт-Петербургском университете есть молодой приват-доцент, который интересуется этой тематикой. Он, правда весной уезжает в Европу для усовершенствования в науках, но, мне кажется, вам будет интересно познакомиться. Может быть он порекомендует кого-то вместо себя.

— Как его фамилия?

— Менделеев.

— Да! — воскликнул Саша. — Нам будет интересно познакомиться.

— Вы читали его работы?

— Кажется, да. Про спирт что-то, если не ошибаюсь.

— Нет, строение кремнеземных соединений.

— Значит, путаю. Надо будет перечитать. А когда Дмитрий Иванович уезжает?

— Вы помните его имя и отчество? — удивился Якоби.

— Значит, не все путаю, — сказал Саша. — Буду рад познакомиться.

Саша допил остывший чай и взял булочку.

Он где-то читал, еще в будущем, что высоко мотивированные люди редко бывают толстыми, потому что есть некогда. Откуда следовало, что мотивации ему не хватало.

Он задумался.

— Борис Семенович, а какое расстояние от Зимнего до Михайловского дворца?

— Версты три.

— Значит, я глупость сказал. Не может на таком расстоянии сигнал расплываться. Нам надо просто конструкцию микрофона улучшать. И конструкцию трубки. Есть у вас, кто бы взялся?

— Володя поговорит с однокашниками из инженерного училища.

— Хорошо. Если папа́ денег не даст, пишите мне, я что-нибудь придумаю.

Они с Никсой тепло распрощались с Якоби. Николай пожал руку, а Саша решил, что этого мало и обнял старика.

После ухода академика к нему прибыл еще один подарок. Это была картонная коробка, раза в четыре меньше бабинькиного ящика с импрессионистами, но тоже солидная.

На коробке было толсто и размашисто написано:

«Его Императорскому Высочеству Великому князю Александру Александровичу от Путилова».

Ширина линии полсантиметра.

Чем так можно написать?

Глава 25

В коробке была печатная машинка и футляр с огромной шариковой ручкой. По толщине она была, как маркер, и след оставляла соответствующий. Очевидно ею и подписали коробку.

Саша задумался о маркетинговой кампании. Где нужно картонные коробки надписывать? В магазине, на складе, на почте. Еще можно маркировать корешки папок в конторах, министерствах и ведомствах.

Сделать пробную партию маркеров штук в сто, половину раздарить в качестве рекламы, а вторую попытаться продать.

Где у нас целевая аудитория? В купеческих гильдиях и собраниях, в присутственных местах, в почтовых отделениях, на рынках.

Деньги после новогодней распродажи фонариков и конфетти остались. Некоторую сумму вложить можно.

Саша бережно достал из коробки печатную машинку и водрузил на стол. Весила она, как бегемот.

Вставил лист бумаги, закрепил, положил руки на клавиатуру и начал печатать. Клавиши были туговаты, не ноутбук, конечно. По ним приходилось бить, а не касаться.

Он никогда специально не изучал десятипальцевый метод, но от большого объема бумажной работы, там в будущем, набирал тексты весьма быстро.

Гогель чуть рот не открыл, глядя, как Сашины пальцы летают по клавишам.

«Любезный Николай Иванович!» — начал Саша ответ Путилову.

И посмотрел, что получилось. И хорошо сделал, что посмотрел.

Во-первых, все буквы были большими. Ну, да! Вспоминая расположение букв на ноуте, Саша напрочь забыл про кнопочку «shift».

Он задумался. Что вообще делала клавиша «shift» на механических печатных машинках? Что-то сдвигала. Наверное, валик с бумагой. Значит, на молоточке просто надо сделать две буквы: большую — выше, строчную — ниже. Тогда из-за подъема валика с бумагой при нажатии шифта будет пробиваться большая буква, а без нажатия — маленькая. Как-то так. Саша был практически уверен, что он на верном пути.

Но это были не все ляпы.

Саша перечитал полученную строку.

«Нюбещлыя Ликолая Ивалович!» — гласила строка.

Понятно! Значит, все-таки перепутал «н» и «л», «я» и «й», а также «з» и «щ». А на подсознательном уровне набирает так, как надо.

Логика опечаток в общем понятна. На клавиатуре в центре самые употребительные буквы, а по краям — малоупотребительные. Он решил, что «з» употребляется чаще «щ» и поместил её ближе к центру. И видимо дал маху, или просто её положение сложилось исторически.

На сознательном уровне он помнил, что «я» должна быть там же, где «q». Но там была «й». Может, раскладка менялась. С «л» и «н» тоже понятно. «Л» же ближе к началу алфавита, вот он и поместил её в верхний ряд, сразу под цифрами, вместо «н».

Саша решил исправить потом, а пока выявить все ошибки и стал набивать дальше. Поблагодарил Путилова за отличный подарок, изложил маркетинговую стратегию для маркеров и заметил, что печатная машинка требует некоторой модернизации для печатания заглавных букв.

В процессе выяснилось, что он поменял местами ещё «п» и «р».

Видимо, по настоянию дяди Кости, клавишу «ять» на машинке все-таки сделали, но загнали совсем на правый край, где обычно располагается «слеш». Зато печатать без «ятей» стало еще удобнее, чем писать.

Но что Сашу порадовало, так это яркость букв. В паре мест они, правда, смазались. Ну, лента должна немного подсохнуть.

Саша задумался, стоит ли менять буквы местами или лучше привыкнуть к новой клаве. Нет, все-таки стоит поменять, а то все равно будешь ошибаться.

И он напечатал дополнение к письму про замену букв. И про смазывание.

Сел перепечатывать на чистовик. Перебил в два раза медленнее, зато без ошибок.

Когда он закончил и поднял голову, возле двери уже стоял Никса.

— Ты на собственный День рождения опоздаешь, — заметил брат.

Подошел. Взял Сашин черновик. Посмеялся над «нюбещлым» Путиловым.

— Я несколько букв перепутал, — признался Саша. — Надо будет исправить.

— Ты же перепечатал, — удивился Никса.

— Машинку исправить, — уточнил Саша. — Буквы не на тех местах. Есть их оптимальное расположение.

— Ничего, — сказал Никса. — Все равно здорово! Закажешь мне тоже?

— Модернизированный вариант, — пообещал Саша.

Так же, как Никсу полгода назад, его подвели к подаркам с завязанными глазами. Повязку снимала мама́.

Гора на столе была ненамного ниже, чем у Никсы. Из замечательного там был пейзаж с извергающимся Везувием от дяди Кости и бронзовая лампа из Геркуланума, прямо с раскопок. От Константина Николаевича имелось поздравительное письмо. Оно было напечатано на машинке.

«Спасибо за отличное изобретение, — писал дядя Костя после пространных поздравлений. — Я, правда, пока печатаю одним пальцем, и получается медленно, но понимаю, что это дело опыта привычки.

На Везувии мы были и ходили по камням между ручейками дымящейся лавы прямо во время извержения. Это было просто невозможно пропустить.

Лампу мне продали там же, у них много таких вещиц. Надеюсь, что настоящая».

Светильник напоминал лампу Алладина из соответствующего мультфильма и подвешивался на похожих на косички цепях, сделанных настолько искусно, что не верилось, что лампе почти две тысячи лет. Если залить в нее масло, наверняка заработает.

Мы склонны преуменьшать мастрерство далеких предков. В своё время Сашу поразило наличие в Древнем Риме многоэтажных многоквартирных домов — инсул. Однако все профессиональные историки утверждали, что ни Фоменко, ни пришельцы здесь совершенно ни при чем.

Вторым примечательным подарком была книга, завернутая в бумагу с надписью: «От Балинского». Это было любопытно. Саша не удержался и развернул её. Толстый том с латинской надписью «Systemamycologicum».

И записка от психиатра:

«Ваше Императорское Высочество! Возможно со мной у вас связаны не самые приятные воспоминания. Прошу простить меня, я искренне хотел помочь. Вы давно просили у меня эту книгу. Я читал ваши работы, которые вызвали столь резкое неприятие. Ваши критики неправы, и доктор Пирогов ценит ваши исследования очень высоко, так что теперь я верю, что эта книга не будет у вас лежать мертвым грузом».

И наконец под грудой картин, оружия и золотых безделушек Саша нашел кинжал от Анны Павловны, королевы Голландии. Кинжал был явно японского происхождения, судя по черным ножнам, кожаной оплетке рукояти и золотом драконе на скошенном на конце клинке. Саша был уверен, что это и есть танто. Интересно, бабушка Анна знает, для чего его использовали?

Потом был обед примерно с тем же составом участников, что и на Дне рождения Никсы, а вечером поехали в Таврию, на каток.

Над катком висели гирлянды цветных стеклянных фонариков со свечами внутри, а по периметру горели уже привычные плошки с маслом. И несколько газовых фонарей возле дворца.

А под деревянным навесом, у выхода на лёд, оркестр играл вальс.

Никса, разумеется, тут же оказался где-то рядом с Тиной. Саша подумал, что имениннику принцесса Ольденбургская может и не откажет, если пригласить её покататься вдвоём, но решил не играть в Евгения Онегина и не делать несчастными двух этих карапузов.

Да и о чём говорить с двенадцатилетней, как бы мила она не была? Американскую конституцию пересказывать?

Рядом с Тиной тусовалась кузина Женя, но этот вариант был интересен только высотой потенциального альтруизма.

Зато на лавочке у кромки льда, у подножия трехметрового сугроба сидела Саша Жуковская. Ну, да, катание на коньках — это же не бал, поэтому никакого разделения на взрослых и детей. И есть некоторая надежда, что шестнадцатилетняя Саша что-то успела прочитать к своему возрасту, ну, хотя бы в силу происхождения.

Жуковская была в белой пушистой шубке, белой круглой шапочке, как у «Незнакомки» Крамского и белой муфточке, в которой она прятала руки. Пушистый светлый локон выбивался на свет божий и горел искрами снежной пыли, отражая и преломляя пламя масляных плошек и газовых фонарей.

Саша подъехал к ней и поклонился.

— Мадемуазель, вы прекрасны! — нагло заявил он. — Ваши глаза подобны туманному утру, ваши волосы как солнце над южным морем, ваши одежды напоминают облака, когда вы идете по земле, под вашей стопой не преклонятся травы, а когда луна встает над полыми холмами, и вы с вашими сестрами феями выходите плясать в Самайн, ангелы аккомпанируют вам на скрипках.

Так что не откажите в вашем обществе неуклюжему северному медведю, который не умеет танцевать, зато немного держится на коньках, и тогда ваше волшебное прикосновение превратит его в человека.

— Который лучше многих стоит на коньках, Ваше Императорское Высочество, — заметила Жуковская.

И протянула руку.

— Саша, — сказал Саша. — Оставим восточным деспотиям все эти китайские церемонии.

— Александр Александрович, — пошла на компромисс Жуковская.

И поднялась на ноги.

— Тогда я буду вынужден обращаться к вам Александра Васильевна! — вздохнул Саша. — А это же ужасно!

— Пока так, — сказала Жуковская. — Александр Александрович, я все же думаю, что феи и ангелы — это из разных поэм.

— О! Как вы неправы, Александра Васильевна! — сказал Саша, беря ее руку и аккуратно вытягивая Жуковскую на лед. — А Томас Мелори? Читали «Смерть Артура»?

— Нет, — призналась Жуковская.

— Как можно! Я понимаю, что скучно, зато кладезь европейских легенд. И фея Моргана прекрасно уживается там со Святым Граалем.

— А это не пересказ французских рыцарских романов? — спросила Жуковская.

— Да. Сокращенный.

И они покатились по льду.

— Ну, я человек англоязычный, — сказал Саша. — Мне кажется у нас вообще недооценивают английскую литературу.

— Почему же? Байрон, Шекспир, Вальтер Скотт.

— Я Байрона не воспринимаю, Шекспир — конечно, Скотт — да. А есть еще Ирландская литература. Наверняка не знаете никого из ирландцев.

— Не знаю.

— Был такой Ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс.

— Никогда не слышала.

— Неудивительно. Послушайте:

Огнём пылала голова

Когда в орешник я вступил

Прут обломил и снял кору

Брусникой леску наживил

И в час, когда светлела мгла

И гасли звёзды-мотыльки

Я серебристую форель

Поймал на быстрине реки…

— Очень необычно, — заметила Жуковская. — А чей перевод?

— Ну, ей Богу! Какая разница! Переводчик не равен автору.

Саша дочитал до конца «Песню скитальца Энгуса» в переводе Кружкова и перешел к «Я родом из Ирландии»:

Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии, —

Звал голос нежный и шальной,

— Друг дорогой, пойдем со мной

Плясать и петь в Ирландию!

— А у вас это на музыку положено? — спросила Жуковская.

— Да. Но сегодня же все меня должны развлекать, а не наоборот, так что я не взял гитару.

Из Йейтса Саша помнил еще только «Похищенное дитя», и на этом Йейтс кончился.

Но делать десятый круг по катку тоже поднадоело, так что Саша с Жуковской свернул в одну из аллей, тоже залитых для катания публики. Здесь было потише и поменьше народу.

— Вы последние годы прожили в Германии? — спросил Саша. — В каком городе?

— В Бадене.

— В Баден-Бадене?

— Он называется Баден в Бадене. Город Баден в герцогстве Баден.

— Вам там нравилось?

— Да. Старый замок, река, горы вдали.

— И, наверное, много русских.

— Да, и все у нас в гостях: Тургенев, Гончаров, Гоголь.

— Уже завидую, — признался Саша.

— Я их почти не помню, когда у нас жил Гоголь, мне было два года. Когда умер папа́, мне не было и десяти. Помню, что он писал детские стихи для нас с братом, очень хотел, чтобы мы знали русский язык, даже рисовал картинки для азбуки. А его уговаривали вместо этого писать мемуары.

— Его правильно уговаривали, — сказал Саша. — А ваша матушка? Она не учила вас читать?

— По-немецки и по-французски, она не знала русского языка.

— С немецким у меня совсем плохо, — признался Саша. — Вас не очень обременит, если я иногда буду с вами консультироваться?

— Нисколько не обременит.

— Вы там и родились, в Бадене?

— Нет, в Дюссельдорфе. Мы несколько раз переезжали: сначала во Франкфурт-на-Майне, потом в Баден. Матушка все время болела. Когда я родилась, отец очень просил стать моей крестной императрицу Александру Фёдоровну, вашу бабушку, но ему не ответили. У них была серебряная свадьба с Николаем Павловичем, и про нас забыли.

— Я бы не забыл, — заметил Саша.

— Это не в упрек, — сказала Жуковская. — Зато государь Александр Николаевич, ваш отец, крестил моего брата.

— Та-ак, — протянул Саша. — Насколько это серьезно? Верно ли, что после этого вы моя сестра?

— Не знаю, — проговорила Жуковская. — Какое это имеет значение?

— Ну, как? Если сейчас, например, папа́ прочитает мне лекцию на тему о катании на коньках исключительно с принцессами, я смогу возразить на это как-то так: «Почему я не могу с моей сестрой обсудить достопримечательности Бадена, историю русской словесности и английскую литературу?»

— Не завидую, — усмехнулась Жуковская. — Небольшой у вас выбор.

— А где сейчас ваш брат?

— Здесь, в Петербурге, учится в гимназии.

— Вам, наверное, очень одиноко у нас?

— Государыня очень добра ко мне.

— Это как у Корфа, традиционный реверанс: «Мой благодетель государь Николай Павлович».

— Это правда. Странно. Вы ровесник моего брата, а мне кажется, что вы старше меня.

— Это многим кажется, — заметил Саша. — Я же вижу будущее. Это старит. До вас слухи доходили?

— Конечно.

— И что болтают?

— Что в вас вселилась душа государя Николая Павловича или душа Петра Алексеевича. И что вы видите вещие сны.

— Бывает. А вы читали старинные шотландские баллады?

— Только немецкие.

— Да? Про крысолова и город Гамельн?

— Не только.

— Вы их помните?

— На немецком. Некоторые.

— Интересно, насколько похожи. Давайте, я вам перескажу пару шотландских, а вы мне — немецких.

— Хорошо.

— Только шотландцы не щадят нервы слушателей. Там вечно кого-нибудь сжигают живьем, причем семьями. А мертвецы любят вставать из гроба и приходить к родственникам.

— Немцы тоже не всегда милосердны.

Наизусть шотландские баллады Саша не помнил, так что пришлось пересказывать. Погибшие в кораблекрушении братья возвращались к матери и ночевали у нее, укрывшись её платком, старшая сестра убивала младшую из ревности к прекрасному рыцарю, убитую находили в реке, проезжий менестрель обрезал её волосы, делал из них струны, и лютня выдавала слушателям убийцу, а леди Изабелла, сидя за рукоделием, слышала свирель короля эльфов и уезжала с ним в лес на покрытом парчовой попоной коне.

Жуковская, кажется, была очарована, а не шокирована. И приняла эстафету. Иногда сюжеты немецких баллад отличались мелкими деталями. Леди Изабелла превращалась в немецкую девушку, король эльфов — в веселого рыцаря, первый, прежде чем заманить в лес очередную красавицу убил семь английских аристократок, а веселый немецкий рыцарь повесил двенадцать немецких барышень. И помощь приходила с разных сторон. Немке удавалось докричаться до брата, а англичанка усыпляла короля эльфов ласками, связывала его своим рукоделием и собственноручно закалывала кинжалом. Откуда Саша делал вывод, что английские девушки инициативнее.

— Архетип, — сказал Саша.

— Что это?

Саша задумался, как это сформулировать без термина «коллективное бессознательное».

— Сюжет — общий для всего человечества, — нашелся он. — На архетипах основаны все мифы, легенды, сказки. Истории повторяются и пародируют друг друга. Есть предположение, что это все отголоски древних обрядов, например, обряда инициации, когда юноша, чтобы считаться взрослым, должен был пройти через символическую смерть. У аборигенов Австралии до сих пор есть.

Они уехали в совсем дальнюю часть сада, где было мало людей, и музыка была едва слышна, остановились под сенью деревьев, он взял её руку. Далекий свет фонарей отражался в серых глазах, и горели на светлом локоне искры снега.

И тут его как обожгло сознанием архетипичности происходящего.

И он в роли короля эльфов или веселого немецкого рыцаря. И Жуковская то ли тринадцатая жертва, то ли восьмая. Даже, если все вокруг подумают, что первая.

И у нас не галантный век, когда все легко и просто, и сексуальная свобода, как в эпоху хиппи. У нас (мать его!) викторианство, когда ножки рояля принято драпировать тканью, чтобы не дай бог не вызвали никаких фривольных ассоциаций.

Ты старый дурак со своим пятидесятилетним опытом, начитанностью московского интеллигента 21 века в сочетании с мордашкой и фигурой четырнадцатилетнего отрока и белым гусарским ментиком с золотыми шнурами и бобровой опушкой — ты можешь с полпинка закрутить голову шестнадцатилетнему ребенку так, что даже курносый нос не помешает, а пышность титула уже и не добавит ничего.

Но потом, что с ней делать неравнородной, не принцессой ни фига?

Выдать замуж за сговорчивого друга?

А если выйдет в окно?

Саша бы плюнул на все эти средневековые предрассудки, если бы был уверен, что спасет Никсу. Тогда пофиг, если все равно не наследовать трон. Но уверен он не был. Палочку Коха не смогли выделить до сих пор. А работу по получению пенициллина даже не начинали. Сколько у Никсы времени?

Володьке трон отдать? Саша смутно помнил, что именно Володька в 1905-м в воскресенье девятого января отдаст приказ расстрелять демонстрацию рабочих.

Нет уж! Профнепригоден!

— С вами очень интересно, Александра Васильевна, — сказал Саша. — Поедем к остальным, а то нас хватятся.

Жуковская опустила глаза и покорно кивнула.

Они выехали на освещенную часть катка к остальному обществу. И в Сашину честь подожгли фейерверки, закружились огненные фонтаны, разбрасывая пламя, взмыли к черному небу струи огня.

— Нашелся, наконец, — улыбнулся Никса. — А Женю не видел? Её все ищут и никак не могут найти.

Глава 26

— Да где здесь потеряться! — удивился Саша.

— Не скажите, Александр Александрович, — заметил Рихтер. — Сад довольно большой.

— А где её искали?

— На катке, на каналах, на аллеях.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — Под фонарём.

Честно говоря, ситуация ему не нравилась. Сад, конечно, ни фига не большой, от силы километр на километр, но освещен только дворец, пруды с катком и каналы. Аллеи уже не все. И довольно холодно.

— Николай Васильевич! — позвал Саша. — Григорий Фёдорович!

Гувернеры были здесь и подошли.

Никса с Тиной и Рихтер уже стояли рядом.

— Я думаю надо прочёсывать сад, — сказал Саша. — Может мы и горячку порем, но лучше перебдеть. Никса, она точно не пьет чай дома у тёти Мэри?

— Вряд ли, — сказал Николай. — Её гувернантка искала. Вряд ли Женя уехала домой без гувернантки.

— Тогда снимаем коньки и разбиваемся на группы. Николай Васильевич, Григорий Фёдорович, возьмете на себя командование?

— Да, Александр Александрович, — сказал Гогель.

Зиновьев кивнул.

— И третья группа: мы с Никсой и Оттон Борисович. Строимся цепью и идем. Когда и где её в последний раз видели?

— Часа полтора назад, — сказал Тина. — Здесь, на катке.

Очень информативно, конечно!

С другой стороны, полтора часа — это немного. Замерзнуть точно не успеешь. Не Антарктида.

— Если кто-то найдет что-то из одежды, бумагу, носовой платок — тут же дайте знать всем, — объявил Саша. — Молчим и слушаем. Сейчас легче услышать, чем увидеть.

Факелы бы и собаку.

С освещением был полный облом. Плошки с маслом для этой цели подходили плохо, фонарики со свечками — еще хуже. Света от них мало, а глаза будут отвыкать от темноты, только меньше увидишь.

Ещё один тип иллюминации — шкалики — разноцветные стеклянные бутылочки с маслом. Но и от них света не больше, чем от лампад. И непонятно, как нести в руках раскалённое стекло. Можно, конечно, что-нибудь придумать, но это время.

Зато собака нашлась. Рядом бегал веселый спаниель.

— Чьё животное? — поинтересовался Саша.

— Моё, — признался Сережа Шереметьев.

— Она насколько охотничья? След взять может?

— Думаю, да, — сказал Сережа. — На охоту брали.

— Как зовут пса?

— Гранд.

Псина и правда выглядела аристократично.

— Есть у кого-нибудь Женина вещь?

Саша окинул глазами публику и остановился на Коле Лейхтенбергском.

— Осталось что-то сестры? — спросил Саша.

Тот помотал головой и пожал плечами.

— Нет.

Ну, да. В общем-то, Саша тоже не таскал в карманах имущество Никсы.

Он перевел взгляд на Тину. Девчонки любят меняться безделушками.

— Нет, — вздохнула Тина.

— Значит, обойдемся, — сказал Саша. — Народу много. Плана сада ни у кого нет?

Народ молчал.

И Саша с тоской вспомнил те времена, когда любой план можно было загрузить на телефон примерно в два клика.

— Здесь все просто, — сказал Никса. — За нами дворец. Но там вряд ли.

— Все равно надо послать группу, — сказал Саша. — Григорий Фёдорович?

— Хорошо, — сказал Гогель.

— На юго-запад — аллеи.

— Тоже вряд ли, — сказал Саша. — Мы с Александрой Васильевной только что там были. Но, может, не заметили чего-то. Лучше свежим взглядом посмотреть.

— Я посмотрю, — сказал Зиновьев.

— Людей возьмите, — посоветовал Саша.

— Конечно, — усмехнулся генерал.

— Тогда останутся теплицы и дом садовника, — сказал Никса.

И махнул рукой куда-то на север.

— Пусть будет наш участок, — сказал Саша. — И надо прокатиться по катку и каналам. Она должна была где-то оставить коньки. Коля? Ты ведь знаешь, как они выглядели?

— Да, — кивнул Коля Лейхтенбергский. — Прокатимся.

— Как вам мой план, Николай Васильевич? — спросил Саша Зиновьева.

— Вполне, — сказал гувернер. — Вы не зря ездили в кадетский лагерь.

— Это не совсем оттуда, — заметил Саша.

Но тему развивать не стал. Как ищут людей, он знал из своего адвокатского опыта, хотя сам ни разу не участвовал и не был уверен, что все сделал правильно. С другой стороны, Таврический сад — это не дикий лес двадцать на двадцать километров.

— Коля, собаку лучше вашей группе взять, — сказал Саша. — Может, найдете что-нибудь.

Хозяин не возражал и пошел с группой Лейхтенбергского.

Из-за плохой видимости и наличия большой толпы по лесу шли густой цепью: метров через пять друг от друга. Народ был не очень серьезен и воспринимал поиски как развлечение, этакую игру в прятки.

— Не торопитесь, — командовал Саша. — Внимательнее.

Он был практически уверен, что косвенно причастен к этому исчезновению. Не леший же её утащил!

И думал о том, как будет в глаза смотреть тёте Мэри, если случилось что-то серьезное.

Сад звучал скрипом деревьев, шорохом неведомых обитателей, скрипом снега и хрустом веток под ногами. Идти было трудно, между деревьями по колено проваливались в снег.

Становилось всё холоднее. По ощущениям где-то минус четырнадцать.

За спиной послышался лай.

Саша обернулся. К ним бежал Серёжин спаниель, с трудом перепрыгивая сугробы и снова погружаясь по брюхо. Черные уши, морда и пятна на спине и боках прекрасно выделялись на белом фоне.

Шереметьев и Коля Лейхтенбергский стояли на аллее и звали к себе.

Саша вышел к ним.

— Нашли что-нибудь? — спросил он.

— Да, — кивнул Коля. — Её коньки.

И показал пару коньков с ремешками. Видимо, Женя их отвязала и ушла вглубь парка.

— Гранд взял след и привел сюда, — пояснил Сережа.

Пёс гавкнул и завилял хвостом.

— Под мостом через канал нашли, — пояснил Шереметьев. — Еле заметили. Гранд залаял.

— Умнейшая собака, — прокомментировал Коля. — А ты, Саша, между прочим, должен понимать, что случилось и почему случилось!

И яростно взглянул на него.

Саша хотел сказать, что это обязанность старшего брата пасти свою сумасшедшую малолетнюю сестру. Но сдержался.

— Давай сначала её найдём, — предложил он, — а потом все остальное: упрёки, претензии, вызовы на дуэль и все, что захочешь.

— Коля! — вмешался Никса. — Ты тоже должен понимать, что вины Саши здесь нет никакой.

— Потом разберемся, — примирительно сказал Саша. — Не до этого.

И посмотрел на Шереметьева.

— Твой Гранд знает, куда дальше идти?

— Гранд! След! — скомандовал Сережа.

И спаниель бросился вперед.

Недалеко от теплиц собака остановилась и залаяла.

Саша с товарищами побежал к ней.

Прямо на снегу лежала девичья шубка с синим кожаным верхом и зимняя шляпка, а Гранд упоённо лаял на оба предмета. Хорошо, что не впился зубами.

— Её? — спросил Саша.

Коля подобрал шубу, перекинул её на руку и наклонился за шляпкой.

— Да, — коротко сказал он.

Саша посмотрел на Сережу Шереметьева.

— След! — повторил тот.

И Гранд устремился дальше.

В этой части сада стояли ряды длинных теплиц. Собака пробежала между ними и повернула куда-то направо.

— Что там? — спросил Саша.

— Оранжерея, — сказал Никса. — Пальмы, апельсины, ананасы.

Послышался лай. Друзья бросились за спаниелем.

Женя сидела прямо в снегу под стеной оранжереи и плакала. Гранд отчаянно лаял на неё. Рядом были заросли кустов и деревья, так что без собаки, в темноте, не нашли бы ни за что.

— Сережа! Убери Цербера своего! — скомандовал Саша. — Коля, дай одежду!

Он помог Жене подняться на ноги и накинул шубу ей на плечи.

— Жива, слава Богу! Надо в тепло и как можно быстрее. Сейчас! Оттон Борисович, вы не посмотрите, может в оранжерее кто-нибудь есть?

Им открыл пожилой человек в крестьянской рубахе: сторож, слуга или рабочий.

— Барышня очень замерзла, — сказал Саша. — Можно нам погреться?

Мужик окинул глазами публику и, видимо, оценил положительно.

— Проходите! — пригласил он.

В оранжерее нашлась деревянная лавка в окружении пальм, монстер и апельсиновых деревьев. На неё усадили Женю. Саша опустился рядом. По другую сторону устроился Коля с Никсой. Рихтер встал напротив. Остальных послали сказать, что все в порядке, и пропажа нашлась.

Оранжерея была необыкновенной готической красоты. Высокий купол был полностью стеклянным и напоминал купол храма, а полностью прозрачные стены заканчивались наверху арочными сводами. Конструкция казалось такой лёгкой, что было удивительно, как она вообще держится. Хрустальный дворец эльфийской принцессы.

Возле лавки горел газовый фонарь. Свет отражался от стеклянных стен и сводов и дробился, словно в зеркалах.

— Как здесь красиво! — сказал Саша.

В оранжерее была ужасно жарко, просто тропики. Но Женя все равно никак не могла согреться, её била дрожь.

Здесь штатный способ самоубийства: раздеться в мороз. Ну, да. Воспаленье лёгких — приговор. Дай Бог, чтобы не оно.

— А у вас нет горячего чая? — спросил Саша сторожа.

— Сейчас, барин, — кивнул мужик.

И исчез где-то в пальмовых зарослях.

— Понимаешь, Женя, — начал Саша. — Наверное, в жизни каждого человека наступает момент, когда непонятно, зачем жить дальше. Когда все кажется бессмысленным и провальным. И вся предыдущая жизнь — чередой поражений.

Обычно, раньше. Потом слишком много ответственности, чтобы можно было вот так бросить все и исчезнуть.

Кто-то проходит через это и живет дальше, кто-то, к сожалению, погибает. Думаю, что ты просто хотела, чтобы тебя нашли, накинули тебе на плечи твою шубу, привели в тепло, напоили чаем и поговорили, как со взрослой.

— Я взрослая, — сказала Женя и всхлипнула.

— Конечно, — вздохнул Саша. — Теперь — да. Потому что ты через это прошла. Я тут недавно совсем рассказывал про инициации…

Он запнулся и понял, что не стоит вспоминать, кому он это рассказывал.

— В общем, — продолжил Саша, — у диких народов есть такой обычай. Юношей, а иногда и девушек примерно в твоем возрасте уводят в лес, завязывают им глаза, оставляют в темноте, наносят порезы на тело, лишают еды. Это символическая смерть. И после этого человек считается взрослым. Это как инициация, и ты через нее прошла.

Потом, спустя годы, ты оглянешься назад и посмеёшься над собой. «Господи! — скажешь ты. — И ради этого я хотела умереть? Ради такой ерунды я могла уйти тогда, больше ничего не увидев, ничего не испытав! Не побывать в интереснейших местах, не прочитать удивительных книг, не пообщаться с замечательными людьми! Не дочитать до конца этот роман, который называется жизнью, бросить его в огонь, не осилив первой главы!»

— Нет, — тихо сказала Женя. — Я никогда так не подумаю, потому что такого, как ты, больше нет, и никогда не будет.

— Ты не знаешь, — возразил Саша. — И нам никто не мешает общаться, разговаривать, дружить. Ну, я же все равно твой двоюродный брат!

— Это ничего не значит, — упрямо сказала Женя. — Мама сначала вышла замуж за католика, что было невозможно, а потом за графа Строганова, что было совсем невозможно. Дело совершенно не в этом, Саш.

— В этом тоже, — сказал Саша.

Тем временем вернулся сторож и пригласил их в свою коморку. Там на грубом деревянном столе их ждал самовар, и Женю отпоили чаем.

Саша полагал, что, учитывая обстоятельства, в чай неплохо бы плеснуть водки, но не решился. Умереть от паленой водки здесь было едва ли не проще, чем в девяностые.

Потом они с Колей, Никсой и Рихтером сели в экипаж и проводили Женю до Мариинского дворца. Домой вернулись около одиннадцати, что было ужас, как поздно.

Женя всё-таки простудилась, так что Саша посылал каждый день справляться о её здоровье. Главное, чтобы не вылезла куда-нибудь без шубы, хоть на балкон. Ответственность за кузину Саша возложил на кузена Колю, который вроде бы заткнулся.

Телефонная линия от Зимнего дворца до Мариинского планировалась, но была далека от воплощения. Сколько их ещё планировалось!

Судя по популярности проекта, скоро придется строить АТС.

Одна императорская семья человек пятьдесят, как минимум, если считать всех потомков Павла Петровича, оставшихся в России. А министерства? А ведомства? А губернаторы? А потом каждый министр захочет дражайшей супруге с работы позвонить и справиться о здоровье. А если еще любовница?

А потом и купцы подтянутся со своей торговлишкой, сначала первая гильдия, а потом — все остальные. И биржа, и заводы, и фабрики, и железнодорожные станции, и просто станции, где меняют лошадей.

Ёмкость рынка казалась вполне оптимистичной. Правительственной связью не обойдешься.

Беда в том, что Саша плохо представлял себе, как работает автоматическая телефонная станция. На первых порах придется барышень сажать. Ну, и ладненько, зато появится потребность в женском образовании.

А почему, кстати, он должен думать обо всем сам? Якоби, например, есть.

И он послал академику проект телефонной станции и спросил, нет ли у уважаемого Бориса Семёновича идей, как сделать соединения автоматическими.

Якоби ответил, что подумает и вывалил на Сашу проект, который просто не мог не появиться. Ну, конечно, если звук можно передавать по проводам, почему нельзя по воздуху с радиосигналом?

Изобретение называлось «радиотелефон».

Интересно, как быстро папа́ додумается, что эту штуку можно использовать не только на войне? Что можно вещать на всю Россию. О деле Чернышевского страна уже не узнает? А о крестьянских бунтах? А о Польском восстании? Ладно, хоть с Крымской войной уже не прокатит.

Интересно, как быстро после этого Герцен вложит деньги в радио «Колокол»? И насколько быстро глушилки изобретут?

Пути назад не было, Якоби все грамотно описал. Саша решил царю не подсказывать, но Борису Семёновичу написал: «Это гениально! Я уверен, что заработает».

Масленичную неделю Сашиным посветил своим стартапам, коих было уже четыре: фонарики, шампунь, конфетти и открытки. Это, не считая нарождающегося производства шин и велосипедов. А также телефона, радио, маркеров и печатных машинок, где до массового изготовления было ещё далеко.

Открытки к Масленице радовали. Кажется, Саша недооценил объём рынка, рассчитывая только на грамотных.

Считал он так. Население Питера примерно полмиллиона человек. Эту цифру он нашел быстро. А вот с процентом грамотных было сложно. Его не знал даже Бабст. Саша прикинул, что, наверное, процентов тридцать, все-таки Питер. Тогда потенциальных покупателей 150 тысяч человек. Какая часть из них купит? Один процент. По оптимистическим оценкам.

Перестраховался и заказал ещё меньше: тысячу штук. В середине недели пришлось допечатывать. То ли недооценил долю грамотного населения, то ли оборотистые купцы развезли по крупным городам, то ли покупали неграмотные ради красивых картинок. Крамской постарался с масленичной тематикой. С открыток смотрели красавицы с толстыми косами и в кокошниках, возвышались пирамиды блинов и сияли золотом самовары.

Будущий академик драл по 10 рублей за картинку, но всё равно окупилось. Полтинник Саша заработал. А со всех четырех производств — больше двухсот рублей. Учитывая, что это за неделю, совсем неплохо. А впереди ещё Пасха…

Саша завел толстую тетрадь в картонной обложке, написал на ней маркером «Бизнес» и разделил закладками на четыре части. Тетрадь начала быстро заполняться расчетами.

На масленичной неделе его, конечно, занимал не только бизнес. С четверга начиналась широкая Масленица, и все уроки как-то само собой прекращались. И начинались гуляния.

Утром бывали детские балы, на которых Саша по-прежнему не решался танцевать, зато на обед подавали блины с икрой, вареньем, сметаной и грибами. А после все шли кататься на горках, смотреть представления в балаганах и цирках, скачки на тройках с бубенцами и кулачные бои. Причем образованная публика наравне с народом участвовала во всех безумствах, разве кроме последних.

Под гулянья с «соизволения государева» были отданы центральные площади: Дворцовая, Сенная, Театральная и Петровская. Возле Адмиралтейства выстроили качели нескольких видов: на длинных веревках с деревянной перекладиной для одного человека, на веревках, но с доской для двоих, на которую надо было вставать и качаться стоя и так называемые «круглые», похожие на небольшое колесо обозрения, только деревянные сиденья вместо кабинок.

Рядом с качелями выросли шатры балаганов, называемые «сараями для комедий» с короткими получасовыми спектаклями от кукольников и фокусников до сказок, басен и трагедий. С силачами и акробатами между представлениями.

Здесь разливали пахнущий гвоздикой и корицей медовый сбитень, прямо на улице пекли блины или выносили из соседних трактиров. Публика была, мягко говоря, навеселе. И водкой пахло гораздо больше, чем пряностями и медом.

Оттон Борисович Рихтер, сопровождавший Сашу с Никсой, не преминул заметить:

— Один итальянец, побывавший в Москве при Иване Грозном, писал, что Масленица отличается от карнавала только тем, что в Италии излишнего буйства не допускает полиция, а в России она пьет вместе со всеми.

— Ты смотришь на все так, словно никогда не видел, — заметил брат.

— Я и не помню ничего, — признался Саша. — Вроде чучело какое-то должны сжигать…

— Обязательно, — кивнул Никса.

И правда потуги восстановить масленичные гуляния образца 21 века выглядели бледной копией окружающего разгула.

Горки выстроили не только на Неве, но и в Таврическом саду. Так что здесь Саша, который гораздо увереннее чувствовал себя на коньках, чем в танцевальном зале, не упустил своего.

Тем более, что Жуковская была здесь.

С горок катались на санях. Кавалер устраивался впереди, ставил коньки на лёд и управлял транспортным средством, а дама садилась за ним на подушечку и обнимала его за плечи, так что он чувствовал её дыхание.

Честно говоря, Саша опасался, что с непривычки к подобной развлекухе опрокинется вместе с Александрой Васильевной, но обошлось. Они слетели с горы прямо на лёд канала и пронеслись под мостом.

Жуковская раскраснелась, светлый локон выбился из-под шляпки, изо рта пошёл пар.

Потом они катались на коньках, и Саша читал Гейне на немецком и просил исправлять произношение.

Жуковская смеялась без всякого стеснения.

— У вас с Никсой разделение труда, — заметил Саша, — цесаревич смеется над моим французским, а вы, Александра Васильевна, — над немецким.

— Кто взял на себя английский? — поинтересовалась Жуковская.

— На это способен только Шау! Говорит, что у меня произношение, как у поденщика с Лондонской окраины. Остальные и до матросов недотягивают.

В воскресенье соломенное чучело Масленицы привезли на тройке на Дворцовую площадь, и прямо на площади зажгли огромный костер. Кроме чучела туда полетели остатки блинов и прочих масленичных яств. А как же? С понедельника Великий пост.

Колокол ударил к вечерне. Публика поутихла и разошлась по церквям.

После службы был вечерний чай в узком кругу семьи. По случаю Прощенного воскресенья все попросили у всех прощения. Последним встал папа́ и сказал:

— Я тоже прошу всех меня простить.

— Бог простит! — отозвались родственники.

После ужина царь подозвал Сашу к себе.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он. — И поговорим по дороге.

Шли куда-то в сторону Эрмитажа.

— Ты знаешь, что Жуковская тебе не равная? — поинтересовался папа́.

— Александра Васильевна помогает мне с немецким, — сказал Саша. — Абсолютно ничего предосудительного.

— И только?

— Еще мы говорили о литературе: я ей пересказывал английские баллады, а она мне — немецкие. И она исправляла мне произношение, когда я читал ей Гейне.

— А потом Женя Лейхтембергская убежала с катка и чуть не замерзла.

— Она слишком остро всё воспринимает. Бабушка меня предупредила, что в православии двоюродная сестра не может стать невестой. Жуковская ведь мне тоже сестра?

— Почему?

— Потому что брат Александры Васильевы Павел — твой крестник.

— Нет. Духовное родство возникает только между духовным отцом и духовным сыном, к родственникам по крови это не имеет отношения.

— Кстати, я организовал поиски Жени.

— Да, все заметили. Не сомневаюсь, что совесть у тебя есть. Поэтому запомни, что, если вдруг вы с Жуковской не только пересказываете друг другу баллады, это может плохо кончится. Не для тебя, для неё. Удалят от двора, как уже было со многими. А она — сирота. Голодовку объявишь?

— Я держу себя в руках, — сказал Саша.

Неизвестная Саше часть дворца. Кажется, она называется «Фаворитский корпус».

Они подошли к двери.

И царь открыл её.

Глава 27

За дверью обнаружилась полукруглая комната в стадии ремонта. Неотделанные стены, покрытый бумагой пол и два окна.

Саша обернулся к царю и посмотрел вопросительно.

— Ты хотел отдельную комнату, — сказал папа́. Будет твоя, как только закончим ремонт.

— Супер! — искренне сказал Саша.

Одно окно смотрело на угол Зимнего дворца. Второе выходило на Миллионную улицу. Внизу горели фонари, отражаясь в окнах дома напротив.

— Третий этаж? — спросил Саша.

— Четвертый, — сказал царь. — Пойдём!

И открыл следующую дверь.

За ней была еще одна комната с прямыми стенами и видом на улицу.

— Две комнаты! — поразился Саша. — Это даже больше, чем я хотел.

— Кабинет и спальня.

— А проект уже есть?

— Мари… Мама́ твоя этим занимается. Архитектор Штакеншнейдер, который строил Фермерский дворец.

— Хорошо. Только неярко и без позолоты.

«А то Герцен сожрет меня живьём», — подумал Саша. Но озвучивать не стал.

— Это к ноябрю, — сказал царь. — Мы скоро переезжаем в Царское село.

— Мне кажется, здесь недалеко будущие комнаты Никсы…

— Да, — кивнул папа́. — На втором этаже. Под твоими и восточнее.

Газеты были полны политических новостей. Собственно, забурлило ещё в январе, когда наметилось объединение Дунайских княжеств: Молдавии и Валахии. И господарем Молдавии, а потом Валахии с промежутком в пару недель, при поддержке многотысячных митингов, был избран один и тот же человек — бывший деятель революции 1848 года — Александру Ион Куза.

В начале марта по Юлианскому календарю Куза вступил на престол и стал первым правителем объединенной Румынии.

Только Трансильвания ещё оставалась под Австро-Венгрией.

Саша упрекал себя за то, что чуть не пропустил такую новость. Впрочем, он никогда не интересовался внешней политикой больше, чем внутренней. От внешней он хотел только одного — мира. И здесь папа́ не в чем было упрекнуть.

Дядя Костя писал от берегов Сардинии: «Всё пахнет войной». Война намечалась между Сардинским королевством и Францией с одной стороны и Австрией — с другой. А яблоком раздора были Ломбардия и Венеция, которую просвещенные итальянцы мечтали освободить от варваров, то есть австрийцев.

Роль папа́ в этом сводилась к тому, чтобы не мешать. Он заключил союз с Наполеоном Третьим и пообещал не поддерживать Австрию. То есть предпочёл бывших врагов в Крымской войне предателю — Австрийскому кайзеру. Возможно, это было данью памяти Николаю Павловичу, который так и не простил предательства кайзеру Францу-Иосифу, которого считал своим младшим другой и учеником и которому когда-то помог подавить Венгерское восстание, а теперь не дождался поддержки в войне.

Но Саша находил позицию папа́ единственно разумной, только так можно было не ввязываться в очередную европейскую свару, что было бы совершенно самоубийственно после поражения.

Когда-то в будущем Саша читал что-то с осуждением Российско-Французского союза. Якобы именно он привел потом к Первой Мировой. А дружить надо было с Пруссией.

Это казалось сомнительным. Тройственный союз Италии, Австро-Венгрии и Германии возник раньше Антанты, объединившей Россию, Францию и Великобританию. Саше казалась порочной сама система тройственных договоров, раскалывающих Европу на враждебные группировки. Он был бы рад всех загнать в единый Евросоюз, но сомневался, что это возможно. Слишком много спорных земель, разных экономических интересов и глупой самоуверенности у европейских великих держав.

Как писал Бабст в своей знаменитой лекции, образованный купец интересуется иностранными газетами, когда в дворянском собрании они лежат нетронутыми. Так что Саша устыдился и прочел по сему поводу лондонскую «Таймс».

Британцы были в принципе за объединение Дунайских княжеств, поскольку это ослабляло Турцию, но объединение не под властью независимого от них Кузы. Так что результаты выборов они не признали. Зато Франция заняла примирительную позицию, а Россия была теперь в союзе с Францией.

Но пока и здесь всё пахло войной.

Объединение Италии «Таймс» поддерживала, а Гарибальди почитала как романтического героя. Как раз в феврале, вернувшись на родину, он создал военное подразделение «Альпийские охотники» для помощи армии Сардинского короля.

В общем, время, потраченное на чтение уважаемой лондонской газеты, явно не было потеряно. И факты, и разумный анализ, и все разложено по полочкам. Саша бы не удивился, если бы в «Таймс» обнаружилась карта будущих военных действий со стрелочками.

Во внутренней политике в феврале тоже случилось немаловажное событие. 17-го были учреждены редакционные комиссии для систематизации предложений губернских комитетов и разработки крестьянской реформы. Их возглавил член Главного комитета по освобождению крестьян генерал-адъютант Яков Ростовцев. Николай Алексеевич Милютин, с которым Саша был знаком по четвергам Елены Павловны, стал его правой рукой.

Комиссии собирались чуть не каждый день и засиживались до глубокой ночи.

Лекция Бабста состоялась 12 марта. Было солнечно, над Питером сияло совершенно весеннее лазурное небо, а сугробы в Большом дворе почернели и скукожились. Ну, да! Конечно! Не 12 марта, давно 24-е. Юлианский календарь все время сбивал с толку и вводил в заблуждение.

Саше успели переставить клавиши на печатной машинке, и он понял, что не готов писать от руки длинную гуманитарную лекцию. Так что приказал лакею Митьке и камердинеру Кошеву перетащить агрегат в учебную комнату.

Митька-то перебьётся, а вот Кошев был немолод, и Саша испытывал по этому поводу некоторые муки совести.

Печатная машинка тяжело опустилась на стол.

— Так? — спросил Кошев.

Саша кивнул.

Еще в ноябре папа́ утвердил правила о замене слуг вольнонаёмными людьми. Но правила — это одно, а реальность — совсем другое. Митька, и Кошев пока так и оставались крепостными.

Им хотелось дать что-нибудь на чай, но Саша не понимал, сколько. Рубль, вроде, много, а копейку — оскорбительно. А могут избаловаться и вообще больше ничего не делать без оплаты.

Учитывая ставку Склифосовского в 50 копеек в час, Саша решил, что по гривеннику на брата хватит. И выдал слугам по 10 копеек.

Профессор Бабст оказался нестарым, но уже грузным человеком с крупным прямым носом, зачесанными на бок волосами и полностью выбритым лицом, без бороды и усов.

Он носил белую сорочку с накрахмаленным воротничком, местную черную недобабочку на стоечке, а также гражданский сюртук.

Саша встал к нему навстречу и протянул руку. Иван Кондратьевич был, кажется, не совсем готов пожимать руку ученику гимназического возраста, но на великокняжеское рукопожатие ответил.

— Я еще раз перечитал вашу речь, Иван Кондратьевич, — начал Саша. — Это было великолепно. Подписываюсь под каждым словом. Ну, почти. Кроме того, о чем я уже писал.

— Антипатриотично, говорят, — скромно заметил Бабст.

— Ну, кто говорит? — спросил Саша, садясь за печатную машинку. — Те, кто считает, что у них в Европе тоже все никуда не годится. И если им нельзя, то нам тоже можно. Это такие патриоты лежания на печи кверху пузом, те, кто пальцем не хочет пошевелить, чтобы реально улучшить ситуацию. Если у нас и так все прекрасно — зачем что-то делать? Можно просто гордиться великой страной. А если окна занавесить, можно представить, что печь едет по деревне вместе с лежащим на ней Емелей и избой вокруг. Поэтому они изоляционисты.

Профессор улыбнулся и сел в кресло напротив.

— А потом случаются неожиданности, — продолжил Саша. — Екатерина Алексеевна, при всем моем к ней уважении, говорила, что русский мужик живет у помещика, как у Христа за пазухой, не то, что несчастные крестьяне Европы. И наслаждалась благолепным видом потемкинских деревень. А потом вдруг случился Пугачевский бунт. С чего бы?

— Слушать вас одно удовольствие, Александр Александрович, — заметил Бабст. — А то меня упрекают в том, что я пытаюсь протащить на Русь пагубное западноевропейское влияние.

— Очень пагубное! Бережливость, честность, образованность, трудолюбие, предприимчивость и законность. Вместо наших дорогих национальных скреп: мотовства (то бишь широты души), воровства, невежества, лености, безынициативности и произвола. Мне очень понравилась ваша цитата из Тацита. Про германцев, которые слишком ленивы и инертны, чтобы добывать по́том то, что они добывают кровью. А теперь мы говорим «немецкое трудолюбие» и «немецкое качество». И это дает надежду. Может, и про русских когда-нибудь так скажут.

— За этим я её и привел.

— Конечно. Иван Кондратьевич, а что это за хлеб, который у нас едят крестьяне и которого на Западе нет с двенадцатого века?

— Пушной хлеб, — объяснил Бабст.

Саша посмотрел вопросительно. Термин ему был совсем неизвестен.

— Хлеб из неотвеянной ржи, то есть смеси ржи с мякиной и отрубями.

Отруби у Саши четко ассоциировались с диетами для похудения, а вот, что такое мякина он представлял себе плохо.

Бабст улыбнулся, кажется, поняв затруднения ученика и терпеливо объяснил.

— С отходами от молотьбы: шелухой, обломками колосьев, обрывками стеблей, остьями.

— Остьями?

Слово было смутно знакомо, но Саша, на всякий случай, решил уточнить значение.

— Это острые усы колосьев, — пояснил Бабст.

— А это безопасно?

— Не всегда. Бывает, что и скотина дохнет от такого корма.

— Я действительно многого не знаю, — признался Саша. — Мне в прошлом году генерал Гогель объяснял, что такое овин и гумно. У меня даже где-то записано.

Хлеб с подобными добавками ассоциировался у Саши с блокадой Ленинграда.

— Они всегда такой хлеб едят или только в голодные годы? — спросил он.

— Кто победнее — всегда.

— Ох! — сказал Саша. — Признаться, 1,5 фунта мяса в день, которые есть английский поденщик показались мне не совсем реалистичными. Я, по-моему, столько не ем.

— Может себе позволить, — объяснил Бабст. — Поденщик получает около 18 шиллингов в неделю. В одном шиллинге 12 пенсов. А мясо стоит 6 пенсов за фунт.

Саша прикинул. Получалось примерно 30 пенсов в день. Хватит на мясо и еще останется.

— Понятно, — кивнул Саша. — Все равно это детали. Ест полтора фунта или может себе позволить.

Саша вставил лист в печатную машинку и напечатал: «Лекция по экономике Ивана Кондратьевича Бабста. Номер один. Налоги». И изложил всё про крестьянский хлеб с мякиной и доходы лондонского поденщика.

Профессор с начала урока с любопытством смотрел на агрегат, а теперь глядя, как летают над ним Сашины пальцы и стучат клавиши, не выдержал и спросил:

— Что это, Александр Александрович?

— Печатная машинка.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

Бабст подошел, рассмотрел чудо техники и полученные с его помощью строки.

— Удивительно! — восхитился он.

— Пока не умеет печатать большие буквы, — заметил Саша. — Но скоро будет.

— Её можно где-то заказать? Или пока эта единственная?

— У дяди Кости есть ещё одна. У скоро будет у Никсы… у цесаревича. И у меня — ещё одна с большими буквами. Чтобы можно было заказать надо организовать производство. Думаю, что это должно быть акционерное общество. Поэтому мне нужна лекция про акционерные общества.

Бабст кивнул.

— Будет.

— Я вас не очень отрываю от работы в Московском университете?

— Есть вещи более важные, чем лекции московским студентам.

— И мне нужен кредит. Или человек с приличным капиталом, который рискнёт вложится в совершенно новое дело. У вас ведь есть знакомства в купеческой среде?

— Да.

— Супер! Может быть кто-то заинтересуется.

— Обязательно заинтересуется.

— Дядя Костя готов вкладываться в мои проекты, но у меня их столько, что и его денег не хватит. А в государственный карман я совсем не хочу залезать. И так бюджет дефицитный.

— И казенные предприятия малоэффективны, — заметил Бабст.

— Совершенно с вами согласен. Так про налоги?

И Саша приготовился печатать.

— Основным налогом в Российской империи является подушная подать, — продиктовал профессор.

Саша отстучал первое слово, и его руки замерли над печатной машинкой.

— Господи! — поразился он. — Со времен Петра Первого ничего не изменилось?

— Суммы изменились, — возразил Бабст.

— Выросли конечно?

— Да. Начиналось с 80 копеек при Петре Алексеевиче, потом даже снизилось до 70 копеек в год, а сейчас до двух с половиной рублей доходит.

— За век с лишним рост в три раза — это не так много. Хуже, что система осталась прежней. Все платят одинаковый налог, независимо от дохода?

— Не одинаковый. В зависимости от места, то есть от доходности земли.

— Похоже на патентную систему. Но патент человек покупает, чтобы вести какой-то бизнес. А здесь он платит налог даже, если ушел в минус.

— Не совсем, Александр Александрович. Налог платит не каждый человек в отдельности, а крестьянское или мещанское общество. И общую сумму налога раскладывают на младенцев, сирот, обладателей больших семей и неимущих.

— Мещанское общество тоже есть?

Бабст кивнул.

— Представляю число и размах злоупотреблений, — заметил Саша.

— Бывали случи, когда какой-нибудь ничтожный писарь изобретал несуществующий сбор на вымышленную войну, и безнаказанно собирал его годами. Или налоги присваивали сельские старосты. Растраты измерялись даже не сотнями, а тысячами рублей.

— А потом их собирали с крестьян по второму разу, — предположил Саша.

— Не всегда, — возразил Бабст. — Иногда попадало и в уголовную палату.

— Все равно от этой системы надо уходить, — заметил Саша.

— Конечно, все это понимают.

— А подоходный налог ввести не планируется вместо подушной подати?

— Планируется, — кивнул профессор. — Но это и всё.

Саша допечатал фразу про подушную подать, добавил про мошенников-чиновников и грабителей старост. И про планы преобразования налоговой системы.

— А сколько приносит подушная подать?

— Половину, — сказал Бабст.

— Пятьдесят процентов всех доходов бюджета?

— Да.

— Та-ак, понятно. Значит, не скоро избавимся. А купцы тоже платят подушную подать?

— Нет. Со времен Екатерины Великой. Она отменила подушную подать для купцов и установила гильдейский сбор. Каждый, кто хотел записаться в купцы, мог объявить свой капитал и заплатить сбор, который тогда составлял один процент с капитала. Для третьей гильдии минимальный капитал был 500 рублей, те, кто объявляли от 500 до 10 тысяч, входили во вторую гильдию, а все, у кого было больше — в первую.

— Отлично! — восхитился Саша. — 500 рублей я заявить смогу. Кстати, это только оборотный капитал или считая все имущество? А то, если посчитать все золотые побрякушки, которые мне регулярно дарят на праздники, чтобы они у меня лежали мертвым грузом, я, пожалуй, и во вторую гильдию попаду. А пять рублей сбора заплатить в год — это вообще без проблем.

— Капитал надо было заявлять по совести, — объяснил Бабст, — никто его не проверял. А по поводу пяти рублей, с тех пор многое изменилось.

— Понятно, — хмыкнул Саша. — Подорожало.

— Да. Сначала увеличили требуемый капитал, потом проценты с капитала. Теперь минимальный капитал для третьей гильдии 8 тысяч рублей, второй — 20 тысяч, а первой — 50 тысяч. Но это ничего не значит. Налоги больше не зависят от объявленного капитала. Сейчас у нас фиксированный сбор. Для третьей гильдии для столиц — 150 рублей в год.

— Так! То есть подушная подать выросла в три раза со времен Петра Алексеевича, а гильдейский сбор со времен прапрабабушки — в 30 раз! Кто-то в этой стране очень «любит» в кавычках купечество.

— Просто развивается в России и торговля, и промышленность, — объяснил Бабст. — Можно больше собрать.

— Значит надо тут же налогами задушить? Иван Кондратьевич! У меня четыре стартапа, все доходные, везде плюс. Но даже мне трудно 150 рублей налогов заплатить. Ужасный удар и по карману, и по развитию бизнеса.

— Стартапа? — переспросил профессор.

— Стартап — это новое предприятие, основанное на какой-либо идее.

— Кстати, свидетельство купца третьей гильдии даёт право на открытие только трех лавок или трех предприятий. На остальные надо билеты докупать. Для первых двух гильдий в столицах — плюс 100 рублей за каждую лавку, а для третьей — 75.

— На фонарики у меня трехлетнее освобождение от налогов. Лично от папа́. А с остальным — конечно, надо и честь знать.

— Государь не даст на остальное освобождение от налогов?

— Может, и даст, но это же до перовой статьи в «Колоколе». И распишет Александр Иванович, что государь освободил от налогов своего сына на веки-вечные.

— По-моему, как человек, живущий в Лондоне, Герцен должен понимать, что новые предприятия, которые стоят на службе прогрессу, и должны быть освобождены от налогов.

— Как социалист Александр Иванович ничего не должен понимать, — возразил Саша. — Понимал бы в экономике — не был бы социалистом.

Бабст усмехнулся.

— Но сама идея мне нравится, — заметил Саша. — Насчет освобождения от налогов.

И он отстучал на машинке все про объявленный капитал, гильдейские сборы и билеты на лавки.

— А для первой и второй гильдий сейчас какие сборы? — спросил Саша.

— Для первой 2200, для второй 880.

Саша напечатал.

— И здесь патентная система, — заметил он.

— Да, — кивнул Бабст.

— Я двумя руками «за», — сказал Саша. — Система покупки патентов хороша, нет лишней отчетности, легко администрировать. Но для малого бизнеса порог должен быть снижен, а для крупного гильдейский сбор надо заменять подоходным налогом, а то это уже государству невыгодно, когда с крупного завода платится налог в 2200 рублей.

— Княжевич, по-моему, и собирается реформировать систему в этом направлении, — сказал Бабст.

— Министр финансов?

— Да. Княжевич Александр Максимович.

— Что вы о нем думаете?

— Выпускник Казанского университета, где был лучшим студентом на курсе, так что в 17 лет заменял преподавателей, очень образованный и компетентный человек.

— Надо ему записку написать с нашими идеями, — предложил Саша. — А то я папа́ уже достал своими проектами. К тому же он все равно спустит Княжевичу.

— Можно попробовать, — сказал Бабст.

— Хотя, хотя… давайте лучше статью напечатаем в «Вестнике промышленности». А то у меня взгляд мелкого предпринимателя, у вас ученого-экономиста, а есть ещё крупный бизнес, чиновничество, интеллигенция, люди свободных профессий, военные, чиновники. Думаю, нам еще идей накидают.

— Не всегда разумных.

— Не всегда, но будут и разумные. И даже от десятой части, мы окажемся в выигрыше. На мою статью в «Морском сборнике» про патентное ведомство я получил отличную обратную связь.

— Вас кажется ругали?

— Ругали меня в европейских медицинских журналах, а здесь так, мягко критиковали. Если бы только восхищались, не было бы смысла публиковать.

— К следующей лекции будет черновик, Алксандр Александрович?

— Будет, но у меня не кончились вопросы. Иван Кондратьевич, а если я плачу гильдейский сбор, я перестаю быть дворянином и становлюсь купцом?

Глава 28

— Нет, — ответил Бабст. — Еще Александр Павлович разрешил дворянам записываться в две первые гильдии. А с 1827-го — можно и в третью. Никакие права вы при этом не теряете.

— Отлично! Хотя папа́ не поймет.

— Вы не сможете записаться в гильдию без его разрешения.

— Как несовершеннолетний?

— Да.

— Как бы его убедить, что это дело государственное повышать престиж малого предпринимательства. Ведь только малый бизнес может создать действительно конкурентную среду. Как бы это вообще отвязать от сословий? Судя по отношению отца, дворянину может быть некомфортно платить купеческий налог. Решитесь такое напечатать?

— Думаю, да. Посмотрю, что получится.

Саша напечатал все про права дворянства, и Бабст поморщился от грохота машинки.

— Лучше было записывать лекцию от руки? — прямо спросил Саша.

— Ничего, — улыбнулся профессор. — Прогресс того стоит.

Лекцию про акционерные общества Бабст прочитал через неделю. К этому времени Саша успел набросать свою заметку про налоги: заменить гильдейский сбор патентным, независимым от сословий. Назначить разные цены на патенты по родам деятельности, примерно в пять процентов с примерного годового дохода, платежи для мелких предприятий снизить, для крупных перейти к подоходному налогу.

Бабст прочитал и пообещал дополнить.

Для акционерных обществ существовал налог в 0,15 % с капитала и процентный сбор в 3 % от прибыли. Вроде бы немного, но, по словам Бабста, правительство, утверждая уставы акционерных обществ, устанавливало минимальный размер акционерного капитала в 100 тысяч рублей.

Минимальный номинал акций закон устанавливал в 50 рублей, а максимальный — в 1000. То есть надо было продать 100 акций во втором случае и 2000 — в первом. Точнее 50 и 1000, потому что необходимо собрать хотя бы половину капитала, иначе компанию могли ликвидировать.

Саша не был уверен, что найдет столько вкладчиков, но попробовать стоило.

Акционерных обществ он собирался учредить четыре: «Санкт-Петербургскую телефонную компанию», «Санкт-Петербургский велозавод», «Российские пишущие машинки» и «Первый российский шинный завод». К лету надо было подготовить уставы (к чему он собирался припахать Бабста), подать их на рассмотрение в министерства, получить утверждение уставов правительством. А потом опубликовать их в «Санкт-Петербургских ведомостях» и объявить подписку на акции на следующие полгода.

По Сашиным прикидкам к лету будут готовы привилегии на изобретения, а из путешествия в Италию и Святую землю вернётся дядя Костя, которого Саша надеялся привлечь в качестве одного из учредителей, инвестора и лоббиста.

Так что раньше января 1860-го эмиссии акций не будет. За год бы успели повернуться бюрократические колеса.

Приват-доцент Императорского Санкт-Петербургского университета Дмитрий Иванович Менделеев дочитывал студентам последние лекции и собирался в апреле в Гейдельбергский университет для усовершенствования в науках. А посему обещал Саше только одну лекцию. То есть он, конечно, передавал через Якоби, что прочитает, сколько будет угодно великому князю, но тогда ему придется пожертвовать зарубежной командировкой.

«Ни в коем случае! — отвечал Саша. — Гейдельберг важнее. Одной лекции мне пока хватит. Будет замечательно, если вы ответите мне на несколько вопросов».

Тем временем Соболевский согласился дочитать Саша физику «Весомых». И отдать Якоби вторую часть физики под названием «Невесомые».

«Весомые» включали в себя Механику во всех её проявлениях: от блоков и рычагов до гидростатики и звука. К «Невесомым» относилась оптика и все, что связано с электричеством и магнетизмом, а также Термодинамика: теплород же невесом.

Однако «прочитать» был не совсем подходящий термин для той методики преподавания, на которую Саша уговорил Соболевского.

— Давайте вы мне будете задавать очередную тему из Ленца, а я вам писать всё, что я об этом думаю, — предложил Саша. — А потом вы мне дадите листок с задачами.

— Вы первый мой ученик, который предлагает методику преподавания, — заметил Соболевский.

Методика была фантазией на тему метода Константинова, широко применявшегося в 179-й школе. Если можно сделать листочки по математике, почему их не сделать по физике?

Флигель, пожертвованный Еленой Павловной на лицей имени Магницкого, находился в стадии перестройки, но к сентябрю первая в мире физмат школа обещала быть открытой. Так что Саша хотел заранее обкатать методику. Тем более, что учебник Ленца для сего прогрессивного заведения был явно неприменим.

— Хорошо, — сказал Соболевский. — Тогда посмотрите тему «Свободное падение».

И плотоядно улыбнулся.

Смысл этой улыбки Саша постиг, когда начал читать Ленца.

Глава начиналась с того, что силу тяжести уважаемый академик называл «внутренней». Саша слегка подвис. Ну, какая же она внутренняя, если со стороны Земли?

Вчитавшись, Саша понял, что под внутренней силой автор понимает ту, что действует на тело постоянно, в силу его свойств, например, обладания массой. А внешняя сила — это кратковременная: подействовала и прекратилась. Первая, по словам Ленца, должна приводить к постоянному разгону тела, а вторая к равномерному движению.

Терминология была непривычной, но почему бы и нет.

Равноускоренное движение Ленц называл «ускорительным», а равнозамедленное «укоснительным», что хотелось перевести, как «отлынивающее».

Понятие «ускорение» автор не вводил вовсе. Просто некоторая константа, обозначаемая латинской g. Скорость при этом он обозначал буквой «c», что совершенно сбивало с толку. Ну, скорость света же!

И это самое g у Ленца было равно 32-м футам. Саша перевел в привычные единицы. Получилось примерно 9,75. Не поспоришь. Близко.

С размерностями у академика был полный бардак: в футах он измерял и расстояние, и скорость, и ускорение.

Саша вздохнул, взял листочек и начал переводить Ленца на нормальный язык.

Слава Богу, кое-что он помнил.

Ввел понятие системы отсчета, нарисовал координатную ось, написал, что скорость это производная координаты, а ускорение — производная скорости. Предложил новые размерности.

Причина улыбочки Соболевского обнаружилась в конце главы, когда Ленц выводил формулу для пройденного расстояния, стараясь оградить от высшей математики неокрепшие гимназические мозги. Интегрируя на пальцах, и при этом тщательно скрывая, что интегрирует. В результате вывод простейшего уравнения занимал три с лишним страницы. Видимо, это была местная неберучка. Вроде основного уравнения МКТ.

Саша поморщился и проинтегрировал скорость. Заняло меньше строки.

На всякий случай нарисовал произвольный график со столбиками под ним, в доказательство того, что понимает, что такое интеграл.

На очередном уроке Саша протянул свои листочки Соболевскому.

— Я немного по-другому вывел, чем в учебнике, — прокомментировал он. — Ничего, что скорость «v»? Просто «c» мне кажется обычной константой.

— Ничего, — проговорил учитель. — Вы умеете интегрировать?

— Многочлены, — скромно уточнил Саша. — Что-то сложнее — уже не факт.

— Ладно, — вздохнул Соболевский. — Я сделал для вас подборку задач, как вы просили.

И вручил листочек с рукописными задачками.

В учебнике Ленца присутствовала парочка задач на параграф, но совсем простых, на формулы. Соболевский постарался, но до Гольдфарба и ему было далеко, не говоря про олимпиаду «Физтех». Так что Саша всё решил за полчаса.

Всё-таки такого издевательства над физикой, как ускорение свободного падения в футах, он не вынес и везде писал футы на секунду в квадрате. Зато очень легко запомнилось число 32 вместо 9,8.

Учитель посмотрел решения.

— С вашего позволения, я возьму это с собой, — сказал он. — Собираюсь показать одному человеку.

— Конечно, — беспечно согласился Саша.

Интересно, кому?

Лекция Дмитрия Ивановича состоялась 26 марта. Из-под почерневших сугробов во дворе текли ручьи, и сияла на солнце брусчатка, отражая небесную лазурь.

Менделеев оказался ещё очень молодым человеком с пухлыми губами, высоким лбом и волной зачесанных на бок волос. Будущая окладистая борода была представлена сантиметровым пухом под подбородком и над верхней губой, а черный лавальер напоминал скорее бант гимназистки.

Был четверг, так что учёный доехал до Зимнего только во второй половине дня, после лекций в Университете.

Знакомство с рукопожатием прошло кратко и по-деловому. И гость тут же перешел к сути.

— Я читал ваш вывод и ваши вопросы, Ваше Императорское Высочество, — начал он.

И достал листочки с его выводом основного уравнения. Закон Авогадро был обведен широкой красной окружностью.

— Мне тоже неизвестен учёный по фамилии Авогадро, — сказал Дмитрий Иванович. — Хотя гипотеза интересная.

— Мне казалось, что это век восемнадцатый, — заметил Саша. — Он итальянец. Возможно, поэтому мало известен в наших широтах.

— Опыт Торричелли все знают, — возразил Менделеев.

— За два века слава дошла.

— Вам известен опыт Торричелли?

— Конечно, ртутный барометр.

— Похвально. Но пока я бы не рекомендовал вам это публиковать.

— А если поставить эксперимент по проверке гипотезы? Атомные массы основных газов известны?

— Массы?

— Веса.

— Разумеется: водород, кислород, азот, хлор.

— С хлором бы я не связывался, — заметил Саша.

— Это не так уж опасно.

— Как знаете, но я бы предпочел живого Менделеева в российской академии наук.

— Вы мне льстите.

— Зависит от вас. Газы взвешивать мы умеем?

— Конечно.

— Тогда в чём проблема? Вес газа делим на атомный вес и получаем число частиц. С давлением и объёмом проблем, видимо, ещё меньше.

— Проблема в том, что в лаборатории профессора Бунзена в Гейдельберге я планирую заниматься капиллярными явлениями.

— А газы его совсем не интересуют?

— Интересуют, — обнадёжил Дмитрий Иванович. — Растворимость газов в зависимости от давления.

— Я думаю, что константу, которая в моём выводе, вполне возможно посчитать, и тогда это будет открытие мирового уровня. Как начет совместной публикации? Если конечно гипотеза подтвердится.

— Хорошо, если будет время. А где вы читали про Авогадро, Александр Александрович?

— Честно говоря, я видел его закон во сне, но мои сны обычно сбываются.

— Наслышан, — сказал Менделеев.

— Может и Авогадро найдётся? Сообщество ученых ведь довольно тесное, может слышал кто-нибудь? Он, кажется, из Турина.

— Поспрашиваю, — пообещал Менделеев. — Теперь о ваших вопросах.

— На один вы уже ответили. То есть в настоящее время считается, что воздух состоит из кислорода и азота?

— Да. Вы видели во сне ещё что-то?

— Видел, не смейтесь, — улыбнулся Саша. — Тяжёлый газ, который светиться красивым фиолетовым светом, если пропустить через него электрический ток. И лёгкий газ, который светится красным.

— Любопытно, — проговорил Дмитрий Иванович.

— И оба газа не окисляются. И вообще ни с чем не реагируют, кроме фтора. Фтор известен?

— Да, но не в свободном виде. Только в составе других веществ. Например, плавиковой кислоты.

— Только не связывайтесь с фтором, Дмитрий Иванович, — предостерёг Саша. — Это ещё хуже, чем хлор.

— А вам не приснилось, как получать эти чудесные вещества?

— Они испаряются неодновременно.

— То есть это не постоянные газы? — спросил Менделеев.

— Постоянные газы?

— Когда Фарадей ставил эксперименты по сжижению газов, он обнаружил, что некоторые из них не удаётся перевести в жидкости ни при каких давлениях. Их всего шесть. Это кислород, азот, водород, диоксид азота, угарный газ и метан.

— Чертовски интересно! — воскликнул Саша. — А при какой температуре их сжижали?

— До минус ста десяти по Цельсию.

Саша быстренько в уме пересчитал в Кельвины. Ну, да! 163 К.

— Слабенько, — вздохнул он. — Значит, жидкий воздух получить не удалось?

— Нет. Видимо, это невозможно, — улыбнулся Менделеев.

— Мне очень нравится слово «видимо», — заметил Саша. — Кто-то в этом сомневался?

— Фарадей. Но эксперименты доказали обратное.

— Ничего они не доказали. Просто минус сто десять — это очень высокая температура.

— Вам не приснилось, как достичь более низкой?

— А как это делал Фарадей?

— С помощью изогнутой трубки. Один конец содержал вещество, которое выделяло газ при нагревании: под ним зажигали горелку. А второй конец погружали в холодную воду, в лёд, сухой лёд или охлаждающую смесь на основе сухого льда. Тогда в холодной части трубки появлялись капельки жидкого газа.

— Понятно, конденсация. А как получали сухой лёд?

— Сначала точно также получают жидкий углекислый газ, потом часть его испаряется, а часть замерзает.

— Понятно. Охлаждение из-за затрат энергии на испарение. И всё?

— Охлаждение газов при расширении. В Америке был эксперимент, когда получили искусственный лёд при расширении аммиака.

— Давно?

— Лет десять назад.

«И почему до сих пор нет холодильника?» — подумал Саша.

— Мне кажется, это и есть самый перспективный метод, — вслух сказал он.

— Метод Фарадея позволяет получить более низкие температуры.

— Недостаточно низкие. Эти газы мне нужны для реализации одной идеи.

— Красных и фиолетовых уличных фонарей?

— Скорее иллюминации. Но это не главное. Впрочем, мне пока и азота хватит, если вам недосуг проверять мои сны. Это, кстати, весьма перспективное занятие. Академик Якоби проверил и не пожалел. Я его попрошу вам написать, если позволите.

— Я слышал про телефон.

— Ну, ещё бы! Он даже не засекречен.

— Кроме телефона есть что-то ещё?

— Государственная тайна, — усмехнулся Саша. — Хотя, думаю, нам боком выйдет эта государственная тайна. А инертные газы — очень полезная штука.

— Инертные, потому что ни с чем не реагируют?

— Да.

— Это план исследований лет на десять. Честно говоря, не люблю заниматься одним и тем же так долго.

— А вольфрам?

— Хорошо, перейдём к вашему вопросу про вольфрам. Да, такой металл известен. Но не технология получения тонких нитей. Насколько тонкой должна быть нить?

— Доли миллиметра.

Менделеев только покачал головой.

— Жаль, — сказал Саша.

— Александр Александрович, а зачем?

— Очень просто. Чем тоньше нить — тем больше электрическое сопротивление металла. А чем больше сопротивление — тем больше выделяется тепла и тем выше температура. Закон Джоуля-Ленца. Раскаленный металл светится. А так как это тугоплавкий вольфрам, то не плавится, а остаётся твёрдым.

— И сгорает в воздухе, — продолжил Менделеев.

— В кислороде, — уточнил Саша.

— Поэтому нужны ваши инертные газы.

— Или, в крайнем случае, азот.

— А почему не вакуум?

— Нить слишком быстро испарится.

— Я попробую найти газы, — пообещал Дмитрий Иванович.

— Поспрашивайте, может быть, кто-то возьмется за вольфрам.

В апреле Менделеев уехал в Гейдельберг, а императорская семья — в Царское село.

Снег на дорожках уже растаял, и можно было расчехлять велосипеды. Только под деревьями еще лежал его толстый почерневший слой, и на Царскосельском пруду истончился, но еще не растаял залитый талой водой лёд.

До середины месяца Саша получил три письма, каждое из которых было по-своему интересно. Во-первых, из Гейдельберга писал Менделеев и радостно сообщал, что Бунзен согласился заняться проверкой «гипотезы Авогадро», так что будущий автор знаменитой таблицы решил временно забить на капилляры.

Второе письмо было от Пирогова.

«Согласно проведенным исследованиям, внешние проявления золотухи хорошо снимает раствор сулемы».

— Обнадёживал хирург. Лечение не очень приятное, но попробовать можно, и цесаревича он готов посмотреть, когда государю будет угодно.

Саша выяснил у Соболевского, что такое «сулема». Ну, да! Хлорид ртути. И Саше сразу вспомнилось словосочетание «безумный шляпник».

Как бы лекарство не оказалось хуже болезни.

Мазать Никсу хлоридом ртути как-то очень не хотелось. Но, если средство от золотухи нашлось среди известных веществ, может быть, есть менее токсичное?

«А нет ли какой-нибудь химической энциклопедии со списком всех известных на данный момент химических соединений? — спросил он Соболевского. — С описанием, свойствами и, желательно, формулой?»

«Вы умеете читать химические формулы?» — спросил учитель.

«Разберусь!» — пообещал Саша.

Энциклопедия оказалось многотомным изданием на немецком языке, которое начало выходить аж в 1837-м и до сих пор не было закончено. Чтобы не разорять библиотеки Санкт-Петербургского университета, Медико-хирургической академии и Инженерного училища, Саша выписал её из Гейдельберга через Дмитрия Ивановича, но за свой счёт. После фонариков, шампуня, конфетти и открыток покупка книг больше не была проблемой.

Но визита Пирогова это не отменяло. Саша слишком давно этого добивался, чтобы отказаться, разочаровавшись.

Этот вопрос решала в основном государыня. Так что, благодаря мама́, визит был назначен на конец апреля.

Третье письмо было совсем неожиданным. Саша прочитал имя отправителя и поразился. Он думал, что это вообще невозможно.

_____

Любезные мои, бесценные читатели!

Это была последняя прода третьего тома.

Выкладка четвёртого тома начнётся ориентировочно в июне.

Если вы ждете проду «Царя», её все нет, и вы не являетесь упертым антилибералом, вам может понравиться другой мой роман «Список обреченных», который из киберпанка стремительно превращается в альтернативную историю:

Здесь: https://author.today/work/111262.

На «Букривере»: https:///book/oleg-volkhovskii-spisok-obrechennykh-1.

(Немного другая редакция, чем на АТ).

Там также выложены мои книги, в своё время выходившие на бумаге в издательстве «ЭКСМО»:

«Четвертое отречение» (роман-карнавал о пришествии антихриста в альтернативную Россию с католицизмом вместо православия):

Первый том: https:///book/oleg-volkhovskii-chetvertoe-otrechenie-apostoly.

Второй том: https:///book/oleg-volkhovskii-chetvertoe-izmerenie-lyudi-ognya.

«Иные» (роман-антиутопия о новой расе людей и о том, что разум и милосердие суть разные вещи):

https:///book/oleg-volkhovskii-inye.

Космоопера «Кратос» частично выходила в издательстве «Крылов». Нравится не всем, но либералам обычно нравится:

Первый том: https:///book/oleg-volkhovskii-kratos-1.

Второй том: https:///book/oleg-volkhovskii-kratos-2-pasynok-imperii.

Третий том: https:///book/oleg-volkhovskii-kratos-3-gorod-ubiits.

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.

Content

Олег Волховский
Царь нигилистов 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28