Василий Щепетнев

Барон Магель 2

Вот пуля пролетела

Примечание автора

Автор предупреждает: данное произведение не является ни документальным трудом, ни даже историческим романом. Это сказка, написанная для отдохновения души. Фантазия. Игра ума. И потому автор не рекомендует рассматривать произведение в качестве учебника истории, географии, литературы или обществоведения, хотя и не скрывает, что провел немало часов как над книгами, так и на местности, изучая в подробностях театр предстоящего действа.

Глава 1

Июньское солнце в Санкт‑Петербурге и светит весело, и даже греет немножко, в первый‑то день лета, и потому я велел извозчику не спешить. Куда спешить‑то, минут пятнадцать у меня есть. Даже двадцать.

Мы катили по Невскому, глазели по сторонам. Одна тысяча восемьсот тридцать шестой год, город свеж и прекрасен, свежи и прекрасны люди. Здесь, на Невском, в свой час можно встретить любого: оброчного мужика с топором за поясом, идущего подправить чей‑то забор; коллежского регистратора, спешащего на службу, а в мечтах представляющего себя генералом; статского советника, в перерыв гуляя ради геморроидальной пользы; и даже, если повезёт, самого государя императора, ступающего по тротуару точно так же, как и мужик, коллежский регистратор или статский советник: ногами.

Но в полдень государя на проспекте не было. Занят государь. Понедельник — день труда.

И потому прохожие смотрят на нас. Вернее, на моего слугу Антуана. Негр, черный как смола, богатырь двенадцати с половиной вершков росту, одетый в ливрею, разукрашенную золотым галуном — как не смотреть! Я на его фоне — неприметный до невидимости.

Так и задумано.

Грохот пушки пронёсся над проспектом.

— На Сорокинскую, — сказал я извозчику. — К дому Бугаковой.

Доехали быстро, что тут ехать, от Невского близнёхонько, рукой подать, и сама Сорокинская — в десять домов.

Оставив извозчика ждать, мы с Антуаном взошли на крыльцо. Ступени каменные, но не мраморные. Но парочка львов по сторонам, мол, не простые люди здесь живут.

Я тоже не простой.

Антуан постучал в двери маленьким деревянным молоточком, что на цепочке висел рядом.

Дверь приоткрылась.

— Что вам угодно? — спросил старческий голос.

— По поводу квартиры, — ответил я.

Дверь открылась пошире, а когда лакей увидел Антуана во всём великолепии, распахнулась совсем.

— Проходите, ваше сиятельство, проходите! — и лакей провел нас в комнату, обставленную сдержанно, но достойно.

— Я доложу барину.

— Докладывай, милейший, докладывай, — рассеянно сказал я, и уселся за стол. Хороший стол, немецкой работы. Не слишком дорогой, но и не из дешевых.

Антуан стал чуть позади меня. Самый выгодный ракурс, он его неделю выбирал. Без меня, конечно. Сажал Мустафу в кресло, а сам заходил то слева, то справа.

Ждать пришлось недолго, минут пять. В комнату вошел мужчина лет пятидесяти, среднего роста, скорее, полный, чем худой, одетый в мундир Ахтырского полка, с седою прядкой средь черных кудрей.

Ну, почему лет пятидесяти? Пятидесяти одного года, а в июле стукнет все пятьдесят два. Денис Давыдов, поэт и герой войны двенадцатого года.

— Денис! Какими судьбами! — я вскочил и раскрыл объятия. — Не узнаешь? Я Магель, Пётр Магель! Дело под Бриеном! Ну, вспомни!

Не дожидаясь ответа, я обнял старого товарища.

— Барон… Ты жив? Я… Мы думали, что тебя убили…

— Я тоже так думал, но, как видишь, ошибся, — я отошел на шаг назад.

— Магель! Живой! — и теперь уже Давыдов стиснул меня в объятиях.

— Просто не верится. Столько лет ни слуху, ни духу, и вот взял да и явился, как ни в чём не бывало! Где ты пропадал все эти годы?

— В Бразилии, душа моя, в солнечной Бразилии!

— Да как ты туда попал?

— Долгая история, расскажу при случае.

— Да уж расскажешь, конечно. Но если коротко — как?

— Ранили меня, крепко ранили, уж думал — всё, кончено. Однако добрые люди выходили. Монахи.

— Какие монахи?

— Иоанниты, вестимо. Выхаживали долго, Наполеон успел попасть на Эльбу, успел вернуться с Эльбы и проиграть Ватерлоо, а я всё хворал, и немудрено — ранение серьёзное, задето самое сердце. Но и это прошло. Понимая свою негодность к военной службе, я написал Государю. Ты же знаешь, у меня была такая привилегия: прямо обращаться к Александру. Написал, попросил отставки, и получил её с чином ротмистра. Государь милостиво назначил мне пенсию в тысячу двести рублей, и дал единовременное вспомоществование в пять тысяч.

И я отправился в Бразилию.

— Но почему в Бразилию?

— Почему нет? Нинель, ты же знаешь, вышла за другого ещё весной двенадцатого, а я всё тосковал. Глуп был и молод. Вне армии что мне было делать? Сидеть в своей Микитке среди сорока душ крестьян? Так с ними сестра моя, Анна Александровна, управлялась отменно. Спился бы я, вот что. И это в лучшем случае. А тут монах, что за мной ходил, рассказывал про Бразилию. Такое, мол, изобилие невиданных зверей! И океан! И солнце, много солнца!

Вот я и сел на корабль, и отправился в Бразилию. И мне там понравилось настолько, что я остался. Женился, остепенился, занялся хозяйством. А сейчас дочери выросли, вышли замуж, жена ждёт внуков, а я… Я заскучал. Затосковал. И решил навестить Россию. Как знать, может, и останусь.

— Останешься! У нас, брат, весело! Но как ты меня нашёл?

— Случай. Я в Петербурге третий день, в гостинице. И решил подыскать квартиру. Беру газетку, а в ней объявления о сдаче. Вот и решил начать с Сорокинской улицы — место хорошее, и Невский рядом, и вообще. Только в газете написано, что квартиры сдаются в доме статской советницы Бугаковой. Пришел, а здесь — ты!

— Ну… Эта Бугакова — дальняя родственница моей жены. Я ведь тоже женился!

— Поздравляю!

— Да, женился. И вот Бугакова, тётушка Настасья, которую жена видела в детстве, а я — никогда, умирает в почтенном возрасте семидесяти восьми лет, и оставляет жене этот дом. А мы живем в Симбирской губернии, там наше поместье. Пришлось ехать сюда, принимать наследство. Дом в Санкт‑Петербурге, это ж не в Коломне. С ним с умом нужно, с домом. Тётушка Настасья его сдавала, и имела двадцать тысяч в год чистого дохода.

— Недурно!

— Да, недурно. Скопила капиталец, и весь завещала его какому‑то монастырю. А жене — дом.

— Понимаю. Хорошо бы и дом, и капиталец.

— Уж как хорошо, брат. Но что есть, то есть. Вот я и хочу поставить дело на верный путь. Порасспрашивал знающих людей, дал объявление в газеты, а чтобы путаницы не вышло, указал прежнюю владелицу. Теперь‑то по бумагам он мой, жена дала мне полную доверенность. Только обыкновенно квартиры снимают в августе, а сейчас наоборот, разъезжаются кто по имениям, кто по дачам, в деревню, в общем. Настроился ждать. А тут Афанасий, что у тетушки управлял домом, ты его видел, мне и говорит, пришел‑де большой барин насчет квартиры. Я вышел — а это ты! — и он опять обнял меня.

— Судьба! — сказал я.

— Судьба, — подтвердил Давыдов. — Афанасий, подай‑ка нам шампанского!

— Погоди, погоди шампанского. В Бразилии есть поговорка — делу время, потехе час. Сначала делом займемся, а потом уж и шампанским.

— Делом? Каким делом?

— Тем, что привело меня сюда. Я ведь квартиру ищу. А ты квартиры сдаешь, объявления пропечатываешь.

— Ах, да, — Денис хлопнул себя по лбу. — Конечно, квартира! Их у меня есть! В бельэтаже две, по двенадцать комнат, я зову их генеральскими. И выше — в шесть, в четыре и в три комнаты, разные. Показать?

— Ты своего Афанасия кликни, пусть покажет Антуану. Зачем самим беспокоиться, если есть свита?

Давыдов так и поступил. Афанасий повел Антуана смотреть квартиры, взирая на него с робостью и почтительностью. В России робеют иностранцев, тем более таких, как Антуан — в золотом сиянии.

— Я тебе доложился, теперь твоя очередь, — сказал я Давыдову.

— Ну, я… Я состою по кавалерии, но больше предаюсь занятиям мирным. Семья, понимаешь. Дети. Живу в имении, что дали за женой. В Симбирской губернии. Так всё как‑то…

— Извини, душа моя, не верю! Чтобы ты — и как‑то так? Не верю! Положим, пока нет неприятеля, сабля твоя может и повисеть на стене, отдыхая, но чтобы отдыхало перо лучшего поэта России — не верю!

— Так уж и лучшего… — потупил взор Давыдов. — За последние годы много новых появилось, из них первейшие Жуковский, Пушкин, теперь взошла звезда Бенедиктова…

— Не знаю, может, Бенедиктов и хороший поэт, но Давыдов — это Давыдов. «Жомини да Жомини! А об водке — ни полслова!» — это же на века сказано! Я, душа моя, не совсем одичал в Бразилии. Выписывал наши русские журналы, и везде искал твоё. Пушкин хороший поэт, но у него поэзия из головы идёт, а у тебя — из сердца. У тебя каждая строка — правда! Потому что пишет герой, который с неприятелем сражался на поле битвы средь пушек, а не за письменным столом среди чернильниц.

— Ну, полно, полно. Пишу, да, пишу. Сейчас многие пишут, — но видно было, что доволен.

Я не льстил: Давыдов и герой настоящий, из первых, и поэт отменный. По отдельности и герои, и поэты встречаются, но вот чтобы в одном лице…

— Если бы ты видел лица моих рабов, когда вечерами, у костра я читал им твои «Дневники…» — ты понял бы меру своей славы. А как они поют «Жомини, да Жомини»! Хорошо поют.

— Рабы?

— Я же стал хозяином. Плантатором. А где плантатор, там и рабы.

— В Бразилии есть рабство? В самом деле?

— Натуральное рабство. Привозят из Африки арапов и продают с аукциона. Индейцев, что живут в Бразилии, рабами делать нельзя, такой закон, но арапов из Африки — можно.

— Послушай, а этот… Антуан?

— Раб. Ну, то есть был. Мы во Франции остановку делали по пути сюда, а если человек ступил на французскую землю, он сразу становится свободным. По их французским богопротивным законам. В колониях и у французов рабство есть, а в метрополии нет. Впрочем, это неважно.

— Как — неважно?

— Он в любую минуту мог стать свободным и в Бразилии, стоило только попросить.

— А он не попросил?

— А зачем ему? Пока он числится моим рабом, он не платит податей, его не забирают в солдаты, и за него перед законом отвечаю я.

— Но всё‑таки…

— Он получает хорошее жалование, я оплачиваю его наряды, Антуан, как ты можешь видеть, большой модник. И положению его позавидуют многие свободные бразильцы.

— Я всё хочу спросить, он как с Афанасием разговаривать будет? Он по‑русски понимает?

— И понимает, и говорит, и читает, и пишет. От меня выучился. Способный! Он, помимо своего африканского языка, знает португальский, испанский, французский, итальянский, немецкий и английский. И, наверное, еще какие‑нибудь, я точно не знаю.

— И вот ещё… Ты, случаем, в католики не записался?

— Нет, с чего бы?

— А жена?

— А жена католичка. И дочери в католической вере. Ничего страшного. Крестятся иначе, и молятся на латыни, что с того? Помнишь Вальхевича? Лихой гусар, хоть из поляков, католиков. И умер за царя, в бою.

— Ну да, ну, да. Не подать ли водки?

— Погоди малость, дойдем и до водки.

Тут вернулись Антуан с Афанасием. Антуан посмотрел на меня и сделал знак пальцами. Бамбармия, киргуду.

— Антуан считает, что квартира нам подходит.

— Какая?

— Та, что на двенадцать комнат. Я хоть и ротмистр, а не прочь пожить по‑генеральски. Сколько ты за неё хочешь?

— Тетушка сдавала за четыре тысячи, на ассигнации, конечно, — нерешительно сказал Давыдов.

— Четыре тысяч… — протянул я и посмотрел на потолок. Высокий потолок, метра четыре с половиной.

Антуан кивнул, мол, точно так. Ровно четыре тысячи.

— В три платежа, — быстро добавил Давыдов.

— В три… — вздохнул я.

— А какова была бы ваша… твоя цена?

Я посмотрел на Антуана. Тот провел рукою в воздухе, шевеля пальцами.

— Три тысячи девятьсот девяносто девять рублей. Оно и на три лучше делится, чем четыре тысячи, и для сердца приятнее.

— Ты по‑прежнему шутишь, — рассмеялся Давыдов не без облегчения.

— Это не шутки, а плантаторская привычка — всегда добиваться уступки, пусть, как сейчас, и мизерной. Иначе в плантаторском деле нельзя.

— Значит, сговорено?

— Сговорено. Пиши контракт, или как теперь в Санкт‑Петербурге полагается.

— Контракт, контракт. Заверим у стряпчего, эти расходы я беру на себя, — видно было, что он доволен, и доволен изрядно. С почином!

— Тогда я к тебе переезжаю. То есть уже и к себе. А то гостиницы в Петербурге, конечно, хорошие, но отвык я от российских гостиниц.

— В Бразилии лучше?

— В Бразилии всякие. Антуан, можешь идти.

Антуан поклонился — и ушел.

— Это он куда?

— В порт. Мы там склад небольшой арендовали, вещи сложили.

— И много вещей?

— Не очень, но в гостиницу их не повезешь.

— А людей с тобой много?

— Двое, Антуан и Мустафа.

— Тоже твой раб?

— Слуга.

— Арап?

— Турок.

Давыдов вздохнул. Тоже хочет слугу‑турка?

— Ну, а теперь можно и шампанского.

Давыдов хотел было кликнуть Афанасия, но я сказал:

— Пойдем куда‑нибудь в ресторан. Нужно привыкать к петербургским ресторанам, а то я за двадцать пять лет плантации отвык совершенно.

— Что, там нет ресторанов?

— На плантации?

— Нет, вообще.

— Вообще есть. Но приезжаешь в город, в Рио‑де‑Жанейро, и всё время уходит на визиты. Родственники жены, знакомые, знакомые знакомых… Бразильцы народ гостеприимный, почти как мы. Не до ресторанов, у них домашняя кухня в почёте. Повара — куда французским!

— Насчёт визитов… Я тут собирался к Пушкину на дачу. Едем со мной! У него будут все поэты — Крылов, Жуковский, Вяземский наверное. Познакомишься! И они с тобой! Не каждый день возвращается из Бразилии русский гусар! И не просто гусар, а выписывающий наши русские журналы! Ты, кстати, какие журналы выписывал?

— «Библиотеку для чтения». Прежде ещё «Отечественные записки», но этот журнал закрылся.

— Да, это у нас бывает, закрывают, — сказал Давыдов. — И долго идут журналы?

— Долго. Через Францию, потом через океан… Последней получил январскую книжку.

— Сейчас Пушкин стал выпускать квартальник, «Современник». Имей в виду.

И Давыдов пошёл одеваться для визита.

А я уже был одет.

Когда Антуан с Мустафой доставят ящики, сундуки и чемоданы, тогда и я буду по три раза в день переодеваться. А пока и так сойдёт.

Итак, Шеф может быть доволен. Магии истрачена самая малость, превратившая нашу мимолетную встречу с Давыдовым в деле под Бриеном в горячую дружбу. Да у гусар так и бывает — с кем был в деле, тот и брат.

Контракт на наём квартиры в доме Д. В. Давыдова

С.‑Петербург. 1836 года июня в первый день.

Я нижеподписавшийся барон Магель Пётр, Александров сын, наняв в доме генерал‑лейтенанта Дениса Васильева сына Давыдова, Сорокинской улицы первого квартала под номером четвёртым, квартиру в бельэтаже, состоящую из двенадцати жилых комнат, с находящеюся в них мебелью, значущеюся в приложенной при сем описи, на один год с платежом, т. е. по первое июня будущего тысяча восемьсот тридцать седьмого года ценою за три тысячи девятьсот девяносто девять рублей ассигнациями, обязуюсь исполнить следующее:

1‑е) платеж означенной суммы производить мне, барону Магелю, владельцу дома г. Давыдову по третям, и именно: при заключении сего контракта тысячу триста тридцать три рубля ассигнациями, 1‑го октября 1836 и 1‑го февраля 1837 года то ж по тысяче триста тридцать три рубля каждую треть ассигнациями, с подписанием сей уплаты владельцем дома, или уполномоченным от него на контракте, или на копии с оного.

2‑е) Квартиру, все принадлежности к ней, и мебель, принятые мною по описи, по истечении контракту срока, ежели в течение последних двух месяцев не последует взаимного соглашения на продолжение найма на следующий год, сдать той самой исправности, в какой принято было по описи, не доводя владельца дома ни до каких убытков и хлопот.

3‑е) Чищение печных труб, отхожих мест, помойных и мусорных ям производиться должно от владельца дома без всякого моего за то в платеже участия.

4‑е) Наблюдать с моей стороны, чтобы живущие в нанятой мною квартире обходились с огнем осторожно, и в случае (чего боже сохрани) учинится в доме г. Денисова от неосторожности моей, или служащих при мне, пожар, доказанный законным порядком, то я обязан ответствовать за последовавший дому вред всею собственностию моею без всяких хлопот, не доводя владельца дома, ни до каких убытков; а напротив того, ежели пожар произойдет не от меня и живущих при мне, но от грозы или от неисправности труб и печей, кои остаются на ответственности хозяйской, или же от других жильцов, или соседей, тогда я за причиненные дому пожаром убытки не отвечаю, обязываясь предупреждать владельца дома об опасностях печей и труб. Пункт сей в случае застрахования дома до меня не касается.

5‑е) Людей, находящихся у меня в услужении, иметь мне с законными видами, о коих и объявлять мне в квартале под собственною моею за неисполнение сего ответственностию.

6‑е) В случае поступления в другие руки дома г. Давыдова, ежели покупщик оного не согласится оставить меня в нанятой мною квартире, до окончания сроку контракту, в таком случае, по предварительном меня о сем извещении, я предоставляю себе право выехать из квартиры не ранее трех месяцев, но с тем чтобы в сем случае излишне переданные мною деньги за наем квартиры были мне владельцем дома по расчету возвращены.

7‑е) Контракт сей содержать с обеих сторон свято и ненарушимо, записав оный у маклерских дел, подлинному храниться у владельца дома, а копию с него у наемщика квартиры.

8‑е) В случае выезда моего из Петербурга по каким‑либо обстоятельствам предоставляю я, барон Магель, себе право квартиру передать другому до истечения контракту срока, но с полным владельца дома за все контрактованное время от меня удовлетворением.

К сему контракту генерал‑лейтенант Денис Васильев сын Давыдов руку приложил.

К сему контракту барон Магель Пётр Александров сын руку приложил.

Глава 2

Гости съезжались на дачу

До пушкинской дачи мы добирались верных полтора часа. Могли бы и скорее, но Давыдову непременно захотелось купить дюжину шампанского:

— Пушкин любит шампанское! — сказал он. — И гостей угощать шампанским привык. Положение обязывает.

— Так в чем же дело? У него этого шампанского, должно быть, полный погреб, если любит и привык. Зачем же утруждаться?

— С деньгами у Пушкина нехорошо сейчас. Между нами, конечно. Он пошлёт за шампанским для гостей, но… А тут по‑дружески, пустяк ведь. И повод есть — поздравить с дочкой. У него дочка родилась, неделю назад.

— Дочка — это славно, — согласился я, но в долю не вошёл. Давыдов с Пушкиным на дружеской ноге, а я нет. Потому подношение шампанского счел бы дерзостью. Он. И я.

Потом уже я задержался на цветочном базаре, выбирая дюжину роз. Розы дарить не возбраняется и случайному гостю.

Казалось, куда проще — купить розы, но предлагали всё вялые, или готовые увянуть в первые же сутки, уверяя при том, что только что, вот буквально десять минут назад их срезали с куста. Хорошо, что плантаторская моя сущность позволяла распознать обман: проведя почти двадцать лет среди разного рода растений, возделывая их, научишься понимать язык фруктов, цветов, кореньев и прочих даров Флоры.

Я было потерял надежду найти что‑то приличное, как в скромном уголке нашёл‑таки девицу, продающую свежие розы. Ее нарочно задвинули в уголок, чтобы не перебивала покупщиков у первых продавцов цветочного рынка. И у вторых продавцов тоже.

Я не удержался, взял всю корзину. Пусть. Экстравагантному бразильянцу можно. Есть в России Толстой‑американец, теперь будет и Магель‑бразильянец.

Каменный остров — место для недалёких дачников. Недалёких — в смысле переезжающих недалеко. Вроде бы и не в городе, а и в городе. От Гостиного Двора три остановки на метро, как будут говорить не столь уж далекие потомки. Но метро нет, автобусов тоже нет, а лошади у Давыдова свои, к ним нужно бережно. Подгонять словом, а не кнутом.

Да ведь и не опаздываем никуда.

И не опоздали.

Гости и хозяева расположились в саду, под небом. Понятно, для того и на дачу выбираются — дышать воздухом, наслаждаться солнцем.

Давыдов рекомендовал меня как старого друга, рубаку, наводившего ужас на армию Наполеона, а потом покорившего Бразилию и ставшего большим помещиком. И там же, в Бразилии, читавшего наши журналы, вот как, господа!

Посмотрели с любопытством и жалостью: делать ему, что ли, больше нечего, рубаке, как читать в Бразилии русские журналы? Но принятыми в обществе любезностями обменялись.

— Наталья Николаевна нездорова, — сообщил хозяин, Александр Сергеевич Пушкин. — Доктор не велел спускаться, — и он показал на окно второго этажа дачи.

В окне никого не было.

Нездорова.

И шампанское, и розы приняли благосклонно. Причем дамы более радовались шампанскому, нежели розам. Оно и понятно: они знали о денежных затруднениях семьи, и то, что не придётся тратиться на шампанское, воодушевляло. Загряжская приказала шампанское уложить на лёд, а розы немедленно поставить в вазы с невскою водой, чем сразу расположила к себе.

Гости‑то все непростые. Князь Владимир Одоевский. Братья Виельгорские, Михаил и Матвей, оба графы. Титулы, чины, награды. Давыдов из нетитулованных дворян, но герой войны, генерал‑лейтенант, тоже «ваше превосходительство».

Юные дамы, свояченицы Пушкина, были не так уж и юны по меркам света. Александре Николаевне скоро будет двадцать пять, Екатерине Николаевне и вовсе двадцать семь. Засиделись в невестах. И потому на мужчин сёстры смотрели с прищуром, как в прицел. Годится в мужья, нет? Свободным от брачных уз был лишь младший Виельгорский, и потому приходилось ему обороняться от двух амазонок разом. Тяжело.

А хозяин — титулярный советник. А я — ротмистр. Одного поля ягоды. И потому Александр Сергеевич отнесся ко мне со вниманием. Стал расспрашивать, как я попал в Бразилию, что там делал и почему решил воротиться.

Я отвечал.

Но на самом интересном месте, когда я перешел к вопросам экономической стороны разведения кофе, приехал ещё один гость.

Нас наскоро познакомили, но я‑то знал, кто это. Николай Васильевич Гоголь. Еще молодой, но уже знаменитый.

И сразу всё мужское внимание было отдано ему.

— Что «Ревизор»? — спросил князь Одоевский.

— Из Москвы пишут, успех, — скромно сказал Гоголь.

— И что дальше?

— Решать не мне, но, думаю, оставят на сцене.

— Еще бы не оставить! Уж если Государь похвалил — и как похвалил! — попробовали бы не оставить! — сказал князь Одоевский.

— Вы, Николай Васильевич, не передумали? Насчет отъезда? — спросил Пушкин.

— Напротив, теперь я больше утвердился в своем намерении. Здесь будет жарко и суетно, слишком жарко и слишком суетно. Если бы Государь жестоко пробранил меня, люди, пожалуй, снисходительнее отнеслись бы к моей пьесе, но успех, успех — слишком суровое испытание для человеческой натуры. Даже и моей. Ещё зазнаюсь, задеру нос, возомню себя драматургом. Нет, нужно отдалиться, покуда не забудется мой «Ревизор».

— Позвольте сказать, — встрял я.

— Разумеется, — вежливо ответил Гоголь, и остальные согласно кивнули: пусть этот бразильянец ляпнет чего‑нибудь этакого, а мы послушаем.

— Я старый солдат, грубый плантатор, да что плантатор, рабовладелец я, как есть рабовладелец! И потому уж простите мою разнузданность и привычку говорить правду в глаза, без экивоков и куртуазностей: ваш «Ревизор» забудется на следующий день после того, как исчезнут в России мздоимство, чинопочитание, чванство, произвол и просто глупость. Вот прямо сразу и забудется. Как только исчезнут. Да.

Секунд пять все молчали. Обдумывали.

— А как со взятками в Бразилии? Берут? — спросил старший Виельгорский.

— Взятки везде берут, ваше превосходительство.

— Михаил Юрьевич.

— Везде, Михаил Юрьевич. Но «Ревизор» не всякий написать может, это наше, российское.

— Я приехал поговорить о журнале, — перевел разговор Гоголь. Из скромности, верно.

И я отсел поодаль, чтобы не мешать серьезному разговору.

— Вы плантатор, а что такое плантатор? — спросила Загряжская.

— В сущности, тот же помещик, живущий с сельского хозяйства.

— И много ли у вас душ? — наивно спросила Александра Николаевна.

— В Бразилии поместья не по душам оценивают, а по числу кофейных деревьев. Одно дерево — один франк годового дохода.

— И много у вас деревьев? — не прекращала разведки Александра Николаевна.

— Вполне достаточно, вполне достаточно, — уклонился от ответа я.

На другой стороне стола разговор о журнале не задался. То ли погода тому виной, то ли нездоровье Натальи Николаевны, а, может, мое присутствие сбило с настроя, но Пушкин стал рассеян, и через несколько минут, извинившись, ушёл, сказав, что должен проведать жену, не скучает ли она.

— Удивительно, но вас не кусают комары, — сказал мне Гоголь. Наблюдательный, однако. Вечерело, и комары, дотоле летавшие поодиночке, начали атаку батальонными группами.

— Секрет прост! — я показал помадницу, крохотный золотой флакончик со звездой Соломона, исполненной мелкими бриллиантами на крышечке. Челлини. Дубликат, конечно.

Снял крышечку. В помаднице была, понятно, помада, но не косметическая, а отгоняющая насекомых. Её, именно эту, создадут через двести лет, но кто считает. — Из бразильского цветка помадка. Очень её комары и прочие кровососы не любят. Попробуйте, — я протянул Гоголю флакон.

Тот посмотрел с сомнением. Помадки всей — сорок гранов.

— Разрешите мне, — я коснулся указательным пальцем средства, и перенес на запястье Николая Васильевича самую малость. А много и не нужно. — Подождите пару минут, и увидите.

Увидели все: через две минуты комары стали облетать Гоголя стороной, как былые приятели избегают уволенного за долгий язык титулярного советника.

Тут и юные дамы подставили ручки. Не жалко, пользуйтесь.

— Удивительно! Чего только нет на свете! — сказала Александра Николаевна.

— Собственно, это род персидского порошка, только очищенный, и травы особые, бразильские.

— Я о флаконе, — ответила Александра Николаевна. — Позвольте посмотреть поближе.

Я передал ей помадницу.

— Очень, очень изящно. Это делают в Бразилии?

— Нет. Это подарок жены, на дорожку, — я нарочно упомянул жену. Чтобы в отношении меня планов не строили.

— А жена…

— Жена, урожденная виконтесса душ Сантуш, получила флакон от родной тети. А вообще вещица когда‑то принадлежала прапрапра, герцогине д’Этамп, подарок Франциска Первого, работа Бенвенуто Челлини. Так гласит фамильная легенда.

— Ваша жена такого древнего рода? — опять не удержалась от нескромного вопроса Александра.

— Все относительно. Магели тоже не вчера вписаны в Готский альманах, мой предок бок о бок воевал с Ричардом Львиное сердце, а я в нашем роду тридцать седьмой барон. Что с того?

— Не скажите. Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, — вернувшийся Пушкин вступил в беседу.

— Крестовые походы отсюда, из этого сада кажутся романтическими и возвышенными, — ответил я, — на самом же деле это был обыкновенный разбой. Чем гордиться?

— Как — разбой? Освобождение Гроба Господня есть обязанность каждого христианина! — возразила Загряжская. Возразила не запальчиво, а, скорее, полемически. Для поддержки разговора.

— Не знаю. Иисус о такой обязанности ничего не говорил. И предок мой считал, что если Господь пожелает, то Гроб Господень в тот же миг окажется в Риме или в ином христианском месте. А раз не оказывается, значит, Господь этого не желает, существующее положение его устраивает.

— Но ведь ваш предок пошел в поход с королем, не так ли? — спросил Пушкин.

— Дело служивое, король зовёт — барон идёт. Феодальные отношения, время долга. Сейчас другое, сейчас всё больше служат не из верности, а за деньги.

— А ваша семья приедет в Россию? — Александру Николаевну не сбить, её более интересовали вопросы конкретные. Хотя и личные. Но она то ли притворялась подростком, то ли была им по состоянию ума. Ум у Гончаровых особый. Деда жены, промотавшего миллионы, Пушкин характеризовал кратко — «свинья», отец жены умалишенный, откуда ж быть уму? А он, женский ум, говорит, что жена за океаном уже и не совсем жена.

— Не знаю, — ответил я. — Россия — мир, очень уж отличный от Бразилии. Тут и Солнце по небу ходит иначе, и греет иначе, и вообще… Там и она, и родня имеют большой вес при дворе императора, а в России…

— Императора? В Бразилии — император?

— Дон Педру, — ответил Пушкин чуть раздраженно. То ли стеснялся наивности свояченицы, то ли комары закусали.

— Да, дон Педру, второй своего имени. Ему пять лет, всё еще впереди…

— А отец его, стало быть, дон Педру Первый? Почти как Пётр Первый! — воскликнула Александра Николаевна.

— Вы совершенно правы. А учитывая, что дон Педру Первый, будучи королем Португалии, звался Педру Четвертым, в Бразилии нет недостатка в донах Педрах. Но, что касается семьи, я думаю купить имение — на всякий случай. Небольшое, душ на сто, много двести, не больше. Для отдохновения души. Вдруг и приедут, если не навсегда, то в гости. Увидят лес, увидят реку, почувствуют благорастворение воздухов — и останутся. Мечты, конечно, но что за беда.

— И где вы думаете приобрести имение?

— Не знаю, пока не решил. Где теплее. К югу от Москвы.

— Но это же далеко от Петербурга?

— Что ж, когда‑нибудь проведут железную дорогу, и путь от Санкт‑Петербурга до, к примеру, Екатеринославля, займет день или два.

— Сейчас строится дорога до Царского Села, — заметил Михаил Виельгорский.

— Начало положено. Я совершенно уверен, что наш Государь будет перемещаться из Петербурга в Москву и обратно по железной дороге. И не только Государь, а любой человек — за умеренную плату. Сядет с комфортом в вагон, раскроет журнал, и будет читать, пить чай или кофе, при станциях посещать рестораны, и путешествие станет радостным событием для доброго семейства — мужа, жены и детишек, чем больше, тем лучше. Радостным и легким. Если есть деньги.

— Вижу, в Бразилии деньги в цене.

— Они во всем мире в цене, Александр Сергеевич. Сегодня первыми людьми государства становятся промышленники. А титул, кому вдруг надобен, можно и приобрести. Приобретатель теперь фигура важная, Ротшильды тому пример. В Бразилии же и герцогскую корону получить не сложно. Правда, дорого.

— Сколько же стоит герцогский титул? — заинтересовался Виельгорский‑старший.

— Пятнадцать миллионов франков.

— Однако! Если бы у меня были пятнадцать миллионов франков… — протянул князь Одоевский.

— Тщеславие стоит дорого, — сказал я. — И не только в Бразилии. Графом в Италии можно стать куда дешевле. Купить втридорога островок, принадлежащий герцогу, и он пожалует приобретателя графом. Граф Монте‑Кристо — звучит?

— Если к титулу прибавить миллионы — звучит, — согласился Одоевский.

— С деньгами можно много чего полезного сделать, — подал голос Гоголь. — А без денег, нужно признать, жизнь скучна и суетна.

Тут Загряжская велела подать шампанское, и разговоры перешли на темы, близкие присутствующим, но далекие от меня. Так, на острове ожидался грандиозный фейерверк, который дадут кавалергарды, собравшие на это почти сто тысяч рублей. Фейерверк и бал! Красавцы кавалергарды! Бывает ли что‑нибудь прекраснее?

Заметив, что Гоголя сей предмет не интересует, я обратился к нему:

— Николай Васильевич, у меня есть до вас дело, могущее представить взаимный интерес.

— Чем могу служить?

— Давайте отойдем в сторонку, чтобы не мешать остальным.

Заинтригованный Гоголь послушно пошёл за мной.

— Я по поводу вашей пьесы. Видите ли, я, помимо прочего, пайщик бразильского журнала, и хочу приобрести у вас «Ревизора» для публикации и для постановки на сцене.

— Приобрести?

— Я знаю, что международного авторского права пока не существует, и в России, да и во многих странах действует метода «цап‑царап», всякий волен публиковать переводы без ведома автора и без малейшей оплаты. Но император дон Педру этого не одобрял, и потому надежнее будет заручиться вашим согласием.

— Как вы себе это представляете?

— Мы подпишем договор. Вы даёте мне исключительное право на публикацию перевода «Ревизора» на португальский язык и постановку вашей пьесы в Бразилии, Португалии и подвластных им территориях сроком на двадцать пять лет. Я со своей стороны, выплачиваю вам вознаграждение, скажем… в сумме шести тысяч франков. Две тысячи сразу по подписании договора, если пожелаете — рублями на ассигнации, две — через четыре месяца, и две — через восемь.

— Но… Я через четыре месяца намереваюсь быть в Германии… Или Франции…

— Это не препятствие, напротив. У меня открыт счет в Banque de France, и вы получите деньги без потерь на переводы.

— Я… Я не знаю…

— Я не тороплю вас. Посоветуйтесь со знающими людьми, подумайте, но уверяю — цена хорошая.

— Слишком уж… хорошая, — усмехнулся Гоголь.

— Не ищите подвоха. И я не стану скрывать, что намерен получить с этой сделки прибыль. Я не меценат, я предприниматель. Взаимовыгодная сделка может побудить вас и впредь предлагать мне свои работы, а я буду стараться на них нажиться. Такова уж моя плантаторская натура.

— Вы думаете, на «Ревизоре» можно нажиться?

— Ситуация со взяточниками‑чиновниками понятна каждому, независимо от языка, веры или цвета кожи. Да, можно. Обыкновенно к нам на гастроли приезжают португальские труппы, я же хочу сделать обратное — чтобы бразильская труппа поразила Португалию. И ваша пьеса как раз для этого подходит. В ней говорится о далекой России, потому ни бразильская, ни португальская цензура ставить палки в колеса не станет. Но зрители, зрители поймут. Я снял квартиру в доме Давыдова, то бишь статской советницы Бугаковой, в Сорокинской улице. До полудня я всегда дома, а если уведомите заранее — то и в любое время.

На нас поглядывали: о чём это Гоголь толкует с бразильянцем?

О деньгах, друзья мои, о деньгах. Если рукопись можно продать, то её можно и купить.

Если это кому‑нибудь нужно.

Авторское отступление

Бразилия создана рабским трудом. Рабов в неё завезли на порядок больше, нежели на территорию Северо‑Американских Соединенных Штатов, и существовало рабство там вплоть до 1888 года.

Как им жилось? Всяко. Рабы были недешевы (на порядок дороже русских крепостных), и потому с точки зрения экономики было выгодно содержать их в приемлемых условиях.

Фаддей Беллинсгаузен (знаменитый русский мореплаватель, открывший Антарктиду), осенью 1819 года побывал и в Бразилии. Он писал, что на кофейных плантациях один раб ухаживает за тремя тысячами деревьев, а одно дерево в среднем приносит один французский франк прибыли в год. То есть раб приносил хозяину три тысячи франков, в то время как русский крепостной мужик хорошо, если пятьдесят. Не растут у нас кофейные деревья, а урожайность зерновых в нечерноземных губерниях невелика. Франк в то время был приблизительно равен рублю на ассигнации.

Что такое рубль? Пресловутая корова в 1836 году стоила аккурат 25 рублей. Имение Пушкина, Михайловское на восемьдесят ревизских душ, которое по смерти матери требовалось разделить между А. С, братом, сестрой и отцом, он был бы рад продать за сорок тысяч, да не нашлось покупателя. А бутылка шампанского стоила от восьми до двенадцати рублей. То есть выставив гостям полдюжины шампанского, помещик тратил стоимость двух, а то и трех коров. И ведь тратил! Залезал в долги, но тратил! «Лопни, но держи фасон». Сестры Екатерина и Александра, жившие вместе с сестрой Натальей и её мужем, вносили свою долю в расходы за кров, стол и т. д. и потому знали хозяйство Пушкиных до копейки.

Гоголь — другое. Гоголь не был придворным, Гоголь не был женат на красавице, Гоголь не претендовал на древность рода, и потому жил скромно, шампанским не угощая. Свои потребности он исчислял в полторы тысячи рублей в год, но имел их не всегда.

Глава 3

За чашкой кофия

— Байс, не стыдно тебе?

Байс смотрел на меня спокойно, всем видом показывая, что нет, не стыдно. Ну, поймал голубя, ну, съел — что в этом постыдного? А ты не зевай, если голубь!

— Интересный у тебя кот, — сказал Давыдов. — Просто пират, рыжий и наглый. И имя какое‑то морское, Байс!

— Похоже, — согласился я. — Байс, гюйс, бимс… Но нет, не морское. Байс — это зловредный дух индейской сельвы. Мелкий воришка. Если в хозяйстве что‑то пропало, вилка, штопор, катушка ниток или что‑то в этом роде, значит, байс утащил. Он котенком шалил много, то со стола украдет, то еще где‑нибудь, вот и прозвали — Байс. Сейчас‑то нет. Не крадёт. Приучили к порядку.

— Голубя‑то он ловко спроворил.

— Такое уж у него естество. Байс не домашний кот, он даже и не кот вовсе, а ягуарунди — маленькая пума. Дикий зверь. Охотник.

— И как он оказался у тебя?

— Индеец принес.

— Подарил?

— Обменял на стальной нож. Они приручаются, ягуарунди. Если с детства среди людей. Истребляют крыс, спасают хозяйское добро. Или вот голубей ловят.

Мы сидели у меня, в малой гостиной, и ждали, когда Мустафа принесёт кофе. За ту неделю, что я живу в новой квартире, сложилась привычка — в одиннадцать часов приниматься за кофе. Кофе Мустафа готовит отменно, и Давыдов тоже пристрастился к зелью. Это хорошо. Одна чашка кофе утром — и через три года инсульт минует Дениса Васильевича Давыдова. Проживет лет на пять больше, нежели на соседней ветви Большого Баньяна. Или на десять.

Мустафа принес кофе, крепкий, ароматный. Думаю, запах разнесся далеко: окно, смотрящее на улицу, по случаю теплой погоды открыто, автомобильного чада нет и ещё долго не будет, и по прохожему, что шагах в двадцати от нас, видно: чует!

— Чудный кофий! — сказал Давыдов. Да, кофий сейчас — он. Мужского рода. Потом превратится в кофе, а род останется — по традиции. — Выпьешь, и заботы отлетают.

И он вздохнул.

— Что за заботы, душа моя? — спросил я генерала.

— Да с домом. Купец, что держит магазин в первом этаже, пристал — срежь, да срежь ему плату, а то, мол, уйдёт.

— Какой негодяй! И много просит срезать?

— Две тысячи! При тётушке платил десять, а теперь хочет восемь, каналья!

— Гони его прочь, и сдай другому.

— Да… Где его, другого, возьмёшь? Я же тут ходов‑выходов не знаю, да и не пристало мне, генералу, знать.

— Вздор, вздор. Зачем самому знать, ты этому… как его… Афанасию поручи. Не генеральское дело редуты строить, генеральское дело — знать, где эти редуты строить.

— Афанасий говорит, что и в самом деле цена упала по всему городу.

— Давай спросим. И да, пусть и Антуан будет, послушает. Ему полезно будет, русскую жизнь посмотреть. Ты не против?

— С чего мне быть против? Пусть.

Афанасий и Антуан явились быстро.

— Ваше сиятельство, цены летом падают, каждый скажет. Такая ситуация. В июне найти наёмщика трудно. Торговля замирает летом‑то, — говорил Афанасий.

— Вот видишь, — обратился ко мне Давыдов. — А мне эти две тысячи очень бы пригодились. Я, брат, в журнал хочу вложиться.

— А давай поручим дело Антуану.

— Ты думаешь?

— Вреда ведь не будет. Антуан курсы коммерции слушал, авось что дельное получится.

— Ну, пусть, — с сомнением сказал Давыдов.

— Только вот что, душа моя. Ты в разговор не вмешивайся, на купца этого совсем не смотри, будто не видишь и не слышишь. Ты поэт, герой, генерал, что тебе купец? Смотри в окно, или вон на Байса. На меня. На Мустафу. На Антуана тоже смотри. А на купца не смотри. Это важно.

— Как скажешь.

— Афанасий, приведи купца, — скомандовал Антуан. Сегодня он был одет в повседневную ливрею, зелёную с серебром. Но тоже очень красивую.

Афанасий оглянулся на Давыдова. Тот кивнул, мол, исполняй.

— Как его кличут, купца‑то? — в спину Афанасию спросил Антуан.

— Савел Никодимович, стало быть.

Савел Никодимович пришел минут через пятнадцать.

— Уж простите, не смог сразу, занят был, — сказал он безо всякого смущения. А ведь с генералом говорит. И с бароном. А что генерал, подождёт генерал.

— Ты… Савел, арендуешь помещение в доме генерала Давыдова, — не спросил, а констатировал Антуан.

Купец посмотрел на арапа, потом на нас. Давыдов смотрел в окно, я — на Антуана, и только Афанасий на купца.

— Я. Снимаю под магазин, значит.

— И просишь снизить плату?

— Мне барыня, статская советница Бугакова, обещала, что снизит.

— У вас есть документ?

— Зачем документ, дворянское слово есть. Она мне сказала, а она всегда слово держала. Да и как не снизить? Обороты на этой улице маленькие, никакой выгоды тут магазин держать на десяти тысячах.

— Вот, и я говорю, — встрял Афанасий.

— Помолчи, голубчик, — оборвал его Антуан, и, повернувшись к купцу, продолжил:

— Я от имени и по поручению владельца дома объявляю, что его превосходительство генерал‑лейтенант Денис Давыдов решил пересмотреть расценки на сдачу производственных и торговых площадей. В связи с этим назначаются возвышенные платы. На будущий срок аренда занимаемых вами помещений составит четырнадцать тысяч рублей на ассигнации за период с первого сентября года одна тысяча восемьсот тридцать шестого до тридцать первого августа одна тысяча восемьсот тридцать седьмого. Но учитывая слово, данное статской советницей Натальей Бугаковой, вам на один год дается уступка в две тысячи рублей, следовательно, сумма составит двенадцать тысяч рублей на ассигнации с выплатой в три срока. Первый взнос, четыре тысячи рублей ровно, должен быть сделан до первого июля сего года. В противном случае договор о найме будет считаться расторгнутым к первому сентября, и к этому сроку вы будете обязаны освободить помещение со сверкою состояния и имущества согласно описи. Вопросы есть?

Речь Антуана, плавная, с нарочитым акцентом, впрочем, небольшим, произвела впечатление.

— Да что ж это… Ваше превосходительство, как так можно — двенадцать тысяч? Я ж…

— Савел, если не понял — повторю: его превосходительство генерал‑лейтенант Денис Васильевич Давыдов поручил мне уладить дело с арендой первого этажа. И потому впредь не докучай его превосходительству. Согласен на новые условия — подпишем договор. Не согласен — к первому сентябрю съезжай. Всё, кончено.

— Воля ваша, — сказал купец. — Только одно скажу — будете и по шесть просить — ещё подумаю.

— Думай, думай, голова, — ответил Антуан. — Мустафа, помоги Савелу найти дорогу.

Но купец Мустафы дожидаться не стал, сам ушел.

За ним мы отпустили и наших людей, пусть делом занимаются.

— Вышло эффектно, — сказал Давыдов, когда мы остались одни, — но как бы мне и восемь тысяч не потерять. Какая‑никакая, а синица в руках.

— Ничего ты не потеряешь. Антуан обозначил срок: контракт должен быть подписан до первого июля. Не подпишет купчина — у тебя будет два месяца приискать нового съёмщика.

— А вдруг не найду?

— Полно, Денис, тебе и искать не придется. Сами придут и сами дадут.

— Четырнадцать‑то тысяч?

— Четырнадцать вряд ли, и двенадцать под вопросом, но уж десять тысяч ты получишь наверное.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Как можно быть уверенным? Купцы, они такие… Стакнутся.

— Пусть их.

— А кто ж тогда снимет магазин?

— Да хоть и я. Сбавишь рубль, за десять тысяч без рубля я возьму.

— А зачем он тебе? Магазин?

— Известно зачем, барыши получать. Прибыль должна быть больше расходов, иначе нехорошо, иначе проживаешься. Поставлю на магазин Антуана, что он, зря в университете наукам обучался? Пусть применяет знания на практике! В Бразилии у него получалось, думаю, и здесь получится.

— Погоди, погоди. Он же раб, Антуан?

— Раб.

— И что, у вас рабы университеты посещают?

— Еще как! Я его, Антуана, одному профессору одолжил на год, как слугу. Портфель поднести, указку, учебные материалы развешивать, с доски стирать, и прочие мелкие услуги. Ты же видишь, выглядит он представительно, Антуан. Профессор лекцию читает, Антуан почтительно стоит позади, готовый в любую минуту подать стакан воды или выполнить иное приказание. Своим видом повышает профессорский престиж. Стоит, слушает, смотрит, запоминает, думает. Так курс наук и прошёл. Заметь — даром!

— Ловко! А магазин какой будет?

— Пусть Антуан и решает. Делегация полномочий. Будет играть на повышение, я думаю.

— Повышение?

— Да. Отсюда до Невского три минуты неспешного хода. Значит, можно привлечь лучшую публику. В смысле — готовую тратить деньги.

— Думаешь, он понимает, что нужно Петербургу?

— Глаз у него свежий, вдруг да и увидит то, что за повседневностью не замечают местные купцы. Будущее покажет. Да, кстати, сюда к сентябрю приедет мой служащий, Ганс Клюге.

— Тоже раб?

— Свободный человек. Немец. Инженер, изобретатель, умница. На жаловании. Так вот, он здесь поселится. В этом доме. Так что оставь за ним квартиру, пожалуйста.

— Тоже в двенадцать комнат?

— Ну нет, двенадцать — жирно будет. Он немец, а немец копейки лишней не истратит. Приедет с женой, детей нет. Хватит и четырех комнат. Там угловая квартирка есть, на четыре комнаты, ему и оставь.

— Оставлю, оставлю.

— А насчет двенадцати комнат…

— Да?

— Есть человек, который ищет как раз такую квартиру.

— Кто ж это?

— Пушкин Александр Сергеевич.

— Пушкин? Да он только месяц назад снял квартиру.

— Уже и расторг контракт.

— Да ты откуда знаешь?

— Мустафа сказал.

— А Мустафа откуда знает?

— У слуг свой телеграф. Сплетничают слуги. Соберутся в трактире на Литейном, старшие слуги, и сплетничают. А Мустафа умеет слушать. Пушкин побил дворника. В доме, что снимает. Дворник пожаловался управляющему. Управляющий сделал Пушкину замечание. Пушкин вспылил, обозвал управляющего мерзавцем и сказал, что ноги его в том доме больше не будет. Теперь ищет квартиру. Хозяева большей частью по поместьям да дачам, а ты — здесь. Вот и предложи. Место у тебя хорошее, квартира хорошая, глядишь, и сговоритесь.

— А… А удобно будет?

— Чего ж неудобного, Денис! Можешь и в долг сдать. И не волнуйся, за Пушкиным деньги не пропадут, это я наверное говорю.

— Да я не волнуюсь, — хотя, конечно, Давыдов немного волновался. Но и радовался тоже. Первый этаж — будет сдан, второй этаж — будет полностью сдан, и в третьем квартира обещана. Как он быстро и ловко справляется с канительным делом!

— А Гоголь отбыл в Германию вчера, — вдруг сказал Давыдов. — Сел на пироскаф и был таков.

— Пироскафам принадлежит будущее. Появятся и океанские корабли с паровой машиной, и тогда из Европы в Бразилию можно будет добраться в какую‑нибудь неделю.

— Говорят, ты у него пьесу купил? У Гоголя?

— Правду говорят.

— И двадцать тысяч за неё дал?

— Это врут. Двадцать не дал. Дал две сразу, и четыре потом.

— А зачем тебе?

— В Бразилии есть журнал, «Новая эпоха». У меня в нём пай. Был пай. Опубликуют перевод «Ревизора», поставят пьесу на сцене. Думаю, смогут на этом заработать.

— Был пай? А теперь?

— Я, уезжая, передал пай младшей дочери. Она этим делом увлеклась, пусть и дальше поработает. Кстати, она и переводить будет. А что?

— Нет, ничего… Тут князь Одоевский — между нами, конечно, — хочет журнал издавать. И я в нём двумя тысячами поучаствую, пайщиком. И писать буду.

— Интересно.

— Тебе интересно? Так, может, и ты поучаствуешь? У тебя, вижу, опыт, и деловая хватка дай Бог всякому.

— Деловая хватка говорит — семь раз отмерь, один отрежь.

— Ну, хоть послушай. Вдруг, что и присоветуешь.

— Вдруг, да. На вдруг дело не ставят, вдруг — ненадежный фундамент. Но послушаю.

— Они сегодня сюда подойдет, ко мне то есть. Князь Одоевский и Краевский. К вечеру.

— И я подойду, душа моя.

Тут ударила пушка. Полдень.

— Хороший у тебя кофий! И веселит, и сил прибавляет! — сказал Давыдов, поднимаясь.

— Так в чем же дело? Мустафа тебя научит готовить кофе по‑генеральски. Ты не смущайся, у нас император дон Петру Первый самолично кофе готовил, и гордился этим.

— У нас Петр Великий тоже… готовил… — и ушёл.

Поприсутствовать, послушать, присоветовать. Ага, разумеется. Из‑за океана приехал разбогатевший гусар, швыряется тысячами, почему бы не оказать честь, не пристегнуть его к тройке‑птице русской словесности? А то ведь в карты проиграется, или любовницу заведёт, или и то, и другое. Пропадут зазря тысячи‑то, жалко!

Я кликнул Мустафу, и мы стали собираться на дело.

Дело не простое, но и не сложное: нужно решить транспортную проблему.

Положим, в самом Петербурге извозчики есть, а дальше? Дальше Петербурга? До Москвы ходят дилижансы, но это по прямой, а чуть в сторону — как? Искать согласного вести тебя за оговоренную плату? Не всегда и возьмешь, да и нехорошо это — чужой кучер, чужой экипаж. Потому нужно завести своих лошадей. А для начала — своего кучера.

Где взять?

А по объявлению. «Продается за излишеством кучер тридцати лет, холостой, доброго нрава и трезвого поведения».

Нужно смотреть. Почему холостой — если доброго нрава и хорошего поведения? Нет ли подвоха, а если есть, то какой? Хорош ли кучер, любит ли он лошадей, и если любит, то как?

Много вопросов.

Разберемся.

И мы сначала пошли, потом взяли извозчика, на справных лошадях и хорошей коляске.

— Вот что, голубчик, не хочешь ли заработать десять рублей?

— Отчего ж не хочу, очень даже хочу, а что делать?

— Мы собираемся кучера купить, так ты испытай его — знает ли он дело, или не знает.

— Это можно. Покажу ему своих лошадей, да поспрашиваю, что он о них расскажет. И о коляске расспрошу. Сразу станет ясно, серьезный он, или просто так человек.

Экзаменом мы в целом остались довольны.

— А почему продаете‑то кучера? — спросил я хозяйку.

— К сыну приехала жить, из Тамбовской губернии. А у сына свой кучер. Зачем нам два кучера? Потому и продаю. Мой‑то получше будет, но сыну свой нравится. Ну, пусть.

— А почему холост?

— Была у него невеста, была. Но в холеру умерла. А другую не хочет.

Ударили по рукам, составили купчую, и Селифан Митрошка стал моей собственностью за полторы тысячи рублей на ассигнации. Просили больше. Торговался.

Осталось лошадей приобрести, да коляску. Ну, это на неделе. И проедусь до Воронежа, к мощам святителя Митрофана, например. Замолю грехи пребывания на латинской земле. Развлекусь, пока лето в разгаре. Посмотрю, какова она, Русь‑матушка, с высоты брички.

Интермедия

1. Подслушано сверчком А. на совещании в доме генерала Давыдова

Магель: Я, господа, не литератор. Плантатор я. И потому буду говорить о деньгах. В нашем плантаторском деле деньги важная вещь. Ткачи вырабатывают всякие ткани, краснодеревщики — мебель, сапожники — обувь, пекари — булки, виноделы — вино, но по сути все они заняты одним — делают деньги. То ж и с журналами. Можно, конечно, говорить о высоком призвании распространения просвещения, но если журнал не будет приносить прибыли, он разорится и введет в убытки людей, вложивших в него деньги. С этим должно согласиться прежде, чем идти дальше.

Одоевский: Трудно не согласится с очевидностью.

Магель: Значит, идём дальше. Задумывая журнал, нужно решить главные вопросы: кто его будет читать, и кто для него будет писать. Я сегодня зашел в книжную лавку господина Смирдина и приобрел два журнальных номера. Один — майский номер «Библиотеки для чтения», которую издает сам господин Смирдин (показывает книжку), другой — первая книжка «Современника», издаваемая господином Пушкиным (показывает книжку).

На что я, как читатель, обращаю внимание прежде всего? Прежде всего я смотрю на цену, по средствам ли это мне, или лучше пройти мимо. Годовая подписка на журнал Смирдина — пятьдесят рублей на ассигнации, годовая подписка на журнал господина Пушкина — тридцать рублей. Что такое тридцать рублей? Это месячное жалование коллежского регистратора или даже титулярного советника. Может ли он позволить себе выписать журнал? Нет, он не может себе этого позволить. Он, если молод, заведет себе тетрадочку, в которую будет переписывать понравившиеся ему стихи, частенько со слуха, с добавлениями и искажениями. А потом, глядишь, и сам займется сочинительством. А если немолод, не заведёт.

Целевую аудиторию литературных журналов изучали английские издатели и пришли к выводу, что человек может потратить на такой журнал один процент своего годового дохода, не больше. Следовательно, потенциальные читатели — это люди с доходом от пяти тысяч рублей в год. То есть помещики, владеющие имениями минимум в сто душ, а вернее — в двести, в триста. Купечество? У российского купечества пока не выработалась привычка праздного чтения, хотя забывать об этой части общества нельзя: у купцов есть дети, которые хотят жить иначе.

И потому нужно исходить из реальности: сегодня покупщик журнала — это человек небедный. Господин средней руки. Вкусы у такого господина обыкновенно простые, невзыскательные, но он не прочь, как он сам говорит, приобщиться к чему‑нибудь умственному и высокому. И в этом шанс издателя журнала.

По мнению опять же английских журналистов, для того, чтобы твердо стоять на ногах, журналу необходимо иметь две тысячи подписчиков. При трех тысячах журнал становится оживленным. При пяти тысячах журнал способен привлекать под свои знамена лучшие силы. При десяти — для журнала невозможного мало.

Следует учитывать, что издатель журналов приходит не в заповедный лес. Журналов изрядно, за подписчиками идет охота. Число журналов растет в геометрической прогрессии, а число господ средней руки — в арифметической. И потому свободных подписчиков, подписчиков, не захваченных в плен тем или иным журналом, с каждым днем меньше и меньше. Новичку пробиться непросто.

Вступая на поприще журналиста, следует заранее учесть, что спокойствия не будет. Будет жестокая битва. Если война рано или поздно кончается мирным договором, и можно расслабиться и передохнуть в вишнёвых садах, то дело промышленника, неважно, фабрикант он, помещик или журналист, передыхов не знает. Конкуренция! Стоит промедлить, и тебя оттеснят. Для того, чтобы остаться на своём месте, нужно бежать изо всех сил. Для того, чтобы продвинуться вперед хоть на пядь — ещё быстрее.

Вернусь к журналам сегодняшнего дня. «Современник» толщиной в триста двадцать страниц обошелся мне в восемь с половиной рублей. Номер «Библиотеки для чтения» стоит пять рублей. Нумерация раздельная, но в сумме восемьсот страниц с лишком. Ну, и какой журнал я выберу?

Одоевский: Журналы не свиньи, их по толщине не выбирают.

Магель: Это для вас не свиньи, вы человек высокообразованный, взыскательного вкуса. Но кассу делают не такие, как вы, таких как вы в обществе один на сто, даже один на тысячу. Кассу делают люди дюжинные, такие, как я — в образном, разумеется, смысле. Я человек простой, тонкостей не понимаю, мне лягушку хоть сахаром облепи, в рот не возьму. Я в Петербурге по случаю, и вот зашел в магазин купить что‑нибудь для семейства, чтобы читали долгими зимними вечерами. И потому возьму ту книжку, которая и дешевле, и толще. Да и потом, майская книга «Библиотеки для чтения» недурна. В ней есть новая повесть господина Загоскина, в ней есть душещипательная иностранная повесть «Итальянские Арфисты», в ней есть статьи о Галлее, Ньютоне и Гершеле, в ней есть критики на комедии Грибоедова, в ней есть критики на «Ревизора», в ней даже есть разбор новейших португальских и бразильских поэтов! А также всевозможнейшие сведения о сельском хозяйстве, об охоте на крокодилов. Даже обзор новейших парижских мод есть! Как устоять?

Купил, привёз домой, начал читать вслух семье при свете пары сальных свечей, а там, глядишь, и подписался на весь год. Соседи, навещая меня, увидели, что это хорошо, сначала попросили книжку на недельку, для домашних, а затем прониклись и тоже стали подписчиками. Не все, не все, конечно, но кое‑кто. В семь раз лучше, чем никто.

И это не пустые измышления. Я справлялся: книжная лавка Смирдина распродала, вместе с подпискою, семь тысяч майских книжек «Библиотеки для Чтения». И пятьсот сорок — первой книжки «Современника». Я учитываю, что «Библиотека для чтения» издается владельцем лавки господином Смирдиным и распространяется полностью через эту лавку — или через контрагентов, — в то время, как журнал Пушкина может распространяться и иными путями, но разница между семью тысячами и пятью сотнями — разительна.

И вот появляется новый журнал, который хочет отбить читателя и у господина Смирдина, и у господина Пушкина. Сразу встает вопрос: как это сделать? Как?

Краевский: публиковать наилучшие произведения отечественной словесности.

Магель: А таковых довольно станет? Есть ли авторы, которые предпочтут новый журнал, так и назовём его для наглядности, «Новый», журналам Смирдина, Пушкина и многим другим, не забудем, что есть и другие журналы в России. Насколько я знаю, даже и здесь присутствующие связали себя словом, пообещав свои творения «Современнику».

Да и в журнале господина Смирдина публиковаться — чем худо? Платит Смирдин отменно, по двести рублей с листа, а лучшим писателям и больше. И, наконец, главное. Посмотрите, сколько написали эти лучшие писатели за прошлый год, хватит ли этого заполнить тысячи страниц нового журнала? Сумлеваюсь штоп.

Одоевский: И каков же ваш вывод?

Магель: Вывод простой, лучше меньше, да лучше. Лучше меньше журналов, но лучшего качества. И поэтому стоит приобрести какой‑нибудь уже существующий журнал, или войти с ним в долю, нежели заводить новый, с хорошими шансами на провал просто из отсутствия достаточного платежеспособного спроса. Пока чтение остаётся уделом людей богатых, иного ждать не приходится.

2. Письмо, написанное после совещания у генерала Давыдова

А. А. Краевский и В. Ф. Одоевский — А. С. Пушкину.

Убежденные в том, что существование двух журналов в одном и том же духе издаваемых может только вредить им обоим, мы предлагаем следующие условия:

1‑е. Испросить к 1837 году дозволение на издание «Современника» в 12 книжках.

2‑е. Александру Сергеевичу взять на себя выбор статей, суд над книгами по чисто литературной части; нам же все сие предоставить по чисто ученой части.

3‑е. Такое разделение не снимает с нас обязанности участвовать и в литературной части «Современника» доставлениями в оную повестей и разборов литературных книг, но в сем случае принятие или непринятие даже наших собственных статей предоставляем суду Александра Сергеевича. Мы желаем быть полными хозяевами лишь в ученой части.

4‑е. Набор, печатание, своевременный выход книжек, словом, все хозяйственные хлопоты мы берем на себя — а в конце года составляем в оных отчет.

5‑е. Александр Сергеевич обязывается в каждый № поместить хотя одну свою статью стихотворную или прозаическую.

6‑е. Денежный расчет делается следующим образом: из общей суммы отсчитываются издержки на типографию, бумагу, выписку журналов и плату книгопродавцам за комиссию. Засим вся остальная сумма делится на 3 равных части; из коих одна Александру Сергеевичу, две другие нам; на покупку литературных статей употребляет деньги Александр Сергеевич, на покупку ученых — мы.

В силу такого распоряжения ни одна из высоких договаривающихся сторон не имеет более права требовать особенного возмездия за свои статьи, в какую бы часть они ни попали.

NB. Таким образом, полагая подписную цену «Современника» в 50 рублей на ассигнации, и полагая на напечатание 240 листов (по 20 в книжке) 15 000 р. и на книгопродавцев 5000 р. при тысяче подписчиков, каждый может получить 10 000 р., при 2000‑х подписчиков — по 25 000 р. Учреждение своей книжной лавки, что уже приготовляется, значительно уменьшит издержку на плату книгопродавцам за комиссию.

Согласие Александра Сергеевича на сии условия будет иметь следствием деятельное участие нас обоих в «Современнике» нынешнего года (и по самой сходной цене) — как для составления статей, так и для хозяйственных распоряжений, корректуры и проч. и проч.

Глава 4

Замок в лесу

— Дилижанс, конечно… но кусается! — сказал сотрапезник, коллежский секретарь Бухтин. — Пятьдесят пять рубликов — спиною вперёд! И вещей с собой возьмешь самую малость. А если со слугами… — он махнул рукой, показывая, что дело безнадежное.

Мы обедали в господской зале трактира, что расположился сразу за новгородской Померанией. В этом трактире обыкновенно и находили пропитание путешествующие из Петербурга в Москву и обратно. Проезжающих было изрядно, и я пригласил коллежского секретаря за свой стол, иначе ему пришлось бы ждать и ждать. Он, как и я, путешествовал в собственном экипаже на собственных же лошадях, что нас и роднило. На тех, кого везли почтовые или обывательские, мы посматривали свысока, хотя и не без зависти. Ничего, не скоро, да споро, сами себе хозяева, утешали мы друг друга.

Господин Бухтин ехал в Москву навестить тётушку, о чём поведал сразу и охотно. Был он у тётушки единственным наследником, и очень надеялся единственным и остаться. Правда, в последний год она, тетушка, стала зело религиозна, и коллежский секретарь забеспокоился, а потому решил проведать самолично.

— Это бывает, — ответил я. — У моего старинного товарища тётушка тоже возьми и отпиши деньги монастырю.

— Большие деньги?

— Немалые. Правда, товарищу достался дом, что даёт двадцать тысяч дохода.

Бухтин только вздохнул. Его тетушка, похоже, была калибром поменьше.

— Деревенька моя — восемьдесят душ. Оно б и хватает, но сын… и дочь на выданье.

— А сын — служит? — спросил я.

— Армейский поручик.

— Сейчас многие на купеческих дочерях женятся, — нейтрально сказал я.

— Вот и я так думаю! — оживился Бухтин. — Взять тысяч двести приданого — как бы хорошо! А вот дочь…

— И дочерей порой за купцов отдают.

— И не боятся?

— А чего бояться?

— Перейти в купеческое сословие — оно того… Чревато.

— Купеческое сословие входит в силу, а если Государь решит дать волю крестьянам…

— Вы думаете?

— Нет, не сегодня и не завтра, но дело к тому движется.

— Тогда купец нам на голову сядет, — заключил Бухтин.

— Praemonitus, praemunitus — сказал я.

— Что, простите?

— Предупрежден — вооружен. Время еще есть, превзойти купца в новых делах.

— Его превзойдешь, купца… — но, похоже, коллежский секретарь прикидывал, каким именно маневром он возьмёт верх над купечеством.

Часом позже я уже двигался по направлению к Москве. В моей бричке была всяко удобнее, нежели в дилижансе. Рессорная бричка венской работы, поместительная и укладистая, купленная у голландского посланника Геккерна за четыре тысячи шестьсот рублей. Просили пять. Посланник, пользуясь дипломатическими привилегиями, ввозил беспошлинно всякие хорошие товары, продавал их, с чего и роскошествовал. И людям польза. Селифан охал и ахал, но более на цену, саму коляску он одобрил.

Лошадей Селифан выбирал сам, выбирал долго и въедливо, говоря, что лошадь не жена, лошадь — это лошадь, и выбрал‑таки тройку, удовлетворившую его стремление к совершенству если не полностью, то во многом. Нарек он чалых меринов вятской породы на свой лад, коренника Бурбоном, а пристяжных Мюратом и Чемберленом. Почему, спросил я его. Так делал дядя Миняй, наставник, отвечал Селифан, все лошади у дяди Миняя были Мюрат, Бурбон и Чемберлен. Нет, если я прикажу, он их назовет иначе…

Я приказывать не стал. Чемберлен, пусть Чемберлен. Лошадиная фамилия.

Вообще Селифан показал себя хорошим кучером. Неделю он обкатывал и бричку, и лошадей в пригородах Петербурга, и лишь после этого сказал, что теперь можно пускаться в дальний путь. Правда, лошади ещё не спелись как следует, и потому торопиться не стоит.

Я и не торопился.

Некуда мне торопиться, и незачем.

Сорок вёрст в день — и путнику легко, и лошадям не в тягость.

И вот я сижу на мягком, набитом конским же волосом, сидении, на козлах — Селифан с Мустафой. Сижу и смотрю, как меня и справа и слева обтекает северная Русь.

Вид, признаться, унылый. То лесок, то скудное поле, то выгоны, где‑то косят, где‑то пасутся коровы, но всё бедно, всё невесело. Холодная земля. Сырая. И стоку нет.

Хорошо, Селифан знал от дяди Миняя тайный рецепт, и готовил «пользительную смесь», отвар полыни, ромашки и других трав. Тряпицей, смоченной в отваре, он дважды в день, утром и вечером, растирал лошадей, и гнус им почти не докучал. А гнуса было во множестве: и лето, и болота, которых в Новгородской губернии не счесть.

По шоссе, проложенному повелением Александра, движение было умеренное. Тот же дилижанс встретился нам лишь дважды, вчера и сегодня. Почтовые, конечно, почаще, потом такие, как мы, путешествующие на долгих, но больше всего попадались обозы, неторопливо везущих в обе стороны всякий необходимый припас.

Попутные обозы мы обгоняли.

Погода стояла переменчивая: то солнце выглянет, то опять тучи. Дождика пока нет, но чувствовалось — не замедлит. Балтика недалече…

Не доезжая Чудово, мы покинули шоссе и поехали дорогой проселочной. Здесь движения не было вовсе, мы были полными хозяевами пути, и чувствовалось как‑то свободнее, вольнее. Остановились перекусить и отдохнуть: Мустафа расстелил мне кошму, накрыл скатерть‑самобранку, а сам в стороне вгрызся в лепешку, разделив ее пополам с Селифаном. Селифан же сначала занялся лошадьми, всё ли благополучно, и лишь потом собой.

Поели.

Дни сейчас длинные, и нам оставалось проехать верст десять до имения, что было целью сегодняшнего дня.

Проселочная дорога изъезжена мало, колдобины большей частью закиданы валежником, что, по мнению ответственных за то людей, делало их как бы не существующими. И действительно, трясло не сильно.

Лесок по обе стороны дороги потихоньку превратился в лес, тёмный, еловый, и я почувствовал себя в сказке братьев Гримм, сказке со злодеями, людоедами и железными волками. В страшной сказке.

Да я и сам из такой, чего бояться‑то.

Лошадки двигались бестрепетно, то ли уверены были в том, что их охранят и сберегут, то ли по наивности души. Есть ли здесь волки? Есть ли здесь лихие люди? На большом тракте разбойников не встретить, давно повывели, а тут? Скудость земли развивает предприимчивость, крестьяне почти все на оброке, и вот он, оброк, на тройке без колокольцев, сам в руки идёт. Колокольцы Селифан советует прикупить дальше, на Валдае, где они чистого звона, лучше которого не бывает, ищи, не ищи, одно.

С каждой верстой становилось сумрачнее: ели выше, солнце ниже.

Мы нагнали старуху с вязанкой хвороста.

Селифан, поравнявшись с ней, остановил экипаж.

— Бабушка, далеко ли до усадьбы Мануйловых?

— Это графская? Нет, недалеко. Версты две, — и старушка быстро ушла с дороги в лес. Очень быстро. Так быстро, что оставила вязанку на дороге.

А мы двинулись дальше. Верста, другая, третья. Нет, на глазок: верстовых столбов на дороге нет, и одометра на коляске тоже нет.

Пошутила старушка, ошиблась? Свернуть здесь некуда, дорога одна.

Но тут мы увидели ворота. Ворота в лесу смотрятся странно, да. Кованый узор, вензель «мыслете». И башенки красного кирпича по сторонам от ворот, одна в три сажени высотой, другая в пять. То есть он прежде был красным, кирпич, а сейчас потемнел и кое‑где покрылся мхом, тоже тёмным.

А далее, от башенок, шла в обе стороны каменная стена. Не совсем чтобы неприступная, но в две сажени. Того же кирпича, да. Шла стена, шла — и терялась в елях.

Немало российских усадеб я повидал на разных ветках баньяна, но вот такие — редкость. Князи и графы в России давно с тонкими шеями, против царской власти не восстают, между собой не воюют, разве в суде или даже в газетных статьях, к чему такие фортификации? Не из тёмных ведь веков. Елизаветинских времен стены.

Лошади встали перед воротами.

— Эй, кто там? — окликнули с малой башни.

— Барон Магель к полковнику Мануйле, — сказал, как учили, Селифан.

— Доложу, ждите.

И тут странность. Обыкновенно титул барона открывает все двери и ворота. У русских помещиков они и без того большей частью нараспашку, встречая всякого путника — и богомольца, и коробейника, а уж дворянина и подавно. Потому что газеты в подобных провинциях редкость, а путник нет‑нет, да и расскажет что‑нибудь интересное. Понятно, богомольца за свой стол не усадят, а дворянина запросто. А уж титулованного — сделайте милость.

Но тут велено ждать.

Подождём.

От кого запираются‑то? Ясным днём — от кого? Пугачевы давно повывелись, а от лихих людишек, если и объявятся где, защитит дворня. Разве уж совсем злыдни какие? Но слухов о злыднях на тракте не было. Да и близко мы от столицы, случись что‑то серьезное, пришлют мигом команду, та под каждый куст заглянет, каждый камень перевернёт.

Наконец, ворота заскрипели и нехотя открылись. Нехотя, пусть и толкали их два дюжих мужика. И скрип — на двести шагов. Казалось, чего проще, смазать нужные места дёгтем, но не смазали. Может, специально и не смазали, чтобы скрипело, чтобы тайно никто не пробрался?

— Извольте подъехать к Замку, — сказал ливрейный лакей. Ливрея, похоже, одета наспех, специально для нас.

До Замка, точнее до большого, в романтическом стиле дома в три этажа, с парой готических башен, было недалеко. Лошади шли шагом по немощёному двору, трава в котором, правда, была скошена. Нет мерзости запустения, которую порой увидишь в умирающих поместьях. Но и живости особой тоже нет. Прохладное существование.

Мы остановились у высокого крыльца.

Тот же лакей, что встречал нас у ворот и сопровождал до входа в дом, пригласил меня:

— Их сиятельство просят пожаловать господина барона! О ваших людях позаботятся.

Мои люди сами о себе позаботятся. О себе и о багаже. У меня в багаже есть кое‑что интересное. И при себе есть.

Но я этого не сказал, а поднялся по мраморным ступеням ко входу.

Лакей распахнул дверь. Массивная, дуб, орех и железо, она открылась и легко, и без скрипа.

— Входите, господин барон!

И я вошёл.

Глава 5

Меланхолия Пасифик

Двенадцать трехсвечных канделябров на столе смотрелись внушительно: обед на тридцать шесть свечей — это благородно.

Но сегодня свечи были лишь в двух канделябрах. Правда, и за столом нас всего трое: хозяйка, госпожа Мануйла, урожденная графиня Гольшанская, я, барон Магель, и доктор пан Сигизмунд, шляхтич почтенного, но бедного рода, учившийся на врача в самой Вене.

— Так вы хорошо знаете моего мужа? — сказала графиня. Не спросила, а именно сказала, ответ мой её очевидно не интересовал.

— Мы служили в одном полку, — откликнулся я.

— А затем?

— А затем я уехал за океан, в Бразилию. И вернулся лишь недавно.

— То есть вы давно не видели моего мужа?

— Совершенно верно, давным‑давно. Почти четверть века. Но мы переписываемся. В последнем письме, от декабря прошлого года, он и пригласил меня, буде на то случай, в поместье.

— Долго же вы добирались…

— Долго. Расстояния, знаете ли… Сначала письмо добиралось из России в Бразилию, потом я из Бразилии в Россию… Долго.

— Письмо позвало в дорогу? — усмехнулась графиня.

— В Россию‑то? В Россию позвала сама Россия. Знаете, год за годом откладывал, откладывал, откладывал, а потом чувствую — пора! А здесь да, здесь вспомнил послание господина Мануйлы, и решил заглянуть. Есть о чём поговорить.

За спиной графини — два гайдука в чёрных с серебром ливреях. Внушительно.

Прислуживает за столом лакей лет шестидесяти, если не больше. Впрочем, расторопен и ловок.

Тяжелое старое серебро с гербом графов Гольшанских: осетр и орел. Странное сочетание. Но бывают, взять хоть бы герб фон Лейтгольдов.

По случаю поста обед наш проходил без вина и прочих излишеств, но уж что есть, то и будем есть.

Дед Алексея Мануйлы, Михаил, из купцов (и богатых купцов), в последний год правления Елизаветы был вместе с нисходящим потомством пожалован дворянством. Алексей же, получается, женился на натуральной графине, породнившись с родом и старым, и знатным. Девятнадцатый век, век капитала, да‑с!

— Мой муж болен. Весьма болен. Мне тяжело говорить об этом, пан Сигизмунд позже вам расскажет, — сказала графиня и покинула нас.

С ней ушли и гайдуки, унося один из шандалов. Другой оставили нам. Лакей принес два стакана тяжелого стекла, до трети наполненных чёрной как смоль жидкостью. Один стакан чуть красный на просвет, другой — чуть синий. Поставил перед нами. Мне — синий.

— Это рижский бальзам. Попробуйте, удивительный вкус. И, поскольку относится к лекарствам, «его и монаси приемлют в пост», — и он сделал маленький глоток.

— Словно ангел босиком по душе пробежал, — добавил он.

Я понюхал. Пахло миндалем. Ах, девятнадцатый век, девятнадцатый век…

— Не сладко ли будет?

— Чуть‑чуть, чтобы оттенить горечь миндаля.

— Позже, — я вернул стакан на стол. — Так чем же болен мой друг Алексей Мануйла?

Доктор помрачнел.

— Сложный случай. У него меланхолия пасифик.

— Что, простите?

— Отвращение к войне и всему, что связано с войной. Вернувшись после усмирения Польши, он подал в отставку и поселился здесь, в Новом Замке. Не хотел видеть ни друзей, ни соседей, впал в мизантропию, в общем, проявил все признаки душевного нездоровья. И с тех пор графиня Гольшанская посвятила мужу свою жизнь: покинула свет и живет здесь практически затворницей.

— А вы?

— Я бедный дворянин. Меня наняли, мне платят, я слежу за состоянием больного. И, поскольку вы знакомы с господином Мануйлой по войне, я решительно против того, чтобы вы с ним виделись. Это может вызвать обострение, а во время обострения он опасен и для себя, и для окружающих.

— Печально слышать. Собственно, я хочу увидеть Алексея Яковлевича ещё и по делу, — я взял стакан, но пить не спешил. — Узнав, что я буду в этих краях, его тетушка попросила навестить господина Мануйлу, а потом рассказать ей, в каком он состоянии.

— Тетушка? — нахмурился доктор.

— Какая‑то троюродная или четвероюродная. Седьмая вода на киселе, но она стара, и у неё нет других наследников. Был настоящий племянник, близкий, но в начале июня утонул. Пошёл купаться, и… Вот она, перебрав всю родню, и задумалась о господине Мануйле. Она не дворянка, купеческого рода, Корастылёва. Возможно, Алексей Яковлевич о ней и не знает толком, но… Вот она и попросила узнать, стоит ли Алексей Яковлевич наследства, или лучше отдать монастырям. Монастыри, они такие… умеют увещевать.

— И велико предполагаемое наследство? — небрежно спросил доктор.

— Точно не скажу, я же не душеприказчик. Не меньше миллиона.

— Миллиона?

Слово «миллион» имеет власть над человеком. Услышав о миллионе, он, человек, чувствует себя словно заживо вознесшимся в компанию Еноха и Ильи, миллион невероятно окрыляет, возвышает и воодушевляет.

— Серебром, разумеется, — тоже небрежно ответил я. — Эти старинные купеческие семьи считают на серебро, не веря ассигнациям. Между нами, правильно делают. Но если я не увижу Алексея Яковлевича, то всё это богатство достанется монастырям. Ну, значит так угодно небесам, — и я поднёс стакан ко рту.

— Нет! Вы правы, это дамский напиток, — доктор даже как‑то невежливо выхватил у меня стакан из рук. — По такому поводу нужно открыть бутылочку настоящего коньяка. Вы любите коньяк?

— Можно и коньяк, — не стал спорить я.

— Если необходимо, вы увидите господина Мануйлу. Но нам нужно будет дождаться часа, когда он пребудет в спокойном состоянии. Через день, возможно, через два. Вы ведь не спешите?

— До пятницы я совершенно свободен, господин доктор.

— И славно! Вы не пожалеете о своем решении, у нас здесь можно славно провести время. Простите, я вас покину на пару минут.

И он покинул.

Вернулся он не через две минуты, а через двадцать, но я был к этому готов. Сидел спокойно. Смотрел на портреты вельмож елизаветинских времён, украшавшие стены. На расписной потолок, повторяющий Снайдерса. На окна, в которых начиналась ночь.

— Я проведал больного. То есть господина Мануйлу. Сейчас он возбужден, но есть признаки наступающего улучшения. Болезнь протекает приступообразно, светлые периоды сменяются тёмными… Ах, где же наш коньяк? Гектор, каналья, где коньяк?

Лакей вернулся с бутылкой.

— Нет, не то. Принеси коньяк, что в сундуке, понял? — и, обращаясь ко мне, добавил:

— Гектор хороший слуга, но с возрастом немножко поглупел.

— Да пусть его, коньяк. Раз пост, то пост. Лучше расскажите мне о достопримечательностях замка.

— Достопримечательностях? Я не знаю. Это же новый замок. Молодой. Ему нет и ста лет. Если бы вы видели родовой замок Гольшанских!

— Вы, я вижу, хорошо знакомы с Гольшанскими, пан Сигизмунд.

— Именно благодаря им я и смог стать доктором. Граф Анджей Гольшанский сделал много хорошего людям. И мне в их числе. И потому да, я предан его дочери, — с некоторым вызовом сказал он.

— Граф Анджей Гольшанский… Мои предки в родстве с князьями Гольшанскими, но их род пресекся, кажется, в шестнадцатом веке.

— То старшая ветвь. В родстве, говорите?

— Да, женою одного из баронов Магелей была княжна Софья Сапега, племянница князя Семена Гольшанского.

— Вот как… Вы, господин барон, стало быть, древнего рода?

— Весьма древнего. Первый барон Магель сражался при Гастингсе. То есть сражался он еще обыкновенным человеком, но после битвы стал бароном. Вильгельм пожаловал ему титул и земли. От земель и след простыл, но титул сохранился. За восемьсот лет вся знать Европы так или иначе перероднилась, мы тут все друг другу сыновья или крестники, да. Ничего удивительного, мой знакомый профессор математики считает подобное неизбежным и даже доказал это с помощью мудрёных вычислений. Значит, не знаете достопримечательностей? Жаль, жаль. Алексей Мануйла писал о необыкновенном старинном колодце, что он нашел на земле Замка.

— Колодце? Возможно, но я не вникаю в хозяйственные дела. Колодцы обыкновенные, мне думается. И смею напомнить, что Замку менее ста лет. Впрочем, как посмотреть, как посмотреть… — пан Сигизмунд намекал, что понятие «старинный» у дворян в третьем поколении и у дворян родовитых разное.

— Ну, хорошо, — я поднялся. — Пойду совершать вечерний моцион. Где вы посоветуете мне гулять, пан Сигизмунд?

— Гулять?

— Обязательно. Полчаса перед сном творят чудеса. Оно и в геморроидальном отношении полезно — гулять.

— Здесь так не принято… Вокруг Замка, разве.

— Отлично. Вокруг Замка. И не заблужусь, — я пошел к выходу.

Далеко не ушёл.

— Позвольте составить вам компанию, — догнал меня доктор.

— С превеликим удовольствием.

Действительно, особо не погуляешь. Ни тебе фонарей, ни света из окон, они, окна Замка, были темнее тьмы, только в двух угадывался тусклый свет от одной или двух свечей. Но июньские ночи светлы, и потому можно было идти по дорожке, вымощенной желтым кирпичом, шириной чуть больше аршина.

Я и шёл. Чуть позади держался доктор: рядом и места не было, и негоже мелкому шляхтичу равняться с родовитым бароном. Ну, так он, верно, думал.

— Где мой кучер?

— Не беспокойтесь, господин барон, он и лошади совершенно устроены.

— Вижу, пан доктор, у вас нет своих мужиков и своих лошадей. И первым, и вторым нужен хозяйский пригляд, что в Бразилии, что в Польше, что в России. Иначе забалуют.

— В Польше рабов нет! — сказал пан Сигизмунд.

— Я разве о рабах говорю? Любой хозяин заботится о хозяйстве, каким бы оно ни было. Иначе скоро останешься ни с чем. Дело требует учета и контроля! Любое дело — военное, строительное, банковское. И мелочей нет! Знаете, пан доктор, из‑за того, что в кузне не было гвоздя, конь короля Гарольда захромал, и англичане проиграли великую битву. А норманны — выиграли. Не потому, что были храбры, англичане тоже не трусы. Но у норманнов больше порядка. Орднунг!

Пришлось пану доктору вести меня на конюшню.

Не красно поместье господским домом, красно конюшней. А местная конюшня была в упадке. Из полусотни стойл заняты были полдюжины. Лошади, впрочем, сытые и ухоженные.

Селифан был умеренно встревожен, но, завидев меня, успокоился.

— Все ли ладно? — спросил я строго.

— Так точно, ваша милость. Овса лошадям дадено, и меня не забыли, — он показал ломоть хлеба, кусок жёлтого сала и луковицу. Пост постом, а без сала нельзя.

— Веди себя и впредь хорошо, — смягчился я, и мы покинули конюшню.

Что странно — хозяйство, похоже, совсем незначительное для поместья такого размера. Кстати о размерах:

— Могу я спросить, велико ли ваше поместье, господин барон? — поинтересовался доктор.

— Почти полмиллиона деревьев.

— Простите?

— У нас поместья по деревьям считают, в Бразилии. Расчищаешь сельвы, это такие экваториальные леса, сажаешь культурные деревья, гуарану или кофе, и год за годом собираешь плоды. А в душах — двести человек, если по русскому счёту. Много ли душ у моего друга Мануйлы? — спросил я доктора.

— Семьсот, по последней ревизии. Чуть больше.

Семьсот душ — это солидно. Но — не похоже. Не слышно здесь семисот душ.

— И где же они, чем заняты? — продолжил я расспросы.

— Земля местная небогата, и графиня милостиво перевела крестьян на оброк. В Петербурге мужички, в предместьях столицы, в иных местах, даже и с семьями. Здесь остались лишь те, без кого никак не обойтись.

Ну, тогда закрытые ворота объяснимы. Мало защитников. А место хоть и недалеко от тракта, но — глуховато здесь. Глуховато. Тихо.

И, опровергая меня, над замком пронесся вой. Нет, не волчий, в этом я разбираюсь.

— На псарне воют?

— Нет, — рассеянно ответил доктор. — Собак давно нет. Впав в меланхолию, господин Мануйла распродал собак. Или раздарил. Оставил себе легавую, но и та умерла по весне, от старости. Господин Мануйла до сих пор в расстроенных чувствах.

— Если не собака, тогда кто же воет?

— Болотная выпь. Сейчас эта птица редка, в сущности, она почти вымерла, но в округе сохранилось несколько гнездовий. Жутко, не правда ли? Но мы привыкли. К тому же она долго не кричит, выпь.

И в самом деле, до самого конца прогулки над Замком висела тишина.

Никаких колодцев доктор мне не показал, да я и ничего бы не разглядел.

Когда туман, переваливая через стену, повалил во двор, я решил, что погулял довольно. Доктор, чувствуется, обрадовался: гостеприимство тоже имеет пределы.

— Гектор проводит вас в отведенный покой, — сказал он на прощание.

Гектор, теперь уже с одной свечой, повёл меня недалеко. Второй этаж, третья дверь налево.

В комнате меня ждал Мустафа.

— Каковы впечатления? — спросил я его по‑португальски.

— Думал, придется сражаться, — безмятежно ответил он.

— Может, ещё и придется.

— Вот, господин барон, — сказал по‑русски Гектор, — если что понадобится — позвоните в колокольчик.

Но колокольчика не было.

Старый Гектор, да.

— Ступай, — отпустил я лакея. Тот, помешкав, вышел вон.

Было видно, что комнату готовили спешно. Пыль, спертый воздух, небрежно перестланная постель.

Не рассчитывали хозяева на ночёвку гостей, не рассчитывали. Так мне Мустафа и сказал.

— Ничего, Аллах не без милости, — ответил я. — Хотелось бы, чтобы ночь прошла спокойно.

В ответ Мустафа указал на массивный, старой работы, шкаф, стоявший у стены. Понятно. Ход в соседнюю комнату. Если понадобится, одни ворвутся через дверь, другие — через шкаф. А третьи?

А третьи будут стрелять через потолочный люк. Если приглядеться, если хорошо приглядеться, то можно разглядеть.

Но что, собственно, с меня взять? Положим, коляска, тройка лошадей. Деньги — может, пятьсот рублей у меня с собой, может, тысяча, может, целых пять тысяч — ну, вдруг? Не убьешь — не узнаешь. А с другой стороны — миллион! Серебром, это три миллиона на ассигнации.

Но миллион то ли будет, то ли нет, а я вот он, приходи и бери. Легкая добыча. Помещик в руках лучше миллиона в перспективе. Зависит от того, насколько дисциплинирована и расчётлива банда графини Гольшанской.

Пан доктор считает меня помещиком средней руки. Поместье в двести душ — не велика важность, хотя и не мала. Помещики подобного уровня пять тысяч в дорогу с собою не берут. Хорошо, если пятьсот берут, а то и пятисот не наберется. Рублей двести. Потому, думаю, будут годить. Наблюдать. Слушать. Вот и сейчас кто‑то за стеною прислушивается к нам. Но шанс, что он знает португальский язык, мизерны.

Свечечки надолго не хватит. Но в дорожном ларце на такой случай свечи были. Я открыл ларец, достал одну — я помещик экономный! — и поместил в шандал, не зажигая. На смену.

Мустафа стянул с меня дорожные сапожки, помог раздеться, затем подал комнатные туфли и халат. Достали дорожные сабли. Сделали пару показательных выпадов. Сабли у нас наполеоновские, небольшие, но лучшей стали. На скаку такими рубить неудобно, не для того они и задуманы. А вот в ограниченном пространстве — милое дело.

Но долго мы не упражнялись. Пару минут. Для публики. Мустафа — мастер сабли, и если вдруг кто‑то постарается пробиться через дверь, то участь его — или их — будет печальной.

Я же до сабель не охотник. Уж больно кровавое оружие. Весь халат испортишь, и сам ею зальешься, неприятельской кровью. Потому и свою сабельку я отдал Мустафе. Он умеет — двумя, прямо‑таки электромясорубка.

А себе приготовил пистолет. Тоже самое обыкновенное дело у путешественников. Пистолеты сейчас, в тридцать шестом году девятнадцатого века, имеются на любой вкус. Маленькие, дамские, средние, пехотные, большие, кавалерийские. Но у меня — новинка, даже не пистолет, а револьвер, «Кольт Паттерсон». С двадцати шагов попадаю в туза. Хорошо, с десяти.

Улегся. Достал книгу, купленную в лавке Смирдина, сочинение графини де Жанлис. Мы, аристократы, должны держаться друг друга.

Раскрыл книгу, и начал читать. Да, именно эта книга мне и нужна в дороге: уже к середине второй страницы царица снов увлекла меня в свои чертоги.

Чего же боле?

Глава 6

Грезы и деньги

— Доктор — душа возвышенная. Романтик. Среди польской шляхты принято быть романтиками. Меланхолия пасифик — это же возвышенно и благородно. Мол, дворянин, увидев, что доблестные русские войска учинили в Польше, прозрел и ужаснулся. И потому решил удалиться от этого жестокого мира, — Алексей держал сигару на отлёте, любуясь поднимающимся от неё дымком.

— А на самом деле… — продолжил фразу я.

— А на самом деле причина куда прозаичнее. Пенёндзы. Вернее, их нехватка.

Нет сомнений: графиня Гольшанская заботится о муже. Никаких страстей в духе мадам Радклиф, никакого изголодавшего, в язвах, коросте и вшах узника, прикованного цепями к стене тёмной, кишащей мокрицами и крысами камеры где‑нибудь в подземелье.

Нет, нет и нет.

Выглядел Алексей Яковлевич Мануйла вполне презентабельно. Лицо округлое, аккуратная бородка‑эспаньолка. Фигура слегка полновата. Сюртук, правда, старомодный, но безукоризненно чист, равно как и панталоны. Руки… Нет, руки не холёные. Но и не рабочие. Обыкновенные руки помещика, руки, знакомые не с пером, а с арапником.

— То есть деньги?

— Именно, барон. Деньги. Презренный, но крайне необходимый металл. Мы, Мануйлы — род купеческий, во дворянство попали не за пролитую кровь, а благодаря мошне. И потому папаша мой, Яков Михайлович, был страшно горд тем, что я, его сын, стал офицером, служу в одном строю с баронами, графами и князьями. Он назначил мне изрядное содержание, взяв, однако, слово, что я буду играть в карты только на наличные. Папаша, хоть и не служил в армии, но дух уловил точно: не раз и не два меня пытались обыграть на тысячи, под расписку, но я твёрдо держался слова. Кончались в карманах деньги — и я выходил из‑за стола. А вскоре мне просто надоело проигрывать, и я отошел от игры вовсе.

Невесту мне тоже подыскал папаша, уж очень ему хотелось породниться с исконными дворянами. Графиня Гольшанская, надо же! Мне, тогда уже подполковнику, он положил годовое содержание в шестьдесят тысяч — если я женюсь.

И я женился. Не из‑за денег. Деньги важны для родственников невесты, что есть, то есть. Но графина собою хороша, женатому человеку доверия больше, и чины идут скорее, а я хотел непременно выйти в генералы. Вот такое желание — стать генералом!

Сыграли свадьбу, а через два года — польский поход. Мы поначалу думали, что месяца хватит усмирить бунтовщиков, но вышло так, как вышло. Потом пришлось и задержаться, мир получился неспокойный. Возвращаюсь — а тут известие, что папаша мой и брат Михаил скончались от холеры, и я наследую семейное предприятие, Плещеевскую Льняную Мануфактуру. Дали мне отпуск на улаживание дел, и я поехал их улаживать. Сюда.

— Плещеевскую? — спросил я.

— Она на берегу Плещеева озера, отсюда и Плещеевская. Но это так, присказка. Сказка будет впереди.

Я приехал. Огляделся. И начал сверять дебет с кредитом. Я о нашем деле знал немного. Коренником был папаша, а в пристяжке братец Сергей.

Сверяю — и глазам своим не верю. Позвал из Петербурга одного немца, большого специалиста по аудиту. И другого, уже не немца, а иудея, знатока мануфактурного дела. Иудей из Москвы. Так надёжнее. Оба подтвердили, что глаза мои не лгут. А именно: наша мануфактура производила в год всякого рода товара, преимущественно льняной ткани, на триста тысяч рублей на ассигнации. Хорошо?

— Куда же лучше, — ответил я.

— А издержки на это производство составляли триста пятьдесят тысяч в год.

— Как это?

— Вот и я не мог понять. Получалось, за год — пятьдесят тысяч убытка.

— Может, год неудачный?

— Я поначалу так и решил. Посчитали за двадцать лет. Восемнадцать лет из двадцати — отрицательный баланс. За двадцать лет убыток составил без малого миллион! Иудей объяснил: поначалу, когда дело ставили прадед и дед, не было конкуренции, цена на льняные ткани стояла высоко, это и давало прибыль, и большую прибыль. Все кинулись ставить льняные мануфактуры, это сбило цену. К тому же ввозимые заграничные ткани, бумажные, шерстяные и прочие, уменьшили спрос на лён. И потому мануфактуры становятся убыточными.

Что же делать, спросил я. Есть разные пути. Реорганизовать производство, поставить новейшие машины, что удешевит продукцию. Но для этого нужны большие инвестиции, и не факт, что всё получится: машины требуют искусных работников, а где их взять? Второй выход — ликвидировать производство льна. Закрыть мануфактуру. Заняться чем‑нибудь другим, бумагой, например. И третий путь — продолжать, как было, залезать в долги и разориться. Что зачастую и происходит, когда, не понимая общего положения вещей, люди упорно не замечают очевидного: времена меняются, что годилось вчера, не годится сегодня.

Я поблагодарил за советы, расплатился и с немцем, и с иудеем, и стал думать.

Может, и так. А может, и не так. Папаша мой вовсе не выглядел озабоченным делами, напротив, всегда говорил, что всё идет хорошо. А если поначалу и призывал меня к разумной экономии, то, убедившись, что деньгами я не сорю, постоянно увеличивал мое содержание, доведя его после женитьбы до шестидесяти тысяч. И за сестрою нашей, Надеждой, дал приданое двести тысяч, не моргнув глазом. И машины тоже покупал английские на немалые деньги. То есть никаких признаков беспокойства по поводу оскудения не выказывал. Однако факты — вещь упрямая. После расчета оказалось, что я — теперь уже я — за год понесу шестьдесят тысяч убытка. И никаких путей улучшения. Положим, можно усилить строгости и тем самым сократить издержка на полторы, на две тысячи, но это никоим образом не решало задачи получения прибыли.

Я позвал ещё одного знатока производства. Стоил он мне две тысячи, но результат был прежний: предприятие убыточное, и сделать его прибыльным при существующих условиях нельзя.

Я человек военный, знаю, когда следует продолжить наступление в лоб, когда следует зайти с фланга, а когда стоит прекратить кавалерийскую атаку и подождать пехоту и артиллерию.

Содержание себе в шестьдесят тысяч я платить не мог, полковничьего жалования же мне бы не хватило на самые насущные нужды. Потому мечты о генеральстве стали несбыточными.

Я подал в отставку, которую Государь милостиво отклонил, предоставив вместо неё бессрочный отпуск.

И вот что странно: папаша с братцем скончались семнадцатого ноября по нашему, по русскому календарю, а какая в ноябре холера? Откуда? Я допытывался, но лекарь уверял: картина точно была холеры. Хоть он и не немецкий профессор, а обыкновенный русский лекарь, но холеры перевидал немало.

А видел ли лекарь папашу и братца в болезни, спросил я. Нет, когда за ним послали, они уже скончались. Но никаких сомнений у него нет, а что в ноябре приключилась болезнь, так это поздняя холера. Бывает.

А я думаю, не отравил ли их кто? Или вдруг и сами отравились, занимаясь химией. Почему химией? Искали новые краски для ткани. Или отбеливатели. Или ещё что‑нибудь. Без химии производства не бывает.

И только я подумал о химии, как в голове щёлк! Алхимия! Вдруг у нашей фамилии секрет древний, как делать золото из… ну, из чего‑нибудь? Знаю, ерунда, а из головы не выходит. Думаю, думаю…

Мануйла слегка вспотел: на лбу выступили капли. И жилка на виске набрякла.

— Графиня Гольшанская… то есть моя жена, — быстро поправился он, — оказала мне неоценимую помощь и поддержку. Мы перебрались сюда. Закрыли завод. Гра… Жена вызвала из родительского имения полдюжины верных слуг, считая, что нам здесь они понадобятся.

Заводских людей большей частью перевели на оброк, пусть ищут заработки. Оставили немногих. Жизнь здесь самая дешевая, и если забыть о Петербурге, то… Однако ни я, ни графиня забывать Петербург не желаем.

И я стал вновь, вновь и вновь пересматривать бухгалтерские книги, стараясь разгадать, как это у папаши и брата получалось не только сводить концы с концами, но и предоставлять мне значительные суммы?

И от книг производственных, заводских, я перешел к книгам хозяйственным. Вот что выяснил: примерно раз в году у папаши были поступления, и поступления изрядные: около трехсот тысяч. Откуда? Помечены «К». Имея ежегодное пополнение в триста тысяч, можно, конечно, заниматься чем угодно, но где тот неведомый даритель? Таинственный благодетель? Заимодавец? Или выигрыш в карты, что ли? Но папаша, во‑первых, не был игроком, а, во‑вторых, вот так год за годом выигрывать по триста тысяч? Да он прославился бы на всю Россию! И взаймы год за годом кто станет давать по триста тысяч? И чем отдавать? И почему мне никто не предъявил векселя?

Нет дарителя.

Мысли донимали меня, я буквально потерял сон, всё ходил, и думал, думал, думал. Клад? Один раз в жизни — с трудом, но поверю, но ежегодно?

А вдруг папаша имел дело с фальшивомонетчиками? Искусство подделки достигло небывалой высоты, взять хотя бы наполеоновские рубли, и если подойти к делу скрупулезно, можно жить‑поживать, и добра наживать. А для вида, чтобы не было подозрений, завести льняную мануфактуру. Какое подозрение, если есть мануфактура?

Я даже стал ждать посланников этих фальшивомонетчиков. Даже не знаю, чтобы я сделал, явись они ко мне. Не исключаю, что принял бы предложение. Но они не являлись и не являлись. А, может, сам папаша и печатал фальшивые бумажки? Бумагу мануфактура производила, а где‑нибудь в замке вдруг да и спрятан маленький печатный станок? Или даже не маленький?

И эта мысль тоже захватила меня. Я обыскал и Замок, и постройки, но ничего не нашёл. Да и как найти? Вдруг станок спрятан где‑то неподалеку, например, в яме? И достаётся только по случаю? Положим, в яме испортится, но в потайную комнату, даже не комнату, а конурку его могли упрятать?

Не стал я фальшивомонетчиком. Не потому, что душою чист, а просто не нашёл я станка. Да ведь и дело это непростое — печатать деньги, как бы я сумел его постичь? А обращаться к случайным людям — ну уж нет. Выдадут.

И вот, бродя по залам Замка, я продолжал размышлять об истоках благополучия папаши и братца. А что благополучие было, доказывало даже то, что они покупали немало дорогих вещиц, за всё расплачиваясь своевременно. Не оставили они долгов. Бриллиантовые серьги сестре за десять тысяч ко дню ангела — одна из таких покупок. Телескоп даже купили — за месяц до холеры. Вот скажи, зачем им понадобился телескоп за восемь тысяч рублей да ещё с дорогим часовым механизмом и прочими принадлежностями на три тысячи? Я думаю — просто были деньги, пришла охота, потому и купили. Как пряник ребенку. Он и сейчас лежит в чулане, телескоп, папаша с братцем собирались установить его по весне, немецких мастеров пригласить, но не успели, а мне и ни к чему. Хотел продать, и сейчас хочу, но цены никто не даёт. Нет в нём потребности, в телескопе с часовым механизмом. Те у кого есть средства, ленивы и нелюбопытны.

И ещё, в довершении всего, приходит письмо от господина Терпригорского. Мужа моей сестры. Почему я не шлю назначенное папашей содержание? Папаша, оказывается, обещал моей сестре, а своей дочери, пожизненное содержание в пятнадцать тысяч рублей. Мануфактура‑де майорат, в наследстве не делится, а целиком достается одному, взамен этот один обеспечивает братьям и сёстрам постоянное вспомоществование. По завещанию этим одним должен был быть мой братец, но раз он тоже умер, ответственность теперь на мне. И да, поскольку наследников теперь на одного меньше, необходимо долю сестры, а его жены, увеличить на половину той суммы, что предназначалась мне, то есть еще на тридцать тысяч.

Есть от чего пойти голове кругом. Какие тридцать тысяч, какие пятнадцать тысяч?

Стал вспоминать младые годы. Папаша с нами строг был, а маменька всё по монастырям ездила, грехи замаливала. Какие грехи? Я с братцем и сестрицей накоротке был, в детстве‑то. В одни игры играли. И было у нас тайное место в Замке, куда мы складывали карты сокровищ, нами же нарисованные, и прочие детские секреты. Я и решил его проверить, а ну как что и найду. С отчаяния решил, не иначе. Отчего отчаяние? А оттого: рассчитывал‑то я на миллионы, а тут — даже и не знаю, что делать. Продать мануфактуру? Я через своего иудея узнавал, можно ли. Можно, но цену дадут небольшую, и то — если с людьми и с землей. Содержание сестре, ага…

Пошёл я в ту нашу детскую комнату, раскрыл секретное место, проверил — и обнаружил тетрадку, но не старую, а недавнюю. Исписанную братцем. Братец с детства сочинять любил, сказки и всякие истории.

Взял я тетрадку и стал читать.

И вот что прочитал. Пишет он, обращаясь ко мне: мол, если ты, братец, читаешь эти строки, значит, дело обернулось плохо, и они с папашей мертвы. А мертвы они потому, что попытаются открыть проход — дело необходимое, но опасное.

Всё существование нашей мануфактуры зависит от прохода, что ведет в другой мир. В том, другом мире, мы, Мануйлы, начиная с нашего прадеда, черпали свое богатство, и этим богатством обязаны существованием и Замок, и мануфактура, и всё остальное. Богатство заключается в золоте, которого в другом мире во множестве, и потому при необходимости мы, то есть Мануйлы, этим золотом пользовались. А необходимость была всегда, как же без этого. Мы шли туда втроём, Мануйла и пара мужичков, крепких, глупых, одиноких и склонных к умеренному пьянству, на этот случай прикупаемых на стороне. Брали золото, по два пуда на человека, и возвращались. По возвращении приходилось этих мужичков убивать — ради сохранения тайны. А тайну нужно было хранить ревностно: узнай о проходе в иной мир чужой — быть беде. Власть бы этот ход отобрала, и это не самое плохое. Полбеды, Вот чужой бы постарался убить. Есть за что убивать: за другой мир. Мужичкам на пороге возвращения предлагалась чарка водки, да не простой водки. Особенной. Они выпивали — и через пять минут умирали. Их скрытно закапывали, а потом записывали в беглые. Да, грех. Но выгодный грех. Две души — и шесть пудов чистого золота! Кто сам без греха, пусть упрекнет нас. Переживем.

Теперь главное. Что это за мир — неведомо. Там и солнце иное, и небо. А, главное, населяют тот мир разные монструозии. Одни безопасны, вроде наших зайцев, другие же могут пожрать человека изнутри, в час превращая здорового мужика в труху. Помогает против этого водка, только, понятно, обыкновенная. Без яда. Выпить чарку, и эти монструозии не приближаются, покуда хмель не выветрится. То есть часа полтора. А поход занимает шесть часов, то есть четыре чарки. Потому требовались привычные к водке пьяницы. Оно и дешевле: если за здорового мужика просили пятьсот рублей, то пьяницу отдавали за четыреста, а поторговаться — так и за триста пятьдесят. Таким образом шесть пудов золота обходились в семьсот‑восемьсот рублей на ассигнации, — Алексей Яковлевич начал частить, порой пропуская слоги. Доктор смотрел встревожено, но ничего не предпринимал.

— И Мануйлы процветали. Как не процветать при таком курсе души?

Теперь самое главное. Путь в другой мир лежит через древний подземный ход, в виде колодца. Этот колодец нашёл наш предок, Савва Мануйла, выкупил землю, построил Замок, и от Колодца и пошло наше богатство. Колодец тот в подвале — и рукою братца была нарисована схема.

Следовало спуститься по винтовой лесенке, что шла вдоль стены, спуститься глубоко, на сто четырнадцать ступеней, а там по подземному ходу две версты, после чего и откроется новый мир. И опять схема, как и куда идти.

Нет, я, конечно, не поверил. Поначалу. Но колодец нашёл. В подвале, за крепкой дубовой дверью. Большой колодец, почти две сажени в поперечнике. И, как и написано, вниз винтом шла узенькая каменная лестница. Но вот только спуститься было нельзя, во всяком случае, на сто четырнадцать ступенек. Тридцать две ступени — и вода. Ничего удивительного, что вода, это же колодец. Их раньше ставили именно в подвалах замка — на случай осады, например. Чтобы жажда не грозила.

А я подумал: вдруг вообще всякое богатство берет начало с волшебного колодца? А когда колодец заполняется обыкновенной водой, богатство начинает таять? И вдруг наша матушка замаливала убийства тех пьяненьких мужиков? И вдруг вода в колодце — навсегда? И вдруг это не простая вода? — Алексей начал дрожать, словно в лихорадке.

— Насчет воды ничего не скажу, — стал я успокаивать Мануйлу, — насчет воды я не знаю, а вот насчет денег скажу. Есть у тебя богатая тётушка, Корастылева Анфиса Евлампиевна. Богатая и старенькая. И решила эта тётушка сделать тебя наследником. А наследство большое. Миллион серебром, даже больше. Это же тысяча пудов серебра! И таскать на себе не нужно, и спускаться никуда не нужно, и…

— И убивать никого не нужно, — закончил Мануйла. — Я и не собирался никого убивать. Другой план был. Ну, да не о чем толковать. Тётушка, говоришь, Корастелева? Помню. Я у неё мальчонкой гостил. С братом, сестра тогда хворала. Но ведь она жива?

— Жива, — подтвердил я. — Но на девятом десятке. Миллион серебром!

— Много, — равнодушно согласился Мануйла.

— Если просто положить эти деньги в банк и жить на проценты, не трогая капитала…

— Сколько это составит?

— Четыре процента, вестимо. Надежные четыре процента.

— Четыре процента от миллиона, это будет… это будет… это будет…

— Это будет сорок тысяч серебром. Сто двадцать тысяч на ассигнации. Хватит на самую роскошную жизнь в Петербурге, хватит на вспомоществование сестре, хватит на многое. А там, глядишь, вода из колодца уйдет. А не уйдёт, тоже не беда.

— Хватит? Нужно проверить, нужно проверить. Четыре процента от миллиона… четыре процента — это будет… это будет… это будет…

Пан Сигизмунд подал Мануйле серебряный бокал.

— Ваше питьё, господин Мануйла. Время принять.

— Да, да… Я утомился, — он медленно, крохотными глотками, выпил — судя по запаху — настой валерианы.

— Завтра я дам вам перо и бумагу, и вы точно всё посчитаете, — успокаивающе сказал доктор.

— Да, да, завтра. На свежую голову. У меня получится, у меня непременно получится.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил пан Сигизмунд, — вне всякого сомнения.

Когда мы покинули покои хозяина, доктор сказал:

— Как видите, господин Мануйла…

— Я вижу, — остановил я пана Сигизмунда.

— Могу я узнать, что вы скажете госпоже Корастелевой?

Я посмотрел на него, как на человека, шумно испортившего воздух. Какое твое дело, милейший? Потом всё же ответил:

— Разумеется, я буду действовать в интересах моего старого боевого товарища.

— Конечно, конечно… — извиняющимся тоном сказал пан Сигизмунд. Я был тропинкой к серебряному миллиону, меня нужно холить и лелеять.

И потому из поместья нас выпустили беспрепятственно.

Интермедия

I

— Зовут‑то тебя как? — спросил кучера Честный Полковник.

— Селифаном, ваше высокородие, — ответил тот.

— Ты, я вижу, парень смышлёный, Селифан, возьми‑ка синичку!

— Премного благодарен, ваше высокородие, — кучер проворно спрятал купюру в недра поддёвки.

— Так что твой барин, служит?

— Прежде служили‑с. По военной части.

— В каком чине?

— Ротмистр. Но по ранению в отставку вышли, давно‑с.

— А теперь помещик?

— Плантаторы они.

— Кто?

— Плантаторы. Это вроде как помещики, только богатые. Которые с прибылей живут, а не с убытков.

— И велико ли поместье?

— Слышал — двести душ.

— Слышал?

— Я у барина недавно служу. Барину кучер понадобился, они меня у барыни, то есть, у прежней барыни, и взяли‑с. Мне, говорят, нужен кучер наилучший, а цена — пустое, главное, чтобы он её стоил, эту цену. И взяли‑с.

— А живёт‑то он где?

— В Петербурге, где ж ещё барину жить. В Петербурге!

— Хороша ли квартира?

— Хотя б и генералу впору. Наш барин только наилучшее требуют, такая у них привычка. Хорошее, говорят, люблю, плохое — нет!

— А денег хватает у барина на хорошее?

— Так ведь плантаторы они‑с. Деньги, барин говорят, для того и придуманы, чтобы в ход их пускать. С большим пониманием наш барин.

— А куда же вы путь держите?

— Барин сестру свою навестить желают, у их сестры поместье за Тулою. И себе поместье хотят присмотреть по соседству, если хорошее найдут. Плохое поместье им ни к чему. Вот и едем. Мне, говорят, спешить некуда, жить нужно с удовольствием, и сегодня, а не завтра.

— А как он насчет карт?

— Мил человек, я на синицу уже наговорил, теперь мне к лошадям нужно.

— Ну, хоть намекни.

— Без карт, барин говорят, мы б до сих пор дикими людьми были, вокруг дуба бегали, — сказал кучер, и вышел из комнаты.

— Слышали? — сказал Честный Полковник.

— Как не слышать, — из смежной комнаты появились двое, Пожилой Помещик и Пылкий Юноша.

— И что думаете?

— Что ты зря потратил пять рублей, — ответил Пылкий Юноше. — В книге проезжающих он так и отметился: барон Магель, ротмистр в отставке, путешествует по собственной надобности.

— Э, что пять рублей, вздор пять рублей. Зато теперь мы знаем, что не чурается карт, не скуп, при деньгах, и не прочь предаться земным удовольствиям. Поверь, это стоит пяти рублей.

— Что не скуп — ясно и по повозке, и по лошадям, и по одежде, — возразил Пылкий Юноша. — А пять рублей — это пять рублей!

— Вот потому ты и в Пылких Юношах, хотя уже тридцать скоро. Не жалей денег на подготовку. Даже если раз‑другой и зря потратишься, на третий окупится сторицей. Ты должен понять интересы человека, чего он хочет, чем он дышит.

— И чего он хочет?

— Самого лучшего. И потому тебе с ним говорить не нужно, лишнее. Ты за самое лучшее сойти не можешь. Смотри на Кугеля, и учись.

— Значит, так, — Пожилой Помещик, который очевидно и был Кугелем, подошел к мутноватому зеркалу, осмотрелся, стряхнул пару пылинок и обернулся к Пылкому Юноше. — Ты спускайся вниз, возьми, что ли, чаю, сиди в углу и скучай. Пойдешь пристяжкой. А работать будем мы, я и Шохтнин.

Пылкий Юноша с недовольным видом покинул комнату.

— Глуп он, — сказал Шохтнин. — И стареет. Какой из него юноша?

— Глупый тоже нужен, — ответил Кугель, — без глупого нельзя. А что стареет, то пусть. В двадцать нет ума, и не будет, это он и подтверждает. Кто опасается тридцатилетнего простака? Такое не сыграешь!

— Ладно, я начну, — Шохтнин спорить не стал. Что тут спорить, что сложилось, то сложилось. Карты сданы, нужно играть.

II

— Вы разрешите присесть рядом с вами, у окошка? — сказал Честный Полковник барону.

— Сделайте одолжение, — Магель поднял глаза от книги, раскрытой где‑то на шестой странице.

— Позвольте рекомендоваться: полковник Шохтнин, тульский помещик. Еду в Санкт‑Петербург, да вот коляска поломалась, требует ремонт.

— Барон Магель, ныне помещик, — ответил Магель доброжелательно.

— Где же ваше поместье, осмелюсь спросить?

— Пока нигде. Собираюсь купить. Без поместья как‑то неуютно, знаете ли.

— И к какой губернии имеете склонность?

— В раздумьях. Хочется потеплее, чтобы лето — так уж лето, а не то, что в Петербурге. С другой стороны, забираться совсем уж далеко от столиц тоже не гоже. Душа требует культурной жизни, а она есть только в столицах.

— Совершено верно изволите заметить, без культурной жизни человек засыхает, как дерево без полива. Вот хоть бы тут, в дороге: встретить культурного человека удача, а без этого — тоска.

— Ну да, ну да…

Они обменялись полудюжиной банальностей: о погоде, о дорожных неудобствах, о грабителях‑кузнецах, о видах на урожай, словом, о том, что занимает каждого русского помещика в промежутке между рождением и смертью.

— Шохтнин, друг мой! Куда ты запропастился? — по лестнице спустился Пожилой Помещик. — Я тебя жду, жду…

— Вот, повезло встретить замечательного человека! Позвольте познакомить: надворный советник Кугель, тульский помещик. Барон Магель, тоже помещик.

— Очень, очень приятно! У Шохтнина глаз‑алмаз, уж если говорит — хороший человек, значит, так и есть!

— Замечательный человек, — поправил Честный Полковник.

— Ещё лучше! Вот чем хороша дорога: можно повстречать замечательных людей! Встреча перетекает в знакомство, а там, глядишь, и в дружбу! Как у нас с Шохтниным. Лет пять тому назад мы повстречались, а будто вчера. С тех пор нет‑нет, а и сведет нас судьба, и что удивительно — в дороге.

— Ничего удивительного, Кугель. Ты едешь из Петербурга, я еду в Петербург, а дорога‑то — одна! Вот и сводит нас дорога.

— Это справедливо, — после короткой паузы ответил Пожилой Помещик. — Но давайте поднимемся ко мне, там нам будет поспокойнее. Бутылки ждут! Разумеется, господина барона я тоже приглашаю. Ничего особенного, дружеская пирушка по случаю негаданной встречи, но от чистого сердца.

— С удовольствием, — сказал барон. — Эй, Мустафа! Прими книгу!

Мустафа, смуглый человек в причудливой одежде, с кинжалом на боку, подбежал и с поклоном взял книгу.

— И приготовь нам кофию. Мы будем в нумере… — барон вопросительно посмотрел на Пожилого Помещика.

— В седьмом нумере, — ответил Кугель. — Но зачем кофий, у нас будет вдоволь вина!

— Одно другому не помеха, а Мустафа готовит кофе так, что и в лучших кофейнях не умеют. Одно слово — турок!

— Эй, племяш! Идем с нами, ты прощен — по случаю встречи с господином бароном, — и, понизив голос, Кугель добавил:

— Это мой племянник, Пьер. Голова слабовата, но сердце хорошее. Сын моей сестры. Своих детей у меня нет, я старый холостяк, так что будет моим наследником. Приучаю к делу…

Из‑за стола неподалеку выбрался юноша, нескладный, как это бывает в девятнадцать лет. Если не приглядываться: начало смеркаться, но свечей ещё не зажигали.

— И да, Пьер, прикажи подать нам свечей.

III

— За наше неожиданное знакомство! — поднял бокал Честный Полковник.

Вино было сносным. Мадера, но не губернская, а от Елисеева. И сыр на закуску.

Они расселись за круглым столом. Принесли свечей, числом три, стало светло.

Пошли разговоры о том, о сём. О поместьях, о мужичках, о том, что выгоднее, барщина или оброк.

— От мужика всё зависит! От мужика! Если мужик трезвого поведения, смышлен и активен, тогда только оброк. Мне мой Герасим сто двадцать рублей приносит оброка, будь все такие как он, я бы… Я бы… А глупого да ленивого — на барщину! Плохо работает, то и высечь! Вот вы, господин барон, как смотрите на практику сечения? — неожиданно спросил Пожилой Помещик.

— Мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то почему не посечь? Он потом спасибо скажет, — спокойно ответил барон.

— Вот! Вот как умный человек говорит! А то всякие, с позволения сказать, либералы, вводят новые моды: мужик‑де тоже человек, мужика сечь нельзя! Что человек — согласен, но именно потому что человек, то и нужно сечь! Меня в детстве вон как секли! Папенька своею рукой брал розгу и сёк! Да и маменька… Как сидорову козу! И только на пользу, только на пользу!

— Успокойся, мой друг, — и, обращаясь к Магелю, Честный Полковник сказал:

— Добрее человека не знаю. Никого он не сечёт, разве что пригрозит только. Крестьяне у него сытые, круглые, не уколупнешь.

Тут Мустафа принес кофейник и поднос с чашечками.

— Пахнет интересно, — сдержанно похвалил Честный Полковник.

— Запах — не всё. Кофий дает бодрость тела и ясность мысли. Вечером выкушаешь чашку — и до утра можно работать с документами.

— С документами?

— По хозяйству, то есть. Учёт и контроль — вот залог хорошего хозяйства. Но можно, если есть на то склонность, писать стихи или романы. А то, бывало, сядем с приятелями вокруг ломберного стола, и играем до утра.

— Вы любите играть в карты? — спросил Кугель.

— Не то, чтобы пламенно, но иногда, среди приятелей, отчего бы и не поиграть для развлечения?

— И какие же игры вам нравятся?

— Обычно коммерческие, вист.

— Коммерческие игры, конечно, хороши, но есть прелесть и у игр азартных. Испытывать благосклонность судьбы — разве не заманчиво?

— Иной раз да.

— А не сделать ли нам банчик? Небольшой? Для времяпрепровождения и выяснения отношения с судьбой? — несколько даже лениво предложил Кугель. — Я при деньгах, могу рискнуть тысячей‑другой.

— Как вам эта идея, господин барон?

Магель поставил чашку на поднос.

— Кофий выпит, всё равно сразу не уснуть, отчего бы и не потешиться. Мустафа, убери со стола, и принеси мне мой бумажник.

Когда турок вышел, унося кофейник и чашки, Честный Полковник спросил:

— Вы доверяете слуге свои деньги?

— Если я доверяю слугам свою жизнь, отчего не доверить деньги?

— Положим, жизнь ваша слуге ни к чему, а вот деньги…

— Нет, слуги у меня разумные. Допустим — чисто умозрительно — что слуга похитит мои деньги. Тысяч пять или десять. Пусть сто тысяч. Ну, а дальше? Полиция разыщет его чрезвычайно быстро, много ли среди нас турок? И ради двух, трех дней или даже недели разгульной жизни идти на каторгу? Ну нет, на это способен только дурак. А я дураков на службу не беру. Да и какой разгул? Мустафа — правоверный мусульманин, для него не существует вино, не существуют легкодоступные женщины, не говоря уже о том, что кража — тяжкий грех, запрещённый Аллахом. Нет, я могу вверить Мустафе любую сумму безо всякой опаски. Она у него — как в банке. Тем более, что он всегда при оружии, и умеет им пользоваться.

— Позвольте спросить, — подал голос Пылкий Юноша, — ваш слуга и в городе ходит с кинжалом на боку? И полиция разрешает?

— Мустафа может ходить с кинжалом или саблей даже в присутствии государя императора. Такую привилегию дал ему покойный Государь Александр Павлович, причиной тому был один случай. Не знаю, подтвердит тот рескрипт ныне царствующий Николай Павлович, но почему бы и нет? Хотя, конечно, вряд ли они увидятся.

— Ты, Пьер, лучше кликни слугу.

— Слушаюсь, дяденька. А мне можно будет с вами?

— А у тебя есть ли деньги?

— Сто рублей, маменька дала.

— Если маменька, то можно. Испытай везение, — и, когда Пылкий Юноша вышел, объяснил Магелю:

— Молодость всего хочет попробовать, это её свойство. Пусть уж поиграет среди порядочных, приличных людей, а то ведь может встретить и мошенников.

Вошёл слуга.

— Принеси‑ка нам, братец, карты. Они у вас чьи?

— Известно, от купца Вострикова, честь по чести.

— Ну, принеси дюжину, что ли.

— Я и взял как раз дюжину, — и слуга положил запечатанные колоды на стол.

— Молодец. Ступай пока.

И они сели за стол.

Магель играл вяло, порой пропуская талии. Сначала проиграл, потом отыгрался, но проигрыши шли чаще и чаще.

Другие играли азартнее, и вскоре в банке было уже десять тысяч, даже больше.

— А я в выигрыше! — гордо сказал Пьер. — Начал со ста рублей, а теперь у меня триста!

— А я в проигрыше, — вздохнул Магель. — Три тысячи проиграл. Ладно, пустяки. Кто не рискует, тот не рискует.

— Остроумное замечание, — сказал Кугель.

— Однако ж не хочется кончать вечер на печальной ноте. Мустафа, принеси запасец.

— Но, господин, он потому и запасец, что на крайний случай.

— Поговори у меня! Неси!

Мустафа не торопился, и банк к его приходу вырос до пятнадцати тысяч.

Наконец, он пришел и принес небольшую, но и не маленькую шкатулку чёрного дерева.

Барон открыл её изящным ключиком.

— Это золотой ключик, или позолоченный? — спросил Пылкий Юноша.

— Позолоченный. Золото слишком мягкий материал для ключа.

— Учись, Пьер, как ведут себя благородные люди, — сказал Пожилой Помещик. — Ни тебе досады, ни страха. Это игра, приятное времяпрепровождение.

— Господа, я что‑то подустал. Играю ва‑банк, — и Магель отсчитал три пачки пятидесятирублевых ассигнаций, по пяти тысяч в пачке.

— Извольте, — Кугель прометал карты, и Магель опять проиграл.

— Мустафа, приготовь ещё кофию, — приказал барон. — Господа, на вас готовить?

Все отказались, предпочтя вино.

Пока турок готовил кофий, игра продолжалась, один лишь Магель с легкой досадой смотрел на стол, но сам не играл.

Мустафа, наконец, принес напиток.

— И сигару, — потребовал барон.

Турок достал золотой футляр, раскрыл, извлек сигару, кинжалом обрезал кончик и с поклоном подал господину.

Магель от свечи зажег её и закурил.

— Скажите, — опять обратился к барону Пьер, — этот футляр позолоченный, или просто золотой?

— Просто золотой, — ответил Магель. Кофий и сигара очевидно вернули ему благоприятное расположение духа.

— Сколько в банке сейчас? — спросил, наконец, Магель.

— Сорок девять тысяч.

Магель пересчитал свои деньги.

— Ровно пятьдесят тысяч, — сказал он, вскрыл одну пачку, отложил тысячу. — Это на обратный путь, нельзя же рисковать остаться без денег.

— Бери пример, Пьер, — опять сказал Кугель. — Вот они, главные качества игрока — благородство, хладнокровие и предусмотрительность.

— Играю ва‑банк, — заявил Магель.

Кугель невозмутимо начал метать. Валет направо, король налево.

Барон открыл карту.

— Я выиграл! — сказал он.

— Ваш валет убит, — ласково ответил Кугель.

— Это не валет. Это король, — ещё ласковее ответил Магель.

Все посмотрели на карту, лежавшую на столе. Король пик.

— Я всегда уважал царя Давида, — продолжил барон, и ловким движением передвинул выигрыш к себе.

— Но… Но как? — воскликнул Кугель.

— Что — как? Это всего лишь случай. Каприз игры. Собственно, я выиграл, я выиграл… тридцать одну тысячу, так. Остальные и так были мои. Что ж, господа, будем играть дальше? В банке девяносто восемь тысяч! Нет? Тогда я, пожалуй, попрощаюсь. Пойду спать. Смогу соснуть часиков пять. С проигрышем я бы, пожалуй, и не уснул от досады, а выигрыш приносит покой. Мустафа, убери деньги!

Турок ловко сложил купюры и спрятал их. Потом оглядел присутствующих и подкрутил ус.

— Всего хорошего, господа! Благодарю за прекрасный вечер! — Магель отдал общий поклон.

— Да, господин Пьер, позвольте вам подарить на память о нашей встрече! — и он протянул Пылкому Юноше золотой футляр от сигары.

Все смотрели, как за бароном и его слугой закрывается дверь. Смотрели и надеялись… на что тут надеяться!

— Как же так, Кугель? Как же так?

— Чем угодно могу поклясться — там должен быть валет. Мне ли не знать эти колоды!

— Но это король! Король пик!

— Позвольте, — Пылкий Юноша взял колоду барона, разложил карты. — Все точно, это король из колоды. Ты, дядюшка, промахнулся!

— И мы потеряли почти все наши деньги! — заключил Честный Полковник.

— Но… Может, есть какой‑то способ? — начал Кугель, а потом махнул рукой.

— Именно, Кугель, именно. Какой способ? Мы не со своим братом связались. Этот Мустафа, стоит Магелю только мигнуть, нас освежует, как зайцев. Да, жалко. Но нужно в ножки поклониться за науку.

— Как бы сейчас нам пригодились те пять рублей, — ехидно сказал Пылкий Юноша.

— Продадим твой подарок, — отпарировал Почтенный Полковник. — Как‑никак, золото.

— Ну, нет. Это — память, в утешение. Тут, кстати, что‑то написано. «Prestidigitatio et hipnosis» Должно быть, сорт сигары.

— Но как я мог, как я мог ошибиться, — продолжал шептать Кугель…

Глава 7

Индейское снадобье

Здесь, на почтовой станции только и понимаешь, как хорошо быть генералом. Лошадей проезжающим отпускают не по живой очереди, а по очереди чина. Генерал — пожалуйте‑с! Статский советник, в отсутствии генерала, тоже получит лошадей скоро. А вот надворному советнику — как повезёт. Советник же титулярный обречён слышать «нужно ждать». Если он слышит правильно, «нужно ж дать!», и даёт обыкновенную полтину, то лошади находятся быстро, а уж ежели целый рубль — то и сразу.

Беда только, что если ехать из Петербурга в самую Москву, эти полтины и рубли сложатся в изрядную сумму, а деньгами титулярные советники не богаты. Вот и ждут, ждут, ждут, мечтая, как однажды станут генералами, и ужо тогда…

Я сидел, пил мелкими глотками кофий, приготовленный Мустафой дорожным способом, и рассматривал обстановку почтовой станции с интересным названием Выдропуск. То ли выдры из речки Тверцы бегали здесь взапуски, то ли, как рассказал смотритель, в достопамятные дни, проездом в Москву, Екатерина Великая остановилась в селении и приказала какого‑то ямщика за пьянство выдрать, и пуще, пуще!

Славные были времена!

Думы мои были отвлечёнными: сам я передвигался не на почтовых, и потому очередь меня не касалась совершенно. Пусть фельдъегерь мчится, делая по двести верст за сутки, а зимой, по санному пути, и больше. Пусть генерал делает в день сто двадцать верст на зависть титулярным советникам. Пусть титулярные советники в счастливый день делают шестьдесят верст — я не завидую никому. Напротив, и фельдъегерь, и генерал, и титулярный советник завидуют мне: сидит, неспешно пьет кофий, а потом столь же неспешно отправится на следующую станцию, по пути останавливаясь то перекусить на лоне природы, то искупаться в летней речушке, то потолковать с актеришкой, бредущим из Керчи в Вологду. Хорошо праздному!

Мой след в виде кофейного аромата тянется от самого Санкт‑Петербурга, и остается аромат не сколько в воздухе почтовых станций, сколько в умах станционных смотрителей и проезжающих подданных Великой Империи. Да, знатный кофий варил этому помещику слуга. Должно быть, секрет знает, он же турок! Слуга, а не помещик. Хотя и в помещике, в лице его было, знаете, что‑то этакое.

Секрет хорошего кофия простой: не жалеть ни качества, ни количества! Но обыватель всё хочет найти тайный турецкий способ, чтобы и хорошо, и дёшево, а лучше даром.

Еще лучше, чтобы приплатили.

— Барин, лошадей я запряг, можно ехать, — заглянул на чистую половину Селифан. — Мустафа уже и вещи вынес, и не только вынес, а и уложил.

— Жди, скоро, — ответил я, и сделал очередной крохотный глоток. Кофий я пью чистым. Есть любители добавлять корицу, кориандр, кардамон, некоторые даже чеснок добавляют, а уж сахар, так почти все. Нет, не советую. Ломтик рахат‑лукума — это можно, вприкуску.

Сделав последний глоток, я рассчитался с прислугой, вышел на крыльцо и огляделся, чувствуя себя капитаном на мостике. Море спокойно, небо ясное, ветер попутный, паруса подняты, команда прилежна, не плавание, а мечта. Если не думать о чудовищах, населяющих глубины.

Не буду думать.

— Поехали! — ободрил лошадей Селифан, и мы тронулись.

Лошади бежали споро, втянувшись в ритм, я посматривал по сторонам, а Мустафа с Селифаном на козлах изображали Нерушимый Союз Армии и Труда: воинственный турок и добродушный славянин.

Мило.

И колокольцы звенели ладно, три колокольца, купленные в валдайской лавке, как уверял Селифан, лучше и не найти. Пришлось изготовить бумагу, разрешение на проезд с колокольцами по тракту. На всякий случай. С подписями людей известных. Хотя строгости закона, как водится, сглаживаются их неисполнением: никто нас пока не останавливал и не спрашивал, по какому праву частное лицо повесило целых три колокольчика. Может, вид Мустафы отбивал подобные желания, может, просто мы нравились дорожным властям, такие красивые, в такой ладой коляске, с такими славными лошадками. Особенно статен Чемберлен.

Колокольцы весело звенят, высоко в небе летают стрижи, благодать.

Селифан обернулся.

— Дозволь спеть, барин, душа просит.

— Попробуй.

Селифан запел. И я наконец‑то понял, почему барыня рассталась с таким замечательным кучером. Нет, пел он громко, не отнять, но это лишь усугубляло страдания слушателей.

«Постарайтеся, солдаты,

Награжу я вас крестом,

А закончим бой, ребята,

Выпьем водочки потом!»

горланил Селифан.

А Мустафа — Мустафа! — подпевал:

Первый день Иван старался

Из своих крестьянских сил

На второй день крест солдатский

Деревянный заслужил

Однако…

Придется, видно, заняться модификацией личности. Добавить Селифану голоса и слуха.

Последнее время я неохотно прибегаю к модификации. Если в одном месте прибудет, в другом непременно убудет, сказал великий натуралист. Так оно и есть. Прибавишь исполнительности — убавится инициатива. Прибавишь преданности — убавится смекалка. Главное, заранее не скажешь, что именно убавится. Поэтому работать нужно неспешно, по чуть‑чуть.

Но тут мошка залетела Селифану в рот, тот закашлялся, долго оплевывался, и потом уже рта не раскрывал. Природная саморегуляция на марше!

Миновав Будово, мы покинули тракт, свернув налево. Мест этих Селифан не знал, но у меня была карта, начертанная опытной рукой, да и мужички здесь смирные и приветливые, охотно отвечают на расспросы: до Перовки десять верст, восемь, пять…

Места вокруг спокойны, никаких лесов, нивы и пажити. А разбойство без леса для тверского мужичка невообразимо. В поле? Нет, как можно — в поле?

Однако мой «кольт» под рукою, в специальном кармане коляски. Всегда там наготове, в пути. Мой револьвер быстр. Тем более что он лучше оригинала, я не паладин аутентичности. Пять патронов. Вряд ли разбойников, случись таковые, будет больше.

А если и будет, то Мустафа не зря нарек свою саблю «молнией».

Нет, здесь можно без опаски.

Вот уже и барский дом: каменный, два этажа, флюгер с двухвостым львом, колонны и портик. Рощица с непременной беседкой, под навесом мраморная статуя в древнегреческом стиле, неподалеку пруд, всё, как и должно быть у рачительного помещика, владельца трех сотен душ.

И никаких ворот — потому, что нет забора. Его роль выполняет терновник, некогда посаженный строго по линии, но теперь принявший команду «вольно». Хорошо хоть, не «разойдись!»

Мы въехали. Селифан остановил коляску у портика.

Только я ступил на землю, как ко мне подбежал казачок:

— Как прикажете доложить?

— Барон Магель.

Казачок просиял:

— Барин каждый день вас ждет, господин барон. С утра в окошко смотрит на дорогу. Проходите, проходите скорее!

Но барин, действительный статский советник Алексей Алексеевич Перовский, уже сбежал вниз.

Мы обнялись. Алексей даже прослезился.

— Сколько лет, сколько зим!

— Изрядно, друг мой, изрядно.

Да, со времени дела под Кульмом, где мои ребята пришли на помощь ребятам Перовского, прошло двадцать с лишним лет.

— Ты, я вижу, почти не меняешься, — сказал Алексей.

— Почти, — согласился я.

— А я, вот видишь… — вздохнул Перовский.

Я отступил на шаг, оглядел.

— Вижу, заматерел. В генералы вышел, превосходительством стал.

— Что превосходительство, это пустое, — но видно было, что Алексею приятно. — Ладно, ты прибыл как раз к обеду, за обедом и поговорим.

Обед нам накрыли в яблоневом саду. Присутствовали я, Алексей Алексеевич и Алексей Константинович, племянник Перовского, юноша осьмнадцати лет, до чрезвычайности похожий на дядю в молодости.

— Сестрица моя сейчас в нашем черниговском имении, — пояснил Перовский, — племянник же готовится к службе в столице.

— Служба — это хорошо. Служите, молодой человек, служите! Нашему отечеству чрезвычайно нужны умные, честные и энергичные люди!

— У нас немало таких людей, господин барон, — ответил юноша.

— Немало. Но порознь. Бывает умный, но ленивый. Бывает честный, но недалекого ума. А вот чтобы в одном человеке сошлись все три качества — это редкость, и нужно эту редкость употребить к пользе для России. А за Россией не пропадет, служите, как ваш дядя — и тоже выйдете в генералы, — сказал я с пафосом.

— Он мечтает о славе литературной, — сказал Перовский.

— И это славно! В пример можно взять Гавриилу Романовича, а, впрочем, зачем ходить далеко, когда можно близко? Дядя — лучший пример. Кстати, дядя, сказка твоя в Бразилии наделала немало шума, и позволь ещё раз поблагодарить тебя за разрешение её напечатать.

Я подал знак Мустафе, и он подал нам небольшую, ин‑октаво, книжечку в изящном кожаном переплете:

— Вот, смотри на дело своего ума!

Перовский щёлкнул, и лакей подал миску розовой воды. Алексей Алексеевич омыл руки, тщательно вытер их льняною салфеткой, и лишь затем взял книгу. Раскрыл.

— Отлично! Великолепно! Изумительно!

Издание, действительно, было отменным. Бумага, шрифт, иллюстрации — всё по высшему разряду.

— Это ограниченный тираж, для людей состоятельных. Другой, попроще, а есть и третий, для простонародья.

— Кто же художник? Замечательный рисунок.

— Мануэль де Хезус Сепульведа. Мой раб.

— Раб? — спросил племянник.

— Самый натуральный. В Бразилии, знаете ли, практикуется рабство. Конечно, рабов там меньше, чем здесь, но уж чем богаты, чем богаты…

— Но… Такой художник…

— Не волнуйтесь, ему у меня хорошо. Никто его в кандалы не заковывает и розгами не сечёт без нужды. А он, Мануэль, человек разумный, ведёт себя хорошо. У него есть дом, жена, дети, хорошая одежда, даже прислуга есть. И да, есть оформленная вольная, в любой момент он может стать свободным человеком.

— И он остаётся рабом?

— В Бразилии так удобнее. Пока он мой раб, обидеть его — обидеть меня. А обидеть меня — обидеть семью моей жены. Потому с ним вежливы и обходительны, заказов на портреты, иллюстрации и прочее у него во множестве, и живёт он, что называется, припеваючи.

— И вы тоже.

— И я.

— Он работает, а доход вам?

— Мне платит оброк. Где‑то половину, да.

— А это что? — Перовский показал надпись на титульном листе.

Фиолетовыми чернилами было выведено: «Пеши исчо!» — и закорючка вместо подписи.

— Это бразильский император дон Педро Второй собственноручно изволили начертать. Как видишь, по‑русски. Очень ему эта история понравилась. Ему десять лет, императору. Так что в Бразилии у тебя есть преданный читатель — император. И тысячи читателей других.

Кстати, о доходах: Алексей Алексеевич, я вам привез деньги за книжку. Четыре тысячи триста двадцать франков.

— Но… Речь ведь шла о безвозмездном использовании…

— Если бы не было прибыли, тогда да, тогда безвозмездном. Но появилась прибыль — появился и гонорар. Мустафа!

Мустафа подал кожаный мешочек.

— Здесь твой гонорар. Я взял смелость доставить его звонкой монетой, наполеондорами. Люблю золото, каюсь.

— Благодарю, друг мой. Наполеондоры будут кстати, я собираюсь в Ниццу.

— Об этом мы поговорим чуть позже.

Обед завершил кофий, приготовленный тем же Мустафой. А кто сказал, что быть моим слугой легко?

— Я к тебе, собственно, с деловым предложением, — сказал я после того, как кофий был выпит.

— Весь внимание, — ответил Перовский без энтузиазма.

— Речь идет о новом журнале. Князь Одоевский думает издать солидный журнал, ежемесячный, толстый, семейный.

— В России уже есть такой, «Библиотека для чтения».

— Совершенно верно. Но журналы не медведи, и там, где есть место одному, будет место и двум. Они обратились к Пушкину, не желая плодить избыточную конкуренцию, с идеей объединиться. Вместе расходы, вместе и доходы.

— И что Пушкин?

— Оне думают‑с. Так вот, пока Пушкин размышляет, я хочу предложить тебе участие в новом журнале.

— Ты? Ты тоже записался в литераторы?

— Нет, нет и нет. Когда кайман вздыхает, глядя на луну, он напрасно тратит цветы своей селезенки, так говорят бразильские индейцы. Я — плантатор, капиталист, моя цель — извлечение прибыли путем организации процесса производства. Я уверен, что издание журнала в России может стать высокодоходным делом, и потому хочу этим заняться.

— Высокодоходным… — вздохнул Перовский. — Знаешь, в мае у меня был Пушкин. Не здесь, в Москве. Он просил у меня что‑нибудь для «Современника», и я ему обещал: первое, что напишу — ему.

— Не вижу препятствий, особенно если план Одоевского и Краевского удастся, и «Современник» станет объединяющим журналом.

— Я не пророк, но не думаю, что Пушкин согласится на подобный союз. В «Современнике» он желает быть единовластным хозяином.

— Согласен, но так даже лучше.

— Почему?

— Пушкин — хороший поэт, но издатель из него никудышный. Тому много причин, но первая — вздорный характер.

— Ты считаешь?

— «С отважным не пускайся в путь, чтобы он не был тебе в тягость, ибо он будет поступать по своему произволу и ты можешь погибнуть от его безрассудства», — процитировал я Ветхий Завет. — А безрассудство у Пушкина в крови. Смотри, журнал его делает самые первые шаги, как младенец, а он уезжает на месяц в Москву. Пусть, хотя и зря. Но вот он ни с того, ни с сего задевает Уварова, человека, который может ему помочь с журналом, но может и навредить, сильно навредить. Зачем? Да и вообще… кого он только не задевает, с кем не ссорится. Даже с твоим прежним патроном, князем Репниным, чуть не дошло до дуэли — и всё по вздорности характера.

— Об этом я слышал, — вздохнул Перовский.

— За полгода у него три конфликта, с князем, с Соллогубом и с Хлюстиным. Лишь благоразумие последних не привело к дуэли. Но повадился кувшин по воду ходить…

— Не желаешь ли пройтись? Покажу тебе сад и окрестности, — перебил меня Перовский, показав глазами на племянника.

— Охотно, — сказал я, — а то всё сижу, да сижу, то в коляске, то на станции.

И мы пошли в глубину сада, а племянник с мешочком денег и книгой — в дом.

— Рано ему такое слушать, — сказал Перовский. — Он же разболтает по простодушию, ему захочется показать перед приятелями причастность к литературным делам.

— Не беда. Мы ведь не против Государя злоумышляем, напротив. Впрочем, тебе, конечно, виднее. На твоего племянника, на молодежь вообще я возлагаю большие надежды. Но вернусь к делу. Помимо скверного характера у Пушкина как издателя есть другой недостаток: пустая мошна. На коротких кредитах журнал не поднять, тем более без союзников. И если он откажется от участия Одоевского и Краевского, «Современник» ждет печальная участь. Она и сейчас незавидна, у Пушкина семьсот подписчиков, что не окупает даже текущих расходов. А ведь есть и долги, большие долги… Ладно, то дело Пушкина, а я хочу другого: издать журнал прочный, на солидной основе. Не для того, чтобы изливать желчь на весь мир, а для того, чтобы его выписывали десять тысяч семейств — для начала.

— Губа у тебя не дура! — ответил Перовский.

— И никогда не была дурой, душа моя. Я ведь не призрачные замки строю, я строю крепкий дом на крепком фундаменте. Базис определяет надстройку. Между нами, я уже купил типографию, и сейчас её переустраивают по последнему слову европейской науки и техники. Будет качество, будет и количество. А кто дает качество? Качество дают люди. И вот мое тебе предложение: становись главным редактором будущего журнала!

— Я?

— Ты. Пригласим ещё и Краевского, и Одоевского, даже и пайщиками. Они будут отвечать за свои отделы — науку, домашнее хозяйство, моды и прочее, но капитаном корабля будешь ты.

— Ну, знаешь ли…

— Именно знаю. Такой человек, как ты, поведёт журнал к процветанию. Смирдин выбрал Сенковского, и очень умно поступил. Я уверен, ты Сенковскому не уступишь, более того, превзойдёшь. Средств у тебя будет достаточно. Я набросал деловой план нового журнала, посмотри, прикинь, посоветуй.

Перовский вздохнул.

— Я уже говорил, что собираюсь в Ниццу. Не развлечься. Доктора посылают. Говорят, срочно нужно лечиться.

— Лечиться?

— Чахотку у меня нашли. Вялую чахотку. А чахотка, она такая… Хоть и вялая, но без лечения сведет в могилу в два года.

— Вздор. Какая чахотка? Переутомление, может быть. Хронический бронхит тоже. Бросай курить, совершай моцион, и всё пройдет. Вот сейчас, прямо сейчас ты как себя чувствуешь?

— Чувствую? — Перовский остановился, прислушался к себе. — Чувствую отлично. Но это потому, что рад нашей встрече, первое. И кофий вызывает прилив сил, я это знаю, второе.

— А еще у тебя будет полезное, увлекательное и прибыльное дело, это третье. Увидишь, к осени следа от твоей чахотки не будет.

— Ты ж не доктор, барон.

— Ох, Алексей, кем только не приходится быть плантатору. И доктором тоже приходится. У меня, кстати, есть индейское снадобье, общеукрепляющее. Очень действенное. Лучше хины. Давай так: я еду в Москву, а ты три недели принимаешь это индейское средство, я тебе дам с подробной инструкцией. Через три недели на обратном пути я заезжаю к тебе. И ты решишь сам, лучше тебе, или хуже. Поедем вместе в Петербург, покажешься тамошним светилам, хотя как по мне, медицина сегодня — один процент науки, девять процентов заблуждений, и девяносто процентов откровенного шарлатанства. Три недели — вот что я прошу.

— Что ж, три недели, три недели — можно, — в голосе Перовского я услышал надежду. Надежда, она многое может. Очень уж умирать Перовскому не хочется. И не умрет. Ну, умрет, конечно, но нескоро. Весьма нескоро.

И мы пошли назад, к дому.

— А теперь… Теперь — самое главное. «Чёрная Курица» — ты её выдумал, подземную страну? Или…

Авторское отступление

На нашей ветви баньяна Алексей Алексеевич Перовский умер двадцать первого июля тридцать шестого года в возрасте сорока девяти лет в Варшаве, через которую ехал в Ниццу для лечения туберкулеза. Но вот что странно: на портрете кисти Брюллова, написанном весною того же года мы видим вполне здорового, даже цветущего человека (сравните с портретом Чехова).

Пушкин, посетивший Перовского в мае, за два месяца до его смерти, в письме жене ничего не пишет о болезни последнего, напротив, отмечает юмористическое поведение Алексея Алексеевича. В общем, не нужно ему ехать в Ниццу. Совсем не нужно.

Глава 8

Московское хлебосольство

— Ох! — сказал Старобелецкий. — Голова болит, словно ею ворота таранили. И сейчас таранят. Здорово мы давеча перебрали.

— Вино, брат, оно такое, — ответил я. — Притворяясь другом, проникает в тело, но потом нещадно предает.

— Глядя на тебя, не скажешь. Выглядишь, словно новенький рубль. Прямо‑таки сияешь.

— Сияю, — согласился я. — Потому что, если помнишь, по римскому обычаю разбавлял вино водой.

— Не помню, — ответил полковник. — Игнашка, неси вина! Или нет, рюмку водки!

— Погоди с водкой.

— Подобное подобным, не слышал? Твои любимые римляне учили.

— Успеешь. Попробуй бразильское народное средство, а там решишь — вино ли, водочка или что еще. Мустафа!

Мустафа бесшумно вошел с подносом.

— Кофий? — с сомнением сказал Старобелецкий.

— Кофий — это мне. А тебе — вареная вода.

— Смеешься? Издеваешься?

Мустафа поставил стакан воды перед полковником, и подал мне таблетницу. Я щелкнул — и одна таблетка упала в стакан, зашипела, пуская сотни мелких пузырьков, и через полминуты полностью растворилась.

— Это что такое?

— Средство от похмелья. Бразильское. В монастырях готовят по рецептам римских пап. Испей.

Старобелецкий пригубил. Вкус ему понравился, и он справился с целым стаканом.

— И что теперь?

— Ждать, — и я принялся за кофий.

Старобелецкий смотрел на меня, страдальчески кривя губы, но через пару минут начал улыбаться.

— Знаешь, действует! Еще как действует!

— А то! Римские папы, они, брат, такие!

Вчера Старобелецкий устроил на скорую руку обед в мою честь. Всего‑то и было человек двадцать, для Москвы мизер, но погуляли на славу. В Москве дела среди людей культурных и образованных иначе и не делают, как между котлеткой и бокалом вина. Я поговорил с дюжиной культурных и образованных москвичей, и потому котлеток, вина и прочего пришлось выкушать немало.

Стоило оно того? Не попробуешь, не узнаешь.

— Знаешь, чувствую себя помолодевшим на двадцать пять лет! — сказал Старобелецкий.

— Саблю наголо, и бить Наполеона? Не бойся, это пройдет.

— А не хотелось бы!

Игнашка, слуга Старобелецкого, степенный малоросс шестидесяти лет, вошел и зашептал на ухо полковнику. Старобелецкий, преодолевая смущение, сказал.

— Тут один пришел, из этих… Хочет с тобой повидаться.

— Из этих?

— Журналист, — поморщился Старобелецкий.

— Что за беда — журналист? И среди журналистов бывают достойные люди.

— Этот не из таких. Облаиватель он, из мосек. Сам ничего не может, а других учит. Критик он, понимаешь.

— Что за критик?

— Белинский, он входит в моду. За него просят. Ну, я и подумал…

— Ах, критик… Критики тоже нужны, они развлекают публику.

— Тогда звать?

— Тогда зови.

Игнашка опять наклонился к полковнику.

— Ах, он хочет с тобой тет‑а‑тет поговорить. Тогда я, пожалуй, оставлю тебя здесь. Или хочешь, прими его в кабинете.

— В кабинете будет поавантажнее, — ответил я.

Кабинет у старого приятеля (да что приятеля — товарища детских игр), был хорош. Мебель — Людовик Шестнадцатый, элегантная простота. Я сел за стол, принял деловой плантаторский вид номер четыре и сказал Игнашке:

— Просите, голубчик.

Белинский вошел через минуту.

Роста среднего, даже ниже, лицо нездорового цвета, телосложение астеническое, одет бедненько и грязенько, запах немытого тела и дорогого — дорогого! — одеколона.

— Здравствуйте, — поднялся я, но руки подавать не стал. — Прошу, проходите, садитесь. Чем могу служить?

— Я — Белинский, — ответил молодой человек, и сел на стул несколько неловко.

То есть хотел‑то он сесть вольно, уверенно, но в последнюю секунду сказалось отсутствие привычки.

— Очень приятно. Не сын ли вы штаб‑лекаря Белынского Григория Никифоровича?

— Это был мой отец.

— Примите соболезнования. Я знавал вашего батюшку еще до войны, в Свеаборге, он тогда высказывал любопытные мысли о природе сифилиса. Очень, очень достойный был человек. Так что я могу сделать для сына Григория Никифоровича?

Белинский смешался. Очевидно, он считал, что известен сам по себе, а не как сын отца, скончавшегося год назад. Но быстро собрался.

— Мне сообщили, что вы собираетесь издавать новый журнал.

— Возможно, вполне возможно, и даже наверное я приму участие в издании нового журнала, — согласился я.

— Это будет союз с журналом господина Пушкина?

— Как вы понимаете, подобного рода сведения не могут являться предметом преждевременных разговоров, господин Белинский.

— Просто господин Пушкин намеревался привлечь меня к сотрудничеству.

— Вы хотите, чтобы я был посредником между вами и господином Пушкиным? Не думаю, что это хорошая идея. Конфликт интересов, знаете ли: господин Пушкин ищет сотрудников для своего журнала, а я — для своего.

— Я как раз об этом, — приободрился Белинский. — Полагаю, вы ищете для вашего журнала человека, способного писать литературные обзоры, критику, полемику?

— Подобный человек — или люди — несомненно, нужны всякому журналу, имеющему серьёзный литературный раздел.

— Я бы мог заняться этим, — решительно сказал Белинский. — На соответствующих условиях, разумеется.

— Разумеется, — согласился я. — Как можно — без условий? Журнал — это предприятие, а не прогулки и вздохи при луне.

— Надеждин мне платит три тысячи в год, — продолжил Белинский. Я промолчал.

— «Московский наблюдатель» предлагает пять тысяч, если я перейду к ним, — достал козыря критик. Из рукава достал, не иначе.

— Хорошие деньги. Даже отличные, — отозвался я.

— Каковы же будут ваши условия? — спросил Белинский.

— Мои? Условия простые и ясные. Наш журнал будет платить авторам двести рублей на ассигнации за лист.

— Двести рублей?

— Именно.

— Но это мало.

— Разве? Столько платят лучшие журналы, включая «Библиотеку для чтения» и «Современник». Предположим, что вы будете присылать нам работы как раз на один лист в месяц. В год это составит две тысячи четыреста рублей.

— Но…

— Разумеется, работы должны быть эксклюзивные.

— Простите?

— Предназначенные исключительно для нашего журнала. Положим, вы перейдете туда, где вам платят пять тысяч рублей — по совести говоря, прекрасное предложение. Так вот, если вы напишете для нас критический очерк о Вальтере Скотте, или о дневнегерманской поэтике, или о чем‑либо ином, то ни для какого иного издания писать на ту же тему вы не будете в течение года. Это обыкновенная европейская практика, знаете ли — эксклюзивные материалы. При этом никаких иных обязательств перед нами у вас не будет, вы вольны писать для любого иного журнала, разумеется, на другие темы. Тогда по основному месту вы получите, как сами говорите, пять тысяч, у нас — две с половиной, и в третьем месте, условно скажем, в «Библиотеке для чтения» еще две с половиной, что в сумме даст десять тысяч рублей. Недурная, согласитесь, сумма.

— Но я бы хотел посвятить себя целиком одному журналу.

— Позвольте сказать вам откровенно: пять тысяч мы платить не сможем и не станем. Во всяком случае, в ближайшие год‑два. И потому я вполне пойму и даже одобрю ваш выбор в пользу «Наблюдателя». Но если надумаете — пишите и для нас. Со своей стороны обещаю вам первоочередное рассмотрение ваших трудов.

На этом мы и расстались. Не думаю, что Белинский остался доволен, но моей целью и не было доставлять ему довольство. Двести рублей за лист — хорошая цена. Литератор в теме напишет этот лист в неделю, если не скорее.

Трудно? А кто говорит, что будет легко?

К тому же я сомневался, что Белинский получает три тысячи рублей в год.

Вошел Старобелецкий.

— Ну как, сговорились? Завербовал его для журнала?

— Он предъявил свои условия, я свои, а во что это сложится — покажет будущее, — ответил я.

— Журнала‑то никакого пока нет. Пока лишь намерения.

— И деньги, — сказал полковник.

— И деньги, — подтвердил я.

— Но деньги — это кирпичи. Если нет архитектора, нет мастеров, нет работников — дворец не построишь. Растащит народ по кирпичику, и вместо дворца останется яма, заполненная водой, глядишь, и лягушки заведутся через годик‑другой. Но мы не французы, к чему нам лягушки, нам дворцы подавай, не правда ли?

И мы принялись за легкий завтрак. Легкий — потому что вечером нам нужно было идти к очередному хлебосольному москвичу.

И мы пошли. Поехали.

По этому случаю полковник хотел нанять на вечер карету, непременно четверкой лошадей, но я отговорил.

— Кареты — это для дам и штатских. Военные ездят на бричках. Сам Государь летом предпочитает бричку, считая, что русскому сердцу претит стеснение, русскому сердцу нужен простор.

Немного, правда, поплутали: Москва город хитрый, нужный дом найдешь не сразу.

Но опять выручила карта, и к намеченному часу мы были в доме графа Федора Толстого, на углу Сивцева Вражка и Калошина переулка.

— Довез, барин, — гордо сказал Селифан.

Научившись читать карты, теперь он считал себя первым кучером не только Петербурга, но и Москвы.

Граф Толстой встретил нас приветливо.

— Я слышал, слышал о вас, барон, много прелюбопытного. Жаль, что судьба не сводила нас раньше.

— Сейчас самое время, граф, самое время.

Прием у Толстого был, по московским меркам, совсем небольшой — десять человек, включая нас со Старобелецким.

Люди, которые считали журнал «Московский Наблюдатель» своим знаменем. Славянофилы, ожидающие от России и великое прошлое, и великое будущее. Наблюдатели — так они сами называли себя.

Разговор шел вяло, быть может, и потому, что вина не подали.

— Чуть позже, — шепнул Старобелецкий. — Когда уйдет дочь графа.

— Дочь? А где она?

— Скоро будет.

И действительно, спустя непродолжительное время к нам спустилась юная девушка, Сарра Толстая, дочь господина графа. Симпатичная, ее можно было считать даже красавицей. Отчасти в тетушку, отчасти в цыганку‑мать, красота ее была сродни знойной красоте бразильянок, но на заре знойного дня, когда всё вокруг свежо и прохладно.

Она подошла к стоявшему в углу кабинетному роялю и безо всякого вступления заиграла пьесу из тех, что через сто лет сочтут сумбуром вместо музыки, а через двести объявит прорывом в новое измерение.

Минут через десять она закончила играть. Собравшиеся начали восхищаться. Впрочем, вполголоса.

— А вы, барон? Как это понравилось вам? — с детской непосредственностью спросила меня исполнительница.

— Никак, — ответил я. — Это и не музыка вовсе, а письмо, отправленное на обратную сторону Луны.

— Хоть кто‑то понял, — сказала она. Потом опять спросила — Вы богаты?

— Сарра, дочь моя, — начал было Толстой, но я ответил:

— Если вы о деньгах, то средств у меня достаточно.

— Достаточно на что?

— Достаточно на всё, что можно купить за деньги. Только этого мало.

— Ужасно мало, — согласилась Сара. — Я покидаю вас. Вижу, вам не терпится выпить вина и поиграть в карты. Вы, барон, играете в карты?

— Редко.

— Что так?

— Неинтересно. С моим умением выиграть в карты — это как конфету у ребенка отнять. Ну, раз отнял, ну, два… Скучно же!

— Отнять у ребенка конфету? Вы шутите, барон? — опять вступил в разговор отец.

— Если точнее, то еще проще. Ребенок закричит, заплачет, ребенка, наконец, жаль.

— И вы готовы доказать это?

— Доказать? Зачем? Впрочем, ради приятного времяпрепровождения разве… У вас найдется конверт плотной бумаги?

— Найдется, — ответила Сарра. Заинтересовалась.

— Принесите, будьте добры. Не беспокойтесь, господин граф, я покажу вполне невинный и даже познавательный научный сеанс.

— Ну, ну… — только и сказал Толстой.

Через минуту Сарра вернулась с большим конвертом из манильской бумаги.

— Внимание! Смотрите внимательно. Граф, угодно вам быть моим ассистентом?

— Ах, это фокус, — вздохнул граф.

— Это лучше. Это магия. Вот, граф, видите — тысяча рублей, — я достал из бумажника десять катенек. — Поместите их в конверт, пожалуйста.

Толстой без особой радости исполнил просьбу.

— Это моя ставка, так сказать. Теперь, господа, положите в конверт столько денег, сколько не жалко потерять. Не бойтесь, я этот конверт и в руки не возьму.

Господа Наблюдатели неохотно клали в конверт кто сто рублей, кто двести, а кто и пятьсот. В сумме набралось три тысячи. С моею тысячей.

— Граф, положите конверт на стол, будьте добры.

Толстой повиновался и положил уже пухленький конверт на ломберный столик.

— Придавите конверт какой‑нибудь книгою или журналом.

Он придавил — номером «Московского Наблюдателя».

Хороший номер, в семьсот страниц.

Люблю русские журналы.

— Теперь — внимание. Вот газета «Московские Ведомости», последний нумер, и я наглядно докажу вам силу сего издания. Разверните её и накройте ею журнал.

Ещё менее охотно граф Толстой выполнил моё желание.

— И — кульминация. Волшебные слова, заклинание: деньги ваши стали наши.

Ничего не произошло. Да и что могло произойти.

— А дальше? — спросил один из Наблюдателей, Языков.

— А всё.

— Что — всё?

— Всё — всё!

Разочарованный вздох пронесся по комнате.

— Это несколько утомительно, барон, вы не находите? — сказал граф Толстой.

— Нет, не нахожу. В карты вы бы играли несколько часов, а сейчас потратили несколько минут. Выигрыш во времени очевиден. И — никакого утомления. Можно выпить вина и пойти спать. Сон по ночам — залог здоровья.

— Ладно, — невежливо перебил меня Языков.

— Шутка так себе. Если вы не возражаете, барон, мы возьмем наши деньги и сядем, наконец, играть, — он убрал газету, поднял журнал и взял конверт. Раскрыл клапан, посмотрел, потом посмотрел еще раз.

— А где деньги? — спросил он.

— В этом и суть. Где деньги? Вы — Наблюдатели. Всё происходило на ваших глазах. Я не прикасался к конверту, не подходил к столу. А денег нет. Это было проще, чем отнять у ребенка конфету, не находите?

— Денег жалко, но хотя бы объясните, как? — потребовал другой Наблюдатель, Погодин.

— Вы не поняли. Сегодня вы стали свидетелями необъяснимого феномена. Этот вечер вы будете вспоминать всю оставшуюся жизнь. Искать разгадку. Думать. Соображать. Неужели вы хотите, чтобы я испортил чудо?

— Да, хотим, — упрямо сказал Погодин.

— И продолжайте хотеть, милостивый государь, продолжайте хотеть.

— Интересно, — сказала Сарра. — Хотя ответ, конечно, напрашивается.

— Напрашивается? Может быть, вы поделитесь своими соображениями? — спросил Погодин.

— Ну нет. Сами думайте, — и барышня вспорхнула с кресла. — Я пошла спать, господа. Позвольте посоветовать: никому ничего не рассказывайте, над вами смеяться будут. Восемь наблюдателей наблюдали, наблюдали, да не вынаблюдали, — и ушла.

Рассерженные наблюдатели тоже стали расходиться. Испортил я им вечер.

— Граф, мне нужно с вами поговорить. Приватно.

— Пройдемте в кабинет, — предложил Толстой. Он тоже хотел со мной поговорить.

Кабинет Фёдора Ивановича был схож с кабинетом Старобелецкого. Понятно: схожее воспитание, схожие возможности. У них даже чин одинаков, оба полковники.

— Ваша дочь больна, — без обиняков сказал я.

— Это я знаю и без вас.

— И вы знаете, чем она больна, — продолжил я. — Не приплетайте сюда мистический счёт. Как и с деньгами, тут нет никакой мистики.

— Мы лечимся, — глухо сказал Толстой.

— Омеопатией? Это напрасная трата времени.

— У вас есть лучшее предложение?

— Есть, — ответил я. Достал коробочку: червонное золото, на крышечке вензель «М», сто сорок мелких изумрудов. — Здесь три пилюли. По одной пилюле один раз в месяц — и ваша дочь выздоровеет.

— И что вы потребуете взамен? Душу? Денег?

— А они у вас есть, душа и деньги? Оставьте себе. Но да, вы будете моим должником. Возможно, вам придется вызвать на дуэль одного человека. Нет, вы не должны будете его убивать, это нежелательно. Всего лишь ранить, лучше — легко.

— И в чем тогда подвох?

— На вас может распространиться недовольство государя, он не любит дуэлей. Но вам ведь не впервой, не так ли?

— Если Сарра будет здоровой, я согласен — ответил Толстой без паузы на раздумье.

— Никаких «если». Будет.

— Я должен подписать договор? Кровью?

— Вы меня с кем‑то путаете. Зачем мне договор? Зачем мне ваша кровь? Достаточно того, что я знаю, что вы знаете, что я знаю.

Авторское отступление для интересующихся историей

Остальные могут и пропустить.

Сначала о Белинском.

В школьных учебниках советской поры Белинский — своего рода икона, рыцарь без страха и упрека, человек, возглавлявший и направлявший всю русскую литературу девятнадцатого века. По инерции таковым его считают и поныне. Однако влияние его преувеличено. Он, действительно, обратил внимание на то, что читатель хочет полемики, хочет схватки, хочет распрей и скандалов. Но не он один. Были критики не менее ловкие, но более образованные — тот же Сенковский, к примеру, был известным ученым, профессором, в то время как Белинского отчислили из университета «по ограниченности способностей».

В тридцатые годы Белинский только входит в силу. Работает в «Телескопе» Надеждина, и работает очевидно хорошо, во всяком случае Пушкин поручает своему другу Нащекину узнать, не согласится ли Белинский перейти в «Современник». Нащекин ответил Пушкину.

«Белинский получал от Надеждина, чей журнал уже запрещен, три тысячи. „Наблюдатель“ предлагал ему пять. Теперь, коли хочешь, он к твоим услугам, я его не видел, но его друзья, в том числе и Щепкин, говорят, что он будет очень счастлив, если придется ему на тебя работать. Ты мне отпиши, и я его к тебе пришлю».

Но Пушкину уже было не до Белинского. К тому же вряд ли «Современник» мог перебить цену в пять тысяч рублей, предлагаемых Белинскому «Московским Наблюдателем». Впрочем, предлагаемым ли? История обыкновенно изображает Белинского живущим в отчаянной нищете, в каморке рядом с прачечной, в мыльных испарениях и грохоте от расположенной рядом же мастерской. С тремя тысячами дохода такая жизнь решительно невозможна.

Как тогда жили люди?

Сохранились подсчет известного экономиста той поры Павла Ивановича Небольсина, в которых он показывал, что на тысячу двести рублей в год холостому человеку можно жить очень и очень комфортно (регулярно посещая театр, покупая книги, пользуясь извозчиками и проч). А общий расход живущего скромно титулярного советника (вспомним Акакия Акакиевича) экономист оценивал в триста двадцать рублей. Следовательно, на три тысячи годовых холостой человек может жить уже роскошно.

Но Белинский роскошно явно не жил. К тому же по закрытии журнала Надеждина в тысяча восемьсот тридцать шестом году Белинского к себе никто не звал и не брал, не брал и «Московский Наблюдатель», и он более года жил на вспомоществования и займы друзей и знакомых. Когда же в тридцать восьмом году его взяли, наконец, в сменивший собственника «Московский Наблюдатель», жалование его составляла тысяча рублей в год. Тысяча, но никак не пять.

Возможно, три и пять тысяч Белинский назвал Нащекину, чтобы поднять себе цену.

Сарра Фёдоровна Толстая — одна из одиннадцати умерших детей Толстого‑Американца, известного бретёра, шулера и авантюриста. Большинство детей умерли во младенчестве, и лишь Сарра дожила до юности. В тридцать шестом году у нее обнаружились признаки болезни, лечили ее, как водится, за границей, но — не помогло, и спустя два года, в тридцать восьмом, она умерла от «скоротечной чахотки». Современники описывают ее как талантливую поэтессу и композитора.

Смерть детей Толстого‑Американца объясняли мистически — по числу убитых Федором Ивановичем противников на дуэлях. Я же думаю, что причина банальнее. Сифилис.

Во время пребывания в Америке ли, или где‑то еще он мог заразиться сифилисом, и, лечась препаратами того времени, не исцелился полностью, а перевел болезнь в скрытую форму, которая проявлялась у большинства детей ранним врожденным сифилисом, а у Сарры — поздним врожденным (ювенильным).

Сифилисом в те времена болели широко. Известно наверное, что и Белинский в тридцать седьмом году лечился от сифилиса, что венерическими болезнями переболел Пушкин (в те годы сифилис и гонорею считали одной болезнью), что и Языков скончался вследствие прогрессивного паралича, и т. д. и т. п. Просто куда приличнее было писать, что такой‑то умер из‑за чахотки, а не сифилиса — вот и писали.

Как пример, приведу отрывок из книги Николая Васильевича Водовозова «Белинский», написанной и изданной в советское время:

«Непрерывные лишения и заботы надломили и без того слабое здоровье Виссариона Григорьевича. Он тяжело заболел. Врачи потребовали немедленной поездки на Кавказ для лечения. Пришлось бросить все дела, занять еще небольшую сумму денег и срочно выехать из Москвы. В июне он уже был в Пятигорске. Лечение водами оказало на него благотворное действие».

А вот что писал сам Белинский своему товарищу Михаилу Бакунину (в будущем — одному из вождей анархизма):

«Кавказ меня не излечил, но много поправил. Живой и здоровый цвет лица, чистый язык (чего уже не было лет пять) и сильный аппетит (чего тоже уж года два не было, потому что я едою не удовлетворял аппетит, а избавлялся от изнеможения) — вот результат моего лечения. Сверх того, я уже уверен, что во мне нет ни остатков сифилиса, ни меркурия, а это не шутка».

Но двое из троих детей Белинского умерли во младенчестве…

Автор считает необходимым заметить, что он, врач высшей категории, сорок два года работал дерматовенерологом в областных учреждениях, и потому о сифилисе знает не понаслышке.

Глава 9

Утро делового человека

— Вся Москва ломает голову: как вам это удалось? — Надеждин смотрел внимательно, словно ожидал, что я на его глазах выкину какой‑нибудь кунштюк — достану из шляпы кролика или, напротив, спрячу в шляпу серебряную чернильницу, украшавшую стол Николая Ивановича.

— Э, пустяки, — отмахнулся я. — Разгадка проста. Отбросьте невозможное, и тогда то, что останется, и будет истиной, как бы маловероятной она не казалась.

— Вот как? Признаться, я жалею, что не был на том вечере. Хотя… Говорят, у присутствующих пропали большие деньги, до пятидесяти тысяч, это мне не по средствам.

— Во‑первых, деньги не пропали, а переменили владельца. Во‑вторых, не пятьдесят тысяч, а только три. Из них одна — моя. Так что господа Наблюдатели если и потратились, то в пределах обыкновенного карточного проигрыша. И, в‑третьих, эти деньги от имени московских литераторов были сегодня пожертвованы в пользу Московского Воспитательного Императорского Дома. Но я, сударь, решился побеспокоить вас совсем по другой причине.

— Другой? Какой же?

— Вы — издатель и владелец «Телескопа» и «Молвы», не так ли?

— Это не секрет, — ответил Надеждин.

— Уступите их мне.

— Что значит — уступите?

— Продайте.

— Однако… — такого кунштюка Надеждин от меня не ожидал.

— Я даю хорошую цену.

— Какую же? — хотел Николай Иванович удержаться от вопроса, хотел — но не сумел. Денежные дела Надеждина были в состоянии если не плачевном, то грустном несомненно. Издательская деятельность прибыли не приносила, подписчиков было слишком мало, чтобы окупить расходы. Четыреста восемьдесят подписчиков, плюс около сотни экземпляров расходилось в розницу. Надеждин хотел ликвидировать издания. Вот завершит подписной год, и ликвидирует.

А тут — я. С деньгами.

— Пятьдесят тысяч рублей. Цена без торга: ваше время дорого, моё тоже.

— Это неожиданно… Я должен подумать, знаете ли.

— Полноте, Николай Иванович. Уверен, более того — знаю, что вы много и упорно думали о своих детях, имею в виду «Телескоп» и «Молву». Но уверяю вас, журналы не пропадут. Я собираюсь придерживаться существующего направления «Телескопа», а именно — просвещать публику. Для этого будет расширен естественнонаучный раздел, привлечены новые силы. Изящную словесность тоже не оставлю вниманием. В моих планах довести в три года число подписчиков до пяти тысяч. Это программа‑минимум. Я покупаю ваши издания как есть — с обязательствами перед подписчиками, с обязательствами перед сотрудниками, с принятыми материалами.

Надеждин смотрел на меня и видел дурачка. Ладно, не дурачка. Идеалиста. Хотя в сущности, это одно и то же.

Сам такой же. Телескоп, телескоп… Он бы еще синхрофазотроном назвал журнал. Первым делом я переменю название. «Знание — сила», Пущу в подзаголовок, а со временем и в основным сделаю.

— Я, в принципе, не прочь…

— Вот и отлично. Мустафа! — позвал я.

Вошел Мустафа с портфелем. Раскрыл.

— Здесь пятьдесят тысяч, Николай Иванович. За дверью ждет стряпчий, который и оформит сделку согласно законам Российской Империи.

— Как‑то все у вас быстро… А если бы я отказался?

— Тогда я бы выкупил паи у Хомякова, Языкова и других, и стал бы собственником «Московского Наблюдателя». Это было бы немного хлопотнее, но результат тот же.

Надеждин моргнул. Он предлагал себя Наблюдателям в качестве главного редактора, но те потребовали выкупить пай в десять тысяч. Таких денег у Надеждина не было. Тогда. А теперь есть. Он им покажет, Наблюдателям!

Мы подписали необходимые бумаги. Далее будет скрипеть бюрократия, но недолго. Есть способы, чтобы все процессы шли с быстротою необыкновенной. Например? Например, нагнать чиновнику кошмаров, и побольше, побольше.

— Что ж, Николай Иванович, вот вы и свободны. В ближайшее время с вами свяжется новый главред, не откажите в любезности передать ему необходимые для дела бумаги, сведения и вообще всё, что сочтете нужным.

— Главред?

— Главный редактор.

— И кто же это?

— Пока сказать не могу. Он ведь и сам пока не знает о своей участи. Кстати, если нужно, Мустафа сопроводит вас в банк, всё‑таки сумма немаленькая, мало ли.

Мустафа одной рукой подкрутил ус, а другую положил на рукоять сабли.

— Нет, не нужно. У нас в Москве спокойно.

Понятно. Профессору хочется побыть с деньгами. Пятьдесят тысяч сумма немалая. Таких денег он никогда прежде не видел, и вряд ли когда‑нибудь увидит. На пятьдесят тысяч можно купить справное имение душ на восемьдесят. Или отправиться в кругосветное путешествие. Или посвататься к Лидии Андреевне. Теперь‑то её родители не посмеют отказать.

Вот сейчас все уйдут, он разложит деньги на столе, пятьдесят пачек по тысяче рублей, и будет наслаждаться ощущением богатства. Минут пять, десять. Потом сложит деньги в ящик, но эти минуты, минуты ощущения, что можешь — многое, останутся с ним до конца дней.

— Рад за Москву и москвичей, — сказал я, и откланялся.

Селифан повез меня к усадьбе князя Куракина, где теперь располагался Межевой Институт.

Меня и Мустафу. Оно, конечно, в Москве спокойно, но с Мустафой ещё спокойнее. Я не за себя волнуюсь, а за Селифана. Второй день вижу одну и ту же коляску, следующую в отдалении. Коляска приглянулась, лошади? Или всё‑таки я?

О деньгах, что я привез Надеждину, злоумышленники — если это злоумышленники — знать не могут никак. Потому профессору ничего не угрожает. А все же разобраться придется. На всякий случай. В учебной столовой плакат висел: «Поел — убери за собой».

И когда мы завернули за угол, я соскочил с коляски. И Мустафа тоже.

Селифан поехал дальше, а мы стали дожидаться преследователей.

Недолго дожидались. Раз, два, и на счет три мы заскочили в коляску. Мустафа справа, я слева.

А коляска‑то пустая. Только кучер на козлах — и всё.

Он обернулся и спросил:

— Пан хочет куда‑то ехать?

Я уселся поудобнее. Мустафа перебрался на козлы, потеснив кучера.

— Пан хочет. Вези.

— Сей момент, ясновельможный пан.

Ехали мы около получаса, пока не остановились у трактира «Варшава».

— Пана просят пройти внутрь, его ждут.

Раз просят, почему бы и не пройти.

Мустафа, впрочем, пошел без спросу.

Внутри нас сразу провели в особый кабинет, средних размеров.

За столом сидел господин лет сорока, одетый с претензией на роскошь.

— Позвольте отрекомендоваться, господин барон: граф Чарчевский. Я хотел пригласить вас обыкновенным образом, но вижу, что вы решили ускорить дело. Не желаете ли водки? Настоящей водки! И обед? Здесь можно пообедать без риска найти в тарелке русака, что, согласитесь, редкость для России.

— Пропустим эту часть, — я сел в удобное кресло чуть в стороне от стола.

— Как пожелаете, как пожелаете. Я, — начал он торжественным тоном, — признаю вас Охотником. То, как вы обошлись с игроками на тракте — высокое искусство. То, что продемонстрировали на вечере графа Толстого — высочайшее, — и он склонил голову и даже слегка поклонился, признавая мое величие. Три секунды признавая. Потом выпрямился, и продолжил тоном обыкновенным:

— Я предлагаю вам союз.

— С какой целью?

— С целью демонстрации миру вашего несравненного умения. Я допускаю, что вы способны обыграть в карты любого человека.

— Уже интересно.

— Но где взять человека, которого стоит обыгрывать? Где взять дичь? Крупную дичь? Её, крупную дичь, я и берусь обеспечить. Людей, готовых играть на большие деньги. Здесь, в Москве. В Санкт‑Петербурге. В европейских столицах. Согласитесь, куда выгоднее убить трех‑четырех зубров, нежели сотню‑другую кроликов. Во всех отношениях выгоднее. Меньше хлопот, больше прибыли. Вы — Охотник, я — Егермейстер. У меня много егерей, поверьте. Они, мои люди, и распознали в вас Охотника.

— Интересное предложение.

— Рад это слышать.

— Но торопиться не будем. Вы проверили меня, я проверю вас. Можете ли вы устроить мне встречу с человеком, готовым поставить на карту, к примеру, двести тысяч? Лучше больше.

— Такие люди есть, — сказал Егермейстер после паузы. — Даже и в Москве. Но охота на них требует подготовки. Сезон начнется зимой, сейчас же дичь нагуливает жир. Встречу с игроками помельче, тысяч на пятьдесят, я готов организовать уже на этой неделе.

— Пятьдесят тысяч, конечно, тоже деньги, но для меня небольшие, это первое, и ведь придется с вами делиться, это второе. Вы ведь хотите себе равную долю?

— Обыкновенно на организацию отводится семьдесят процентов выигрыша, так уж заведено.

— То есть мне останется тридцать? Нет, это не выгодно. Вот если бы вам — тридцать, а мне семьдесят, я бы еще подумал. А тридцать процентов…

— Но тридцать от миллиона — это триста тысяч. Вы могли бы с моей помощью взять эти триста тысяч.

— Я подумаю.

— Я дам вам знать, когда придет сезон охоты.

Перед трактиром уже стоял Селифан.

— Молодец, — похвалил я его. И мы продолжили путь к Межевому институту.

Шулерский интернационал заманивает меня в свои сети. Охотник, Егермейстер, тайные знаки, миллионы в тумане… Ну да, сводят двух игроков, каждого величают Охотником и получают семьдесят процентов с результата — куда как выгодная тактика. И ведь находятся простаки, которые попадаются на эту уловку.

Этого простака нужно найти, нужно проверить, нужно похвалить и нужно пообещать. Всё то, что и проделано со мной.

Значит, у меня репутация игрока? Это хорошо. Это, наряду с плантацией в Бразилии, объясняет происхождение денег. Действительно, откуда вдруг у небогатого, в общем‑то, барона Магеля, вдруг появились большие деньги? А в карты выиграл! Шулер? Может, и шулер, только за руку не пойман. Или ему благоволит удача. Ну, и плантация, конечно. Кофий в Бразилии прямо на деревьях растет, повезло же бразильцам!

— К господину директору, — сказал я швейцару.

Москва — город визитов. Потом, когда со всеми перезнакомишься, будет проще, но сейчас — так. К господину директору. А не к Сергею Тимофеевичу.

Аксаков встретил меня приветливо, но без восторгов.

— Слышал, слышал, как же. Любопытную загадку вы задали нашим Наблюдателям. В детстве я и сам, помнится, по книжке соорудил Волшебную Коробку для исчезновения кроликов. Вот только к ней требовался специальный стол, под которым помещался ящик для исчезнувшего кролика, а у меня такого стола не было.

— Тоже вариант, — согласился я. — Но я к вам пришел с предложением.

— Слушаю.

— Сегодня я приобрел у профессора Надеждина журнал «Телескоп». И предлагаю вам стать главным редактором этого журнала.

— Почему мне?

— Вы хороший администратор, чему свидетельство этот институт. Вы хороший литератор, о чем свидетельствуют ваши публикации. И у вас есть здравый смысл. Это именно то, что требуется журналу.

— Признаться, получи я это предложение лет десять назад… — и он замолчал.

— Все, что случается, случается вовремя.

— У меня, как вы сами сказали, есть этот институт.

— Я это учитываю. Не знаю, позволяет ли ваш пост совмещать и директорство, и журналистику. Но главный редактор имеет свои плюшки.

— Что, простите?

— Плюшки. Положительные моменты. Во‑первых, жалование. Базовое ваше жалование будет составлять восемь тысяч рублей ассигнациями в год.

— Базовое?

— За каждую полную тысячу подписчиков жалование также будет увеличиваться на одну тысячу. Кроме того вам будет оплачиваться квартира в размере двух тысяч рублей в год. Журналу будут выделяться достаточные средства для привлечения лучших литераторов России. Гонорар за публикацию будет составлять двести рублей с листа, для наилучших писателей — особая ставка.

— Это, как вы выразились, плюшки. А где колотушки?

— Журнал должен приносить прибыль, первое, и не вызывать неудовольствия начальства, это второе. Первое, впрочем, накрепко связано со вторым. Никаких эпатажных публикаций. Сейчас в списках среди москвичей ходит некое «философическое письмо», мне его вчера показали.

— Да, знаю, я тоже с ним ознакомлен.

— Так вот, господин Надеждин намеревался опубликовать его в «Телескопе».

— Рискованный шаг.

— Рискованный и вредный. Журнал, вероятно, подвергся бы репрессиям вплоть до полного запрещения, да и Надеждину, и автору досталась бы своя доля колотушек. Так вот, я надеюсь, что под вашим руководством журнал не будет подвергаться подобным рискам.

— Какое же направление вы хотите дать журналу?

— Негласным девизом я бы сделал «Знание — Сила, или Умеренный прогресс в рамках законности». Просвещение без подстрекательства. Впрочем, об этом мы подробно поговорим, если вы дадите свое согласие. И вот что еще. Ваше здоровье…

— Что — мое здоровье?

— Оно совсем не так безнадежно, как вам может казаться. Орлиного зрения не обещаю, но и ружейной охотой, и ужением пресноводных рыб вы сможете предаваться со всею свободой. Есть одно индейское средство… — и я достал золотую коробочку.

Авторское отступление

В реальной истории с «Телескопом» случилось вот что: издавал этот «журнал современного просвещения» профессор Московского университета Надеждин. Помимо научно‑популярных статей, в нем публиковалась и беллетристика, авторами были Пушкин, Кольцов, Тютчев и другие. Расходился журнал неважно, тираж не поднимался выше тысячи экземпляров, а частенько сползал и к пятистам, что делало «Телескоп» убыточным.

Так бы ему и пропасть в безвестности, но в августовском номере за тысяча девятьсот тридцать шестой год Надеждин опубликовал эпатажное «философическое письмо» Чаадаева, по мнению некоторых исследователей — с целью привлечь к журналу внимание читающей публики, тем самым подняв тираж. И это получилось, даже слишком. Литераторы правого крыла объявили его (в современной трактовке) русофобом. Известно послание Языкова к Чаадаеву:

Вполне чужда тебе Россия,

Твоя родимая страна!

Ее предания святыя

Ты ненавидишь все сполна

и так далее, всего восемь строф.

Но пуще того, Главный Читатель России, император Николай, тоже разгневался. Он повелел объявить Чаадаева сумасшедшим и поместить под медицинское наблюдение в домашних условиях, «Телескоп» закрыть, а владельца и главного редактора, профессора Надеждина сослать в Усть‑Сысольск (ныне Сыктывкар). Что хуже, политика в отношении прессы изменилась: новые журналы издавать воспретили (и этих довольно, — резолюция самодержца), а цензура утроила бдительность. И если год спустя Чаадаева объявили выздоровевшим (но с запретом публиковаться), Надеждина вернули из ссылки, то притеснения журналов продолжались вплоть до кончины Николая.

Судьба же Надеждина сложилась хорошо: отставив либеральные затеи, он перешел служить в Министерство Внутренних Дел, где впоследствии стал редактором отраслевого журнала МВД, занялся географией и этнографией, и пришел к выводу, что и Карпаты, и Дунай — исконно русские земли. Скончался в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году в чине действительного статского советника, «ваше превосходительство».

Во время событий, описываемых в романе, ему тридцать один год. В личной жизни несчастлив: родители невесты отказали в сватовстве: неважное происхождение (Надеждин из духовенства) и небогат.

Сергей Тимофеевич Аксаков — дворянского рода, состоял на государственной службе, но в чинах продвигался медленно. Будучи титулярным советником, женился на дочери генерала. Служил цензором, сам писал мелкие вещицы: литературную и театральную критику, фельетоны и тому подобное. Поступив на должность инспектора Константиновского землемерного училища, проявил себя талантливым администратором. Указом императора училище было преобразовано в межевой институт, а сам Аксаков назначен директором. Получив по смерти отца немалое наследство (поместье и восемьсот пятьдесят душ крестьян), он ушел со службы и целиком посвятил себя творчеству. Автор известных книг о рыбалке, охоте, а также сагу «Семейная жизнь». Но наиболее известна его сказка, «Аленький Цветочек».

Во время событий, описываемых в романе, Аксакову сорок пять лет, большое семейство, жена и десять детей, в связи с чем он нуждается в деньгах (жалование директора — 3.600 рублей в год). У него стремительно портится зрение.

Карты в описываемый период были отчасти тем, чем сегодня является интернет. Играли все: дети на щелчки и на орехи, взрослые на деньги, и на большие деньги. Завелись и шулеры, причем в шулерском ремесле важнее манипуляции с картами были манипуляции с игроками: завлечь человека в игру и довести до состояния, когда теряется рассудительность и чувство предела требует мастерства. Проигрыш Пушкина Огонъ‑Догановскому, дворянину польских корней, двадцати пяти тысяч — денег, которые для Пушкина были неподъемными — один из примеров.

Существовал ли Интернационал шулеров? Может, и не Интернационал, но что‑то вроде конвенции — наверное. В целом писателям в карты не везло. Да и в любви не очень. Редкое исключение — Некрасов. По его словам, он выигрывал миллионы — и жил соответственно, на широкую ногу. Матерый был человечище. Но Некрасова в романе не будет: в описываемое время он исключен из гимназии. Да, да, — за карты!

Глава 10

Дальние расчеты

На второй день по возвращении в Петербург ко мне зашел Денис с видом смущенным и неутешительным.

— Мустафа, кофию господину генералу!

Кофий был немедленно подан, благо приготовлен был только что.

— Садись, Денис, рассказывай… Что Пушкин? Поселился?

— Нет… Понимаешь… Я дом‑то, ну так получилось, того…

— Продал, что ли?

— Проиграл. В карты. Нет, ты не беспокойся, плату за квартиру я верну, а то можешь и дальше жить с новым хозяином. Просто… Ну, что я буду звать Пушкина в чужой теперь дом? Да и вообще, — он махнул рукою.

— Проиграл? В карты? Кому?

— Догановскому.

— Кому‑кому? — удивился я притворно.

— Есть такой… Играет порядочно. Ну, на днях мы с Пушкиным к нему зашли, у Пушкина с Догановским свои счёты. Сели играть. Я то выигрывал, то проигрывал, а потом чёрт дернул сыграть ва‑банк. Думал, и отыграюсь, и деньги на новый журнал выиграю. А проиграл. Что делать? Ставлю дом против сорока тысяч в банке. Ну, это так говорится, денег там было двадцать тысяч, из них пятнадцать мои, и вексель на двадцать тысяч, опять же мой. Ставлю — и проигрываю! Дом. Пришлось переписать этот дом на него, на Догановского. Долг чести.

— Чести? А причем здесь честь? Честь — когда на страну напали, встать на защиту. А тут — отдать свой дом невесть кому невесть почему. И он не сорок тысяч стоит, а все восемьдесят, если не больше.

— Игра, брат, она такая… Я же и выиграть мог. Не повезло просто.

— То есть ты пятнадцать тысяч наличными проиграл, потомдом, и ещё должен по векселю двадцать тысяч? Долг чести? Я правильно понял?

— Ну… Да. Правильно.

— И когда переписал дом?

— Позавчера, за день до твоего приезда.

— И зачем ты сел играть?

— Ты же сам гусар, должен понять! Я не с человеком играю — с судьбой! Хочу знать, благосклонна она ко мне, или нет!

— Хочешь знать? Ты? Ты прошел не одну войну, жив, здоров, не увечен! Тебя боялся сам Наполеон! Ты — первый русский поэт! У тебя жена, дети, поместье, Государь пожаловал тебя генералом! Наконец, сейчас судьба подарила тебе дом! И ты хочешь знать, благосклонна ли она, судьба?

Денис промолчал.

— Вспомни пушкинскую Золотую Рыбку. Нельзя испытывать судьбу, нельзя! Она этого не любит. Обижается.

— Да я и не собирался. Как‑то само получилось. Позвал Пушкин, пойдем, мол, у меня там дельце есть, свидетелем будешь. Вексель нужно было переписать, Пушкину, то есть, он должен Догановскому. А там слово за слово, банчок, ну, думаю, могу поиграть — до пяти сотен.

— А в итоге, значит, ни денег, ни дома. Гусар, а гусар, там канделябры на столе были?

— Конечно, были. Вечером же шла игра. Ночью.

— По‑гусарски и поучил бы этого Догановского. Канделябрами.

— Нет, барон, в Петербурге так дела не делаются. Он чисто играл. Пушкин тому свидетель. И Языков там был из наших, из поэтов.

— Языков тоже?

— У Догановского многие бывают. Почти все.

— Значит, и мне пора.

— Пора?

— Я же тоже гусар. Пусть не генерал, а ротмистр, но разве это помеха? Ты, душа моя, меня проводишь?

— Провожу.

И вечером мы отправились на Большую Дмитровку, к Догановскому.

Нас впустили.

Квартира в бельэтаже, средних размеров, не генеральская. В гостиной — игра. Присутствует Пушкин, Жемчужников и пара неизвестных мне господ.

Хозяин же сидел в кабинете. В камине, не смотря на лето, горел огонь, на столе в канделябре светили две свечи.

— Я сегодня не играю, — сказал он. — Неблагоприятное расположение небесных светил. Попросту голова болит, и знатно болит. И перед глазами туман.

— Гемикрания, — сочувственно сказал я.

— Но Пушкин держит банк, и, если вам угодно провести время, прошу.

— Мы, собственно, не играть.

— Нет?

— Мой боевой товарищ, генерал Давыдов, выдал вам вексель на двадцать тысяч?

— То так.

— И ещё он поставил дом против сорока тысяч, и проиграл?

— Спросите у него.

Давыдов кашлянул.

— Я не спрашиваю, я уточняю.

— С какой целью?

— С обыкновенной. Вы ведь не успели оформить передачу дома?

— Это требует времени. Сегодня воскресенье, да и вчера… Завтра займусь.

— Таким образом, генерал Давыдов проиграл вам наличные, затем под вексель двадцать и дом против сорока тысяч. Я не спрашиваю, я подвожу итого. Двадцать плюс сорок будет шестьдесят?

— Тоже уточняете? Да, шестьдесят. Но что вам угодно?

— Мне угодно, во‑первых, выкупить дом обратно, за сорок тысяч, и выкупить вексель за двадцать тысяч, это второе. Итого шестьдесят тысяч, — и я поставил на стол портфель.

— То есть вы хотите уплатить долг господина Давыдова?

— Правильно. Вы передаете мне вексель и бумаги на дом, я передаю вам шестьдесят тысяч ассигнациями, — и я достал из портфеля деньги, шесть пачек по десять тысяч каждая, «катеньками».

Вид денег произвел обычное действие. Прошла мигрень, прошла. Лучшее средство, рекомендую: крупная сумма денег на столе. Это же деревенька в сто двадцать душ. Весомо и зримо.

— Почему бы и нет? — сказал спустя минуту хозяин.

— Тогда позовите Пушкина и Жемчужникова, они будут свидетелями, что генерал Давыдов уплатил долг чести.

— Пушкина? Это будет чудесно.

И в присутствии Александра Сергеевича и Луки Ильича произошла передача денег.

— Прошу пересчитать, — сказал я.

— Я верю на слово.

— Я тоже, но деньги это любят — когда их считают.

Возразить было нечего, и Василий Семенович Огонъ‑Догановский пересчитал деньги. Вышло это у него быстро, ловкость пальцев изумительная.

— Ровно шестьдесят тысяч, — подтвердил он.

— Деньги наши стали ваши, долги уплачены, — сказал я. Взял вексель и дарственную на дом, подошел к камину, и бросил бумаги в огонь.

— Ай, гусары, славные вы люди, — сказал Жемчужников. — Благородные! Умеете выигрывать, умеете проигрывать, — и посмотрел на Пушкина. — Непременно нужно выпить шампанского, не так ли, господин барон?

— В другой раз, господин полковник, в другой раз. Когда наш хозяин будет чувствовать себя лучше. И выпьем, и поиграем, и опять выпьем, и опять поиграем. А теперь извините, нам пора.

И я увел Давыдова. Он ведь и не прочь на радостях — шампанского. А потом и поиграть. Гусар всегда гусар.

Придется выпрямить кривую березу, как говаривал товарищ Ежов. Сам слышал.

Когда мы вернулись на Сорокинскую улицу, Давыдов принял решение.

— Я перепишу дом на тебя, — сказал он.

— А смысл?

— Ты заплатил — значит, теперь он твой.

— Остынь. Мустафа, сделай нам вечернего кофию, будь добр.

И пока нам не принесли кофий, я вел разговор сугубо литературный: о том, что в Англии начал выходить любопытный роман, «The Posthumous Papers of the Pickwick Club», который публикуется помесячно, в книжечках по тридцать две страницы, стоит шиллинг, то есть примерно в рубль, и что я уже заказал перевод романа у молодого семинариста Иринарха Введенского. Для нового журнала. А как идут дела у Одоевского, Краевского и прочей компании с новым журналом?

Давыдов отвечал, что пока — никак. Пушкин не горит желанием пускать в свой журнал совладельцев, а начинать издание с нуля капиталов пока нет. Сложно это — начинать с нуля. Очень сложно. Ты вот, говорят, купил московский «Телескоп»?

Купил, отвечал я, купил и вот теперь занимаюсь юстировкой. Отладкой то есть. Настройкой. Но в Петербурге нужен другой журнал. Московский будет слегка консервативного направления, а петербургский — слегка либерального. Или наоборот, по ситуации. Таким образом, будет произведен максимальный охват платежеспособных читательских масс. Да, я плантатор, и потому ищу выгоду. Прибыль люблю, убыток — нет.

— Какая же тебе прибыль в уплате моих долгов? — не удержался Давыдов.

Тут Мустафа принес вечерний кофий. Утром мы пьем робусту, а вечером — арабику.

— Сейчас объясню, — пообещал я Давыдову, но тут пришел Байс за своей долей внимания. Судя по виду, он вполне освоился на новом месте: бока круглые, шерсть лоснится, и мурлычет, чего ягуарунди обыкновенно не делают. Должно быть, у местных кошек научился.

— Итак, в чем моя выгода? Мустафа, кликни Антуана, пожалуйста, — в присутствии других я не жалел «пожалуйста», «будь добр» и прочих выражений, долженствующих воспитать у слышавших меня новую манеру обращения с прислугой. Люди произошли от обезьян, и потому склонны к подражательству.

Антуан явился, словно из стены. Как дух.

— По поводу дома. Он остается твоим. Но…

— Но? — спросил Давыдов.

— Мы подпишем договор, по которому ты сдаешь этот дом целиком и полностью в аренду сроком на десять лет за десять тысяч рублей в год на ассигнации, без права досрочного разрыва аренды.

— Ты мне будешь платить десять тысяч в год?

— В течение десяти лет. В этих краях десять тысяч приносит налаженное поместье в пятьсот душ. Хорошо налаженное поместье. Так что можешь считать, что твоя тетка оставила тебе немалое поместье. С одним «но» — тебе совершенно не нужно будет беспокоиться о делах. Об урожаях, о дождичке, о саранче, о холере, о сапе, о ценах на зерно и прочих деталях, на которых и стоит хозяйство. Знай, получай прибыль.

— Еще меньше понимаю.

— Это от переживаний. Дом этот может давать двадцать тысяч прибыли, мы уже выяснили. Десять тысяч я отдаю тебе, десять забираю себе. За десять лет я получу сто тысяч, что дает с вложенных мною сорока тысяч сто пятьдесят процентов, то есть пятнадцать процентов прибыли ежегодно. Это хорошая прибыль. Вот моя первая выгода.

— Допустим.

— Далее. За вексель в двадцать тысяч ты будешь расплачиваться следующим образом: ты напишешь три романа, права на издания которых сроком на десять лет передашь мне. Я же буду выплачивать тебе гонорар по своему усмотрению. Примерно по триста рублей за лист.

— Три романа? Я никогда не писал романов!

— Вот и славно. Значит, твои романы будут новым словом отечественной словесности. Оригинальными, свежими, живыми.

— Ты думаешь, три романа покроют долг в двадцать тысяч?

— Еще и прибыль дадут. Рассказывают, что Государь, ознакомившись с пушкинским «Годуновым», посоветовал переделать его в роман наподобие вальтер‑скоттовского. Очень умно посоветовал!

— Разве?

— Вальтер Скотт одним своим романом зарабатывал семьдесят пять тысяч франков. В среднем. И писал два романа в год. Получается, сто пятьдесят тысяч в год. Хороший заработок, согласись.

— Где я, а где Вальтер Скотт!

— Вот именно, брат гусар, вот именно! Вальтер Скотт умер, а ты бодр и полон сил! Твой жизненный опыт несравненно богаче опыта Вальтера Скотта! Ты, повторюсь, воевал с Наполеоном, приводя того в смятение, а Скотт всё больше книжным знанием пробавлялся. Ты напишешь лучше!

— Но у нас не Англия! У нас нет такой привычки к чтению, как в Англии!

— Тут ты прав. Пока нет. И потому семидесяти пяти тысяч за роман выручить не удастся. А вот пятнадцать, а то и двадцать тысяч — удастся. Это я тебе как плантатор говорю. Три романа ты напишешь в два года.

— Никогда!

— Ты только начни, а там увидишь. Роман будет в двадцать листов, три романа, значит, в шестьдесят. По триста рублей за лист — ты заработаешь восемнадцать тысяч. Опять хорошие деньги. Плюс славу первейшего романиста, что дороже денег.

— Романы, — проговорил Давыдов чуть ли не с отвращением.

— Это будут не просто романы, а романы авантюрные, захватывающие, от которых не оторваться. Выпуски моего журнала, в котором будут главы твоего романа, будут ждать с нетерпением по всей России! Пиши о том, что лучше тебя никто не знает, о войне двенадцатого года. Пиши героя с себя, но измени, конечно. Пусть это будет юный корнет, из обедневшего дворянского рода, умный, дальновидный, отважный, не робеющий перед начальством, не презирающий подчиненных. Дай ему атрибут…

— Что?

— Присущее умение. Например, он отлично стреляет из пистолета, и может на скаку поразить неприятеля на двадцати шагах сто раз из ста.

— Такого не бывает.

— В жизни не бывает, а в романе бывает. Пусти его по жизни, пусть спасет княжну, раскроет польскую или британскую интригу, накажет наглого бретера, познакомится с алхимиком, и так далее, и так далее. Дай ему двух‑трех верных друзей, проведи по ночной Москве или Петербургу, ну, сам решишь. Стоит только начать, — настраивал я на успех генерала.

— Это, пожалуй, можно, — медленно проговорил Давыдов. — Это будет интересно.

Увяз коготок, увяз!

Интермедия

— Проходите, проходите, граф, — Огонъ‑Догановский встретил гостя у чёрного хода. Посетитель, граф N., не любил лишнего внимания. Он и никакого внимания не любил здесь, в чужом городе, и потому оделся, как одеваются титулярные советники на жаловании в триста рублей или около того. Такими титулярными советниками Петербург кишмя кишит, никто на титулярных советников не смотрит, никто титулярных советников не запоминает. Мелкие пташки эти титулярные советники. Воробышки.

Граф скользнул внутрь.

— У вас кто‑нибудь есть?

— Нет, никого. В этот час мои баранчики спят, — Василий Семенович называл тех, кого обыгрывал, «баранчиками» не из презрения, а, скорее, любя, как любит настоящих баранчиков хозяин отары. Стричь — это обязательно, но стричь ласково и аккуратно, чтобы приходили ещё и ещё. Пока не наступит пора шашлыка.

— Желаете что‑нибудь? Чаю, кофию? Есть свежайшие пирожные, только из пекарни.

— Я сегодня натуральный русский, — сказал граф, — а потому прикажите подать водки и закуску попроще.

Тотчас на столе появился графинчик «зубровки», буженина и маринованные маслята.

— За наших братьев, страдающих в проклятой Сибири! — сказал граф и выпил первую рюмку.

— «Темницы рухнут, и свобода их встретит радостно у входа, и братья меч им отдадут!» — ответил хозяин.

— Хорошо! Сами придумали?

— Местный стихотворец, Пушкин.

— Всё равно недурно. Он нам сочувствует?

— Он бывает полезен.

— Даже лучше. Сочувствующих идиотов в России немало, а полезного поди, сыщи.

— Пушкин не идиот, — возразил Василий Семенович, смоленский помещик польской крови.

— Он с вами играл?

— Играл.

— Значит, идиот. Много проиграл этот Пушкин?

— Двадцать пять тысяч. Шесть лет назад. Средств расплатиться полностью у него никаких нет, да и не предвидится.

— С тех пор и на крючке, — утвердительно сказал граф.

Хозяин спорить не стал.

Граф снова выпил рюмку водки.

— Наша, польская! Я слышал, что две недели назад с вами играл генерал Давыдов, и крупно, крупно проиграл.

— Проиграл, — подтвердил хозяин.

— А потом за него эффектно расплатился барон Магель, не так ли?

— Да.

— Вот прямо перед свидетелями вывалил на стол двести тысяч.

— Положим, не двести тысяч, а шестьдесят, но да, заплатил прилюдно.

— И вексель на сто тысяч бросил в камин?

— На двадцать.

— И двадцать немало.

— Гусар же. Они оба гусары, Давыдов и Магель, а гусары любят широкие жесты.

— Он богат, Магель?

— У него поместье в Бразилии, как посчитать? Но деньги водятся, то факт. Обещал вернуться, поиграть.

— С ним осторожно. Я кое‑что слышал. Он мастер передергивать. Но ладно, шестьдесят тысяч — тоже знатная добыча. Нашему делу деньги нужны. За деньги в России можно купить почти всё и почти всех.

— Без сомнений.

— Тогда к делу.

— Всё приготовлено, — Огонъ‑Догановский снял с полки толстый том в кожаном переплете.

— Что это? — спросил граф.

— Удобное хранилище для денег. Шкатулка в виде книги. Один господин пришел к другому господину за книгой, обычное дело. Сам сделал. Собственноручно. Успокаивает, знаете ли.

— Успокаивает? Ну, пусть. Откройте, я посмотрю.

— Вы мне не доверяете? — вспыхнул игрок.

— Доверяй, но проверяй, так учит наш приор. Если вас это тревожит, скажу, что меня тоже проверят.

— Вот, смотрите. Застежки препятствуют внезапному самооткрытию хранилища. Расстегиваем застежки, по одной. Это непросто, но так и задумано. Целее деньги будут. Сначала первую расстегиваем, потом вторую, — заняло это минуты полторы.

— И что дальше?

— Дальше просто открываем. Как ларчик. С небольшим усилием, — и хозяин раскрыл книгу.

— Это вы так шутите? — спросил граф.

В шкатулке лежали карты. Дюжина запечатанных колод.

— В ваших руках карты превращаются в деньги, согласен. Но в моих руках… — граф поднял руки и пошевелил пальцами. — В моих руках…

— Нет, я не знаю! Это слуги! Слуги подменили! Дайте мне неделю, и я соберу всю сумму! Слово чести! — пот катился по бледному лицу Огонъ‑Догановского, хотя в комнате было совсем не жарко.

— Чести? Ну, хорошо. Даю вам один день, — и граф налил себе водки в третий раз.

Глава 11

Сюрпризы

Последнее время мы пьем кофий втроем. Я, Давыдов и Перовский. Утром, ровно в восемь. А в половине девятого принимаемся за работу. Денис пишет роман «Приключения русского корнета», хотя со дня на день собирается отбыть в симбирское поместье. Говорит, что накатило вдохновение, а вдруг в дороге пропадёт? Пишет помногу, и пишет недурно — даёт мне вечером на прочтение. А Перовский хлопочет по журналу. Бразильское снадобье его исцелило, и высвобожденная энергия тела и духа требует немедленного применения. Вот и применяет.

А я… Я — это другое дело.

Конечно, долго это продолжаться не будет. Давыдов уедет‑таки в деревню, Перовский построит день под себя, но привычка пить кофий останется. Кофий по‑турецки, а вприкуску — рахат‑лукум. Все мы немножечко турки, каждый из нас по‑своему турок.

Вошёл Мустафа с серебряным подносом, на котором лежали конверты.

— Господа! Прибыла утренняя почта!

В Петербурге почту доставляют трижды в день. Отправишь письмо утром — адресат получит в обед. Отправишь в обед — получит к вечеру. Отправишь вечером — получишь утром. Вот как мы сейчас. Петербуржцы не нарадуются на новшество, и пишут письма по любому поводу. Вот и нам написали.

Мустафа подставил поднос на специальный «почтовый» столик, где лежали и почтовый нож, и почтовые ножницы, и конверты, и писчая бумага, и перья, и чернильница. Поставил, и с поклоном отступил.

Сначала я раскрыл конверт с золотым тиснением. Такой конверт сам по себе пятьдесят копеек стоит. Дорого. В таких конвертах письма посылают по особым случаям. Свадьбы, крестины, поминки.

А, приглашение на торжественный обед по случаю учреждения журнала «Русский сборник». Сегодня, к восемнадцати часам, ресторация Талона… Ну, ну. Посмотрим.

Давыдов и Перовский тоже получили приглашения на этот обед. Куда ж без нас. Мы теперь люди известные. Тоже журнал учреждаем. И мы пригласим других. Непременно. В свой день и час.

Другой конверт был проще, из тех, что за пятачок дюжина. От подобных конвертов можно ожидать всё, что угодно. Порошок со спорами сибирской язвы в девятнадцатом веке, правда, не посылают, но посылают другое.

Так и есть. На листке дешевой бумаге написан стишок:

К нам явился бразильянец

С виду — чистый обезьянец

Говорит, что он барон

Педро Барка Кальдерон

Денег полный афедрон!

Сыплет деньгами вокруг

Бразильянский славный друг!

Хочется его натуре

Князем быть в литературе

Но напрасно! Сколь ни тщись

От провала не спастись!

Люди в девятнадцатом веке чувствительны. Оскорбленные, они вызывают на дуэль. А кому дуэль не по чину, бьют с носка. Или чахнут, не в силах стерпеть унижение.

Анонимки, впрочем, под категорию оскорбления не попадают. Так решило общество два года назад, когда по Петербургу пронесся шквал анонимных оскорблений. Действительно, даже титулярный советник может потратить пятиалтынный на письмо, и объявить коллежскому асессору, что тот болван. Да что коллежскому асессору, даже статским советникам писали, что вы‑де, сударь, болван, и ничто более.

Было даже намерение вообще запретить городскую почту, но Государь, рассмотрев это дело, повелел анонимные письма считать несуществующими и внимания на них не обращать. Пусть пишут, сказал он, пусть тратят свои деньги на нашу почту. И повелел поднять цену письма на пять копеек.

И тут же писать анонимки перестали. Ну, почти перестали. Действительно, за двугривенный можно взять две рюмки водки, а это для души не меньшее успокоение, нежели обругать начальника анонимно, то есть применительно к подлости.

Вижу, что и Давыдов с Перовским прочитали свои письма и украдкой поглядывают на меня.

— А что у вас? — задал я вопрос, и показал свое письмо. Способ Барто: разговорить собеседника и выведать невыведомое. Преподают в спецшколе ВЧК.

— Да вот… — засмущался Давыдов, а Перовский покраснел.

Им прислали тот же текст. Верно, отправитель не знал о нашей привычке вместе пить по утрам кофий, вот и потратился на лишние письма.

— Что скажете, господа гусары?

— Что тут говорить, барон. Гадость. Наплевать, растереть и забыть, — ответил Давыдов.

— Пишет человек, причастный к литературе. Кальдерона знает. И, похоже, тоже издает журнал — или собирается издавать. Завидует тебе, вернее, твоим деньгам, — сказал Перовский.

Тогда Давыдов ещё раз осмотрел свою копию, сравнил с моей и с копией Перовского, и добавил:

— Писал человек, привычный письму. Перо хорошее — в смысле перо как инструмент. Очинено умело, и чернила приличные. Нет зацепов, нет клякс.

— Написавший не обязательно автор, — подхватил Перовский. — Даже скорее не автор. Нанятый писарь? Скорее, верный слуга из крепостных. Наемный‑то может продать. И вот ещё что: у автора, этой… скажу так, эпиграммы, претензии к собственной внешности. То ли его когда‑то обозвали обезьяной, то ли сам себя обзывает. Ты же, барон, на обезьяну ну никак не похож, уж извини.

— Тогда уж и с деньгами у автора нехорошо, — сказал Давыдов.

Мы помолчали, обдумывая сказанное. А потом разошлись. Время потрудиться.

Я спустился на первый этаж. Работа кипела: мастеровые под наблюдением Антуана превращали магазины купца Савела Никодимовича в кофейню «Америка» и книжную лавку «Вокруг Света». Артельщики работают как укушенные, истово, аккуратно, строго по технологии. Ничего волшебного, кнут и пряник, кнут и пряник.

Селифан отвез меня в Гуттенбергову типографию, где герр Клюге принимал дела у Враского. Новые станки уже разгрузили в порту, и через месяц типография должна была возобновить работу, но уже на самом высоком для этого времени уровне. И даже на пару вершков выше: новшества Клюге в изготовлении политипажей позволят по сходной цене делать книги приятными для обывательского взора.

Я же всё больше смотрел в бухгалтерские книги. С типографией мне достались и долги клиентов. Так, Пушкин за печатание «Современника» не заплатил типографии покамест ничего. Долг не слишком велик, пять тысяч, но чем он собирается расплачиваться? И когда? Враский, у которого мною куплена типография, вёл с Пушкиным дело на доверии. Мол, Александр Сергеевич даст нам напечатать что‑нибудь новенькое. Или старенькое. «Евгения Онегина», к примеру. Напечатаем, продадим, и покроем убытки по «Современнику». Ну, предположим. А что останется Пушкину? Слава? Слава плохая замена овсу и сену, любая лошадь подтвердит. Чем глубже я погружался в бухгалтерские цифры, тем крупнее становился долг Пушкина.

Вот так за бумагами и день прошел. Вернувшись домой, переоделся соответственно предстоящему действу. Фрак и всё остальное.

Поскольку втроем ехать в коляске было бы неловко, пришлось нанять карету с четверкой лошадей. А Селифан с Мустафой поехали эскортом. На всякий случай.

Петербург любит выпить и закусить не менее Москвы. Но старается делать это чинно. Если поводом к торжественному обеду в Москве является сам торжественный обед, то в Петербурге требуется нечто большее. Например, открытие журнала.

— А Пушкин карету купил, — сообщил Денис.

— Ему положено. Он придворный, на балы ездит, с женой, со свояченицами, тут без кареты никак, — выступил в защиту Александра Сергеевича Перовский.

А на него никто и не нападал, на Пушкина. Просто собственная карета — больное место петербуржцев. Хочется. Но дорого. Вот и я не завожу, обхожусь коляской, а по специальным поводам пользуюсь каретой наёмной. В моем случае дело не в деньгах, конечно, просто пусть видят, что я человек экономный. И не настроен платить лишнего.

Ехать было недалеко, совсем недалеко.

Нас, приглашенных, набралось две дюжины. Избранные. Люди, сопричастные журнальному Петербургу. Краевский, Одоевский, Жуковский, Пушкин и прочие.

Иные смотрели в мою сторону и усмехались. Похоже, тоже получили почтою эпиграмму на меня, и теперь гадают, слава это, или не слава.

Давыдов, как миноритарный компаньон нового журнала, затеял разговор с Краевским. Потом вернулся.

— С минуты на минуту ожидают утверждение журнала Государем, — сказал он.

— Так его еще нет, утверждения?

— Дело верное, сам Уваров хлопочет о журнале. Видишь, и зал сняли, и все оплатили, Талон в кредит не кормит. Утверждение Государем увенчает сегодняшнюю встречу. Так задумано. Сюрприз!

— Что слышно о бароне‑фанфароне‑афедроне? — спросил я.

Денисов засопел, потом ответил:

— Ну да, многим пришли эти стишки.

— Это хорошо.

— Хорошо?

— Конечно. Ведь что такое эпиграмма в чистом виде? Стишок написанный человеком мелким на человека крупного. То есть признание успеха — говорил я громко, в голос, и находившиеся рядом могли услышать мое определение.

— Не откажите в любезности выразить яснее свое мнение об эпиграммах, — сказал Пушкин.

— Да уж куда яснее. Впрочем, извольте. Эпиграмма есть более или менее удачный стишок человека слабого. Или школяра.

— Вы так считаете? — к нам прислушивались и другие.

— Представьте себе, что в некотором департаменте служит какой‑нибудь коллежский регистратор, ума недалекого, но бойкого и желчного. И вот в отместку на все несправедливости мира, как‑то крохотное жалование, отсутствие перспектив, дрянную шинельку и прочее, он возьмёт, да и навалит кучу на крыльце столоначальника или даже самого директора департамента. И ходит этаким фертом, думая — ах, какой я смелый, как я ловко поддел статского советника Эн. Еще и перед другими похваляется дерзостью, будучи уверен в безнаказанности, ведь статский советник Эн не пойдет в ответ гадить на крыльцо коллежского регистратора. Вот и эпиграммист действует из тех же мотивов. Впрочем, лучше всего об этом сказал Иван Андреевич Крылов в своей басне о Слоне и Моське.

Пушкин хотел было что‑то ответить по поводу мосек, но не успел: только я упомянул Крылова, как он сам и пожаловал. А следом Краевский пригласил всех к столу.

Общей беседы за столом на двадцать четыре человека быть не может. Общество распадается на группки по три, пять, семь, много девять человек. Фуршет предполагает вольное создание группок, их мобильность, но традиционный банкет — штука тяжелая и неповоротливая. Соседей не выбираешь.

Рядом со мной по правую руку был Жуковский, по левую — Панаев, молодой литератор, легковесность которого искупалась живостью и разнонаправленностью. Он всё допытывался, каково будет направление «Нового Телескопа», а я рассеянно отвечал, что руководит журналом господин Аксаков, и я всецело полагаюсь на него — как, каким путем привести издание в гавань успеха.

— Между прочим, — сказал Панаев доверительно, — Краевский хочет сманить вашего Белинского к себе, в «Русский сборник», о чем ведет переговоры.

— В журналистике крепостного права нет, Белинский — человек вольный, и если захочет перейти в другой журнал, никто помешать не в силах.

— А каковы, к примеру, доходы Белинского в «Телескопе»? — спросил Панаев.

— Коммерческая тайна, — ответил я.

— Он утверждает, что ему платят три тысячи.

Я только покачал головой.

Из платежной ведомости «Телескопа» я узнал, что Белинский получал девятьсот рублей в год, но говорить о том не собирался. Если господин Краевский будет платить Белинскому три или даже четыре тысячи, пусть. Чем больше у конкурента расходов, тем лучше. А Краевский — конкурент, и конкурент серьезный.

Обед шёл своим чередом, и я продолжал ловить взгляды. Смотрели то на меня, то на Пушкина. Такая вот комбинация. Похоже, наш разговор о сути эпиграмм заинтриговал господ литераторов. Да какой разговор, там и половины разговорца‑то не было.

И тут в зал вошёл посыльный и передал Краевскому конверт.

Еще одна эпиграмма? Срочная, аллюр три креста?

Но нет. Краевский открыл конверт, достал листок, прочитал и побледнел. От эпиграмм не бледнеют. Тем более от эпиграмм на барона с афедроном.

Краевский передал листок Одоевскому. Тот, прочитав, не побледнел, но поморщился, как от неприятного запаха, вдруг объявившегося у рыбы. Передал листок Жуковскому.

Я закусывал. Стол здесь неплохой. Да что неплохой, хороший стол.

— Государь не разрешил журнал, — сказал мне Панаев. — Так что…

Ясно. Вот уж сюрприз, так сюрприз.

Банкет оказался преждевременным. И собравшиеся стали расходиться.

Я подошел к Краевскому — попрощаться. Тот успокоился, вернул себе нормальный цвет лица, и сказал приличествующую случаю фразу, мол, увидимся в более удачное время.

— Удачное время не заставит себя ждать, — ответил я.

На пути к выходу меня перехватил Пушкин.

— Господин барон, не желаете ли прояснить, кого вы считаете моською?

— Моською?

— Вы сравнили автора эпиграмм с Моськой из басни Ивана Андреевича.

— А, ну да, ну да. Авторов эпиграмм — злобных эпиграмм! — и считаю. Моськами. Именно. А вы? Вы о ком подумали?

Пушкин побледнел куда сильнее, нежели до него Краевский.

— Вы должны понимать, что ваши слова не могут остаться без последствий! — сказал он, повернулся на каблуках и пошёл прочь.

— Он ведь тебя и на дуэль может вызвать, — озабоченно сказал Давыдов.

— Пусть. Напугать гусара дуэлью?

И мы отправились восвояси.

Нет, не буду я покупать кареты. Коляска лучше: и обзор, и воздух, и рессоры у моей коляски прекрасные. Не то в карете.

Через два часа, когда я уже подумывал о сне, Мустафа доложил, что меня хотят видеть два господинчика.

— Плохонькие господинчики, но какие есть, — сказал он.

— Проси.

Пришли.

— Поручик Астахов, — отрекомендовался один.

— Поручик Глеков, — отрекомендовался другой.

— Чем обязан, господа поручики?

— Мы пришли по поручению господина Пушкина, — начал, волнуясь, поручик Астахов. Лет ему двадцать три, двадцать четыре, и подобное поручение он, вероятно, исполнял впервые.

— И что же поручил господин Пушкин такого срочного, что потребовало позднего визита?

— Он требует либо публичного извинения, либо…

— Либо что?

— Либо дуэль, — выпалил поручик Глеков.

— Дуэль?

— Именно. Публичные извинения или дуэль.

— По поводу чего извинения?

— Это… Это вы должны знать сами.

— Вот что, господа. Дуэль — дело серьезное, не так ли?

— Несомненно, — слаженно ответили оба.

— Такие дела без секундантов не решаются. Вы дуэльный кодекс читали?

— Зовите секундантов.

— Ночью? Ночью нужно спать. Приходите завтра, часам к трем пополудни, и мы — с моими секундантами — решим это дело. Так или иначе.

— Хорошо, завтра к трем пополудни, — сказал Глеков с облегчением. Похоже, он опасался, что я прикажу Мустафе выбросить обоих вон.

Дуэль, значит?

Девятнадцатый век, девятнадцатый век…

Глава 12

Время прошедшее и время настоящее

17 сентября 1836 года, суббота

— Позвольте, господа, представить вам секундантов господина Пушкина. Поручик Астахов и поручик Глеков, я не ошибся?

Поручики Астахов и Глеков выглядели сегодня менее решительно, нежели вчера. Ночь утро, ясный день — достаточно времени, чтобы подумать, исчислить и взвесить. Секундантов в Сибирь не отправят, а вот разжаловать в солдаты — легко. Если дело плохо кончится. На то и рассчитано: чтобы секунданты стремились к примирению сторон. Всем же лучше будет.

— Нет, не ошиблись. Так и есть. Астахов и Глеков, — сказал Глеков. Астахов же только кивнул в подтверждение.

— А это — мои секунданты, генерал Давыдов и действительный статский советник Перовский.

Мои секунданты неторопливо встали с кресел, приветствуя поручиков. Этикет. А потом неторопливо же вернулись в кресла.

— Господа поручики, не сочтите за труд доложить ситуацию, — сказал я.

— Господин Пушкин, считая, что господин барон Магель своими словами нанес ущерб его чести, требует письменного извинения от господина барона. В противном случае он настаивает на поединке, — сказал Глеков.

— Браво, поручик, браво. Коротко и по существу. Я тоже не буду ходить вокруг да около. Я, барон Магель, никаких извинений, письменных ли, устных, господину Пушкину давать не собираюсь. Это первое. Если господин Пушкин желает стреляться — что ж, не могу ему в этом отказать. Это второе. Более того, я настаиваю, что право стреляться с господином Пушкиным закреплено за мной, и господин Пушкин не должен вызывать кого‑либо на поединок и отвечать на вызовы до тех пор, пока не уладит дело со мной. Это третье.

Поручики переглянулись.

— Это справедливо, — сказал Глеков.

— Справедливо, — согласился Астахов.

— Но прежде, чем обговаривать условия поединка с моими секундантами, следует устранить препятствие.

— Какое препятствие? — с надеждой спросил Глеков.

— О, простое. Господин Пушкин должен мне денег. Сумму я называть не стану, господину Пушкину она известна. Скажу лишь, что сумма значительная. А должник не имеет право стреляться с заимодавцем на поединке, не расплатившись сначала по долгу. Насколько мне известно, дела господина Пушкина находятся в расстроенном состоянии, и получить долг после его смерти будет затруднительно. Согласитесь, целить в господина Пушкина, зная, что этим выстрелом лишусь крупной суммы, как‑то не с руки.

— Он… Господин Пушкин должен вам?

— Именно. Он задолжал Гуттенберговской типографии за печатание журнала «Современник» и иные услуги. На всё имеются оформленные надлежащим образом документы. Поскольку я приобрел у господина Враского типографию в собственность со всеми активами и пассивами, Пушкин теперь должен мне. Потому я прошу передать господину Пушкину, что жду уплаты долга. И как только, так сразу.

— Что — сразу? — спросил Астахов.

— Что — как только? — спросил Глеков.

— Всё — сразу. Как только господин Пушкин уплатит долг по имеющимся у меня векселям.

Когда поручики удалились, Давыдов спросил:

— А вдруг?

— Что — вдруг?

— Вдруг Александр сыщет деньги на уплату долга?

— Деньги не грибы, под березою не растут, и под осиною тоже. И потом… Поручики, такие поручики… Уже к вечеру все будут знать о случившемся. И кто рискнет занять Пушкину денег на дуэль с риском потерять их?

— Но согласись, душа моя, это как‑то нехорошо. Деньги…

— Деньги — это как раз хорошо. Нехорошо, когда их нет. Ты что предлагаешь, Денис, чтобы я его убил?

— Зачем же непременно убивать? Можно выстрелить на воздух.

— А если я выстрелю на воздух, а он в меня? Ничего приятного — получить пулю в сердце. Уж поверь. Гейм овер, как говорят по ту сторону Атлантики.

— Вы оба можете выстрелить на воздух.

— Ага, ага. И Александр наш Сергеевич в очередной раз уверится, что дуэль — это пустяки. Он и так в этом уверен. В этом году он чуть было не стрелялся с Соллогубом и с Хлюстиным, и даже предъявлял претензии князю Репнину. Соллогуб извинился, с Хлюстиным и Репниным дело тоже уладилось, но рано или поздно пистолет выстрелит, а пуля — она даром что дура, а дырочку найдет. Я, конечно, могу написать что‑то вроде «Сим заверяю, что господин Пушкин не моська», мне не трудно, но тогда Пушкин если не этой осенью, то зимой снова затеет дуэль. Нет, пусть наше дело пока побудет нерешенным. В очередь, сукины дети, в очередь!

— Кстати, о типографии, — подал голос Перовский. — А где дальше будет печататься «Современник»?

— Я не отказываюсь от деловых отношений с Пушкиным. Я даже не закрою ему кредит — до определенных пределов, разумеется. Я отказываюсь стреляться прежде уплаты Пушкиным своих долгов. Мы, плантаторы, от работы не бегаем. Дуэли дуэлями, а работа работой.

— У меня в четвертой книжке «Современника» должна выйти «Осада Дрездена», — слегка покраснев, сказал Давыдов.

— Должна — значит, выйдет. Ты, Денис, вправе публиковаться хоть у Пушкина, хоть у Сенковского, да где угодно! Всякий возьмет написанное тобой. Но «Корнета» ты обещал мне, помни.

— Скоро! Корнет непременно будет! К Рождеству! — ответил Давыдов и откланялся. Должно быть, пошел творить.

А мы с Перовским стали обсуждать наш петербургский журнал. Я не стал торить новую гать, пошел старой: купил у Свиньина «Отечественные Записки», которые владелец погрузил в долгий сон пять лет назад. Незадорого. Журнал‑то мёртвенький.

Ничего, это дело поправимое. Будет журнал живее всех живых, нашим знаньем, силой и оружием. До провала затеи Краевского сотоварищи мы не объявляли о полученном разрешении на возобновление «Отечественных Записок», не торопили события.

Но и тянуть не след. Потому Перовский отправляется с визитом к тем, кого хочет привлечь в журнал. Да вот хоть бы и Краевского. Но вот то, что Алексей Алексеевич задумал пригласить Крылова на роль главного критика, стало для меня сюрпризом. А что, вдруг, да и удастся? Наставлений Перовскому я читать не стал, нет у меня для него наставлений, а только посоветовал не идти к Крылову с пустыми руками, а идти с подарком.

— Что же можно подарить Ивану Андреевичу? — спросил Перовский.

— А вот! — и я вручил специальный набор: два фунта кофейных зерен наилучшего сорта, кофейную мельничку английской работы, и книжечку «Дюжина способов приготовления кофию» в сафьяновом переплете, отпечатанную в обновленной типографии. Кофий оживляет ум и снижает аппетит. Доказано наукой.

На непродолжительное время я остался один, лишь Байс, усевшись рядом, видом своим изображал ностальгию по фазенде. Ну да, там простора больше, и солнце ярче, и вообще… Но тебе и здесь неплохо живется, рыжий плут.

Мустафа принес вечернюю почту. От Пушкина — ничего. Но я получил приглашение от Александра Христофоровича Бенкендорфа, мол, он будет рад принять меня сегодня вечером, или в любое иное удобное для меня время.

Иное удобное? Я бы, пожалуй, предпочел встретиться лет через сто. В моем кабинете на Лубянке. Нет, я был бы вежлив, предложил бы чаю, папиросу «Девиз», и сам бы поднес спичку, но спросил бы твёрдо: почему император оплатил долги Пушкина? Товарищ Сталин очень хочет знать!

Но не узнает товарищ Сталин страшную тайну. Бенкендорф здесь и сейчас, а Сталин потом. Еще и неизвестно, будет ли на этой ветви баньяна Сталин.

А Шеф, что Шеф? Шеф сам додумается. Ему факты требуются! Как он сам любит говорить, «подайте мне стог сена, а иголку уж я и сам как‑нибудь отыщу».

И потому через полчаса я сидел в коляске, а Селифан, одетый в макинтош серого цвета, предмет зависти столичных кучеров, правил троицей с видом Гаруна‑аль‑Рашида, решившего прибыть в Санкт‑Петербург инкогнито.

По сентябрьскому времени уже вечерело, и фонарщики по своим маленьким лесенкам карабкались ввысь, чтобы дать городу свет. Жуки‑светлячки за работой. Дождь еще не решил, будет он, или нет, и вечерние гуляки пользовались минутой, чтобы подышать столичным воздухом.

Ехать было недалеко, на Малую Морскую, и сумерки не успели перейти в ночь, когда человек Александра Христофоровича впустил меня в прихожую, пахнущую воском и — немножко — сандалом.

— Давненько мы с вами не виделись, господин барон, — сказал Бенкендорф.

— Давненько, — согласился я.

— Подумать только, мы, молодые, тогда и помыслить не могли, кем станем тридцать… тридцать четыре года спустя.

— Положим, вы, Александр Христофорович, уже тогда предвидели, что судьба готовит вам поприще самое ответственное.

— Ну да, предвидел, — ответил Бенкендорф не без самодовольства. — Вернее, уповал на то.

Тогда, в восемьсот втором, судьба свела нас в экспедиции к таинственному Навь‑Городу, якобы прятавшемуся где‑то в Сибири. Возглавлял экспедицию барон Спренгпортен, человек дельный, но уже в возрасте. На берегу Иртыша он разделил нас: Бенкендорф отправился в Якутск, я — в Нерчинск, а сам Спренгпортен — в Кяхту. Навь‑Города мы не нашли, да и мудрено было найти, Сибирь большая, а нас мало.

А потом мы не встречались. В войне двенадцатого года воевали рядом, но не встречались.

— Так какой же интерес вызвал скромный ротмистр в отставке Магель у всемогущего генерала Бенкендорфа? — спросил я.

— Не прибедняйтесь, не такой уж скромный получился ротмистр. Коньяк, вино, сигару?

— Полагаюсь на ваш вкус, граф.

Бенкендорф выбрал шотландский виски. Не иначе, Воронцов приучил.

— Во‑первых, господин барон, я должен объявить, что Государь доволен вашей деятельностью во время пребывания за пределами Отечества и объявляет вам высочайшее благорасположение. Сидите, сидите, — ответил он на мой порыв вскочить. — Он предлагает вам вернуться на официальную службу, если, конечно, на то будет ваше желание.

Я помолчал, показывая, что ценю постигшее меня счастья, а потом ответил:

— Прошу передать Государю мою искреннюю признательность за высокую оценку моих стараний. Но я полагаю, что на своем месте смогу принести больше пользы Отечеству, действуя как частное лицо.

— Вы думаете?

— Уверен. Ротмистров в Отечестве и без меня много.

— И потому вы скупаете журналы?

— Всего‑то два, ваше превосх… ваше высокопревосходительство.

— Без чинов, без чинов, господин барон. Нам, гревшимся у одного костра, в частной беседе можно быть и проще.

— Извольте, господин граф.

— И мы ведь были на ты? Молодость не вернуть, но можно вернуть отношения.

— Быть по сему!

И мы вновь наполнили стаканы тяжелого немецкого хрусталя скотским пойлом — так мы называли виски, будучи поручиками.

— Так зачем тебе журналы, да еще — два?

— Скажу так: чтобы заработать денег.

— И только?

— А для исправного заработка следует устранить известный крен отечественной журналистики. Журналы должны двигаться в согласии с видами правительства, а не поперек. Ну кто же ставит корабль поперек течения? Далеко не уплывешь. Другое дело — плыть по течению, по матушке по Волге, да еще под парусом.

— Интересная мысль. Ну, плывешь, а дальше?

— А дальше Волга впадает в Каспийское море. Богатейшее море! Что еще нужно промышленнику?

— Так ты промышленник?

— Да, промышленник. Плантатор. Говоря шире — капиталист. И знаю, что благоустроенное, прочное государство есть первейшее условие для применения капитала.

— Вот как? Значит, государство для капитала?

— И наоборот, граф, и наоборот: не нужно золото ему, когда простой продукт имеет.

— Кстати о Пушкине: я слышал, у тебя с ним вышла ссора? И дело идет к дуэли?

— Это не ссора, а так… вздорный характер, и больше ничего. А дуэли не будет: Пушкин мне должен, и должен немало. Должник же стреляться с заимодавцем до выплаты долга права не имеет. Так что побесится немного, да и успокоится.

— Государь принимает в Пушкине участие, — осторожно сказал Бенкендорф.

— Источник невзгод Пушкина — сам Пушкин, — ответил я. — И если бы какой‑нибудь добрый волшебник вдруг решил денежные проблемы Александра Сергеевича, заплатил все его долги, к примеру, то через год господин Пушкин опять оказался бы и без денег, и в долгах, и на грани дуэли. А может, и за гранью. Это свойство натуры, а натуру ломать — только портить. Вот займется «Современником» всерьёз, чтобы не с убытков жить, а с прибыли, тогда и поймет цену деньгам — своим деньгам. Глядишь, и появится ответственность.

— Ты думаешь, Пушкин безответственен?

— Это представляется очевидным. Вот он ищет дуэлей, так? Положим, кто‑то его убьет, на дуэлях это порой случается. Был бы он одинок, то и ладно, его жизнь — его правила. А так он оставит жену и детишек безо всяких средств и с огромными долгами. Чего ради? В угоду желанию написать злоехидный стишок на своего ближнего?

— Любопытная мысль, — сказал Александр Христофорович. — Но вернусь к журналам. Почему — два?

— Чистый расчет. Для охвата публики. Москва, так уж сложилось, настороженно относится к Петербургу. Потому москвичи предпочтут свой журнал столичному. Не только москвичи, но и провинциалы южных губерний.

— А направление этих журналов? Разное? Либеральное, консервативное?

— У журналов нет и не может быть никаких разных направлений! Направление должно быть одно: разъяснять подданному, что единственным путем к прочному благополучию оного есть путь ревностного выполнения начальственных предписаний. Если предписания будут либеральными, то и путь будет либеральный, а если консервативные — то и путь будет консервативный. Только так, и никак иначе!

Бенкендорф даже поперхнулся виски, и не сразу смог продышаться.

— Ты, барон, это… Предупреждай! А вообще‑то мысль верная. Чеканная.

— Любые начинания, и особенно начинания общественно значимые, к которым, несомненно, относится журналистика, должны соответствовать как гражданским постановлениям в частности, так и дальнейшим видам России в общем, — продолжил я.

Бенкендорф, уже подготовленный, только моргнул два раза, а потом сказал:

— Если ты сумеешь воплотить слова в дела, то со стороны властей можешь рассчитывать на всяческое содействие.

Ага, содействие.

Обратный путь я решил пройти пешком. Селифан ехал шагом позади, в двадцати шагах. Я шел и думал. Тройка для города избыточна, вполне хватило бы и одной‑единственной лошади, много — пары. Но держать разные экипажи тоже не дело. Вот как тут быть? Опять же дворянская честь… Едешь на тройке, и сразу видно — барин! Особенно если и лошади справные, и коляска венская, и кучер в макинтоше. Выходит, дворянская честь зависит от лошади? А честь державы — от того, как далеко прыгнет атлет, или как быстро проплывет дистанцию пловец? Чего только не придумают, лишь бы дело не делать. Иметь простой продукт.

В дружеское расположение Бенкендорфа я не верил нисколько. Во враждебное, впрочем, тоже. Он в экспедиции одна тысяча восемьсот второго года показал себя прагматиком: в меру заискивал перед Спренгпортеным, ровно вёл с равными себе, и был требователен к подчиненным. Но много думал. Просчитывал каждый шаг. Вот и сейчас он думает: придуриваюсь ли я в своей верноподданности, являюсь ли таковым на самом деле, или я — прагматик, ищущий верные пути к успеху? Подумает, и решит годить. Торопиться ему некуда. Успеет и преподнести государю меня и мои журналы как пример верноподданнической журналистики, и пресечь, буде увидит в журналах направление, несоотносящееся видам правительства.

Я свернул на Сорокинскую. Здесь фонари светили тоже тускло, но прячущихся в тени дома я разглядел. Четверо. Грабить будут? Убивать? С преступностью в Петербурге так же, как и в других городах, а именно сословно. Мастеровые грабят мастеровых, приказчики — приказчиков. На дворян руку поднимают редко. Но всякое бывает.

Когда я поравнялся с неизвестными, те вдруг выскочили, и, подняв палки, бросились ко мне:

— Вот тебе за моську! Вот тебе за моську?

Не дожидаясь побоев, я поднял трость. Состязаться в палочном бою я не желал, да и вряд ли из этого вышло бы что‑то хорошее: одному четверых не одолеть без смертоубийства, а убивать причины я пока не видел. И потому просто расстрелял всех: трость у меня стрелковая, калибром в девять миллиметров. Пули не боевые, а усмирительные.

— Что с ними? — спросил подъехавший Селифан.

— Ничего страшного, через часок очнутся.

Я снял с коляски фонарь, осветил бесчувственные тела. По виду — студенты. Это у них считается за доблесть: плащ сорвать с прохожего, облить водою или чем похуже. Эти вот палками побить хотели, старались. За моську? Они за Пушкина вступились, что ли?

Селифан тем временем оттащил тела обратно в тень дома. Чтобы ненароком никто не переехал. Не закоренелые ведь злодеи. Шалуны. Белинский их ещё и героями изобразит, борцами за честь русской поэзии. Нет, не изобразит, сейчас он на Пушкина сердит, ругательные рецензии пишет. Надеюсь, Аксаков уберет личные нападки, оставив только нападки литературные. Пять тысяч ему обещали Наблюдатели, Белинскому.

Да что‑то не торопятся давать.

Подожду.

Глава 13

Задача трёх тел

17 октября 1836 года, суббота

Бал я оценил в восемьсот свечей, что выше среднепетербургского стандарта. В Зимнем Дворце счёт идёт на тысячи свечей, но то Зимний. У частных же лиц и пятьсот свечей — хороший уровень. Бальная свеча стоит шестьдесят рублей за сотню, вот и получается, что на одно только освещение следует потратить немалую сумму. Но главное даже не деньги, а калории: сгорая, одна бальная свеча выделяет тепла достаточно, чтобы вскипятить два ведра воды — теоретически. Легко посчитать, сколько тепла дадут пятьсот свечей. Или восемьсот. Плюс сами люди: сто человек, собранных в одном месте, за один только час производят двенадцать тысяч килокалорий, что позволяет вскипятить двенадцать ведер воды. Ну, а поскольку воды в бальных залах нет, нагревается воздух. Бальные залы по площади не маленькие, и кубатура приличная, но всё же вентиляция с отводом тепла справляется не всегда хорошо, особенно сейчас, в октябре. И потому в залах жарко. Плюс тридцать или около того. Дамы в шелках и прочей тонкой материи, да ещё обмахиваются веерами, а господам во фраках и мундирах приходится терпеть в атмосфере пота, духов и пудры. Терпеть и улыбаться. И танцевать, танцевать, танцевать.

По счастью, от необходимости танцевать я избавлен: всё‑таки не юноша, а ветеран войны двенадцатого года. Старый солдат. Ну, не очень старый. Но женат, и потому малоинтересен. Но слыву богачом, эпиграмма с афедроном, полным денег, сделала свое чёрное дело, и люди, глядя на меня, невольно обращали внимания на означенную часть тела.

Бал давал князь N. — как принято писать в современных русских повестях. Петербург не Москва, попасть на бал категории «А» не так уж просто, но Давыдов раздобыл приглашения для нас обоих, а теперь отплясывает кадриль. Ему можно, он герой, и в своем мундире — красавец. Гусар всегда гусар. А я во фраке стою у колонны, весь из себя скромный, но благородный. Стою и смотрю.

Объект первый. Пушкина Наталья Николаевна, ПНН, в девичестве Гончарова, возраст — двадцать четыре года, рост в обуви сто семьдесят девять сантиметров (глаз — алмаз!), оценочный вес семьдесят три килограмма, одета роскошно. Танцует хорошо.

Объект второй. Пушкин Александр Сергеевич, ПАС, Двора ЕИВ камер‑юнкер, возраст тридцать семь лет, рост в обуви сто шестьдесят четыре сантиметра, оценочный вес пятьдесят восемь килограммов, мундир красивый (мундирный фрак и черные брюки). Танцует мало и неловко.

Объект третий. Барон Георг Карл де Геккерен, урожденный д’Антес, БГ, поручик Кавалергардского полка, возраст двадцать четыре года, рост в обуви сто девяносто один сантиметр, оценочный вес восемьдесят килограммов, мундир кавалергардский. Танцует отлично.

Первый объект пользуется всеобщим вниманием мужчин, повышенным — женщин. Интересуется прежде всего собой. Смотрится в зеркала, даже издали. Иногда смотрит на соперниц, графиню A. и княгиню В. Из всех мужчин выделяет БГ, с которым танцевала трижды. На мужа не смотрит. На меня посмотрела несколько раз, мельком.

Второй объект пользуется умеренным интересом мужчин и женщин. Обычно смотрящие на него смотрят и на объекты первый и третий, выстраивая таким образом треугольник. Сам ПАС следит за женой и за третьим объектом. При наблюдении последнего лицо попеременно выражает гнев, зависть и тревогу. На остальных присутствующих внимания обращает мало. Дважды встретился взглядами со мной, но тут же отвёл глаза.

Третий объект — предмет женского внимания. Мужчины на него тоже смотрят, но реже. Сам рассматривает всех, но более всего сосредоточен на первом объекте, ПНН. На объект ПАС внимания не обращает. Встретившись взглядом со мной, учтиво наклонил голову. Я ответил тем же. И продолжал стоять, как муха, прилипшая к медовой бумаге.

Во благовремение мы отправились домой. В наёмной карете. На бал в коляске ездить моветон. По крайней мере здесь, в столице.

А Давыдов радовался как ребенок. Помолодел на десять лет.

— У нас что за балы, в глуши? Жалкая пародия. Ну, в самом деле: и наряды не те, и музыка не та, и залы. Знаешь, иногда даже пускают в ход сальные свечи!

— Невероятно! — ужаснулся я.

— Но факт, — заверил Давыдов. — Не то Санкт‑Петербург! Всё прекрасно! И лица, и одежды, и поступки. Свечи восковые, и во множестве! Светло почти как днем!

Ну, «как днем» — это он преувеличил. Но да, читать можно без напряжения. На балах читают дамы — список, с кем какой танец будут танцевать.

— И танцуют все изящно, на французский манер. В бальных классах обучаются, у французских учителей. Или прямо во Франции, как молодой Геккерен.

— И что ты скажешь о нём?

— О Жорже? Милый мальчик, — и вдруг запел:

Non più andrai, farfallone amoroso,

Notte e giorno d´intorno girando,

Delle belle turbando il riposo,

Narcisetto, Adoncino d´amor

Пел он недурно, но на последней строке не удержался, и дал петуха.

Я поддержал его:

Мальчик резвый кудрявый, влюбленный

Адонис, женской лаской прельщённый!

И остановился. Главное — остановиться вовремя.

— Это чей перевод? — спросил Давыдов.

— Был у нас в эскадроне поручик Чайков, любил напевать куплеты. Но далее двух строк не шёл.

— А дальше?

— А дальше шальная пуля.

— Барон Геккерен, кстати, сказал, что цыганка нагадала ему пулю от чёрного человека. Со смехом сказал, но чувствуется — опасается.

— Чёрного человека?

— Чёрного человека, — подтвердил Давыдов.

Тут мы приехали, и Денис отправился к себе. Спать.

А я стал размышлять.

Определенно между ПНН и БГ есть симпатия. Она — красавица, молода, полна сил. То ж и БГ. А муж, что муж… Ситуация описана у самого Александра Сергеевича:

Жил‑был славный царь Дадон.

С молоду был грозен он

И соседям то и дело

Наносил обиды смело;

Но под старость захотел

Отдохнуть от ратных дел

И покой себе устроить.

Тут соседи беспокоить

Стали старого царя

Пророк. Вот и напророчил. Возраст, когда аукаются излишества молодости, а более всего — умственное напряжение. Депрессия. Со всеми сопутствующими признаками. Жена, понятно, не в восторге.

А есть ведь и другие строки: старый муж, грозный муж… АСП писал «Цыган» в возрасте молодого барона Геккерена, и тридцатисемилетние казались ему стариками. Жизнь порой выкидывает странные штуки. Зрителям развлечение, участникам трагедия. Алеко зарезал любовника жены, зарезал саму жену. Какая уж тут забава? И кровь, кровь… Прадед, Александр Пушкин, свою жену убил. Заподозрил в измене — и убил. По линии Ганнибалов с жёнами тоже получалось очень нехорошо. Шеф как‑то сказал, что колода тасуется причудливо, а кровь — великое дело.

Но весь вопрос в том, сама ли тасуется колода, или её кто‑то тасует? Кто?

Я последовал примеру Давыдова. Пошёл спать. Иногда во сне видно то, чего не замечаешь наяву.

Но не в этот раз. В этот раз мне снилось, как барон Врангель на белом коне въезжает в Кремль через боровицкие ворота под рокот моторов полусотни танков, стоящих на Красной Площади. Навстречу ему делегация с золотым подносом. А на подносе — голова. Чья? Не разглядеть.

В полдень я провёл смотр: кофейня «Америка» готовилась принять первых клиентов. Мудрить с оформлением я не стал, и велел поклеить на стены обои серии «Вельд». От снежной Аляски до Огненной Земли. На стенах разместились и Ниагарский водопад, и Каньон Дьявола, и Плато Мепл‑Уайта, и много чего ещё. В дневном свете все выглядело свежо и ярко, а если включить У‑подсветку, то и объемно. В середине двадцать первого века такие обои можно заказать в любой московской лавке, по двенадцать юаней за рулон. А рулона хватает на оклейку сорока квадратных метров. Срок службы — пятнадцать лет, после чего изослой испарится, и карета превратится в тыкву. Ну да, не Сикстинская капелла. Но что вы хотите за двенадцать юаней?

Именно это и хочу. Чтобы осталось предание, но без материального подтверждения. Незачем озадачивать потомков, каким образом технологии три‑изо попали на двести лет назад.

Что ж, наклеили аккуратно. Иного я и не ждал: Антуан — идеальный управляющий, такой у него атрибут. Сейчас он работает с персоналом. Нанимает исключительно швейцарцев. И швейцарок, конечно. Мы здесь в России отчаянные патриоты, но одновременно странно верим, что швейцарец человек порядочный и дисциплинированный, в кофий плевать не станет. В отличие от.

Но Антуан и в самом деле отберёт тех, кто не плевать будет, а скрупулезно выполнять протоколы приготовления кофию и рахат‑лукума. Пирожные мы решили брать у кондитера с соседней улицы. Трижды в день. Наисвежайшие. Так решил Антуан.

И там, в «Америке», мы с Перовским произвели пробный заказ. Кофий готовил господин Штютц, подавала мадемуазель Штютц. Семейственность.

— Краевский и компания выжидают. Считают, что положение Пушкина таково, что к весне ему либо придется закрыть «Современник», либо соглашаться на долевое участие Краевского и остальных.

— Всё так плохо?

— Катастрофа. Прибыли журнал не даёт, гонорары выплачиваются с большим опозданием, авторы уходят, а долги растут. Не только по журналу долги, а вообще. Очень велики. С ним, с Пушкиным, теперь даже в карты не играют. То есть играют, но только на наличные. А наличных у него мало. Или вовсе нет. А в долг, под вексель не играют. Потому что знают: получить по векселю шансов мало. Яковлев уже семь лет ждет свои шесть тысяч. Но Яковлев человек терпеливый. Не все такие. А откуда Пушкину взять денег? Неоткуда. Ну то есть совсем неоткуда. Отец Пушкина бодр и вполне здоров, проживет, быть может, лет десять. Да там и наследовать‑то особо нечего. Свою часть Александр Сергеевич получил вперёд, двести душ в Кистенёвке. Ну, еще двести душ получит. Через десять лет.

— Скверно.

— Да уж как скверно. Знаешь, Пушкин даже Бенкендорфу писал, что вот‑де ему нужно сто тысяч, чтобы с долгами расплатиться, да только в России никто эти сто тысяч не даст. В надежде, что Государь проявит великодушие и подарит ему эту сумму. Но Государь не впечатлился.

— Ну, если не дают в России, пусть попросит в Германии. Или в Китае.

— А тут ещё отложенная дуэль с тобой. Знаешь, Одоевский просит о примирении.

— Кого просит?

— Пушкина. Ведь то, что Пушкин вызвал тебя, но не может оплатить долг, теперь знают все. И думают, что Пушкин либо струсил, либо совсем обнищал. А это плохо для «Современника».

— И что Пушкин?

— Согласен на примирение, если ты письменно принесешь извинения.

— Хорошая позиция.

— Так ты будешь извиняться?

— Вот с чего бы вдруг? Хочет жить букой — его право. Сам залез в терновник — сам и пой.

— Тебе не нравится Пушкин?

— Не в этом дело — нравится, не нравится… Просто он считает, что вольность — для него одного. Что он вправе всех задирать, но сам неприкосновенен. А это не так. Жаль, что это ему не внушили в детстве, в юности. Но лучше поздно, чем никогда.

— Пушкин даже подумывает, не уехать ли в деревню, в поместье своё. Подать в отставку и уехать.

— Отчего бы и нет? Свежий воздух, парное молоко, попрощаться с теплым летом выхожу я за овин, и всё такое. Кругом собственные мужики, бей по мордасам сколько влезет, никто слова не скажет.

— Смешно, — грустным голосом сказал Перовский. — Наталья Николаевна среди коров. Да и на что они будут жить в деревне? Кистенёвка — деревенька так себе. Глухомань у чёрта под хвостом. Пушкину принадлежат двести душ, и те заложены. Заплати проценты с залога, и что останется? Две тысячи? Нет, фантазией меня Бог не обидел, но чтобы Пушкины жили на две тысячи в год, представить не могу. Да и кто ж его в деревню отпустит?

— Как это — кто?

— Пока Пушкин в Петербурге, при дворе, да ещё журнал выпускает, у кредиторов есть пусть маленькая, но надежда. А уедет в деревню — всё, пропали деньги. И кредиторы обратятся в суд, суд объявит Пушкина несостоятельным должником, Кистенёвку продадут с торгов и уплатят кредиторам по двугривенному с рубля. И куда Пушкину тогда деваться? С женой и детьми? Приживалом к отцу? Нет, журнал для Александра Сергеевича как бревно утопающему. Ухватиться, держаться и молиться.

— И тут к утопающему подплывает шлюпка, на веслах Краевский и Одоевский. Забирайся, говорят, Александр Сергеевич, к нам, вместе веселее, у нас тут и вода, и кое‑какая еда, поплывем в страну Лимонию. Но Пушкин отворачивается, своё бревно милее общей шлюпки, — привёл я наглядную картину.

— Пушкину предлагают треть доходов от совместного журнала. Он хочет больше. И, между нами, поговаривают, что запрет, наложенный Государем на новый журнал Краевского, вызван желанием избежать конкуренции.

— Да что за дело Государю до конкуренции?

— Его попросили запретить «Русский сборник».

— Кто же этот проситель?

— Не буду злословить, — сказал Перовский.

И мы злословить перестали, а перешли к практическим делам.

Месяц назад Алексей Алексеевич решил, что для резвого старта нужна хорошая подготовка.

И этой подготовкой должны стать объявления в газетах и журналах: мол, так и так, «Отечественные Записки» возрождаются, целью журнала будет споспешествование, сколько позволяют силы, русскому просвещению по всем его отраслям, передавая отечественной публике всё, что только может встретиться в литературе и в жизни замечательного, полезного и приятного, всё, что может обогатить ум знанием или настроить сердце к восприятию впечатлений изящного, образовать вкус в согласии с видами правительства. И пропечатать, что цена номера составит пять рублей на ассигнации без пересылки, годовая подписка — сорок девять рублей с пересылкой.

— С прибавлением, что подписавшиеся на целый год, кроме того, получат отдельными книгами три английских романа в новейших переводах князя Л. — в январе, в мае, и в сентябре месяце.

— А кто такой князь Л.? — спросил Перовский.

— Таинственный незнакомец. Это будет особенным секретом нашего журнала.

— А какие романы он будет переводить?

— Их у меня есть, в редакционном портфеле. Уже переведенные. Автор — американец. Фенимор Купер. Конечно, если ты одобришь переводы. Ну, и цензура.

— Оно бы да, хорошо, — продолжал развивать идею Перовский. — Каждому захочется премиальных книг. А что, если вместе с объявлением сделать и казовый номер, рассылаемый возможным подписчикам? Казовый — в смысле рекламный. Страничек на тридцать, на сорок.

— Почему же на тридцать?

— Меньше как‑то несолидно.

— А больше?

— А больше дорого.

— Не жалей кофию, — я привел в пример секрет Мустафы. — Давай сделаем полновесный номер, чтобы можно было наглядно показать достоинства и преимущества нового журнала. Человек обрадуется — и подпишется.

— А если не подпишется?

— А если не подпишется, то долго будет жалеть, а потом всё‑таки подпишется. Следует только правильно выбрать получателей. Титулярному советнику посылать не нужно. И надворному советнику не нужно. А вот чиновникам первых четырех классов — нужно обязательно. И помещикам, у которых пятьсот душ или более. И купцам, для начала первой гильдии.

— Купцам?

— А то! Купец, он тоже человек. И у него растут дети, желающие тонких чувств.

И тут Перовский предложил интересную идею: послать казовый номер подписчикам «Библиотеки для чтения». Они уже выписывают журнал, значит, к расходам на духовную пищу относятся здраво. Выпишут второй журнал. Или откажутся от «Библиотеки для чтения» в нашу пользу. Или просто, прочитав, передадут наш журнал другим любителям чтения, поскольку читатель есть существо нравственное и хочет поделиться с другими радостью от чтения романов и поэм.

— Да где ж их взять, списки‑то? — прикинулся простачком я.

— За двадцать рублей служащий рассыльной конторы предоставит всё в лучшем виде, — ответил Алексей Алексеевич.

— Ну, хорошо.

Так был осуществлен журналистский шпионаж.

И вот спустя месяц мы сверяли, что сделано, что предстоит сделать.

— Разосланы пятьсот экземпляров казового номера «Отечественных Записок» — сказал Алексей Алексеевич. — Через неделю будут разосланы все четыре тысячи.

— Пять, — уточнил я.

— Пять?

— Чиновники, помещики, купцы, — напомнил я. — Сейте разумное, доброе, вечное. Вот мы и посеем. И будем ждать урожая.

Глава 14

Осенние мотивы

30 октября 1836 года, пятница

— Решил, знаете ли, как в старые добрые времена — своими глазами посмотреть, своими руками написать! — Фаддей Венедиктович, приятно улыбаясь, сидел у камина в уютном кресле с блокнотом и карандашом в руках. — Весь Петербург говорит — «Америка, Америка!», как не посмотреть?

Я только одобрительно хмыкнул.

— И не зря говорит Петербург. Ваша кофейня — нечто необыкновенное. Какая оригинальная роспись на стенах! Нигде такой не видел!

— Это особые китайские обои. Их изготавливают монахи одного горного монастыря, изготавливают долго, тщательно и кропотливо, они предназначены для дворцов китайского императора, но мне удалось раздобыть несколько штук. Непростое было дело.

— Очень, очень интересно, — карандаш журналиста поспешал за словами. — Но вот что я хочу спросить, господин барон: вы и журналы издавать собираетесь, и кофейней владеете. Такой широкий круг интересов! А не мешает ли одно другому?

— Нисколько Фаддей Венедиктович, нисколько. Нет ничего естественнее за воскресным кофием читать журнал, или, к примеру, «Северную пчелу».

— Вы читаете «Северную пчелу»? — живо спросил Булгарин.

— Так ведь других газет нет. Я имею в виду газет, столь интересных и богатых свежими новостями.

— Вы правы, вы правы, господин барон.

— Кстати, оба журнала, которые я имею честь финансировать, намерены заказать в «Северной Пчеле» рекламную кампанию. Ряд публикаций о планах на будущий год, плюс объявления о подписках. Средства выделены немалые. И мы хотели бы, чтобы это было сделано по высшему разряду, с размахом, и под руководством такого мастера слова, как вы.

— Ну, что вы, что вы. Впрочем да, я это могу, и готов приложить все усилия.

Булгарин пришёл в «Америку» к полудню, Антуан провёл его по залам, от Аляски до Патагонии, дал откушать кофию с пирожными, а затем провёл ко мне в кабинет, где мы сейчас и беседовали.

— Как вы знаете, Фаддей Венедиктович, в «Америке» не подают спиртных напитков. Но частным порядком…

Мустафа подал чашку особого кофию, и я щедро плеснул в неё из пузатенькой бутылки.

— Что это так восхитительно пахнет?

— Арманьяк, Фаддей Венедиктович, но арманьяк императорский, «Наполеон», тридцатилетней выдержки. Вы попробуйте!

Булгарин попробовал. Потом еще и еще.

— Где же вы нашли такой арманьяк? Я, признаться, знаю о петербургских магазинах всё, но о таком не слыхивал. Привезли с собой?

— Нет. Купил у голландского посланника, барона Геккерена.

— А! Этот господин может многое! Должно быть, немалых денег стоит? — выпитое начало действовать, иначе он бы не решился на столь неблагородный вопрос.

— Сто франков за бутылку, любезный Фаддей Венедиктович.

— Сто франков! Это же дорого!

— Дорого, когда не стоит своей цены. А этот арманьяк стоит. К тому же, ввези его через таможню, мне бы это стоило еще дороже.

— Да, Геккерен пользуется своими привилегиями. Ввозит беспошлинный товар, и перепродаёт. Ловкий человек, ничего не скажешь. Говорят, что там, — Булгарин возвел очи горе, — этим недовольны, но терпят.

— Отчего же?

— То, что строят сейчас, путь до Царского Села — это начало. Есть планы проложить дорогу до Москвы, до Варшавы, а там и до южных губерний.

— Но?

— Но надобен капитал. Опираться только на отечественный — выйдет долго. А Голландия даром, что маленькая страна, а денежек у неё много. Идут переговоры о крупном займе. Через Геккерена. И потому на мелкие шалости посланника смотрят сквозь пальцы.

— Капиталы да, капиталы — это серьёзно. Но почему только голландские?

— Условия выгоднее, чем, к примеру, занимать у англичан или французов.

— Понятно. Ну, значит, Геккерена нужно холить и лелеять, как гусыню, что несёт золотые яйца.

— Холят. Взять хоть его приемного сына, Жоржа д’Антеса. Сейчас он поручик, но прочат скорое повышение в чине. Умасливают Геккерена‑старшего. Отца, так сказать. А сын пользуется. Далеко пойдет, каналья.

— Каналья?

— Это я для красоты слога. Он славный малый, Жорж. Весёлый, приветливый, нравится женщинам. Первая Красавица Петербурга, не буду называть её имени, к нему благосклонна.

— Это он говорит?

— Нет, Геккерен‑сын достаточно благоразумен. Это говорит сама Первая Красавица. О, нет, конечно, я уверен, что ничего серьезного между ними не происходит. Но однако это безрассудно — при таком муже, как Пушкин.

— Пушкин?

— Ах, вот и проговорился. Хотя это секрет Полишинеля. Свету скучно, свет любит перемыть косточки. А Пушкин недоверчив, ревнив и вспыльчив. Опасная смесь. Он ведь с вами стреляется, господин барон?

— Право, не знаю. Я получил что‑то вроде вызова, поставил условием возврат долга — и всё замерло.

— Но вы хотите стреляться?

— Я? Ничуть. Мы, люди войны, пролившие в боях немало и своей, и чужой крови, знаем: в том, чтобы убить штатского, нет ни чести, ни храбрости, одно лишь умение. Тоже мне, бином Ньютона, с десяти шагов попасть в паркетного камер‑юнкера даже из незнакомых пистолетов. Я с десяти шагов в туза попадаю. Нет, не хочу. Ничего хорошего из этого не получится. Получится только плохое. А плохого в мире и так премного, зачем же умножать.

— И каков же выход вы видите?

— Обоим признать, что оскорблений не было, и считать вызов как не имевшем место. И если вы доведете мои слова до господина Пушкина, то поспособствуете уменьшению зла. А это зачтётся — там! — и я тоже возвел очи горе. То ли к небесам, то ли к царскому трону.

— Уменьшение зла — как умно и благородно! — восторженно сказал Фаддей Венедиктович. — И вы совершенно правы: нам, людям военным, нет нужды доказывать свою смелость не нюхавшим пороха штатским.

— Еще чашечку кофия? На дорожку?

— Пожалуй.

На выходе Антуан передал Булгарину сумочку, в которую уложил бутылку арманьяка, фунт кофию с мельничкой и кофейной книжечкой, и казовый номер «Отечественных записок». Мало того: домой Булгарина отвез Селифан.

— Не противно тебе, барон, так носиться с этим Булгариным? — спросил меня Перовский, выглядывая в окно на отъезжающую тройку.

— Впредь и тебе придется носится и с Булгариным, и с другими господинчиками. На пользу журнала, да. Да и чем плох Булгарин?

— Ну как же, как же:

Коль ты к Смирдину войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там не купишь,

Лишь Сенковского толкнешь

Иль в Булгарина наступишь.

— Узнаю Александра Сергеевича. Обругал Смирдина, толкнул Сенковского, а Булгарина так и вовсе оскорбил. Ну что плохого сделал Пушкину почтеннейший Александр Филиппович? Платил возвышенные гонорары — и готов платить дальше. Распространял и распространяет собственные издания Пушкина, «Современник» и «Пугачевский Бунт», я вон давеча купил три книжки этого «бунта».

— Три?

— Одну себе, другую тебе, а третью отдадим Крылову, может, Иван Андреевич критику напишет. Второй год продаж на исходе, а бунтовщик расходится не бойко, жаловался мне Смирдин.

— Почему?

— Дорого и незабавно. Двадцать рублей за книжечку — кто купит? Ну да Пушкин своим книгам хозяин, какую цену назначит, та и будет. Не о Смирдине сейчас речь, а о Булгарине. Уж больно Пушкин завистлив и ревнив.

— Почему завистлив? И чему завидовать?

— Что выросло, то выросло. Помнишь же:

Не то беда, Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман.

Тут зависть‑то и фонтанирует. Фаддей Венедиктович и «Анну с мечами» заслужил в боях, и чин хороший имеет, и Государь ему благоволит, а, главное, романы Фаддея Венедиктовича нисколько не скучны, напротив. Булгаринский «Выжигин» разошелся за неделю, две тысячи книжек, пришлось допечатывать, а потом снова и снова. А «Пугачев» — ну, об этом мы говорили.

— Выжигин — низкий жанр.

— Изволь, пусть низкий. Но не скучный. И потому расходится, как шампанское на рауте. Да Пушкин и сам пишет своего «Выжигина».

— Откуда ты знаешь?

— Слухи… В четвертой книжке «Современника», что набирается в типографии, есть повесть «Капитанская дочка». Тоже интересная. Если бы из неё сделать роман листов на двадцать пять, на тридцать…

— То есть ты продолжаешь печатать пушкинский журнал?

— Конечно. И, кстати, прямо сказал Булгарину, что не прочь примириться с Пушкиным. Довольно интриговать общество. Представления не будет.

— Ну, мы ведь тоже можем тому поспособствовать. Я, Давыдов, Оболенский.

— И поспособствуйте. Но чуть позже. Завтра, послезавтра. Чтобы Пушкин понял: прежде чем бросаться вызовами, следует думать, думать и думать.

Обрадованный, Алексей ушел. Его печалила история с дуэлью, а зачем печалиться, если можно веселиться? Жизнь коротка, и потому ешь, пей, веселись при малейшей возможности.

Итак, что я узнал? Российское правительство надеется получить выгодный заём на развитие железных дорог, это первое. Барон Геккерен, дипломат‑тяжеловес, этому способствует, не забывая, разумеется, и себя, это второе.

А что я сделал? Завел контакты с Булгариным. Это пригодится. Это очень пригодится. Влияние «Северной Пчелы» несравненно выше, чем у всех остальных частных газет, вместе взятых. Затраченные на рекламу деньги вернутся если не сторицей, то сам‑три наверное. И впредь нужно будет подкидывать «Пчеле» рекламу, силу которой в России пока понимают слабо, исходя из постулата «копейка рубль бережет», и жалея эту самую копейку оторвать от сердца ради той самой рекламы.

Но это всё пустяки. Булгарин — Видок? Тогда пусть он будет мой Видок. Человек проницательного ума, вхожий во многие гостиные, умеющий не только собирать слухи, но и знающий им цену, способный и к анализу, и к синтезу — он стоит фунта кофию, обостряющего ум и дающего энергию. Ни разу не наркотик, Шеф такого не любит. Но, памятуя о сегодняшнем опыте, он захочет повторить, и, когда кофий иссякнет, придет опять ко мне. За кофием. Раз в две недели. Кофий, что продается в петербургских лавках тот, да не тот. Арманьяк же — всего лишь арманьяк, пусть и сторублёвый.

Но было в словах Булгарина нечто, не дающее покоя. Ладно, со временем прояснится. Покамест же нужно развлечься.

Вернулся Селифан, но я велел лошадей не распрягать. Пошёл к Давыдову.

Денис трудился над «Корнетом»: отъезд в Симбирск отложил до становления санного пути, а до того времени хочет написать роман полностью. То есть первую книжку в двадцать пять листов. И, похоже, это ему удаётся. Вот я и решил, что писателю следует немного размяться. А то всё кабинет, кабинет…

— Вот, душа моя, интересную вещицу привезли мне из Португалии: генеральский талисман, — сказал я ему, показывая золотой перстень.

— Что за талисман? — Давыдов был немного раздосадован, видно, я помешал его настрою.

— Тот, кто его носит, в любых обстоятельствах не теряет головы, с какими бы трудностями и неожиданностями не свела его судьба. Он принадлежал дону Педру Кабралу, открывателю Бразилии, по крайней мере так заверяет торговец редкостями, уступивший перстень мне.

— И что?

— Дон Педру был великим полководцем. И я сразу подумал о тебе. Ты боевой генерал, и кому, как не тебе, должен достаться этот перстень? Кстати, Кабрал возводит свою родословную к Гераклу, и это тоже повод отдать перстень тебе — ты совершил подвигов не меньше легендарного героя.

— Ты уж скажешь, — заскромничал Давыдов, но перстень примерил. — Как на меня сделан!

Так и было, сделан он был как раз на Давыдова. И, действительно, помогал сохранять хладнокровие и рассудительность, особливо в карточной игре. То есть играть‑то Давыдов мог, а зарываться — шалишь.

— А давай сходим в Английский Клуб, что ли, — предложил я.

— Можно и сходить, — согласился Денис, без особого, впрочем, энтузиазма.

И мы отправились на Мойку.

По осеннему времени в саду никто не гулял, и мы сразу пошли в библиотеку, где я полистал английские газеты, а Дениса увлек к карточному столу его старинный приятель Иван Бунин. Вот и проверим эффективность талисмана.

В английских газетах России уделяют изрядное место, и я с интересом прочитал статью Дадлея о перспективах развития промышленности нашего государства. Перспективы виделись многообещающими и, некоторым образом, угрожающими торговому балансу островной империи. Ну да, зачем России покупать английские товары втридорога, если будут свои не хуже, но дешевле? И проводилась мысль оказать давление на Россию с целью взаимной отмены торговых пошлин. Российские товары не будут облагаться пошлинами в Британии, британские — в России. Выгодно мне, а англичанке втройне. Барон Геккерен, поди, тоже против: при беспошлинной торговле его гешефтам не быть.

Ну, да Государь того не допустит.

В портретной я встретил Крылова. Он сидел на диване и, казалось, дремал, но при моем приближении попробовал встать.

— Сидите, сидите, Иван Андреевич. Хочу только засвидетельствовать вам свое почтение.

— Вы, барон, тоже член клуба? Или гость?

— Я в клубе с восемьсот пятого года, но по обстоятельствам долго отсутствовал.

— Штраф уплатили?

— Триста рубликов, да. Пустяки.

— Пустяки, — согласился Крылов, — особенно если это не мои деньги. Мне Перовский книжку дал, пушкинского Пугачева, — он приподнял руку с книжкой. — Да только она у меня уже есть, мне ее Александр Сергеевич давно преподнес.

— Ну, и как вам сей труд?

— По совести, оно, может, и умно написано, но уж больно непонятно для обыкновенного читателя. А для человека учёного — легковесно. Да и много ли у нас учёных людей, готовых отдать двадцать рубликов за томик? Ну, пятьдесят человек, ну, сто. И то с большим запасом. Нет, не разойдётся. Написать критику я напишу, но вряд ли поможет. Больно страшное то время было, никому вспоминать не хочется. Да ещё за такие деньги.

Мы поговорили о делах журнальных, и я попросил Крылова написать историю «Почты Духов» — чтобы читатель понял побудительные мотивы человека, затевающего журнал.

— То дело старое, — стал возражать Крылов. — Я был молод, полон сил — и глуп. Я и сейчас не умён, но не молод, и сил осталось немного.

— Положим, в одной странице «Почты» ума больше, нежели во многих нынешних романов, — возразил я.

— Это нетрудно. Хорошо, я подумаю, — неопределенно пообещал Иван Андреевич, и я оставил его в покое.

Мои знакомцы тридцатилетней давности давно покинули клуб, большей частью по причинам уважительным: кто‑то переселился в провинцию, а более туда, откуда обыкновенно не возвращаются. Печально, но что поделать. А вот что: заводить новые знакомства.

И я стал их заводить. Пообщался с графом Л., князем М, тайным советником О. и другими. Член клуба с пятого года стоит того, чтобы с ним знаться, к тому же многих интриговало моё положение: кто я, собственно, таков? Шулер? Богач? Промышленник? Буду ли я, наконец, стреляться с Пушкиным, и если буду, то когда? Особенно вырос интерес, когда появившийся Бенкендорф отвел меня в сторонку и спросил, верно ли, что я ищу примирения с Пушкиным.

— Искать не ищу, но да, я ничуть не против примирения.

— Это хорошо, это разумно.

И весь разговор, но он прибавил мне веса минимум на пуд.

— Вы знакомы с графом? — спросил тайный советник О.

— С той поры, когда оба были в поручиках, — ответил я, и снова потяжелел на пуд. От превращения в нечто неподъёмное меня спас Давыдов: ему не терпелось вернуться к «Корнету», и он возжелал вернуться домой.

Я не возражал.

— Скучно мне играть, — объяснил Денис. — Выиграл тридцать рублей, да и хватит.

— Хватит, — согласился я.

Мы помолчали.

— А знаешь, душа моя, не так давно на меня здесь напали молодые шалопаи, — сказал я, когда мы подкатили к дому.

— В самом деле? И что ты?

— Поучил немножко. Никого не убил, даже не покалечил.

— И правильно. А вообще‑то возмутительно. Куда катится мир?

И тут из тени вышли четверо. Подошли, пали на колени, и попросили избавить их от наваждения.

— Нет сил, господин барон, только закроем глаза, так и видим адский огонь, сжигающий нас до самых до костей, а потом сонмы крыс, пожирающих нашу горелую плоть.

— Так кто же вас, молодцев, надоумил на подвиги?

— Поляк какой‑то. Пообещал по двадцать рублей каждому, если поколотим вас.

— И дал?

— Нет, да мы его больше и не видели. Ну, что нам делать теперь? Хоть в петлю!

— В петлю не нужно. Хорошо, я вас прощаю. Ступайте с миром, и впредь не продавайтесь задешево. Двадцать рублей — это же даже оскорбительно.

Шалопаи быстренько встали, и, не отряхивая одежды, пятясь, удалились в тень, а там уже и побежали во всю прыть. Прыть была так себе: кошмарные ночи даром не проходят.

— Что это было, барон?

— Гипноз, душа моя, гипноз. Как его прежде называли, магический магнетизм Месмера.

— Где же ты его изучил?

— У госпитальеров, где ж еще. Они, госпитальеры, многое знают. Но ты гипнозу не поддашься, твоя натура — булат. А эти — так, мякина, — я махнул рукою в сторону шалопаев.

Успокоенный Денис ушел в свой кабинет, а я все думал — что за поляк то был? И поляк ли?

Авторское отступление

Фаддей Булгарин в советской историографии занимает место незавидное: издавал реакционную газету, писал низкопробные романы, писал доносы в Третье Отделение и был врагом Пушкина. Так, да не совсем.

Газета «Северная пчела» была поначалу либеральной, но после известных событий декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года направление сменила на консервативное: ругала Европу, ненавидела парламентаризм и т. п. Пользовалась огромным авторитетом среди «среднего класса» — помещиков, чиновников, купцов. Имея большой тираж, приносила прибыль издателям, Булгарину и Гречу. Но Булгарин не гнушался и джинсой, самолично ходил по лавкам и предлагал исподволь рекламировать их товары и услуги в обмен на те или иные плюшки. Что было, то было.

К Пушкину (как и к другим писателям) Булгарин относился тепло, публиковал в своих изданиях и всячески хвалил. Но Александр Сергеевич не смог сдержать натуры и написал на Булгарина несколько оскорбительных эпиграмм, после чего отношения расстроились. «Литературная Газета», в издании которой принимал участие и Пушкин, начала войну против «Северной Пчелы», но очень быстро войну эту проиграла, уж больно неравны были силы: подписчиков у «Литературки» было мало, и издатели терпели убытки.

В творчестве своем Булгарин придерживался двух вещей: произведения должны быть первое — занимательными, и второе — нравственными. Порок непременно следует разоблачить и наказать, а добродетель — вознаградить. Романы, повести, рассказы и фельетоны Булгарина пользовались большой, а по тем временам и огромной популярностью, помимо отдельных изданий при жизни вышло три собрания сочинений, он переводился на французский, английский, немецкий, итальянский и другие европейские языки, зарубежная критика считала его первейшим российским прозаиком. Писал он остроумно и забавно, так, в «Похождениях Митрофанушки на Луне» мы можем увидеть прообраз Незнайки, а в «Правдоподобных небылицах» — попаданца в двадцать девятый век, век, где машины сочиняют стихи, играют в шахматы, осуществляют дальнюю связь, а политику страны проводят воздушно‑десантные войска, на парашютах спускающиеся с дирижаблей на территорию, требующую приведения к знаменателю. Для Третьего отделения он писал любопытные аналитические заметки — все они опубликованы, и желающие могут с ними ознакомиться.

В отставку Булгарин вышел действительным статским советником, штатским генералом, «его превосходительством». В указанное время (осень тридцать шестого года) в Санкт‑Петербурге отсутствовал — это сознательный анахронизм. Пушкин и в самом деле хотел написать авантюрный роман, и таким романом, по мнению Ахматовой, должен был стать «Дубровский» — но Пушкин по неизвестной нам причине отстал от идеи, и не реализовал задуманного. Незавершенный «Дубровский» был напечатан по рукописи через четыре года после смерти Александра Сергеевича.

Баснописец Крылов в молодости (1789–1790 годы) издавал оригинальный журнал «Почта Духов», но по малому числу подписчиков издание пришлось закрыть.

Глава 15

День примирения

4 ноября 1836 года, среда

— Таким образом, полемика между господином Магелем и господином Пушкиным имела исключительно литературный характер, без какого‑либо умысла задеть личность, и потому никаких оскорблений кого‑либо не происходило. Исходя из этого, стороны пришли к соглашению, что поскольку честь каждого осталась неприкосновенной, то оснований для противостояния в любой форме нет. И господин Магель и господин Пушкин сообщают всем, кого это может касаться, что не питают злых чувств друг к другу, и будут состоять в отношениях мира и согласия, как это подобает православным людям, дворянам и литераторам нашего благословенного государства, — Денис Давыдов прочитал наше совместное заявление голосом звучным и твердым.

Присутствующие зааплодировали.

Дело происходило в гостиной Виельгорских, в присутствии богов русского литературного Олимпа — Крылова, Жуковского, молодого Бенедиктова, божков поменьше и, конечно, Пушкина и Давыдова.

Виельгорские стали инициаторами нашего примирения, но втайне каждый, или почти каждый считал, что именно его усилия предотвратили дуэль. Ну, и славно.

После торжественной части состоялся праздничный обед: Ивана Андреевича выманить из его квартиры без обещания обеда сложно, хотя в последнее время он стал заметно легче на подъём и потерял несколько фунтов избыточной массы. Кофий! Две чашки в день — и жизнь играет новые мелодии!

За обедом, как водится, говорили о том, о сём. Всё больше о литературе, музыке и о китайском фарфоре. О политике в обществе говорить в это время не принято, о женщинах — люди все солидные или старающиеся казаться таковыми, да и выпито немного.

— Я вижу, вы постарались издать «Отечественные записки» на изысканный лад, — сказал Пушкин, показывая публике, что нисколько не сердится на меня. Он, как и все присутствующие, получил казовый номер журнала, и, будучи издателем, несомненно обратил внимание на новшества. Типография, обновленная стараниями Ганса Клюге, обрела оригинальные шрифты, возможность формировать политипажи, и многое другое, что позволило изменить оформление. И бумагу мы взяли получше, и обложку сделали поплотнее. Разница с прежними «Отечественными Записками», да и со всеми остальными журналами велика.

— Поставили новейшие станки, — ответил я.

— Но ведь это удорожает печать?

— Удорожает, но не разительно. По расчетам, если тираж журнала увеличится на десять процентов против стандартных двух тысяч, затраты окупятся, так исчислил менеджер журнала.

— Менеджер?

— Ответственный за экономические показатели.

— То есть вы считаете, что тираж журнала должен быть две тысячи двести единиц?

— При условии, что все они будут проданы. Да, две тысячи двести экземпляров дадут приемлемую прибыль на вложенный капитал. Конечно, это расчет для нашего журнала, у другого могут быть иные величины. Но в целом менее полутора тысяч почти всегда убыток, более двух с половиной тысяч почти всегда прибыль, — я говорил, а про себя удивлялся: неужели Пушкин издаёт журнал «на глазок», посчитав всё на промокашке?

И очень может быть.

Мы ещё немного поговорили, демонстрируя нормальные отношения, обед завершился, и мы разъехались.

По настоянию Селифана я купил сани. Ставить коляску на полозья он решительно не хотел: никакой, говорит, выгоды не будет: ни пользы, ни удовольствия. Новгородские сани шире и поместительнее московских, их Селифан и выбрал, и вот теперь мы неслись петербургскими улицами по накатанному снегу так быстро, что дух захватывало.

Ничего. Как захватит, так и отпустит.

В тепле и покое дома Денис принес папку с «Корнетом»:

— Закончил! — сказал он.

Не сюрприз: я дважды в неделю получал от него на прочтение рукопись, и понимал, что финал близок. Вышло недурно, интересно и увлекательно. Читатели «Отечественных Записок» будут жадно читать новый роман с января по май, по шесть листов в каждом номере.

— Теперь и домой можно отправляться, — сказал он.

— Что ж, начало положено, — сказал я, и тут же отсчитал Давыдову девять тысяч, по триста рублей за лист. Как договаривались.

Действительно, можно отправляться. Санный путь налажен, домчит быстро. И не с пустыми руками, а с деньгами, для Симбирска — деньгами немалыми. Порадует семейство.

Когда мы пили кофий, принесли вечернюю почту. И опять три простых конверта, по одному каждому: мне, Давыдову и Перовскому.

Новая эпиграмма? Так быстро? А что, почта ходит исправно.

Я вскрыл свой конверт.

На хорошей бумаге было написано:

«Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно избрали г‑на Александра Пушкина коадъютером великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

— А что у вас?

И Давыдов, и Перовский показали свои листки.

То же самое.

— Какая‑то ерунда, — сказал Перовский.

— И зачем это посылать нам? — сказал Давыдов.

— И кто ещё, кроме нас, получил подобное письмо? — сказал я.

Потом сравнил все три листка.

Писано одной рукой, это первое. Писано по‑французски, подражая печатному шрифту: каждая буковка отдельно, вне связи с другими, это второе. Писано в разное время, или, по крайней мере, разными перьями — это третье.

— И какие выводы из этого следуют? — спросил Перовский.

— Выводы делать рано.

— В огонь, — сказал Денис, и вознамерился бросить письма в камин.

— Погоди, погоди. В огонь бросить эти анонимки мы всегда успеем.

— Это не анонимки. Формально это не анонимки, — уточнил Перовский. — Все подписаны — граф Борх.

— И все подписи разные, что свидетельствует о фальшивке, — я вернул письма в конверты. А, конверты! На всех штемпель — «4 ноября, день». Так и есть, отправили днем, пришло вечером. Хорошо работает почта.

— Я думаю, самое лучшее, что можно сделать сейчас, это никому не говорить об этих письмах. Не только Пушкину, это само собою. Никому. Пусть поганец, пославший письма, пребывает в недоумении, — сказал Перовский.

— Согласен, — сказал я.

— Хорошо бы этого поганца высечь на конюшне, — мечтательно проговорил Денис.

И мы разошлись.

В кабинете я посмотрел корреспонденцию внимательнее. Зафиксировал отпечатки пальцев. Свои, Давыдова и Перовского, отмёл. Остались неопознанные. База данных крохотная: в двадцатом и двадцать первом веках известные рукописи были исследованы со всею тщательностью. Иногда пишущий оставлял отпечатки. Писали‑то чернилами, и пальцы поневоле пачкались. И потому есть в базе и Пушкин, и Лермонтов, и кое‑кто ещё. Но мало, мало. Во всяком случае, совпадений не найдено.

Ладно, продолжим поиски.

Похоже, подметные письма готовились заранее, за три, за четыре дня до рассылки, о чём говорит состояние чернил. Чернила специфическим образом меняют бумагу, да и в процессе высыхания претерпевают определенные метаморфозы. Что написаны по‑французски — это ни о чём не говорит, однообразный текст мог перекопировать любой школяр. За двадцать рублей, обещанных неведомым поляком. Или не поляком. Граф Борх — несомненный поляк. Их много, поляков. Тот же Булгарин. Или ожидающие наследства в своем замке Алексей Мануйла и его жена, графиня Гольшанская вкупе с доктором Сигизмундом. Да что далеко ходить, графы Виельгорские тоже поляки. У меня тоже есть толика польской крови, потому я такой красивый и уродился. Но этих писем не писал.

Не рано ли я помирился с Пушкиным?

Вовремя!

Человеческая натура устроена так, что несчастью ближнего он радуется зачастую больше, нежели счастью своему. И нет для него горше беды, если ближний счастлив, или хотя бы не несчастлив. Тут же и норовит либо собаку ему отравить, либо ночью пилою хлев порушить, либо донос настрочить, что де такой‑то подделывает денежные бумажки, не хочет воевать Турцию и вообще вольнодумствует. Ну, или сплетню пустить насчет чужой жены. Если анонимно — то совершенно безопасно. Человека с пилой можно поймать и поколотить, доносителя обвинить в клевете, а что сделаешь с анонимом?

Вот и пишут злоехидно.

Ищи зайца в поле, а рыбу в море, говорит мудрость народа. Как найти автора анонимки?

Текст, в общем‑то, известный, это из «Письмовника шалопая», вышедший ещё в прошлом, восемнадцатом веке в Лондоне. Его быстренько перевели на основные европейские языки, и он пользуется определенным спросом: зачем трудиться и придумывать, когда есть готовый образец? Кто‑то привез французское издание, переписал, подставив актуальные имена, и послал нам. И, конечно, не только нам, на иных ветках баньяна его получали многие. Кто‑то бросал в огонь, кто‑то сохранил как курьез, а кто‑то побежал к Александру Сергеевичу, посмотри, дорогой друг, какие гадости о тебе пишут!

Но я не побегу.

Пришел Байс, за вкуснятиной. Я дал — самую малость. Сытое брюхо склоняет ко сну и людей, и зверей, а Байсу службу нести, дом сторожить. Незримым дозором обходит он свои владения, и горе тому, кто пересечет границу. Нет, он не разорвет непрошеного гостя, силенок не хватит. Он Мустафу разбудит. И меня.

Кто может завидовать Пушкину? Чин невелик, титулярный советник, а титулярным советникам не завидуют. Нечему. По срокам Пушкину давно пора получить коллежского асессора, а вот — не представили. Нет, завистников по службе вычеркну.

Финансовое положение не может быть предметом зависти и подавно. Жалование, правда, велико не по чину, но у Ивана Андреевича оно куда больше. Хотя как знать, может и Крылову посылают анонимки. Но доходы Пушкина пропадают на половине пути к карману: все пожирают долги.

Репутация первейшего русского литератора? Ну… этому могут завидовать только сами господа литераторы. И то — в глазах окружающих он если и был первейшим, то давно и неправда. Прежде хвалили Крылова и Жуковского, ныне Бенедиктова, а Пушкин, что Пушкин… Был талант, да весь вышел.

Наконец, жена. Тут позиция туманная. Обманутому мужу трудно завидовать — если принять за верное, что Пушкин обманутый муж. А вдруг завидуют не Пушкину, а жене? И надеются, что в порыве ревности Пушкин запретит ей сиять на балах, или, по крайней мере, сократит выезды?

Кто может завидовать жене Пушкина? Конечно, женщины. Графиня А. и княгиня Б., например. И ещё сотня дам и девиц. Девиц? Например, некая девица считает, что кавалер Д. предназначен судьбою для неё, а он, кавалер Д. ухаживает за Натальей Николаевной. Как удержаться и не принять своевременных мер? Не обязательно писать своею рукой. Но могла и своей. «Мужской почерк», «Женский почерк»? После того, как выяснилось, что шесть картин Рембрандта написаны — по крайне мере, отчасти — Саскией, утверждать что‑либо наверное трудно.

Ясно одно: имеющихся данных недостаточно.

Следует ждать.

И только я собрался ждать, как встревоженный Байс заскочил в комнату. Стало быть, тревога.

Петербург — не Москва. В Москве дома обычно окружены заборами, за ними — двор, а во дворе — дворники. А в Петербурге собственно двор позади здания, а фасадом он прямо у тротуара. Никакой приватности. С одной стороны хорошо: в «Америку» может зайти всякий прохожий, способный потратиться на чашку кофию и маленькую плошку рахат‑лукума, с другой — повадился кто‑то пакостить. То стену помоями обольет, то напишет краскою нехорошее слово. Теоретически за порядком должен надзирать будочник, но от Сорокинская улица коротенькая, и будочник здесь не положен. Вот и пакостят.

Не успел я спуститься, как слышу — кто‑то орет, а Мустафа ругает его нехорошими турецкими словами.

Все‑таки спустился.

Мустафа стоит с кнутом в руках, а у ног валяется парнишка.

— Он, шайтан, хотел нам витрину разбить, — сказал Мустафа.

— Я не хотел, дяденька, я не хотел! Я только посмотреть!

— Кто подослал? — спросил я.

— Никто, я сам! Я сам, посмотреть только.

— Ага, ага, в два часа пополуночи. Мустафа, поговори с ним по‑свойски.

И Мустафа утащил добычу во двор. А будочник так и не явился. Город большой, будочников мало. Если на Невском их много, и у зданий министерств и департаментов тоже изрядно, то отойди в сторону — уже хуже. Хотя сам виноват. Нужно круглосуточных привратников держать. Или организовать охранную фирму и взимать с обывателей плату за защиту? Не время.

Утром я спросил Мустафу, что он узнал.

— Купец, что снимал первый этаж, подослал паренька побить нам окна. А тот заробел немного. Непривычный он к этому. Нужно бы помочь пареньку. Пропадет он здесь. Хозяин со свету сживет.

— А родители есть?

— Родители‑то есть, но лучше бы и не было.

— Ну, ладно. Отправим его… Отправим его к Макаренке. Пусть человеком сделает. Фотоаппараты научит собирать, или ещё что.

И я отправил его к Макаренко. По квоте.

Вот я о Пушкине думаю, а ведь зависть и злоба — она везде. Нет, верно, человека, которому не завидуют, которому не делают пакостей, а могли бы безнаказанно убить — то и убили бы. Не все, не все такие, но много ли нужно? Достаточно ведь и одного.

Следует предупредить, исправить, указать истинный путь.

И мы поехали на Литейный. Исправлять и наставлять.

Лавку Савела Никодимовича нашли сразу. Так себе лавка. Бакалейная. Ну, настоящему купцы можно торговать чем угодно, законы коммерции позволяют, зная принципы, продавать хоть гвозди, хоть грузди.

Мы вошли, Мустафа первый, а я за ним. Савел Никодимович стоял за прилавком: как справный купец, он не чурался повседневной работы и становился рядом с приказчиками. Оно и порядка больше, и учета. И господам почтение, если сам хозяин им служит. Чувствуют себя значимее.

Он узнал Мустафу, и поскучнел. Узнал меня, и повеселел.

— Чего угодно господам?

Мустафа посмотрел на меня, потом на купца и пару дюжих приказчиков.

Кто‑то сунулся в дверь.

— Нельзя! Врачебная инспекция! В лавке холерная зараза! — закричал Мустафа, и посетитель вылетел пробкой.

— Какая такая зараза? — удивился купец. — Шутить изволите? Не прежние времена! Вот я вам…

— Савел, молчи и слушай. Ты зачем паренька подослал?

— Не знаю никакого паренька. Парни, выпроводите господина, он пьян!

Но Мустафа выхватил саблю, и раз‑раз!

Приказчики, по моде того времени, носили длинные усы. Мустафа в секунду сделал их коротенькими. И приказчики остановились.

— Так вот, Савел, я на тебя накладываю заклятие.

— Точно пьян, господин хороший. Сказки детишкам рассказывайте, и турка своего уберите, ничего он мне не сделает!

— Храбрый — хорошо, а умный лучше. Слушай, Савел: за твою злобу, за твои попытки мне вредить будешь смердеть, аки труп! Заклинаю! — и я коснулся его руки безыгольным иньектором. Пшик, он и не почувствовал ничего, только посмотрел на руку.

— Что за ерунда?

— Увидишь. Идём, Мустафа.

Выйдя на улицу, мы натолкнулись на покупателя, что в сомнении смотрел на лавку.

— Так что там насчет холеры?

— Холеры нет. А купец испортился. Протух.

И мы пошли по улице. Решили прогуляться. Это полезно — гулять в зимний день по городу. Снежок, чисто, и дворники суетятся, убирают конские яблоки.

Савел Никодимович над нами посмеётся, вечером расскажет другим купцам про недотепу‑бразильянца, который пугать пугает, а сделать ничего не может. Заклятие, подумать только.

А завтра он начнет пованивать. Вирусы размножатся, и потовые железы начнут продуцировать ви‑фактор. А сальные — зи‑фактор. Сначала немножко, а потом больше и больше. Через неделю запах будет стоять такой, что в лавку войти никто не сможет. И в доме ни супруга не подойдет, ни дети — вонища будет знатной. Как падаль на солнце смердит, так и он будет. Ни баня не поможет, ни обтирания одеколоном. То есть на минутку станет легче, но только на минутку. Одежда пропахнет, обстановка…

И приятели поймут, что заклятие, оно того… работает! И приказчики поймут, а через них весь простой люд.

И на улицу Сорокинскую никто с плохими намерениями не пойдёт.

Нетравматичное оружие. Гуманное. Разработано в две тысячи тридцать первом году. Запрещено в две тысячи сороковом.

А купец, что купец… Переменит дюжину докторов, поставит сотню свечей, потом придёт с повинной, и я его прощу.

Добрый я.

Добрый.

Глава 16

Время иллюзий

7 ноября 1836 года, суббота

По случаю отъезда Давыдова прощальный обед устроили в «Америке». Заказали всякого‑разного у Палкина — вместе с обслугой! — и милости просим, господа приглашенные!

И они пришли, числом двенадцать. Лучшие из лучших. Избранные.

Как водится, звучали здравицы, шампанское лилось если не рекой, то ручейком, а потом общество разделилось на мобильные группки по интересам, перемещающиеся по залам, разглядывающие бизонов в прериях, аллигаторов в реках и кондоров в небесах.

Селифан, слегка загримированный, играл чардаши и польки в обличии Виннету в перьях. Аккордеон пришёлся ему по душе, и немало людей ходили в кофейню послушать вождя индейского племени. Да и сейчас господа литераторы спрашивали, привез ли я этого индейца из Бразилии, или выписал откуда‑то ещё. Я отвечал, что откуда‑то ещё, но откуда — не говорил. Коммерческая тайна! Другого такого в России не сыщешь!

— Хорошие у вас свечи, — завел научный разговор Греч. — Светят ровно, и не чувствуется никакой копоти.

— Её и нет, копоти, поскольку это не свечи, а гнилушки, приготовленные древним китайским способом для императорских дворцов.

— Как удачно! И, верно, большая выгода получается?

— Мне обошлись куда дороже свечей обыкновенных. Где мы, а где Китай.

Светильники‑фонарики, в которых прятались свечи, находились высоко, и поди, проверь, гнилушки там, или что другое.

— Китай — великая в прошлом держава, — согласился Греч. — Порох, бумага, компас, книгопечатание… Но сейчас он спит.

— И пусть спит. Не будите спящего китайца, дайте китайцу немного поспать. Кстати, в вашем репортаже о вчерашнем событии я нашел удивительное слово: паровоз.

— Да, я его придумал, — ответил Греч. — По‑моему, недурно получилось. Локомотив — как‑то длинно, паровая машина — еще длиннее.

— Отлично получилось, — согласился я. — На века. Учитывая, что скоро железные дороги станут обыденностью, каждый от мала до велика будет повторять ваше слово: паровоз.

— Вы думаете — скоро?

— Не завтра, и не послезавтра, но уверен, что вы, Николай Иванович, будете навещать Москву железным путем.

— Я видел вчера экипажи… Пока особой радости не внушают.

— Будут, будут экипажи — а лучше вагоны — комфортными и уютными, на любой достаток. С мягкими диванами, хочешь — книжку читай, хочешь — спи.

— Это, конечно, приятственно — помечтать.

— А вот вспомните мои слова, Николай Иванович, лет этак через двадцать. Вспомните и вздохнете — как молоды мы были…

Пушкин, прислушивавшийся к нашим словам, вступил в разговор:

— Вы полагаете, через двадцать лет Москву и Петербург свяжет железная дорога?

— Непременно свяжет, непременно! Ну, а дальше…

— Дальше?

— В Англии сейчас строят по триста верст железнодорожных путей в год, а ведь Англия — страна маленькая, перед Россией что мопс перед медведем. И потому одно дело — нынешняя дорога, царскосельская. Для неё можно и паровые машины, и экипажи, и всё остальное купить за деньги, в той же Англии, и быстрее выйдет, и дешевле. Я бы и сам, пожалуй, осилил такое предприятие — дорогу в тридцать вёрст. Но великой стране потребна великая индустрия, а это просто не делается. России требуются сто тысяч вёрст путей, а лучше бы все триста тысяч. Не просто путей, а с локомотивами, или, как удачно сказал господин Греч, с паровозами, с вагонами, с тысячами работников, и не простых работников, а механиков, водителей поездов, и прочая, и прочая, и прочая. Это огромное хозяйство. Нужны заводы для выделки рельсов, для постройки паровозов и вагонов, для производства деталей для сотен и тысяч мостов, от маленьких до гигантских, фабрики для устройства скамеек, диванов, печей — всего и не перечислить. Тут уже не о миллионах речь, а о сотнях миллионов, даже о миллиардах. В первом нумере «Телескопа» будет напечатана статья о проектах железной дороги между Москвой и Петербургом — написал её московский житель, а они, московские жители, считают свой город центром вселенной и ведут отсчёт от неё, от Москвы. Написана статья человеком знающим, инженером. Так вот инженер оценивает стоимость постройки этой железной в пятьдесят миллионов рублей серебром — по минимуму.

— Таких денег у вас нет? — не удержался Пушкин.

— Пятидесяти миллионов? Положим, сумма серьезная. Но дело не в величине.

— А в чём?

— Постройка и эксплуатация железной дороги — вопрос системный. Нужно будет привлечь труд десятков тысяч человек. А как это сделать, если мужики — чужая собственность? Далее: современное состояние законов Российской Империи не позволяют частному лицу владеть подобным объектом в полном объеме. Возможно, позже, но сейчас строительство железных дорог под силу только государству.

— А где взять деньги государству?

— Главный вопрос не где взять деньги, а на что их потратить. Англия, например, готова выделить немалые средства на заём, но не деньгами, а рельсами и паровозами — это я о Бразилии говорю, там тоже рассматриваются подобного рода проекты. А вот с капиталами на строительство сталелитейных и машиностроительных заводов сложнее. Впрочем, непреклонная воля Государя, уверен, преодолеет все препятствия. Можно провести внутренний заём, можно — внешний. Я бы и сам подписался тысяч на пятьсот, если условия будут хорошие.

— Хорошие — это сколько? — спросил Греч.

— Шесть процентов годовых, не облагаемых никакими сборами. Со сложными процентами. Надежно и удобно. А на длинной дистанции может быть выгодно — удвоение капитала за двенадцать лет. Сегодня вкладываю пятьсот тысяч серебром, а к сорок восьмому году получаю целый миллион. И делать‑то ничего не нужно, ни волнений, ни хлопот, ходи, да посвистывай! И потом, нужно же думать и об Отечестве, а не только о собственном кармане.

Греч и Пушкин переглянулись.

И тут Антуан включил у‑подсветку. На публике подобное произошло впервые. Тотчас пейзаж обрел третье измерение, и гости дружно вздрогнули. Если неторопливо идти, то и рисунки двигаются: крадется тигр, ползёт анаконда, летит кондор.

— Невероятно, — сказал Греч.

— Удивительно, — согласился Пушкин.

— Обман зрения, — сказал я. — Искусная иллюзия.

— Как же это удается? — спросил Греч.

— Мастерство китайских живописцев, — ответил я. — Да и европейские умеют. Я не раз слышал историю как некий художник, покидая трактир, изобразил на столе золотые монеты. Хозяин принимал их за настоящие, и даже пытался их, монеты, собирать. Правда, фамилию художника всякий раз называют другую.

Антуан выключил у‑подсветку — постепенно, плавно, и стены обрели исходный вид. Выключил неявно, как и включил. Из служебной комнаты. Для вящих эффектов. И эффекты удались.

— Жаль, — сказал Греч, — хотя, конечно, чудо и должно быть коротким, иначе это уже и не чудо.

— Не чудо. Наука, — продолжил я. — Недавно один бразильский художник нашёл способ рисования светом. Свет сам создает изображение. Как в камере обскуре, только лучше. И в недалеком будущем любой сможет запечатлеть хоть кошку, хоть гору, хоть человека, даже не имея к рисованию никакого таланта.

— Как зовут этого художника? — спросил Греч, доставая блокнотик и карандаш.

— Эркюль Флоранс, — не моргнув глазом, сказал я. Поди, проверь, дорогой товарищ журналист. — Очень, очень талантливый художник.

— Молодой? — спросил Пушкин.

— Примерно ваших лет, Александр Сергеевич. Так вот, сейчас я продемонстрирую искусство светописи, — мы вернулись к столу.

— Господа, — сказал я громко. — Впервые на европейском континенте вам будет продемонстрирован аппарат светописи в действии. Этот аппарат представляет собой небольшую камеру‑обскуру. Изображение падает на особым образом изготовленную пластинку и оставляет на ней ясный и четкий рисунок, который вы сможете наблюдать, а, главное, оставить на память себе и потомкам.

Уже подготовленные трехмерными видами Америки гости жаждали продолжения чудес, и охотно согласились попозировать, особенно когда узнали, что дело это недолгое: вылетит птичка, и всё, можно будет перейти к портвейну.

Распоряжался Антуан. Он усадил господ литераторов в три ряда. На самом почетном месте был, разумеется, Иван Андреевич Крылов. По правую руку от него — Жуковский и Бенедиктов, по левую — Пушкин и Давыдов. Остальные… Ну, остальные тоже будут в фокусе.

— А как же вы, барон? — спросил Греч.

— Мне нет места на Парнасе, — отговорился я. Оно, конечно, забавно было бы запечатлеться вместе с лучшими писателями, пусть потомки ломают головы — что это за фигура рядом с Жуковским, но я скромный. К тому же я никогда не получаюсь на фотографиях. Такой уж у меня атрибут.

Сам аппарат, ящик чёрного дерева с большим стеклянным глазом, установленный на массивной бронзовой треноге, вызвал неподдельный интерес, а когда Антуан звучным голосом с нарочитым акцентом сказав «Господа, смотрите, сейчас вылетит птичка», зажег магниевую стружку на чугунном подносе, восторгам не было предела.

Немного приуныли, когда узнали, что групповой портрет будет готов лишь через три‑четыре дня. Я попросил каждого написать свои данные, фамилию, имя, адрес, для доставки копий портрета, что участвующие охотно исполнили. Полагаю, они считали происходящее мистификацией, и что наряду с самородком‑музыкантом у меня есть самородок‑художник, я уловил разговор о том, что вот у соседа еще при Павле Петровиче был искусный живописец, Микельянжело и Веласкес в одном лице, да сосед проиграл его в карты, и что в нашем народе много, много талантов будет открыто рано или поздно.

Да, будет.

Когда гости разошлись, мы — я, Давыдов и Перовский, — на правах хозяев выпили по чашечке вечернего кофию (его и вечером можно пить, даже без арманьяка, если правильно приготовить) — и разошлись. Разошлись и палкинские половые. Антуан, Мустафа, семейство Штютц и прочая наша прислуга остались наводить порядок: завтра «Америка» откроется в обычное время, и всё должно быть по высшему разряду.

Я же отправился к себе, с пачечкой листков голландской бумаги, на которой господа литераторы оставили свои адреса. Вместе с отпечатками пальцев.

Система «Шерлок» быстро рассортировала и каталогизировала новые данные, а заодно и сверила их с образчиками шалопайских анонимок.

Никакого совпадения.

Запоздало я обследовал и эпиграмму на бразильянца обезьянца. Он, он, солнце нашей поэзии! Можно буде погордиться перед Шефом: не на каждого наше всё пишет эпиграммы.

Затем я провел почерковедческую экспертизу. Сначала на глазок, потом проверил себя «Шерлоком». Нет, достоверной корреляции нет.

И отлично. Значит, среди собравшихся шалопаев не было.

А утром мы провожали Давыдова. Он, наконец, собрался в Симбирск. И сумел провести дело так, что был он в Санкт‑Петербурге по военному делу, произвел короткий доклад о положении кавалерии в настоящее время, и получил от своего начальства подорожную до своего поместья. Выгодно получилось. Не говоря уже о том, что генеральская подорожная есть предмет всеобщей зависти. И тройные прогоны, и вообще… По санному пути будет дома скоро.

— Ты, конечно, отдыхай, набирайся сил, а после Рождества непременно начинай нового «Корнета», — напутствовал я его.

— Непременно. Но сначала я должен привести в порядок «Записки о 1812 годе», — сказал он — и отбыл в Симбирск.

Конечно, вчера мы с Гансом Клюге и Антуаном использовали технологию двадцать первого века, а не девятнадцатого. И получившийся снимок, «Российский Парнас 1836» обрабатывали различными способами, выправляя отдельные дефекты внешности, снимая усталость, небритость, три‑четыре года жизни и придавая ликам поэтов и прозаиков возвышенное благородство.

Получилось недурственно, и не слишком далеко от натуры. Можно узнать каждого. Льстивый мод, как на портретах придворных живописцев. Отпечатали размером двадцать на тридцать дюймов, но рассылать не торопились. Чудо должно созреть. Чудо нужно ждать. Чудо не должно приходить по свистку, иначе оно превращается в услугу.

Лишь Давыдову отдали его экземпляр — по случаю отъезда. Пусть вставит в раму и показывает семейству, приятелям и просто знакомым, а главное, видит сам, что он с Пушкиным на дружеской ноге, что на Российском Парнасе он один из первейших. Из двух грехов литератора, недооценки себя и переоценки, первый куда опаснее.

Перечитал последние страницы «Кадета». Чудо как хороши. И как раз для девятнадцатого века: с подробными описаниями природы и людей, чувств и действий. Это в двадцать первом веке можно было небрежно упомянуть «квартира с видом на Везувий», поскольку каждый этот Везувий видел если не в натуральном виде, то на экранах телевизоров и смартфонов. А в девятнадцатом можно и нужно рассказать, как дрожит воздух на вершиной, какого цвета небо, и сколь малы люди на склонах по сравнению с величественными вершинами.

Ну да ладно.

К «Америке» подъезжали коляски, и даже кареты: кофейня с полудня работала в дамском режиме, и те, кто мог себе позволить потратить несколько рублей, приезжали посидеть и поболтать среди пампасов, сменяя рублёвых статских советников, которые ограничивались одной лишь чашкой крепчайшего кофию, дающего заряд и бодрости, и хорошего настроения до самого до обеда. Сегодня по случаю воскресенья никаких статских советников вовсе нет, но это не беда.

Антуан в роскошном сюртуке с фиолетовыми лацканами и буфами на рукавах встречал дам, провожал их до столиков и низким бархатным голосом рекомендовал то или иное пирожное.

В столики, понятно, были вмонтированы микрофоны, звук шел на «Шерлока», но тот помигивал себе зелененькими огоньками, показывая, что условных слов не произносит никто.

И не нужно.

Мы за числом посетителей не гонимся, напротив, делаем упор на элитарность. Лучше меньше, да лучше. Пусть дамы неторопливо рассматривают модные картинки прямо из парижских журналов, картинки, которые еженедельно обновляются, благо типография своя. И не возбранялось забирать эти картинки с собой, тем более, что на обратной стороне была реклама наших журналов.

Мирное течение воскресной жизни прервал визит Государя. Он, прогуливаясь по Невскому в сопровождении адъютанта, взял да и завернул к нам на огонек. Ничего удивительного, это ведь Николай Павлович.

— Ну, показывай, — сказал он Антуану. — У вас тут чудо‑картинки, говорят, завелись?

Доложили, да. Успели.

— Все перед вами, Ваше императорское величество, — сказал Антуан.

Николай Павлович посмотрел на стену.

— Затейливо. Но я ожидал иного.

— Иное начинается сразу после полуночи, — ответил Антуан. — Время — оно для всех время.

— Это ты верно заметил. Ну, хорошо, посмотрим, — Николай стоя выпил чашку кофия, отдал положенный рубль и покинул «Америку».

— Наш ангел! — заговорили дамы.

Я наблюдал происходящее на мониторе. Вниз не спустился, не время. Если Николаю Павловичу хочется побыть частным лицом, то так тому и быть. Благословенное время: император может позволить себе пешую прогулку по городу без опасения быть убитым или оскорбленным.

Теперь «Америка» уже точно станет заведением высшей звездной величины. Прямо хоть цены поднимай.

Не наш метод.

Впрочем, визит Государя в кофейню ли, в трактир или лавку — событие если не рядовое, то и не редкое. Хочется ему знать, как живут обыкновенные люди. Чем дышат, что пьют, как одеваются. Одно дело, когда подают доклад, совсем другое — войти в трактир и потребовать чаю с калачом. Потому на Невском всё всегда высшего сорту, и чай, и калачи. Ну, почти всегда. И чисто, и пристойно. Но дорого. Потому и дорого, что пристойно. А за спитым, но дешевым чаем — это в трущобы. Государь, впрочем, и в трущобы заглянуть может, с него станет. Но какой с трущоб спрос?

Я, наконец, спустился вниз. Посетительницы смотрели на меня с жалостью: пропустил такое событие!

Ничего, ничего.

Антуан уже отнес чашку. Теперь это достопримечательность. Спрячет за стекло, и табличку приделает: из сей чашки пил кофий Государь! Или, напротив, пустит слух, что эта чашка осталась в обороте, и у каждого посетителя «Америки» есть шанс отведать из Той Самой Чашки.

А пока — снимет отпечатки. Нужное дело.

Авторское отступление

В описываемое время светопись только‑только вставала на ноги, но уже через двадцать лет стала делом не только возможным, но и почти обыденным. Известная фотография сотрудников некрасовского «Современника», год съемки — 1856 год. Вот они, обитатели Российского Парнаса:

Глава 17

Сеанс без разоблачения

26 ноября 1836 года, среда

— Господин Пушкин с визитом! — доложил Мустафа за час до полудня.

— Скажи, что буду через минуту, — я оторвался от пасьянса. Колода у меня нестандартная. Тузы — это страны, Великобритания, Франция, Голландия, Австрия, и, конечно, Россия. Пять тузов, шулерский шлем. Короли — Николай Павлович, Пушкин, Геккерен‑младший, Геккернен‑страший, и Безликий. Тоже пять получается. Дамы — Наталья Пушкина, Екатерина Гончарова, Идалия Полетика и Прекрасная Дама — это четыре. Зато валетов — целая дюжина, включая Бенедиктова, Булгарина, Жуковского, Гагарина, Долгорукого и даже Белинского. Джокер — шляхтич лихого вида с саблею в руке. С таким шутить опасно, пошутит — и голова с плеч. Ну, и всякие служебные карты, им тоже место есть. Но не сходится пока пасьянс. Может, я просто неправильно его раскладываю?

Я вышел в гостиную, где меня ожидал Александр Сергеевич.

С момента примирения отношения у нас корректные. Не более, не менее. Что могло подвигнуть Пушкина на визит ко мне?

Вот и узнаю.

После обмена любезностями Пушкин перешел к сути дела:

— Та гравюра, что была сотворена светом, вызвала немалый интерес, — сказал он.

И в самом деле — вызвала. Каждый участник проводов Давыдова получил свою светокопию. Отпечатанная на плотной голландской бумаге, она выглядела как эстамп отменного качества с матрицы отменного качества. Но дело не только в четкости: уж больно удачными оказались лица и фигуры российских литераторов. Возвышенно‑благородные, словно озаренные не простой магниевой стружкой, а Преображающим Огнем. И потому каждый, поместив эстамп в рамку, представил ему лучшее место, где и домочадцы, и гости могли узреть хозяина в выигрышном виде: смотрите, какой я молодец!

— Такое внимание отрадно. Светописи принадлежит будущее. Она, светопись, не отменит живописцев, но позволит всякому или почти всякому запечатлеть мгновения, важные именно для него, — ответил я.

— И вы ещё сделали светопортреты, — утверждающе продолжил Пушкин.

— Я? Нет, нет, что вы.

— Но Идалия Полетика выставила собственный светопортрет вашей работы у себя в салоне.

Портрет и в самом деле вышел на славу. Комплиментарные моды творят чудеса: возвращают молодость, делают глаза больше, ротик меньше, талию уже, бюст пышнее… Тут главное знать меру, не переборщить. Антуан меру знает. И потому портрет этот вызвал ажиотаж. Идалия Полетика женщина умная, знает, как обращать славу себе на пользу.

— Это не я. Это Антуан и Клюге. Энтузиазм молодости. Экспериментируют, ищут новые способы светофиксации повседневности, — я не подбирал слова, некоторую странность моей манеры говорить объясняли долгим пребыванием в Бразилии: отвык я от русского устного.

— Антуан? Клюге? Ваши люди?

— Мои служащие, да. А в чем, собственно, заключается ваш интерес? Собираетесь написать статью о светописи?

— Возможно, — ответил Пушкин.

— В январском номере «Отечественных записок» будет весьма подробная статья, объясняющая принципы светописи. Поскольку господин Эркюль Флоранс не намерен брать патент и желает сделать светопись общественным достоянием, подобного рода публикации позволят привлечь новые умы к развитию и усовершенствованию способа запечатления действительности, — продолжил я развивать научно‑просветительскую тему.

— Да, да, — видно было, что Пушкина перспективы развития светописи сейчас интересовали мало. Другое занимало его мысли, другое, но перейти к этому другому он никак не решался.

Может, хочет занять денег? Не дам! Я и так печатаю четвертую книжку «Современника» в кредит, увеличивая долг Пушкина ещё на тысячу рублей.

Наконец, он сказал:

— Означает ли то, что вы — или ваши люди — открыли некоторым образом портретную мастерскую?

— Нет, не означает. Салон светописи, или как вы изволили выразится, портретная мастерская, подразумевает оказание тех или иных платных услуг, говоря точнее, негоций, по формуле «деньги — товар — деньги». В данном же случае мы имеем скорее зондирование общественного мнения, выяснение перспектив светописи и потребностей в ней. Или просто любезность, оказанная даме Антуаном.

— Любезность? Антуаном? — Пушкин был шокирован. Какой‑то раб осмеливается оказывать любезности?

— Почему нет? Пребывание во Франции, оно такое… Либерте, эгалите, фратерните — немало в России сочувствуют этими лозунгами, но даже не представляют, чем оно обернётся, эгалите.

— А чем? — спросил Пушкин.

— Некоторые думают, что равенство — это когда мужики будут и жить, и вести себя как дворяне. А будет наоборот, дворяне будут и жить, и вести себя как мужики. Ничего хорошего, не получится. Со всею семьей не в двенадцати комнатах, а в одной. А мужички станут их теснить, и чуть что — в харю, в харю, в харю! И хорошо, если в живых оставят. Хотя Антуан, конечно, другое дело. Он никогда не был рабом в душе. Чего не скажешь о многих дворянах. Впрочем, вы и без меня это знаете: «убийцу с палачами избрали мы в цари!»

Пушкин поморщился:

— То дело давнее. Но вернусь к светописи. Вы… Вы не могли бы исполнить портрет? То есть велеть вашим людям исполнить портрет?

— С чего бы вдруг?

Идею наладить портретный бизнес я рассматривал. И отверг. Ни к чему это. Лишние хлопоты. Для легализации доходов вполне достаточно кофейни сейчас и журналов в будущем. Хотя да, дело могло стать прибыльным, особенно с учетом монополии. К примеру, главный книгопродавец города, господин Смирдин, предложил купить у меня сто эстампов «Литературного Парнаса» сначала по привлекательной цене, а потом по очень привлекательной. Но я отказал — и подарил ему одну копию, пусть поместит в своей лавке для вящей славы российской словесности. Сказал, что процесс пока не отлажен, затратен и мало подходящих для светописи реактивов. И светописью я занимаюсь токмо во славу научного прогресса. Прихоть аристократа, так сказать.

Это же я разъяснил и Пушкину.

— Впрочем, Александр Сергеевич, если речь идет о вашем светопортрете, это можно устроить. Мои люди сделают — исполнят! — портрет, мы помещаем его в наши журналы, «Телескоп» и «Отечественные записки», а вы получите копию. Можно даже две.

— Нет, речь не обо мне, — сказал Пушкин.

Я промолчал. Только позвонил в колокольчик.

Явился Мустафа.

— Не желаете ли кофию? — спросил я Пушкина. — Замечательная вещь — кофий! Способствует ясности мысли и благоприятному расположению духа. Мой добрый знакомый, французский литератор Бальзак, поглощает кофий в неимоверном количестве, что даже, на мой взгляд, и вредно. Но пишет помногу, и пишет с энергией паровой машины. В «Отечественных Записках», кстати, выйдет новый роман господина Бальзака. Если, конечно, пропустит цензура. Но мы постараемся, чтобы пропустила.

— Каким образом? — невольно заинтересовался Пушкин.

— Искусство перевода. Сомнительные места приглаживаются, неприемлемые — выпускаются.

Мустафа принес кофий.

Пушкин осторожно пригубил.

— Необыкновенный вкус, — сказал он.

— Как раз обыкновенный. Просто это настоящий кофий, выращенный, собранный и приготовленный по всем правилам кофейного искусства. Вы рахат‑лукум берите, вместе — воистину мусульманский рай!

Кофий оказал свое обычное действие — улучшилось настроение, прибавилось смелости, и Пушкин решился.

— Жена моя, Наталья Николаевна, желает получить портрет, как у госпожи Полетики, — выпалил он и покраснел.

Я продолжал пить кофий. И молчал. Желает, понимаешь. Пушкин меня не поймал, да я и не золотая рыбка ни разу.

— Можно ли это устроить? — спросил после паузы Пушкин.

— Можно. В порядке обмена. Ваша жена получает портрет, «Отечественные Записки» получают подборку ваших неопубликованных прежде стихотворений, не менее ста строк.

Пушкин нахмурился.

— Подборку?

— Именно. Или одно большое. Сто строк или больше. С правом публикации, разумеется. Безгонорарной. Как альманашники.

— Но у меня сейчас нет свободных стихотворений.

— А у меня сейчас нет портрета. Но муза плантатора зовется Необходимостью, и она поможет исполнить портрет, как только я получу стихотворения. Утром стихотворения — вечером портрет. Вечером стихотворения — утром портрет. Но стихотворения вперёд.

— Я подумаю, — сказал Пушкин после краткого раздумья.

— Разумеется, Александр Сергеевич, разумеется, — согласился я.

И Пушкин ушел думать.

Ну, ну. Не дадут ему долго думать. Вообще думать не дадут. Как там в сказке: «Воротись, поклонись рыбке! Хочу портрет, чтобы как у Полетики!»

Конечно, жена хочет. Во‑первых, это необычно — световой портрет. Во‑вторых, Идалия Григорьевна на портрете чудо как хороша, а для Натальи Николаевны это прямой вызов. В‑третьих, к полноразмерному портрету прилагалось шесть оттисков кабинетного формата, которые хозяйка портрета могла дарить поклонникам — и среди поклонников началось нешуточное состязание за право получения приза. Каково смотреть на это со стороны? Так что никуда Александр Сергеевич не денется. Не завтра, так послезавтра придет со стихами. Напишет ли новые, или пороется в архивах, уж и не знаю.

Пожалуй, Пушкина смущает то, что за сто строк он мог бы получить пятьсот рублей на ассигнации. Возможно, даже всю тысячу. С другой стороны, тысяча рублей — это всего лишь тысяча рублей. Один раз зайти в магазин Сихлера за нарядами. Ну, два раза, если брать только самое необходимое. Блистать на балу дорогого стоит — буквально. Особенно первым красавицам. Это не провинция, это столица, здесь надеть платье дважды почти неприлично, не купчиха, чай. Вот и залезают в долги, но стараются соответствовать. Хорошо, если в доме есть портнихи, а если нет?

Я ошибся — насчет завтра и послезавтра.

Уже вечером посыльный принес мне пухлый конверт, в котором, помимо стихотворений, было письмо Александра Сергеевича, в котором он осведомлялся, когда можно будет явиться позировать для светопортрета.

Я, будучи плантатором, пересчитал строчки в стихотворениях. Вышло сто двадцать четыре — видно, в досаде Пушкин их и не считал, брал, что под руку попало. В ответном письме, поблагодарив за оказанную любезность, написал, что жду Наталью Николаевну в «Америке» в любое удобное для неё время.

Удобное время наступило назавтра, в три пополудни, когда из кареты, подъехавшей ко входу, вышли Наталья Николаевна Пушкина, Екатерина Николаевна Гончарова, и сопровождавший их барон Георг Геккерен.

Очень мило.

Антуан встретил дорогих гостей, провёл их в Зал Бизонов, усадил за стол и угостил кофием — дамам со сливками, кавалергарду — черный, с ромом. Продавать ром мы формально не могли, а угощать — да сколько угодно. Антуан заверил, что кофий со сливками не только не портит цвет лица, но напротив, придает коже свежесть и белизну, и вообще — две чашки кофию молодят на половину дня. Но только две, дамам больше кофию пить не стоит.

Я тоже спустился, говорил положенные слова и наблюдал. Барон Геккерен показался мне человеком неглупым, приветливым и расчетливым одновременно. Его поведение соответствовало нравам и обычаям времени: не пересекая границ приличия, он и не отдалялся от них, что придавало некую пикантность положению — и, безусловно, нравилось дамам.

Когда кофий был выпит, мы все прошли в синий зал. Синий — потому что пейзажные обои были прикрыты синими ширмами. На время исполнения светопортрета. Потом их уберут, являя взору плато Мепл‑Уайта.

Усадив Екатерину Николаевну и господина барона в зрительские кресла, Антуан начал наставлять Наталью Николаевну: куда смотреть, какую позу принять, как держать руки, как держать голову. И не только командовать, но и показывать. Ганс же стоял у аппарата с видом серьезным и даже торжественным.

— Нет, чего‑то не хватает, — сказал Антуан.

— Чего же? — спросила Наталья Николаевна.

— Погодите минуту, — и Антуан выбежал из зала.

— Куда это он? — спросил барон.

— Не беспокойтесь, сейчас он вернется, — заверил его я. — Антуан дело знает, он прошел курс у Викара, и тот дал Антуану самую лестную рекомендацию.

— Вот как? — только и успел сказать барон, и тут вернулся Антуан, держа в руках футляр.

— Вам, сударыня, — обратился он к госпоже Пушкиной, — очень подойдет диадема. Поверьте, она придаст портрету необходимую глубину и возвышенность.

Он открыл футляр и извлек диадему. Платина, бриллианты, изумруды. Фотопортрет, конечно, не цветной, это было бы слишком, но всё равно получится интересно.

— Позвольте надеть на вас эту вещицу.

Госпожа Пушкина росту немалого, но Антуан заметно выше, и потому получилось всё легко и ловко. Наталья Николаевна нисколько не смущалась прикосновений Антуана, чего смущаться, для нее Антуан был не мужчина, а прислуга, вроде куафёра. Или нет?

Диадема и в самом деле украсила Наталью Николаевну, и когда Антуан добился того, чтобы госпожа Пушкина приняла соответствующую позу, Ганс Клюге поджёг магний.

— Вот и всё, — сказал я. — Птичка на воле.

И на прощание протянул госпоже Пушкиной футляр с диадемой:

— На память об «Америке» и о сегодняшнем дне. Портрет будет готов в субботу. Два больших оттиска, и шесть кабинетных.

Наталья Николаевна от диадемы поначалу отказывалась, мол, такой дорогой подарок она не может принять, но я уверил, что это пустяки, что в моих бразильских поместьях помимо серебряных шахт просто россыпи цветного хрусталя, очень похожего на драгоценные камни, и мои ювелиры в свободное от работы на плантациях время обожают мастерить такие вот вещицы.

— Ну, если это хрусталь, — сказала Наталья Николаевна несколько разочарованно, — тогда, пожалуй, можно.

— И можно, и нужно, — заверил я.

И пока Антуан с Гансом колдовали с модами, я представлял, как оно будет дальше.

Наталья Николаевна, воротясь домой, посмотрится в зеркало, и ей захочется к диадеме добавить серьги. Как без этого? И назавтра она уговорит мужа сходить к ювелиру, посмотреть что‑нибудь простенькое, хрусталь и серебро, под стать диадеме. Муж поморщится, хрусталь и серебро — это неблагородно, но пойдёт, поскольку хоть и неблагородно, но дёшево. Поведет жена его, понятно, к Дювалю, решив, что если уж диадема из серебра и хрусталя, то серьги пусть будут с бриллиантами. А позже можно будет к бриллиантовым серьгам добавить и бриллиантовую диадему.

Придут они к Дювалю, ювелир возьмёт в руки диадему и скажет, что да, у него есть серьги к этой диадеме, двадцать тысяч рублей.

Как двадцать тысяч, спросит Пушкин, рассчитывавший рублей на двести, на триста, много на четыреста. К диадеме серьги за двадцать тысяч? А сколько же стоит сама диадема?

Тысяч пятьдесят, не меньше, ответит честный ювелир.

Как пятьдесят тысяч, возмутится муж. За хрусталь и серебро пятьдесят тысяч?

Это не хрусталь, это бразильские бриллианты чистейшей воды. И бразильский же изумруд в тридцать пять карат. И не серебро это вовсе, а платина, металл королей, очень искусно выделанный. Если не спешить с продажей, можно выручить и шестьдесят тысяч.

Так будете брать серьги‑то, спросит Дюваль. Он знает, что с деньгами у Пушкиных нехорошо, но наличие диадемы в шестьдесят тысяч (на самом деле в семьдесят, ювелиру ведь тоже нужно заработать) поднимет кредит Александра Сергеевича, и поднимет значительно, ведь серьги — не шампанское, они и сами по себе надежный залог.

Наталья Николаевна посмотрит искоса на мужа, и тот не выдержит, и скажет «подумаю».

А потом, уже дома, станет допытывать жену, откуда у неё эта диадема. А жена скажет: это подарок от заведения, что давно практикуется в отношении особых клиентов в лучших кофейнях Санкт‑Петербурга, вроде серебряной ложечки или щипцов для сахару.

Хороши щипцы, вскипит муж, в пятьдесят тысяч! Но я же не знала, что в пятьдесят тысяч, резонно ответит жена. Я думала, что это хрусталь и серебро, рублей на пятьдесят, на сто. Ты же отдал господину Магелю стихов на полторы тысячи, вот я и подумала, что он хочет загладить свою вину. Я же не графиня А., не княгиня Б., и не Идалия Полетика. У них бриллиантов во множестве, вот они в них и понимают. А у меня никаких бриллиантов нет, вот я в них и не разбираюсь. С меня, бедной, и хрусталя довольно. И зарыдает громко и некрасиво.

Пушкин встанет перед проблемой: что, собственно, делать? Конечно, нужно вернуть подарок. Но почему барон Магель решил сделать подобное подношение? С Натальей Николаевной он ни разу не говорил: во время визита на дачу жена была больной и к гостям не выходила, на балу они тоже не разговаривали, а исполнить её портрет он, Пушкин, сам упросил барона, и отдал ему стихов изрядное количество в уплату.

Или барон просто передаточное звено, и подарок сделал кто‑то другой? Кто? Этим «кто» может быть только один человек в государстве. Сам Государь. Но так ли это? И как быть с женой? Ей и в самом деле нужно бриллиантов, она этого достойна.

И Пушкин решит поговорить со мной — завтра. То есть уже послезавтра. В пятницу.

«Morgen, morgen, nur nicht heute».

Авторское отступление

А вот дагерротип Оноре де Бальзака от 1842 года. Подумать только: проживи Лермонтов еще хотя бы год, и у нас была бы подлинная фотография!

Глава 18

О пользе кофия

9 ноября 1836 года, суббота

Вчера нас посетила комиссия, трое из дворца, одинаковы с лица. Одинаковы выражением как собственной значимости, так и осознанием высочайшей ответственности за возложенное на них поручение. Нет, не поручение — миссию, не меньше.

Один из них проверяли санитарное состояние «Америки» — как моют посуду, как готовят кофий, чистые ли колпаки у служащих, довольно ли мыла, и прочие важные аспекты работы моего заведения. Особое внимание уделил поиску тараканов, даже не поленился опуститься на четвереньки, заглядывая в темные углы. Не нашёл, конечно. У насекомых нет шансов против смерть‑свечки. Грызунов тоже нет: Байс глупых извел, а те, кто поумнее, сами убежали. Так что санитарный инспектор в чине статского советника остался осмотром доволен. Даже похвалил Антуана.

Второй, жандармский ротмистр, проверил бумаги у всех работников «Америки», смотрел тщательно и придирчиво, но опять же никаких несоответствий не нашёл, да их и быть не могло.

Третий, самый главный, гофмаршал граф Шувалов, осуществлял общее руководство: выкушал две чашечки кофию, принял доклады подчинённых, а затем, сделавши некоторое движение головою, посмотрел на меня очень значительно, показав во всех чертах лица своего такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было прежде, разве только у какого‑нибудь очень умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела. После чего молвил, что в самое ближайшее время «Америку» удостоит визитом Очень Важная Персона.

— Вам, господин барон, следует быть готовым, — сказал на прощание граф Шувалов.

Я не стал отвечать пионерским «всегда готов», а заверил, что всенепременнейше обеспечу.

И мы расстались, довольные и друг другом, и, главное, сами собой.

Очень Важных Персон, визит которых подготавливает гофмаршал, на свете всего ничего. Либо император, либо императрица. Поскольку сам Государь по городу ходит запросто, остается Александра Федоровна.

Всё по графику.

Нет, можно, конечно, пойти другим путём. Взять да и проиграть Пушкину в карты тысяч сто. Или даже двести, чего уж там. И никто не придерётся: да, ему повезло, не всё же проигрывать. А бразильянцу не повезло, так ему и надо.

Второй вариант — уподобиться Марксу, выкупить исключительное право издания произведений Александра Сергеевича за те же двести тысяч. Да хоть за миллион с рассрочкой на десять лет, по сто тысяч в год. Хорошо? Хорошо. Очистит от долгов Михайловское с Кистеневкой, прикупит крепостных. Это ещё бы ничего, если самому заниматься хозяйством, так ведь он не станет, наймёт управляющих, а те, видя, что учёта и контроля нет никакого, примутся разворовывать порученные имения. Пушкин, пожалуй, приобретёт дом в столице. Солидно и удобно, не всё ж по съемным скитаться. И это вроде бы правильно, но он тут же начнет его обновлять и переделывать по самой последней моде: итальянский мрамор, голландская черепица, французская мебель — и всё в кредит. Наряды жене, драгоценности, ведь она ничем не хуже графини А. и княгини Б. Но если шкатулка драгоценностей у вышеназванных особ наполнялась из поколения в поколение трудами тысяч крепостных, то попытка наполнить её немедленно до добра не доведёт. Да ещё ведь и Пушкин, и жена его в драгоценностях не разбираются, с чего им в них разбираться, и потому будут покупать втридорога то, что и вовсе покупать не след. И, конечно, карты. Карты — это сакральное, скажет Пушкин, без игры и жизнь не мила.

И к сороковому году он будет должен два миллиона. Или три.

Ничего хорошего.

Главное же — не доживёт он до сорокового года. Привычка разбрасываться вызовами налево и направо приведёт к тому, что не Иван, так Пётр, не Пётр, так Мишель или Вениамин рано или поздно примут вызов Пушкина всерьёз и всадят ему пулю в лоб, сердце или куда она там угодит.

Дать талисман незлобивости и рассудочности, провести модификацию личности? Но это будет уже не совсем Пушкин, а, скорее, совсем не Пушкин. Одно дело одарить Селифана возможностью петь да играть, а другое — провести Пушкину коренную ломку личности. Это ведь почти убийство. Нет. Пусть сам, сам, всё сам. Я только меняю вводные. И то в рамках натуральности. Были Пушкины у ювелира, нет? Мои раздумья прервало оживление на улице: прохожие в штатском, что вот уже около часа фланировали бесцельно туда и сюда, собрались теперь напротив дома «Америки» — так стали называть прежний дом статской советницы Бугаковой.

Подъехали две кареты, каждая запряжена четвёркой лошадей. Один экипаж хороший, другой — очень хороший. «Америку» в ожидании высочайшего визита мы не закрывали, не в наших это обычаях. Но Зал Амазонии держали свободным, «в резерве», как указали на табличке. Засадный полк.

Из хорошей кареты быстро вышли два кавалера. Барон Геккерен‑младший и князь Александр Трубецкой. Из очень хорошей — светлейшая княгиня Екатерина Салтыкова и ЕИВ Александра Фёдоровна Романова. Кавалеры поспешили к дамам, но их опередили — Антуан и Мустафа. По случаю мелкого петербургского дождя они держали в руках зонты, и, раскрыв их, защитили посетительниц от непогоды. Просто и элегантно. Но тренировались, не без этого. Выбирали зонты. Нынешние отвергли, и выбрали «бугатти» двадцать первого века. Просто, надёжно, элегантно.

Дамы приняли знаки внимание как должное, и прошествовали ко входу, где их встретил уже я. Встретил, приветил, проводил в «Амазонию». Всё по‑простому, по гарун‑аль‑рашидски. Визит‑то частный. Тут и Антуан обернулся. Куда мне против Антуана: тот в коричневом бархатном костюме с золотым шитьем, сам чёрный, высокий, стройный и молодой. Голос глубокий, взгляд проникновенный. Мустафа тоже хорош, в арнаутском костюме олицетворяющий «Тысячу и одну ночь». Ну, и Селифан в наряде Виннету, скромно сидящий в уголке, и наигрывающий на аккордеоне «Летящего кондора» (я как‑то забылся и насвистел, а он запомнил) вносил свою лепту.

По ноябрьскому времени стемнело рано, но астральные лампы светили ярко, камин грел жарко, и все сразу почувствовали, что здесь — хорошо.

— Мне, господин барон, говорили, что ваш кофий просто творит чудеса, — сказала императрица.

— Лучше один раз попробовать, чем сто раз слышать, Ваше Императорское Величество, — и я подал знак. Фройлян Штютц принесла поднос, на котором поместились четыре чашечки. Две побольше, мужские, две поменьше, дамские. Самого простого белого фаянса. И сахарницу. И ложки, обыкновенные золотые ложки, вышедшие из мастерской Бенвенуто Челлини. Дубликаты, разумеется.

— Кофий не любит вычурности, ему, кофию, чем проще, тем лучше, — пояснил я. — В сахарнице — ореховое молоко, дозволяется и в пост.

Дамы положили по ложечке, кавалеры отказались. Да кавалерам никто и не предлагал — для них чашки поставили на высокий столик. Нет, стульев в зале достаточно, но я насчет сиюминутного этикета не силён — положено ли кавалергардам сидеть за одним столиком с императрицей и статс‑дамой?

Не положено.

Вот пусть стоя и пьют. Я же стою.

И только Александра Федоровна пригубила свой кофий, как Антуан включил у‑подсветку. Прикоснулся к пуговице на костюме, и включил. Никакой магии, всего лишь радиотехника даже не двадцать первого, а двадцатого века.

Картинки тут же стали глубокими, и даже отчасти живыми. Иллюзия. Обыкновенная китайская иллюзия, но для тысяча восемьсот тридцать шестого года — почти чудо.

— Мастерство, древнее китайское мастерство, — объяснял я дорогим гостям, — мы видим «что», но не знаем «как».

— Сможет ли когда‑нибудь это сделать русский человек? — спросила статс‑дама.

— Сможет. Русский человек всё сможет. И даже больше, — заверил я. — Терпение и труд всё перетрут. Если Государь прикажет — он и Луну с неба достанет. Ну, не всю, а кусочек.

— Так таки и достанет? — испросив взглядом разрешение императрицы, вступил в разговор Трубецкой.

— Непременно достанет, князь, непременно. Не сегодня, даже не через сто лет, а вот через сто пятьдесят — готов биться об заклад.

— Ну… Через сто пятьдесят — это долго, — сказал Трубецкой.

— Куда вы торопитесь, князь? Здесь и сейчас — лучшее время.

И с этим все согласились. Как не согласиться? В присутствии Её Императорского Величества пить кофий в тепле и уюте — разве можно придумать что‑то более приятное?

Кофий у всех хороший, а у императрицы — замечательный. Замечательный тем, что в него добавлена субстанция P — то есть Panacea. Это не мифическая панацея олимпийских богов, а разработка середины двадцать первого века, созданная для жителей внеземных поселений. По одной чайной ложке раз в день. Всю жизнь, долгую и счастливую.

В памятный декабрь двадцать пятого года у Александры Федоровны случился инсульт. Небольшой. Недиагностированный. Последствия — мелкий тремор головы, порой присоединяется глазной тик. Все старательно не замечали симптомов. Настолько не замечали, что и в самом деле перестали замечать, как перестают замечать трещины на потолке или подранную котом обивку кресла. Приглядятся — заметят, а так нет. И отсутствие тремора у императрицы сейчас тоже заметили не сразу. Он ведь непостоянный, тремор головы. Иногда побольше, иногда поменьше. Порой даже совсем пропадал — на полчаса, на час.

Сама‑то императрица заметила. Но побоялась спугнуть. Это ведь так редко бывало — чувствовать себя здоровой, да ещё на публике. Вела она себя, как девочка, несущая полную чашу воды с заданием ни капли не пролить. Едва дышала.

— Какой у вас интересный кофий, — только и сказала она.

— С собственных плантаций, — скромно ответил я. — Как обыкновенно считают плантаторы? Главное — урожайность, чтобы побольше, побольше! Я тоже так считаю. Но одновременно веду и селекционную работу: выращиваю сорта с особым вкусом, особыми свойствами. Чтобы бодрили больше, и чтобы бодрили меньше.

— А зачем, позвольте спросить, чтобы меньше? Кофий ведь пьют для бодрости, не так ли? — спросил барон д’Антес.

— Иногда бодрости много не требуется. Перед сном, например. Наутро важное дело, идти в бой, нужно выспаться, а кофию хочется.

— Перед боем нужно высыпаться? — удивился князь Трубецкой. — Я думаю, напротив, ведь это могут быть последние часы жизни, и проспать их кощунство.

— И этот вариант имеет своих сторонников, — согласился я. — Но воин отдохнувший и бодрый сражается лучше воина утомленного бессонной ночью, и потому, исходя из соображений целесообразности, лучше всё‑таки выспаться, сражаться бодрым, победить и остаться в живых.

— Умереть за Государя есть лучшая судьба для дворянина! — воскликнул Трубецкой, искоса поглядывая на императрицу.

— Один древний полководец сказал: пусть наши враги умирают за своих государей, а мы будем им в этом помогать. И сказал верно. Наш Государь посылает нас в бой не за смертью, а за победой. Мы нужны живыми — Государю, Отечеству, родным, близким, друзьям и возлюбленным. Я так думаю.

— Вы полагаете, можно бояться смерти? — спросил барон.

— Не можно, а нужно бояться умереть зря, ни за понюшку табаку. И потому порох следует держать сухим, саблю острой, коня свежим, амуницию исправной. Но, господа, оставим это. Сейчас время мирное. Лучше я вернусь к кофию.

— И в самом деле, — поддержала меня императрица. Не любила она разговоров о войне. И войну не любила, не сколько из человеколюбия, сколько из прагматических чувств: победы то ли будут, то ли нет, зато убытки обеспечены.

— Бразильские медики рекомендуют кофий как целебный напиток. При мигренях эффект прекрасный, особенно если при приготовлении добавить немножко хины или коры ивы. При ипохондрии кофий тоже хорош. При иных недугах помогает смесь кофейных зерен с гуараной.

— С чем, простите? — за императрицу задала вопрос статс‑дама.

— Гуарана — бразильское растение, индейцы считают его даром добрых духов. Жаль, в России климат не подходит, а то я бы занялся её разведением — и кофейными деревьями тоже. Хотя как знать, может быть где‑то в Сибири растет что‑то и посильнее. Китайцы очень уважают корень панцуй, ценят его дороже золота, и собирают только для императора.

— А если кто‑то найдет и оставит себе? — спросил барон д’Антес.

— Отрубят голову, и вся недолга. Но, конечно, нет такого преступления, на который не пойдёт человек ради высокой прибыли. Предложи тройную цену против императорской — и продадут.

— И вы, должно быть, купили императорского корня? — продолжил расспросы барон.

— Непременно купил, как иначе? Китай далеко, в Китай запросто не съездишь, и уж если довелось побывать, то чем только не запасаешься впрок, чтобы два раза не снаряжать экспедицию.

— Вы были в Китае, барон? — статс‑дама явно транслировала вопросы императрицы. Той, видно, не пристало живо интересоваться пустяками. Или просто несёт чашку и боится расплескать.

— Доводилось, ваша светлость, — ответил я, без особого, впрочем, почтения к новодельному титулу: светлейшей она стала в четырнадцатом году, когда мужу пожаловали княжеский титул. В четырнадцать лет муж стал камер‑юнкером, в шестнадцать — камергером, а в девятнадцать — шталмейстером и тайным советником, и при этом — пустое место, никто и ничто. Не Потёмкин, не Кутузов. Понятна досада Пушкина. Однако светлейший князь Салтыков давно мёртв, а Пушкин жив, у него всё впереди. Может, тоже станет шталмейстером.

— И каково там, в Китае?

— Разно, но люди селятся поближе к воде и теплу. А тепла там много. Вот и живут в довольстве, и плодятся в превеликом числе. Но ещё больше мест пустынных и неприветливых, но по‑своему красивых. Так что при случае хорошо бы туда съездить.

— Но это очень далеко, — вздохнула императрица.

— Когда наши страны свяжет железная дорога, ваше императорское величество, путешествие в Китай будет и недолгим, и приятным, и познавательным. Представьте: уютный салон, кресла, диваны, большие окна, а за окнами проносится Россия, и за день поезд перемещается на пятьсот вёрст.

— Это фантазии, — сказал Трубецкой.

— Сегодня да, а завтра уже нет. До Китая дело дойдет не так уж и скоро, но до Вены вы, граф, будете добираться железной дорогой. А оттуда хоть в Париж.

— Вы полагаете? — спросила императрица с некоторой робостью.

— Совершенно уверен, ваше императорское величество. Будете пить кофий в салоне по дороге в Вену, вспомните мои слова.

В такой светской беседе прошли четверть часа.

— У вас здесь мило, — сказала императрица, — но нам пора.

— Заходите ещё, — запросто пригласил я её. Тридцать седьмой барон рода Магелей — это вам не скороспелый князь. Да я, если бы только захотел, давно бы стал герцогом. У нас в Бразилии это нетрудно, если деньги есть. А в деньгах я не стеснён.

И обратно к карете Александра Федоровна шла с тем же видом девочки, несущей чашу воды.

Нет, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра неврологические симптомы не вернутся. А позже вернутся, увы. Императрица будет искать причину — почему? И придет к выводу, что, возможно, ей помог кофий. Велит приготовить себе — но нет, не то. И тогда она снова посетит «Америку». Такой вот коварный план. Три раза в неделю она будет заезжать в «Америку» на чашечку кофия. В течение года, двух Светлые промежутки будут удлиняться до недели, до месяца. Дать кофию с собой? Зёрен? Да пожалуйста. Только это как с карлсбадской водой: в Карлсбаде от неё большая польза, а привези хоть тысячу бутылок воды сюда, в Петербург — уже не то. Комплексная терапия. В Карлсбаде и прогулки, и воздух, и приятная беседа. И у нас беседа. И музыка. И виды на стенах. И мастерство баристы.

Здоровая — или почти здоровая — императрица, помолодевшая, энергичная, полная высвобожденных из плена болезни замыслов, силы и воли, императрица, наверстывая упущенное, должна изменить рисунок пасьянса.

То‑то Николай Павлович удивится!

И только я собрался выйти на вечернюю прогулку по Невскому, как пришел Пушкин. Ожидаемо пришел, предсказуемо.

— Портрет вашей жены готов, — сказал я. — Мой человек как раз собрался отвезти его вам. Желаете посмотреть?

Удержаться Александр Сергеевич не смог.

Портрет удался на славу. Сияние драгоценных камней придавали лику Натальи Николаевны вид почти небесный, и, одновременно с этим, поза была вполне земной. Так лет через двадцать станут писать прерафаэлиты. А пока не пишут. Пока и прерафаэлитов никаких нет.

— Вот это… — он указал на диадему, — вот это…

— Это диадема, — сказал я.

— Понятно, что диадема. Вы подарили ее моей жене.

— Не я, а мое заведение. «Америка».

— Не вижу разницы.

— А она есть. Если дарю я, значит, я претендую на личные отношения. Если дарит заведение, то это всего лишь реклама, маркетинговый ход, паблисити, — я щедро сыпал бразильязмами. — Когда кондитер в придачу к торту добавляет пирожное — он это делает не из любви к заказчику, а ради будущей выгоды, рассчитывая, что заказчик станет постоянным покупателем. Когда журнал «Отечественные Записки» рассылает пять тысяч пилотных номеров, он тоже рассчитывает, что в будущем это окупится привлеченными подписчиками. Вот и здесь тот же случай. Бизнес, и ничего личного. Как говорят в Бразилии, без паблисити нет просперити.

— Пирожное за пятьдесят тысяч? — Пушкин еще не взорвался, но фитиль горел.

— Почему за пятьдесят? Если речь о диадеме, она мне не стоила ничего. И металл, и камни я просто поднял с земли — ну, почти. Это мои россыпи, на моей земле. А превратили металл и камни в диадему мои рабы.

— У вас есть рабы‑ювелиры?

— Судьба превратна. Вчера он ювелир, сегодня раб, а завтра, быть может, полководец. В жизни всякое бывает, вам ли не знать.

Пушкин после секундной паузы тряхнул головой:

— Такие, с позволения сказать, подарки не окупаются никогда.

— Александр Сергеевич, голубчик, я ведь не учу вас, поэта, стихосложению, так не учите же меня, плантатора, коммерции, — я подошел к окну.

На Сорокинской улице стояла дюжина карет, и подъезжали новые и новые. Слух о визите императрицы разлетелся мгновенно. Хотя, думаю, высший свет знал об этом уже вчера. Если не раньше.

— Убедитесь сами, — я пригласил его взглянуть.

— Это… Это что такое?

— Это посетители «Америки». После шести пополудни цены возвышены, но, как видите, недостатка в желающих выпить чашечку кофия нет. Мой управляющий, Антуан, рассчитывает, что в январе заведение выйдет на рубеж пятнадцати тысяч рублей чистой прибыли — в месяц. Если это вас утешит, скажу, что все коммерческие идеи, включая идею с диадемой, принадлежат Антуану. Я же, как полагается плантатору, только ем ананасы, жую рябчиков и присваиваю прибавочную стоимость, созданную моими рабами.

Пушкин пошевелил губами: в математике он был не силен. Пятнадцать на двенадцать, это будет — читалось на его лице. Сто восемьдесят тысяч! В год! В шесть лет — миллион!

— И, чтобы не возвращаться: если вашей жене подарок не понравился, она вольна делать с ним, что ей заблагорассудится. Хоть выбросить в Неву.

Ну конечно, выбросить. Выбросить диадему ценой в поместье на сто душ, причем поместье благоустроенное? Она скорее выбросит мужа — опять читал я на лице Александра Сергеевича.

Но фитиль погас. Взрыва не будет.

Мустафа ловко упаковал светопортреты в прочный тубус и с поклоном вручил Пушкину.

— Надеюсь, Наталье Николаевне понравится, — сказал я.

— Я в этом уверен, — взял себя в руки Александр Сергеевич. — Совершенно уверен.

Глава 19

Декабрьская встреча «Три плюс один»

3 декабря 1836 года, четверг

— Семейство Пушкиных переживает фрустрацию!

Селифан вместе с музыкальным талантом получил неистребимое желание читать умные книжки, все более философов, историков и естествоиспытателей, и порой щеголял заёмными словами.

— И в чем же она выражается?

— Фрустрация‑то? В убытках, вестимо. За неделю разбито всякой посуды на двести рублей. Вот так сидит, сидит Александр Сергеевич, а потом бац — и бокал о стенку. Или блюдце. Вазу на днях дефенестрировал, та целых полторы сотни стоила. Наталья Николаевна были очень недовольны.

Селифан был моим полевым агентом: ходил в трактир Прагалина, в котором обыкновенно бывали слуги приличных домов, в трактире пил чай, ел калачи и слушал. Завел приятельство с Афанасием, лакеем Пушкина, и узнавал много интересного.

— Афанасий считает, что Пушкина сестры доводят. Екатерина, Александра и Наталья. Начнут скопом с утра — зи‑зи‑зи, зи‑зи‑зи, как тут удержаться? Он среди них прежде как султан был, а теперь Екатерина‑то замуж уходит, а с нею и Александра собирается. Вот у Пушкина и случился когнитивный диссонанс, отсюда и посуду бьют.

— Что? Афанасий сказал «когнитивный диссонанс»? — удивился я.

— Куда ему такие слова знать. Невежество, темнота. Он сказал «дурью мается». Увидел Пушкин — ваза на столе, а в вазе розы, дюжина. Как узнал, что цветы эти барон принёс, Дантесишко, то есть, так и вазу и дефенестрировал. Через закрытое окно. А сестры в слёзы. Говорят Пушкину, собака, собака!

— Какая собака?

— На сене которая. Ну, и дальше: зи‑зи‑зи, зи‑зи‑зи. Ничего, говорит Афанасий, скоро всё кончится. Выйдет замуж Екатерина, уедет к Дантесишке, а Александру сделают фрейлиной, и она будет жить во дворце. Наступит мир, так Афанасий мечтает. А то три хозяйки в квартире, говорит, перебор и грызня. Никакого покоя.

— Покой нам только снится, — сказал я, и велел закладывать лошадей.

Сегодня господин Смирдин устраивает нечто вроде мирной конференции. Три журнала, «Библиотека для чтения», «Современник» и «Отечественные Записки» должны договориться о принципах сосуществования. Или попытаться договориться. Третейским судьей решила стать «Северная Пчела».

«Отечественные Записки» будет представлять Перовский, главный редактор. А я так, поприсутствовать только.

И вот мы с Алексеем Алексеевичем едем по славному городу Петербургу, кони резвы, снег свеж, фонари таинственно светят, красота!

Домчались быстро. Там и мчать‑то всего ничего, до книжного магазина. Я в него порой заглядываю, когда гуляю. Нужно же гулять. И моцион, и самодемонстрация. Уже узнают, кланяются. И я в ответ. За прогулку полсотни раз поклонишься — и вежливо, и для здоровья полезно.

Конференция проходила в обстановке взаимоуважения. Никто не дрался, не плевался, не ругался неприлично, даже прилично никто не ругался. Только и были слышны «уважаемый», «глубокоуважаемый», и даже «дорогой наш».

Суть сводилась к тому, чтобы отныне и навсегда принять единые правила общения в журнальном пространстве. Чтобы критика касалась явлений, а не личностей. Люби свой журнал, но не осуждай другие, а если есть какое‑то замечание, то делай его деликатно, чтобы видно было, что замечание происходит исключительно из приятных чувств. Вместо того, чтобы утверждать «автор написал чушь», нужно выразиться «автор изволил написать для меня непонятное», «в прошлой книжке я имел честь заметить глубокоуважаемому автору, что…» и так далее. Журнальная перебранка должна стать высокой полемикой, которую не стыдно дать дочери почитать.

Говорил по преимуществу Булгарин. Сенковский благосклонно кивал. Смирдин сладко улыбался и был похож на сахарную голову. Пушкин смотрел на всех с тоской и, казалось, хотел выпить водки, да не рюмку, а сразу чарку. Алексей Алексеевич искоса посматривал на меня и, похоже, тоже думал об водке. Я же прикидывал, какую уступку дать Смирдину за продажу первого номера «Отечественных Записок» в розницу. Обыкновенна, двадцать процентов, казалась мне чрезмерной. Вот так, ни с того ни с сего зарабатывать рубль на номере? А деться некуда. Разве что самому начать торговлю. Почему нет? Публика в «Америке» может себе это позволить. Особенно если — когда! — узнает, что журнал читает Александра Федоровна и Николай Павлович. Дело за малым — чтобы императорская чета их и в самом деле читала. Чета — читать. Почти каламбур.

Тишина. Чего это они замолчали? А, ждут, когда я выскажусь. Остальные уже.

— Предложение глубокоуважаемого Фаддея Венедиктовича настолько дельно, уместно и справедливо, что заслуживает самого полного одобрения. Действительно, если писатели будут называть друг друга ослами, то читатель, глядишь, и поверит, а, поверив, решит, что тратить на ослов время и, главное, деньги, могут только другие ослы. И от подписки откажется. А если писатели будут называть друг друга мыслителями, людьми прозорливыми, умными, честными и неподкупными, то читатели будут приобретать и подписываться на журналы с сознанием, что и сами они тоже мыслители честные и неподкупные, что, безусловно, пойдет на пользу и писателям, и издателям, и, главное, соответствует видам начальства на будущность России.

Вот так!

И сразу все повеселели. Смирдин распорядился, и нам дали шампанского. Любят в девятнадцатом веке шампанское! Десять рублей готовы отдать за бутылку. А журнал — один номер — стоит только пять. Так ведь шампанское только что есть — и его уже нет. А журнал в восемьсот страниц можно читать месяц, два, три. Всей семьей, и дать соседу. Какое, однако, мотовство — это шампанское!

Были и фрукты — виноград, персики, яблоки и груши. В декабре. Балует Смирдин издателей. Ну так с них и живет, с двадцати процентов уступки.

Фруктоза и спирт сделали всех разговорчивыми. Пошли толки о том, о сём.

— Знаете, — сказал Булгарин, — на днях скончалась миллионщица Корастелёва Пелагея Ивановна. И как странно скончалась!

— Как же? — заинтересовался Перовский, любитель всего странного.

— Ей, как вам известно, девяносто лет, но она бодрая, старушка. Живет, то есть жила под Петербургом в собственном имении, и имеет… имела обыкновение каждый день гулять полтора часа. Час до полудня, и полчаса перед сном. Говорила, что прогулка лучше всяких докторов. И ходила на прогулку одна, без слуг. Те, мол, мешают. Парк у нее при усадьбе, чужих в парке не бывает, вот и ходила. А в понедельник пошла — и не вернулись. Слуги подождали несколько минут — и побежали искать. Мало ли что. Нашли на обычном месте, в парке, у калитки, что ведет к болотам. Мёртвую. Преставилась старушка.

— Что ж удивительного? — спросил Перовский. — В её годы можно умереть в любую минуту.

— Так‑то оно так, только у ее тела нашли на снегу следы.

— Чьи?

— Это были отпечатки лап волка! Огромного волка!

— Волков нынче немало, — сказал Перовский. — Не повезло старушке. Выходит, волк напал?

— На теле никаких следов.

— Значит, сердце не выдержало. Печально. Но не странно.

— Странное случилось назавтра. Сосед её, помещик Пиляцкий, наутро с приятелями и собакой пошли по волчьему следу. Снега не было, погода ясная, покойная, след и сохранился. Прошли с полверсты, глянь — а след из волчьего стал человеческим!

— Невероятно! — воскликнул Сенковский. Все за столом слушали внимательно: Булгарин прежде всех в городе знал новости, даже и те, что не пропечатывали в газетах. Тем и был славен.

— Как вы понимаете, своими глазами я это не видел, но Пиляцкий и двое его приятелей готовы свидетельствовать под присягой — громадные волчьи следы превратились в человеческие. Причем следы босых ног — пальцы, пятка, свод стопы.

— Мужские или женские?

— Это не так просто определить, могла быть крупная женщина или небольшой мужчина. Но это не всё. Спустя несколько шагов снег был слегка примят, будто на нем что‑то лежало — небольшое, нетяжелое. И далее уже шли следы обуви, вероятно, сапожки. А собака, порывшись в снегу, отыскала крестик.

— Крестик?

— Ну да, нательный крестик католического вида. Золотой, на золотой же цепочке. Не из дешёвых. Следы привели к рощице, где у дерева, судя по всему, ждали две лошади и, вероятно, всадник.

— Судя по всему?

— Навоз, отпечатки подкованных копыт… Лошади, несомненно. И другие следы, человеческие, а также окурок сигары.

— А дальше?

— Дальше следы вышли на проезжую дорогу, где затерялись среди других. Такая вот история, — и Булгарин оглядел собравшихся с видом человека, одарившего ближних очень ценным подарком.

— Оборотень, что ли? — Пушкина шампанское если и развеселило, то на самую малость.

— Этого я не говорю. Просто — странное происшествие. В усадьбах часто случается странное, да не часто об этом становится известным.

— А кто наследник этой миллионщицы? — задал главный вопрос Сенковский.

— Половину наследства отойдет монастырям, половина — какому‑то дальнему родственнику, Мануйле. Видно, тоже из купцов.

— Половина от миллиона — тоже хорошо.

— Там больше миллиона. Много больше. И половина оценивается в полтора миллиона серебром.

Пушкин поджал губы. Ну да, везет всяким мануйлам — такой куш отхватить! Почему у Пушкина нет богатой дальней родственницы? И ближней тоже нет, неоткуда ждать наследство. Вон Михайловское досталось, а что Михайловское? Одни траты, и никакого роскошества.

Разговор перешел на непознанные явления, которые ни наука, ни здравый смысл объяснить пока не могли: на явления духов, на вещие сны, на гадания по зеркалу, по воде, по дымку, на три верные карты…

Все это начало утомлять.

— А я, господа, яхту зафрахтовал. Хорошую яхту, шотландского лорда. Шотландцы народ бережливый, вот лорд и решил — чем яхте простаивать, пусть доход даёт. Сам‑то в море всё время ходить не станешь, ну, год походил, ну, другой — и видит, надоело. Вот и сдаёт яхту, вместе с экипажем, конечно, — начал я хвастать. Плантатору хвастать просто необходимо, без хвастовства это какой‑то неправильный плантатор.

— И большая яхта? — спросил Булгарин. Его, как газетчика, интересовали факты самые разнообразные. И яхта сгодится.

— Четыре комфортабельные каюты, кают‑компания, повар — француз, это отмечается особо. В общем, всё, что нужно для приятного путешествия в хорошем обществе.

— И где же вы будете путешествовать? И когда?

— В мае яхта прибудет в Санкт‑Петербург. Отсюда и начнём. Заглянем в Швецию, Пруссию, Данию, Англию, затем — Испания, Португалия, Франция, Италия. В Италии надеемся взять на борт господина Гоголя, и уже оттуда отправимся в Яффу, а там и по святым местам. Вернёмся, дойдём до Константинополя, затем в Одессу. Из Одессы в Петербург через Москву, такой вот анабасис задуман. Думаю, к сентябрю вернёмся.

— А кто, кроме вас, отправится в плавание?

— Надеюсь, господин Давыдов. Надеюсь, присутствующий здесь господин Перовский. Может быть, ещё кто‑нибудь присоединится, времени впереди много. Мужская компания отважных путешественников. Они, путешествия, рассеивают хандру, укрепляют здоровье и расширяют кругозор. Мир посмотреть, себя показать — я говорил с видом важным и самодовольным. Действительно, такие коллективные путешествия для российской журналистики в новинку. Булгарин будет писать о нас в «Северной пчеле», начнёт прямо сейчас, что непременно привлечёт внимание и к его газете, и к нашему журналу. Воображение читателей нарисует бегущий по волнам корабль, влекомый запряженным в паруса ветром, кают‑компанию, где благородные джентльмены пьют шотландское виски или ямайский ром, а в иллюминатор видно, как океан посылает волну за волной куда‑то в неведомую даль. Как не помечтать? И уж такие люди, верно, и журнал выпускают необыкновенный.

Но коммерческие мысли — это легенда, понятное для всех объяснение. Истинная цель — направить мысли Пушкина в нужную мне сторону. Какую? Прочь от дуэлей, от саморазрушения. Пусть и сам помечтает о путешествии. А Давыдов по‑дружески пригласит его на борт, мне это не с руки. Отправится Пушкин в круиз, нет — не столь и важно. Важно дожить до лета.

И уже дома я задумался о том, кто же оборотень: Алексей Мануйла? Графина Гольшанская? Пан Сигизмунд? Или нет никакого оборотня, а есть фантазия скучающих помещиков?

Русские помещики горазды на выдумку. С них станет!

Авторское отступление

Из школьного учебника всем известно, что Пушкин мечтал побывать за границей. Мечтал — но не смог. Царизм не пускал. И ведь и в самом деле не пускал!

Гоголя царизм пускал, Белинского пускал, Алексея Перовского с племянником, будущим автором «Упыря» и «Семьи вурдалака», графом Алексеем Толстым пускал, а вот Пушкина не пускал. Так и не побывал Пушкин за границей. В Арзруме разве что — но это сродни туризму на танках или в пехоте.

Почему же не пускали Пушкина?

Потому, почему бы не пустили и сегодня.

По выпуску из Лицея его направили в Кишинев — «по распределению», как в советские времена отправляли по окончании ВУЗов на три и даже четыре года кого куда: любимчиков оставляли в столицах, постылых слали в деревню Гадюкино. После Одессы Пушкина сослали в Михайловское, под отцовский надзор. Но потом‑то, потом, по воцарении Николая Павловича, почему Пушкина не пустили в Париж — о чем он просил в 1828 году?

В советские времена для выезда за рубеж требовалось добро парткома, профкома и месткома, а главное — райкома. А во времена царские — добро от градоначальника и полицейской управы, свидетельство о благонамеренности отъезжающего. Благонамеренным же Пушкин не был никогда, с ранних лет за ним тянулась сомнительная слава скандалиста, забияки и безбожника. И милость государя не означала полной воли: даже поездку из Петербурга в Москву он мог осуществлять лишь с разрешения начальства (в данном случае Бенкендорфа).

Сам Николай Павлович считал, что Пушкину за границей делать нечего — не с его репутацией ездить по заграницам. На какие средства он поедет? А там, во Франции — опять долги? Свары? Оскорбления? Дуэли? Нет, это не пойдет на пользу Отечеству. И, пока Пушкин числился на службе, начальство разрешения на поездку не давало.

Второе. По существующему тогда порядку всякий отъезжающий за рубеж должен был уладить денежные дела. Проще — уплатить долги или представить поручительство, что вот такой‑то непременно возвратится, а если нет — за него заплатят поручители. Специально для уведомления кредиторов отъезжающих обязывали давать объявления в газетах, мол, уезжаю, кому что должен — обращайтесь. Трижды давать, с определенным интервалом.

А Пушкин с первых дней самостоятельной жизни был в долгах. Поначалу небольших, но карточные проигрыши быстро перевели его в должники крупные, и потому никто не захотел стать его поручителем. Ну, какое поручительство, если за Пушкиным стотысячные долги — и совершенно непонятно, чем он собирается расплачиваться.

Но с бароном Магелем его бы отпустили. Дали бы полугодовой оплачиваемый отпуск — и отпустили.

Глава 20

Полутайный Советник

20 декабря 1836 года, воскресенье

— Я, право, даже не знаю, как быть, — барон Геккерен‑младший улыбнулся обезоруживающе. — Господин Пушкин вообразил, что я ему смертельный враг. Подумать только, враг, да еще смертельный!

— А вы не враг? — спросил я.

— Помилуйте, господин барон, ну с чего бы мне враждовать с Пушкиным? Я не поэт, и абсолютно не разбираюсь в русской поэзии, если таковая вообще существует.

— Она существует, — заверил я д’Антеса.

— О, нисколько в этом не сомневаюсь! Я лишь хочу сказать, что не имею о ней никакого понятия, и потому не смею судить ни о русской поэзии, ни о месте господина Пушкина в ней. Он, я слышен, чрезвычайно чувствителен ко всякого рода критикам, но я к ним совершенно непричастен.

— Никто вас в этом и не подозревает.

— Пушкин служит по статской части, я избрал карьеру военную, следовательно, и здесь нам делить нечего. И, наконец, у нас нет и не было никаких столкновений в денежном отношении.

— Согласен.

— Тогда что получается? Тогда получается, что господин Пушкин видит во мне врага исключительно по дьявольскому наущению.

— Он здесь совершенно ни при чём, заверяю вас.

— Кто?

— Дьявол.

— Не берусь утверждать наверное, — усмехнулся д’Антес, — но поэты поклоняются Аполлону, который, согласно новейшим исследованием французских учёных, никто иной как Люцифер.

— Французских учёных? Не британских?

— Может, и британских, — легко согласился бравый поручик, — в философиях я не силен, запомнил только, что Аполлон светоносный, и Люцифер светоносный. Братья — близнецы? Но не в Аполлоне дело, а в господине Пушкине. Он почему‑то решил, что это я наградил его патентом рогоносца.

— А это были не вы?

— Не я, — серьёзно сказал д’Антес. — Я так не шучу. И хлопотно, и глупо. К тому же, как говорят, эти патенты были разосланы по многим адресам, раз уж и я, и мой приёмный отец тоже получили копии. Похоже, на господина Пушкина кто‑то изрядно осерчал. Но точно не я.

Встреча наша проходила в Английском Клубе, где кавалергард был гостем, а я — полноправным клабменом. И пошел я на эту встречу по инициативе государыни императрицы: во время очередного посещения «Америки» она попросила меня помочь поручику Геккерену, в котором принимала участие, уладить отношения с господином Пушкиным. Я после известного инцидента прослыл специалистом по Пушкину, вот и обратилась Александра Федоровна.

Просьба императрицы посильнее приказа: приказывать мне она не может, а в просьбе отказать невозможно.

Да я и не собирался — отказывать. Напротив, пришло время посмотреть на д’Антеса поближе. Мы, конечно, виделись, но в присутствии императрицы, а это совсем другое дело, нежели вольный разговор вольных людей.

— Если нет никакой причины считать вас причастным к рассылке злополучного патента, а господин Пушкин настаивает на обратном, значит, тому есть какое‑то объяснение, — начал разглагольствовать я.

— Хотелось бы знать… — пробормотал д’Антес.

— Возможно, его кто‑то намеренно вводит в заблуждение. То самое наущение, только не дьявольское, а человеческое.

— С какой целью?

— Спровоцировать скандал. Или даже дуэль.

— И очень может быть, — согласился д’Антес. — Мне говорили, что господин Пушкин большой охотник до дуэлей.

— Изрядный, — подтвердил я. — По счастью, в этих дуэлях кровь не пролилась ни разу. Пока.

— Пока. И я не хочу быть первым, кто нарушит этот порядок. Я вообще ни разу не стрелялся на дуэли, и не желаю этого делать впредь. Господин Пушкин это понимает, потому и грозится дуэлью.

— Вы избегаете дуэлей?

— Разумеется. Жизнь даётся не для того, чтобы по прихоти любого шалопая ставить ее на кон. И вообще… Позвольте говорить откровенно: я твёрдо намерен сделать военную карьеру. Предположим, мне придётся стреляться. Но ведь это — крах всех устремлений. Если я убью противника, меня, по вашим русским законам, сошлют в Сибирь, или, в лучшем случае разжалуют в солдаты. Не для солдатчины я ехал в Россию. Если убьют меня — тут и вовсе говорить не о чем. И даже если дуэль обойдётся без кровопролития, моим карьерным устремлениям будет нанесен ущерб, возможно, непоправимый. Разве не так?

— Пожалуй, так, — был вынужден согласиться я.

— Теперь другой вариант: я не принимаю вызова. Поступаю правильно. По закону. Но меня тут же подвергнут остракизму и вынудят покинуть полк: трусу не место среди кавалергардов. Получается, я в безвыходной ситуации.

— Получается, — вздохнул я.

— Так что же вы мне посоветуете делать?

— Дорогой барон, у нас здесь не Страна Советов, у нас здесь самодержавная монархия, и потому исходить нужно именно из этого.

— То есть?

— Вы можете и должны обратиться к Государю. Объяснить ему ситуацию. Я совершенно уверен, что он найдет приемлемый выход.

— Разве он есть, приемлемый выход?

— Конечно. Например, вы можете испросить перевод на Кавказ. Никто не посмеет упрекнуть в малодушии офицера, стремящегося на войну. При этом не только будет сохранена ваша репутация, при этом вы осуществите то, к чему стремитесь — сделаете большой шаг навстречу карьере. Пора, пора получить Станислава с мечами и следующий чин. Для карьерного офицера участие в войне просто обязательно, спросите у моего друга генерала Давыдова. Хотя, конечно, на войне могут убить.

— Я не так боюсь умереть, хотя, конечно, не стремлюсь, как не хочу умирать только потому, что вздорному человеку пришла в голову вздорная прихоть, — ответил д’Антес, и ответил искренне — по крайней мере наполовину. Действительно, глупо из‑за чужой вздорности разбить собственную карьеру. Так разбить, что и не склеить. А уж умирать…

— Тогда обращайтесь к своему командиру с просьбой о переводе. На Кавказе вы встретите немало будущих генералов, не говоря уже о генералах настоящих. В карьере пригодится.

— Но у меня венчание, — вспомнил вдруг д’Антес.

— Скоро?

— Сразу по окончании поста. Венчаюсь с Екатериной Гончаровой, знаете ли.

— Выходит, вы будете с Пушкиным свояками.

— Думаете, его это успокоит?

— Как знать. Во всяком случае, до венчания вряд ли вам стоит ждать вызова. Ну, а затем…

Вот что: если такое вдруг случится, зовите меня в секунданты. Авось, что и придумаем.

— Авось?

— Это дохристианский русский бог, Авось, великий и могучий. Спасает от съедения свиньёй. Иногда.

Не скажу, что д’Антес успокоился полностью, но частично — пожалуй. Здесь, в уюте Английского клуба, снежное поле, барьер, выстрелы, пороховой дым, запах свежей крови кажутся чем‑то далёким, даже и нереальным, словно дурной сон.

Что, Саша, репка?

В синей комнате шла игра — неторопливая, и на самые малые деньги, меньше только на орехи. Но никто не посмел бы упрекнуть игроков в скупости. Тут ставкой было иное. Английский посланник, французский посланник, австрийский посланник, голландский посланник. За игрой вершились порой миллионные дела — из намеков и умолчаний. И никто в эту комнату не заходил, кроме лакеев, но каких лакеев! Каждый из них стоил полка: как уверяли завсегдатаи клуба, отчеты лакеев шли на стол то ли к Нессельроде, то ли к Бенкендорфу, то ли к самому Государю, а уж те делали соответствующие выводы к вящей славе российской политики.

Все может быть, но не верю. То есть что лакеи Английского Клуба отчитывались перед третьим отделением собственной Его Императорского Величества канцелярии, сомнений не вызывает. Вызывает сомнение, что из этого проистекает сколь‑либо значимая польза. Власть слышит только то, что хочет слышать, и потому декабрь двадцать пятого года, февраль семнадцатого или август девяносто первого обыкновенно застают её врасплох. И порох подмочен, и ружья кирпичом чищены, и собаки некормлены.

А в зеленой комнате — сюрприз! Александр Сергеевич Пушкин сидит за шахматной доской и с кем, с моим давним приятелем, Алексеем Яковлевичем Мануйлой!

Что Мануйла в городе — ожидаемо. На днях было оглашено завещание Корастелёвой, скончавшейся скоропостижно во время вечерней прогулки. Алексею Яковлевичу досталось и деньгами, и имуществом почти на полтора миллиона серебром. Ради такой суммы можно и Замок покинуть, и даже выздороветь: взгляд у полковника был хоть и сонный, но разумный.

Но вот то, что Алексей знаком с Александром, было неожиданным. Где и когда они могли познакомиться? Впрочем, могли. За карточным столом. Но Мануйла от карт отошёл, отсюда и шахматы.

Оба настолько были погружены в позицию, что не замечали ничего вокруг. И никого тоже. Меня, во всяком случае, не заметили. Или сделали вид, что не заметили. Ладно. Буду надеяться, что и д’Антеса Пушкин тоже не заметит.

И я прошёл в библиотеку, читать европейские газеты. Нет ли чего нового на этой веточке баньяна жизни? Пока никаких признаков. Великобритания в кризисе, нарастает движение чартистов, во Франции король‑гражданин Луи Филипп железной рукой правит страной, правительство Тьера начинает кампанию индустриализации, германские княжества пребывают в растерянности, а в Северо‑Американских Соединенных Штатах на выборах победил демократ Мартин ван Бюрен, но никого это особенно не интересовало. Где Европа, а где Америка.

О России писали сдержанно. О Пушкине не писали ничего. Смешно, в мое первое время шкрабы учили, что буржуазия всего мира стремилась извести певца русской воли Пушкина, и потому прислала на помощь тирану Николаше наемного убийцу Дантеса. И это отложилось в сознании. Как не отложиться, дети доверчивы. Им скажешь — «Бог есть», они верят. Им скажешь «Бога нет», они тоже верят. Когда у академика Павлова поинтересовались, верит ли тот в Бога, академик ответил, что это неважно. Важно, верит ли Бог в тебя. Я слышал это собственными ушами — меня, тогда молодого практиканта, взял с собою сам Ленсман, гений допроса, известный тем, что к телесным пыткам он прибегал крайне редко, предпочитая пытки ментальные. Такие, когда пытуемый не только не чувствовал боли, но одно лишь счастье, давая показания на себя, семью, друзей, знакомых и даже незнакомых.

И вот я здесь и сейчас вижу, что Европа Пушкиным не интересуется. Писем ему не пишут, денег за переводы не шлют, да и переводят вяло: стихи гения звучат лишь в переводе другого гения, а где его взять, другого? Они, гении, не грибы, под каждым кустом не растут.

А Николай Павлович, как рачительный хозяин земли русской, Пушкина ценит, как ценит собиратель редкий по красоте камень. Ценит и бережет, но в списке приоритетов он, Пушкин, у него седьмой в девятом ряду. Другие заботы требуют внимания. Индустриализация прежде всего. Заводы, фабрики, транспорт. Железную дорогу строит, пока потешную, ну так и Пётр с ботика начинал.

А барон д’Антес в роли наёмного убийцы пусть остается на совести шкрабов. Не знаю, где совесть у шкрабов, и есть ли у шкрабов совесть… Он, конечно, шалопай, но и в четверть не такой шалопай, каким был Пушкин в двадцать пять лет. Шалопайство д’Антеса отчасти нарочитое: кавалергарду просто нельзя не быть шалопаем. Но, поскольку за бароном нет могущественной родни, шалопайство должно быть скромным и умеренным. Что мы и видим. Казарменные шуточки? А какие шуточки можно ждать от кавалергарда? За то их и любят дамы и девицы. За шуточки. Ну, не только за них, но и за них тоже.

Назад я шёл пешком. Оно и полезно, движение, и Селифану я позволил остаться в «Америке», развлекать публику мюзетами. Чудесное преображение императрицы отчасти приписывают и музыке, потому дамы частенько просят Селифана сыграть «Кондора», мелодию, которую Александра Федоровна особенно полюбила. Условный рефлекс: подсознательно императрица связала простенькую музыку с тем, что чувствует себя опять на двадцать пять. Да и выглядит так же.

И вот просят дамы Селифана сыграть, и дают ему кто рубль, кто два, а бывает, и все пять. За неделю немалые суммы составляются. Прежняя хозяйка, тамбовская помещица К., даже плакалась, что я, воспользовавшись неопытностью бедной вдовы, купил за бесценок истинную пёрлу, и что по совести опять же я должен ей доплатить тысяч хотя бы пять. Лучше десять. А если совсем‑совсем честно, то пятьдесят. Или больше. Ведь пёрла же!

Я не ответил помещице. Пренебрёг. Мы, плантаторы, люди чёрствые, люди бессердечные, норовим скупать пёрлы по цене гороха, с того и богатеем.

Прогуливаюсь неспешно, по городу ползет густой оттепельный туман, густой настолько, что хочется резать его ножом и есть, как молочный кисель. Но ножа у меня нет. У меня есть револьвер, «Кольт Паттерсон», вариант «бэби», двадцать восьмого калибра. По меркам девятнадцатого века — компактный, удобный, и, с учётом покроя одежды, пригодный для скрытого ношения. Я и ношу — скрытно. Пусть будет. На центральных улицах Петербурга спокойно, а с револьвером ещё спокойнее.

Иду я весь спокойный, как вдруг из проезжающей кареты выскакивают трое, и, не говоря худого слова, кидаются на меня с ножами в руках. Скоро сказка сказывается, а сам процесс — выскочить троим из кареты, занимает достаточно времени. Достаточно, чтобы узнать, достаточно, чтобы достать револьвер, взвести курок и выстрелить. И так четыре раза — кучер тоже решил поучаствовать.

И вот стою я на улице, четыре тела лежат вокруг, а издали, в тумане, дудят в дудку хожалые.

Мне бы скрыться в тумане, но это было бы неправильно.

Настрелял — отвечай.

Да ладно, отвечу.

Не впервой.

Глава 21

Цикада

21 декабря 1836 года, понедельник

Есть, есть в сословном государстве приятные моменты. Особенно если принадлежишь к первому сословию. Дворянин, да ещё титульный дворянин, да ещё слывущий богачом, да ещё имеющий знакомства на самом верху может позволить себе практически всё — если он не покушается на Основы.

Я не покушаюсь, и потому обращались со мной вежливо и предупредительно. Опрос шёл у меня дома, в кабинете, и полицейскому пришлось подождать, пока я совершал утренний туалет. Впрочем, ему подали чашечку кофия и рогалик. Осознание того, что он запросто выпил и съел на три рубля благородных кушаний, не только примирило полицейского с ожиданием, но и привело в полный восторг. Кофеиновая эйфория, однако.

После того, как полицейский чин записал мои показания («прогуливался, напали неизвестные, я их застрелил») он робко попросил, не покажу ли я ему пистолет. Я показал, заметив, что это не пистолет, а револьвер, чудо американской оружейной промышленности. Показал, но в руки не дал: вещь дорогая, сложная, требует умелого обращения. Полицейский чин проникся.

Вот и всё. Никаких вопросов, а почему я не выстрелил сначала на воздух, почему не то, почему не сё — не было. Напасть на кого? На дворянина, боевого офицера? Опасные безумцы, бунтовщики, им и дорога в пекло.

Ушла полиция, и вошёл Мустафа:

— Хозяин, можно ехать!

Такова плантаторская доля: вместо того, чтобы лечь на диван и помечтать в режиме «Обломов», я в режиме «Штольц» отправляюсь в хлад и неуют.

Надо!

Но чтобы не скучать в одиночестве, зову с собою Перовского. Через Мустафу — так Алексею легче будет отказать, если не в настроении, занят, или у него иные планы.

Алексей просит четверть часа — привести себя в надлежащий вид. Замечательно. Я и сам раньше не соберусь.

С мыслями.

Из нападавших я узнал двоих. Оба из людей Мануйлы, вернее, графини Гольшанской. В Замке я видел их мельком, но и этого было довольно.

Зачем им меня убивать? Что хотели убить, я не сомневался: конечно, обыкновенные злодеи ограничились бы ограблением, отняли бы шинель, кошелек, часы, даже до исподнего могли раздеть, но вот чтобы душегубствовать, то редко. Очень редко. Но это ведь были злодеи необыкновенные, из тех, кому что человека зарезать, что курицу — одно. Мануйле я дорогу не перебегал, напротив, он должен быть мне благодарен, считая, что я склонил его тётушку с подписанию завещания в его пользу. Хорошо, благодарность — черта большей частью придуманная сочинителями, человеку свойственна неблагодарность, но убивать‑то зачем? Я ведь могу пригодиться и далее, с моими‑то знакомствами. Уж во всяком случае то, что императрица стала завсегдатаем «Америки», в Петербурге знает всякий. С Государем я за это время говорил целых четыре раза, иногда Николай Павлович сопровождает свою похорошевшую супругу. Да и сам кофий ценит, даже подумывает ввести его в офицерский рацион.

Дельная мысль, соглашался я. Бразильский! Робусту! И не только офицерам, но и простым солдатам. Есть такой сорт, специально для солдат, недорогой, но крепкий. Выпьют полкотелка — и быстрым маршем двадцать верст. Или тридцать. Сколько потребует ситуация.

И такого человека — убивать?

Или причина в том, что он рассказал мне про Колодец? Рассказал, а теперь жалеет? Ну, положим, я поверил, так что с того?

Или это графиня Гольшанская приказала своим головорезам? С неё станет, но опять же, в чём причина, где её выгода?

А ведь должна, должна быть.

Так и не найдя ответа, я сел вместе с Алексеем в возок. Да, возок. Езда в открытых санях хороша для картин — мороз и солнце, ветер в лицо, смех и веселье. Ну, версту, ну, две. А дальше замерзнешь. Да и ветер в лицо — то ещё удовольствие. Впереди‑то кони. Лошади. А они пердят, есть такое у них свойство. И весь этот пердёж прямо на седоков. Возок — другое. Возок, особенно хороший возок, это почти космический корабль. Никаких щелей, за исключением нарочитых, для вентиляции. Обивка — генуэзская парусина темно‑синего цвета. Медвежьи шкуры на случай морозов, в ногах — неопрокидываемая безопасная жаровня на древесном угле. Поставец с бутылкой рома, бутылкой арманьяка и бутылкой испанского вина — на случай, если вдруг будет дама. Лучший бразильский чоколат с гуараной. И прочие мелочи, облегчающие дорожные тяготы и лишения. Зачем они, тяготы и лишения, если можно без них?

Селифан тронул мягко, так, что и не заметишь, если не постараешься. Он чувствует себя виноватым в том, что вчера играл на аккордеоне вместо того, чтобы возить меня туда и обратно. И Мустафа провёл с ним воспитательную работу. Фонарь поставил под левым глазом. Тебя, говорит, зачем взяли? Что бы ты хозяина возил, а не о своем кармане думал. Зачем тебе о кармане думать? О твоем кармане думает хозяин! Когда господин барон дома — ну, играй, если разрешил господин. Но если господин барон из дома выходит — ты должен быть при нём. Ну и что, что господин барон любит ходить пешком? Он идёт, а ты позади незаметно вслед едешь. На всякий случай. И чтобы всегда под рукой сабля была. Что? Тебе нельзя саблю? Мужичина ты, простофиля. Тогда палку держи под рукой хорошую. Со свинцовым набалдашником. Кнутом? А ты кнутом можешь, к примеру, птицу на лету сбить? Точно можешь? Ну, тогда кнут, ладно. Но и палку не забудь.

Сам Мустафа тоже на козлах, с саблей на боку. Себя корит, что не было его вчера со мной. Но то было вчера, а нужно думать о дне сегодняшнем.

Я недругам дал понять ясно: на шею не давите, не люблю. Но вдруг остались непонятливые?

Алексей Алексеевич, вижу, вооружился палашом. Не иначе меня защищать собрался. Надеюсь, никто более не нападет. Так я ему и сказал.

— Может, и нет, а пусть будет, — ответил Перовский. — Это тебе повезло, что ты давеча был при оружии, а если бы нет?

— Не повезло, а привычка. Мы в Бразилии без оружия — ни ногой. Особенно в провинции. Ягуары, каторжники, беглые рабы — кто знает, кого встретишь на пути.

— И часто встречаются?

— Достаточно однажды столкнуться с бандой каторжников, и — всё. Придёт геймовер.

— Геймовер?

— Чрезвычайно злой дух. Американский. Я о нем тебе рассказывал, нет? Напомни, как‑нибудь расскажу. Индейские божки кровожадны и свирепый, что геймовер, что вендиго, что вицлипуцли. Ужас‑ужас‑ужас. Наши домовые, лешие и кикиморы в сравнении с ними милейшие создания. Котики.

Тройка тем временем покинула город, и Селифан решил показать, на что способны лошади у радивого кучера. Верстовые столбы так и летели навстречу, и через час с минутами мы уже были в Павловске. Очень неплохое время для того, кто бережёт лошадей.

Вышли. Зимний полдень: солнце и низко, и за тучами, а всё же видно и без фонаря.

Работа не то, чтобы кипела, но градус держала высокий.

Подбежал грамотей‑десятник:

— Вашсиясь господин барон! Господин Штакек… Шнайна… Господин главный строитель сейчас на третьем участке. Прикажете позвать?

— Нет, не нужно. Работайте, работайте.

Мы неторопливо шли по стройке. Работают, работают!

— Это что тут такое будет? — спросил Перовский.

— Воксалий в греческом стиле. У древних греков, конечно, никаких воксалиев не было, но если вообразить… Что‑то вроде почтовой станции, но на два чина выше. Концертный зал, ресторация, картинная галерея, бальный павильон и много чего ещё. Даже книжная лавка будет.

— И этот… вокзалий строишь ты?

— Этот воксалий строит господин Штакеншнейдер, который учился у самого Монферана, а скоро и сам будет учить других. Большая умница. Но капитал мой, всё верно.

— Ты точно миллионщик, — по праву старинной дружбы сказал Алексей. — Тратишь деньги налево и направо.

— Капитал должен работать, — назидательно сказал я, — без этого он хиреет. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличности достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте десять процентов, и капитал согласен на всякое применение. И по моим расчётам десять процентов здесь будет. Получается, я не трачу деньги, напротив, я их зарабатываю. Прирастаю рублём — потенциально.

В беседах об экономики мы дошли до третьего участка, где Генрих Штакеншнейдер наводил немецкий порядок. Увы, на нашей почве сам по себе порядок долго не живет, и потому требует регулярной поправки — тут подкрутить, там завинтить, а где‑то и ослабить, не без того.

Штакеншнейдер распекал грамотея‑десятника. Как я понял, за срезание углов: что‑то сделал тяп‑ляп, побыстрее да полегче.

— Да оно того… все так делают, и ничего!

— Я не все, запомни это, и другим передай. Всё переделать! И вдругорядь рассчитаю!

Десятник хмуро кивнул:

— Будет сделано, ваше высокородие. Бес попутал, не повторится.

Завидя нас, Штакеншнейдер отпустил десятника и сам пошёл навстречу.

— Господин барон, господин…

— Перовский Алексей Алексеевич, действительный статский советник, Андрей Иванович Штакеншнейдер, лучший архитектор России — совершил я представление.

Взаимные поклоны.

Штакеншнейдер тут же перешёл к сути.

— Находка в штабном шатре, — сказал он. — Пятая бригада по недосмотру десятника отклонилась от плана, и стали рыть яму в десяти саженях против нужного. И нашли! На глубине трех аршин — нашли!

Мы прошли в шатёр.

В центре стояла печурка, рядом на поддоне брикеты древесного угля. Труба выходила в нарочито сделанное отверстие в верху шатра, и потому было и тепло, и воздух оставался чистым. Удобно. Это вам не чум, и не крестьянская изба, где до сих пор кое‑где у нас порой топят по‑чёрному. Не в Санкт‑Петербурге, нет. Кое‑где.

Там, в полутьме, оно и лежало, завернутое в мешковину.

Более всего оно напоминало куколку майского жука, только величиной со свинью. Среднюю свинью.

— Вот, господа. Даже и не знаю, что, собственно, это такое, — сказал архитектор.

Мы наклонились. Янтарь? И очень может быть.

— Как искусно сделано, — сказал Перовский.

— Сделано? — удивился архитектор.

— Ну, а как же?

— Я полагаю, что это древняя окаменелость. Настоящее насекомое в метаморфической стадии куколки. Слышал, что их изредка находят, но только слышал. Никогда сам не находил.

— Окаменелость? Да, в древности насекомые были крупнее, но чтобы настолько? Хотя много ли мы знаем о древности… Удивительно!

— Обыкновенно считают, что янтарь — это окаменевшая живица, смолка хвойных деревьев, хотя никто не смог воспроизвести этот процесс, — сказал я веское слово. — Сам Ломоносов считал, что потребно время, миллион лет или около того. В подтверждение он приводил находки в янтаре мелких насекомых: мол, летели, на дерево сели, прилипли к смолке и через то сохранились навеки.

— Вот видите! — это Перовский архитектору.

— Но есть сторонники и животного происхождения янтаря, — продолжил я. — Правда, они считают, что это некие выделения морских существ. Конечно, это не так красиво, как застывшая смолка. В любом случае, эта находка заставит учёных поломать голову.

— Вы хотите предъявить учёным эту находку? — в голосе Штакеншнейдера я расслышал сомнение.

— Ну, а кому же ещё?

— Набегут, станут мешать, задерживать работы…

— Не набегут, — утешил его я. — Нет у них такой возможности — набегать. Кто они такие, чтобы набегать? Но если что найдется при устройстве путей ли, строений — то пусть изучают. Только аккуратно и не мешкая. Вы же сами сказали — рыли в стороне от плана.

— В стороне, — подтвердил Штакеншнейдер.

— Ну, пусть в стороне и покопаются. Немножко. Вдруг что и отыщут. Но нет у них бюджета на раскопки. Не сами же учёные будут рыть, на то они не пойдут. Нет, мы эту находку отнесём князюшке, а он уж пусть сам решает.

— Князюшке? — спросил Алексей.

— Дондукову‑Корсакову. Он в Академии Наук хочет подвиг совершить, так пусть совершает.

— Я, господа, должен вас оставить. Дела, — видя, что разговор зашел на темы, его не касающиеся, уведомил Штакеншнейдер.

— Разумеется, Андрей Иванович, разумеется. Но сначала вот что, — я достал бумажник, а из бумажника — несколько «красненьких». — Вы тех, кто вне плана копал, верно, наказали?

— Непременно, — ответил Штакеншнейдер.

— Это правильно. Но за находку, будьте добры, наградите их от своего имени. Вдруг у них особое чутье на необычное? Ну, и вообще, вдруг ещё какую диковину сыщут, так вот чтобы не закопали обратно, а вам несли, — и я протянул архитектору купюры.

— А почему ты его Андреем Ивановичем зовешь, если он Генрих? — спросил Алексей, когда архитектор вышел.

— Когда говорим по‑русский, он Андрей Иванович, а когда по‑немецки, то Генрих. Так уж повелось.

— Интересно, — Перовский задумался. — История: Некто, будучи архитектором — нет, лучше доктором Иваном Ивановичем, является добропорядочным, честным человеком, прекрасным семьянином и тому подобное. А в ипостаси, к примеру, Генриха Баумгартена — это злодей. Иван Иванович и не догадывается ни о чем, просто иногда удивляется, отчего это на его сюртуке вдруг пятна крови появляются?

— Так напиши повесть, друг мой, напиши обязательно.

— Да вот как выкрою время, тогда… Ведь журнал!

— Это верно, журнал. Но подыщи толковых товарищей, и рутину делегируй им. Ты генерал, стратег, а не каптернамус.

— Краевский закидывает удочки, — осторожно сказал Перовский. — Не складывается у него с Пушкиным.

— Тебе решать. Краевский — лошадка рабочая, борозды не испортит. Хочешь взять в журнал — бери. Хоть коренником. Ты не тащишь коляску, ты правишь. Сколько у нас подписчиков?

— Две тысячи двести пятнадцать, по последней бухгалтерии. За последнюю неделю сто шесть человек подписались, — не без гордости сказал Перовский.

Что ж, неплохо для начала. Даже хорошо. Даже очень хорошо. Бесплатная рассылка пилотного номера, реклама Булгарина — всё это должно окупиться. У «Телескопа» число подписчиков превысило полторы тысячи, что приемлемо. Для начала. А у Пушкина — не достигает тысячи, это я знаю наверное, поскольку «Современник» печатают в моей типографии. И Краевскому надоело работать за невнятные обещания. У Перовского же Краевский получит хорошее жалование, и должность можно придумать звучную, «исключительный редактор», «премьер‑редактор» или что‑то вроде. Не жалко. А захочет стать пайщиком — милости просим.

Мустафа стал колдовать у печи. Кофий готовить. Воду он привёз с собой, ладожскую, в бутылке. И помолотые утром зерна. И всякие специи. И чашки фаянсовые. Не фарфоровые, нет. Только фаянс, толстый, прочный фаянс. Держит тепло.

— А потом сядем мирком да ладком на яхту, и поплывем вокруг Европы, — начал я рисовать манящие горизонты. — Шотландия, Англия, Франция…

— У меня Алёша, племянник…

— И племянника возьмём, ты ему отпуск выхлопочешь, для поправки здоровья. Места хватит, яхта хорошая, двухмачтовая шхуна. Есть музыкальный салон, а в нем рояль. Библиотека. И многое другое, без чего немыслимо сегодня познавательное путешествие. И на берегу будем встречаться с замечательными людьми. С Папой.

— С Римским Папой?

— Именно. Климентом Двенадцатым. Очень современный Папа, у нас, бразильянцев, с ним прочные деловые связи. И с Вселенским Патриархом повидаемся, с Григорием, Шестым своего имени. Если удержится до лета.

— А что, болеет?

— Англичанка гадит.

— Они ж не православные.

— Вот именно. Англия, брат, она… Она Англия! С ней ухо востро держать нужно!

Так мы рассуждали о мировых проблемах, запах кофия витал по шатру, и тут…

И тут куколка взорвалась. Не очень громко, словно пистолет выстрелил. И тысячи осколков картечью разлетелись по шатру, опять же не слишком быстро, не пробивая ни ткани, ни нашей кожи. Так, слегка царапая.

На рогожке восседало нечто, похожее на богомола. Только величиной с человека средних размеров. Хитиновый покров твердел на глазах.

Однако!

Чем питаются богомолы?

Видно, эта мысль пришла в голову и существу. Оно приготовилось прыгнуть, выбирая ближайшего. То есть меня.

И прыгнуло — но не очень ловко. ещё не заматерело, древнее насекомое.

Но с ног меня сбило. Сумело. Тяжелое, пуда на три. А если вырастет?

Не вырастет. И я вывернулся, и Мустафа не оплошал: начал сабелькой махать, да аккуратненько, чтобы меня не задеть.

Нашинковал.

Я встал, отряхнулся. Брызги, что летели от существа, кожу не раздражали, одежду не жгли, и на том спасибо.

Перовский смотрел на нас потрясенно. Привыкай, с нами поведёшься, чего только не увидишь.

Но вслух этого не сказал.

В шатер прибежал Штакеншнейдер — на шум.

— Оно вылупилось, — объяснил я. — Живое. Было.

Да, было. Но быстро превращалось в аморфную массу. Окислялось?

Я подобрал несколько картечин.

Никогда‑то не любил янтарь, а теперь и подавно не буду.

Глава 22

Семейный танец

21 января 1837 года, четверг

Праздному человеку Санкт‑Петербург предлагает развлечения во множестве, самые различные, только успевай. Можно просто гулять по Невскому проспекту. Можно гулять со смыслом — зайти в «Америку», выпить чашечку кофию и послушать мюзеты Мустафы, мы хоть и не на Невском, но почти. С окончанием поста можно посещать балы — если позовут. И, конечно, театр.

Я предпочитаю драму. Александринский театр. Грибоедов, господин Загоскин, Гоголь, Бобчинский и Добчинский, оба с ударением на второй слог.

И буфет в Александринке неплох. Это важно. Представления длятся долго. Другой темп у господ артистов: в двадцать первом веке играют на раз, в двадцатом на раз‑два, а в девятнадцатом на раз‑два‑три‑четыре. Со временем привыкаешь, даже находишь в этом высокий смысл. И в самом деле, зачем торопиться? Всякое наслаждение следует длить, наслаждение искусством прежде прочих.

Но сегодня я в Большом. Он и в самом деле большой, и на сцене его — лучшие артисты России. Пусть техника нынешних танцовщиков и невысокого класса, но энтузиазм с лихвой восполняет недостатки. Не за почетную грамоту соревнуются, за благосклонность поклонников. Она, благосклонность, дорогого стоит. Больших тысяч. Дарят жемчуга, бриллианты, а то и домом пожалуют, а, бывает, и деревенькой.

Любовь к искусству — само собой. Артист есть существо необыкновенное, сродни нечистой силе. Могут наводить чары, вино пьют как воду, и превращают золото в угольки. Многие завидуют артистам, многие мечтают стать артистами, за право водить с ними знакомство многие готовы на мелкие жертвы.

Мы сидели в ложе бельэтажа, посматривая то на публику, то на сцену. Давали «Африканского Льва», балет, который любит Государь, и потому постановку возобновили на радость и артистам, и публике.

Мы — это я, Алексей Перовский и граф Толстой. Нет, не Лев, а тоже Алексей, и не Николаевич, а Константинович. На днях он отбывает в немецкие земли на службу в русской миссии, и сейчас запасается культурным багажом, потому что наш русский балет далеко впереди балета германского, который, собственно, и не балет даже, а скачка коз и козлов. Так написано в «Северной Пчеле», и, следовательно, верно.

Дядя и племянник приобщали меня к русскому балету. Ах, Зубова! Ах, Телешева! Ах, Подоляцкий! Жаль, барон, вы не застали Истомину!

А мне вот не жаль.

Нисколько.

Но вслух говорю только, что предпочитаю народные пляски.

Ну что вы, господин барон. Народные — это фи, два прихлопа, три притопа, и музыка простенькая.

Вот и хорошо, что два прихлопа. Самому можно пуститься в пляс, без боязни осрамиться. У нас в Бразилии простолюдины пляшут — залюбуешься. И знать не стесняется плясать вместе с ними. Весёлый народ.

Барон, так вы себя чувствуете бразильянцем, или русским?

Я, дорогой граф (беседовал я с Алексеем Константиновичем, а дядя, Алексей Алексеевич, лишь улыбался, явно гордясь племянником), я, граф, и сердцем, и душою болею за Отечество, сиречь Россию. За неё я кровь проливал, и чужую, и свою. А за Бразилию не проливал. Ни капли. То есть, конечно, всякое случалось, но то было дело частным, не государственным. И прожил я там много лет. Разбогател, и крупно разбогател. Жена моя бразильянка, и дети тоже. По крайней мере, по рождению. Потому вопрос, кем я себя чувствую, неоднозначный.

Так мы и смотрели балет — в разговорах. В этом преимущество балета перед драмой. В балете музыка гремит, на сцене танцуют, и разговоры в ложе, если они не слишком громкие, никому не слышны. Можно следить за танцорами, а можно и не следить, кому как удобнее. Другое дело драма. В драме есть сюжет, в драме важную роль отведена тексту, нужно слушать и смотреть, иначе потеряешь нить событий. И музыка не гремит, а играет тихо‑тихо. Или вовсе нет её. Тут не поговоришь. Да и зашикают, прослывешь невежей.

— Мне дядя рассказал про вашу схватку с монструозией, — осторожно начал юный граф. — Признаться, я так и не понял, вымысел это, или происшествие истинное. И потому решаюсь спросить у вас.

— Всё относительно, дорогой граф, всё относительно. Порой сочинитель описывает истинное происшествие, даже помечает — быль, а все считают выдумкой, сказкой. А бывает и наоборот, и ещё как бывает…

— Но всё‑таки монструозия… Она была или нет?

— Была, конечно. Мы потом собрали тридцать фунтов янтаря, и ювелиры признали — да, самый настоящий янтарь. Но в Академию Наук сообщать не стали. Не хочется прослыть мистификаторами, чудаками или душевнобольными. Нет доказательства, лопнуло доказательство.

— Но что это было?

— Реликт. Пережиток прошлого, незнамо сколько пролежавший в земле. Мы ведь как живём, дорогой граф? Мы смотрим по сторонам, и видим далеко, до горизонта. Смотрим в небо, и видим ещё дальше — Луну, Солнце, планеты всякие, о звёздах и не говорю. А вот что у нас внизу — не знаем. Совсем не знаем. Там могут быть спрятаны сокровища, на глубине аршина или двух. Или невинноубиённые. Или древние допотопные чудовища, сколопендры величиной с лошадь. У нас в Бразилии, да и в соседней Аргентине находят окаменелости, останки этих чудовищ. Некоторые могли бы заглядывать в окна третьего этажа, представляете?

— Но они вымерли, не так ли?

— Да, вероятно. Хотя как знать, может, где‑нибудь в непроходимых лесах Великого Африканского Болота или в Амазонии кто‑то и остался. Или в океанских глубинах. Я только хочу сказать, что необычное может оказаться совсем рядом, даже в собственном дворе или подвале. «Черная Курица», помните, граф?

— И вы никому не расскажете о своей находке?

— Я напишу рассказ‑фантазию, или даже коротенькую повесть, — вмешался дядя. — Прокладывают путь не в Павловск, а до Москвы. Или даже до Кенигсберга. И находят янтарную куколку — в смысле, куколку гигантского насекомого. Перевозят её в Кунсткамеру, а там из неё вдруг вылупится кровожадная монструозия. Сначала один служитель пропадёт, потом другой…

— Страшно, — признался племянник.

— И должно быть страшно. Люди прочитают, запомнят, а потом, если вдруг найдут что‑то необычное, то отнесутся к находке с осторожностью. Не у каждого в телохранителях янычар найдется.

— Я тоже напишу страшную историю, — пообещал племянник.

Он напишет…

Антракт!

Первый антракт!

Есть возможность размяться, показаться, да и на других посмотреть. Особенно дамам интересно — кто в чём, кто с кем. Буфет, разумеется, тоже.

Но дам с нами не было, и в буфет мы не спешили. По бразильскому обычаю, я взял с собою freio pequeno — небольшие бутерброды в изящной коробке белого золота. Бутерброды комбинированные: хлеб, сливочное масло и осетровая икра. Числом три, по одному на брата. Осетровая икра в настоящее время продукт не из важных, но я рассказал, что император дон Педро очень до неё охоч, чем поднял престиж и России, и русских людей, которые эту икру едят преимущественно на масляной неделе, а в остальные дни ищут что повкуснее.

Но сначала кашаса, деревенская выдержанная кашаса «сердце рыцаря». Очень полезна для здоровья — в малых, разумеется, дозах. Главная польза от кашасы — не просто кашасы, а этой, «сердце рыцаря», — в том, что после нее ни коньяк, ни водка, ни даже шампанское радости не доставляют. Не то. А поскольку настоящую кашасу найти в России трудно, человек становится трезвенником. Выморозков не пьёт! Сивуху тоже! Решения принимает на ясную голову, и потому много меньше подвергается и много лучше сохраняется.

Фляга тоже белого золота. На три унции.

Выпили. Закусили. Можно дальше терпеть.

Граф замахал руками, потом повернулся к нам:

— Дядя, меня Саша зовёт!

— Ну, сходи, попрощайся, раз зовет.

Саша — это наследник, Александр Николаевич. Они с племянником Перовского — друзья детства, и дружба детская перешла в дружбу юношескую. Царская ложа напротив нашей, она не по центру зала, а самая обыкновенная. Зато ближе к сцене. Благословенные времена, когда царь еще не боится подданных. А ведь отсюда, со своего места, я бы смог расстрелять всю царскую семью. Никто не проверяет ни меня, ни других, мой «кольт» при мне. Пять зарядов в барабане. Хотя можно, конечно, было сдать в гардероб, но мало ли что, вдруг кто‑нибудь вздумает сыграть в Каховского, а я тут как тут! Спаситель Отечества!

Мы посмотрели на царскую ложу. Я встретился взглядом с Александрой Федоровной, поклонился. Она приветливо улыбнулась. Я у неё в милости: выздоровление своё она приписывает кофию, а кофий подают в «Америке». Да еще там и музыка, и волшебные обои утешают. Отчего бы и не проявить милость, тем более, что она ничего императрице не стоит, я ведь ничего не прошу. Может, попросить? Чин, орден, место?

И ведь дадут. Но, поскольку Государь приверженец порядка, нужно будет написать прошение о зачислении меня по ведомству Бенкендорфа или Нессельроде, указать, что все эти годы я негласно служил опять же по ведомству Бенкендорфа и Нессельроде, и попросить включить их в стаж для получения соответствующих чинов и званий. И быстренько‑быстренько я стану статским советником. Или даже действительным статским советником. И камергером тож. Будучи по природе своей добрым, попрошу за Пушкина, чтобы и его в камергеры, а то больно переживает Александр Сергеевич свое юнкерство, смотреть больно. Государь поморщится, не люб ему фаворитизм, но отказать жене не сможет — ей, в её нынешнем положении, отказывать нельзя. Да, Александра Федоровна готовится одарить страну и мужа новым Николаевичем Романовым. Или Николаевной Романовой, это как выйдет. Кофий чудеса творит, кофий и вновь обретенная уверенность в себе. По бразильским народным приметам будет мальчик.

И вот мы оба в камергерских мундирах будем присутствовать на балах, он — следить за женой, я — заваривать кофий по системе Мустафы, и одаривать им наиболее симпатичных мне дам. Гоголь, вернувшийся из‑за границы, прослышав про нашу камергерскую дружбу, непременно вставит нас в какую‑нибудь повесть. Или в поэму.

Я разглядывал людей. Три тысячи мест — серьезное предприятие, прибыльное. Кресло в партере стоит до десяти рублей. А ложа… Абонировать ложу на сезон может только человек состоятельный, это как зафрахтовать яхту‑люкс двадцать первого века, с вертолетной площадкой и подводной лодкой. Но абонируют. И потом приглашают друзей, нужных людей или просто сдают поденно. Вот есть полезный человек, ему предоставят на вечер ложу — и не взятка, Государь взяточников не терпит, а человеку приятно. И человек с собою берет в ложу тех, кому он хочет сделать приятное. Так это и работает.

И вот ещё что: и абонировать ложу, и взять кресло в партере или в ином месте можно только за наличные. В долг — ни‑ни, такая у театра политика. Товар и без того не залёживается, напротив, нарасхват. Потому всяк норовит и на других посмотреть, и себя показать: присутствие в театре есть свидетельство процветания и благополучия. В перерывах, да и во время представления зрители смотрят не только на сцену, но и друг на друга. Лорнируют.

И вот смотрю я (без лорнета, у меня, благодаря Шефу, зрение отменное, вижу спутники Юпитера), смотрю — и вижу, что противоположная часть зала смотрит не на меня, а выше и в сторону. Что‑то происходит в ложе третьего яруса, но что? Мне‑то не видно. Сквозь шум долетают женские возгласы, мужские возгласы, но всё же не столь громкие, чтобы распознать, кто есть кто.

Да и ладно.

Представление без скандала — как мужицкая свадьба без мордобоя. Не обязательное, но желательное условие. Скандалы чаще камерные. Кто‑то занял чужое кресло, кто‑то кому‑то наступил на ногу, или болтал безумолчно во время оперы, или пролил шампанское на не ту голову.

Но не в присутствии императорской семьи. Если представление посещает Государь с семейством, вести себя нужно благопристойно. Самые развязные шалопаи становятся своей тенью: тише воды, ниже травы. Иначе не помогут ни чин, ни звание, ни родственные связи. Хотят упорные слухи, что причиной самоубийства князя К. были не карточные долги, а то, что его за непотребство, учиненное в присутствии Александры Федоровны (в пьяном виде кричал во время представления «Все актрисы — бл_ди!») высекли. Вот так взяли — и высекли. Розгами. На съезжей. Слух этот подтверждения не находил, но и опровержения тоже не находил. Да никто и не искал подтверждений и опровержений. Просто — приняли к сведению, и стали вести себя подобающе.

Но не сегодня.

Я видел на лице Государя отвращение. Государыня же изволила посмотреть на меня с надеждой, как смотрит терпящий кораблекрушение на парус в океане.

Ну да, парус. Труба парохода!

Пора доставать «кольт»? Это вряд ли.

Шум утих. Скандал подавили. Кто, как? Есть специально на то приставленные люди: в дни, когда на представлении присутствует императорская фамилия, штат служащих прибавляется дюжиной капельдинеров в штатском — не так уж и беспечен наш Государь. Они и выводят всяких подозрительных вон из зала. Скандалистов, нарушающих порядок, тоже.

Начался второй акт.

А не уйти ли мне домой? Никто не обязывает высиживать представление до конца, это и утомительно, и зачастую скучно: ведь одну и ту же постановку за сезон показывают дюжину раз. Пришёл, показался, посмотрел, поговорил — и домой. Хороший тон. Многие приходят ко второму акту, к третьему. Или уходят после второго или третьего акта. За исключением премьер, разумеется. Но сегодня ни разу не премьера.

Чем еще хороши ложи? Тем, что можно уйти, никого не потревожив. В отличие от партера. Там уход и зрителям мешает, и артистам. Порой — демонстрация неуважения. Ну, или съели что‑то не то. Всякое бывает.

Но я‑то в ложе.

Нет, потерплю.

Граф Толстой отсутствовал, и потому сидели мы тихо, я даже стал проникаться искусством балета. Телешёва хороша — ах, какие антраша! Вариант — телеса.

Во втором антракте вернулся граф Толстой.

— Это Пушкин с д’Антесом ссорились, — сообщил он. Новость распирала его. Понятно, он был в центре управления государством, и знал то, о чём остальным оставалось гадать.

— Поссорились? — подал реплику дядя.

— Именно. Барон Геккерен‑старший получил на этот вечер ложу через дипломатическое представительство. И отдал ее молодоженам, д’Антесу и Екатерине Гончаровой, то есть теперь баронессе д’Антес де Геккерен. Она, Екатерина, пригласила в ложу сестру Наталью с мужем, и сестру Александру. Самое обыкновенное дело, не так ли?

— Обыкновенное, — подтвердили мы.

— Сестры прибыли к началу балета, Александр Сергеевич же задержался, сославшись на дела, и подоспел только к концу первого акта.

Между сестрами произошла какая‑то ссора, уж и не важно, по какой причине. Барон д’Антес попытался её потушить, приведя латинское изречение «Gens una sumus», то есть «Мы — одна семья», — блеснул эрудицией племянник совсем по‑детски. — Это взбесило Пушкина, он наговорил дерзостей и самому барону д’Антесу, и свояченицам, баронессе д’Антес де Геккерен и Александре Гончаровой. Мол, мы ни разу не семья, Пушкины отдельно, Геккерены отдельно. Те в долгу не остались, поднялся шум, пришли капельдинеры и попросили немедленно прекратить свару. Пушкин схватил жену под руку и ушёл, напоследок пригрозив отомстить, да так, что свету мало не покажется. Он положительно был взбешен, еще бы — его назвали мерином!

— Кто назвал? — спросил я.

— Голоса сестер похожи, и князь Юсупов, находившийся в соседней ложе, ручаться за точность не может. То ли Александра, то ли Екатерина. А может, и сама Наталья Николаевна, хотя последнее и кажется невероятным. Государь очень недоволен.

— Чем недоволен?

— Не знаю. Недоволен, и всё.

И мы стали смотреть третий акт.

Глава 23

Заговор с императрицей

22 января 1837 года, пятница

— Письмо настолько оскорбительно, что примирение невозможно, — Геккерен‑старший всем видом показывал, что как ни тяжело ему посылать барона д’Антеса де Геккерена на поединок, поступиться принципами он не в состоянии.

Иначе думал барон д’Антес, во всяком случае, энтузиазма он явно не выказывал. Потому и позвал меня — секундантом. Желает стреляться Луи, а к барьеру идти Шарлю. Нет, всё согласно принятому в этом времени порядку, посланник не должен стреляться, ведь если его убьют, случится международный скандал. Конечно, король Виллем войну России не объявит, где Нидерланды, где Россия, да и казна у Виллема пуста, так бывает в Европе, буржуазия богата, а монархия бедна, денежки король тратит не по уму, всё надеется образумить и вернуть сестру Бельгию. Войну не объявит, а всё‑таки неловко получится. Другое дело д’Антес: невелика фигура, д’Антесом больше, д’Антесом меньше, никто в Европе и не заметит.

— Значит, невозможно, — уточнил я.

— Решительно! Такое письмо, такое письмо…

— Господин Пушкин мастер пера, это верно. Так может наградить прозвищем, что не вырубливается оно топором, влепливается сразу на вечную носку, пойдет и в род, и в потомство, и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. Полумилорд, полуневежа…

— Простите?

— Нет, это я так… О господине Пушкине. Мастер, мастер оскорблять. Значит, стреляться до окончательного исхода?

— Да.

— То есть в случае, если оба противника после первого выстрела останутся невредимыми, дуэль продолжается?

— Да.

— До той поры, покуда хотя бы один из стреляющихся не будет убит или по состоянию ранения не сможет продолжить дуэль?

— Да.

С каждым «да» Луи Геккерена барон д’Антес становился мрачнее и мрачнее. Хорошенькая перспектива — быть убитым или не смочь продолжить дуэль по состоянию ранения. А что вы думали, Георг Карл фон Антес? Что вас усыновляют для того, чтобы передать титул, имение, капитал? Ага, ага, сейчас. Голландцы мастера торговли, а кабанчика на праздник зовут не пиво пить, нет, не пиво.

— Хорошо, я согласен быть секундантом господина барона Шарля де Геккерена на указанных вами условиях.

Геккерен‑старший иного и не ожидал. Он поклонился — и вышел. Ему нужно заниматься межгосударственными делами.

Барон д’Антес же ничем иным, кроме дуэльного дела, заниматься не мог. Как заниматься, когда тебе, молодому, красивому, общему любимцу, предстоит идти к барьеру?

— Всё бы ничего, — начал я, — если бы это господин Пушкин вызвал вас на дуэль. А так…

Я помахал незапечатанным конвертом, в котором находился ответ Геккерена‑старшего Пушкину. Разумеется, я уже прочитал его — с позволения и по настоянию посланника:

«Милостивый государь. Не зная ни вашего почерка, ни вашей подписи, я обратился к г. барону Магелю, который вручит вам настоящее письмо, чтобы убедиться, действительно ли то письмо, на какое я отвечаю, исходит от вас. Содержание его до такой степени выходит из пределов возможного, что я отказываюсь отвечать на все подробности этого послания. Вы, по‑видимому, забыли, милостивый государь, что именно вы отказались от вызова, направленного вами барону Жоржу де Геккерену и им принятого. Доказательство тому, что я здесь заявляю, существует — оно писано вашей рукой и осталось в руках у секундантов. Мне остаётся только предупредить вас, что г. барон Магель отправляется к вам, чтобы условиться относительно места, где вы встретитесь с бароном Жоржем Геккереном, и предупредить вас, что эта встреча не терпит никакой отсрочки.

Я сумею впоследствии, милостивый государь, заставить вас оценить по достоинству звание, которым я облечён и которого никакая выходка с вашей стороны запятнать не может».

На письме приписка: «Прочтено и одобрено мною. Барон Жорж де Геккерен». Эту приписку заставил сделать д’Антеса Геккерен‑старший.

И как теперь быть?

— Он поначалу хотел позвать д’Арширака, но я настоял, чтобы мои интересы представляли вы, господин барон, — сказал д’Антес.

— И правильно сделали. Будь дуэль во Франции, лучшего секунданта, чем виконт д’Арширак, и представить трудно, но у России особенная стать, её французским метром не измерить. Ладно, не всё потеряно.

— Вы полагаете?

— Скажите от себя, господин барон: вам тоже хочется непременно стреляться до смерти? Потому что в смерти хорошего мало. Вернее, ничего хорошего нет вовсе. Только что ты жив — и вот уже нет. Пистолетная пуля, попав в лоб, проделает изрядную дыру спереди, и снесет весь затылок сзади. Зрелище, прямо скажу, нехорошее. Нужна вам такая смерть?

— Конечно же, нет!

— Соглашусь, что в лоб не всякий попадет. Бывает, пуля угодит в живот. Я патриот, поверьте, но состояние русской медицины пока еще не на высоте, к тому же промозглый петербургский климат весьма способствует осложнениям. Рана воспаляется, антонов огонь перекидывается на внутренности, и человек умирает не сразу, а долго и в жутких мучениях. Устроит вас такой исход?

— Конечно же, нет!

— Впрочем, бывает и по другому. Вы выстрелили, промахнулись или ранили противника, он стреляет в ответ. Вы становитесь к нему боком, прикрываетесь рукой с пистолетом. Пуля попадает в руку, дробит плечевую кость, рана опять же воспаляется, но наши хирурги с этим справятся: руку отрежут, но жизнь спасут. А то, бывает, и в ногу попадет. Говорят, в Англии делают неплохие искусственные ноги. Хотите искусственную ногу, барон?

— Конечно же, нет!

И с каждым «нет» барон д’Антес становился бледнее и бледнее. Включите собеседнику воображение, и оно убедит его лучше ваших слов.

— Но честь…

— Никакого ущерба для вашей чести не будет, полноте. Я вас не запугиваю, я просто обрисовываю картину. Мой командир, граф Александр Суворов, утверждал, что лучшая из дуэлей та, что не состоялась, и сам не стеснялся отказываться от дуэлей, что не помешало ему стать величайшим полководцем, генералиссимусом, кавалером множества орденов, российских и европейских.

Услышав про европейские ордена, д’Антес приободрился. Вдруг и не всё потеряно.

— Выпейте для хладнокровия, — я протянул ему белую флягу. — Настоящая бразильская кашаса, двадцатилетней выдержки.

Думаю, что д’Антес и не слышал о кашасе, но двадцать лет выдержки должны придать напитку благородство и достоинство.

И он выпил. Там и пить‑то по кавалергардским меркам нечего. Нет, это не «сердце рыцаря», это «три барона». Сейчас ему станет хорошо, но через часа полтора‑два душа потребует продолжения, и будет требовать три дня. Что найдет, то и выпьет. Коньяк — хорошо. Водка — хорошо. Всё — хорошо. Нет, не до беспамятства. Но рядом. Если и выйдет к барьеру, то прицелиться не сможет. Не сумеет. Выстрелит, как сейчас говорят, «на воздух». В небо попадёт. А большего для сохранения баронской чести и не требуется.

Для баронской жизни же еще как требуется. Пушкин шутить не настроен. Стреляет он недурно — по мишеням. Но может и по д’Антесу. И тогда уже о нём кто‑нибудь напишет «Пустое сердце бьётся ровно, в руке не дрогнул пистолет». Это когда Пушкина убили, все стали ценить Александра Сергеевича, а при жизни как‑то не очень: журнал выписывали плохо, «Пугачева» не покупали, камергера — и то не дали. Да и любимое детище всякие белинские норовили лягнуть: «Что такое „Современник“? Да ничего, решительно ничего!»

Вот убьёт он д’Антеса, что дальше? Пушкина сошлют? Вместе с семейством? А ведь сошлют, и хорошо, если в Болдино или Михайловское, а то ведь и за Урал могут запросто.

Значит, что?

Значит, пора ехать к Пушкину.

Я забрал у барона пустую флягу (да, да, дубликат фляги короля Франциска работы Бенвенуто Челлини, я выдерживаю стиль), попрощался, спрятал письмо в планшет (ввожу в моду бразильские планшеты из кожи аллигатора) и вышел вместе с ним на улицу, где нас ждал возок. Отвез молодожёна на его квартиру, к жене. Барон держался хорошо, кашаса его ободрила: исчезла бледность, появился румянец.

Расставаясь, он задержал мою руку:

— Так я могу надеяться?

— Обязаны, барон, обязаны! Всё будет хорошо!

— Знаете, я вот что подумал: дернул же чёрт меня с моей французской душой приехать сюда! Вы не обижайтесь, но я думаю после дуэли, состоится она или нет, подать в отставку и вернуться на родину. Если останусь жив, конечно, — и поспешил в дом.

Это он хорошо придумал. Жаль, не месяцем раньше. И в самом деле, скучали мы без него, что ли? Нет, когда уедет, многие дамы станут скучать, это верно, но поскучают‑поскучают, и перестанут. Он теперь человек женатый, должен остепениться.

Приехали на Мойку. Напрямую встретиться с Пушкиным я не мог, да и не хотел. Передал записку:

Милостивый государь! Сим извещаю, что господин барон д’Антес уполномочил меня вступить с Вами в переговоры по известному Вам делу. Соблаговолите сообщить, готовы ли принять меня, либо сообщите лицу, уполномоченному на то, что сегодня и завтра до полудня меня можно застать в доме генерала Давыдова. Примите и проч. Барон Магель.

Дата — 22 января 1837 года, 2 часа 40 минут пополудни. Подпись.

Время я указал для будущих пушкиноведов. Пусть знают.

Селифан отнес записку, пока я сидел в возке, чувствуя себя Гагариным во время третьего его полёта, когда он ждал команду с Земли, садиться ему на Луну, или возвращаться, мол, с нас и облёта хватит. Топлива‑то было мало. Сесть на Луну он сядет, но вот взлетит ли?

— Ответа не будет, — сказал воротившийся Селифан.

Ладно, летим восвояси. Оно так даже лучше. Нужна мне эта Луна…

Дома я читал первую книжку «Библиотеки для чтения» за этот год. Недурно. Поэма Жуковского «Ундина» хороша. Бенедиктовы стихи тоже. Авантюрная повесть «Мщение князя Василия»: «С час времени пароход одиноко клокотал на пути. Общество было безмолвно. В середине аристократического круга пассажиров стояла дама, завернутая в шаль…» Публика подобное любит.

Но у нас не хуже. У нас лучше. Нужно только доказать это публике, всего‑то.

Через два часа Селифан вернулся с задания.

— Пушкин вошел в английский дом. С кем встречался не знаю, тамошняя прислуга на разговоры не поддается. Пробыл там минут сорок (у Селифана отличные часы, брегет, дар слушательницы), потом вернулся домой.

Английский дом — это посольство. Интересно, интересно. Он что, среди британских дипломатов ищет секунданта? Или у него иные дела? Жена послала?

В окно я заметил привычную карету. Их императорское величество пожаловали пить кофий.

Что ж, так даже лучше.

Я спустился вниз.

«Америка» представляет собой ряд залов, от небольших до весьма поместительных. Для императрицы мы к назначенному часу освобождаем один. Сегодня это Мексика — пейзаж с кактусами и синим‑синим небом. Успокаивает, а в такую промозглую погоду как сегодня, еще и греет.

Я обычно не досаждаю императрице своим обществом. Хватает и Антуана. Но иногда она посылает за мной. Вот и сейчас послала.

После обмена положенными фразами Александра Федоровна перешла к делу.

Сначала она отослала обеих статс‑дам и князя Трубецкого в соседний зал, к публике, слушать игру Селифана.

— Я хочу говорить с вами наедине, — сказала она.

Пришлось отослать Антуана и Мустафу.

Мы остались одни.

— Я бы хотела знать… — начала императрица, и замялась.

— Можно. Разумеется, можно. Не сомневайтесь. Моя жена, будучи беременной, всегда пила кофий, и они, беременности, протекали без обычных для этого состояния неприятностей. Я понимаю, ваши лейб‑доктора плохо знают свойства кофия, и действуют по принципу «лучше перебдеть, чем недобдеть», но и бразильская, и европейская медицина не видят вреда в умеренном приеме кофия, более того, оно, умеренное потребление, безусловно полезно.

— Но как вы… как вы узнали? — она попыталась оглядеть себя. Что там глядеть, срок семь недель, не больше.

— Не по фигуре, ваше императорское…

— Александра Федоровна, — напомнила мне императрица.

— Не по фигуре, Александра Федоровна. Женщина преображается — вся. Она иначе двигается, иначе ведет себя, иначе думает. Лучше прежнего — поскольку на ней ответственность за ребенка. И потом… Вы, вероятно, знаете, что я был ранен в сражении под Бриеном, и меня выходили иоанниты, сиречь госпитальеры. У них я и набрался кое‑каких премудростей. А позднее, уже в Бразилии, закончил курс медицины в медико‑хирургической академии Рио‑де‑Жанейро, весьма солидном заведении. И все годы плантаторства пользовал близких, знакомых и своих людей. Нет, я не стал верифицировать диплом (пустил я очередной бразильянизм), поскольку не собираюсь заниматься здесь врачебной практикой, но и знания, и опыт остались при мне.

— Значит, я могу продолжать…

— Разумеется.

— Но мы с государем желаем в мае навестить мою родню, а я так привыкла к кофию…

— Это нетрудно уладить. Мустафа обучит вас варить императорский кофий и снабдит соответствующим запасом.

— Меня?

— Да, Александра Федоровна. Свойства кофия зависят не только от качества зерен, но и от того, кто его варит. По‑настоящему хороший, да что хороший, волшебный кофий получается тогда, когда его готовит особа королевской крови.

— Но ваш Мустафа… — попробовала поймать меня императрица.

— Мустафа — прямой потомок Сулеймана Великолепного. Долгая история, но это так.

— И он довольствуется своим положением?

— Иншалла, говорят мусульмане, на всё воля Аллаха. К тому же он ведь не одним кофием занимается. Поверьте, у него жизнь достойная его великого предка. В некотором роде, — и я позвал Мустафу, который и принес нам две чашки кофию.

— С вашего позволения, я бы хотел рассказать вам одну историю.

— Конечно, барон, я слушаю.

— Это невесёлая история, но только вы в силах придать ей правильный финал.

— Я слушаю, — повторила она, но в лице я уловил толику разочарования. Верно, решила, что я буду просить награду. Ну, в общем, она права.

— В феврале прошлого года едва не произошла дуэль господина Пушкина с графом Соллогубом. Причиной дуэли была жалоба жены господина Пушкина на графа, позволившего, по словам Наталии Николаевны, дерзость в её сторону. Господин Пушкин натурально впадает в бешенство и требует сатисфакции у молодого графа. К счастью, секундант Пушкина, господин Нащекин, нашел путь к примирению, граф Соллогуб проявил благоразумие и сговорчивость, даже извинился письменно, и дуэль не состоялась. Это первое.

— Я что‑то слышала об этом, — нахмурилась императрица.

— В том же феврале господин Пушкин имеет литературный спор с господином Хлюстиным, чиновником по особым поручениям Министерства Иностранных дел. В конце спора господин Пушкин натурально впадает в бешенство, и только благодаря такту господина Соболевского дуэль предотвращена. Это второе.

— Будет и третье?

— В том же феврале до господина Пушкина дошел слух о том, что генерал от кавалерии князь Репнин нелестно отзывается о литературном произведении пера Пушкина. Господин Пушкин натурально впадает в бешенство и пишет князю предерзкое письмо, подразумевающее дуэль. Как выяснилось, слух был ложный, ответ князя погасил конфликт, и дуэль не состоялась. Но будь на месте князя кто‑то более вспыльчивый, как знать, как знать… Это третье.

Далее…

— Есть и далее?

— Увы. Уже осенью господин Пушкин по наущению друзей ли, врагов, принял знаки внимания, оказываемые бароном д’Антесом его жене, за нечто большее, чем обычную куртуазность. Господин Пушкин натурально впадает в бешенство, решает послать барону вызов, и только усилиями барона Геккерена‑старшего, господина Жуковского и некоторых других особ дуэль не состоялась. Это четыре.

Я помолчал. Помолчала и Александра Федоровна.

— И опять далее. На днях в театре на представлении «Африканского Льва» случается очередной скандал. В словах барона д’Антеса «Мы все одна семья», обращенных к жене и свояченицам, господин Пушкин услышал казарменное оскорбление, натурально впадает в бешенство и пишет оскорбительное письмо господину барону Геккерену‑старшему. Дуэль — вопрос времени, и самого скорого времени.

— Я была свидетельницей этого скандала. Но неужели господин Пушкин желает стреляться с посланником?

— Нет, стреляться он будет с бароном д’Антесом. То есть я надеюсь, что не будет. Потому что… — я взял паузу.

— Потому — что? — спросила императрица.

— Потому что в натуральном бешенстве господина Пушкина нет ничего натурального. Ну, один раз случилось, тогда да. Ну, два. Но пять раз! Пять раз за год на грани дуэли — это перебор.

— Шесть. Вы забываете свой конфликт с господином Пушкиным.

— Я здесь лицо причастное, и потому не включаю тот случай по причине субъективной оценки.

— Какова же причина поведения господина Пушкина, барон?

— Как человек с медицинским опытом, как дипломированный врач, я уверен, что бешенство Пушкина есть признак болезни. Душевной болезни. Я в этом совершенно уверен.

— Он… Он сошел с ума?

— Не в обычном смысле. Я не буду утруждать вас медицинскими терминами, да среди медиков и нет единого взгляда на душевные болезни, голова для многих предмет тёмный и обследованию не подлежит, но он опасен. Для себя, для окружающих. Он может быть убитым на дуэли. Он может убить на дуэли. Он может убить жену — в припадке ревности и своего ненатурального бешенства. Возможно — только возможно — что это проявление так называемого кризиса среднего возраста. В этом случае полгода или год, проведенные в тишине и покое, вне тревог и волнений, могут поправить дело.

Здесь, в России, я не врач, и слово мое веса не имеет.

— Но?

— Но у нас, слава Всевышнему, не какая‑нибудь Франция, у нас самодержавная монархия. Император может принять меры незамедлительно.

— Какие же, по вашему, это должны быть меры?

— Объявить поведение господина Пушкина следствием нездоровья. Собрать консилиум специалистов по душевным болезням, я готов сделать на нём доклад. Отправить господина Пушкина в его имение для поправки здоровья с запретом покидать его вплоть до соответствующего распоряжения. Придать господину Пушкину опытного врача для наблюдения за состоянием последнего. Хотя бы до мая.

— А что в мае?

— А в мае, если состояние господина Пушкина позволит, отправить его в длительное морское путешествие, которое и расставит точки над и. Но это потом, а сейчас нужно действовать срочно — спасти российского поэта от его самого.

— Это непросто, — ответила императрица.

Но я видел, что она пришла к решению.

Чтобы она — да не смогла?

— Это будет мальчик, — сказал я в спину удаляющейся императрице.

Авторское отступление

Пушкин — душевнобольной? Ну, учудил автор. Положим, да, вспыльчив, но это от искренности чувств и африканских корней, а так — ну не может быть, он же наше всё!

Но беспристрастное изучение и мемуаров о Пушкине, и собственных его писем заставляет думать иначе. Взбешен, взбешен, взбешен — слишком часто это повторяется. И потом, само число дуэлей не может не наводить на мысль, что Пушкин человек чрезвычайно вспыльчивый. Даже для первой половины девятнадцатого века. Наследственность, если разобраться, тоже… настораживает. Предки Пушкина своих жен убивали, жен морили голодом — нехорошо это.

К тому же в последний год жизни Пушкина налицо все признаки кризиса среднего возраста. Интересующиеся легко найдут описание в интернете.

И вот шел я потихоньку от пролога к эпилогу, как вдруг в пятницу, десятого февраля, получаю от Сергея Линника послание со ссылкой на «Клинический архив гениальности и одаренности 1925 год. ТОМ 1 ВЫПУСК 2», где психиатр Яков Минц прямо и недвусмысленно указывает на нездоровье поэта: «Извращается жизненный тонус, развивается желчность, возрастает ревность принимающая характер бредового состояния; точно так же растет подозрительность и принимает также характер бредовой идеи. По‑видимому, если бы не случайная смерть поэта, этот шизоидный компонент всецело завладел бы психикой Пушкина, ибо такова была тенденция этого шизоидного компонента в последние годы его жизни».

Разумеется, мнение Якова Минца не истина в последней инстанции. Но укрепляет меня в мысли, что душевное здоровье Пушкина было далеко не идеальным.

Теперь второе. Мог ли Николай Павлович объявить Пушкина сумасшедшим?

Легко! В реальной истории он волевым решением объявил сумасшедшим Петра Яковлевича Чаадаева, в результате чего последний пробыл год под своего рода домашним арестом, впрочем, нестрогим, и его регулярно посещали врачи — для наблюдения. Через год его признали выздоровевшим, но публиковаться воспретили категорически.

Ну, и третье: можно ли кофе употреблять беременным? Можно, но в меру. Чашечка кофе не повредит. Не слишком большая чашка не слишком крепкого кофе. Так считает современная наука.

Эпилог

Разговор с классиком

12 июня 1837 года, понедельник

Мы сидели в полупустой траттории с видом на Неаполитанский залив. Я и Гоголь. Гоголь ел пасту с сыром, я просто сыр. Да уже и съели всё — за разговором.

— Заговор был, — сказал я. — Самый настоящий заговор. Многоходовка. Вы в шахматы играете, Николай Васильевич?

— В шахматы? Нет, в шахматы не играю. В шашки играл, в гимназии. Считался порядочным игроком.

— Шашки тоже сложная игра. Умственная. Только в той многоходовке, что разыгралась в Петербурге, правил нет. Шашки ходят косо, и шашки ходят прямо, а при нужде назад тоже ходят.

Пушкин получает подмётное письмо. Глупая шутка — так кажется на первый взгляд. Но Александр Сергеевич принимает её всерьёз. Он думает, нет, он уверен, что над ним смеются в каждой гостиной. Неважно, что происходит на самом деле, важно, что происходит у Пушкина в голове. Старый муж, обманутый муж — что может быть унизительнее? Он сравнивает себя с молодыми кавалерами, и убеждается: они более привлекательны, нежели он. Особенно досадно смотреть на барона д’Антеса: высокий, статный, нравится женщинам, нравится мужчинам, да еще и титул есть. Белокурая бестия, чтоб его. А он? Стоит только посмотреть в зеркало… Окружающие, глядя на танцующих госпожу Пушкина и барона д’Антеса, не скрывают восхищения: какая пара! Венера и Марс, а он — в лучшем случае Вулкан, но без силы, без мощи Вулкана. Да, здоровье уже не то. Совсем не то. Был, да вышел. Жена недовольна. И остальные тоже. Как быть?

И он в бешенстве бросает д’Антесу вызов. А барон, хоть и молод, да не глуп. Не затем он приехал в Россию, чтобы стреляться со старыми ревнивцами. Он за чинами приехал, за славой. И барон делает предложение сестре Натальи Николаевны, мол, дураки вы все, я за сестрой ухаживаю, а вы что подумали?

Что остается Пушкину? Либо доказывать, что да, что жена ему изменяет, и на этом основании требовать дуэли, либо успокоиться.

Он успокоился, но не надолго. В январе он пишет бешеное письмо Геккерену‑старшему. Посланнику! Назревает международный скандал. Государь наш в своей мудрости отправляет Александра Сергеевича в Михайловское. Остыть и поправить здоровье. Парное молоко, свежие яички, зелень с огорода, воздух, солнце. Не гнилой Петербург, а русская деревня! Есть ли что лучше для поправления здоровья?

И всё бы хорошо, но непонятно: кто рассылал подмётные письма? Кто накручивал, подзуживал и выбешивал Пушкина? Кто, и главное, зачем?

— Из зависти к поэтическому гению? — предположил Гоголь.

— Многие так думали и думают. Но вряд ли. Из зависти критические статьи пишут. Донести могут Куда Надо — о политической неблагонадежности. Мол, дискредитирует и очерняет. А здесь подталкивают к дуэли. Но чем дуэль может навредить поэтическому гению? Да ничем не может, наоборот, привлекает внимание: ах, какая тонкая натура у нашего гения! Не вынесла душа поэта позора мелочных обид! Так что нет, не зависть.

— Тогда и не знаю. Вдруг да и не в Александра Сергеевича сей пасквиль метил, а в его жену?

— И это рассматривалось. Та же Екатерина Николаевна ревнует сестру к барону, и подметным письмом способом обращает внимание Пушкина на ситуацию. Но после того, как д’Антес форменным образом сделал ей предложение, никакой нужды выбешивать Пушкина у неё нет, а — науськивание продолжается.

Вдруг не в Пушкине дело, а в бароне д’Антесе? Ему, д’Антесу, завидуют куда больше, чем Пушкину. Приехал, поступил в гвардию, получил чин, глядишь, скоро полковником станет, а мы‑то, свои, чем хуже? Как бы его, барона, того… из баронов, да в бараны? На шашлык пустить?

‑Получается, Пушкин средство, а не цель?

‑Именно! Вызовет в припадке бешенства на дуэльд’Антеса, и, независимо от результата, карьера француза превратится в пыль. Убит, изувечен, сослан в Сибирь, разжалован в солдаты, в лучшем случае — выдворен за пределы России. Судьба Пушкина заговорщиков не беспокоила совершенно: Пушкин не былмишенью, он был пулей. Кого интересует судьба пули после того, как выстрел свершился? Разве что полевого хирурга. Но они не были хирургами.

— Может быть, может быть, — сказал Гоголь с сомнением. — Но сколько таких д’Антесов сейчас в России? И ничего, делают понемножку карьеру, но что за карьера? Пустяковая карьера. До генералов далеко.

‑Вот и я так решил. Кому может мешать поручик? Такому же поручику. А для поручика уж больно это сложно: заговоры, психология, манипулирование…

‑Тогда что?

— Тогда кто, — поправил я Николая Васильевича. — Тогда Геккерен‑старший. Это фигура покрупнее. Посланник! Международные интриги! Тут заговорам самое место! Многоходовочкам! Бьют Пушкиным по д’Антесу, а попадают по Луи Геккерену. Если приёмный сын будет замешан в дуэли — это непременно отразится и на приёмном отце. А уж если дуэль закончится кровью, посланник обязательно станет персоной нот грата, Геккерена‑старшего попросят выйти вон.

‑Международные интриги, вон оно как! Я совершенно ничего не понимаю в международных интригах. Зачем кому‑то нужно, чтобы посланника выслали из России? Cui prodest? Cui Ьопо? — блеснул нелжинским образованием Николай Васильевич.

‑Мой давний знакомый, очень умный и очень недобрыйчеловек, однажды сказал: люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана в политике, пока не научатся за любыми словами и делами разыскивать интересы крупного капитала.

— И в чем же заключаются интересы крупного капитала?

— В прибыли, Николай Васильевич, в прибыли! И чем больше прибыль, тем больше интереса. Осенью будет открыта первая в России железная дорога. От Петербурга до Павловска через Царское Село. Железный конь идёт на смену ямщицкой лошадке! Сядешь в вагон в Петербурге, и через полчаса уже в Царском Селе! Мечта! Я и сам, признаюсь, решил поучаствовать капиталом, строю воксалий в Павловске, хороший воксалий, пусть Европа завидует: с рестораном, с концертным залом, с бальным павильоном, с художественной галереей. Приедете, увидите, сразу приглашаю на открытие, будете почетным гостем. Строительство обходится недешево, но прибыль всё окупит. Но это так, проба пера. В планахГосударя — построить дорогу из Петербурга в Москву. Это будет не просто дорого, а очень дорого. Правительство рассчитывает на иностранный заём. Миллионов на сорок золотом. Или около того, точные суммы держатся в секрете. А иностранные государства не прочь этот заём предоставить: ведь не деньги будут вывозиться, деньги останутся по месту пребывания. На эти суммы будет вывозиться товар, в долг, но под проценты. Очень выгодное дело. Перед Россией выбор: где и у кого этот заём взять на самых выгодных для страны условиях. Интерес голландского, бельгийского и французского капиталов как раз и представляет Геккерен. Они, голландцы и французы, хотят строить в России заводы по производству паровозов, вагонов и прочих необходимых вещей, завозя в страну оборудование. Англичане же предлагают сразу готовые паровозы, вагоны и так далее. Кто победит? И вот англичанка решила скомпрометировать Геккерена, скомпрометировать и убрать с торгов. Пока пришлют нового посланника, пока то, пока сё… Время — деньги. А как скомпрометировать? Подстроить дуэль его приемного сына, д’Антеса, с известным человеком. Да вот хоть с Пушкиным. Пушкин до дуэлей охоч, ему палец покажи — на дуэль вызовет. И стали они дуэль подстраивать — слухи распускать, пасквили подкидывать…

— Англичане?

‑Не сами, англичане чёрную работу делать не любят, чужими руками норовят. Я думаю, через поляков действовали. Поляки надеются, что Англия им поможет вернутьнезависимость. Помнят, что были великой страной, душу готовы отдать, чтобы снова ею стать. Не все, не все, но… Они и разрабатывали Пушкина, и вообще… Пушкин им денег был должен. Много.

— Полякам?

— Польским картёжникам. Не буду утверждать, чтоте обещали простить долги, если он вызовет д’Антесана дуэль, но как знать, как знать…

(Я вспомнил: в тот вечер, когда в Английском клубе я пообещал барону д’Антесу уладить дуэльное дело, то видел там Пушкина с Мануйлой. За шахматами. И тем же вечером на меня напали душегубы из людей графини Гольшанской. Совпадение? Совпадение ли?

Но Гоголю об этом не сказал.)

— Пушкин — дворянин, и никогда бы не унизился до роли наёмного бретёра, ‑заявил Гоголь.

— И я так думаю. Конечно, дело не в деньгах. Обиняками, намёками, тонкой польской игрой на струнах души они раздували искры сомнения, и дело дошло до поединка. Почти дошло. Лишь прозорливость и мудрость Государя не дали из искры разгореться пламени. Пушкина срочно отправили на отдых в его поместье.

‑Отправили на отдых, — в голосе Гоголя прозвучал сарказм.

— Отправили на отдых, — подтвердил я, — с сохранением жалования, более того, Государь выделил крупную сумму на вспомоществование семье Пушкина. Весьма крупную.

‑Жена… жена не поехала с Пушкиным в деревню?

— Нет, — коротко ответил я.

— Что барон д’Антес?

‑Подал в отставку и уже в апреле покинул Россию. С ним уехала его жена, Екатерина Николаевна. Половичком дорога!

— А старший Геккерен?

— Продолжает представлять свою страну в России. Насчет же займа — не знаю. Булгарин, а он человек сведущий, говорит, что дело склоняется в пользу континентального займа, а британцы останутся ни с чем. Впрочем, поживём — увидим.

‑А сейчас…

— Сейчас врачи признали, что для укрепления здоровья Пушкину требуется сменить деревню на длительное морское путешествие. И вот он на борту «Дункана» в компании генерала Давыдова и главного редактора «Отечественных Записок» Перовского с племянником, графом Толстым. Интересная у нас компания! Присоединяйтесь, Николай Васильевич, присоединяйтесь! Пойдем в Константинополь, а там и до Иерусалима доберемся. В Греции побываем! И вообще, возвращайтесь в Россию! У нас интересно! Ваших пьес ждут, ваших повестей ждут, а пуще — вашего романа. Любой журнал будет счастлив заплатить любые деньги, лишь бы опубликовать ваши произведения.

— Кстати, о деньгах, — вдруг сказал Гоголь, и лицо его выразило печаль. — Как у Пушкина с деньгами? С долгами, то есть?

— Я посоветовал Наталье Николаевне воспользоваться советами моего управляющего, Антуана. Он большой дока в подобных делах.

— И что?

— Реструктуризовал долги, — щегольнул новым бразильонизмом я. — Кредиторы согласились, что лучше пусть через пять лет получить деньги, чем сразу не получить ничего. Антуан считает, что если Пушкин будет писать по роману в год, через пять лет он рассчитается с долгами полностью.

— По роману в год? Это же очень сложно, почти невозможно!

— Кто сказал, что просто? Но гений — не только качество, но и количество. Сколько пьес написали Шекспир, де Вега, Мольер? Сколько романов Вальтер Скотт? Напишет, напишет — если возьмется за дело, как берется за соху наш мужик. Барин охает, мужик пашет.

— Ну да, ну да…

— А вот с карточными долгами…

— Что — с карточным долгами?

— Только между нами, это большой секрет. Осенью я предложу всем игрокам, кому задолжал Пушкин, сеанс одновременной игры в штос. Они ставят векселя Пушкина, я — наличные деньги. И за карточным столом уладим все дела.

(Дело не только в улаживании дел. Просто я хочу знать, кому Пушкин проигрывал, и лучшего способа не нашел. Дело‑то не закончилось, дело только начинается.)

— А я… Я смогу присутствовать на этом событии? — спросил Гоголь. — На вашей игре?

— Разумеется. Если вернетесь в Россию.

— Я вернусь. Я сейчас. Мне только вещи собрать.

— В этом большой дока Мустафа. Мустафа, друг мой, помоги, пожалуйста, господину Гоголю переехать к нам на «Дункан»!

Content

Василий Щепетнев
Барон Магель 2
Вот пуля пролетела

Примечание автора

Глава 1

Глава 2 Гости съезжались на дачу

Глава 3 За чашкой кофия

Интермедия

Глава 4 Замок в лесу

Глава 5 Меланхолия Пасифик

Глава 6 Грезы и деньги

Интермедия

Глава 7 Индейское снадобье

Глава 8 Московское хлебосольство

Глава 9 Утро делового человека

Глава 10 Дальние расчеты

Интермедия

Глава 11 Сюрпризы

Глава 12 Время прошедшее и время настоящее

Глава 13 Задача трёх тел

Глава 14 Осенние мотивы

Глава 15 День примирения

Глава 16 Время иллюзий

Глава 17 Сеанс без разоблачения

Глава 18 О пользе кофия

Глава 19 Декабрьская встреча «Три плюс один»

Глава 20 Полутайный Советник

Глава 21 Цикада

Глава 22 Семейный танец

Глава 23 Заговор с императрицей

Эпилог Разговор с классиком