Алёна Митина-Спектор

Жизнь счастливая, жизнь несчастная

Глава 1

Из окна нашей квартиры каждое утро я созерцаю одно и то же – одинокий магазинчик, возвышающийся на пригорке среди болота. В течение пяти лет я ни разу не покидала село, не переступала за невидимую грань, отделяющую это место от остального мира. Клочок земли, затерявшийся среди бескрайних степей… Стараюсь не смотреть лишний раз в окно, поскольку то, что я вижу, нагоняет на меня уныние. Я даже приобрела в хозяйственном магазине укрывной материал, которым застилают помидоры на грядке, вырезала из него прямоугольные занавески, приклеила на двусторонний скотч и закрыла ими каждое окно в квартире. Лишь бы не видеть эту безмолвную сельскую пустоту, лишь бы отгородиться от этой безликой части мира, в которой я вынуждена жить.

Трудно поверить, что я провела здесь своё детство и юность. Столько лет прошло, столько событий сменили друг друга… Мне довелось пожить в Новосибирске и на юге России, и вот я снова сюда вернулась. В это село мы с мамой приехали из Комсомольска-на-Амуре, когда мне было пять лет. Для неё это местечко было и остаётся родным. Она выросла среди сельских просторов, окончила школу, здесь по-прежнему живут её родители. Их домик, выкрашенный насыщенной голубой краской, стоит напротив училища. Баба с дедой работали в нём, пока не вышли на заслуженную пенсию.

После переезда в село я не разговаривала с мамиными родителями и вела себя замкнуто. Иногда я звала двоюродную сестру Юлю, шептала ей на ухо то, что хотела сказать, а она в свою очередь передавала бабе Вале. Это раздражало бабу, и она с неудовольствием говорила: «Что она там опять шепчет, сказать не может что ли». Мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к новым родственникам, но когда я освоилась, они перестали казаться мне чужими и неприветливыми. С дедой можно было повеселиться, дать волю баловству, а баба Валя берегла семейный очаг, кружилась словно пчёлка на кухне и во дворе.

Баба выражала заботу ко мне в своей манере. Она регулярно обращала внимание на мой плохой аппетит. Завтраки и обеды превращались в экзамен, который оценивала баба Валя. Если ты поел хорошо – тебя хвалили и ставили «отлично», ну а если плохо, то ты практически с позором покидал аудиторию, то есть кухню, сопровождаемый недовольными репликами «экзаменатора».

Как-то раз школьная медсестра спросила меня о моих любимых блюдах. Я ответила, что больше всего люблю плов.

– Тебе готовят дома плов? – спросила медсестра.

– Нет, – ответила я.

Конечно, готовили, но это случалось не так часто, как мне хотелось бы. Я любила рисовую кашу, ту самую кашу, которую умело готовила баба. Мы называли её пловом. Она всегда выходила золотисто-коричневого оттенка, источала ароматы мяса, а крупинки риса прилипали друг к другу. Когда на столе стояла тарелка с любимым блюдом, это было особенное праздничное событие для моего живота.

Мама не пекла пирогов, и аромат свежей выпечки, разливающийся по квартире, просачивающийся через дверь в подъезд, был мне не знаком. Зато я часто лакомилась домашней выпечкой у бабы с дедой. Уходя от них, мама всегда брала с собой что поесть: пирожки с разными начинками, каши, супы.

Готовкой занималась в основном баба Валя. Характером она отличалась от бабы Ларисы, которая осталась в Комсомольске-на-Амуре. Баба Лариса была воплощением настоящей бабушки, какой я её и представляла: в очках с крупными линзами, укутанная в шаль, среди занятий которой обязательно есть какое-то ремесло. Бабушка умела обращаться со швейной машинкой. Она шила куртки, сумки и другие разные вещи. Бабушка обладала спокойным нравом, я никогда не видела злое или раздражённое выражение на её лице и никогда не слышала, чтобы она поднимала на кого бы то ни было голос. После развода родителей я больше не виделась с ней. Бабушка прожила долгую жизнь и её не стало несколько лет назад, но в моей памяти сохранились лишь тёплые воспоминания о ней.

Баба Валя – прямая противоположность бабушки Ларисы. Она всегда носит короткую стрижку, и иногда укладывает лаком свои тёмные волосы. Её брови, нарисованные чёрным карандашом, временами сдвигаются, придавая хмурое выражение лицу, и две бороздки между ними с возрастом становятся всё глубже. По утрам баба Валя стоит у зеркала и подводит чёрным карандашом веки, а иногда красит губы яркой малиновой помадой. В доме она занимает главную позицию, держит себя строго и уверенно.

После приезда в село нас с мамой поселили в общежитие, которое находилось недалеко от дома бабы с дедой. Напротив него стояло такое же двухэтажное здание, в котором жили студенты училища. На все квартиры был один общественный туалет, но я была там всего лишь один раз, когда одна знакомая девочка позвала меня посмотреть на засор в унитазе – зрелище не из приятных. Дома я пользовалась ведром для справления нужды, которое мама специально ставила для таких целей в угол комнаты.

В нашей квартире были две просторные комнаты, в одной из которых стояли железные койки с пружинными сетками, а другая служила кухней. В углу спальни, за кроватью мне выделили уголок, в котором баба с дедой предусмотрительно расставили игрушки. Это был мой маленький мирок, местечко, где я могла тихо сидеть, прячась от огромного чуждого мне мира и предаваться фантазиям. Иногда к нам в гости приходила моя двоюродная сестра Юля, которая жила у бабы с дедой.

Наши окна выходили во двор, который располагался между двумя общежитиями: нашим и студентов училища. Тёмными вечерами, когда небо покрывалось сине-чёрным бархатом, я с грустью смотрела на жёлтый свет, льющийся из окон напротив и думала о людях, которые там живут. Но моя грусть была лёгкой, полной очарования и детской искренности. Я не вспоминала об отце. Он навечно остался мутной точкой в сознании, и время, проведённое в большом городе, казалось неправдоподобным, затуманенным, словно меня никогда там не было и всё, что там происходило, мне приснилось.

После развода с отцом в характере мамы стали происходить негативные изменения. Она перестала улыбаться, вела себя отстранённо, находясь где-то далеко в пучине своих мыслей. Я ждала её улыбки, словно лучиков солнца после продолжительной стужи, но на материнском лице видела лишь тонкую полоску плотно сжатых губ.

В общежитии мы прожили около двух лет. Как-то раз к нам зашли баба с дедой и сообщили, что нашли нам однокомнатную квартиру в центре села. Мы с мамой сидели за столом и учили уроки, когда волна счастливого известия коснулась наших ушей. Мамино лицо озарилось улыбкой, и я поняла, что тучи наконец рассеялись. Мы переехали в свою собственную квартиру. В ней была спальня, небольшая кухонька и, что немаловажно, свой собственный туалет. К моему огорчению, там отсутствовал балкон, о котором я так мечтала. Напрасно я представляла, как летними тёплыми днями и вечерами выхожу на балкон, удобно устраиваюсь на полу, подстелив под себя шерстяное одеяло, читаю книгу или гляжу на голубое небо, облака, свежие зелёные деревья и покосившиеся деревянные постройки внизу.

Дни моего детства проходили в сельской идиллии, но часто были лишены материнского внимания и заботы. Мы с Юлей и другими ребятами убегали со двора, и нас подолгу не было дома. Мы выдумывали различные истории про то, как на нас охотится стая волков, про то, что нужно от кого-то прятаться, лазали по деревьям, расположенным на территории училища, уходили дальше – к полям. У меня был старенький красный велосипед на двух колёсах, который достался мне от сестры. Я каталась на нём по асфальтированной площади, делая круги, рассекая воздух и воображая, что нахожусь в полёте. Свежий поток ударял в лицо, дух захватывало от ощущения безграничной свободы. А дома нас ждали жареные пирожки, меренги и вкусный чай с листьями малины, и все эти вкусности успевала приготовить для нас баба Валя.

Глава 2

Деревья ласково шелестят зелёной листвой, с небес на землю опускается размеренное тепло, обогревая всё живое. На душе спокойно, тихо… Возвращаюсь из продуктового магазина, подхожу к подъезду. Недалеко от меня останавливается внедорожник, из которого выныривает Денис, мой сосед. На нём камуфляжные штаны, куртка такой же расцветки, а в руках ружьё, упакованное в кожаный футляр. Денис широким шагом прошёл по двору и остановился на крыльце.

– Привет. Ты с охоты? – спросила я, подойдя к подъезду.

Денис обладает высоким ростом, в меру широкими скулами, придающими его лицу мужественное очарование, светлыми волосами и серыми спокойными глазами. В одной руке он держит дымящуюся сигарету, не спеша поднося её ко рту, в другой – патроны. Ружьё стоит в футляре у красной кирпичной стены, рядом с которой он примостился.

– Ага, – коротко ответил он.

– И кого поймал?

– Никого.

– Никого? – удивилась я. – Совсем никого?

Лицо соседа озарила приятная улыбка. Он посмотрел на патроны и начал их инстинктивно перебирать, словно хотел обратить моё внимание на них.

– Совсем никого, – ответил он, продолжая улыбаться.

Вероятно, я выглядела забавно в своём розовом пуховичке с пушистым мехом на капюшоне и выражение моего лица было по-детски наивным.

По всей видимости, я умею растапливать суровые мужские сердца и вызывать умиление. Моя внешность играет в этом не последнюю роль. Ростом я вышла довольно миниатюрная – всего один метр пятьдесят сантиметров. К тому же я обладаю довольно милыми чертами лица, мои глаза необычного серо-зелёного, а иногда серо-голубого оттенка, небольшой носик, в меру объёмные губы. Добавить к моей внешности по-детски искренние эмоции, которые я излучаю во время разговора и даже самых бывалых мужчин пробирает улыбка. Но есть и обратная сторона медали. Из-за перечисленных качеств некоторые не воспринимают меня всерьёз, а кто-то и вовсе считает глупой.

В школьные годы я не умела пользоваться своим очарованием и была довольно замкнутой и необщительной девочкой. В пятом-шестом классах мальчишки проявляли ко мне интерес и в шутку подтрунивали надо мной. Но безобидные шутки кончились, когда началось взросление. Тот самый переходный период, когда тела начинают предательски меняться, а характеры ожесточаются. Именно подростки обладают той искренней и чистой жесткостью, которая в неблагоприятных обстоятельствах толкает их на откровенные поступки.

Я то и дело сравнивала себя с другими, более успешными девчонками и хотела быть похожей на них. Я не любила и не могла принять своё несуразное угловатое тело, эти худые ноги, отсутствие округлости в области бёдер. Из-за своей внешности я считала себя гадким утёнком. Мои ступни казались мне слишком длинными и узкими, а руки болтались словно верёвки, которые невозможно было спрятать. Большинство моих одноклассниц обладали женственными формами. Их сопровождали пристальные взгляды мальчишек, которые вперивались в откровенные вырезы на их маечках.

Одним летним днём я лежала на топчане и загорала, подставив солнцу спину и обнажённые ноги. Мимо прошла баба Валя и бросила мне как бы невзначай: «А сзади у тебя вид ничего, ножки хорошие». В ту минуту внутри меня поднялась волна искреннего счастья. Одна лишь фраза приподняла мою самооценку, заставила радоваться, как радуется щенок, которому бросили палку. К сожалению, комплименты я получала крайне редко. Мама ворчала по поводу того, что я крашу тушью ресницы и вместо платьев ношу джинсы, а баба Валя регулярно критиковала мою худобу и советовала носить шаровары, чтобы скрыть мои худые ноги. Таким образом, родственники лишь подкрепляли мою нелюбовь к себе.

В школе я ежедневно наблюдала одну и ту же картину: девочки с густо накрашенными ресницами сбиваются группками и стоят в холле, обсуждая старшеклассников. Мальчишки незаметно смываются за территорию школы или докучают одноклассницам. Я жила в своём мире, обходя стороной сверстниц, их разговоры не вызывали у меня интереса. После уроков девочки собирались у кого-нибудь на квартире, резвились, выпуская вовне накопившуюся подростковую страсть и дерзость. А я шла домой, садилась за старый видавший виды стол с поцарапанной столешницей и водила ручкой по бумаге, изливая свои чувства в стихотворной форме.

У меня была близкая подруга Кира, которой я доверяла, как никому другому. Мы жили в соседних подъездах, сидели за одной партой на всех уроках, кроме иностранного языка, поскольку я посещала уроки английского, а она изучала немецкий. Кира так же как и я была в стороне от раскрепощённых одноклассниц. Её тело взрослело, менялось, причиняя ей физический и психологический дискомфорт. Она сильно комплексовала из-за раздавшихся в стороны бёдер. Кира то и дело слышала от одноклассников и девчонок из других классов нелестные замечания в свой адрес. Иногда мне казалось, что она чересчур зациклилась на своей пятой точке.

Помимо внешности у моей подруги была нестандартная фамилия, из-за которой её дразнили мальчишки. Однажды мы с Кирой шли по коридору, вдоль которого были расставлены деревянные стулья, на которых в ряд сидели одноклассники. И тут на Киру обрушился шквал обзывательств, мальчишки хором дразнили её. Мы молча миновали свору шакалов, оглушавших диким смехом коридор.

В отношении учебных предметов я не проявляла особого энтузиазма. Все занятия казались мне скучными и тянулись они мучительно долго. Я ёрзала на стуле, пытаясь размять отсиженное заднее место и с нетерпением ждала, когда притихшую школу оглушит резкий звук звонка. Пожалуй, из всех занятий я больше всего любила физкультуру. Только в спортзале я могла размять своё тело, одеревеневшее от постоянного сидения за партой. Но Кира ненавидела физкультуру и часто брала справки, что меня немного огорчало. Когда она всё таки появлялась на занятиях, то отсиживалась на длинной узкой скамье, наотрез отказываясь выйти на поле и принять участие в игре в волейбол. Такая уж она была, со своими странностями.

Во дворе дома мы с Кирой играли с соседскими детьми, и нередко случалось, что они начинали нас доставать. Тогда мы устраивали войнушки, обзывали друг друга и бегали по двору, прячась в выемках многоквартирного дома. Несмотря на то, что ребята были младше меня на несколько лет, раздражали они не по-детски.

Однажды мы затеяли спор, чьи родители круче. Я говорила: «А мой папа прилетит на вертолёте и покажет вам», Кира сказала про свою маму, которая работала лаборантом в больнице: «А моя мама высосет у вас всю кровь!». Мы с подругой отчаянно противостояли кучке малолеток. Но в какой-то момент наш спор вышел из-под контроля, и один мальчик начал покрывать грязными матерными словами моих родственников. Такая наглость и беспринципность вывела меня из себя и, поддавшись импульсу, я влепила ему пощёчину. Он мгновенно замолчал, схватившись за щёку. Я тот час ушла домой, не попрощавшись даже с Кирой.

Немного погодя в нашу дверь раздался стук. На пороге стояла мать обиженного мальчишки. В её глазах была ярость, а лицо кривилось от гневных фраз.

– Бесстыжая! – кричала она. – Моего сына нельзя бить!

Я тихо всхлипывала, опустив голову. Моя мама стояла рядом и молчала. Она практически растворилась в тёмном углу прихожей. Вероятно, ей было стыдно за то, что у неё растёт такая дерзкая дочь.

Мама рассказала о произошедшем своим родителям, когда мы пришли к ним в гости. Я чувствовала себя неловко всякий раз, когда она начинала обсуждать меня в моём присутствии.

– Ну и молодец, – сказала баба Валя. – Так и надо гадёнышу. А материться значит, ему можно?

Я была по-прежнему смущена, но слова бабы меня успокоили. Помню, какое глубокое впечатление произвела на меня фраза той женщины, когда она сказала, что её сына нельзя бить. В ужасе за содеянное я подумала: «Наверное, мальчик чем-то болен, раз его нельзя бить».

С самого детства со мной происходили подчас обидные несправедливые ситуации. Порой я пыталась помочь, а в итоге оставалась виноватой. Когда я училась в первом классе, однажды на перемене увидела Наташу, которая сидела за партой и плакала. Она была из неблагополучной семьи, носила обноски, и сама она была такая маленькая, с тоненькими ручками и ножками. И вот теперь Наташа казалась ещё меньше, так она вся съёжилась, сжалась в комок. Мне стало жаль девочку и я подошла к ней с намерением её успокоить. Я легонько потрепала её за ухом, как это обычно делала мне двоюродная сестра, таким образом выражая свою нежность. Но, увы, мой жест произвёл прямо противоположный эффект. Она ещё сильнее заплакала, не отрывая ладоней от лица. В это время к нам подошёл одноклассник и спросил, кто обидел Наташу.

– Алёна, – всхлипывая, ответила она.

Я стояла рядом с партой и молчала. Вероятно, Наташа неправильно истолковала мою попытку проявить заботу, но возможно и то, что она отыгралась на мне. Вот и получается, что череда обид пронизывает общество, люди по цепочке обижают друг друга и к сожалению тот, кто на самом деле хотел помочь, порой сам терпит несправедливость.

Глава 3

В девятом классе в моей жизни произошла череда событий, по цепочке цепляющихся друг за другом, которые заставили меня, как и мою одноклассницу Наташу, сжаться в комок и съёжиться. Эти события навсегда изменили моё восприятие мира, пробудили во мне страх и недоверие к людям.

Было обычное утро. Я сидела за партой и слушала монолог учительницы. Анна Игоревна, пятидесятилетняя женщина с короткими прилизанными волосами и алой помадой на губах, рассказывала о пытках. Одноклассники вели себя тихо и по классу разносился лишь шорох от тетрадных листов и голос учителя. Внезапно у меня начала кружиться голова, я почувствовала отвращение и тошноту. Я подняла руку и вышла из класса.

Я спустилась по ступеням этажом ниже, туда, где находился кабинет школьной медсестры.

– Что случилось? – спросила она, усаживая меня на стул.

Меня охватил испуг. Я сидела, согнувшись, и дышала ртом, чтобы унять тошноту.

– Учительница истории говорила про пытки… – ответила я.

В кабинет зашли старшеклассники. Один долговязый парень, увидев меня, посмеялся и передразнил то, как я сижу с приоткрытым ртом. Мне стало обидно от такого отношения к себе, когда тебе плохо, а над тобой ещё и насмехаются. В тот момент я ощутила себя жалкой и ничтожной.

Урок подходил к концу, а я всё ещё сидела в медпункте. Медсестра, светловолосая женщина с добрыми мягкими чертами лица, производила осмотр старшеклассников. С её короткими кудряшками и светлой кожей она походила на ангелочка, а её голубые глаза сияли искренностью. Вскоре прозвенел звонок на перемену, и медсестра отпустила меня домой. К тому моменту я чувствовала себя лучше. Зайдя в класс биологии, я обнаружила, что моя сумка уже стоит там. В неё были наспех сложены учебник и школьные принадлежности, поэтому мне не пришлось возвращаться в кабинет истории.

Ко мне подошла одноклассница и спросила, что случилось. Я рассказала ей о том, что мне стало дурно от жуткой истории учительницы о том, как в стародавние времена мучили людей.

– Может быть, там были какие-то твои далёкие предки, – предположила она.

– Может быть…

Я действительно полагала, что моё плохое самочувствие связано с рассказом учительницы, и в то утро Анна Игоревна перевоплотилась в зловещую фигуру.

На следующий день я пришла на урок истории в хорошем настроении. Всё вокруг было обычным – тетрадь с учебником лежали на столе, в ручке были чернила, где-то вне поля моего зрения сновали одноклассники. Ничего дурного, казалось, не произойдёт. Прозвенел звонок и Анна Игоревна появилась рядом с учительским столом.

– Скажите, кого-нибудь в классе не устраивает то, о чём я рассказываю вам на уроках? – спросила она, обращаясь ко всем присутствующим.

Все отрицательно замотали головами. «Нет, Анна Игоревна, что вы…»

Я сидела за партой, не подозревая, к чему ведёт этот вопрос.

– В вашем классе есть один человек, которому не нравится то, о чём я говорю, – продолжила она.

Анна Игоревна остановилась напротив моей парты, и я почувствовала на себе её пронзительный взгляд.

– Я узнала от медсестры, что от моих рассказов этой девочке становится плохо. Это так, Алёна?

Я молчала. Вопрос учительницы пронзил всё моё существо в точности как молния внезапно ударяет в дерево. Взгляды одноклассников устремились в мою сторону. Так и не получив от меня ответа, Анна Игоревна начала тему урока. Я сидела за партой словно каменное изваяние, не смея шелохнуться. Смущённая, растерянная и униженная, я больше всего на свете хотела сжаться до таких микроскопических размеров, чтобы исчезнуть и никогда больше не появляться в этом кабинете.

После урока на меня обрушился шквал издевательских насмешек одноклассников, которые улюлюкали и гримасничали вокруг меня. Я словно очутилась в диких джунглях, кишащих обезьянами. Казалось, что меня все сторонятся и клеймо позора, поставленное Анной Игоревной, будто отпечаталось у меня на лбу.

Я видела связь между ухудшением своего самочувствия и рассказом учительницы, но это было лишь предположение пятнадцатилетнего подростка, и я не могла в точности знать, что со мной произошло и почему мне внезапно стало дурно. Если бы медсестра могла здраво рассуждать, она объяснила бы мне, что моё предобморочное состояние произошло из-за голода. По утрам перед уроками я часто ощущала тошноту, поэтому не завтракала. От голода понизился уровень сахара в крови, а рассказы о казнях и пытках вызывали в моём живом воображении яркие картины. Но медсестра, эта женщина с ангельской внешностью и искренним взглядом, предала меня, рассказав Анне Игоревне о том, что я считаю причиной своего недомогания её рассказ.

С тех пор, как я испытала на себе волну позора, перед каждым уроком истории я чувствовала напряжение, которое усиливалось, когда звенел звонок и все заходили в класс, рассаживаясь по местам. Я всерьёз начала думать, что кабинет истории проклят. Стоило только Анне Игоревне заговорить о битвах, пытках и казнях, у меня тут же темнело в глазах, потели ладони и неистово колотилось сердце. Я больше не поднимала руку, чтобы выйти из класса. Мне было плохо, но стыд, который я испытала однажды, был ещё хуже. Перед глазами расстилалась чернота, я растирала дрожащими влажными руками шею и уши, и четыре десятка глаз наблюдали за мной, словно затаившиеся койоты. Где-то возвышалась словно скала Анна Игоревна. Она стояла рядом с моей партой, одним глазом читая отрывок из учебника, а другим следила за моими нервными движениями. Но всё проходило, чернота перед глазами рассеивалась и окружающее пространство кабинета приобретало прежнюю ясность. Ещё один мучительный урок истории оставался позади.

Родственники не знали о моих страданиях, поскольку я ничего им не рассказывала. Когда все собирались за обеденным столом, мама по своему обыкновению сетовала на начальницу и эмоционально рассказывала о своих проблемах с соседями. Её излияния только нервировали находящихся за столом. Деда фыркал и раздражался, баба суетилась, накладывая в тарелки еду, а я неизменно молчала, зная, что мои проблемы – это только мои проблемы.

Спустя год после окончания школы я случайно встретила Анну Игоревну. Мы шли навстречу друг другу по неровной узкой тропинке. Когда мы поравнялись, она поинтересовалась, какой университет я выбрала и куда поступила. Я со свойственной мне детской искренностью отвечала на её вопросы. Несмотря на страдания, которые мне приходилось терпеть на уроках истории, я не испытывала к Анне Игоревне ни злости, ни враждебности. И даже позднее, когда училась в колледже и когда работала медсестрой – всё это время я не задумывалась над произошедшим и не видела безответственности ни со стороны медсестры, ни со стороны учительницы. Хотя поступок и первой и второй был крайне безответственен.

Но однажды, спустя восемь лет после того злосчастного урока, я заглянула в прошлое, и вдруг осознала, что на самом деле учительница была не права и своим поступком причинила мне вред. Вслед за этим возникла мысль: «Неужели человеку с педагогическим образованием не пришло на ум поговорить с учеником после урока, выяснить, что именно произошло в кабинете медсестры и таким образом избежать травмирования несформированной психики ребёнка?» Спустя некоторое время я вновь вопрошала: «Каким образом медсестра додумалась распространять информацию о ребёнке за пределы своего кабинета? Причём она не сообщила о самочувствии школьника его родителям, а в форме сплетни рассказала учителю о домыслах несовершеннолетнего».

Осознание того, что учитель и медсестра проявили преступную халатность и безответственность, вызвало у меня стойкую неприязнь к этим двум лицам. Когда вокруг тебя равнодушные и жаждущие зрелищ глаза одноклассников, учителя, которым чуждо сопереживание… Эти люди словно кольцом смыкались вокруг, а в центре – я, испуганная маленькая девочка. В глазах постепенно темнеет, дрожь овладевает телом, пот пробивается сквозь кожу, а сердце колотится об стенку груди, словно пытается вырваться на свободу. Но я не смею поднять руку, чтобы выйти из класса. Терплю до последнего, пока по коридорам не разольётся звонкий сигнал перемены, который развеет все страхи, принесёт спасение.

Анна Игоревна скончалась от болезни. Я узнала об этом, когда училась в колледже. Даже после её смерти я с обидой вспоминала тот злосчастный урок и волна негодования поднималась внутри, застилая радости настоящего дня. Потребовались годы, чтобы принять всё, через что мне пришлось пройти и простить… Простить навсегда, больше не возвращаясь к обидам и чувству, что со мной обошлись предательски гадко.

Глава 4

Полтора года назад я всей душой рвалась из села. Оно настолько мне наскучило, что я не раз говорила мужу о том, что нам следует бросить нашу квартиру и уехать подальше. Он отвечал, что не стоит спешить, ведь у нас двое детей и необдуманные поступки не принесут ничего хорошего. Всякий раз мне приходилось мириться со своим положением и принимать сельскую жизнь как данность.

Этой осенью муж сам заговорил о смене места жительства и предложил переехать на квартиру его покойного отца, которая находилась в другой области за две тысячи километров от нашего нынешнего дома. Но обстоятельства сложились так, что я не испытала радости от перспективы уехать из села, а напротив, ощутила страх.

– Ты что, не видишь в каком я состоянии? – возмутилась я. Дело в том, что уже год меня донимают панические атаки, тревоги и страхи. Поэтому мысли о переезде вызвали внутри меня неприятные движения эмоций, наподобие бульканья в болотной жиже. – Ни о каком переезде не может быть и речи!

Теперь переезд кажется мне не лучшей идеей, а точнее – наихудшей из всех возможных. Нет, в моём отношении к селу практически ничего не изменилось. Частные дома, дороги, высокие тополя, которые то и дело срубают. Идёшь по селу, а кругом ни кустика, ни деревца, одна тропинка, змеёй уходящая вдаль, а кругом степь, степь… и нет ей конца и края. Лишь по Советской улице вдоль дороги растут белоствольные берёзки, да здание местного суда спряталось за соснами.

Здесь из кранов течёт вода, которая подчас источает неприятный запах. Мы регулярно чистим чайник от накипи и известкового налёта, но наши усилия оказываются напрасными. После чистки уже к вечеру чайник покрывается свежим слоем извести. На столе стоит прозрачный кувшин с кипячёной водой, на дне которого собираются мутно-белые хлопья. Время от времени мы покупаем шести литровые бутылки с фильтрованной водой, но их надолго не хватает.

Бок о бок в этом крошечном селе живут алкоголики и педагоги, трудяги и туниядцы, подлецы и люди, преисполненные честности. Данный контраст весьма отчётливо бросается в глаза, особенно для тех, кто умеет видеть и замечать. Здесь всё и все живут как на одной испещрённой бороздами ладони. После работы воспитатели отдыхают на скамеечках рядом с подъездом, шутят и общаются на самые обычные житейские темы. Однажды моя трёхлетняя дочь подошла к ним и женщины, которых она привыкла видеть в роли авторитетных воспитателей, угостили её семечками. Это вызвало во мне внутренний диссонанс. Я редко видела, чтобы мама, баба с дедой наслаждались жизнью, щёлкая семечки и общаясь. Сколько их помню, они всегда пребывали в заботах и хлопотах. Видимо, поэтому у меня с детства сложилось впечатление, что взрослые люди не отдыхают, особенно в будние дни.

Здесь живут учителя, работники банков, доярки и трактористы, врачи, библиотекари и воспитатели, продавцы и уборщики. Но какими бы разными не были жители этого крошечного уголка, в большинстве своём их соединяет между собой крестьянский образ жизни. Летом люди выходят на огороды, пашут землю, сеют семена, ругая сорняки и вредителей, а зимой бегают с лопатами и расчищают снег, который на зло им всё падает и падает с неба. Данный образ жизни объединяет их, делает похожими друг на друга. Тот, кто недавно ходил в костюме, надевает галоши, невзрачные изношенные вещи и примыкает ко всеобщему сельскому труду.

В школьные годы я помогала маме ухаживать за овощами, но сельский труд меня не вдохновлял, и я всегда хотела побыстрей полить грядки и выдернуть сорняки, чтобы потом заняться тем, что было мне по нраву. Вот и теперь я попробовала заняться огородничеством, но поняла, что это совершенно не моё, и что я не хочу тратить бесценные минуты своей жизни на выращивание овощей, ведь в мире столько интересных занятий и многие из них мною не испробованы. Бросив огород и вычистив грязь из-под ногтей, я посвятила время творчеству. Читала книги, вышивала крестиком, плела панно в технике макраме, вязала игрушки и одежду, изучала английский язык и научилась печь торты.

Зимой в селе стоит тишина и спокойствие, но с наступлением лета, как только зелёная молоденькая травка вытягивается к солнцу, местные жители включают триммеры. В течение лета и в начале осени село наполняют противные жужжащие звуки, источником которых являются газонокосилки. Такое ощущение, что здесь каждый считает своим долгом постричь траву. В это время село представляет собой вид особо неопрятный. На тропинках, площадках, возле магазинов и домов – всюду разбросана трава. Её попросту никто не убирает. Жёлтые одуванчики – символ лета – валяются состриженные и поникшие, и все топчут их ногами, не обращая внимания на покрытые сором дорожки. Напомаженные женщины, одетые в костюмы, с изящными сумочками идут на работу и месят сухую траву своими каблуками. Они выглядят так, словно идут по красной ковровой дорожке, а не по мусору, и диссонируют с окружающим пространством. Кто знает, может они попросту не замечают хаоса, в котором живут, или же ими давно владеет равнодушие, которое сродни бессилию.

Безобидная травка, оторванная от собственных корней, месяцами напролёт сохнет под жгучими лучами солнца, а вот крапива разрастается до размеров человеческого роста. В обилии она растёт и множится на детской площадке, работники с триммерами по непонятным причинам обходят её стороной, а дети регулярно получают ожоги от жгучей травы.

Моё сознание протестует против несуразности и тупости сельского бытия. «Если стричь траву, так и убирать её», – говорит мой разум. Ведь цель, с которой стригут траву – облагородить облик села, а не наоборот. Но, увы, получается обратно противоположный эффект.

Сельская природа необузданная, не прирученная человеческой рукой. Просторы полей, крученые берега вдоль реки, дикие воды и то, что среди этого разнообразия обитает – всё это приносит умиротворение, убаюкивает расшатанные нервы и приобщает человека к его естественной среде. Летом мы с детьми не раз спускались к речке Карасук, что в переводе означает «чёрная река». Я смотрела на бурный поток, а дети бросали в воду камушки. Журчание реки ласкало ухо, взгляд искал неуловимые нотки подводной жизни. Среди тины и водорослей юрко плавали крошечные рыбки. Их быстрые передвижения было сложно уловить. По форме они были вытянутые и имели такой же невзрачный мутный цвет, как и сама вода в реке. Поверхность воды украшали зелёные тарелочки кувшинок со стеблями, увенчанными белыми цветами. Но и в эту картину безмятежности человек внёс свои детали. На берегу реки валяются осколки, стеклянные бутылки, пластиковый мусор и грязные вещи. Как-то раз на моих глазах две женщины неопрятной наружности бросили с моста бутылку. Она упала в реку, раздался отчётливый всплеск воды, а женщины вульгарно засмеялись, облокотившись о перила моста.

Нам выпал шанс уехать из села, но теперь меня одолевают сомнения. Как бы я не хотела жить в другом месте, страхи смыкаются кольцом вокруг меня и не дают принять решение.

Глава 5

Предложение мужа о переезде было категорически мною отклонено. Дни проходили, сменяя друг друга, и лишь пейзаж за окном оставался прежним. Но однажды вечером, во время прогулки с детьми, я ощутила прилив уверенности и вдруг осознала, что готова уехать. Я смотрела себе в ноги, мяла сапогами мокрую от дождя траву и думала с внезапно воцарившейся в душе надеждой: «Уехать отсюда? Да я готова сорваться с места прямо сейчас!» Надежда сладко шептала мне, что панические атаки – не повод ставить точку на своих стремлениях. Но потом она угасла и вновь уступила место сомнениям и страхам. Вот так одни чувства сменяются другими, радость переходит в грусть, уверенность рассеивается, а на смену ей приходят сомнения в собственных силах.

Середина ноября выдалась холодной и серой. Природа лишилась своей яркости, сочности, предстала пред нами блеклой и невзрачной, но и в этой невзрачности есть своё очарование. Обнаженные деревца с тонкими ветками, грязная почва под ногами и тяжесть облаков говорит о близости зимы, о том, что мир изменится и это внушает смутную надежду на то, что и в мою жизнь придут перемены.

Сегодня мы отправились в магазин за обувью для дочери. День выдался таким же пасмурным, как и вчера. Мы с мужем шли по корявой тропинке, а впереди весело шагали Даня с Соней. Моё настроение было скорее меланхоличным. Мы поднялись на второй этаж торгового центра, где на полках расставлены разнообразные модели обуви. Я прошла вдоль рядов, рассматривая и щупая разные ботинки и сапожки и остановилась возле розовых сапожек, показавшихся мне симпатичными.

– Присядь, Соня, – обратилась я к дочери.

Она уселась на низкий стульчик и дала ножку. Я надела на неё первый сапожок, потянула молнию вверх, до упора. Она прекрасно застегнулась, но собачка от молнии осталась у меня в руке. Она вылетела с такой лёгкостью, с которой приличные собачки не вылетают. Я растерялась, не зная, как теперь поступить. Рассказать продавцу? Сделать вид, что ничего не произошло? Незаметно сзади подошла помощница продавца, черноволосая девушка с некрасивыми резкими чертами лица. Ответ пришёл сам собой. Я поставила некачественный товар обратно на полку, сделав вид, что ничего не произошло. Консультант не обратила внимания на мой жест и завела довольно навязчивое общение с моей дочерью. У меня появилось желание поскорее отделаться от этой бесцеремонной женщины.

Мы выбрали дочке обувь, однако, когда подошли на кассу, чтобы расплатиться, в молчаливом напряжении появилась помощница продавца и поставила рядом с нашими покупками те самые розовые сапожки.

– Это ваше? – спросил кассир, указывая на них.

Мы отрицательно покачали головами.

Мы вернулись из магазина, но ситуация с женщиной-консультантом и сломанным замком не выходит у меня из головы. Смутное чувство невысказанности, непонятости вызывает во мне душевный дискомфорт.

На следующий день состоялся сеанс по скайпу с психологом, к которой я обратилась в августе. Я рассказала Людмиле Григорьевне о вчерашнем случае в магазине. Выяснилось, что ситуация со сломанной собачкой всколыхнула во мне переживания из далёкого прошлого, когда мне было около семи лет.

У моей двоюродной сестры Юли был красивый яркий журнал с наклейками, который привезла из города её мама. На наклейках были изображены невероятной красоты куклы Барби, нарядные, с длинными лоснящимися локонами. Меня манили их пышные платья, роскошные причёски, аксессуары. Юля жила у бабы с дедой, и когда я приходила к ним в гости, брала журнал, перелистывала плотные глянцевые страницы и любовалась этими модельными, бесчувственными и просто великолепными куклами.

Я очень хотела, чтобы у меня был такой же журнал, который я могла бы рассматривать в любое время. И вот однажды у меня созрел коварный план. Я уединилась в комнате сестры, когда снова пришла в гости. Убедившись, что меня никто не видит и в ближайшее время не потревожит, я начала срывать наклейки, приклеенные на страницы журнала. Я действовала решительно, не думая о последствиях. Сорванные наклейки я прятала в кармане кофты. Дело было сделано, и теперь я могла любоваться куклами в любое время, когда пожелает моя душа.

Провёрнутое мною грязное дельце не осталось не замеченным. Вскоре Юля, баба и деда прослыли о том, что я совершила. Они сидели за обеденным столом, когда мы с мамой пришли в гости. Единодушно меня обвинили в преступлении и выдвинули вердикт – виновна. Атмосфера была пропитана осуждающей тишиной. Мне не читали морали, не объясняли, что прежде чем что-то взять, надо попросить и не стали спрашивать, зачем я совершила такой отчаянный поступок. От меня просто отвернулись, как от чего-то грязного и непотребного.

И это чувство вины проснулось во мне вчера в магазине, когда в моих руках оказался бракованный сапожок. На самом деле моей вины не было в том, что производители обуви не заботятся о качестве, но с детства привыкшая во всём обвинять себя, я приняла произошедшее в магазине на свой счёт. Придя домой, я решила, что должна во всём сознаться и если того потребует продавец, понести ответственность. Но мне не пришлось идти с повинной в магазин. На следующий день муж пошёл в тот самый обувной отдел и в ходе разговора с продавцом выяснил, что некачественные молнии на сапогах попадаются им довольно часто, и у них есть контракт с мастером по ремонту обуви, так что бракованные экземпляры отправляют ему на починку.

Существует такое чувство под названием «что-то не так», и если начинаешь его ощущать – надо разобраться, чтобы не было никаких пробелов. Именно это чувство преследовало меня, когда мы вернулись из торгового центра, именно его я так старательно игнорировала. Из всей этой ситуации я взяла для себя ценный урок – не молчать, а сказать. Если бы я сразу сказала о вылетевшей собачке консультанту, ситуация повернулась бы иначе и вероятно, вернувшись из магазина домой, я не чувствовала бы раздражение и необъяснимое беспокойство.

Глава 6

Когда местные интересуются, где я родилась, они ожидают услышать «в Решётах» или «в Быструхе», иначе говоря, они готовы услышать, что я приехала в Кочки (так называется село, в котором мы живём) из соседнего села. Вероятно, некоторые даже понятия не имеют о том, что можно родиться где-нибудь за тысячи километров от села, а потом приехать сюда жить. Для большинства местных жителей существует лишь крошечная часть этого мира, которая состоит из пресловутых Кочек и близ лежащих населённых пунктов. Эта часть мира настолько мизерна, что даже песочная крупинка кажется значительнее по размеру.

– И всё же, откуда ты?

– Ну, я закончила в Кочках школу… А сама я из Комсомольска-на-Амуре, – неуверенно отвечаю я.

Я всегда затрудняюсь давать ответ на вопрос «где ты родилась», ведь он означает «где твоя родина», а я не знаю, где моя родина. Комсомольск-на-Амуре, город, в котором я родилась, остался далеко в прошлом и с такого расстояния кажется неправдоподобным, словно я выдумала его. Там мы с папой и мамой жили в двухкомнатной квартире с балконом, выходящим на дорогу. Она проходила серой змеёй мимо наших окон, устремляясь в неведомые дали. Иногда я стояла на балконе и ждала возвращение папы, рассматривая прохожих. Он работал помощником капитана и бывало, что на несколько дней уходил в плавания.

Когда мне было четыре года, папа взял нас с мамой на корабль. На отце была чёрная форма, состоящая из кителя, брюк и фуражки. Он обладал невысоким ростом, но в форме выглядел элегантно и статно, как и полагается настоящему капитану. Мама стояла на палубе, и подол её платья развевался на ветру, отец был рядом с ней. Козырёк его фуражки искрился на солнечном свете. Мы были одни на целом корабле! Я бегала с палубы в каюту, смотрела за борт на волны, которые качали наш корабль словно мать, нежно убаюкивающая своего младенца.

Летом мы с папой, мамой и бабушкой ходили на пляж. Я плескалась в прибрежных водах реки Амур и выходила обратно на песок. Тело покрывалось мурашками, становилось зябко и я укутывалась в махровое полотенце.

Беззаботные дни детства сменяли друг друга. Их омрачало лишь то, что иногда приходилось ходить в детский сад, который я не любила всей душой. Там приходилось есть невкусные супы, в которых плавали кусочки лука. Однажды воспитательница присела со мной во время трапезы, выловила ложкой варёный лук и заставила меня его есть. Я испытывала неприязнь к этой женщине. Она кричала на детей и казалась мне злой и грубой тёткой.

В Комсомольске-на-Амуре мы жили единой семьёй. Мама, папа и я. Этого было достаточно для того, что бы я ощущала себя счастливым ребёнком. Мама играла со мной в куклы и читала сказки перед сном. Она была красива, женственна и добра, а на её лице часто искрилась улыбка. Лишь однажды я видела слёзы на её лице, когда умерла от несчастного случая собака по имени Малышка. Она жила у бабушки с дедушкой и обладала игривым дружелюбным характером. У неё была густая чёрно-белая шерсть, которая закрывала глаза, и небольшие ушки. Однажды папины родители ушли и оставили Малышку дома одну. В этот день она подошла к миске, чтобы поесть и подавилась костью. Когда бабушка с дедушкой вернулись, собака была уже мертва. Узнав о случившемся, мама села на диван и заплакала, закрыв лицо руками. Мы с папой были рядом и успокаивали её.

Моё детство не было безоблачным. В жизни маленькой Алёны происходили подчас страшные события, которые накладывали отпечаток на её сознании и восприятии мира. Тёмные тучи рыскали по небу, грозясь заслонить ясное солнце. Порой земля уходила из-под ног, и всё вокруг растворялось во мгле. Мир менялся. Я видела разрушение и ощущала страх, который заставлял трепетать моё детское сердечко.

Одним летним вечером мы с бабушкой сидели на скамейке напротив нашего подъезда и ждали, когда мама придёт с работы. Другие дети гуляли во дворе со своими родителями, играли в песочнице и катались на велосипедах. Высокий многоквартирный дом смотрел на нас с бабушкой сверху вниз множеством безликих окон. Мы прождали маму около часа, но она так и не появилась.

Я любила бывать в гостях у бабушки с дедушкой, но только не в тот вечер. Всю дорогу, пока мы ехали, я ощущала подступавшую к горлу тоску и одиночество. Я не знала, где мама, и это меня пугало. Ночь я провела у папиных родителей. Мне постелили отдельную кровать и я уснула, находясь в том же неведении. Я проснулась рано утром от того, что мне очень хотелось пить. Тихонько позвала дедушку, но он крепко спал на соседней кровати и не слышал моего тоненького голоска.

– Деда, я хочу пить, – повторила я снова.

Дедушка продолжал спать. Я закрыла глаза и погрузилась в сон, так и не утолив жажду.

После загадочного и неожиданного исчезновения мама объявилась. Оказалось, что она допоздна задержалась на работе. В моих воспоминаниях остался образ напуганной маленькой Алёны, которая скучает по маме, хочет быть с ней и ей страшно от того, что мама не возвращается домой.

Однажды я встретила на детской площадке знакомую девочку из детского сада. Она предложила поиграть у неё дома, но мама сказала, что нам пора уходить. Я не послушала её и отправилась в гости к подружке. Мама не пошла с нами и осталась во дворе. Мы зашли в тёмный подъезд и начали подниматься по ступенькам на верхний этаж. Мне было не по себе в незнакомом месте, серые стены, пол, потолок – здесь всё было чужим и пугающим. Мы подошли к квартире, в которой жила подружка. Передо мной образовалась тяжёлая мрачная дверь, которая высокомерно глядела на меня сверху вниз. Мне показалось, что в её центре было объёмное изображение львиной головы, которая угрожающе разинула пасть и обнажила острые клыки. Но, возможно, этот образ – всего лишь плод моего воображения. Меня охватил ужас. Я сорвалась с места и что было сил побежала вниз по ступенькам, желая как можно скорее покинуть этот страшный подъезд и оказаться во дворе, где ласково греет солнышко и всюду зеленеет трава.

Я выбежала на улицу, но вместо того, чтобы ощутить облегчение и радость, меня постиг новый кошмар. Я обнаружила, что мамы нигде нет. Что-то подсказывало мне в тот момент, что надо делать. Вероятно, это был инстинкт, и он велел бежать вперёд. Ноги несли меня мимо детских площадок, и дети удивлённо смотрели мне вслед, а я громко кричала лишь одно слово – «мама! мама!». Я бежала мимо кирпичных домов, окна которых сурово и надменно следили за мной. Я бежала, пока не догнала маму. К этому времени она ушла далеко и продолжала идти, не сбавляя шага, к автобусной остановке. Я крепко схватила её за руку. Она шла вперёд, даже ни разу на меня не взглянув.

Когда мне было четыре года, в семье начался разлад. Родители стали часто ссориться. Они ругались, забывая обо всём, вертелись в круговороте неприязни друг к другу. Они так были поглощены ссорами, что часто забывали о том, что я нахожусь рядом. Я смотрела своими детскими наивными глазами на грязные разборки между ними, и меня брала ненависть. Беспощадная жгучая ненависть к себе. Именно я была причиной разлада в семье, так всерьёз полагала я. Из-за меня мама с папой ругаются, и никак не могут остановиться.

– Эй! – крикнул папа, сидя на письменном столе.

– Не эйкай! – сурово ответила мама.

Она схватила меня за руку, и мы вышли прочь из квартиры. «Как папа нехорошо разговаривает», – думала я, выходя с мамой за дверь.

Атмосфера недоброжелательности в семье нарастала. Ссоры родителей делали мир шатким, ненадёжным. В другой раз отец на моих глазах вдребезги разбил зеркало в спальне. Острые, неправильной формы осколки лежали на полу, а я стояла рядом и смотрела на них. Из соседней комнаты доносился свирепый отцовский крик: «Где деньги? Где ты спрятала деньги?»

В это время я подошла к зеркалу и сказала своему отражению, скорчив страшную гримасу: «Ненавижу тебя». Я схватила своей ручкой клочок светлых волос на голове и больно потянула вперёд.

В памяти сохранились воспоминания, когда я смотрелась в зеркало, хватая себя за волосы, а потом его разбил отец, но иногда эти события меняются местами.

Возлюбленные, которые однажды поклялись в любви и верности, перевоплотились в двух стервятников, пытающихся выклевать друг у друга сердца. В мире животных известно множество случаев, когда пары создаются на всю жизнь, но мир людей не таков. В мире людей царит хаос и сумбурность. Здесь нет и никогда не было стабильности. Как природные катаклизмы заставляют планету меняться вопреки её воли, так же и развод родителей внёс изменения в мою жизнь, разрушив крепкий фундамент под ногами.

Мы с мамой стояли на платформе и ждали поезд, который должен был увезти нас далеко от Комсомольска-на-Амуре, от бабушки с дедушкой, пляжа, омываемого рекой Амур и папы… Он стоял в стороне от нас. Я тихо подошла к нему, и он протянул мне разноцветную игрушку-пружинку. В воздухе витала тяжёлая невысказанность и печаль. Отцовские глаза густым туманом застилала грусть. У него было такое выражение лица, словно он извинялся передо мной, и в то же время на нём лежала печать безнадёжности и бессилия, что бывает перед неизбежностью.

Отец появлялся в моей жизни два раза. Первый раз, когда он приехал на пару дней в село; второй раз, когда я в сопровождении дедушки совершила путешествие, чтобы встретиться с ним.

Глава 7

После развода мама отстранилась от меня. Немного тёплого внимания и общения я получала от двоюродной сестры. Родители Юли развелись, и мать отдала её на воспитание бабе с дедой, тогда как сама жила и работала в городе, за двести километров от дочери.

Сестра как никто другой умела внести в мою жизнь веселье. Она умела найти ту невидимую ниточку озорства, умела рассмешить и себя, и других. Конечно, подростковые чудачества с возрастом утратили пыл, но в памяти осталось то беззаботное время веселья, проведённое с сестрой.

Но были случаи, когда из-за меня она незаслуженно получала нагоняя. Однажды нас вдвоём с сестрой отправили в баню. Ей дали наказ, чтобы она хорошенько меня вымыла. Когда мы вернулись, баба спросила, как меня помыла сестра.

– Плохо…– вдруг ответила я.

Баба нахмурилась.

– Почему ты её плохо вымыла? – строго спросила она.

Юля непонимающими, влажными от слёз глазами глядела на неё и не знала, что сказать. Слово «плохо» вырвалось так неожиданно и стремительно, что я не успела подумать, прежде чем ответить. Возможно, мытьё без мамы не принесло мне радости, но сестра не могла этого исправить, так же как баба была не в силах это понять.

В другой раз Юля ехала на велосипеде, а я бежала следом. Был тёплый летний вечер, коровы возвращались с пастбищ в родные стойла. Я боялась, что сестра уедет и я останусь на дороге одна, несмотря на то, что дом был за поворотом. Юля обернулась и улыбнулась мне, затем она прибавила скорость и скрылась из виду. Я ускорила бег, но неожиданно споткнулась и распласталась на асфальте. Домой я вернулась с разбитыми коленками и в слезах. Когда баба с дедой спросили, что произошло, я во всём обвинила сестру.

Летом мы с Юлей делали домики для кукол во дворе дома. Нам давали в распоряжение старые тумбочки, которые мы обустраивали как комнатки, и наши куклы ходили друг к другу в гости. Но наступило то лето, когда сестра не стала сооружать домик. Не сделала этого и следующим летом. Напрасно я просила её поиграть со мной. Сестра выросла и больше не интересовалась куклами, теперь я строила домик одна, а у моих кукол больше не было соседей.

Юля со школы увлекалась музыкой. У неё был магнитофон и кассеты с различными исполнителями, а на стене в её комнате висел постер с Дженнифер Лопес. Загорелая латиноамериканка смотрела со стены уверенно и смело. Я во всём хотела быть похожа на сестру. Её увлечения и стиль манили меня свой дерзостью и эстетикой. Она носила брюки и кофты, о которых я могла только мечтать. Ко всему прочему сестра обладала достойной фигурой и внешностью. Её густые чёрно-угольные брови достались ей от отца-азербайджанца, но всё остальное говорило о славянской наружности и гармонично смотрелось на лице тёплого оттенка. Для сестры я была лишь вредным ребёнком, который ходит за ней по пятам, вырывает у неё из журнала наклейки и пытается копировать её стиль. Я всюду следовала за Юлей, и баба с дедой в шутку называли меня «хвостиком». Мне становилось обидно от данного прозвища, которое указывало на то, что я являюсь не отдельным человеком, а лишь частью кого-то, причём частью не самой нужной.

Однажды у Юли появился ещё один хвостик. Деда привёз домой дикого утёнка, которого нашёл у воды, когда ездил на рыбалку. Маленький пушистый комочек с чёрными глазками-бусинками начал повсюду ходить за сестрой. Одним летним днём мы так разбегались по двору, что не заметили, как утёнок свернул себе шею. Разыгралась настоящая трагедия. Ясное безоблачное небо внезапно покрылось тяжёлыми тучами горя. Никто не понял, как это произошло. Утёнок бежал следом за нами, и внезапно упал. Его тельце обмякло и притихло, лапки покорно висели, когда его несли мимо. Я ушла на задний двор, села на крышку погреба и залилась безутешными слезами. Ко мне подошла мама и начала что-то говорить, пытаясь меня успокоить. Вероятно, в этот момент сестру успокаивала баба.

В период взросления сестра от меня отдалилась, и отчуждение, образовавшееся между нами, то и дело обнаруживало себя в различных ситуациях. Одним вечером Юля сидела за ноутбуком и не отрываясь от экрана смотрела видео. За окном чернело небо. Эту ночь я решила провести у бабы с дедой. Мне подумалось, что я скоротаю вечер в компании сестры, она покажет мне фотографии и мы вместе над чем-нибудь посмеёмся, как это часто бывало.

Я вошла в комнату Юли и тихо встала рядом с её столом. Она продолжала водить глазами по экрану, не обращая на моё присутствие ни малейшего внимания. Я спросила у неё, что она смотрит, но не получила ответной реакции. Огорчённая, я ушла в тёмную нежилую комнату, забралась на твёрдую кровать и так сидела – одна, в кромешной темноте. Мне нестерпимо захотелось домой, зарыться в свою тёплую мягкую постель, накрыться одеялом и забыть про своё одиночество.

Баба с дедой смотрели телевизор, из их комнаты доносились чужие громкие возгласы и реплики. Вдруг я услышала голос бабы.

– А Алёна где? – спросила она у сестры.

– Наверное, пошла в туалет, – ответила Юля.

Снова наступила тишина, и я поняла, что баба ушла обратно в спальню. «В туалет? Без фонарика? Одна?» – с возмущением и горечью подумала я. Туалет находился на улице, рядом с сараем, и чтобы дойти до него, надо было пересечь огород. В селе по ночам стоит кромешная тьма, ни один уличный фонарь не работает. Дойти до туалета ощупью и не провалиться в яму с фекалиями было рискованной затеей, а мрачные очертания сарая, в глубине которого молчаливо пряталось «нечто», нагоняли ужас. Внезапно меня посетила безумная, но манящая мысль. А если уйти домой? Прямо сейчас!

И вот я одна иду по пустынной дороге. Кругом молчаливая и пугающая тишина. В неё словно в вязкую жижу погрузились деревья и дороги, поля и огороды. Дома, расположенные по обочинам, презрительно следят своими тёмными окнами за каждым моим шагом. В них не горят огни, их стены с чёрными стёклами напоминают лица с пустыми глазницами. Есть ли там, внутри люди или же мгла поглотила их живьём, не оставив шанса на последний крик…

Я продолжаю неуверенно двигаться дальше. Скоро я достигну перекрёстка. Но что это? Там, где дорога уходит вправо мне чудятся едва уловимые движения… Я напрягаю зрение, суживая глаза, и пытаюсь разобраться в своём видении. Впереди, поглощённый мраком, шагает человек. Он идёт тихо, размеренно, но я слышу, как подошвы его ботинок касаются асфальта и это невыразительное глухое шарканье нагоняет на меня страх. Кто идёт мне навстречу – хороший человек или же дурной? Но хорошие люди не совершают проулок по ночам. Сердце колотится сильнее, и я чувствую, как слабеют ноги. Мы медленно продвигаемся навстречу друг другу. Может повернуться, убежать, пока ещё не поздно? – в смятении думаю я.

Человек не спеша опускает руку в карман. Только сейчас я замечаю на нём очертания широкополой шляпы. Во тьме сверкнуло лезвие ножа. Не помня себя от ужаса, я разворачиваюсь и бегу что есть сил. Человек тоже срывается с места. По улице раздаётся гулкий шум бегущих ног. Он становится всё ближе и ближе… Человек догоняет меня, я слышу за спиной его дыхание. Я забегаю за угол и останавливаюсь, окончательно выбившись из сил.

Тишина. Внезапно до меня доходит, что за моей спиной никого не было, что я слышала собственное дыхание. Становится спокойнее. От пережитого испуга дрожат колени, во рту пересохло и вдыхаемый воздух кажется колючим, словно царапает глотку. Почти слившись в единое целое с чёрным бархатом летней ночи, виднеется крыша. Я собираюсь с силами и делаю неверные шаги в направлении дома.

– Ты не скроешься от меня, – доносится из черноты холодный как остриё ножа голос. – Никогда.

Позади меня стоит человек в шляпе. Его руки свободно висят вдоль туловища, а глаза разрезают тьму пронзительным блеском. Меня до костей пробирает дрожь. Я слышу крик, преисполненный безумства, и понимаю, что он доносится изнутри меня…

Я встрепенулась от нахлынувшего образа и обвела взглядом комнату. Нечёткие очертания стола, старая гладильная доска у стены и твёрдая поверхность кровати указывали на то, что я всё ещё здесь, у бабы с дедой. Обида на сестру по-прежнему подстёгивала меня совершить необдуманный импульсивный поступок, но страх был сильнее. Я тихо пробралась в комнату, накрылась одеялом и уснула. Страх помог мне в ту ночь не стать жертвой маньяка.

Глава 8

Я не думаю о переезде и ничего мне о нём не напоминает. Муж работает, дети ходят в садик, а я занимаюсь домашними делами и творчеством. Теперь я размышляю так: «Мы приняли решение, но до переезда ещё столько времени, что об этом можно пока не беспокоиться». Значительно легче жить, когда решение принято, каким бы оно ни было, поскольку неопределённость лишает уверенности. Ты словно мечешься от одного к другому, не зная, что выбрать. Но рано или поздно выбор придёт как озарение, и ты сразу поймёшь – да, это оно.

В начале ноября я начала укладывать вещи в картонные коробки и чёрные блестящие мешки. Больше всего на свете я хотела бы уехать из этого села. Раньше, когда о переезде не было речи и во мне говорила безнадёжность, я с досадой наблюдала, как другие люди пакуют вещи, садятся в машины и уезжают за сотни километров отсюда. Навсегда, без планов на возвращение. «Почему они, а не я?», – с горечью спрашивала я у себя, кляня тот день, когда решила снова поселиться в селе.

Но вот и мне улыбнулась судьба. В октябре мы приобрели четыре билета на поезд. Это был решительный шаг и я сомневалась, но собрав всю смелость в кулак, сказала мужу: «Давай». Мы сели за стол и открыли сайт железнодорожного вокзала. Несколько щелчков по клавиатуре и дело сделано. Психолог посоветовала выбрать купе, чтобы я могла чувствовать себя комфортно в поездке. Мы приняли её совет, и теперь нас ожидает отдельная комнатка в вагоне, в которой мы проведём двое суток.

Сколько переездов было в моей жизни… Я родилась в Комсомольске-на-Амуре, после развода мама привезла меня в Кочки. Закончив школу, я уехала учиться в Новосибирск и прожила там пять лет. Когда я вышла замуж и забеременела, мы с мужем уехали на юг, к Чёрному морю.

После окончания школы я приехала в Новосибирск, не зная самостоятельной жизни и не готовая к трудностям. Я впервые оказалась одна в пучине громадного, кишащего чужими людьми города и как никогда остро ощущала отсутствие защиты и поддержки. Первые дни со мной была мама, но вскоре она покинула Новосибирск и уехала обратно в село. Мною овладели тоска и уныние, я всей душою желала оказаться дома, где всё так привычно и знакомо. Меня окружали безликие, автобус был наполнен ими, и они не ведали, что творится у меня в душе, какое смятение, какая тоска меня гложет! Я не сдерживала слёз. Пока я была погружена в безрадостные мысли, уличные воришки воспользовались моим состоянием и обчистили мою сумку. Пропажу кошелька я обнаружила лишь придя домой к тёти, у которой остановилась на время учёбы. Дикие городские джунгли не жаловали таких растерянных и печальных, какой была я в то время.

Я поступила в медицинский университет, но я не выбирала профессию врача, и никогда не думала о том, чтобы лечить людей. Я хотела пойти на факультет клинической психологии или поступить на психолога в педагогический университет, но баба Валя сказала своё веское «нет». Родственники негативно относились к психологии, и не считали это достойным выбором. «Психологов этих, как собак», – говорила баба Валя. Она в своё время мечтала быть врачом, но поскольку ей не удалось осуществить свою мечту, она перенесла свои амбиции на нас с сестрой.

– Врач – это бог. Он вершит судьбы, от него зависит жизнь людей, – говорила мне баба Валя, когда мы сидели за столом на кухне.

Я успешно сдала экзамены и с нетерпением ждала результатов. Когда они стали известны, я пришла в восторг. По количеству баллов я прошла на факультет психологии в педагогическом университете и на лечебный факультет медицинского вуза. Передо мной стоял выбор, но я недооценила его важность. Мама переспросила меня:

– Ты уверена?

– Да! Конечно я уверена! Он же престижный! – ликовала я.

Наслушавшись пафосных речей о врачах, о том, что медицинский университет в Новосибирске является престижным, я поверила в то, что лишь избранные достойны учиться там. Эта мысль прельщала меня, лелеяла моё самолюбие. Девочка, которая за свою жизнь ни разу ничего не добилась, будет учиться в престижном университете. Где-то незримо глубоко теплилась надежда: «Может быть теперь я заслужу поддержку и поощрение родственников? Может, теперь я буду чувствовать себя нужной?»

Учиться в медицинском университете оказалось не просто. Учёба меня изнуряла. На лекциях было сложно сосредоточиться. Я с трудом видела, что изображено на доске и не понимала, о чём говорит лектор. Его слова рассеивались в воздухе, словно стайка мотыльков, и до меня долетали лишь обрывки слов. Я перестала понимать, где нахожусь и зачем мне всё это надо. Мне пришлось купить много книг, которые, как выяснилось, не слишком-то были нужны. По вечерам со мной случались приступы. У меня темнело в глазах, воздуха не хватало и было ощущение, что меня закрыли в тесной коробке. Мама посоветовала мне нюхать нашатырь, и я вдыхала резкие пары, как только чувствовала, что слабею.

У меня сильно ухудшилась память и упало зрение. Я пила таблетки глицина, но казалось, память становилась ещё хуже. Сестра в шутку говорила, что мне надо перестать пить таблетки и память восстановится. Однажды я забыла спортивную форму на физкультуру и мне пришлось возвращаться за ней обратно. У меня не было ключей от домофона и я простояла около часа у дверей подъезда, в напряжении ожидая, что кто-нибудь выйдет. Мне до сих пор снятся сны, в которых я не готова к физкультуре и мне приходится возвращаться домой, чтобы переодеться.

Занятия проходили в разных корпусах, которые были разбросаны по всему городу. Приходилось ездить на автобусе с одного занятия на другое, а затем выслушивать недовольных преподавателей, которые сердились на то, что студенты опаздывают на их предметы. Мне нравилась непринуждённая обстановка на английском языке и физкультуре. Интересно, что в школе было так же. Но в университете даже физкультура стала меня утомлять. Как-то во время бега я почувствовала, что нога в области голеностопа словно окаменела. Я не могла согнуть ступню и ощущала боль, когда пыталась это сделать. Я продолжила бег, шлёпая несгибаемой ступнёй по асфальту, и ничего не сказала преподавателю. Я никогда не умела обращаться ко взрослым, и не испытывала желания делать это.

Новосибирск – огромный городище, он занимает третье место в России по количеству проживающих в нём людей. Такая маленькая несмышлёная девочка как я могла с лёгкостью в нём затеряться, что однажды со мной и произошло. Мне надо было вовремя явиться на лекцию, но я вышла не на той остановке и долго не могла найти ни одного прохожего, чтобы спросить дорогу. Озиралась вокруг, но не видела ничего, кроме молчаливой пустоши из многоэтажных серых домов, в которых бродили тени. Наконец я увидела одиноко идущую девушку, и направилась в её сторону. Я с трудом её догнала, она шла гораздо быстрее меня, а я чувствовала себя маньяком, преследовавшим жертву. Девушка объяснила мне, на какую остановку идти, чтобы добраться до корпуса медицинского университета. Когда я прибыла на место, аудитория уже была закрыта, и там во всю шла лекция. Я просидела в коридоре, пока не начался перерыв.

Да, к таким трудностям жизнь меня не готовила. К счастью я познакомилась с Кириллом. С ним я чувствовала себя почти в безопасности. Мы начали с виртуального общения на сайте, когда я ещё жила в селе, а по прибытию в город, мы встретились. Кирилл обладал довольно приятной внешностью – светло-русые волосы, голубые глаза, светлая кожа. Он не был высок, но и не был низким, его голос звучал приторно-сладко. Он учился на четвёртом курсе технического университета, и был старше меня на три года.

Я расслаблялась только когда встречалась с Кириллом. Неудачи и провалы в учёбе забывались, сменяясь прогулками вдоль набережной и просмотром фильмов в его крошечной холостяцкой комнатушке. Я была влюблена в него и думала, что он тоже испытывает ко мне такие же чистые беззаветные чувства. Он дарил мне цветы и конфеты, назвал ласковыми именами, а его голубые глаза хоть и не были абсолютно искренними, но притягивали и манили.

Через полтора месяца мучений в университете я начала прогуливать занятия. Вместо того, что бы ехать на пары, я ехала на левый берег города. Автобус нёс меня через мост, проходящий через реку, и вскоре я оказывалась рядом с любимым. Я была счастлива проводить время в его комнатке, которая стала для меня спасительным островком среди бушующего океана.

Осень подходила к концу. Влюблённость в Кирилла проходила тонкой линией сквозь красно-жёлтую палитру листвы, вместе с сырым ветром и дождями наполняла душу, вселяя радость. В ноябре я перестала посещать университет, поставив во главу угла личные отношения. У меня накопилось немало «долгов» по химии. В школе я не понимала этот предмет, а здесь он казался мне непостижимым. Формулы, которые я никак не могла запомнить, элементы – нагоняли на меня тоску и отчаяние.

Так я жила, избегая проблем и препятствий, а жизнь тем временем готовила для меня новое испытание. Однажды я узнала, что сердце Кирилла принадлежит другой и всё время, которое мы проводили вместе, он был влюблён в девушку своего друга. Оказалось, что Кирилл был неравнодушен к ней ещё до встречи со мной. Они учились на одном и том же факультете и частенько проводили время в компании общих знакомых.

Во мне бушевали обида и ревность. Я нашла в социальной сети фотографии этой девушки и почувствовала себя никчёмной и некрасивой. У неё были длинные светло-русые волосы, сочные в меру пухлые губы, красивая округлая грудь… Она во всех отношениях была лучше меня. Я не хотела верить в то, что была для Кирилла тренировочным материалом, девочкой для отработки любовных навыков, ведь до меня у него не было серьёзных отношений. Он поступил подло, воспользовался моей влюблённостью, чтобы заполнить пробел.

Вскоре Кирилл сообщил мне, что мы расстаёмся. Он объяснил своё решение тем, что из-за него я поставила крест на университете и, видимо, полагал, что после расставания с ним я вплотную займусь учёбой. Местом прощания он выбрал крыльцо лабораторного корпуса, в котором в тот день у меня проходили занятия. Кирилл вручил мне серебряную цепочку, которую я со злости швырнула в урну. Он был шокирован тем, что его подарок угодил в мусорное ведро. Затем он развернулся и пошёл прочь. Не в силах смириться с расставанием, я побежала за ним. Я хотела вернуть всё на прежние места, но это было невозможно.

Мир померк. Я сидела в коридоре главного корпуса университета и безутешно плакала. Туда-сюда сновали студенты-медики, мимо прошла раскованная, крупная первокурсница, глядя на которую сразу было понятно, что её жизнь наполнена позитивом и у неё всё лучше всех. Она взглянула на меня и скуксила сочувственную гримасу.

– Кто это тут плачет? – сказала она и двинулась дальше, не задержавшись ни на секунду.

Я ушла из коридора и устроилась на скамейке в холле, продолжая плакать. Рядом присел пожилой мужчина.

– Что случилось? – осведомился он, и в его голосе я услышала заботливое участие.

Он ещё несколько раз спросил, что у меня произошло, но так и не получив ответа, ушёл. Я знаю, что он искренне хотел помочь, и я поступила невежливо, не ответив ему. Возможно, я обидела его молчанием, но в тот момент я не могла ни с кем говорить. Только Кириллу было под силу успокоить меня в тот день, но его больше не было в моей жизни.

Дни проходили друг за другом. Лишённая всякой надежды на лучшее, я сидела на полу в пустой квартире, отчаянно и горько плача. В тот сумрачный вечер ко мне пришло решение бросить университет, а на следующий год поступить в медицинский колледж. Я не желала себе лучшей жизни, нет. Я просто снизила планку, но решила остаться в русле медицины, которая словно въелась в мозги. Я не видела других путей, забыла, что в мире существуют другие профессии, помимо врачей и медсестёр. Мною правили тоска, одиночество, безысходность. Рядом не было ни одной доброй души, которая могла бы дать дельный совет, привести в чувства…

Глава 9

Плач вырвался из меня, словно давно ждал подходящего момента. Накопленные с годами эмоции хлынули потоком, и я рыдала, не в силах остановиться.

– Глубоко вздохните, – сказала психолог с экрана ноутбука. Немного погодя она спросила, – О чём этот плач?

У меня не было под рукой платка, и я вытерла кофтой опухшее от слёз лицо.

– О том, что мама больше не придёт… О том, что она умерла…

На меня вновь нахлынули слёзы.

Когда мне было пять лет, меня на несколько дней положили в больницу с диагнозом дисбактериоз. Я лежала одна среди чужих детей и их мам. Мама пришла навестить меня, и когда настало время уходить она встала с больничной кровати и направилась к двери. Я смотрела ей вслед и чувствовала безнадёжность. Когда она исчезла за дверью, меня захлестнула волна недетского отчаяния. Я плакала долго, не желая останавливаться, словно слезами хотела вернуть маму.

Детские слёзы не имеют ценности в мире, полном превратностей, но глупая надежда как будто говорила мне: «Поплачь и твоя мама непременно вернётся обратно». Другие женщины в палате, лежавшие со своими детьми, с раздражением посматривали в мою сторону. Их злые глаза сверлили меня: «Ну сколько можно!» Мама ушла. Мамы больше нет. Не важно, что она вернётся завтра. Её не было сейчас, только это имело значение.

– Вы оплакивали потерю… – проговорила психолог, словно на неё нашло озарение.

Я плакала не потому что мама ушла. Я потеряла маму, пусть даже на день, пусть даже на один единственный миг. Но теперь я не могла её догнать и тем самым возродить, как это было на рынке или на прогулке во дворе. Теперь она ушла по-настоящему, оставив меня одну в страшном мире недружелюбных женщин, белых стен и чужих людей в медицинских халатах.

Будучи взрослой я решила разобраться в этой ситуации и спросила у мамы, почему она не легла в больницу со мной. Она ответила, что лечащий врач, молодой мужчина, сказал ей, что этого делать не нужно, что я уже большая и дети в моём возрасте лежат без родителей.

Прошло двадцать пять лет, а эмоции от пережитого оказались живы во мне. Они пластом упали на дно души и схоронились там. На сеансе я плакала, как тогда в больнице и больше не была не взрослой Алёной, а превратилась в маленькую испуганную девочку. Она жила во мне и временами в оцепенении хваталась своими крошечными ручонками за нити моей души. Меня, как и её, сковывал страх и беспомощность.

В декабре 2018 года я как никогда ощущала себя маленькой Алёной, и даже готовка не могла отвлечь меня от мрачных событий и последовавших за ними тревожных мыслей. Мужу сообщили, что его отец серьёзно болен. У него в голове обнаружили неоперабельную опухоль. Беда ворвалась внезапно и поселила страхи в наших сердцах.

Никто не давал точного ответа, сколько ещё проживёт отец мужа. Его болезнь стремительно прогрессировала. Однажды муж вернулся из магазина, бросил на пороге тяжёлые, до верху нагруженные продуктами пакеты, сел в прихожей и заплакал. Он получил трагичное известие утром, а днём уже был на пути в Иркутскую область, в свой родной городок, где жил и так скоропостижно скончался его отец.

Внезапный уезд мужа выбил меня из строя. Я осталась наедине с детьми и со своими страхами. По ночам я лежала в своей постели, чувствуя напряжение во всём теле, тяжёлые мысли не давали уснуть. Словно наяву мне виделось, как сейчас плохо мужу, как он один в поезде, среди чужих людей страдает от горя и никто не может ему помочь.

Я пыталась себя успокоить. Каждый вечер я ложилась на пол, над моей головой светила новогодняя ёлка. Я лежала, смотрела на гирлянды, переливающиеся в темноте комнаты, и слушала спокойную мелодию релаксации. Дети ложились рядом, но потом начинали бегать по комнатам и визжать. Днём я рисовала страшные рожицы – мои страхи, а потом дорисовывала что-нибудь забавное. Страх болезни был с огромной пастью, увенчанной острыми длинными зубами. Я брала красный фломастер и красила ему губы, дорисовывала шляпку и чёрные длинные ресницы. Теперь он не казался таким жутким, напротив, становился обаятельным и не внушал прежнего ужаса.

От тревог и недосыпания я чувствовала себя уставшей, и была не в силах справиться с обычной уборкой. Ко мне на время переехала мама, она помогала с детьми и домашними делами. На кухне она плохо ориентировалась, задавала массу ненужных вопросов, и толку от неё было мало, поэтому готовкой по-прежнему занималась я.

Эта трагедия случилась под новый год. Тридцать первого декабря мама взяла с собой Даню, и они отправились к бабе с дедой, где их ждала праздничная атмосфера и угощения. Я не пошла с ними, а осталась дома с маленькой Софией. В квартире было тихо, в этой тишине я видела спокойствие, в котором так нуждалась. Я усадила дочку за столик, покормила, затем потеплее одела и вынесла на улицу, посадив в санки. Я стояла и слушала, как в тёмном небе разбиваются и не долетают до земли, рассеиваясь в холодном воздухе, различные таинственные звуки. Через пол-часа из-за угла дома вышли Даня, мама и деда. Они улыбались и несли с собой праздничное настроение и салаты, которые баба заботливо разложила по формочкам.

Время от времени я брала в руки книгу. В школьные и студенческие годы я не особо любила читать, считала это занятие скучным, а иногда мне даже приходилось заставлять себя, чтобы сесть за книгу. Теперь же я нашла в чтении свою отдушину. Книги отвлекают меня от проблем и забот, уносят в свои миры. Иногда эти миры жуткие и страшные, иногда смешные и забавные, а иногда просто заставляют задуматься… Мама принесла с собой книгу под названием «Душеполезные поучения», автором которой является христианский святой Авва Дорофей. Меня увлекло жизнеописание святого, его мысли. Каждый день я садилась в кресло и читала главу за главой. Непростые судьбы, ситуации, о которых он поведал в своей книге придали мне душевных сил. «Надо быть сильной, не поддаваться на дьявольские уловки», – решила я.

В этот непростой период помимо чтения меня успокаивали рассказы мамы. Она работает в библиотеке и время от времени готовит материалы к занятиям, на которые приходят ученики из школы. Я с удовольствием слушала о том, как жил и путешествовал датский писатель Ханс Кристиан Андресен, и картины из прошлого живо рисовались в моём воображении.

В конце января муж вернулся домой. Он выглядел как обычно, без тени трагизма на лице, словно ездил в гости, а не на похороны своего отца. То, что творилось у него в душе, было никому не известно. У меня же участились приступы паники и тревоги, из-за которых иногда приходилось откладывать обыденные дела. Случалось, что вместо того чтобы сходить с детьми в поликлинику, купить продукты или навестить знакомую, я оставалась дома с панической атакой. Приступы случались со мной и раньше, но чрезвычайно редко – раз в несколько лет. Единичные панические атаки не доставляли мне особого дискомфорта, и я жила обычной жизнью, не думая о них. Сейчас октябрь и я часто думаю о приступах, боясь, что меня накроет в любую минуту. Атаки уже случались со мной в доме культуры, когда я сидела в зрительном зале на концерте, после занятия бегом, во время прогулки с детьми, за обедом…

После смерти отца мужа прошло полгода, и я решилась обратиться к психологу, которая уже проводила со мной сеансы психотерапии раньше, во время кризиса отношений с мамой. Поскольку в месте, в котором я живу, нет клинических психологов, я воспользовалась интернетом и после поисков специалиста набрела на сайт клиники психологической помощи, которая находится в Новосибирске. Там мне и порекомендовали Елизавету Петровну.

Сеансы проходили по скайпу, за час терапии я отдавала около трёх тысяч рублей. Изначально Елизавета Петровна произвела на меня приятное впечатление. От неё исходило душевное тепло, которое чувствовалось даже через скайп. После сеансов у меня возникало желание обнять своих близких. Когда я обратилась к ней по поводу панических атак, она рассказала и показала несколько методов самопомощи, которые включают в себя дыхательные упражнения. Елизавета Петровна приятно улыбалась и внимательно слушала, но в какой-то момент в ней стали происходить изменения, которые наложили отпечаток на терапии. Наши сеансы приобрели нерегулярный характер, и промежутки между ними становились всё длинней и длинней.

Однажды Елизавета Петровна сообщила мне про некую платную программу для самостоятельной проработки психологических проблем. Для того, чтобы пройти первую часть методики, нужно было отдать пять тысяч рублей, причём на выполнение заданий давалось только двадцать четыре часа. Если человек по каким-либо причинам не успевал пройти все шаги методики, он должен был заново платить ту же сумму, чтобы пройти первую часть до конца. Вторая часть программы стоила двадцать тысяч рублей, третья – пятьдесят тысяч, четвёртая – двести… Елизавета Петровна настоятельно рекомендовала купить эту программу. «Я не могу быть всё время с Вами, – писала она. – Эта программа – просто необходима Вам». И добавила, что всех своих клиентов переводит на эту систему.

Я доверяла Елизавете Петровне и решила приобрести первую часть. Но сайт, на котором была программа, то и дело выдавал ошибку, и мои попытки по приобретению первого уровня не увенчались успехом. Тогда муж нашёл бесплатную версию методики. Я посвятила весь день сидению за ноутбуком и выполнению заданных шагов. К вечеру я почувствовала опустошённость, словно из меня высосали всю энергию и радость.

Создательницами этой «необыкновенной» методики являлись три молодых девушки. Видео с одной из них произвело на меня неоднозначное впечатление. Её внешний облик словно был слизан с глянцевого журнала: уложенные волнами каштановые волосы, на груди красовалось массивное украшение, одежда не выражала индивидуальности, но была такой же стильной как и весь надуманный образ этой особы. На видео она выглядела неуверенно, особенно это чувствовалось по голосу, в котором я услышала нотки сомнения. Словно ей было не по себе от того, что она говорила.

На следующее утро я расставила все точки над «и», сделала вывод, что психолог не должен навязывать человеку что-то купить. Елизавета Петровна проявила настойчивость, она пыталась заставить меня потратить деньги на то, что на деле вызывало смутные сомнения. Она подорвала моё доверие, и я пришла к заключению, что сеансы с ней необходимо раз и навсегда прекратить.

Я бы могла сказать «ещё один человек разочаровал меня», но не скажу. Люди имеют свойство меняться и часто не в лучшую сторону. Позже я узнала, что Елизавета Петровна стала компаньоном создателей этой методики. Что ж, каждый человек волен делать собственный выбор, но этот факт не умоляет того, что выбор может быть правильным, исходящим из моральных соображений и неправильным, который обычно делают, руководствуясь личной выгодой.

Позже мне приснился сон, в котором полная девушка громко испускала газы, словно это было в пределах нормы. К ней подходили люди и с самыми серьёзными лицами становились рядом. Я же напротив отошла подальше от зловонного места, испытывая неприязнь к происходящему. Так на самом деле выглядела ситуация с Елизаветой Петровной и методикой, и попахивала она дурно.

В августе 2019 года я прекратила всякие контакты с Елизаветой Петровной несмотря на то, что панические атаки по-прежнему меня донимали. Спустя некоторое время я вновь обратилась к интернету в надежде найти другого, более порядочного психолога. Несколько дней я листала страницы сайта, на котором был огромный выбор специалистов. Я читала их резюме и отзывы клиентов, но не могла определить, к кому именно обратиться. Одни психологи выглядели слишком уверенно и даже пугающе уверенно, другие не внушали доверия, третьи выглядели приятно и внушали доверие, но либо не имели опыта, либо не занимались такими проблемами, которые были у меня. В конце концов поиск специалистов меня утомил.

– А давай к этому, – предложил муж, показав на фотографию женщины средних лет.

Наверное, он сказал это в шутку, но я была на грани отчаяния и приняла его предложение, тем самым поставив точку в вопросе выбора.

Анна Максимовна оказалась старше, чем была на фотографии своего профиля на сайте. Она внимательно меня слушала и постоянно что-то записывала. Увы, она не излучала той лучезарной энергии, которая исходила от Елизаветы Петровны. Напротив, она задавала мне довольно резкие и бескомпромиссные вопросы. После сеансов с ней я чувствовала себя неспокойно и почему-то неловко, словно я чего-то стыдилась. Но некоторые вопросы психолога наводили на интересные и неожиданные мысли. Я начинала смотреть на ситуации с другого ракурса и задумываться над событиями из прошлого.

Я так и не прониклась симпатией к Анне Максимовне и после третьего сеанса решила, что больше не буду заниматься психотерапией. У меня возникла мысль, что она своими холодными немилостивыми руками лезет в самые сокровенные закутки моего подсознания, что вызвало ещё большую неприязнь к ней.

Уставшая и сломленная, я обратилась к психиатру, который в свою очередь выписал мне рецепт на антидепрессанты. Спустя год я нашла на том же сайте Людмилу Григорьевну, клинического психолога, с которой у нас установились доверительные отношения и с которой мы проводим сеансы по сей день.

Глава 10

Сын находится в таком возрасте, когда всё на свете интересно, и буквально засыпает меня вопросами. Порой я погружена в свои мысли, размышляю о серьёзных и волнующих вещах и тут до моих ушей доносится вопрос: «Мама, а что такое углеводы?» или «А как появляется мозг?» Мысли сразу же рассеиваются, и я возвращаюсь из путешествия в мир подсознания на кухню, где сидим я, сын и дочка.

Даня любит рассказывать об извержениях вулканов, землетрясениях, наводнениях, о том как вымерли динозавры. Я слушаю его внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Иногда его речь становится сбивчивой, а образы невнятными, но он видит, что его с интересом слушают и продолжает рассказывать, придавая форму своим размышлениям.

Мои дети любят спрашивать, кто кого родил. Однажды Соня задала мне вопрос: «Мам, а тебя папа родил?» Она имела ввиду моего мужа. «Нет, меня родила баба Лариса», – отвечаю я. (Маму зовут так же как и мою бабушку из Комсомольска-на-Амуре). «А бабу Ларису кто родил?», – продолжает спрашивать дочка. И так мы продолжаем выяснять, кто кого родил. Сонечке всего три годика, но она не по годам рассудительная и любознательная.

Первого декабря Дане исполнится шесть лет. Он всё распланировал – кого пригласит на день рождения, какие вкусности будут на столе, как будет украшена квартира. Перед сном сынок рассказывает мне, что пригласит на свой праздник бабу Ларису, деду и друга Рому. Соня лежит в своей кроватке и слушает. «А меня пригласите?» – спрашивает она, поднимая бровки и делая удивлённое личико. «Конечно, как без тебя», – смеясь, отвечаю я.

К рождению своих детей я подошла осознанно, и обе беременности были запланированы и желанны. Забеременеть первым ребёнком удалось не сразу, но через три месяца неудачных попыток на меня снизошла благодать. Я приняла её с великим трепетом и благодарностью, как дар небес. При мысли о том, что во мне зародилась новая жизнь, у меня на глазах выступали слёзы, и я всем телом и душой чувствовала чудо. Я воспринимала беременность с той наивностью и непосредственностью, присущей неопытным молодым девушкам, для которых жизнь ещё полна неизведанного и новых открытий.

В то время мы с мужем снимали квартиру в Новосибирске. С наступлением беременности город начал меня тяготить. В воздухе разливались запахи бензина и жареной, пропитанной маслом еды из забегаловок. Эти запахи пропитывали одежду, въедались в волосы и липли к стенам домов. К горлу подступала тошнота, и я старалась дышать не глубоко, чтобы не чувствовать вонь горелого дешёвого масла. Люди, машины и здания опротивели мне. Я не хотела выходить из квартиры, чтобы не видеть чужих, вечно куда-то спешащих прохожих, которые нагоняли на меня чувство безысходности и пустоты. Слух утомлялся от шума беспрестанно снующих автомобилей. Я жаждала тишины и спокойствия, но город не мог мне этого дать.

Меня отказались ставить на учёт в ближайшей женской консультации, аргументируя это отсутствием местной прописки и загруженностью врачей. Однако, меня всё таки принял доктор под именем Сара. Она осмотрела меня и дала массу заданий. Надо было сдать анализы, посетить специалистов и что немаловажно – не опаздывать, являться на обследования не минутой раньше, ни минутой позже – иначе не примут. Я ощутила на своих плечах строжайшую дисциплину и врачебный гнёт, в мгновение ока почувствовала себя не беременной, а военнослужащим, солдатом, который обязан беспрекословно выполнять приказы.

Я считала, что строгий контроль за женщинами, находящимися в положении ничем себя не оправдывает. Беременным внушается, что они будут под наблюдением во избежание осложнений, но в действительности несчастные вынуждены терпеть очереди, хамство медицинского персонала и мучительный токсикоз. Разве такими должны быть будни тех, кто носит у себя в утробе новую зарождающуюся жизнь? Женская консультация оказалась каторгой и входила в критическое противоречие с моими убеждениями.

– А что будет, если я не буду посещать женскую консультацию? – спросила я у мужа.

– У тебя примут роды в отделении для необследованных, где лежат бездомные, – ответил он.

Несправедливо полагать, что женщина, пренебрегающая женскими консультациями, безответственно подходит к беременности и сама по себе легкомысленна и глупа. А если эта женщина просто оберегает себя и своего будущего ребёнка от тревог и волнений? Если она верит в Бога, а не в самоуверенных напыщенных врачей? Каждый согласится с тем, что беременная должна находиться в безопасности. Но консультации не способны оградить от нервных стрессов, напротив, именно там женщина больше всего подвержена утомлению как душевному, так и физическому, а это, отнюдь, не способствует здоровью малыша и его матери. Если женщина в положении что-то и должна, так это смотреть любимые фильмы, слушать классическую музыку, читать книги и принимать пищу для души и тела, оберегая собственный покой и покой ребёнка. Именно так я рассуждала на тот период времени, будучи юной и во многих вещах упрямой, особенно если дело касалось моих жизненных убеждений.

Я не сдала анализы и не стала бегать по специалистам. Вместо этого я полностью предалась своему состоянию. Я практически не выходила за пределы двора, и мы с мужем совершали вечерние прогулки вокруг многоэтажки, в которой снимали квартиру. Окружающий мир представлялся мне полным угроз, и идти куда-либо одной равнялось безумию.

Однажды мы с мужем приняли решение покинуть Новосибирск. Сначала мы хотели уехать за границу к моему отцу, в Израиль, но муж передумал, что вызвало во мне бурю негодования.

– Поехали на юг? – предложил он.

Остыв от ярости, я согласилась. В Новосибирске я более не желала оставаться. Суматошный и пыльный, огромный по своим размерам, этот город меня не привлекал и больше не манил своими цветными огнями.

Через месяц муж отправился на юг страны, обосновываться на новом месте, а я прибыла в Кочки. Здесь, в течение полутора месяца, я время от времени посещала женскую консультацию. Я сдавала анализы и проходила необходимые обследования. Как-то раз меня в компании деревенских девчонок отправили на УЗИ в соседнее село, которое находилось за сто километров отсюда. Мы больше часа дожидались машину, которая должна была отвезти нас в поликлинику. Пока мы сидели в коридоре приёмного покоя и ждали, я слушала, как эти девушки обсуждают медсестру, которая рассказывала студенткам о дезинфекции, и смеются над медицинскими терминами. Мне хотелось сказать им что-нибудь умное, чтобы они узнали, что с ними в компании находится воспитанный человек с медицинским образованием и опытом работы. Но я решила, что не стоит этого делать. Вероятно, они просто не поняли бы моего жеста. Все три девушки, которых отправили вместе со мной на обследование, были из близлежащих деревень. Их жизни были просты как три рубля, а мысли крутились около домашних забот, односельчан и знакомых их круга.

На машине мы ехали около часа. Водитель высадил нас у поликлиники и уехал по своим делам, предусмотрительно дав свой номер телефона одной из моих попутчиц. Гинеколог из Кочек сказала, что нас встретят и отведут на УЗИ, но в холле была лишь стойка регистратуры, у которой столпился народ. Одна из девушек попыталась выяснить, где находится кабинет УЗИ у регистратора, но та её осадила, сказав, что без очереди не станет отвечать на вопросы. Мы отправились на поиск кабинета. Девушки горланили во всё горло и вели себя так, словно пришли на дискотеку. В отличие от меня, они находились в своём обычном приподнятом настроении, которое свойственно людям, не обременённым душевными противоречиями.

Наконец, нужный нам кабинет был найден. Пока мы дожидались приёма, одна из девушек принялась рассуждать о пользе и вреде процедуры ультразвукового исследования. Она утверждала, что это обследование наносит вред ребёнку, находящемуся в утробе матери. Она не использовала заумных слов, а говорила по-своему, как умела. С ней в дебаты вступила другая женщина, находящаяся в очереди. Я слушала их молча, мысленно высмеивая деревенскую девушку за глупые предрассудки.

Врач-узист приняла почти всех. Осталась только я и ещё одна женщина из нашей компании, неопрятный вид которой говорил о её нечистоплотной деревенской жизни. Я подошла к кабинету, но эта женщина опередила меня и вошла первой. Очевидно было то, что для неё пойти последней из всех девушек приравнивалось к чему-то постыдному, и вероятно, что в её голове в тот момент всплыли слова, которые она выучила с детства – «кто последний, тот лох». В этой компании я выделялась тактом, умом и опрятностью и то, что я оказалась последней в очереди не означало ровным счётом ничего, но всё же поведение этой женщины немного оскорбило меня.

Наконец, я зашла в кабинет и легла на кушетку. Врач-узист, светловолосая стройная женщина среднего роста, провела необходимые манипуляции в откровенной тишине. Она не сказала ни слова, и это меня задело. Я проделала такой путь, больше часа ждала машину, терпела всю дорогу этих невоспитанных деревенских простачек, и вот я здесь и не слышу ни слова о том, здоров ли мой малыш.

– Всё хорошо? – неуверенно спросила я у врача.

– Да.

Я вышла от неё, не пойми за что обиженная.

– Ни слова мне не сказала, – пожаловалась я одной из своих попутчиц.

– Так это, когда она меня смотрела, говорила непонятное что-то… Я ей и сказала, что я ни слова не понимаю, о чём она говорит.

Теперь всё стало ясно. Конечно, я могу понять негодование узистки, но она могла бы не приравнивать всех женщин к одной единственной. Я вдвойне была оскорблена – тем, что врач молча провела исследование, предаваясь своей обиде, и тем, что она сравняла меня с выходцами из деревни, заранее определив, что я такая же ограниченная и бестактная.

Но всё же я получила утешение в этой поездке – чёрно-белое фото ещё не сформировавшейся крохи. На обратном пути, когда вся компания отправилась в забегаловку перекусить, я осталась одна в машине и любовно рассматривала изображение: эти маленькие ручки и ножки, эту крошечную жизнь в себе.

В августе мы с мамой сели на поезд «Новосибирск – Туапсе». Нам предстояло путешествие в течение двух дней. Наши места располагались в проходе – верхнее и нижнее спальные места. Было приятно ехать и наблюдать, как за окном сменяют друг друга разные пейзажи. Погода стояла жаркая. Я выходила на перрон, когда поезд делал остановку, находясь в его тени.

Душевное спокойствие ничего не нарушало и, казалось, никакие силы не смогут повлиять на него. Но однажды произошёл неприятный инцидент, который испортил моё впечатление от поездки. Как-то днём я пошла в туалет помыть руки перед едой. Я зашла в уборную и заметила, что унитаз засорился и почти доверху наполнен водой. «Наверное, проводница уже знает об этом», – беспечно подумала я, проходя мимо неё. Только я села за накрытый столик, перед моим взором развернулась неприятная сцена. Мужчина средних лет что-то говорил проводнице и указывал в мою сторону толстым некрасивым пальцем. После этого проводница, полноватая сорокалетняя женщина с кроткой стрижкой, подошла ко мне.

– Вы бросали бумагу в унитаз? – спросила она, повиснув надо мной.

– Он уже был такой… – невнятно ответила я, словно оправдываясь.

Проводница, глядя куда-то в сторону начала с раздражением и агрессией высказываться. Никто ей не возражал. Люди молча сидели на своих местах и слушали её излияния. Мама сосредоточенно ела заваренную лапшу, выражение её лица было равнодушным и даже отстранённым, словно её мысли были далеко от происходящего.

В своём окружении я усвоила горькую правду – я всегда и во всём виновата. Развод родителей, испорченный журнал с наклейками, происшествие на уроке истории, занятия вольной борьбой – это не весь перечень ситуаций, в которых я обвиняла себя и либо получала подтверждение своей вины со стороны окружающих, либо на меня снисходило равнодушие, при котором никто не считал нужным объяснять мне, что я не совершала ничего предосудительного.

Вот и теперь я молча слушала проводницу, а в душе, где-то очень глубоко, так глубоко, что я не могла сразу осознать это чувство, назревало негодование и жгучая обида от того, что меня оклеветали. Сама мысль о том, что спокойствие беременной женщины могут так просто нарушить, была неприятна. С другой стороны, возможно во мне говорили наклонности самобичевателя, такого самоистязателя, которому было даже на руку то, что со мной несправедливо поступили.

Туалет закрыли, и теперь мне приходилось ходить в другой конец поезда. Я вела себя добродушно, но в глазах проводницы видела злой огонёк. Лёгкое настроение сменилось напряжением. Я чувствовала, как люди осуждающе на меня смотрят, мне казалось, что они обвиняют меня в том, что им пришлось выслушивать нравоучения и пользоваться дальним туалетом. Парень, который разговаривал с проводницей, пихнул меня в живот локтем, затем оглянулся и даже не отошёл в сторону, чтобы пропустить меня.

Но поезд мчался вперёд и вскоре мы очутились на вокзале города Туапсе. Мы приехали, когда улицы заполнила кромешная тьма. Нас с мамой встретил муж, и мы около часа ехали на такси до курортного посёлка Джубга, в котором он обосновался.

Помещение, в котором расположился муж, находилось на цокольном этаже и состояло из двух просторных комнат, одна из которых служила спальней, а другая – кухней. Так же там была небольшая ванная, в которой стоял поддон для душа и раковина. Бетонные полы были окрашены в коричневый цвет. На цокольном этаже помимо нашей квартиры находились другие помещения, в которых проживали фельдшера скорой помощи.

Нас с мамой ужаснул бардак и грязь, в которых всё это время жил супруг. В первый день нашего приезда в квартире не нашлось даже еды, и по дороге сюда, пока мы ехали с вокзала, он купил мне пропитанный маслом чёрствый сэндвич. Я не решилась его есть, мне был противен даже его запах. Я с презрением смотрела на сэндвич, который мирно лежал на столе, а в голове крутились неприятные мысли. Было обидно, что муж не подготовился к нашему приезду и даже не закупил еды. В глубине души я начинала жалеть о том, что приехала.

Все вещи в квартире пропитались влагой, свойственной местности у моря. Я всем телом ощущала сырые простыни и матрасы, подушки и одеяла. Но усталость брала верх над брезгливостью, и когда я засыпала, всё уже не казалось таким омерзительным.

С потолка свешивали свои тела длинноногие пауки. По началу я смотрела на них со страхом и отвращением, но постепенно начала привыкать и к этим насекомым. Одному из пауков я дала имя – Влад, и он перестал казаться мне таким противным. Эти странные создания целыми днями висели на одних и тех же местах, а если и передвигались, то делали это незаметно для глаз. Своими паучьими глазками они следили за всем, что происходило в комнате, следили за нами и нашими делами.

Всё время, пока мама гостила у нас, она помогала с уборкой и ремонтом. Даже здесь, в курортном месте, она не оставляла своих привычек и проводила достаточно времени с тряпкой в руках. Через две недели мама уехала, и мы с супругом зажили нашей новой обычной жизнью. По вечерам, когда жара спадала, мы ходили на побережье Чёрного моря. Взору представлялись живописные заморские пейзажи. Они были непривычны и незнакомы мне, но наполняли спокойствием и умиротворением. Волны подбегали к берегу, пенясь, выбрасывали на песок брызги и отбегали прочь, чтобы потом с новой силой возвратиться. В тихом уединённом месте расположилось кафе, возле которого покачивалась яхта. Здесь протекала жизнь, чуждая мне. Жизнь, которую я никогда не знала.

Мы прогуливались по южным улицам, и я рассматривала дома. В основном это были гостиницы для отдыхающих и хостелы. Вдоль аккуратных и свежих заборов тянулись заросли винограда, и можно было только догадываться, что происходило за ними. Порой я начинала фантазировать, и представляла, как мы с супругом селимся в одной из гостинице, отдыхаем в номере, ходим на пляж и ничто нас не отвлекает, никакие заботы нас не колышат: готовить не надо, не надо заправлять постель и проводить уборку. Некоторые мечты тем хороши и сладостны, когда ты знаешь, что им не суждено сбыться, что они навсегда останутся лишь в твоих мыслях.

Но и этот чудесный период моей жизни не был гладок. Напомнило о себе обсессивно-компульсивное расстройсво, которое я заработала ещё в школе. В голову упрямо лезли навязчивые мысли, они не давали мне расслабиться даже на пляже. Но я крепилась, и никто не догадывался о терзающем меня чувстве. Я знала, что если поддамся навязчивой мысли, она словно снежный ком будет расти и расти, требуя от меня всё больших усилий.

От влажности воздух казался тяжёлым, и когда я заходила в магазин, у меня начинало темнеть в глазах. Живот приобрёл округлость и тяжесть. Я чувствовала, как плод давит на диафрагму и теснит мои органы. На учёт в женскую консультацию я так и не встала.

Схватки начались на 36-37 недели, но оказались ложными. Я лежала на кушетке, а гинеколог осматривала мой живот. Она наклонилась надо мной, и я взглянула в её лицо, в котором читалось усталость и раздражение.

Я бы с радостью забыла о существовании гинекологов и рожала бы дома, но это считается опасным и не одобряется законом. Вся эта надуманная система здравоохранения не оберегает женщин, а контролирует. Беременная женщина становится не на учёт, она подписывается в добровольно-принудительном порядке на каторгу. Гинекологи знают только то, что женщина должна сделать то, должна сделать это, и если в силу каких-то причин она не выполняет предписанных ей процедур и обследований, то считается безответственной и должна быть за это наказана.

Так сложилось, что с женскими врачами у меня связаны неприятные воспоминания. Когда я училась в университете, мне довелось обратиться в городскую поликлинику. Я простояла очередь в регистратуру, мне дали необходимые бумажки, и с ними я отправилась к кабинету гинеколога. Я ожидала своей очереди, когда вышла медсестра и начала проверять эти самые бумажки. Оказалось, что у меня какой-то из них не оказалось, и она сочла, что я пришла сюда, минуя регистратуру. Медсестра сказала, что меня принимать не будут. Я была убеждена в том, что на стойке регистратуры мне не дали нужного талона, и поэтому виноваты были они, а не я. Но моя установка «всегда и во всём виновата» мешала мне заступиться за саму себя, поэтому я продолжала сидеть у кабинета, ни говоря ни слова.

Всё таки меня приняли, но отнеслись как к жалкому животному. Медсестра язвила, сидя за столом, а гинеколог, пожилая женщина грузинской наружности, обращалась со мной нехотя и небрежно. Она грубо со мной разговаривала, грубо и бестактно провела осмотр. Я вышла из кабинета, униженная и оплёванная, отошла на лестничную площадку, где было тихо и пустынно, и заплакала.

Мне было горько и обидно от того, как со мной только что обошлись. Люди с образованием, в белоснежных халатах, которые должны быть интеллигентными, на деле вели себя словно бездушные твари, и больше напоминали работников вонючей забегаловки, а не специалистов одной из достойнейшей профессии. А причиной всему был огрызок бумажки, который мне не сочли нужным дать в регистратуре.

Теперь же я лежала на кушетке и смотрела на гинеколога, которая с неприязнью осматривала мой живот. Мне хотелось, что бы её лицо прояснилось, чтобы на нём проступили человеческие признаки, но этого так и не случилось.

С ложными схватками меня отправили на сохранение в больницу города Туапсе. Это было прекрасное время, проведённое в кругу таких же беременных, как и я. Я чувствовала между нами всеми общую нить. Мы общались, делились историями из жизни, а по вечерам смотрели телевизор в общей зале, расположившись на невероятно удобном угловом диване. Он занимал основную часть помещения, находился у окна, и на нём могло разместиться около десяти человек.

В моём сердце пробудились нежные искренние чувства к девушкам, которые находились со мной в отделении. Такие разные, имеющие разные национальности, привычки, образы жизни, мы собрались под одной крышей. Один вечер особенно хорошо показал нашу сплочённость. Почти все беременные устроились на диване, лишь единицы остались в палатах, к тому же к нам присоединилась дежурная медсестра. Разговоры велись разные, мы обсуждали даже самые каверзные, интимные темы с такой непринуждённостью и лёгкостью, с которой общаются близкие люди.

В отделении было хорошо, уютно и спокойно. За окнами росли пальмы, экзотические растения, названия которых я не знала. Несмотря на то, что был конец осени, погода стояла чудная, тёплая. Я выходила к мужу, который ожидал меня во дворе роддома, одетая в лёгкое пальто. Вместе с ним я выходила в город, мы гуляли по набережной, сидели на лавочке и любовались морем. Я смотрела на высокие офисные здания и думала о том, какие люди работают в них, как устроены их жизни и как далеки, как чужды они моему сознанию.

Через две недели меня выписали, а утром первого декабря я родила мальчика.

– Спасибо вам! Спасибо! – говорила я врачу, которая приняла у меня роды.

Ребёнок только родился и я лежала на просторной кушетке, преисполненная радостного возбуждения.

– За что? Вы сами его родили, – ответила она.

Я схватила её за руки и крепко пожала.

Отделение для родивших находилось в той же больнице в Туапсе, в которой я лежала на сохранении, и я так же чувствовала себя комфортно в нём. Там была просторная ванная комната с душевой кабинкой. Леечка душа была вделана в потолок, и я стояла словно под водопадом, наслаждаясь приятной водой, запахом шампуня и тем, что обе мои руки были свободны. Я любила принимать душ, но моя соседка по палате так и не научилась им пользоваться.

Я наслаждалась свободными минутами, во время которых могла расслабиться, ведь после рождения ребёнка привычный покой был нарушен. Первый день сынок спокойно лежал в кроватке и спал, но потом пришла череда постоянного плача. Я кормила грудью, и в первые дни молоко выделялось скупо. Малыш не наедался. Я успокаивала его тем, что укладывала рядом. Сынок мог проснуться в любое время, но особенно тяжело было ночью. С трудом преодолевая сон, я качала люльку, и делала это небрежно, почти не просыпаясь. Мне безумно хотелось только одного – чтобы он замолчал. У соседки по палате родилась девочка. Она вела себя тихо и почти не кричала.

Путём постоянного сцеживания грудь наполнилась живительным материнским молоком. Кормления происходили по требованию малыша, но некоторые предпочитали иной подход, на мой взгляд не сильно гуманный. Однажды меня, мою соседку по палате и ещё одну девушку отправили на флюорографию. Мы ехали в заднем отсеке машины, и девушка рассказывала, что кормит ребёнка по времени, через каждые два часа. Я посмотрела на её милое невинное лицо и представила, как её ребёнок плачет от голода и просит грудь, а она сидит, преисполненная спокойствия, и смотрит на часы – ещё не время, терпи. Я подумала, что должно быть в душе эта девушка жестокая и эгоистичная. К чему устанавливать такие суровые правила? Вероятно, кормление по времени чем-то удобно для мам, но только не для их малышей.

Кормить грудью непросто, и не каждая женщина может себе это позволить, принимая во внимание состояние здоровья. Но к сожалению, женщины, с которыми я сталкивалась, не кормили грудью, оправдывая это словами «не хочу» или «да зачем оно нужно». Грустно от того, что матери отказывают своим детям в самом важном по собственной глупости и лени, ведь материнское молоко – это не просто еда. Самым важным во вскармливании является связь, устанавливающаяся между матерью и малышом, психологическая защита ребёнка.

Глава 11

В моей жизни начался новый этап, который привнёс изменения не только в мой образ жизни, но и сказался на психическом здоровье. Точнее сказать, этот этап начался ранее, когда я только забеременела, а теперь, с появлением на свет сына, началась вторая часть этого этапа.

Из роддома я вышла с мужем, который нёс дитя, завёрнутого в одеялко. Начало декабря приятно удивило по-летнему тёплой погодой. С непривычки я надела зимний пуховик, и укутала малыша. Дома нас встретили серый кот Барсик и коричневая кошечка Котлетка. Они с осторожностью подошли к Данюше, который лежал на кровати и спал. Я развернула его и принялась кормить. Меня одолело чувство голода, и муж принёс мне тарелку гречневой каши, но поскольку я держала ребёнка и мои руки были заняты, он покормил меня с ложки.

Ещё до рождения сына мы оставили нашу квартиру в Джубге и переехали в другой курортный посёлок. До Новомихайловского было недалеко, и мы быстро доехали туда на машине. Наша съёмная квартира находилась на пятом этаже, и с этим возникли некоторые трудности. Коляску на улице не оставляли, и мужу приходилось поднимать её на верхний этаж и заносить в квартиру. К тому же мне было тяжело спускаться с ребёнком на прогулку, поэтому мы часто находились дома.

Двухкомнатная квартира не отличалась порядком и убранством. В одной из комнат стояла старая кровать, паркетный пол местами прогнил, исцарапался и всем своим видом говорил, что за ним давно не было должного ухода. Стены покрывали старые обои, которые, казалось, клеили в спешке, как попало, не соблюдая совпадения рисунка. В крошечной уборной стояла ванна, в ней в первый день приезда я обнаружила крупную двухвостку, которая спокойно лежала на её дне. В обшарпанной кухне располагались газовая плита и невзрачные тумбочки, у стены стояли такие же неприглядные табуретки и стол. Кухня выходила на крошечный балкон, в углу которого на полочках были расставлены пыльные банки, керамические тарелки и причудливой формы ёмкости.

После возвращения из роддома я почти перестала выходить на улицу. Ещё в детстве я усвоила, что мир полон угроз и опасностей, и теперь эта установка как никогда управляла моей жизнью. Квартира стала для нас с сыном безопасным гнёздышком, и мы не покидали его. «Гулять» выходили на балкон. Я стояла на обветшалом балкончике, держа ребёнка на руках, мой взгляд переходил с неба на окна противоположного дома, и всё казалось, что там, из чужого окна на меня с сыном кто-то смотрит. Становилось неловко, взгляд опускался вниз, и я старалась больше не глядеть в ту сторону.

Муж был загружен работой на «скорой» и дома появлялся не часто. В те редкие дни, когда он был дома, мы втроём совершали прогулки к морю или гуляли по окрестностям. Туристический сезон открывался в мае, а пока вся прибрежная зона принадлежала только нам одним. Мы прогуливались вдоль линии прибоя, кидали гладкие блестящие камешки в воду и любовались закатом. Малютка сын видел волны и слышал плеск набегающей на берег волны… Возможно, эти воспоминания навсегда останутся в глубинах его памяти, и в будущем его неосознанно будут манить моря и океаны.

Местная природа пестрила разнообразием сочных красок. Рядом с нашим домом распростёр корявые ветки могучий раскидистый дуб. Его роскошная крона уходила в небеса, а широкий мощный ствол, прочно укоренившись в земле, обладал змеиным изгибом. «Сколько же ты повидал на своём веку…», – думала я. «Сколько жизней прошло мимо тебя… Разные люди селились в этих квартирах и смотрели на тебя из окон своих домов, а ты смотрел на них и видел… Видел их жизни, маленькие и неказистые людские жизни…Вокруг тебя бегали и играли дети и совершали прогулки пожилые люди… Какие мысли созревали в их головах? Как проходили их неведомые, чуждые мне и тебе судьбы?»

Вскоре радость от появления на свет сына сменилась усталостью и раздражительностью. Я не высыпалась и больше всего на свете хотела, чтобы хотя бы один день с ребёнком понянчился муж, чтобы я могла отдохнуть от материнского бремени. Я остро нуждалась во внимании и заботе, которые сама все до капли отдавала малышу.

Сынок устроил у меня на груди тёплое и уютное гнёздышко. Как только я отнимала его от себя, пыталась уложить в кроватку, он начинал плакать. Тогда я брала малыша на руки, устраивалась поудобнее в старом кресле с деревянными подлокотниками, включала любимый сериал «Доктор Хаус», и в такой позиции мы находились, забыв о времени и обо всём остальном. Я обедала и спала, сидя в кресле, а сынок наблюдал за моей трапезой, рассматривал что-то незримое в пространстве, но в основном он ел и спал. Мы были единым целым, и мне удалось найти тот баланс, при котором было удобно не только малышу, но и мне. Старое кресло с подлокотниками стало для нас благоденствующим островком.

В начале лета мы покинули наше ставшее привычным гнёздышко и переехали на новое место. Муж перевёлся на другую подстанцию, которая находилась далеко от Новомихайловки, в курортном посёлке под названием Небуг. Мы всё дальше удалялись от Джубги, странствуя по прибрежной линии Чёрного моря.

Местная жительница, черноволосая женщина с короткой стрижкой, согласилась дать нам на съём двухкомнатную квартиру. Обычно она сдавала жильё туристам в летний период, но муж уговорил её при условии ежемесячной оплаты. Когда мы приехали, в квартире царил холод, сырость и мрак, но в комнатах было чисто и опрятно. Это разительно отличало её от наших прежних жилищ. В зале стоял почти новый диван, на стенах были чистые и свежие обои. В просторной ванной комнате находился душ с поддоном и раковина. На небольшой, но уютной кухне, стояла газовая плита и кухонный гарнитур в светлых тонах. Квартира находилась на первом этаже, что было немаловажно. Мы быстро обжились, наполнив комнаты жилым теплом и запахами свежеприготовленной пищи.

По вечерам я усаживала сына в коляску и катила его к фонтану, расположенному недалеко от дома. Иногда я пересекала трассу и, минуя высокий забор детского сада, не спеша шла к морю. Малыш ехал в коляске тихо, и в его головке кружились неведомые мне детские мысли. Так проходили дни, приближая конец лета, а вместе с ним раздор и разлад в семье.

Между мной и мужем начались ссоры и разногласия, которые в один из дней достигли предельной точки. Я поняла, что больше так не может продолжаться и была вынуждена принять решение уехать вместе с сыном. Мама приехала в надежде помочь уладить раздор в нашей семье, но все её попытки были безуспешны. Всё повторялось. Сначала отец, теперь муж. Снова вокзал, снова грусть в глазах, только теперь печалью наполнены глаза супруга, а не отца. Он просил, умолял остаться, но я была холодна и непреклонна. Во мне говорили жгучая обида и злость, и я ни секунды не сомневалась в принятом решении.

После нашего отъезда супруг впал в уныние. Съехав со съёмной квартиры, он поселился в маленькой однушке. Он приходил с работы, и пустая квартира встречала его гнетущей тишиной и мраком. Сон помогал уйти от реальности, поэтому муж целыми днями спал, пока не надо было вновь идти на работу. Он не замечал ни моря, ни звёзд над головой, ни цветущих кустарников. Его сердце наполняла лишь тоска.

Через год мы снова сошлись. Супруг оставил работу на юге и переехал в село, где мы вновь зажили единым целым – семьёй.

Глава 12

Но пока мы с сыном жили в селе, а муж находился на юге, в моей жизни происходили как радостные, так и печальные события. После приезда в Кочки мы поселились у мамы в маленькой однокомнатной квартирке, которую я покинула после поступления в медицинский колледж. Обстановка здесь была прежней, не менявшейся ещё с тех пор, как я училась в начальных классах. На стенах висели всё те же ковры, которые никто ни разу не в жизни не выбивал от пыли, у стен стояли те же старые диваны, срок службы которых давно превысил десяток лет. Старая громоздкая мебель, занимавшая весомую часть и без того небольшого помещения, придавала общему виду отсутствие вкуса. Громадина-шкаф, сделанный некогда маминым отцом, стоял в комнате, занимая треть стены. Когда-то давно его выкрасили в коричневый цвет, которым были покрашены в квартире полы. Мать хранила в нём свои платья и костюмы, вышедшие из моды лет тридцать назад и вещи, которые регулярно высылала сестра. От бабы часто можно было услышать фразы: «примерь эти штаны, Юле они не подошли», или – «это платье Юле коротко, возьми себе». Мать забирала себе всё, даже то, что ей было мало или не устраивало по длине и фасону. Таким образом, шкаф был набит ненужными вещами и когда я приехала с юга, мне удалось разместить в нём лишь часть своего гардероба, а остальную пришлось оставить в сумке.

Сентябрь выдался тёплым и сухим. Я прогуливалась с коляской, в которой сидел сынок, по пустынным улицам села и любовалась берёзками, высаженными вдоль дороги. Они склоняли книзу тоненькие ветви, качавшиеся на ветру, жёлтые листья срывались с них и плавно опускались на асфальт. Это зрелище завораживало. Но вдруг поднимался ветер, и забирая листья в вихрь, нёс их вдоль дороги. Тогда я ускоряла шаг и уходила, чтобы не попасть в эту воронку.

– Это было как в кино, – позже рассказывала я деде.

Он смотрел на меня красным лицом, испещрённым бороздами морщин, с глазами, подёрнутыми старческой слезящейся оболочкой, и не говорил ни слова.

Однажды я подумала, что манеж, в котором играет сын, стоит на проходе и подвержен сквознякам. Я стала беспокоиться, что мой ребёнок может простудиться, и тогда решила устроить перестановку, которой не было в квартире с тех пор, как мы в ней поселились, то есть лет двадцать.

Я так увлеклась, что переставила почти всю мебель в квартире, хотя это не входило в мои планы. Передвинула громоздкое трюмо в коридор, переставила стол и на освободившееся место поставила манеж. Теперь он стоял в тёплом углу, там, где ему было место. Так же я передвинула плиту на кухне, поскольку она находилась почти впритык с раковиной, и однажды мама подожгла себе фартук. К счастью, я была дома и вовремя заметила это. Мы быстро потушили огонь, и мама не пострадала.

Когда я перетаскивала тяжеленный телевизор марки «фундай», в квартиру зашёл деда. Он молча огляделся, и уехал.

Вечером того же дня между мной и мамиными родителями произошёл крупный конфликт. Они не одобрили новой обстановки и вели себя довольно резко и бескомпромиссно, когда пришли на квартиру матери. Их жестокие слова задели меня за живое и в ответ я высказала им в лицо много неприятных вещей. После того как они ушли, я легла на пол и закрыла глаза. Меня одолевали скверные эмоции, я чувствовала себя раздавленной, не понятой близкими и отверженной. Так я и лежала, пока не пришли с прогулки мама с сыном.

На следующий день я вернула мебель на свои места. Плита встала на прежнее место рядом с раковиной, а манеж болтался в проходе, как ненужный элемент обстановки. Я попросила прощения за резкие слова у маминых родителей, но в душе осталась глубокая рана, которая по сей день отзывается болью.

Я понимала, что не последнюю роль в ситуации с манежем сыграла мама, несмотря на то, что во время конфликта её не было дома. Она рассказала своим родителям, что её не устраивает, как я переставила мебель, вместо того, чтобы обсудить этот вопрос со мной. Баба с дедой нагрянули с визитом этим же вечером словно ревизоры, чего я совсем не ожидала. От мысли, что мать снова устроила заговор за моей спиной, мне становилось вдвойне обидно. Мои намерения были чисты и невинны, и та грубость, с которой со мной обошлись родные, ни чем себя не оправдывает.

Ситуация схожая с перестановкой уже была в моей жизни, и закончилась она для меня так же драматично, причинив непоправимый вред моей психике. Началось всё с того, что в девятом классе я начала посещать секцию вольной борьбы. Занятия проходили на другом конце села, но меня не утомляли столь длительные прогулки. Напротив, душу грело желание и радостное предчувствие.

Мы с одноклассницей были единственными девочками в набранной группе. Обычно мы обособлялись от компании мальчишек в спортзале, садились на плотный синий мат и о чём-нибудь разговаривали, пока не приходил тренер. Наш тренер, плотно сложенный коренастый мужчина с загорелой кожей, давал нам различные задания на разминку. Мы качали пресс, делали отжимания от пола, приседания и бегали кругами по спортзалу. Я не ныла от нагрузок, но мне не хватало настойчивости и упорства. Тренер говорил мне: «Алёна, не бросай начатое! Иди до конца! Иди до конца!» Его слова я запомнила как ценное наставление на всю дальнейшую жизнь.

Занятия кончались в семь часов вечера. После них я чувствовала нестерпимую жажду и приходя домой с жадностью набрасывалась на воду. Маме не нравилось, что я так поздно возвращаюсь и не уделяю достаточно времени сидению за учебниками, но она не высказывала мне никаких претензий. Как обычно, молча, убирала посуду, молча мыла полы и молча ложилась спать. Если бы я могла знать, что за этим молчанием таится нечто суровое, то, что в конечном итоге принесёт мне такую боль… Я пребывала в сладком неведении, лишь где-то на краешке моего сознания копошилась обида от того, что мама не разделяет моей радости и окрылённости. Но мне было так хорошо, что я этого не замечала.

Однажды к нам в гости пришли баба, деда, тётя и сестра. Я была рада родственникам, но вскоре от моей радости не осталось и следа.

– Тебе надо думать не о том! – с упрёком говорили мамины родители. – Ты должна готовиться к экзаменам, а не дурью всякой маяться.

Баба Валя в пух и прах раскритиковала секцию, всех моих товарищей по вольной борьбе и тренера. Она расплюснула своим тяжеленным кулаком всё то, что я так ценила в последнее время, от чего я оживала и к чему тянулась.

Я сидела на диване, съёжившись и пытаясь проглотить все эти грубые и резкие слова, которые услышала от маминых родителей. Но эмоции взяли верх, и я заплакала слезами горечи и обиды. Родственники умолкли. Они не ждали такого поворота событий.

Накануне произошедшего мама, обеспокоенная тем, что я увлечена борьбой, а не учебниками, пришла к своим родителям и как обычно, в красках, расписала им все обстоятельства. Она умела преувеличивать значимость тех или иных событий и описывала их с присущей ей эмоциональностью и истеричностью. Обеспокоенные родственники сговорились между собой, что в такой-то день и такой-то час нагрянут к нам домой и проведут со мной «беседу», целью которой было искоренение «не тех» устремлений и взглядов.

Я не пошла против воли родственников и бросила вольную борьбу. Тренеру сказала правду: «Мне бабушка запрещает», но товарищи по секции только посмеялись надо мной. Если бы они знали, какой моральный урон я понесла и сколько жгучей боли скрывалось за этой фразой, с их лиц сошли бы улыбки.

Вскоре после визита родственников у меня проявились симптомы обсессивно-компульсивного расстройства. Началось всё с того, что подступавшую к горлу тревогу я пыталась снять определёнными действиями или, как говорят в психиатрии – ритуалами. Я по пятьдесят раз пылесосила ковёр в одном и том же месте, тщательно ведя счёт движений щётки. Страдали мои школьные тетради, поскольку написанные от моей руки буквы имели не ту форму, какую мне хотелось бы видеть, они не нравились мне и это вызывало беспокойство. Я пыталась их исправить то кончиком бритвы, то корректором. Доходило до того, что на тетрадном листке образовывались дыры от многочисленных исправлений. Одноклассники замечали моё странное поведение и посмеивались над тем, как я дотошно, слой за слоем замазываю корректором буквы.

Я не знала, что со мной происходит и была не в курсе того, что причина беспокойства – не ковёр и не буквы, а нечто глубинное внутри меня самой, то, что было сломано и теперь не подлежало починке.

Тревога усиливалась и однажды меня посетила отчаянная мысль. Она звучала в голове и не давала покоя. «Разорви все свои фотографии, уничтожь своё прошлое! Тогда тебе станет легче…» Не в силах противиться навязчивой мысли, я принялась за дело. Спрятавшись за шторой, я сложила рядом с собой в стопку фотоальбомы и открыла первый. В нём хранились фотографии с поездки к отцу в Израиль, которую я совершила год назад. Осторожно, словно совершая страшное преступление и боясь чего-то неизвестного, я разорвала первую фотографию на две части, а затем порвала её на множество мелких кусочков. Я почувствовала себя смелее и теперь одна за другой фотографии превращались в сор. Воспалённое сознание твердило, что жизненно необходимо уничтожить все фотографии, на которых было моё изображение. Голова находилась словно в огненном шаре. «Скорее, скорее, пока меня не разоблачила мама!» Но она ходила мимо, даже не глядя в мою сторону и то, что происходило за шторой было сокрыто от её глаз.

Я уничтожила все свои детские фотографии, те, которые хранили воспоминания о прежней жизни в Комсомольске-на-Амуре. Беспощадно расправилась с фотографией, на которой я была совсем ещё малышкой – маленькой розовенькой девочкой, которая была почти лысенькая, и взгляд которой был то ли испуганно, то ли удивлённо устремлён в сторону.

Когда мама узнала, что почти все фотографии уничтожены, она пришла в ярость. Как сейчас вспоминаю её искажённое злобой лицо… Был поздний вечер, я лежала в кровати, а она расхаживала по комнате словно умалишённая и неистово махала руками, приближаясь к моей постели, как будто хотела разорвать меня на кусочки. Я усмехалась, глядя на мать, но эта усмешка была лишь прикрытием, самозащитой, тогда как в душе разверзалась пропасть, чёрная пасть которой питалась лишь ненавистью, исходящей от матери и моим собственным презрением к себе.

***

Из воспоминаний о перестановке и вольной борьбе я делаю вывод, что мои несчастья схожи как две капли, их различает лишь время, в которое они происходили.

Я пытаюсь принять, простить своих близких, но на прощение уходит много душевных сил, обида и злость снова возвращаются. Авва Дорофей, христианский святой, писал в своей книге, что злопамятность – это потухший гнев, оставшийся залежами в душе. По словам святого, чтобы избавиться от этой напасти, нужно молиться о тех людях, на которых осталась обида.

Глава 13

Во всех комнатах кроме ванной и туалета стоят картонные коробки с вещами. Ежедневно я собираю в них различную утварь. Квартира постепенно пустеет, теряя домашнее обаяние и уют. Салфетки, которые я вязала крючком, по-прежнему украшают поверхность туалетного столика и место под телевизором, фотографии в рамках стоят на полке, а рядом с ними красуются фигурки из киндер-сюрпризов, ракушки, миниатюрная тряпичная кукла, однажды сшитая мною и «нечто», вылепленное из солёного теста. Всё это я упакую в последнюю очередь, чтобы квартира не казалась пустой и безликой пока мы в ней живём.

Впереди очередное путешествие. В течение жизни я узнаю Россию с разных сторон, за последние десятки лет мне открылись её величие, поистине богатая неоднородная красота. Она подарила мне белоснежные сибирские зимы, тёплые безмятежные дни, проведённые на южных берегах, омываемых Чёрным морем.

Про море хочется сказать отдельно. Могущественное, оно поражает бескрайними просторами, тяжестью, но одновременно возникает желание держаться подальше от него, не смотреть, не видеть этого простора, который навевает мысли об одиночестве, бессмысленности всего сущего… Ведь жизнь однажды кончится, а море останется. Чтобы не произошло с родом человеческим, оно будет по-прежнему выбрасывать волны на берег, бушевать в непогоду и лежать спокойным равнодушным пластом в ясные дни.

Волею судьбы мне довелось побывать не только на Чёрном море. В 2004 году, когда мне было 13 лет, отец пригласил меня к себе в гости. Он много лет жил в Израиле и не посещал Россию с тех пор, как однажды покинул её края. Отец сменил гражданство, приобрёл автомобиль и недвижимость, женился. Его супруга была против того, чтобы со мной ехала мама, поэтому составить мне компанию решился дедушка Абрам, которому шёл девятый десяток. Баба с дедой и мама восприняли предложение отца с одобрением и даже с радостью. «Пускай едет, хоть свет посмотрит», – говорили они.

Дедушка Абрам жил в Комсомольске-на-Амуре, и я не видела его более десяти лет, с тех пор как мама увезла меня оттуда ещё малышкой. Он приехал за мной в Кочки, проделав неблизкий путь, и поселился у маминых родителей, которые выделили ему отдельную комнату. В ней он проводил большую часть дня. Он много спал, и выходил из комнаты, чтобы покурить и принять пищу. Дедушка был неразговорчив и имел привычку держать руки в карманах.

Помню, как он стоял на тропинке, ссутулившись, зажав между согнутыми пальцами сигарету, одна его рука покоилась в кармане. Из-под фуражки виднелись молочно-белые волосы, а штаны, в которые по-привычке была заправлена хлопковая клетчатая рубашка, держались на коричневом кожаном ремне. Дедушка не спеша подносил сигарету ко рту, и его взгляд был устремлён в сторону огорода. Вероятно, он думал об урожае или о прожитой жизни, о войне, о путешествии на закате старости…

Моё путешествие началось с Новосибирска. До вылета за границу мы с дедушкой поселились у родственников по отцовской линии, которые жили в городе. Планировалось, что мы проведём у них несколько дней, прежде чем сядем в самолёт, но наше пребывание в гостях затянулось. Дело в том, что нам не удалось улететь с первого раза. В аэропорту на стойке регистрации обнаружили, что не хватает каких-то документов, без которых вылет был невозможен. Я пала духом.

– Вот мы выйдем отсюда, – говорила я дедушке. – И знаешь что?

– Что? – с интересом спросил он.

– Я сяду в автобус и уеду в Кочки, – сказала я.

Дедушка не ожидал такого ответа. Его поникший вид, сгорбленная сидячая поза, опущенная голова выражали огорчение и беспомощность. Старик и ребёнок сидели рядом, бок о бок в большом и шумном, похожем на муравейник, аэропорту. Потом мы спустились вниз, и я расплакалась. Дедушка стоял рядом в растерянности. Он не мог или не знал, как меня успокоить и что дальше делать.

С тяжёлыми сумками и душой мы побрели в город. Мы проходили улицу за улицей, минуя рядами расположенные здания, но никак не могли найти дом родственников, в котором остановились. Дедушка не умел пользоваться транспортом, он не знал, где мы находимся и от этого я чувствовала ещё большую потерянность, грусть и усталость. Он оставил меня у пешеходного перехода вместе с поклажей и побрёл, шаркая ногами, на другую сторону улицы, где одиноко стоял человек. Дедушка подошёл к нему, и между ними завязался недолгий разговор. Я стояла на одном месте, ждала, пока дедушка вернётся и злилась на него. Злилась на то, что из-него мы заблудились, что он не умеет пользоваться городским транспортом, что он не собрал нужный пакет документов и теперь мы вынуждены скитаться по пыльному городу, никому не нужные, брошенные на произвол судьбы… Ко всему прочему я устала и проголодалась. Мои надежды найти дом родственников угасали с каждой минутой. Но вопреки всем ожиданиям, этот день закончился удачно и мы, наконец-то нашли знакомый двор и многоэтажку, которую я так хотела увидеть.

После пережитых волнений моя тоска по дому усилилась. Я вспоминала маму, и рвалась к ней всеми силами души. Слёзы застилали глаза, а печаль словно тёмными мрачными тучами покрывала безмятежные летние дни. Как бы я хотела, чтобы мама оказалась рядом! Я бы отдала всё на свете, лишь бы она появилась, как в волшебном сне. Вдруг она услышит мой плач, почувствует, как мне плохо и придёт? Я верила в чудо, но чуда не случилось. Мама по-прежнему была далеко. Двоюродная бабушка, увидев, что я плачу, достала из шкафа платок нежного розового цвета, и отдала его мне. Никогда в жизни у меня не было таких красивых платочков. Его края обрамлял тонкий кружевной узор, что придавало ему очарование и делало его особенным. Я по сей день храню подарок родственницы, как напоминание о тех особенных и неповторимых летних днях, наполненных грустью и ожиданием чуда, и лишь кружевной узор местами разорвался и потерял прежний вид.

Когда все документы были собраны, мы с дедушкой благополучно миновали стойку регистрации и прошли длинный просторный коридор с широкими окнами. Мы уселись на свои места и приготовились к полёту.

И вот самолёт набрал скорость и взлетел. Кто-то из родственников ещё до отъезда советовал мне при взлёте открыть рот, чтобы не заложило уши из-за перепада давления. Я последовала совету и сидела с приоткрытым ртом, пока самолёт не оказался в небе. По левую руку от меня сидела незнакомая женщина, и я чувствовала себя скованно в её присутствии. Взрослые люди всегда нагоняли на меня неосознанную боязнь – вдруг сделаю что-то не так? Не так положу ногу на ногу, не так посмотрю…

Нам предстояло проделать путь длинною в девять часов. Мне и раньше доводилось летать на самолётах, но это было в глубоком детстве, и я знаю о том, что совершала перелёты только благодаря рассказам мамы. Теперь я была в том возрасте, когда в памяти сохраняются события различного характера, и то, что со мной происходило было новым опытом в моей жизни. Я смотрела в овальное окошко и видела белые пышные облака, голубое небо. Но поскольку пейзаж не менялся, он быстро мне наскучил.

Я была одета довольно легко. На мне была цветная футболка с короткими рукавами и чёрные штаны. В самолёте стало прохладно, и я почувствовала, как покрываются холодком руки. Женщина, которая сидела рядом, сделала дедушке замечание.

– Оденьте ребёнка, в самолёте ведь холодно, – сказала она.

Я почувствовала над собой покровительство. Чужой посторонний человек проявил обо мне заботу. Дедушка вышел из состояния полудрёмы, снял с себя серый пиджак и накинул мне на плечи. Я быстро согрелась и теперь мой полёт стал более комфортным.

Наконец, пейзаж за окном начал меняться. Мы снижались, взору предстали коричнево-зелёные лоскутки земли. Вид внизу казался плоским и нарисованным, с незамысловатыми линиями и оттенками, словно картина в стиле примитивизма. В аэропорту нас с дедушкой встретил отец. Последний раз я видела его лет шесть назад, когда он приезжал на несколько дней в Кочки. Теперь он стоял передо мной, низкий и бледный, совершенно незнакомый человек, но в то же время не чужой. Отец не показывал признаков радости, но выглядел растроганным. Он стоял в метре от меня и словно боялся подойти. В тот момент мне показалось, что отец ведёт себя смешно и глупо.

Мы сели в отцовскую белую иномарку. Пока мы ехали незаметно стемнело, и город осветило множеством огней. Очарованная, я глядела из окна машины на жёлтые светящиеся точки, тёмные очертания домов и гладкую поверхность автотрассы. Мне казалось, что я попала в волшебную сказку. После чёрных сельских ночей в моей жизни появились горящие огни города. Они стали символом чуда, которое свершилось этим летом в жизни обычной ничем не примечательной девочки.

На следующее утро после прибытия, отец отвёз меня в бассейн. С нами поехал Хен, сын папиной жены. Я плохо держалась на воде, барахталась в ней словно воробушек, который хлопает крылышками в луже. Отец поддерживал меня на плаву, но кода отпускал руки, мои ноги сразу же опускались под воду. Хен плавал наперегонки с отцом. В бассейне помимо нас плескались взрослые парни, и я с любопытством наблюдала, как они дурачатся и ведут себя как дети. Здесь царила атмосфера расслабленности, свободы и отсутствие всяких правил.

После бассейна мы отправились в общественный душ. Отец с Хеном пошли в мужскую зону, а я – в женскую. Я растерялась, когда оказалась среди чужих взрослых женщин и душевых кабинок, которые стояли рядами вдоль стен. Я побоялась принимать душ в маленькой и тесной кабинке, и немного посидев на скамейке, вышла наружу, где меня ожидали в машине отец с Хеном. Мои волосы напитались хлорированной водой и неприятно пахли.

– Ты что, не приняла душ? – наехал на меня отец.

Он разозлился, поскольку это означало, что мне придётся принять душ дома, а ежемесячная оплата за воду была не маленькой. Поэтому израильтяне экономили как могли и лишний раз не открывали кран. Мне стало стыдно. Я почувствовала себя глупой неумёхой, которая не смогла воспользоваться душем. Хен заступился за меня, и сказал отцу, что бы тот не принимал это так серьёзно. Я молча отвернулась к окну, и мы поехали к дому.

Папина жена Алла оказалась женщиной властной и сильной. Она обладала светлыми, слегка волнистыми волосами, зоркими глазами и загорелой кожей. Во всех своих проявлениях она являла собой противоположность моей матери. В отношениях с отцом Алла занимала главенствующую и порой подавляющую позицию. Эта женщина знала, чего хочет и чего достойна и прилагала свой бойкий и сильный характер для достижения желанного. Рядом с ней отец терял мужественность и казался мягким и легко уязвимым.

Помимо тринадцатилетнего сына у Аллы была взрослая дочь, которая недолюбливала отца и жила отдельно. Между мной и Хеном завязались дружеские отношения, он стал моим весёлым и добрым попутчиком на все три недели, проведённые в Израиле. У Хена были озорные голубые глаза, тонкие губы и румяные щёки. Он обладал высоким ростом, длинными руками и ногами. Вместе с Хеном мы совершали прогулки по городу, играли в компьютерные игры, ели мороженое поздними вечерами, когда взрослые уже спали в своих комнатах, дрались в шутливой форме.

Отец имел многолетний стаж водителя. Он управлял машиной аккуратно, плавно, так что можно смело предположить, что его пассажирам доставляло удовольствие находиться в салоне автомобиля. Однажды мы ехали по пустынной трассе. Вдруг отец надавил на газ, и белая иномарка стрелой понеслась по гладкой и ровной дроге, унося нас с собой. Алла возмутилась, но мы с Хеном не разделили её чувств. Было невероятно весело ехать на высокой скорости, хотелось кричать от восторга, я чувствовала адреналин в крови и ни сколько не боялась, потому что была уверенна в том, что за рулём знающий и опытный водитель.

Вскоре смущение прошло, и мы с отцом стали общаться так, словно не было долгой разлуки, словно отец отсутствовал в моей жизни всего один день. Я чувствовала в нём родственную душу. Он не обладал красноречием, как и дедушка, но мне было комфортно рядом с ним и я не ощущала себя скованно. Напротив, на меня находили минуты подросткового, но по-прежнему детского озорства, и я вела себя непринуждённо – так, как нигде и ни с кем себя не вела. Естественным образом, плавно и не заметно для глаз я превратилась в папину дочь, а он – в родного отца и самого близкого человека на земле.

Во время моего пребывания в Израиле я побывала почти на всех морях, омывающих эту благословенную страну. Отец возил нас с дедушкой на Средиземное, Красное и Мёртвое моря. Путешествуя по стране, мы останавливались с ночёвками у родственников, которые давно здесь жили. К моему удивлению их оказалось немало.

Одни наши родственники, которые приняли меня на ночь, жили в просторной квартире с тремя спальными комнатами и широкой гостиной, совмещённой с кухней. Хозяева квартиры, молодые мужчина и женщина работали врачами. У них было двое детей – старшая дочь Карина и годовалый Даниил. Сестра с братом спали в одной комнате, в которую подселили и меня. Поздним вечером, когда взрослые притихли в комнате напротив, Карина рассказывала мне о беспределе, творящимся в школе, учила меня ивриту и смеялась вместе со мной над братиком, который вставал в своей кроватке и начинал издавать смешные звуки, похожие на пение.

Вставали рано. Взрослые собирались на работу, Карина – в школу, только маленький Даниил мирно спал в своей кроватке. Я точно не помню, кто с ним оставался, зато в моей памяти отчётливо запечатлелся наскоро приготовленный мамой Карины завтрак. Это был кусочек белого хлеба, на который сверху положили сыр, а затем отправили в микроволновку. Меня угостили этим незамысловатым завтраком, и я почувствовала на языке горячий тянущийся сыр.

Однажды нам довелось заночевать в хостеле. Я ощутила брезгливость, глядя на застеленные чужими покрывалами кровати и пустынные комнаты с голыми крашеными стенами, но несмотря на это мой сон был крепким и безмятежным. Утром, когда мы с отцом собирались отъезжать, хозяйка хостела подарила мне на прощание серьги с ажурным узором и голубыми камнями и сказала, что они приносят счастье их обладателю. Серьги были старыми, с чёрным налётом, а на одной из них отсутствовал камешек, но я впервые в жизни получила такой необычный подарок, моё лицо светилось радостью. Мне хотелось прыгать от восторга, обнимать эту чудесную и добрую женщину. Я с искренней улыбкой несколько раз произнесла «спасибо», но отец почему-то не разделил моих чувств.

– Зачем ты так ведёшь себя? – недовольно спросил он, когда мы сели в машину. – Достаточно один раз сказать спасибо и уйти. Ты ничего не обязана людям, и они должны это понимать.

Мне стало стыдно. Я не так себя вела, и женщина, наверное, подумала, что я плохо воспитана или просто глупа.

Мёртвое море приятно удивило нас с дедушкой. Я лежала, раскинув руки в разные стороны и вытянув перед собой ноги, а вода приятно обволакивала тело и держала на плаву, словно выталкивала на поверхность, не давая пойти ко дну. На мне был чёрный слитный купальник и тёмные очки, которые отец купил по дороге на море. Он заехал в магазин, пока я спала в машине, свернувшись калачиком на заднем сиденье.

На этот раз Хена с нами не было, поэтому веселье и дурачество, которые случались в его компании, отсутствовали. После купания в солёных водах Мёртвого моря мы отправились в ресторан. Я с аппетитом уплетала еду, которая была аккуратно разложена по белоснежным тарелкам. Такой зверский аппетит я испытывала не часто. Целебные воды и морской воздух благоприятно воздействовали на мой организм.

Когда мы собрались уезжать, дедушка обернулся к тихой спокойной глади и сказал:

– Спасибо тебе, Мёртвое море.

Он обратился к морю, словно оно было живым и умело слушать.

Однажды мы с отцом и Хеном пошли в бассейн. Хен с отцом плавали на перегонки, а я плескалась у края бассейна, где было не глубоко. Я пробыла в воде достаточно долго и почувствовала, как онемели кончики пальцев на руках. Отец не на шутку забеспокоился, когда я рассказала ему об этом. «Зачем так волноваться, это же всего лишь пальцы», – подумала я. Отец несколько раз спрашивал о них, и успокоился лишь тогда, когда я сказала, что всё прошло.

Он делал всё для того, чтобы я проводила время интересно, весело. Каждый день был насыщен новыми впечатлениями, я видела новые места и испытывала положительные эмоции. Поездки к морям, экскурсии, магазины – всё это было благодаря отцу.

Я заскучала лишь в начале осени, когда Хен пошёл в школу, а у отца закончился отпуск. Мой друг целыми днями пропадал вне дома, и приходил лишь вечером. Я ждала его, сидя на кровати и глядя в окно. Внизу проходили люди, уверенным шагом пересекал улицу мальчик в форме для каратэ… «Наверное, он идёт на секцию… Интересно, какая у него жизнь…», – размышляла я, глядя на фигуру в белом костюме. Но наступал тот час, когда Хен возвращался из школы и томление ожидания сменялось радостью.

Мои каникулы подходили к концу. Один из вечеров мы провели на морском побережье. На улице стояла темень, и на бархатном иссиня-чёрном небе мерцали мелкие звёзды. Отец с Аллой и дедушкой остались на пригорке, а мы с Хеном спустились к воде. Мой друг был то задумчив, то весел, оттого мы сначала спокойно шли, а потом бежали. Прохладные волны набегали на берег и лизали нам ступни. Внезапно небо озарилось яркими вспышками. Я увидела, как вдали словно букет цветов распускается салют. Меня охватил восторг, в голове возникла мысль, что этот салют для нас, что он неспроста. Тёмный вечер, прогулка, яркие вспышки – всё слилось воедино, в один чудесный неповторимый миг, название которому – любовь к жизни.

Однажды Хен пришёл из школы и показал мне совместную фотографию своего класса. Он ткнул пальцем на изображение одной девочки. У неё было милое лицо и длинные русые волосы, убранные в хвост. Мой друг говорил намёками, но я поняла, что ему нравится эта девочка, и что он разрывается на части между ней и мною. Хен взглянул на меня и сказал, что всё сложно. Где-то в глубине души мы оба знали, что я скоро уеду и всё встанет на свои места. Меня больше не будет в этой квартире, и Хен никогда не увидит меня в комнате, сидящей за компьютером и играющей в игру, которой он меня научил. Больше не будет совместных прогулок и дурачества, мы больше не выпустим из окна бумажные самолётики и не сходим вместе в магазин за мороженым, и я никогда не сяду рядом с ним, а он не обнимет за плечи. После моего отъезда Хен будет жить как раньше, как это было всегда, а я останусь лишь в призрачных воспоминаниях, которые в один прекрасный день рассеются, словно туман, осядут на дно, и мой друг больше никогда обо мне не подумает.

Поздним вечером, когда взрослые уже спали, мы с Хеном сидели в зале на уютном мягком диване. Я положила свои длинные волосы на подлокотник, и они мягко опустились на лицо моего приятеля.

– У меня сердце так стучит, словно я пробежал пару километров, – сказал он.

Я не сразу уловила связь между моими волосами и тем, как стучит его сердце, лишь по прошествии времени до меня дошёл смысл этой фразы. Хен ушёл на кухню и вернулся с мороженным. Оно было двух видов – ванильное и шоколадное и мы ели его ложками прямо из контейнера. Казалось, жизнь всегда будет такой безмятежной и каникулы никогда не кончатся.

Но мои личные каникулы подошли к концу. Был сентябрь, занятия в школах начались неделю назад. В день отъезда по комнате были расставлены увесистые чемоданы, а взрослые присели «на дорожку». Они сидели молчаливые, задумчивые, и только мы с Хеном по-прежнему резвились и дурачились. Лишь час спустя, когда мы с дедушкой сели в автобус, который должен был доставить нас к самолёту, на меня нахлынула грусть. Ко мне пришло осознание того, что я навсегда рассталась со своим другом. Навсегда. Рассталась. По щекам катились солёные ручейки слёз, лицо покраснело и приобрело огорчённый вид. Я была вынуждена покинуть Хена, ведь сказка не может длиться вечно…

Мы с дедушкой прибыли в родную страну. В Новосибирске нас встретили родственники, мы сели в машину и на этом моё путешествие было окончено. Вскоре я вернулась в Кочки. После яркой насыщенной жизни в Израиле село показалось мне безжизненным. Я смотрела на сирень, растущую у забора маминых родителей, и у меня возникло такое чувство, будто бы я вернулась в прошлое. Тусклое, лишённое радости прошлое.

Через несколько лет брак отца распался. Как сложилась жизнь моего друга я не имею представления. Меня же по прибытию в село ждали суровые испытания, злые козни судьбы, под которыми я подразумеваю полное несправедливости происшествие на уроке истории, ситуацию с вольной борьбой и последовавшее за ней разрушение.

Глава 14

Сегодня ночью мне снились ступеньки, но они были не обычные, а состояли из решёток, через которые были видны этажи, расположенные ниже. Лестничная площадка тоже была устлана тоненькими железными прутьями. Шатко и ненадёжно устроенная лестница вызывала страх и неуверенность. Я видела пропасть у себя под ногами и боялась в неё упасть.

Благодаря психотерапии страхов стало меньше, и они стали менее интенсивными. Пол-годом ранее мысли о переезде вызвали бы у меня приступ паники, теперь же я думаю о предстоящей поездке без особенной тревоги. Иногда в голову лезут дурные мысли, возникают картинки, в которых мне становится плохо в поезде или машине. Тогда я перевоплощаюсь в образ режиссёра и меняю негативный сценарий на положительный. Так советовала мне поступать первый психолог, но Людмила Григорьевна не разделила этой позиции. Она посоветовала досматривать до конца тревожные мысли и не пытаться их замять чем-то другим. «Иначе они уйдут внутрь и останутся в форме тревоги», – сказала она.

Последние два года село стало казаться мне тюрьмой, из которой нет выхода. За его пределами сгущались чёрные облака неизвестности. Я не могла уехать отсюда, просто не могла… Иногда у меня появлялось непреодолимое желание сорваться с места, сесть в автобус… Но это были лишь амбиции, за которыми стояли нерешённые проблемы и вопросы без ответов.

Однажды мне приснился странный сон. В нём я была парнем, который жил в заброшенном городе вместе с другом. По ночам, когда солнце заходило за горизонт, на улицы города выползали они… Существа без чувств и эмоций, злые и агрессивные мутанты.

Нам с другом предстояло выполнить какое-то важное дело. Мы сели на поезд и отправились в путь. До захода солнца надо было успеть вернуться домой. Вдруг я поняла, что мы не успеваем. Солнце начало прятаться за высокие серые дома, озаряя прощальным красным отсветом кирпичные стены. Последний луч растворился во мгле. Я увидела, как из мрака выползают жилистые, высокие существа с озлобленными гримасами.

Внезапно происходит провал и наступает следующий момент сна, где я сижу дома, одна. За окном кромешная темень, и такое чувство, что чего-то не достаёт. Тут я понимаю, что друга нет дома. Утешаю себя мыслью о том, что он куда-то ненадолго вышел, но в глубине души щекочет страшное осознание того, что друг больше не вернётся.

Этот сон вызвал у меня неоднозначные чувства. Я знала, что мне надо выяснить что-то очень важное… Друг был моей поддержкой, частью меня, а злые существа – помехой к достижению цели, моими страхами. И в этой неравной схватке я потеряла поддержку. Я забыла, что моя поддержка – это я сама. Я забыла и начала пить антидепрессанты, полностью полагаться на психиатров, психологов, искать оправдание своим страхам в болезнях и немощах. Скользкий, обжигающий изнутри страх шептал мне: «Ты одна в целом мире, никто не придёт тебе на помощь…» От этого колотилось сердце, холодели руки и ноги, а в голове всё сжималось от ужаса. Поток отвратительных, мрачных мыслей обрушивался на меня, давил своей мощью, не позволяя встать с кровати, держал под напряжением, не давая успокоиться. Как обухом по голове прилетала мысль – вдруг, я не выдержу? вдруг, сойду с сума?

Но всё проходит. Панические атаки, приступы тревоги постепенно сходят на нет. После пережитых волнений мир насыщается новыми, свежими красками, вкусными и приятными ароматами. С глаз словно сходит пелена, и начинаешь замечать неуловимые и неподвластные обычному взору моменты. Сердце стучит ровно, размеренно. Я вдыхаю воздух, и наблюдаю, как за окном меняется мир. Как плывут пышные белые облака по лёгкой небесной синеве, как из магазина выходит человек и пятнистая кошка пересекает поляну, мягко ступая по траве. Она охотится на маленькую мышку, хитро прижимается к земле и выжидает. Только ради таких моментов хочется жить и любить эту жизнь, несмотря ни на что.

Однажды я написала в своём дневнике: «Не так давно я поняла одну важную вещь. Человек, который всегда меня поддержит – это я сама. Поддержка внутри меня. Во время панических атак я чувствовала, что одна в целом мире и никто мне не поможет. Мир представлялся мне жестоким и опасным, и люди в нём тоже. Но сейчас я понимаю, что помогу себе – уложу в кровать, включу себе фильм, скажу добрые слова… Я знаю, чего хочу как никто другой и всегда приду к себе на помощь».

Временами мои сны повторяются. Ненадёжные лестницы, огромные экскаваторы, магазины, автобусы, родственники снились мне не один и не два раза. Был период, когда мне почти каждую ночь во снах являлись одноклассники. Сюжеты этих снов разнились между собой. Действие происходило то на вечеринке, в свете праздничных огней, то в самой школе, на контрольной работе. Отношения с одноклассниками ото сна ко сну тоже менялись. Иной раз я ощущала дружескую атмосферу, а порой одноклассники ополчались на меня, злобно смеялись и всем своим видом показывали, что я лишняя в их компании.

В школьные годы я близко дружила лишь с одной девочкой. Её звали Кира, мы с ней жили в соседних подъездах и сидели за одной партой почти на всех уроках. Остальные девчонки казались мне слишком вульгарными, раскрепощёнными и не внушающими доверия, а Кира была другой. У нас было много точек соприкосновения. Она была такой же домоседкой, как и я, любила проводить время за чтением книг и ухаживала за своим котом.

Я доверяла своей подруге как никому другому в целом свете. Я делилась с ней страхами и переживаниями, а она слушала и давала советы. Обиды на родственников, симпатии к мальчикам, поведение одноклассниц – у нас было много тем для общения. Кира была единственным человеком во всём мире, который мог меня выслушать, а такая дружба дорого стоит.

В основном мы общались во дворе дома, но иногда ходили друг к другу в гости. Моя подруга жила так, как мечтала жить я. Её мама заботилась о том, чтобы у дочери было своё пространство. Ради этого она спала на диване в коридоре, предоставив Кире единственную комнату. В квартире подруги был небольшой балкон, кухня была уютно обставлена, и всё, что находилось в пределах этого скромного, но со вкусом устроенного жилища, очаровывало меня и вызывало желание жить так же. Что уж и говорить о том, что у Киры был свой собственный питомец – белоснежный кот по имени Снежок. Её мама принесла котёнка, когда я была у них в гостях, и я видела, с каким восторгом подруга принимала нового жильца. Да, чужие мечты с лёгкостью воплощались в реальность…

В старших классах моя подруга начала сильно комплексовать из-за своей фигуры, а точнее её конкретного места – бёдер. Она стала мнительной, ей всюду мерещилось, что все обсуждают и шепчутся о том, как Кира раздалась в боках. Она переживала, хотя её размеры не сильно превышали допустимую норму, но она видела в своём преображении нечто аморальное, то, чего по её мнению быть не должно. В этот период взросления и трансформации тела подруга стала очень уязвима и нечаянно оброненное слово о формах могли вызвать в ней жесточайшую обиду. Я как могла утешала её, пыталась успокоить, но это мало помогало, и день ото дня Кира испытывала душевный и физический дискомфорт, переступая порог школы. У меня, напротив, была худая фигура и едва заметная талия. Мои формы были угловатыми и мальчишескими, мне приходилось слушать в свой адрес насмешливые комментарии одноклассников, поэтому как и подруга я переживала не лучшие времена.

В девятом классе в нашей дружбе наступил кризис. Я видела, как Кира общается с другими девчонками, и во мне закипала ревность и негодование. Я не подавала вида, но в душе считала такое поведение подруги предательским. Она, в тайне от меня, ходила с одноклассницами на дискотеки, а когда я спрашивала, почему она не позвала меня, Кира нагло врала, отвечая: «Я думала, тебя не отпустит мама». Конечно, это было лишь оправдание, за которым скрывалось нежелание со мной общаться. Она больше не хотела быть моей подругой, и своим поведением регулярно причиняла мне душевную боль.

Я очень хотела попасть на дискотеку и как-то раз моё желание сбылось. Кира со своей двоюродной сестрой собрались на танцы и согласились взять меня с собой. Когда я вошла в зал, расположенный на втором этаже единственного сельского клуба, меня оглушила громкая музыка и ослепило неприятное мигание огней. Мы встали в кружок и начали вяло переминаться с ноги на ногу, имитируя танец. Что и говорить, хромая обезьяна и та станцевала бы лучше. Я не чувствовала себя весёлой и расслабленной. Меня напрягали яркие вспышки, которые буквально били по глазам, а от громкой музыки, казалось, сотрясался мозг. Я так долго упрашивала Киру сходить со мной на дискотеку, так долго ждала, когда же наконец переступлю порог клуба… А теперь мне хотелось поскорее уйти оттуда и никогда не возвращаться.

В девятом классе Киру выбрали старостой класса, что окончательно поставило крест на нашей дружбе. Мы по-прежнему сидели за одной партой, но на все мои попытки поговорить, она отвечала игнором или же резким и грубым «отвали». После занятий Кира уходила на различные собрания, а я в одиночестве шла домой той же тропинкой, по которой ещё совсем недавно нога в ногу ходили мы с ней. Я не могла смириться с тем, что единственно по-настоящему близкий человек в школе и возможно в целом мире вот так просто исчезнет из моей жизни. Я настолько привыкла к этой девчонке, что одна только мысль о том, что мне придётся искать новую подругу, вселяла в меня страх.

В моих снах мы с Кирой летим над землёй… Под нами простирается широкое поле с пожухлой и кое-где пожелтевшей травой. Мы держимся за руки, я чувствую невесомость и лёгкость. Но вот мы начинаем снижаться, постепенно опускаясь всё ниже и ниже. Вдруг я замечаю внизу обрыв, а рядом с ним бурный поток воды. Меня пугает перспектива упасть в обрыв или быть унесенной вместе с Кирой бурлящими водами. Но я принимаю решение и, лавируя среди опасных объектов, опускаю себя и подругу на твёрдую землю. Иногда вместо земли возникает мост.

Бывают сны, в которых мне снится злая Кира, Кира-враг, который отказывается мне помогать, говорит про меня гадкие и неприятные вещи, пытается меня подставить и оклеветать.

После окончания школы мы потеряли связь друг с другом. Кира поступила в педагогический университет, а я в медицинский колледж. Однажды я увидела свою школьную подругу на остановке в компании светловолосой девушки. Мы перекинулись парой фраз. Я не почувствовала с её стороны прежнее высокомерие и надменность. Кира стояла передо мной, такая же простая, искрящаяся улыбкой, какой я помнила её раньше, до того, как она стала старостой класса. Но я знала, что это лишь видимость. Иллюзия, за которой скрываются острые грани её характера.

На летних каникулах я покидала пыльный и шумный город и возвращалась в село, в котором не происходило видимых изменений. Здесь всё оставалось по-старому: дороги, дома, тротуары. Но я уже не была прежней. Изменилась и моя подруга. Когда я постучала в дверь её квартиры, мне открыла рослая девушка с чёрной подводкой на верхних веках и накрашенными ресницами. Она пригласила меня войти. Мы устроились на кухне и завели разговор о переменах в наших жизнях. Я рассказала Кире о парне, в которого была влюблена и о котором были все мои мысли. Моя школьная подруга слушала меня молча и не перебивала. Про своих возлюбленных она умолчала, но вероятно, на тот период у неё не было того самого человека, от одного лишь воспоминания о котором волновалось бы сердце в груди и кровь пламенела в жилах.

Казалось, мы общаемся как давнишние друзья, но это было не так. Кира словно скрывала от меня свою жизнь, боялась открыться. Поэтому наше общение нельзя было назвать откровенным, оно больше напоминало формальную встречу, чем тёплый дружеский союз. Мы распрощались, не обмениваясь телефонами и не говоря о будущих рандеву. Было приятно навестить человека, с которым меня когда-то связывала дружба, но я не планировала дальнейшего общения с ней. У меня появились новые знакомства, другие увлечения, которые Кира могла не понять. Я больше не нуждалась в ней, как это было в школьные годы.

Во снах о школе ко мне являлась не только Кира. Довольно часто мне снился мой одноклассник Стас. В школе он уделял особое внимание моей персоне, и это внимание было подчас бескомпромиссным. Он мог внезапно схватить меня и с ногами поставить на стул или посадить на парту… Но за вульгарным поведением Стаса скрывались нежные чувства влюблённого юноши.

Он обладал необычной внешностью. Его светлые, пшеничного оттенка волосы входили в контраст с чёрными бровями и тёмно-карими глазами, в которых играли озорные огоньки. Он был высоким и стройным, подтянутым юношей. На уроках алгебры Стас сидел впереди и часто оборачивался, чтобы уделить мне внимание. Он брал в руки мои школьные принадлежности, рассматривал их и затем возвращал на место. Однажды Стас написал на клочке бумажки «ты лучше всех» и отдал мне. Прочитав записку, я слегка улыбнулась и отложила её в сторону. Я не воспринимала всерьёз знаки внимания Стаса, и считала, что он просто шутит.

Ближе к выпускному характер Стаса ожесточился. Он мог накричать, оскорбить, унизить. Непредсказуемость и переменчивость настроений Стаса была известна по всей школе. Сверстники считали его безбашенным, дерзким, и несомненно, видели в нём лидера. Он прогуливал занятия, курил за гаражами и участвовал в различных сходках.

Однажды я увидела, как Стас стоял в обнимку с девчонкой, прислонившись к низкой ограде. Его подруга не походила на меня ни в чём. Она обладала и бёдрами, и грудью, и была выше меня ростом. Но всё же, несмотря на эти достоинства, в тот момент я мысленно спросила у себя: «И что он в ней нашёл?»

В отношении Стаса мне часто снятся контрастные сны. В одних он пытается за мной ухаживать, но я к нему равнодушна, а в других отвечаю ему взаимностью. Но как-то раз мне приснился сон, который навсегда мне запомнился напряжённой и наполненной ужасом атмосферой.

В этом сне Стас со своим приятелем, с которым он в действительности дружил в школе, преследовали меня. На их широкие плечи были накинуты чёрные длинные плащи, а в руках они крепко сжимали ружья. Спасаясь от преследователей, я забежала в кабинку, которая оказалась грязным вонючим туалетом. Я присела на корточки, прижала голову к коленям и в напряжении стала ждать. Теперь я оказалась в роли третьего лица, наблюдателя. Я увидела, как напротив кабинки остановились Стас с напарником. Я, находящаяся в кабинке, сжалась от страха. Они подозревали, что я прячусь внутри и приготовились стрелять.

На этой напряжённой ноте сон закончился.

Друга, который вместе со Стасом преследовал меня во сне, звали Александр. Он перевёлся к нам в девятом классе и сразу произвёл впечатление острого на язык, уверенного в себе юноши. Излюбленной темой Александра были евреи. На уроках истории он во всеуслышание класса осуждал их и выказывал своё презрение в отношении этого древнего народа. Я относилась к его репликам равнодушно. Несмотря на то, что мой отец – еврей, я никогда не вдавалась в политику и поэтому не имела своего мнения по теме, которую затрагивал на уроках Александр.

С первых же дней пребывания в классе Александр вошёл в приятельские отношения со Стасом. Они вместе откалывали острые шутки в адрес девочек, участвовали в разных сходках и прогуливали занятия в школе. Я не испытывала симпатии к новому другу Стаса. Он казался мне пошлым грубияном, и я старалась держаться подальше от его развязной кандидатуры.

Школьные превратности не обходили стороной, но ведь и я не была такой тихоней, какой могла показаться с первого взгляда. Вероятно, про таких как я существует поговорка: в тихом омуте черти водятся. Порой в моей душе вспыхивали огоньки коварства и зла. Однажды на перемене я решила подшутить над Стасом, и спрятала его учебник по алгебре в учительский стол. Когда начался урок, высокая учительница со строгим выражением лица, заметила, что у Стаса на столе отсутствует учебник. Она подошла к его парте и сказала, что не начнёт урок, пока у него не окажется книга. Бедный Стас! В тот момент мне было отчаянно жалко его. Я написала записку, в которой указала, где спрятан злосчастный учебник и отдала ему. Он прочитал её, но сидел молча и почти неподвижно. В этот момент я поняла, что натворила – я подставила Стаса. Моя шутка вышла жестокой, но он повёл себя с достоинством – не оправдывался и не обвинял меня. После занятия я не услышала от него ни одного обидного слова, несмотря на то, что причиной его неприятности был мой неосмотрительный поступок.

За два года до окончания школы Стас перевёлся в параллельный класс. Больше никто не писал мне записок и не смотрел в мою сторону озорными карими глазами.

Бывают периоды, в которых особенно часто снятся те или иные люди. Словно что-то даёт толчок в подсознании и тогда приходят сны о тех, к кому ранее были чувства. Так, одно время мне снился Костя. Он являл собою полную противоположность Стаса. Умный, в меру тихий Костя проявлял способности к физике, алгебре и геометрии. Он обладал светлой розоватой кожей, русыми волосами и голубыми глазами, в которых читалась то насмешка, то интерес. Его оттопыренные уши часто краснели.

Костя проявлял ко мне симпатию, которая выражалась в шуточной манере. Он наблюдал, как я пью сок из трубочки, а затем передразнивал. Порой его взгляд подолгу останавливался на мне, о чём спешила рассказать Кира. «Костя смотрит, как ты завязываешь шнурки», – говорила она. Мне было приятно это слышать и знать, что Костя испытывает ко мне интерес.

Но в старших классах характер юноши ожесточился. Его шутки больше не вызвали у меня смех, а напротив, задевали за живое. Однажды нас собрали в актовом зале. Я присела на мягкое сидение, заняв лишь половину его площади, поскольку моя фигура была узкой и угловатой и самое женственное проявление – бёдра – ничем себя не выдавали. Костя поставил рядом со мной на сидение свой рюкзак и сказал: «Здесь он точно поместится». К горлу подкатила обида, и настроение рухнуло, словно песочный замок рушится под напором волны. Пятые точки одноклассниц равномерно заполнили поверхность стульев, словно пуховые подушки. Я продолжала сидеть, молча, в расстройстве чувств, мысленно сетуя на несправедливость устройства мира.

Иногда меня захлёстывали эмоции, и я высказывала Косте всё, что думала по поводу его подколов. В такие моменты он краснел и старался поскорей скрыться из виду.

В седьмом классе к нам привели смуглую высокую девочку. У неё был уродливый шрам на шее и один глаз слегка косил. Настя почти сразу проявила ко мне дружеский интерес. На уроках английского она посылала мне записки, в которых называла меня принцессой и котёнком. Но так же, как и в случае со Стасом, я не воспринимала всерьёз признаний одноклассницы, не понимала того, что эти люди выражали мне свою симпатию и любовь.

Настя была из бедной семьи, носила одну и ту же одежду, и многие старались обходить её стороной. Родственники говорили, что семейство Насти живёт в грязи, что они неопрятные и по их дому расхаживают куры и козы. В последствии мне довелось побывать в гостях у Насти, и даже не один раз. Они действительно жили необычно, но только если сравнивать их обстановку в доме с обстановкой, царившей у маминых родителей, у которых в каждом углу преобладала чистота и блеск, за которым зорко следили два строгих глаза бабы Вали. Регулярная уборка и стирка не давали ей расслабиться даже в выходные. Дома у Насти, напротив, не было особого порядка, по комнатам спокойно перемещались кошки, и запах здесь стоял особый, живой. Двери их дома были всегда открыты, и сюда могла случайно зайти домашняя скотина, но это никак не оправдывало того пренебрежения, с которым родственники отзывались о Насте и её доме. Я чувствовала себя комфортно у неё в гостях, а для меня это был главный показатель домашнего уюта и тепла.

В классе Настя быстро нашла себе близкую по духу подругу. Весте с Дианой они представляли единое целое, между которым невозможно было втиснуться. Когда они были вместе, всё происходящее вокруг переставало для них существовать. Настя с Дианой садились рядышком, и, наклонив слегка головы, заводили беседу, которая была интимной и касалась лишь их двоих. Со стороны они напоминали влюблённую парочку и вполне могло оказаться, что это так и было.

На своё пятнадцатое день рождение я пригласила в гости Киру и Настю с Дианой. Я чувствовала себя взволнованной и у меня весь день не было аппетита. Когда мы сели за праздничный стол, который мама поставила на центр комнаты, я съела пару ложек гарнира и вовсе отказалась от торта. Подруги ели с аппетитом, а Диана пародировала прапорщика Шматко из сериала «Солдаты» и называла мою маму «мамой». Она была не против такого фамильярного обращения и бегала с тарелками из кухни в комнату, где мы сидели, и обратно.

Вечером Кира ушла домой, а Настя с Дианой остались. Они сели на диван и начали о чём-то вполголоса переговариваться, не обращая на меня внимания. Я сидела в стороне от них и чувствовала себя всеми брошенной и покинутой. Сказалось нервное напряжение, пережитое за день, и я без сил сползла с дивана на пол. Только тогда Настя обратила на меня внимание и спросила, всё ли в порядке.

Бестактное некрасивое поведение подруг задело меня за живое. Они ворковали между собой, словно влюблённые голубки и не гнушались моим присутствием в комнате. Темы их разговоров касались только их двоих, а лезть в чужие дела я не считала правильным. Пробыв у меня допоздна, они ушли.

Удивительно, но такая же ситуация повторилась, спустя много лет. Когда я жила в Новосибирске и училась в колледже, я вновь пригласила на своё день рождение Настю с Дианой. Я полагала, что став взрослыми, поменялись не только внешние атрибуты, но и наши характеры. Но, сидя за празднично накрытым столом, девушки снова бесцеремонно шушукались друг с другом, игнорируя остальных гостей, а я вновь чувствовала себя ненужной на собственном дне рождении. Вечером, когда гости разошлись, я осталась наедине с самой собой и стопкой грязных тарелок, оставшихся после ужина.

Было ошибкой с моей стороны приглашать их вдвоём. Когда Настя и Диана воссоединялись, то превращались в Существо, которое вело себя подчас высокомерно, обижая других людей отсутствием даже малейшего формального интереса к их жизням. Когда же Существо распадалось на два человека, то общение с девочками приобретало обычный вид и можно было нормально обсудить какие-то вещи с Настей или Дианой, но лишь когда они были на расстоянии друг от друга.

Однажды Настя позвала меня на секцию вольной борьбы. Мы с ней оказались единственными девочками в группе, а позже нас стало трое в компании мальчишек, поскольку к нам присоединилась ещё одна одноклассница. На занятиях мы упорно занимались, бегали, качали пресс и поднимали тяжёлые диски. Физические упражнения давали мне необходимый разряд. Вероятно, эмоциональное напряжение наконец-то нашло себе выход, и я стала лучше себя чувствовать. После посещений секции я уставала, но была настолько счастлива, насколько можно было это вообразить. Приходя домой, я набрасывалась на прохладную воду и залпом выпивала стакан.

Однажды я пришла на занятие расстроенная. Мы присели с Настей на синий мат, и я поведала ей о том, что накануне родственники устроили мне разнос. Она слушала меня, как мне показалось, с некоторым непониманием, но в тоже время её лицо выражало сочувствие.

Я перестала посещать секцию, а Настя продолжала туда ходить вместе с одноклассницей. Вскоре, после упорных тренировок они поехали на соревнование в Новосибирск, где заняли первое место. В сельской газете написали статью о новых чемпионках и поместили фотографию, на которой Настя стоит бок о бок со своей боевой подругой. Я читала статью, рассматривала фото и думала, что на месте той одноклассницы могла быть я. Я могла чего-то достичь, пока жила в Кочках, но, видимо, страх преступить слово родственников, пойти наперекор их мнению был сильнее моих желаний, поэтому я снова и снова покорялась их воле, не видя во мгле страха ни себя, ни цели.

Но всё же в один день во мне поднялось негодование, которое сподвигло меня уйти из дома. Я собрала вещи и пошла куда глаза глядят. У меня не было плана, я не знала, куда идти и к кому попроситься на ночлег. Был тёплый весенний день. По обочинам серой дороги пестрела зелёная травка. День плавно перетекал в вечер, и солнце приветствовало мир тёплыми лучами.

Я присела в тени автобусной остановки и набрала номер Кирилла.

– Я еду к тебе, – сказала я.

Он опешил и начал уговаривать меня не делать этого. Я сбросила его номер и позвонила Насте. Она, долго не думая, согласилась мне помочь.

Дома у Насти был небольшой беспорядок. Под ногами бегали кошки, а в маленькой тёплой кухне на столе стоял большой эмалированный таз, в котором лежали пчелиные соты с мёдом. Настина мама угостила меня липким золотистым кусочком. Я впервые в жизни пробовала это лакомство, и оно произвело на меня приятное впечатление. Сначала во рту разлилась ароматная сладость мёда, а после остались сами соты, которые после жевания стали безвкусными. Мне захотелось попробовать ещё один кусочек, но я постеснялась попросить.

Мама Насти заботливо постелила для меня уютную мягкую постель в общей комнате, которая являлась её спальней. Сама Настя спала в отдельной комнате. Помимо подруги, её мамы и меня в этом крошечном домике с его небольшими спаленками жила бабушка Насти и отчим. Девочка потеряла отца совсем в раннем возрасте. Я знала лишь то, что он умер достаточно молодым, но обстоятельства его смерти были мне не известны. Настя редко говорила о нём, но когда это случалось, я видела, что она скучает по своему отцу.

В ту ночь я спала крепко и сладко. На утро проснулась бодрой, и приняла решение вернуться домой.

Однажды мне приснился сон, в котором Настя предстала перед моим взором взрослой женщиной с ребёнком и собственным хозяйством. Её дом располагался на обрыве, а неподалёку от него стоял небольшой магазин. Сон начался с того, что я была в магазине и выбирала лак для ногтей. Продавщица стояла рядом и объясняла мне, как ими пользоваться. Они были разных цветов, и после некоторого раздумья я выбрала лак с необычным оттенком. Щедрая продавщица отдала мне почти за бесценок весь набор.

Затем я оказалась рядом с домом Насти. Она сидела у стены на корточках с серьёзным отсутствующим выражением лица. Вокруг прыгали кролики – рыжие и чёрные вислоухие. Те самые кролики, которые когда-то были у меня. Я гладила их, а Настя безучастно смотрела в даль. Внезапно я увидела надвигающийся смерч. Я подошла к краю обрыва и вдруг оказалась на канате, который висел прямо над пропастью. Верёвка болталась из стороны в сторону и я крепко в неё вцепилась, чтобы не сорваться в пугающую черноту подо мной. В тот момент я думала: «Неужели это конец? Но мне надо каким-то образом оказаться на берегу, почувствовать землю под ногами…» Но непослушная верёвка раскачивалась вместе со мной над бездной. Смерч приблизился, и я оказалась в центре стихии. На этом сон кончился.

Одиннадцать долгих лет жизни прошли в стенах школы. Одиннадцать лет, за которые моя душа претерпевала различного рода переживания. Сны про одноклассников хранят в себе чувства влюблённости и обиды, радость и гнев… Говорят, если понять, о чём хочет рассказать повторяющийся сон, он перестанет сниться. Полёты над полем, канат – символы, которые обозначают отрыв от земли, неуверенность, которая преследовала меня, ощущалась покалыванием в ладошках, дрожью в ногах и холодом внутри. Бегство от Стаса и его приятеля, чувство напряжения, страха – всё это было в стенах школы, и предстало во сне лишь в другом образе. Процессы, протекающие в отношениях с родственниками, учителями, одноклассниками оставляли шрамы в душе, переливались одно в другое, заставляя тревожно биться сердце в груди. Теперь я взрослая, но тело и душа помнят о беспокойных днях и ночах, об одиночестве и чувстве, когда тебя отвергают друзья и близкие. В памяти остались воспоминания и непрожитые эмоции, которые пробуждаются в настоящем неосознанным страхом и мешают претворять в жизнь задуманное.

Глава 15

Мамы моих школьных подружек в порывах нежности шутливо обзывали их котёнками, тигрёнками, обнимали и целовали их… Моя мама никогда не называла меня ласковыми именами и не проявляла искренней нежности, словно стыдилась тёплых чувств. От её сухих безжизненных объятий у меня возникало ощущение, будто меня обнимают жёсткие корявые сучья, а не человеческие руки.

– Ты как суфлешечка, – однажды сказал муж. – Потому что ты такая нежная, такая воздушная.

Я изо всех сил пытаюсь придумать что-нибудь приятное, душевное. Наконец, на ум приходит одно слово.

– А ты круассанчик, – говорю я. – Потому что ты нежный внутри, а снаружи…эм… – я задумалась. А какой он снаружи? Нет, это слишком сложно для меня! – … а снаружи ты покрыт… эм…коркой…

– Что, коростой весь зарос? – смеётся муж.

Своим детям я без труда придумываю различные ласковые прозвища. Сонечку называю мышкой, кошечкой, малышкой; Данюшу – лапочкой, солнышком, медвежонком. Когда дочка была совсем крохой, я называла её курочкой. Эта домашняя птица ассоциируется у меня с теплом домашнего очага, заботой о потомстве и приятными хлопотами. К тому же Соня родилась в год петуха. Но на самом деле курочкой была я. И днём и ночью находилась рядом со своим птенцом, кормила его, окружала заботой и материнским теплом. Мы составляли единое целое, неразлучное друг от друга.

Я не знала, что беременна во второй раз, но чувствовала тепло внизу живота, словно там находился шар из энергии, сфера зарождённой жизни, которая представлялась мне розовой.

– Я чувствую, что там кто-то есть, – однажды я сказала мужу.

Когда беременность подтвердилась, это не было для меня неожиданностью. После рождения сына прошло два года, и мне вновь предоставился шанс испытать позабытое чувство и пережить во второй раз необычное состояние беременной женщины – время, когда жизнь перестаёт быть прежней.

Как и при первой беременности, я не знала какого пола ребёнка ношу под сердцем. На УЗИ они отворачивались и прятали то, что не должен был увидеть посторонний взгляд. Но мне было не важно – родится у меня мальчик или девочка. Я была уверенна в одном – что это будет любимый ребёнок, которого я жду.

Я даже подумать не могла, что запланированная и желанная беременность может вызвать недоумение у окружающих и представляет собой редкое явление. Я задумалась над этим, когда встретила одноклассницу, которая выразила искренне удивление, смешанное с недоверием, когда узнала, что я родила, как она выразилась, «не по залёту». Для меня совершенно естественна беременность по желанию, а не по случайности. Обоих детей я желала сначала мысленно, чувствовала это желание. Держать в руках маленького тёплого ребёночка, кормить его грудью, одевать в милую одёжку, заботится о нём. Желание обретало силу и в итоге воплощалось в жизнь. Стоит ли говорить о том, что своего мальчика одноклассница произвела на свет случайно, и он рос без отца.

Если говорить обо мне, я была желанной малышкой для своих мамы и папы. Дитя любви – так назвала меня психолог во время сеанса. Маме в течение нескольких лет не удавалось забеременеть, и моё появление на свет осчастливило родителей. Было холодное осеннее утро. Папа принёс в палату к маме обогреватель, чтобы она не мёрзла. Он заботился о ней, а я была окружена атмосферой любви и тепла. Я находилась в невидимой оболочке, в которой было надёжно и спокойно. В ней я была защищена от невзгод.

Я тяжело приняла решение на тридцатой недели беременности лечь в больницу на сохранение. Дома меня ждал двухлетний сынок, и я не хотела оставлять его ни на минуту. Мы стояли с мужем у ограды поликлиники, я плакала. Он пытался успокоить меня, но слёзы ручьями катились из глаз. Десять минут назад я покинула кабинет гинеколога, и теперь мне предстояло вернуться домой, собрать сумку и на несколько дней сменить привычную обстановку на больничную. Несколько дней… Даже они навевали на меня тоску по родному сыну.

Вопреки моим ожиданиям дни и ночи, проведённые в стенах палаты, прошли легко и благополучно. Я отдохнула, коротая время за книжкой и вязанием, отпала необходимость повседневных домашних забот, что привнесло в мою жизнь ощущение курортного отдыха.

София родилась в конце мая, ясным, но прохладным утром. В течение шести дней, что мы провели в больнице, я не могла расслабиться и время от времени меня пробивала нервная дрожь. Я лежала на кровати, а в голове всплывали картины безрадостного тяжёлого будущего, в котором я не могу дать дочери достойного воспитания, не могу поднять её на ноги и вывести в люди… Я переживала. По ночам мне не спалось, я долго не могла уснуть, а когда засыпала, мой сон был неглубоким и чутким, а днём не давали расслабиться снующие туда и обратно медсёстры. В первые дни приступы паники были особо сильны, и я не вставала с кровати даже когда врач осматривал малышку, но никто не обращал на моё состояние никакого внимания.

В палате было большое широкое окно, через которое я видела навещавших нас с дочкой родственников. Я показывала им малышку, завёрнутую в пелёнку, а сынок прятался за спинами маминых родителей. Он жил у них, пока мы были в больнице. Мне очень хотелось обнять его и больше никогда не отпускать. Разлука с ребёнком, длящаяся почти неделю, была первой в моей жизни.

Муж навещал меня в палате, поскольку он работал на скорой помощи и имел небольшую привилегию. После того, как он уходил, я сидела на кровати и плакала, словно маленькая девочка, которую все покинули.

Тревоги, плохой сон, напряжение день изо дня негативно сказывались на моём самочувствии, а самочувствие отражалось на действиях. В результате произошло то, чего никто не мог ожидать. В тот день я поставила на уши весь медицинский персонал отделения. У Сони выявили желтуху и назначили ей воздушные ванны под «синей лампой». Она лежала в кювете, совершенно голенькая, а в палате было прохладно. Я боялась, что она мёрзнет и направила в её сторону тёплый поток воздуха от обогревателя, который принёс мне в палату муж. Я взяла его в руки и удерживала на расстоянии от дочки. В ушах были наушники, в которых играла классическая музыка. Наконец-то я чувствовала себя расслабленной и спокойной. Закрыв ненадолго глаза, я улетела в мир Бетховена и Шопена… Нега длилась минуту или две, время утекало неслышно. Когда я открыла глаза и взглянула на дочку внутри меня всё оборвалось. Она по-прежнему лежала в кювете, такая тихая и спокойная, но её кожа была мраморно-бордовая. Пока я была в расслабленном состоянии, моё тело с обогревателем в руках незаметно наклонилось вперёд и поток горячего воздуха стал ближе к малышке. В голове мелькнула страшная мысль – я погубила свою доченьку. Я сорвалась с места и бросилась в кабинет медсестры. Та вскочила и побежала в палату. Маленькая Соня по-прежнему тихо лежала в кювете. Медсестра вызвала врача, а меня поглотило безудержное рыдание. Женщина-доктор зашла в палату и взглянула на меня.

– Не реви, – приказала она мне.

Жёсткий сухой указ «не реви» подействовал, и я постепенно успокоилась. Всхлипывая, я смотрела, как врач осматривает доченьку. К счастью, всё обошлось, она обнаружила лишь еле заметную трещинку на груди, которую порекомендовала смазывать обычным кремом.

После пережитого волнения у меня не на шутку разыгрался аппетит. Впервые за несколько дней я нормально поела.

Мы с малышкой лежали одни в просторной палате на четырёх человек. Наспех сделанный ремонт отражался в выемках пола, накрытого линолеумом, небрежных мазках краски на стенах. Вся обстановка говорила о неряшливости и нелюбви к своему делу тех, кто занимался обновлением больничных помещений. «Лишь бы было» – так можно назвать этот ремонт. В палате был туалет, совмещённый с душем. Белый поддон душа располагался на высоких ножках, и забираться в него было довольно неудобно и даже опасно. Высоко задирать ноги, чтобы залезть в поддон и удерживать своё тело в состоянии равновесия на скользкой поверхности было непосильной задачей для меня. Мои волосы и тело пропитались запахом хлорки, который удалось смыть лишь по прибытии домой, спустя семь дней.

Мрачные мысли, отсутствие комфортных условий, санитарка, делающая мне выговоры за непомытую раковину – всё это разительно отличало роддом села от роддома в Туапсе, в котором я родила первенца. Я выслушивала эту рыжеволосую бестию, набрав в рот воды, поскольку в это время чистила зубы. Санитарка привыкла вести себя именно так, отчитывая простоволосых деревенских девушек, которые ничего не знали о раковинах, унитазах и леечках для душа. Но я была из другого теста и мне было обидно выслушивать нарекания от уборщицы. Позже я нашла в этом что-то хорошее – санитарка отвлекала меня своим недовольным ворчанием от тревожных мыслей.

Но если её поведение было типичным, то медсестра, не имеющая понятия о нормах поведения, невзначай привлекла моё внимание. Она работала в ночную смену, когда в отделении не было ни врачей, ни коллег. За окнами собрались тяжёлые серые тучи, предвещая скорый ливень. Вдруг я услышала музыку, доносившуюся из коридора до нашей палаты. Эта медсестра включила на всю громкость песню на своём телефоне, и у меня возникла мысль, что она перепутала роддом с сельским клубом. По окнам захлестал дождь. Женщина из соседней палаты вышла в коридор и попросила её убавить громкость, поскольку её малыш спал, на что медсестра возмутилась и на повышенных тонах что-то ответила. Какое-то время музыка играла, разгоняя привычную больничную тишину. Я слышала, как потом медсестра заходила в палату к этой бедной женщине, за что-то её ругала и даже назвала свиньёй. Бесстыдство этого так называемого медицинского работника не имело границ. Когда она зашла в палату к нам с дочерью, я обратила внимание на её пальцы, украшенные золотыми кольцами и цепочку на груди, так же золотую. С нами она обходилась довольно вежливо.

В день перед выпиской меня всё ещё потряхивало, то и дело накатывал страх. Я прошла мимо служебного помещения, в котором женщина-врач пила чай вместе с медсестрой. Это была доктор, которая осматривала Соню в тот злосчастный день. Я поблагодарила её. Говорить «спасибо» было моей привычкой и как я полагала – привычкой добропорядочного и воспитанного человека.

– Приходите к нам ещё, – ответила она.

Я улыбнулась, а сама подумала: «Ни за что на свете».

Дома меня встретили холодные стены и пронзительно свежий воздух, словно здесь много лет никто не жил, и квартиру покинул домашний уют и тепло человеческого присутствия. Мы с дочкой устроились в кресле, а муж включил обогреватель. Из-за обострившего невроза я не чувствовала себя расслабленной. От меня исходил запах больничных лекарств, хлорки, но я не спешила идти в душ, поскольку испытывала страх перед водными процедурами. Эта боязнь преследовала меня со школы и время от времени сходила на нет, а потом снова возвращалась. Я вымылась на второй день пребывания дома, в шесть часов утра. Наконец-то с меня смылся слой накопившейся грязи, усталости, страхов, всё ушло вместе с водой в канализацию.

После рождения сына я засела в квартире, тоже повторилось и со вторым ребёнком. Мир казался мне полным безликих опасностей, и только в стенах родного дома я чувствовала себя комфортно. Во время прогулок с дочерью я не покидала пределов двора. Спустя месяц я решилась и дошла до магазина, который был виден из окна нашей квартиры. Когда я поднималась по ступеням в магазин, сердце отчаянно билось в груди. Я совершила покупки и пошла по направлению к дому и только тогда ощутила душевный штиль.

Через десять дней после выписки из роддома я должна была явиться на осмотр к гинекологу. Десять дней пролетели незаметно, а за ними прошёл месяц, полгода, год, а моя персона так и не появилась в кабинете врача. Причина этому всё та же – преследовавший меня страх, который шептал на ухо: «Никуда не ходи, мир полон опасностей. Оставайся дома. Только здесь ты в безопасности».

София питалась грудным молоком и днём и ночью. Ночные кормления сделали мой сон чутким и беспокойным. Днями я чувствовала себя уставшей, но и ночью толком не отдыхала. Спустя год я поняла – больше это не может продолжаться. Настало время подумать о собственном здоровье. Но отлучить малышку от груди оказалось делом непростым. Её маленькие ручки настойчиво искали источник свежего молока. Я одевала лифчик, пыталась отстраниться, давала ей пустышки, но эффекта не было. Дочка кричала и требовала вернуть всё как было. Было невыносимо сознавать, что я причиняла ей душевный дискомфорт. В конце концов она поняла, что я не собираюсь идти на поводу у её истерик и постепенно успокоилась. Теперь можно было расслабиться – одной в кровати, не прерывая ночного сна.

Время от времени к нам приходила мама. Соня с Даней получали от неё живое общение, она играла с ними в подвижные игры, а я смотрела на неё и видела озорную девочку, которая весело бегала и кричала вместе с детьми. Даже удивительно, что она могла так перевоплощаться, становясь из тактичного библиотекаря эмоциональной девчушкой.

Но мама не всегда была такой лёгкой на подъём. Порой я замечала в её чертах недовольство и даже злобу, в такие моменты её лицо становилось морщинистым и желтоватым, со впавшими щеками и взглядом исподлобья, в котором читалась ненависть ко всему живущему на земле.

В тот день у неё было такое выражение лица. С приходом мамы атмосфера в доме изменилась. В воздухе повисла немая угроза. Сын начал капризничать и плакать, и в этом мама начала обвинять нас с мужем, выбирая достаточно негативные и резкие слова. У меня появилось нестерпимое желание покинуть комнату, где находилась она, спрятаться от её злобного лица и жестоких речей. Я так и поступила – ушла в ванную комнату, вставила в уши наушники и погрузилась в тёплую водицу. Картина раздора в миг растворилась, я была вполне счастлива и не хотела ни о чём размышлять. В ушах звучала мелодия, мирские ненастья остались за бортом. Внезапно дверь распахнулась и в ванную, словно ошпаренная, ворвалась мама.

– Посмотри, что он сделал со мной! – кричала она, держась за щёку.

Я взглянула на её щёку, но не увидела ничего ужасного.

– Он ударил! Ударил меня! – истерично восклицала мама.

Счастливый момент был утерян, рассеялся как дым. Реальность заставила меня почувствовать себя беспомощной и ничтожной. Муж влепил матери пощёчину. Она ждала, что я встану на её сторону, прогоню отца своих детей и вновь буду просить её о помощи и покровительстве, как это было после приезда с юга. Но она ошиблась.

– Тебе следует уйти, – сохраняя спокойствие, ответила я.

Я по-прежнему была в ванной, и впервые принимала такое каверзное решение голышом.

Это было непростое решение, но благополучие моей семьи стояло на первом месте. Вероятно, я совершала ужасную ошибку, но в то время, когда у нас с мужем вновь начали налаживаться отношения, родилась дочка и семья была восстановлена, я была готова пойти на крайние меры, лишь бы нашему единству ничего не грозило. Зная мамин характер и её пагубную привычку во всё вмешиваться и всё контролировать, я приняла решение не в её пользу.

В этот непростой период я впервые обратилась к психологу. Моё душевное равновесие было нарушено, я переживала по поводу разрыва отношений с мамой. Елизавета Петровна вернула мне радость жизни и острые углы постепенно сгладились.

Новый год я провела в кругу своей семьи. Дети, муж и я. Никто не стучался в дверь, никто не тревожил наше спокойствие. Иногда мы сталкивались с мамой или её родителями на улицах села. Они проходили мимо, не глядя в нашу сторону, а мы старались не замечать их.

Прошёл год прежде чем восстановилось наше общение с мамой. Она подошла ко мне, когда я копалась на огороде. Во время разговора от неё не исходила неприязнь или злость, а я не почувствовала обиду со своей стороны. Мама снова приходила к нам домой, снова играла с детьми в «хитрую лисичку» и «у медведя во бору», и, казалось, что все обиды и склоки остались в прошлом. Но это была лишь иллюзия, за которой скрывались душевные раны, нарушенное доверие и новые недоразумения.

Глава 16

В комнате царил вечерний сумрак. Светильник в виде кота освещал пространство детской. Даня и Соня лежали в своих кроватках.

– Мама, а скоро новый год? – спросил сын.

– Да, скоро, – ответила я.

– Мы переедем и будет новый год?

– Да, мы встретим новый год на новом месте.

– Я так хочу переехать. Надоели мне эти Кочки, – сказал сын. – Мама, а ты просила что-нибудь у деда Мороза?

– Просила. Однажды я написала ему письмо. Я очень хотела щенка. Но, к сожалению, моё желание не сбылось…

Сын огорчился. Ему было жаль меня.

– На самом деле дед Мороз ни в чём не виноват, – поспешила сказать я, чтобы дети не разочаровались в празднике. – Мне бы всё равно не позволили держать дома щенка.

– Почему?

– Твоя бабушка всегда была против животных в доме.

– Бабушка злится на животных, – сказал сын.

– Она не злится. Просто она такой человек, – ответила я.

Мы поговорили про новый год ещё, я спела колыбельную детям и вышла из их комнаты.

– Не забудь закрыть дверь на ключ, – сказал сын.

Я сделала вид, что закрываю дверь воображаемым ключом.

Разговор о животных напомнил мне про те случаи, когда я приносила домой бездомных котят, щенка и даже больного голубя, который не мог взлететь. Голубь жил у нас несколько дней. Я устроила ему место на кухне, постелила газеты на полу и поставила формочки с водой и зёрнами. Постепенно голубиное крыло восстановилось и пришёл тот день, когда я выпустила птицу на волю. Баба с дедой предложили отвезти голубя на зерносклад. Я посадила его в коробку с отверстиями для воздуха, и мы поехали на место, которое должно было стать для птицы новым домом. Пока мы ехали из коробки доносились звуки коготков, царапающие её дно и шебуршание голубиной тушки.

На зерноскладе я выпустила своего голубя на волю. Довольно неуклюже взмахивая крыльями, он полетел к сородичам в новую жизнь, в которой не было меня.

Описанные события со временем потеряли точность и чёткость в моей памяти. Возможно, крыло голубя так и не восстановилось, и он не полетел, когда я его выпустила, а вперевалочку заковылял… Может быть, он пробыл у нас один день, а мне показалось, что несколько… Точным остаётся одно – моя мечта о питомце, каким бы он ни был, сбылась. Даже то короткое время, проведённое в заботах о птице, принесло мне незабываемое счастье. Голубь нуждался во мне, а я нуждалась в нём. Я ухаживала за живым существом и чувствовала себя нужной.

Мама не позволяла мне приносить домой животных, но я то и дело подбирала их и с новыми надеждами несла в квартиру. Но мама была непоколебима в своём решении. Ожидания не оправдывались, надежда гасла, а зверьки снова и снова оказывались на улице. Мне только и оставалось, как убиваться рыданиями и сетовать на несправедливость жизни.

До появления первого ребёнка, мы с мужем держали кроликов, морских свинок и крыс. Я регулярно чистила клетки, меняла подстилку и мыла животных. Но всех питомцев пришлось раздать, когда мы переезжали из Новосибирска на юг. А там мы завели двух блохастых котят: Барсика и Котлетку. Блох я вывела, котят вымыла, расчесала. Они ложились на меня, сосали мой халат, впиваясь коготками в одежду. Но и с ними мне пришлось распрощаться. Однажды утром, когда мы с мужем ругались на кухне, кошечка выбежала в открытую дверь и не вернулась. Вероятно, вольная жизнь прельщала её больше, чем жизнь в четырёх стенах. К тому же на юге нет суровых зим, и многие кошки ведут бродячий образ жизни, а люди в тех местах заботятся о бездомных животных и на улицах, возле домов выставляют тарелки с едой.

После нашего отъезда муж отдал Барсика знакомому, у которого был частный дом с двориком. По словам знакомого, кот быстро у него освоился.

***

Продолжаю складывать вещи и готовиться к отъезду. На дно чемодана легли мои столетние штаны, тёмно-синий джемпер и чёрные джинсы. Одним словом, удобная одежда, которая может пригодиться в дороге.

На меня всегда благотворно и успокаивающе действовало чтение. Сейчас, когда мы готовимся к переезду, я беру в руки книгу Д. Колдуэлла «Отчаянное путешествие». Мы с мамой нашли её совершенно случайно у бабы с дедой в куче бумаг для растопки печи. Не понимаю, почему такая замечательная книга с удивительной историей, описанной в ней, оказалась в куче хлама.

Автор, Джон Колдуэлл, планировал на яхте добраться от Панамских островов до берегов Австралии. Один, на меленькой яхточке по бескрайним просторам непредсказуемого и порой капризного моря. Джон рассчитывал, что путешествие займёт четыре месяца и он окажется дома, с любимой женщиной. В своей книге он пишет: «Я погрузил на яхту по одному галлону (это 4,543 литра, прим. автора) риса, муки, толокна, кукурузной муки, чая, кофе, мёда, джема, маргарина и сахара. (…) Вместо хлеба я захватил большой жестяной ящик твёрдых флотских галет (…), положил в банки чернослив, сушёные яблоки и персики. С потолка каюты свисали свиная грудинка и большой окорок (…). Но основная часть моих запасов состояла из 248-ми больших банок с консервами. (…) Таким образом, в день отплытия на яхте было свыше 95-ти галлонов воды».

Девяносто пять галлонов воды – это 431,585 литров, а это примерно четыре бочки по сто литров. Автор рассчитал провизию на четыре месяца, мы же собираемся проделать путь длиной в три дня. Что такое три дня по сравнению с четырьмя месяцами! Я смеюсь над своими страхами, ведь они кажутся такими мелочными и ничтожными по сравнению с теми реальными угрозами, которые подстерегали Джона в его отважном путешествии.

Оглядываясь на прочитанное, я поражаюсь, сколько вынес, сколько страданий перенёс на себе главный герой книги. Он плыл на своей крошечной яхте ради одной только цели – встретиться вновь со свей любимой женщиной. Джон чуть не погиб от голода, но его спасли жители острова, у берегов которого разбилась его яхта. Сама идея плыть через весь Тихий океан от Панамы к Австралии безумна. Джон действительно был отчаянным человеком, обладающий недюжей выносливостью, поскольку, пройдя череду мучений и лишений, он остался жив.

История, которую Джон Колдуэлл описал в своей книге, местами необыкновенна, местами завораживает, но иногда пугает. Основная мысль, которую автор донёс до меня – это то, что человеческие возможности поистине безграничны и до конца не изучены. Ещё Шекспир писал в «Гамлете»: «Какое чудо природы человек! Как благороден разумом! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! В поступках как близок к ангелу! В воззреньях как близок к Богу! Краса вселенной! Венец всего живущего!» Жаль, что эти слова не всегда приходят на ум, и ты забываешь о том, что можешь справиться и уже справился со многими неудачами в жизни.

Глава 17

Завтра у сына день рождение, ему исполнится шесть лет. Я решила не печь торт, а заранее купить готовый. Стала собираться в магазин, но при мысли, что я сейчас куда-то пойду, покину пределы квартиры, стало тревожно. Заворчал кишечник, как бы говоря мне «сиди дома, никуда не ходи». Я присела за стол. Рядом что-то говорил муж, но я не слушала. Мой взор был прикован к снежинкам, нарисованным на окне морозной ночью. На какое-то время я забыла про тревоги, про реальность… Собралась и отправилась за тортом.

В магазине сновали туда-сюда нерасторопные бабушки с тележками. Они так и норовили оттоптать мне ноги или толкнуть. Я замечала всех и каждого. Меня, казалось, не видит никто. Я то и дело уворачивалась от людей и старалась никого не задеть. Я не могу себе позволить стать такой же небрежной, такой же невоспитанной гориллой, как все эти люди в магазине. Наверное, они не знают, что можно делать покупки и не терять при этом человеческого достоинства, оставаться тактичными и вежливыми.

В последнее время я стала думать о том, что мне порой сложно заставить себя выйти из дома… Люди представляются мне гадкими и противными, и это отбивает у меня всякое желание идти за порог. Неприязнь к роду человеческому, как известно, не берётся из ниоткуда. Равнодушие или злость близких, школьных учителей и одноклассников может обернуться тем, что впредь ты будешь неосознанно ждать от другого человека гадости и видеть в окружающих отражения своих обидчиков.

Одним безмятежным летним вечером я совершала прогулку с дочерью, которая ехала в коляске. Перед тем, как перейти дорогу, я посмотрела по сторонам. Справа ехала иномарка, но она была довольно далеко. Неторопливым прогулочным шагом я повела коляску и когда достигла половины пути внезапно, на полном ходу мимо пронесся чёрный автомобиль. Он резко нас обогнул, и не сбавляя скорости скрылся. Я перешла на другую сторону дороги, остановилась и покрутила пальцем у виска вслед удаляющейся иномарке.

Спокойный летний вечер сменило тревожное чувство. Я была уверена, что машина далеко и мне показалась, что она была тёмно-зелёная, а не чёрная. Тогда откуда появилась эта иномарка? Обычно в Кочках водители достаточно обходительные и пропускают пешеходов, а к хорошему отношению легко привыкнуть. Может, я не рассчитала расстояние до машины и надеялась, что она остановится и пропустит нас… Что я уяснила из этой ситуации, так это то, что ненормальные люди могут быть опасны, а ненормальные люди за рулём опасны в двойне.

Большинство людей считают себя нормальными, и критерии нормальности у каждого свои. Что один человек может себе позволить, другой делать не станет по собственным моральным соображениям. Но есть вещи, которые большинство людей сочтут ненормальными. Во всяком случае, должны счесть, иначе получается, что мы живём в больном обществе… Хотя, если подумать, в какой-то степени так и есть. Границы дозволенного размыты, что хорошо, а что плохо не разберёшь.

Я была свидетелем различных некрасивых ситуаций. Ситуация с чёрной иномаркой не последняя из этого списка. Однажды я привела сына в детский сад и услышала, как воспитательница в присутствии детей говорила о том, что все люди – свиньи, поскольку бросают мусор где попало. Да, люди бывают некультурными, но определённо не все. Не стоит высказывать столь негативное восприятие мира при детях. Другая ситуация произошла на детской площадке. На моих глазах мать довела свою двухлетнюю дочь до слёз, упорно запрещая ей играть в песочнице с другими детьми. «Ты запачкаешь одежду!» – кричала она. Для этой женщины чистая одежда ребёнка была превыше навыков общения её чада с другими детьми и удовольствия, которое получила бы малышка от игры в песочнице. Я позволяла играть своим детям в грязных лужах, они пачкались с ног до ушей, а я видела радость на их личиках. Но жители села Кочки не одобрили моих методов воспитания. Некоторые откровенно косо на нас смотрели; позже я узнала, что меня называли плохой матерью, а про моих детей говорили, что они всегда ходят грязные и неопрятные. И наконец, среди ситуаций на тему нормальности и ненормальности, случай с медсестрой, которая вышла в ночную смену и включила музыку на телефоне, звучавшую на всё отделение роддома.

Одним погожим днём я шла из магазина, а по той же тропинке на встречу мне неторопливо шёл человек с синдромом Дауна. Его глаза были широко распахнуты, словно он удивлялся всему, что видел вокруг. При виде его я ощутила внутри себя душевное тепло, радость, словно я долго шла по пустыне и наконец-то увидела человека. Я улыбнулась душой, когда проходила мимо и подумала, что мы с ним похожи. И я и он – мы не такие, как остальные. Если остальные считают себя нормальными, значит мы – ненормальные и можем этим гордиться.

В селе я общалась с разными людьми: одни были разговорчивы и легки на подъём, другие высокомерны, но могу сказать, что здесь произошли видные изменения с тех пор, как я была школьницей. Стало больше крупных магазинов, машин, и немалая часть среди водителей – девушки и женщины, которые ведут себя особенно деловито: держат бизнес, одеваются как с обложки глянцевого журнала, носят каблуки и шпильки и всем своим видом говорят, что так просто к ним не подойдёшь. Они ведут себя как городские фурии, видимо забывая, что живут в крошечном селе с разбитыми дорогами, по улицам которого разливаются запахи навоза и костров, где летом на тропинках лежат коровьи лепёшки, вокруг которых снуют мухи.

На улицах села порой встречаются грязные оборванные люди. Они устало передвигают ногами, шаркая подошвами рваной изношенной обуви. А вот женщина садится в автомобиль, который подъехал, чтобы забрать её с работы. Она причёсана и приодета, и всякие грязные оборванцы её не волнуют. Её больше заботит то, что с недавнего времени она входит в родительский комитет в детском саду, и теперь она решает, сколько денег родители будут отдавать на подарки воспитательнице. Пусть её муж изо дня в день ходит в одном и том же заношенном костюме – на новый нет ни желания, ни средств, зато воспитательница теперь получает презенты на день рождение, день воспитателя, новый год и восьмое марта. Нет, я вовсе не против подарков и даже сама по началу думала о том, чтобы выразить свою благодарность в виде коробки конфет. Но моё мнение переменилось, когда я увидела, что скрывается за навязчивым желанием женщин дарить подарки и насколько бездумны их траты.

В очередной раз я почувствовала, насколько для меня чужды взгляды и устремления некоторых местных особ. Регулярные денежные поборы вызывали во мне внутренний протест и я зареклась, что не поддамся на эту общую провокацию. В то время, когда родители яростно обсуждали в чате, какой подарок лучше преподнести воспитательнице – заказать её портрет или же подарить орхидеи, я тщательно просчитывала каждый рубль, чтобы хватило и на психолога, и на оплату платежей. Кто сталкивался с психоанализом, тот знает, что час работы со специалистом обходится в пределах трёх тысяч рублей. Во мне кипела жгучая обида, ведь этим женщинам не знакомы страдания, они не знают что такое панические атаки, синдром раздраженного кишечника и обсессивно-компульсивное расстройство. Они с лёгкостью прощались со своими сбережениями, чтобы угодить воспитательнице и показать друг другу, какие они состоятельные и современные, и не имело значения, что в группе были старые игрушки, не хватало мебели, а зимой двор заваливало снегом, который некому было почистить. Почему люди забыли, что можно делать добрые поступки, при этом не тратя деньги? Убрать снег, чтобы дети могли играть на площадке, а не лазить по сугробам, сделать горку, сшить наряды куклам, что-нибудь смастерить… Конечно, проще отмахнуться, сунуть подарок воспитателю и со спокойной совестью исчезнуть.

У меня сложилось впечатление, что эти женщины и их мужья не знают, что такое домашний очаг и вкусный ужин, что им глубоко безразлично, во что одеты их близкие. Ведь чтобы приготовить ужин на несколько персон, надо закупить продукты, чтобы дома всегда было тело и уютно, надо оплачивать коммунальные услуги, сделать ремонт и приобрести предметы интерьера. Днями напролёт они переписывались в чате, обсуждая одни подарки, словно у них не было других забот и тем для размышлений. Неужели первостепенное значение для этих людей играет блеф, пускание пыли в глаза?

Я была белой вороной среди этих пафосных невоспитанных женщин и их мужчин. Но сколько бы они не тратили, богачей среди них не было. Напротив, некоторые из них не имели собственного жилья, другие жили в тесных однокомнатных квартирах, а третьи и вовсе состояли на попечении социальной службы, но все они регулярно выворачивали карманы, лишь бы не быть бельмом на глазу остальных родителей, лишь бы не встать в один ряд со мной и с теми, кто отказался участвовать в столь сомнительном мероприятии под названием «поборы родительского комитета». На одном из собраний один мужчина заявил, что из чата родительской группы удаляются «всякие противные люди». Я удалилась из группы почти сразу, но держала голову прямо, когда он это сказал, тем самым я сохранила достоинство, не поддавшись на его провокацию.

Если бы у меня не случилось проблем со здоровьем, если бы я работала и имела неплохой заработок, я не стала бы пускать денежные средства на одни подарки, а тратила бы их на обновление мебели в группе, игрушек и прочих материальных благ, касающихся детей, а воспитателя достаточно поздравить на новый год и восьмое марта.

Конечно, село не единственное место, где живут невоспитанные люди. Где бы мы ни жили, всегда есть шанс столкнуться с хамством, преступной халатностью, чужой глупостью и ленью. Но было бы несправедливо не упомянуть и о человеческих достоинствах. Однажды в моей квартире заклинил дверной замок, и мы с сыном остались заперты внутри. Я вышла на балкон и Иван Васильевич, пожилой мужчина, живущий этажом выше, узнав о моей проблеме, перелез через мой балкон и отворил дверь изнутри. Сыграло на руку то, что мы жили на первом этаже. Он долго не раздумывал, а лихо забрался по стремянке, словно молодой удалец. Хоть Иван Васильевич не славился лёгким характером, он совершил поступок, достойный уважения. Ещё человек, о котором стоит упомянуть – моя соседка Катя. Она не раз удивляла меня щедростью характера, совершая хорошие дела просто так, не требуя взамен ничего. Так, однажды она убрала нашу коляску под навес, когда мы случайно оставили её мокнуть под дождём, и много было случаев такого рода. К тому же она угощала нас выпечкой и картошкой-фри, которые умела готовить.

Противоречивый человеческий дух… В одной персоне уживаются мелочность к деньгам и щедрость на поступки, а внешняя надменность соседствует с сентиментальностью. Порой человека трудно понять из-за такой колоритной душевной организации, но стоит заглянуть «за» и увидишь, что не всё лежит на поверхности.

Глава 18

Первый день зимы выдался ясным. Деревья и провода покрыты толстым слоем инея. Я никогда не умела поэтично описывать природу, но то, что зимой происходит с деревьями – необыкновенно. Они стоят абсолютно белые, как на открытке. Под тяжестью снега гнётся высокая трава, высохшая за лето. Морозный воздух чист и свеж… Не так давно я поняла, что люблю зиму, особенно декабрь. В декабре солнце садится за линию горизонта рано, а восходит только к обеду. В этой зимней снежной темноте я чувствую себя в безопасности.

У сына сегодня день рождения, но у меня совсем не праздничное настроение. Боюсь переезда, как ребёнок. Не хочу, чтобы мне было плохо в поездке, не хочу бегать в туалет и мёрзнуть от страха… Я всей душой стремлюсь уехать из села, но неизвестность меня пугает. Не знаю, понравится ли мне на новом месте, не знаю, как будет себя вести организм во время дороги… Я вернулась в село, убегая от проблем, которые мне не хватило духу решить. Теперь мне выпал шанс изменить свою жизнь и уехать отсюда. Лет десять назад я бы прыгала от радости, но сейчас меня одолевают мрачные мысли и страхи… Юношеский задор спрятался за завесой меланхолии.

На свете есть много различных мест. Бывает так, что по какой-то причине человеку не нравится там, где он живёт. Иногда люди не могут себе позволить даже думать о том, что можно желать себе лучшего, переехать, жить в месте, который будет по душе. Они находятся в плену собственных иллюзий и заблуждений, страхов и лени.

Как-то раз я встретила одноклассницу и она рассказала мне, что боится переезжать из Кочек в Новосибирск из-за бродячих собак. По её мнению город кишит беспризорными псами. Странно, что она не замечает своры собак, бегающих по селу. Однажды я видела целую стаю из девяти собак, которые бежали по тропинке мимо школы. Люди ищут отговорки, чтобы бездействовать, ничего не менять. Они привыкли к своему окружению, приросли корнями к земле и их всё устраивает. Но их можно понять. Переезд кардинально меняет жизнь, поэтому не всякий может на него решиться.

Кому-то не по нраву жить в сёлах, кому-то в городах… На форуме одна девушка писала, что ей противен Санкт-Петербург, в котором она живёт. Она писала о завистливых людях, серости и своём одиночестве. Девушка хотела бы жить в Европе, но никак не решалась туда переехать…

В течение пяти лет, что я провела в Кочках, у меня возникали разные чувства к этому месту. Был период, когда я не испытывала негативного отношения к селу. Во мне созрело чувство гармонии. Скептицизм и ирония отступили, а на смену им пришло философское отношение к жизни, любовь и познание мира в позитивном русле. В своём дневнике я писала: «Настало время решать. И какое бы не было решение, гармония и благодать останется во мне. Я заберу их с собой куда угодно».

Вникая в собственные мысли, я понимала, что не просто так вернулась в село. В течение пяти лет, проведённых здесь, я стала лучше понимать себя и других, заново пересмотрела своё отношение к маме и родственникам, увидела то, чего не могла увидеть раньше. Именно здесь я осознала, что родители не идеальны. Я прошла через страдания и боль, чтобы понять, что они в первую очередь люди, и как люди они могут быть любыми – несправедливыми, жестокими, несчастными или больными. Общение с ними часто приносили мне страдания, душевный дискомфорт. Говорят, испытания делают нас сильнее… Нет ничего хорошего в болезненных отношениях с родителями. Они не делали меня сильнее, а напротив, превращали в слабую и безвольную девочку. Но это путь, который я должна была пройти. Мой путь.

Глава 19

Окна нашей квартиры выходят на маленький неприметный магазин, расположенный у дороги. Вчера под его крышей установили три прожектора. Сначала я любовалась, как в свете прожекторов в вечерней мгле мерцает снег, но потом поняла, что они светят нам в окна. Их свет проникает сквозь плотные бордовые шторы, образуя на потолке светлые полоски. Я лежала в кровати и пыталась уснуть, но полоски никак не выходили у меня из головы. В итоге я решила, что завтра схожу в магазин и разберусь в этой ситуации.

Утром моя решимость поугасла. Я подумала: «Как это я вот так войду в магазин и всё скажу?» Такое поведение показалось мне слишком дерзким. Но после обеда я решила: «Пойду и всё скажу владельцам».

Мы с детьми подошли к крыльцу магазина. Дверь открылась и нам на встречу вышел хмурый мужчина в сапогах. От него веяло грубостью и бескомпромиссностью. «Так, если он и есть владелец, то дело немного осложняется…», – размышляла я, представляя, как буду говорить ему о прожекторах, которые светят нам в окна. Мужчина достал сигарету из кармана фуфайки и закурил. Мы прошли мимо него и вошли внутрь магазина. Я осмотрелась. Первое, что бросилось в глаза были пустые полки.

– Мы ещё закрыты, – послышался голос слева.

Я повернулась и увидела мужчину и женщину, вытирающих пыль с полок.

Я поздоровалась и объяснила им причину моего визита.

– Красиво, но сильно ярко светят, – закончила я свой монолог.

Мужчина вёл себя вежливо и обходительно. Он сказал, что прожектора не уберут, но опустят вниз.

– Спасибо, – ответила я. – А когда вы открываетесь?

– Десятого декабря, – ответил мужчина, улыбаясь. – Приходите.

Я знала, что не приду сюда, но из вежливости ответила «хорошо». Прожектора опустили почти сразу, как только мы ушли.

Вечером мне не спалось. Лежала в кровати, а в голове кружили воспоминания об отце… Он звонил не регулярно, иногда пропадал на месяцы и даже годы, и от него не было никаких вестей. А потом внезапно обнаруживался, нарушая тишину телефонным звонком.

Я не всегда была рада его звонкам. Однажды он поинтересовался, дружу ли я с мальчиками, целуюсь ли я с ними… Мне было девять лет, в этом возрасте я не думала о поцелуях. Я бурчала что-то в ответ, и очень хотела, чтобы отец повесил трубку и этот разговор закончился. Мамины родители, видя моё пренебрежительное отношение, хмурились и упрекали меня. «Разве можно так?», – говорили они мне. Отец помогал нам с мамой деньгами, поэтому меня заставляли быть с ним вежливой и услужливой. Родственники боялись, что если я не буду отвечать взаимностью отцу, он прекратит всякую помощь. Мне ничего не оставалось, как выслушивать всё, о чём он говорил и отвечать на его каверзные вопросы.

Когда я уехала в Новосибирск и поступила в колледж, отец продолжал поддерживать со мной связь посредством телефона. Бывали дни, когда мы подолгу разговаривали и я чувствовала в нём родственную душу. Но порой разговоры с ним носили тяжёлый и болезненный характер. Он звонил, чтобы высказать то, что накопилось у него на душе – негатив, грязь, похоть, отторжение. Я была урной, в которую он сливал свои отходы.

Однажды я возвращалась из колледжа к тёти, у которой в то время жила. В сумке зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала голос отца. Я с неприязнью отвечала ему, желая поскорее отделаться от навязчивого собеседника, которому совсем были не важны мои чувства. Но отец и не думал заканчивать разговор. Он нёс околесицу, похожую на бред псих больного. Меня захлестнуло волной негодования. Почему я должна выслушивать этот бред? Разве я не заслужила доброго и уважительного отношения к себе? От нахлынувших на меня чувств я перестала осознавать происходящее вокруг. Всё пространство заполнил голос отца. Весь мир был этим голосом. Не соображая, что делаю, я пошла через проезжую часть, наперерез машинам. Большой чёрный джип резко притормозил передо мной. Из окна машины выглянуло злое лицо мужчины. Он начал ругаться, но я не слушала.

– Сволочь, – бросила я мужчине и прошла мимо.

Отец слышал всё, что происходило в момент нашего разговора и даже не поинтересовался, кто на меня ругался и кого я оскорбила, назвав сволочью.

Когда на свет появился мой первый ребёнок, отец спросил, нет ли у него синдрома Дауна, ведь ему показалось, что мой сын умственно отсталый. Я спокойно ответила, что ребёнок здоров. Не понятно, почему он решил спросить об этом, ведь мой сынок не имел ни малейших признаков этого недуга. Вероятно, вопросы такого характера для отца были в пределах нормы.

Он умел выбить меня из колеи даже не задавая провокационных вопросов. Как-то днём я зашла на электронную почту и увидела входящее письмо от отца, в котором он рассказывал о своей сексуальной жизни с матерью. В конце письма он поучал меня, как надо воспитывать детей. «И детей надо бить, современный мир выращивает каких-то креативщиков», – закончил он.

Да… Никогда не думала, что быть креативным плохо и тем более я не ожидала, что родной отец может написать такое дочери. Содержание письма пошатнуло всю мою душевную организацию. Мой сон нарушился, во мне кипел гнев, негодование. Я всё время думала о написанном, терзала себя мыслью – за что он так со мной обходится?

Через несколько дней я написала ему ответ. Я с ожесточением набирала на клавиатуре текст и в своём письме была преисполнена жгучей ненависти. Он нарушил священные границы отцовства, переступил черту дозволенного и в очередной раз показал насколько ему безразличны чувства собственной дочери. В ответном письме я оскорбляла отца самими непристойными словами и объясняла ему свою позицию. Затем нажала «отправить», удалила его контакт из базы данных и заблокировала его аккаунт.

После этого наше общение прекратилось более чем на два года. Весной 2020-ого он снова мне позвонил. Я взяла трубку, но мне было неловко с ним разговаривать, поскольку я помнила какими грубыми и неприличными словами называла его в последнем письме. В конце этого недолгого и нежеланного разговора я извинилась. Отец невнятно ответил, что всё нормально.

В следующий раз он позвонил, когда мы с детьми гуляли на площадке возле дома. Мы общались по видеосвязи и он делал мне комплименты. Он разглядывал моё лицо и говорил, что с каждым годом я становлюсь прекраснее и что у меня всё ещё впереди. Отец интересовался о ситуации в нашей стране, связанной с пандемией коронавирусной инфекции. Вероятно, он переживал за меня и за внуков. Он звал к себе в гости, сказал, что у него пустует комната и что я могу всегда в ней поселиться. Я улыбалась в ответ на его слова и отвечала «точно не сейчас».

На лице отца появилась счастливая улыбка, когда я показала ему по видеосвязи Даню и Соню. Возникло чувство, что я снова общаюсь со своим родным папой, который беспокоится за меня и любит своих внуков. Наш разговор длился около часа, во время которого он больше задавал вопросы, нежели что-то рассказывал о себе и о своей жизни. Он давно развёлся со своей второй женой и жил один. Когда я спросила, как у него дела, он немногословно ответил: «Всё как обычно. Работа, дом». Работа и дом, в котором помимо него живут собака с кошкой.

В следующий наш разговор мы обсуждали детектив, который я взялась писать несколько месяцев назад. Мне было приятно, что отец интересуется моим творчеством. Его удивило то, что я выбрала детективный жанр. Он подробно расспрашивал о сюжете, о сестре, которая ищет убийцу своего брата. Ко мне прибегали дети, и я снова показывала их по видеосвязи. Отец искренне смеялся и общался с ними.

Он был счастлив увидеть на экране телефона меня и внуков, но в один ясный летний день наше общение вновь потерпело фиаско. Как-то раз я написала ему о своих злоключениях, об уроке истории, о несправедливом отношении ко мне и об одном нехорошем человеке, с которым я имела глупость связаться и чем это обернулось для меня… Я писала, что мне не к кому было обратиться, потому что всегда знала, что моя собственная семья никогда меня не поддержит. В ответ отец сообщил, что быть неблагодарной дочерью, коей являюсь я – хуже всего того, о чём я ему написала. С моей стороны было наивно полагать, что он проявит сочувствие и утешит, но всё таки я ждала душевного участия и тепла, а не упрёков.

С той поры об отце ни слуху ни духу. Он не ведает, что происходит в жизни его дочери, а я ничего не знаю о нём. Иногда думаю о том, чтобы вновь начать с ним общение, принять все его пагубные странности, его привычку провоцировать и открыто говорить неприятные вещи… Но меня останавливает понимание того, что ничего хорошего из нашего общения не выйдет. Он снова напишет или наговорит по телефону гадостей, от которых я буду сама не своя и на этом связь оборвётся, как это бывало не раз.

Глава 20

Когда решение о переезде обрело чёткие очертания, маме я не сказала об этом ни слова. Она жила в неведении, и это было мне на руку. Чем позднее она узнает, тем меньше погибнет моих нервных клеток. На предыдущей неделе я решила, что время пришло и посвятила маму в наши планы. К моему удивлению, она спокойно восприняла эту новость, но лишь потому что по своему обыкновению она слушала меня, но не слышала о чём я толкую. Она не осознала всей глубины и серьёзности, и как обычно напридумала себе всякого – решила, что мы едим в гости к маме мужа, хотя я ни слова об этом не говорила.

Когда до неё дошёл истинный смысл, её спокойствие сменилось напряжением. Она пришла ко мне домой, её голос отдавал холодом, а вопросы звучали резко, словно я вдруг оказалась на допросе. Я сидела на стуле, а она стояла надо мной, скрестив руки на груди – в позиции неприятия.

– А если вам там не понравится? – спрашивала мама.

Что ж, вполне уместный вопрос. Хуже точно не будет.

– Если у тебя, как ты сама говоришь, такая нежная психика, ты уверена, что ты справишься на новом месте с проблемами?

Вероятно, мама беспокоилась за меня, но делала это так, словно хотела ударить по больному или же внушить мне страх и неуверенность. В любом случае, мама не знала одного – в моё сердце невозможно поселить страх, поскольку он давно там живёт.

– Здесь есть и садик и школа, – аргументировала мама. – А там ты не знаешь…

Я провела в Кочках детство и юность. Каждый день я видела одноэтажные частные постройки, поля с болотами, берёзы и тополи. Конечно, я хотела, чтобы мои дети знали, что на свете существуют театры, бассейны, школы актёрского мастерства и многое другое, чего никогда не было и не будет в селе.

– Так вы и мебель отсюда увезёте? – удивилась мама.

Она всё таки не до конца осознала всю грандиозность нашего переезда, всю его основательность и необратимость.

Этот разговор закончился тем, что мама ушла, хлопнув дверью, перед этим высказав в мой адрес угрозу.

Когда я была ребёнком не было такого понятия как «моя жизнь». Я была неотделима от мамы, поэтому и жизнь была не моей, а нашей с мамой, общая. И если мама была счастлива, то и я чувствовала и разделяла это счастье, наполняя им своё существование, а если мама злилась и нервничала, то жизнь покрывалась кромешным мраком. После развода родителей, разлуки с отцом и переезда в село жизнь покрылась кромешным мраком.

Одним тёплым безмятежным вечером мы гостили у бабы с дедой. Мама, тётя, Юля и я сидели на летней кухне, и мама пыталась заставить меня выпить кефир. Этот кислый напиток с противными комочками готовила баба Валя. Он обладал неприятным запахом скисшего молока и имел привкус чего-то несвежего и забродившего. Мама считала, что мне жизненно необходимо употреблять кефир, поскольку он полезен для кишечника. Я сделала пару глотков и ощутила во рту комочки, после чего наотрез отказалась от сомнительного питья. Мама пришла в ярость и накинулась на меня. Тётя в испуге закричала, выскочила из летней кухни и ринулась звать на помощь бабу с дедой.

– Лариса Алёну убивает! – кричала она, нарушая безмятежную тишь сельского вечера.

На пороге летней кухни появилась баба Валя, её лицо было по привычке строгим. Мама постепенно успокоилась, но кефир я так и не выпила.

Земля уходила из-под ног, когда она злилась. Я прятала вглубь себя свои чувства, злилась и винила себя в том, что мама выходит из себя, кричит и меняется в лице.

Однажды ночью я встала с кровати и пошла в туалет, во тьме касаясь стен и дверей. Внезапно резкий, полный смертельного ужаса крик разорвал тишину. Я вздрогнула, колючий страх пронзил каждую клеточку тела. Я бросилась обратно в комнату, быстро запрыгнула в кровать и накрылась с головой одеялом. Мама кричала во сне. После развода ей начали сниться кошмары. Она рассказывала, что ей снились трупы. Гора из трупов.

Мама страдала проблемами со сном с детства. Обеспокоенные родители водили её по знахаркам, показывали врачам, но всё было без толку. Таблетки лишь на время помогали справиться с бессонницей, и когда препараты не помогали, наступали минуты отчаяния и страха.

В школе у мамы не складывались отношения с одноклассниками. Подружки шептались у неё за спиной, а один мальчишка обзывал её стрекозой. Она говорила мне об этом однокласснике так, словно он до сих пор её обзывал, настолько была сильна её ненависть к нему. «Он называл меня – «стрекоза! Стрекоза!» и постоянно пытался поддеть», – говорила она, произнося слово «стрекоза» неестественно противным голосом.

Ненависть мамы передалась и мне, разлилась по венам и достигла сердца. Я переняла эстафету злости и теперь тоже люто ненавидела её одноклассника. Мама достала из папки чёрно-белую фотографию и показала на мальчишку, сидящего в первом ряду. У него были чёрные волосы и, как мне тогда показалось, жестокий взгляд. Мама убрала изображение, а немного погодя я достала эту фотографию из папки и расцарапала лицо одноклассника остриём от ножниц.

Я начинала ненавидеть всех, о ком плохо отзывалась мама. Однажды мы шли по тропинке по направлению к бабе с дедой. Был тёплый летний вечер, на дорогах лежала пыль, трава лениво покачивалась у обочины тротуара. Мама завела разговор о её родителях, в котором слышалась обида и злость. Во мне проклюнулся росток неприятия к бабе с дедой. С годами он рос, подкрепляясь их тяжёлыми нравами, склонностью к подчинению и психологическому давлению.

В декабре 2019 года я сделала запись в своём дневнике. Я писала о маме, выражая опасения по поводу её эмоционального здоровья. Дело в том, что она стала время от времени травмировать себе глаза. Происходило это по-разному и всегда с её слов случайно.

Как-то раз мама снимала развешанное накануне бельё, которое всегда вывешивала сушить на улицу. Турники, на которые были натянуты бельевые верёвки, располагались рядом с выгребной ямой, в которую сливались отходы со всего дома. Был зимний вечер, на дворе стояла кромешная темень, поэтому маме пришлось снимать вещи на ощупь. Она не увидела железную леску, натянутую вдоль турников, и зацепилась за неё глазом. Когда я увидела маму, внутри меня зашевелилось что-то неприятное, от чего мне стало не по себе. На меня глядел окровавленный белок глаза. В случившемся мама обвиняла соседку, поскольку это была её леска для белья. Мне же эта ситуация показала, насколько необдуманны бывают людские поступки. В темноте могло произойти что угодно, и травма глаза – не самое страшное.

Глаз не успел прийти в норму, как мама снова травмировала его. На этот раз она случайно ткнула в него кончиком от очков. Бывает так, что случайность является лишь закономерностью, обусловленной цепочкой связанных между собой событий. То, что она ткнула в глаз оглоблей от очков, может говорить о рассеянности, которая бывает от бессонницы. Но возможно, мама просто была неаккуратна.

Всякий раз после ужина мама больше часа наводила чистоту на кухне. Тарелок было немного, но она тщательно мыла и ополаскивала, уделяя каждой посудине больше времени, чем родной дочери. Как-то вечером я зашла на кухню и моё сердце ёкнуло. По маминой спине ползла струйка огня. Тонкая верёвочка от фартука, висевшая позади, упала на раскалённую конфорку и загорелась. Мама как ни в чём не бывало стояла над раковиной с тарелкой в руках, вероятно, находясь в своих мыслях и полностью отсутствуя в реальном мире.

– Ты горишь! – крикнула я.

Мы быстро потушили огонь и мама не получила ожогов. Вопреки здравому смыслу плиту не переставили, она занимает прежнюю позицию, и мама стоит к ней впритык, когда моет посуду.

В течение жизни с мамой происходили несчастные случаи. Она получала ожоги, травмировала себя, падала в ванной… Однажды мы были у бабы с дедой, мама мылась в бане и сунула руки в кипяток, перепутав холодную воду с горячей. Я увидела её силуэт, бегущий мимо окна с криками: «Помогите! Помогите!» Баба с дедой покрыли какой-то смесью её ошпаренную руку, забинтовали и отправили нас домой. Мама не обращалась к врачам, она предпочитала лечиться народными средствами и скептически относилась к лекарствам. Она не раз говорила мне, что от лекарств один только вред. У нас дома не было обезболивающего и я терпела боль, считая, что организм должен сам со всем справляться, так как учила мама.

Другой случай произошёл одним ранним утром. Жильцы дома приняли решение на ночь закрывать подъезд на ключ, поскольку подростки заходили с улицы, грелись на лестничных площадках, бросали шелуху от семечек на пол, курили и непристойно себя вели. Тем утром взрослые не вышли вовремя на работу, школьники опоздали в школу, а бабушки не сходили за хлебом. Дверной замок заклинило и люди столпились на лестничной площадке, гадая как быть и что предпринять.

Одна пожилая женщина предложила спуститься из окна первого этажа и открыть дверь снаружи. Никто не решался на такой отчаянный шаг, единственным человеком, который вызвался прийти на помощь, оказался не кто иной, как мама. Первый этаж, окно расположено низко над землёй – так думали все, но на деле выяснилось, что расстояние от окна до поверхности земли превышало ожидания. Мама повредила ногу, но открыла дверь и выпустила людей наружу.

Она не всегда была таким отчаянным человеком. Я помню её другой. Когда мы жили в Комсомольске-на-Амуре, я видела маму доброй и спокойной. Она излучала тепло, обаяние и заботу. В те времена она никогда не повышала голос и не пугала меня своими выходками.

Развод с отцом изменил её характер, сделал отстранённой, убрал улыбку с лица. Больше всего на свете я хотела вернуть свою прежнюю маму – добрую и интересную, с которой мы играли в куклы, которая читала мне сказки перед сном и наполняла жизнь счастьем. Её депрессия тянулась из года в год, приобретая хроническую форму и вызывая неуверенность и склонность к пессимизму у меня. Фигура матери играет большую роль в формировании мышления и психики ребёнка. Если малыш видит маму злящейся, не знает, чего ему ждать от неё, у него возникает убеждённость в том, что мир опасен. Такой ребёнок словно балансирует на тонкой жердочке жизни, постоянно падая с неё и поднимаясь. Падая и поднимаясь. Я была этим ребёнком раньше и остаюсь теперь. Девочка, которая сидит во дворе с бабушкой, ждёт возвращения мамы и не знает, придёт она или нет.

Моё детское сердечко трепетало от жалости и осознания несправедливости всех тех событий, в результате которых мама получала увечья или душевные раны. Изнутри меня рвался боец, готовый оберегать её от любых напастей, ото зла и гадких людей. Она как никто другой нуждалась в защите и заботе, и я была готова пожертвовать самым дорогим – безмятежностью детства, чтобы сделать её хоть немного счастливей.

Глава 21

Поезд отходил рано утром, поэтому на железнодорожный вокзал мы решили ехать ночью. Пока муж загружал вещи в машину, мы с детьми были на квартире у мамы. Я чувствовала небольшое беспокойство, но оно было в пределах разумного и особо не мешало. Вечером пришёл муж и сообщил, что машина с нашими вещами поехала в Усть-Илимск. Она должна была прибыть на место через два дня, как раз к нашему приезду.

В одиннадцать часов вечера к подъезду мамы подъехала иномарка. На улице была кромешная тьма. В потёмках мы с детьми забрались в автомобиль и разместились на заднем сидении, муж сел впереди рядом с водителем. Мама с дедой стояли рядом, провожая нас. Мы тронулись, а они всё стояли и смотрели вслед удаляющейся иномарке. Я не чувствовала грусти. Передо мной стояла цель – уехать отсюда, и я следовала этой цели с необычной для меня решимостью и спокойно смотрела вперёд, на тёмную дорогу.

Соня с Даней тихо сидели по обе стороны от меня и дремали в детских креслах. В машине было включено радио, и я попросила водителя сделать его потише. Склонив голову к сидению сына, я погрузилась в лёгкий сон. Мне было хорошо и уютно ехать во мраке ночи, в тёмной кабине автомобиля. Впервые за долгое время я чувствовала умиротворение.

Время, проведённое в дороге, пролетело быстрее, чем я ожидала. Вскоре мы оказались в Новосибирске. Водитель домчал нас без пробок за два часа, тогда как днём это время могло растянуться до трёх, а то и до четырёх часов. Автомобиль остановился рядом с железнодорожным вокзалом. Мы вышли из тёплой машины и наши лица обдало свежим морозным воздухом.

Поезд отправлялся в половине седьмого утра, но поскольку мы прибыли в первом часу, нам предстояло пробыть на вокзале всю ночь. Мы зашли внутрь и моему взору предстало светлое и просторное помещение. Мягкий жёлтый свет освещал всё пространство залы, придавая атмосферу уюта. Я чувствовала себя дома. Мы прошли в зону ожидания и разместились на твёрдых холодных сидениях. Дети не спали и муж отвёл их к автомату с мягкими игрушками. Я видела краем глаза, как железные щупальца доставали из разноцветной кучи сначала одно существо, затем другое.

В канун нового года город предстал перед нами множеством гирлянд, которые украшали своим разноцветным мерцанием темноту ночи. Муж с детьми весёлой гурьбой укатили на улицу, а я осталась, рассматривая витрины со всякими сувенирами и наблюдая за прохожими. Недалеко от меня спал дед. Он выглядел как бездомный и я подумала, что он проводит ночь на вокзале не с целью куда-то уехать, а просто поспать. Дед не был грязным, его одежда была потрёпана и изношена, но выглядела чистенько и довольно приемлемо. В соседнем со мной ряду сидел мужчина с грустным задумчивым лицом. На нём была чёрная вязаная шапка и куртка. К нему подсел молодой человек. Слово за слово и юноша вывел мужчину на откровенный разговор. Мужчина в чёрной шапке пожаловался ему на то, что он абсолютно несчастен. Он поведал, что у него нет ни дома, ни семьи. Юноша внимательно его слушал.

– Ты знаешь, у моих родственников квартира пустует. Я договорюсь, будешь там жить, – сказал молодой человек.

Мужчина сразу же просветлел. На его лице появилась искренняя радость.

– Я… не знаю, как тебя благодарить… – немного заикаясь от внезапно нахлынувшего счастья сказал он.

– Да не думай, сочтёмся как-нибудь. Я договорюсь, твоя будет квартира. Там двор свой есть, будешь там один жить, сам себе хозяин. Только условие, чтобы чисто было, ни пьянок и ничего такого чтоб не было, – сообщил юноша.

– Да, да. Само собой, – сказал мужчина, не веря собственным ушам.

– Вот молодец, – ухмыльнулся бездомный дед. Он давно проснулся и слышал их разговор от начала до конца.

Юноша попросил у мужчины телефон и сказал, что положит на него деньги, чтобы была связь. Мужчина доверчиво протянул сотовый и молодой человек исчез.

Муж с детьми вернулись с прогулки и уселись напротив меня. Я разложила вдоль ряда сидений свой чёрный пуховик и легла, подогнув коленки. Я быстро погрузилась в сон. Когда проснулась, дети по-прежнему сновали туда-сюда, ёрзали на сидениях и что-то спрашивали.

Мужчина, оставшийся без телефона, позвал на помощь сотрудников полиции. Девушка и парень, одетые в полицейскую форму задавали ему вопросы, а бездомный дед вставлял свои веские реплики. Теперь искать мошенника с телефоном, всё равно что искать иголку в стогу сена, думала я, наблюдая за полицейскими. Они никогда в жизни не найдут его. Подлец, не будь он идиотом, уже далеко от вокзала. А тот юноша однозначно не был идиотом. Сначала вошёл в доверие, прикинулся другом, не выдавая своих истинных намерений, а когда увидел, что жертва купилась на его доброту, обобрал. Мужчина дал ему достаточно времени, чтобы он успел скрыться во мраке ночного города.

Я взглянула на мужчину в чёрной шапке. Он сделался ещё более несчастным, чем был. Поплатился за свою доверчивость и искреннее отношение к людям.

Людей в зале ожидания было не много. Кто-то сидел, уставившись в одну точку, кто-то дремал, наклонив голову, кто-то монотонно разговаривал. Мы с детьми обследовали магазинчики с сувенирами, зашли в продуктовый отдел и вернулись обратно к сумкам, оставленным у сидений. Я не чувствовала томительного ожидания перед поездкой. Напротив, мне было комфортно и я не торопила время. Оно шло своим чередом, спокойно и легко.

Муж снова собрал детей на прогулку. Когда они ушли, спустя некоторое время напротив меня присел молодой мужчина. У него было смуглое лицо, тёмные волосы, уставший, томный взгляд. Я чуть-чуть приоткрыла глаза, но в ту же секунду закрыла их, увидев, что он на меня смотрит. «Смотри сколько хочешь, – подумала я. – Мне всё равно, я сплю».

Не знаю, сколько времени я дремала, но когда проснулась, мужчина по-прежнему сидел напротив. Он заговорил с бездомным дедом и слегка улыбнулся мне. Затем он встал и куда-то ушёл, а когда вернулся, нёс в руке стакан пива, который отдал деду.

Мужчина сел на прежнее место и заговорил со мной.

– Куда едешь? – спросил он.

– Далеко, – ответила я спокойно, словно ожидала этого вопроса.

У меня не было привычки разговаривать с незнакомыми людьми и тем более отвечать на вопросы.

– Очень далеко?

Он не был навязчив. Его вопрос прозвучал как вопрос маленького пытливого мальчика, который хочет что-то узнать у родителей, а те не говорят.

– В Усть-Илимск. А вы? – спросила я.

– Я в Кемерово еду, – ответил он. – Были там?

– Да, была… В детстве, проездом.

Его обаяние действовало положительно, располагало к себе, но не сбивало меня с толку.

– Скоро ваш поезд? – спросил мужчина.

– Да, похоже на то, – ответила я и посмотрела на электронный график поездов.

Мужчина тоже посмотрел в ту сторону.

– Ааа, точно, – протянул он, словно только что узнал о существовании графика.

С прогулки вернулись муж с детьми. Моё внимание переключилось на них, а потом я обнаружила, что мой собеседник исчез из виду. Сын сполз с сидения, словно тесто, которое перевалило за край кастрюли. За всё время, что мы провели на вокзале, он ни разу не вздремнул. Вернулся мужчина с томным уставшим взглядом и протянул моим детям по шоколадке «Алёнка».

– Что надо сказать? – спросила я у детей.

– Спасибо, – ответили они.

Муж не показал виду, но его выражение лица стало напряжённым, когда незнакомец протягивал Дане и Соне лакомства. Я не давала поводов для ревности, но думаю, в тот момент именно она овладела мужем.

Через час поезд прибыл на путь. Соня не хотела идти за руку, и я ругалась на неё пока мы спускались вниз по ступенькам. Мы вышли на перрон. Небо над нашими головами было по-ночному тёмным. Провожатый быстро проверил наши билеты и паспорта, и мы вошли внутрь поезда.

В вагоне горели лампочки, освещая мягким желтоватым светом проход вдоль номеров купе. Мы быстро рассовали вещи под диваны и на антресоли, разделись и легли, выключив свет. В нашем распоряжении был целый номер, состоящий из четырёх спальных мест. Никаких посторонних, никакого смущения и неудобства. Мы с дочерью устроились на нижних полках, а муж с сыном – на верхних. Я накрылась чистой простынёй, сверху постелила тёплое шерстяное одеяло и быстро погрузилась в крепкий и глубокий сон. Ничто не мешало и не нарушало спокойствия. Всё шло своим чередом, естественно, как весна сменяет зиму, а осень – лето.

Когда я проснулась сквозь щелки жалюзи пробивался белый свет. Дети и муж ещё спали. Я почувствовала, что хочу есть. Тихо встала с постели, оделась и вышла из номера в коридор, чтобы набрать в стакан горячей воды. Я заварила овсяные хлопья быстрого приготовления и стала ждать, пока они набухнут. Когда дети проснулись, я заварила кашу и им. После завтрака Даня с Соней отправились обследовать коридор. Оказалось, что в соседних номерах тоже ехали с детьми. Сын быстро подружился с мальчиком его возраста. Ребятишки весело играли и смеялись, время от времени наблюдая, как за окном мелькают вагоны с различными грузами.

Муж проснулся позднее всех нас. На вид он не выглядел счастливым. У меня сложилось такое впечатление, что ему всё надоело и было в целом не важно – едет он в поезде или же сидит дома перед телевизором. Мне было обидно, что муж не разделяет нашей радости и лёгкости. Его настрой озадачил меня, ведь он так рвался уехать из села… И вот мы всей семьёй сидим в купе, слушаем стук колёс, иногда пошатываемся от неровного хода поезда… а у мужа на лице уставшая недовольная мина. Если он был счастлив, то где-то очень глубоко в душе.

Поезд мчал нас вперёд двое суток. Время, проведённое в дороге, прошло на удивление быстро, пролетело под стук колёс и оставило позади счастливые мгновения небольшого семейного путешествия. Нам с детьми хотелось ещё немного побыть в нашем номере, наблюдая за зимними пейзажами, населёнными пунктами, мимо которых мы держали путь, за незнакомыми людьми, тёмные силуэты которых виднелись из окна, когда поезд делал остановки. Нет, я не желала с этим расставаться. Но поезд прибыл на станцию и на этом путешествие закончилось.

Глава 22

В девятом классе мне запретили посещать секцию вольной борьбы, а вскоре после этого я начала странно себя вести. Навязчивые мысли не давали покоя, тревога пульсировала в висках. Я выполняла одни и те же движения с целью избавиться от беспокойства, которое ходило за мной по пятам. Я не знала, что со мной происходит и воспринимала всё происходящее как данность.

Прошло много лет, прежде чем я нашла в интернете статью, в которой прочитала, что странное поведение, а также навязчивые мысли, преследовавшие меня в школе, называются обсессивно-компульсивным расстройством. Я-то думала, что у меня какая-то загадочная болезнь, доселе неизвестная науке, а оказалось, что этот недуг давно выявлен и я не единственный человек, страдающий им.

Расстройство иногда сходило на нет, но потом снова возвращалось. Не знаю отчего я уставала больше – от непрерывной череды беспокойных мыслей или от повторяющихся действий. В дни обострения я не жила. Подчиняясь мыслям, я выполняла ритуалы и становилась тряпичной куклой, которую дёргала за ниточки тревога.

Я прикасалась к различным предметам, а затем незамедлительно мыла руки. Каждый раз тщательно и каждый раз с мылом. Мне казалось, что микробы кишат на поверхностях дверных ручек, столов, на трубах и стенах – везде. Одни вещи казались мне грязными, а другие – особенно грязными. Иногда я не могла вспомнить, мыла я руки или нет, поскольку эта манипуляция была доведена до автоматизма. Когда у меня появлялись сомнения, я снова спешила к раковине, и сомнения смывались в канализацию.

В книге «Терапия настроения» психотерапевт Дэвид Бернс пишет: «Что движет этими чересчур щепетильными людьми, страдающими от гиперконтроля? Они безумны? Обычно нет. Страх – вот что движет ими в преувеличенном стремлении к совершенству. В тот момент, когда они пытаются перестать делать то, что делают, их охватывает сильнейшее беспокойство, которое вскоре перерастает в полнейший ужас. Он заставляет их возвращаться к навязчивому ритуалу в жалкой попытке почувствовать облегчение. Заставлять их отказаться от перфекционистской навязчивости – всё равно что пытаться убедить человека разжать пальцы, которыми он цепляется за край скалы».

Во время учёбы в колледже обсессивно-компульсивное расстройство приняло новый оборот. Теперь в моей голове крутились навязчивые вопросы. Пытаясь избавиться от них, я спрашивала одно и тоже по многу-многу раз. В один день меня мучил вопрос, умер ли один актёр или ещё здравствует. Я подходила к мужу, который в то время ещё не являлся моим супругом, и спрашивала. Он отвечал, но вопрос продолжал меня мучить, с каждой минутой я чувствовала нарастающую тревогу. Тогда я снова задавала мужу этот же вопрос. Так могло продолжаться весь вечер и даже целый день. Я не могла уснуть, мучаясь тревогой и отчаянием. Мне казалось, что мозг вводит меня в заблуждение, что муж сказал мне одно, а я поняла его иначе. Пытаясь вспомнить, что на самом деле он ответил, я запутывала себя окончательно, и от этого становилось ещё хуже.

Порой в голову лезли вопросы непристойного характера. Я то и дело попадала в ловушку, веря в то, что тревога уйдёт сразу после того, как я задам вопрос. Так, однажды я спрашивала у мамы, не изменяла ли она отцу. Я чувствовала себя ужасно, но не могла ничего с собой поделать.

– Ты изменяла когда-нибудь отцу? – спрашивала я.

– Нет, никогда, – отвечала мама.

Через пятнадцать минут я снова подходила к ней.

– Ты изменяла когда-нибудь папе?

– Нет.

Изменяла? Нет. Изменяла? Нет. Изменяла? Нет.

Наваждение. Мука. Да что со мной не так?

В большинстве своём все навязчивые вопросы изводили меня. Не помню, чтобы хотя бы один такой вопрос не причинял мне страданий. Гаснул свет в квартире, я ложилась в кровать и думала лишь о том, чтобы снова задать проклятый вопрос. Сердце бешено колотилось, по телу разливался жар. «Спрошу, спрошу», – в смятении думала я. Но мама лежала тихо у стены, а в комнате царила тишина, нарушить которую казалось преступлением. Постепенно я смирялась с тем, что так и не задала вопрос, и уходила в сон.

Во время обострений обсессивно-компульсивного расстройства мир вокруг переставал существовать. Я шла с мужем по ночной новогодней улице, нас окружали гирлянды и праздничные огни, свежий воздух наполнял лёгкие, слышался весёлый смех… Но в душе не было ни радости, ни печали… Ничего. Только беспокойство и нескончаемая вереница вопросов, которые я планировала задать.

Я спрашивала у мамы, родная ли я ей дочь и действительно ли отец – мой родной отец. Границы между реальностью и иллюзией стирались, я переставала верить всему, что меня окружало. Деревянный стол мог оказаться железным стулом. Мама могла стать обманщицей, укравшей меня из роддома. Она уверяла меня, что действительно является моей родной матерью, а отец – моим родным отцом. Но вопросы продолжались. Я уже не слышала и не понимала, что она отвечает, но это было неважно. Важно было только то, что, услышав ответ, мне не становилось легче.

Обсессивное расстройство преследовало меня с пятнадцати лет. Оно то сходило на нет, то вновь возвращалось, вонзая колючие иголки беспокойства в повседневные дела. Однажды оно добралось и до творчества. Ещё до рождения дочери я начала делать картину из лоскутков. Нарисовала дом с лужайкой, расчертила на картоне, сделала в нём проколы иглой, чтобы потом пришивать лоскутки, нарезала множество мелких тряпочек с помощью самодельных трафаретов. Это был мой дом мечты – символ домашнего очага, уюта. Работа над картиной продвигалась медленно. Каждый день я пришивала к картону по нескольку лоскутков. Облака над домом я вырезала из белой кружевной ткани от свадебного платья, которое мне шили на заказ и в котором я была в ЗАГСе. Лужайка возле дома состояла из двадцати трёх лоскутков в коричнево-жёлтой цветовой гамме. На дом ушла бледно-розовая ткань, а для оконных занавесок я выбрала розовую сеточку от того же платья. Но я забросила картину, так и не завершив до конца, убрала её в дальний угол шкафа.

Прошло около двух лет, и вот одним зимним днём я решила продолжить пришивать лоскутки. Я садилась за работу после обеда, когда Соня спала в своей кроватке. Раскладывала перед собой кусочки ткани, брала иголку и нитку и вводила в каждую дырочку на картоне. Мне хватило терпения и усидчивости и вот, тринадцатого марта, картина была закончена. Но вместо радости и удовлетворения у меня появились навязчивые мысли. Вот что я записала в своём дневнике: «У меня слегка обострилось ОКР. Наверное, из-за плохого сна… Картину из лоскутков я закончила 13-ого числа этого месяца. И вот. 13-ого. Теперь хочется распороть эти три лоскутка, которые я пришила 13-ого, и пришить их снова, но другого числа, желательно нечётного. Чтобы завершить картину якобы счастливым числом…» Но я решила, что на этот раз так просто не сдамся. На следующий день я сделала запись: «Навязчивым мыслям насчёт картины не поддалась. Нашла в интернете метод Д. Шварца. Действую по этому методу». Я оставила картину нетронутой и мысли постепенно ушли, а вместе с ними тревога.

Несколько лет назад в селе случился пожар. Горел деревянный домик, в котором проживала семья с тремя детьми. Никто не пострадал, но дом сгорел дотла. Это произошло днём. Мы все – я, муж и дети – были дома. Внезапно я увидела сильное задымление. Плотная завеса дыма тянулась из-за двухэтажного торгового центра. Посмотрев в окно, я увидела скопление людей, которые стояли и глазели на дом, охваченный огнём. По телу пробежала неприятная дрожь, внутри что-то ёкнуло, зашевелилось. Я кинулась закрывать окна в квартире. Дым распространялся быстро, застилая туманным полотном всё пространство, попадающееся ему на пути. В голове мелькнула безумная мысль: «Вдруг огонь доберётся до нашего дома?»

Огонь потушили, люди, глазевшие на пожар, разбрелись по домам. Я же после этого случая каждый вечер, перед сном по нескольку раз подходила к плите и проверяла, все ли ручки переключателей стоят на отметке «0».

Безопасность стала для меня больной темой. Когда в наш подъезд заселилась неблагополучная семья, состоящая из пьющих родителей и десятерых детей, я стала всё чаще задумываться о том, как бы они не устроили пожар. От новых жильцов исходили вонь, грязь и шум. Дети – прекрасные, бледнолицые с огненно-рыжими вьющимися волосами – шатались по улицам в обносках, которые были им велики. Жена старшего по дому ругалась на них за то, что они несли в подъезд грязь, да и сам старший вступал в яростные баталии с их матерью.

Мне было жаль эту семью, я считала несправедливым то, как с ними обращались некоторые жильцы дома. Но наравне с жалостью я страшилась того, что однажды могло произойти. Учитывая их образ жизни, они могли в два счёта устроить пожар или потоп.

Однажды, когда мы с детьми вышли на прогулку, моему взору предстало нелицеприятное зрелище. У кирпичной стены дома стояла грязная, рваная коляска, принадлежавшая недавно заселившимся квартирантам. Она выглядела так, словно в ней ежедневно перевозили коровий навоз или куски сырого мяса. При виде коляски меня затошнило. Эта вещь, в которой возят чистых, розовеньких младенцев, предстала в ином свете. Коляска не просто была грязной, она оскверняла всё самое чистое и невинное, была порождением зла, человеческой аморальности и вызвала у меня стойкое чувство отвращения.

Неблагополучная семья прожила в нашем доме несколько месяцев. После неоднократных скандалов с соседями они съехали. Одним летним вечером к подъезду подошла неухоженная лошадь, запряжённая в телегу, на которой сидел рыжий мальчуган, парень, и низкорослый мужик. Пока взрослые выносили жалкие пожитки квартирантов, мальчик беззаботно сидел в телеге. Старший по дому заговорил с парнишкой, который был одет в грязные обноски.

– Это парень или девушка? – спросила жена старшего.

Мы с удивлением поняли, что юноша оказался девушкой. Вещей было немного, поэтому они быстро управились и покинули двор. Несмотря на жалость, которую я испытывала к этим бедным людям, мне стало спокойнее после их отъезда.

Жить с диагнозом ОКР не просто, так же как непросто приучить себя философски относиться к жизни, но лишь тогда будет проще справляться с приступами. Прошли годы, прежде чем я начала осознавать, что навязчивыми мыслями можно управлять. Пятнадцатого декабря 2019 года я сделала запись в дневнике: «Мои размышления о взаимосвязи ОКР и настроения привели к определённым выводам. Взаимосвязь существует. Она может быть незначительной, а может сильно влиять на состояние человека. По своему опыту я могу сказать о следующем: чем больше человек придаёт значение навязчивой мысли, тем больше он зависим от неё. (подчёркнуто)».

Далее запись в дневнике гласит: «Сейчас я пришла к тому, что могу контролировать, управлять своими навязчивыми состояниями. Я так и говорю себе мысленно: «Я уже проверила, что плита выключена» или «Эта мысль-вопрос не имеет значения», «Это ерунда». Эти убеждения помогают мне. Так же большую роль играют размышления. Например, когда всплывает навязчивый вопрос, я думаю о том, как было бы, если у меня не было возможности его задать. К примеру, если бы я жила где-нибудь на крайнем севере без связи и интернета, где нет того, кому тянет задать вопрос. Это удивительно и интересно – думать об этом. Я так и назову этот метод – «Крайний север»».

Диагноз обсессивно-компульсивное расстройство мне поставили в 2015 году, спустя десять лет после первого обострения.

Глава 23

После приезда в Усть-Илимск мы временно поселились у мамы мужа. Я боялась, что буду не в своей тарелке, но быстро освоилась и ни разу не почувствовала скованности или напряжения, которые иногда возникают, когда приходишь в чужой дом. Почему-то мне особенно нравится принимать душ в этой квартире. В ванной комнате приятное освещение, чисто и сухо. Я могу спокойно вымыться, ни о чём не тревожась.

Я крайне редко отваживаюсь понежиться в воде и обычно моюсь в вертикальном положении, поливая себя леечкой для душа. Я перестала принимать ванну лет десять назад или ещё раньше. В квартире, в которой жили мы с мамой, была чугунная ванна, но мы в ней не мылись из-за отвратительной вонючей воды, которая текла в трубах. В школьные годы я ходила в баню к бабе с дедой или мылась дома, используя тазы. Кипятила воду в большом красном ведре, зачерпывала кипяток ковшиком, наливала в таз и разбавляла холодной водой. Затем, неловко сгорбившись, опускала туда волосы. Приходилось по нескольку раз набирать горячую воду и разбавлять холодной, которая небольшой струйкой текла из-под крана. Сам процесс мытья не приносил мне удовольствия, но после него я чувствовала себя свежей, чистой, что безусловно нравилось мне.

В подростковом возрасте во время помывки на меня иногда накатывала беспричинная тревога. Тогда я открывала настежь двери в ванную комнату, чтобы не было так страшно. В такие минуты я быстро натиралась вехоткой, быстро втирала в волосы шампунь, ополаскивалась и, завернувшись в полотенце, выскакивала из ванной комнаты, словно там мне грозила смертельная опасность.

Когда я переехала в Новосибирск, у меня появилась ванна и хорошая вода, но несколько раз после лежания в воде мне становилось дурно, и я решила больше не испытывать судьбу и мыться исключительно под душем. Проходили месяцы и годы, страх притуплялся, сменяясь желанием расслабиться в тёплой приятной водичке с добавлением морской соли и пены. Я забывала про тревогу, погружалась в воду, слушала любимые мелодии на плеере и подпевала, представляя себя звездой эстрады.

На фоне психотерапии страх ванны начал сходить на нет. Я получала удовольствие от водных процедур, наслаждаясь душой и телом. Но однажды вечером во время купания я почувствовала неопределённую надвигающуюся тревогу, словно должно было произойти нечто ужасное. Я присела на корточки и на секунду замерла. Затем быстро вымылась, ополоснулась и прошла в комнату, где дети и муж спокойно сидели на диване и смотрели телевизор.

В глубоком детстве, когда я была совсем малышкой, как-то раз отец взял меня к себе в ванну. Я лежала и смотрела на воду, сквозь которую виднелись отцовские ноги, поросшие тёмными волосами. Вдруг я увидела коричневый комочек шерсти, который всплыл на поверхность. Я прекрасно помню, что ощутила в тот момент брезгливость, хоть это было так давно. Было неприятно находиться в воде, в которой плавают посторонние частички. Мама не подозревала о том, что отец взял меня в ванну, ведь он ничего ей не сказал. Когда она обнаружила нас, то пришла в ярость. Мама быстро вытащила меня из воды, попутно ругаясь на отца. Спустя много лет, вспоминая этот случай, она сказала мне: «Я не доверяла твоему отцу. Ты была такая маленькая, а его поведение иногда было странным…»

Возможно, этот случай сыграл главную роль в моей неприязни к приёму ванны. Насколько удивительна наша психика, сколько загадок она в себе хранит. Страшно и неприятно открывать двери комнат, в тёмных углах которых таятся наши сокровенные страхи. Порой хочется полежать в тёплой водичке с пеной и ароматическими маслами, но в голове включается сигнал: опасно! опасно!

Глава 24

У матери мужа в квартире живут старый чёрный кот по имени Текила и беспородная собака с гладкой коричневой шерстью, которую называют то Бусей, то Булей. Кот почти не выходит из комнаты. Лежит на своём излюбленном месте, на подоконнике, дремлет или смотрит в окно на снующих внизу прохожих. Иногда кот бродит по ночам и истошно кричит. Мать мужа говорит, что у кота от старости помутился рассудок.

С нашим приездом кот потерял привычный покой. Дочка берёт его под лапы, прижимает к себе и наотрез отказывается отпускать. Однажды кот спрятался от неё в туалете. Я взяла старичка на руки и отнесла в комнату. Там аккуратно уложила его на стул и закрыла дверь, строго-настрого запретив дочке тревожить кота. На этот раз она меня послушала.

Собака Буля – любимица матери мужа. Когда она выражает радость и нетерпение, её хвост поднимается и немного закругляется на кончике. Буля не активная собака, а выражение её морды почему-то несчастно, в её грустных глазах читается печаль. Она целыми днями пролёживает в комнате хозяев и выходит только тогда, когда чует аппетитные запахи. Тогда Буля приходит на кухню и садится на пол. Она не клянчает еду, а просто сидит и ждёт, когда ей перепадёт кусок. Даня и Соня постоянно её угощают. То рыбку дадут, то колбаску. Из-за малоподвижного образа жизни и любви к еде Буля обладает круглыми боками.

Я ни разу не слышала, чтобы эта собака лаяла. Она не любит, когда её пытаются обнять и совсем не приучена к играм. Грустный скучный пёс. Однажды Соня захотела погладить Булю, но та резко отпрянула от дочери и издала звук, похожий на хрюканье. Так собака, которая больше походит на шерстяную свинью, выражала своё неудовольствие.

С нетерпением жду, когда мы переберёмся в нашу квартиру. Сейчас там несусветный бардак. Во всех комнатах загромождения старой мебели, которая стоит там не первый десяток лет, пыль и грязь… Муж меняет сантехнику, отчего в туалете, ванной и кухне на полу разлиты грязные лужи, в которых валяются трубы. От этого вида я впадаю в уныние. Кажется, что этот бардак невозможно убрать.

И всё же я берусь за тряпку. Сегодня провела уборку в одной из комнат. Здесь мы с мужем расстелили ковёр и положили матрац, на котором я отдыхала после того, как вымыла пол. Когда я собралась уходить, пришли два мастера по установке входной двери. Они работали перфоратором, бетонная пыль разносилась по квартире. Воздух, пронизанный тысячами частиц, казался призрачно-белым. Я прошла мимо мастера в туалет, который расположен рядом со входом. Одной рукой держала дверь изнутри, поскольку она не закрывается. Было неловко от того, что я справляю нужду в присутствии постороннего человека, который находится в метре от меня. Когда я вышла, мастер – молодой высокий парень – искоса взглянул в мою сторону. Я одела чёрный пуховик, натянула шапку и попросила его пропустить меня.

Глава 25

После окончания колледжа я осталась в Новосибирске. Проводила беззаботные летние дни на съёмной комнате, которую сдавала приятная молодая женщина Елена. Она жила в трёхкомнатной квартире вместе со своей дочерью-подростком, британским серым котом и беспородной чёрно-белой кошкой. Британец был неуклюжим и громко приземлялся на лапы, кошка же обладала грацией пантеры, ходила бесшумно и не имела проблем со здоровьем, в отличие от кота.

Когда Елена с дочерью уезжали, они просили меня последить за питомцами, в число которых также входили две черепашки, живущие в аквариуме. Я регулярно подливала свежую воду в миски, насыпала корм и ставила рядом с едой пророщенную траву, которую любили кошки.

В августе я решила устроиться на работу. Одним солнечным днём я вышла из дома и пошла в ближайшую больницу. Меня несли ноги, но я точно не знала, зачем туда иду – чтобы узнать, есть ли вакансии или чтобы наверняка устроиться и начать работать? Но так или иначе я пришла.

Меня направили в кабинет главной медсестры. Фигуристая блондинка на каблуках расспрашивала меня о практике, которую я проходила в колледже, где я её проходила, в каких больницах… Она задавала вопросы так напористо, что я в конец смутилась и на время потеряла дар речи, покраснев до кончиков ушей. Но главную сестру ничуть не остановило моё замешательство.

– Ну ты что, даже вспомнить не можешь? – она выразила своё чрезмерное удивление.

Затем в кабинет вошла маленькая быстрая женщина и увела меня за собой. Она показывала мне отделение терапии, говорила так же быстро и живо, как и двигалась. Это была Татьяна Михайловна, постовая медсестра. Она провела меня вдоль палат, так же мы заглянули в чистый и просторный процедурный кабинет, где её коллега готовила лекарства.

Я приступила к работе на следующий день. Оказалось, в отделении терапии была острая нехватка медицинских работников и я, что называется, пришлась к месту. Я работала в процедурном кабинете, а в трудовой книжке значилась как «процедурная медицинская сестра». Но старшая сестра вписала в мой график ночные смены, а однажды назначила меня на пост, чему я изначально была против. Работа постовой медсестрой не совсем мне удалась. Я управилась с обязанностями как смогла, и некоторые несостыковки вызвали недовольство старшей.

– А я вам говорила, – сказала я, но она даже не стала меня слушать.

Слушать она не умела. В основном она делала замечания, давала нагоняя и критиковала. Многие сотрудники отделения терапии боялись её, но при этом не испытывали к ней особого уважения. Впрочем, когда старшая была в хорошем расположении духа, с ней можно было разговаривать на равных. Я не боялась её вспышек, и в моём представлении она была уверенной, нет, даже самоуверенной особой, к которой я могла обратиться в случае чего.

Работа процедурной медсестрой по началу давалась с трудом. Я стояла, согнувшись в три погибели, перед кроватью больного, пытаясь ввести в тонкие хрупкие вены иглу от капельницы. Позже я выяснила, что некоторым больным с плохими венами ставят подключичные катетеры, через которые вводятся лекарства. Но пока это знание было сокрыто от меня, я мучилась сама и доставляла мучения людям, которым старалась во что бы то ни стало поставить капельницу. Пока я безуспешно пыталась ввести иглу в совершенно негодные для этого вены пациента, в голове возникала предательская мысль, что время меня не ждёт, и пока я стою над одним человеком, оно безвозвратно утекает, а впереди меня ожидает батальон больных, которые ждут своих лекарств. От этой мысли я чувствовала себя беспомощной и жалкой, где-то внутри назревало отчаяние.

Но и этот непростой период прошёл. Со временем я отточила навыки, работа перестала казаться мне такой угнетающей и даже начала приносить удовольствие. Одну за другой я ставила капельницы, а благодарные больные приносили мне шоколадки и коробки конфет.

Приходилось много ходить, а иногда бегать. На всё терапевтическое отделение была одна процедурная медсестра. Я ходила от палаты к палате, подключая новые капельницы и убирая использованные. Больные кричали со всех сторон – у кого-то надулась венка, у кого-то перестало капать, а у кого-то затекла рука и надо было подложить валик. Помимо капельниц с лекарствами иногда я подключала капельницы с кровью, плазмой, форменными элементами. Медсёстры, которые приходили из отделения кардиологии удивлялись, как я со всем справляюсь.

Я никогда не задумывалась над тем, как я со всем справляюсь. Иногда от постоянной ходьбы мою ногу от бедра до кончиков пальцев охватывала болезненная судорога, порой я чувствовала тошнотворную усталость, но ничто из этого не останавливало меня. Превозмогая боль и усталость, я шла к больным и делала то, что полагалось делать.

Больных было много, капельницам не было ни конца и края. Порой мне в голову приходила мысль, что идёт война и я нахожусь в эпицентре событий. Всюду царил хаос – крики, беготня, некогда было сходить в туалет, не говоря уже о том, чтобы просто перевести дух. Но случались и периоды затишья, когда я могла спокойно и без спешки перемещаться по отделению и даже спрашивала у Татьяны Михайловны, не нужна ли ей помощь.

В первый день работы меня отправили с капельницей в отделение этажом выше. Когда дверь лифта открылась, я словно очутилась в параллельном мире. После шумного, кишащего больными, врачами и медсёстрами отделения терапии это место показалось мне слишком спокойным, слишком тихим и слишком чистым. В отделении никого не было видно, на посту было пусто. Я зашла в палату и увидела перед собой юную девушку, которая сидела на кровати, вытянув перед собой ноги. Её кожа была насыщенного болезненно-жёлтого цвета, тело худое, волосы на голове отсутствовали. Рядом с ней стояла темноволосая женщина, одетая в кофту и юбку ниже колена. Девушка смотрела телевизор. Я подключила капельницу и осторожно ушла, словно боясь каким-нибудь неловким движением оскорбить больную и её родственницу.

Больше меня не отправляли в отделение этажом выше. Ночью девушка скончалась.

Однажды, во время перерыва на обед, моя коллега спросила меня: «А ты не боишься мёртвых?»

Я никогда не думала над тем, боюсь ли я мертвецов. Когда я училась в школе, у моей одноклассницы были похороны её отца, который покончил с собой. Я стояла в конце толпы и увидела лишь призрачные черты человека, лежащего в гробу, но не испытала ни страха, ни ужаса.

«Дело в том, – продолжила коллега, – что мы сами отвозим в морг умерших». Что ж, теперь я узнала ещё одну сокрытую от меня информацию.

В морге мне довелось побывать не раз и не два. Однажды мы с коллегой, с которой я дежурила в ночную смену, отвозили почившую старушку, которая за неделю до смерти двинулась умом. В один из дней она выбежала в коридор босиком, в длинной хлопковой сорочке и закричала, выпучив глаза, что палата – это туалет. Отчасти в её словах была доля правды. В палату, которая находилась напротив процедурного кабинета, часто определяли лежачих больных, которые испражнялись в медицинские утки. Временами оттуда несло фекалиями и мочой, запахом грязных немощных тел.

Мы погрузили тело старушки на каталку, спустились на грузовом лифте вниз и вышли на тёмную улицу. Морг располагался недалеко от больницы, поэтому нам не пришлось долго идти. Внутри было сумрачно, горел довольно тусклый свет и я чувствовала запах едкого формалина. Первое, на что мы с коллегой обратили внимание, было тело юной особы. Она лежала на холодном столе, покрытая трупными пятнами, одетая в белое свадебное платье.

Я узнала её. Эту девушку привезли на каталке в наше отделение несколько недель назад. Она вела дурной образ жизни, употребляла наркотики и в итоге очутилась в отделении терапии с букетом болезней. Я носила ей капельницы с плазмой. Сначала она разговаривала и даже улыбалась, но её состояние быстро ухудшалось. Вскоре она утратила дар речи, издавала нечленораздельные звуки, её движения были вялыми и бессмысленными. С ней всё время была её мать, которая кормила её с ложечки и меняла подгузники.

Моя коллега сказала, что девушек, которые ни разу не были замужем, после смерти принято облачать в свадебный наряд. Мы покинули морг, пришли в отделение и вскоре разошлись: я ушла в сестринскую, которой служила маленькая тесная комнатушка, а моя коллега устроилась в просторной ординаторской, где стоял большой мягкий диван, а под потолком был подвешен телевизор. Ночь прошла спокойно. Я крепко спала, пока не прозвенел будильник. Утром коллега пожаловалась, что не могла уснуть из-за увиденного в морге. Образ мёртвой девушки в пышном белоснежном платье не выходил у неё из головы.

Они умирали молодыми. Раковая опухоль, СПИД, заражение крови… Их тела становились порочным прибежищем микробов, злокачественных клеток, которые устраивали там неистовую пирушку. Их организмы боролись до последнего, но в конце концов сдавались, поднимая белый флаг. Но это был флаг не того перемирия, при котором обе стороны заключают договор и приходят к общему выводу. Флаг означал конец всему – и пирушке микробов и той частички жизни, которая теплилась внутри этих больных, заставляя открывать веки. Сломанные болезнями, жизнью… Найдутся самоуверенные невежды, которые заявят: «Они сами виноваты, не жизнь их сломала, а люди эти изначально были порочны, слабы, вот и получили своё. Наркоманка в свадебном платье получила по заслугам – нечего было колоться, мужчина умер от того, что был алкашом, и жизнь здесь не при чём». Если бы в этой жестокой холодной фразе была абсолютная истина… Но что-то побудило эту девушку вводить под кожу маленькие острые иглы, а мужчину – регулярно заглядывать в рюмку… Что-то же сподвигло их на это?! Насилие в семье, смерть матери, самоубийство отца, а может несчастная любовь или родительская нелюбовь? Обвинять человека в том, что он сломался, всё равно что винить женщину, которую избил муж. «Она сама виновата. Сама напросилась».

Я видела своими глазами, во что может превратиться человек. Человек, которого сломала жизнь. Женщина-бомж, у которой из-за алкоголизма давно перестал правильно работать мозг. У неё постоянно текла слюна изо рта, она скатывалась по подбородку, заливала шею и одежду. Женщина толком не могла есть – еда вываливалась у неё изо рта – и издавала невнятные звуки, похожие на мычание. Что её сломало? Или мужчина, справлявший нужды только через катетеры, ведь его организм давно ему отказал. Я стояла у его кровати, не смотря на усталость, и слушала. Он рассказывал мне о личной трагедии – о любимой женщине, которую постигла смерть. Это произошло много лет назад, но мужчина так и остался глубоко несчастным.

Время от времени в отделение терапии ложилась одна больная – женщина лет пятидесяти. На её глазах муж умер от рака. Она вела себя странно, пугая других пациентов. Я слышала, как о ней плохо отзываются, отпускают издевательские реплики у неё за спиной, и от этого становилось противно. Я никогда не пойму агрессии, с которой необременённые личными проблемами и болезнями люди говорят о тех, кого жизнь уже и так сломала. Они лишь обнажают свою жестокость и лицемерие, самоуверенно полагая, что с ними ничего подобного не случится.

Однажды в отделение положили мужчину лет сорока. Он обладал весёлым нравом, шутил и производил впечатление доброго, оптимистичного и открытого человека. В больнице лежали разные люди: грустные, равнодушные, уставшие, агрессивные, но таких как этот мужчина были единицы. Когда он шутил, я улыбалась, стоя над его кроватью и подключая капельницу.

Через несколько дней харизматичный мужчина начал угасать. Болезнь стремительно прогрессировала и вскоре настал час, когда он окончательно потерял контроль над собой. У него отказала печень, кожа стала жёлтой, как у девушки, к которой меня отправили в первый день работы. Я пыталась попасть иглой в вену, но он беспрестанно дёргал рукой, находясь в предсмертном бреду.

Я готовила лекарства в процедурном кабинете, когда вошла Татьяна Михайловна. Она разговаривала по телефону.

– Да, Надюш, всё… – сказала она, и в её голосе звучала скорбь. – Да, только что…

Она утешала родственницу умершего мужчины. По лицу коллеги струились слёзы.

Старшая медсестра и Татьяна Михайловна погрузили тело мужчины на каталку и увезли в морг.

Люди, которые двигались и разговаривали, улыбались и шутили, в один день теряли рассудок, возможность передвигаться и членораздельно говорить. Их жизни гасли. Кого-то смерть забирала сразу, а кто-то неделями лежал в отделении, утратив человеческий облик, прикованный к постели, и лишь потом умирал.

Часто молодых людей, страдающих алкогольной зависимостью, наркоманией, ведущих непотребный образ жизни, определяли в отделение терапии. Наркоманы отличались особенной наглостью. Некоторые из них требовали, спорили и ругались, очевидно, находясь в нервозном состоянии перед ломками. Качали свои права и бомжи, которых время от времени привозила скорая. Один называл медсестёр неприличными словами, а у палаты другого я вовсе дежурила, поскольку он истошно орал на всё отделение и возмущался матами, если капельницу не убирали вовремя.

Пока я работала медсестрой, моя сверхчувствительность испарилась, словно её никогда и не было. Меня ничуть не смущали вонь, неприятный вид некоторых пациентов, кровь и безжизненные тела скончавшихся. В голове была лишь одна установка – делать свою работу, и ничто не должно было этому помешать.

Даже научившись искусно ставить капельницы, делать внутривенные инъекции и брать анализы крови, я время от времени сталкивалась с невезением, которому не находилось объяснения. Так, однажды я открывала дверцу холодильника, который стоял в процедурном кабинете, и внезапно сверху упал контейнер с градусниками. Кто-то поставил контейнер на край, и когда я начала открывать дверцу, он полетел на пол. Все градусники разбились, а я ужасно расстроилась. Потом пришлось ползать на корточках и собирать в стеклянную банку шарики ртути. Межу тем старшая сестра восприняла мою оплошность спокойно и даже выразила недоумение по поводу огорчения, которое я испытала. Я и впрямь остро реагировала, когда у меня что-то не получалось или шло не по плану. В такие минуты настоящее казалось беспробудной вереницей неудач и мрака.

В другой раз я держала шприц с кровью и неожиданно сорвалась игла, тёмная жидкость фонтаном брызнула из цилиндра. Весь мой халат оказался забрызган кровью, она попала мне на лицо и на шею, а когда я оглянулась и посмотрела на стену, то… «Ужас, – подумала я. – Как я теперь отмою это?» Одна из стен до самого потолка покрылась тёмно-вишнёвыми брызгами, а стены в процедурном были широкими, поскольку сам кабинет был весьма просторным. В нём можно спокойно поставить грузовик, и ещё останется свободное место.

Когда нет вариантов, как поступить, на смену паники и расстройству приходит смирение и делаешь то, что вынуждена делать. Я сняла грязный халат и одела чистый, который был на два или три размера больше моего. Затем очистила от пятен стену, стол и пол.

Когда на лицо попадает чужая кровь, это неприятно, но когда эта кровь принадлежит ВИЧ-инфицированному, это ещё и опасно. Я брала анализ у мужчины с ВИЧ, когда под давлением кровь прыснула из шприца. К счастью, я носила очки, и она не попала на слизистую глаз, но кожа лица, губы не были защищены. Придя домой я начала переживать, не заражусь ли я. Вдруг на губе была микро-трещинка, и кровь больного попала на неё? На следующее утро я пришла на работу и сообщила старшей сестре о том, что произошло. Она отреагировала немедленно. Освободила меня от работы и сказала, чтобы я на всех парах мчалась в центр СПИДа.

В центре меня поставили на учёт и выдали кучу химозных препаратов, которые надо было употреблять ежедневно. Я распределила таблетки разных форм и размеров в круглой таблетнице с крышечкой. Она была удобная и компактная, и легко умещалась в сумку.

Месяц я добросовестно глотала пилюли и выслушивала по телефону доводы мамы, которая была против таблеток и пыталась меня отговорить принимать их. Она всегда была ярой противницей медикаментов, не изменила себе и в этот раз. Мне могла грозить опасность, но мама не хотела об этом слышать.

– Неизвестно, как они повлияют на твоё здоровье, – говорила она.

Через месяц я всё таки перестала принимать таблетки, но регулярно сдавала анализы на обнаружение ВИЧ-инфекции. Всякий раз, когда приходили результаты, на маленькой прямоугольной бумажке стояла сиреневая печать с надписью «антитела к ВИЧ не выявлены». Моя кровь была чиста.

Мама и её родители не проявляли особого интереса к успехам, которые я совершала на работе и трудностям, с которыми мне приходилось сталкиваться. Почему-то они всегда говорили: «Ну хоть крыша есть над головой», имея ввиду то, что я работаю не на улице, а в помещении. Однажды я попробовала рассказать бабе Вале, как отвозила в морг умерших, как порой нелегко было и вообще, какая непростая работа у медсестёр. Она как обычно суетилась на кухне и, казалось, слушала краем уха, отвернувшись от меня. Когда я сказала про морг, она оглянулась, по-прежнему стоя ко мне спиной, и слегка кивнула. Больше я не говорила родственникам о работе.

Однажды я позвонила деде, чтобы осведомиться о его здоровье. Я спросила, что ему порекомендовала медсестра на вызове. Он начал рассказывать, а на заднем плане послышался голос бабы Вали, которая с нескрываемым презрением сказала: «Да что эти медсёстры понимают». Она словно выплюнула эту фразу. Баба Валя не знала, что звоню я и думала, что деда разговаривает с их младшей дочерью Леной, которая регулярно звонила им из города. Узнав, что на проводе была я, она сильно удивилась.

Проработав год в отделении терапии, я уволилась. Через пару месяцев меня позвали в трансфузиологическое отделение, находящееся в этой же больнице. На своей второй работе я делала забор донорской крови. Спешка и суета случались здесь редко. Я управлялась со своей работой до двух часов дня, а после маялась от скуки и не знала, чем себя занять. Я уставала от ничегонеделания и на этом фоне в голове возникала неприятная мысль, что моя жизнь протекает впустую. Не известно, но может быть именно это и повлияло на то, что у меня начало падать давление, и порой я с трудом доходила до дома. Дрожащими руками я поворачивала ключ в замке и, войдя в квартиру, первым делом готовила кофе.

В отделении трансфузиологии я проработала несколько месяцев, после чего уволилась и больше ни дня не посвятила карьере медсестры.

Глава 26

Сегодня 31 декабря – день тревог и душевной дисгармонии. У меня болит живот, лежу в постели и слушаю, как беспокойно колотится сердце. Делаю дыхательные упражнения, но это не помогает. Муж бегает в магазины, покупает ингредиенты к салатам, готовит… А у меня всё сжимается внутри, холодеют руки и ноги, а в голове словно туман.

Я перестала любить новый год ещё в школе. Писала записки деду морозу, просила его о щенке. Но вместо питомца получала колготки или ещё какую-нибудь ерунду, которую родственники дарили в качестве подарка. Когда весь мир под бой курантов кричал «С новым годом! С новым счастьем!», я лежала в постели и спала (или делала вид, что сплю). Мне так хотелось посмотреть хотя бы в этот волшебный праздник какую-нибудь новогоднюю передачу, но мама категорически запрещала мне включать телевизор ночью и в этом была неумолима. «Мне надо спать» – холодно говорила она. Мы жили в однокомнатной квартире, и я не могла даже тайком включить телевизор.

Как-то под новый год я решительно захотела встретить праздник и впервые в жизни не ложиться в постель до двенадцати. Но мама снова начала говорить, что ей надо высыпаться, ведь завтра, 1ого января, у неё опять какие-то дела наподобие стирки и уборки. Даже на праздник она не могла сделать исключение и позволить мне поступить по-своему. Во мне закипела обида и злость. В гневе я схватила настольную лампу и бросила её в стену. Пол покрылся осколками разбитой лампы. Мать принялась ползать на корточках, убирая стекло. У неё был жалкий несчастный вид и мне показалось, что она всхлипывала.

В другой новый год я всё таки набралась наглости и включила после двенадцати новогоднюю передачу. Мать лежала за шторкой у стены и не переставала ворчать. Она нудела, словно приставучая муха, пока я не разозлилась и не выключила телевизор. Больше ни секунды не могла вынести эти полные негатива слова. Я словно вдыхала отравленный воздух, в котором растворялись её желчь и ненависть.

Новый год был праздником для всех, но только не для меня. Каждый раз этот день становился испытанием. Мать испытывала меня на прочность, и я не проходила испытание, срываясь или подчиняясь её прихоти. Не было золотой середины. Если мне было хорошо, матери было плохо. А если она, добившись своего, спала в тёмной тихой квартире, то я мучилась от обиды и несправедливости этой жизни.

Да, прошло много лет. Но под новый год на меня нападает тревога. Что-то неведомое заставляет моё сердце сжиматься и беспокойно биться в груди. Вот и сейчас меня накрывает тяжёлым полотном страха. Аппетита нет. Пыталась заставить себя поесть, но кусок в горло не лезет. Дети с мужем в магазине, а я сижу посреди комнаты на полу и размышляю вслух.

«Не люблю новый год. Для мужа это главный праздник в году, а для меня самый ненавистный. Неужели нельзя его не праздновать? Просто обычный день… Но нет же! Все в этот день словно сходят с ума, повинуясь неведомой силе, которая заставляет их покупать подарки, накрывать на стол, произносить какие-то нелепые поздравления. Чего только стоит поговорка «как встретишь новый год, так его и проведёшь». Звучит как угроза. А если встретишь его в туалете? Или внезапно заболеешь? Это жестокая фраза. Жестокая и глупая».

Я поднялась с пола и пошла на кухню. Достала с полки таблетки успокоительного и положила одну под язык. Легла на кровать, укрылась и вскоре погрузилась в сон.

Я проспала около полутора часа. Когда проснулась, все были уже дома. Самочувствие улучшилось, туман в голове рассеялся. Я помогла мужу сделать нарезку для салатов, накрыть на стол, вымыла грязную посуду.

Наступил праздничный вечер. Мы нарядились, я взяла фотоаппарат Canon лазурного цвета и сделала пару снимков в кругу семьи. Праздничный стол мы разместили в зале перед телевизором. Мы с трудом уместились за ним, потому что это был детский столик. Новогоднее меню состояло из нескольких видов салатов, главным блюдом была курочка, приготовленная в духовке с особым маринадом, испечённая вместе с крупно нарезанной картошкой. Дети с удовольствием уплетали мясо, смотрели мультфильм, а мы с мужем сидели рядом и тоже наслаждались трапезой.

После ужина мы выстрелили конфетти из хлопушек, а потом пошли на улицу запускать фейерверки. Вернувшись домой дети обнаружили под ёлкой подарки в блестящих обёртках. Муж подарил мне снежный стеклянный шар с надписью на английском, которая переводится как «будь храброй». Красивый круглый шар, с музыкой и подсветкой очаровал меня. У меня есть мечта, которая появилась лет пять назад после просмотра одного фильма, собрать коллекцию снежных шаров. У главного героя, семилетнего мальчика, был целый стеллаж, на котором они были аккуратно расставлены. У меня уже есть один крупный новогодний шар, внутри которого Санта Клаус крадётся на цыпочках мимо кирпичного камина, рядом с которым шаловливо выгнула спину собака. Санта приложил к губам палец, тем самым показывая псу, чтобы он не шумел и не выдал его.

Мы с мужем легли в первом часу, дети в это время уже спали. Праздничный вечер принёс приятные эмоции, о которых ещё утром я и подумать не могла. Наверное, это и есть то, что называют «чудо под новый год».

Глава 27

Ещё до наступления 31ого декабря мы перебрались на нашу квартиру. Ремонта здесь не было лет пятнадцать, а то и больше. Обои во всех комнатах выцвели, а в некоторых местах порвались и отошли, с потолка и со стен сыпется краска, полы ободраны. На обоях и линолеуме видны тёмно-коричневые разводы – следы от потопов, а в спальне на стене остались выцветшие со временем тёмно-бордовые крапинки крови, словно кто-то на неё чихнул.

В ванной комнате отсутствует часть настенной плитки. На её месте видна тёмно-зелёная краска, которая кое-где осыпалась и открыла взору серые пятна бетонной стены. Сама ванная выглядит приемлемо, без ржавых разводов, чистенькая. В ней испустил свой последний вздох отец мужа.

Из окон кухни и спальни открывается вид на просторную парковку, позади которой ходит вперёд-назад красный трамвай. По вечерам, когда тьма окутывает город тёмно-синим бархатом, окна трамвая загораются тёплым жёлтым светом, и кажется, словно ты попал в добрую сказку, в которой исполняются мечты. За трамвайными путями расположился лесок, который состоит из сосен, берёз и лиственниц. На ветвях высоких сосен, на их макушках, уверенно и гордо сидят чёрные вороны. Они наблюдают за всем, что происходит в городе, хранят в себе молчаливые тайны.

Из другой комнаты виден тополь, ветви которого склонились к окну. Мне всегда нравилось, когда рядом с домами растут деревья и я мечтала, чтобы их ветви и стволы заслоняли бы собой стены моего жилища, укрывали его от посторонних глаз. Чтобы во время порывов ветра ветви легонько постукивали в окно, чтобы весной я видела, как на них распускаются листочки салатового цвета, а осенью наблюдала за листопадом… И хотя окон в нашей квартире пять, и лишь напротив одного растут деревья, моя мечта всё же сбылась.

Несмотря на морозы, мы с мужем и детьми были в ледовом городке, катались с горок, проходили лабиринты изо льда. Вчера ходили к танкам и всякой военной технике, расположенной в парке «Три звезды». По возвращении с морозной улицы я наливаю в тазик горячую воду, мы с детьми погружаем в неё ступни, и окоченевшие пальцы постепенно оттаивают.

Муж днями напролёт в делах и заботах. Он перестал уделять внимание мне и детям и часто приходит домой подвыпивший. Мы стали каждый день ссориться. Он хочет успеть сделать всё по дому. Установил новые выключатели, поменял смесители в ванной и на кухне, разобрал старое пианино… Он словно спешит управиться со всеми делами, но забывает о том, что на смену одним делам приходят другие. В этой суете повседневных забот я чувствую непреодолимое одиночество. Кажется, во всём мире нет человека, способного меня понять. Иногда возникает такое ощущение, что я стою на краю пропасти… Неверный шаг – и я упаду вниз, туда, откуда больше не вернусь…

К одиночеству примыкают страхи, идут со мной под руки – слева одиночество, справа страхи. Порой хочется забыть про то, что есть на этом свете такие состояния как панические атаки, тревожные расстройства и ОКР… Возникает вполне банальное желание жить обычной жизнью, как все. Мне кажется, я совсем не пользуюсь благами современной цивилизации. Раньше женщинам было многое запрещено, в том числе получать достойное образование. А я живу в то время, когда это стало возможным. Но что с того? У меня нет высшего образования, я живу так, как много лет назад жили женщины, лишённые прав – воспитываю детей, навожу порядок в доме, готовлю. Я знаю, что неглупа, что смогла бы получить высшее образование…

Отец с матерью вбивали мне в голову одну и ту же фразу как только я переступила порог начальной школы. Они говорили: «Учись, Алёна, учись». А иногда добавляли: «Ты должна быть самостоятельной, сама зарабатывать себе на жизнь, ни от кого не зависеть». В последнее время я стала задумываться: желание иметь высшее образование – моё ли оно? Исходит оно от сердца или же это родительский голос внутри меня заставляет думать об университетах? Ведь можно быть начитанным, умным человеком и при этом не тратить годы жизни в казённых стенах ВУЗов. Что-то мне подсказывает, что желание учиться продиктовано извне, нежели исходит от меня самой, от той Алёны, которая не блещет уверенностью, не знает как устроены различные механизмы, во многом не разбирается, но которая может искренне наслаждаться мгновениями, дарованными природой, любить людей и совершать хорошие поступки.

Но и такая Алёна не защищена от разочарований. Да, порой люди приносят огорчения, даже когда ты не возлагаешь на них никаких надежд. Предают, обманывают, делают откровенные гадости… Я всегда была готова помочь моей подруге Кире, но она не раз отказывала мне в помощи, игнорировала и избегала. Когда я училась в начальной школе, по секрету шепнула девочке, которую считала подружкой, что мне нравится сосед по парте. На следующий день об этом знал весь класс. Кирилл, к которому я испытывала самые искренние чувства, беззаветно доверяла ему, оказался не таким уж порядочным. Увы, он был не последним человеком, разбившим моё сердце.

Глава 28

После того, как я бросила университет, рассталась с возлюбленным и приехала обратно в пустое и маленькое село, мною овладела печаль. Я часто грустила и смотрела в окно, словно ждала, что на горизонте появится тот, кому принадлежали мои мысли и чувства – Кирилл. Но дни проходили, а его всё не было ни на горизонте, ни за ним.

Однажды я познакомилась на сайте с юношей, с которым у нас быстро завязалось дружеское общение. Моего нового друга звали Максим. У него была смуглая кожа, чёрные волосы и пухлые губы. На фотографиях он выглядел суровым или задумчивым, но узнав его ближе, я поняла, что Максим весёлый человек. Он не был легкомысленным, напротив, за его карими глазами скрывались мрачные тайны, личные трагедии, юмор был для него островком спасения в бушующем океане жизни.

Как-то раз я пригласила его в гости. Я никак не ожидала, что он решится на поездку из Новосибирска в Кочки и полагала, что моё предложение перейдёт в разряд шутки и так и останется. Вопреки моим ожиданиям, он приехал. Когда я увидела своего знакомого в живую, у меня по началу сложилось двоякое или даже отрицательное мнение о нём. Максим не выглядел дружелюбно, а его походка была широкая и небрежная. «Что за неотёсанный грубиян?», – думала я, пока мы шли к дому.

Мама приняла Максима радушно, усадила его за стол, и они завели беседу о его жизни. Я не пошла обедать с ними. У меня было плохое самочувствие, к тому же я нервничала. Укрывшись пледом, я лежала на диване и краем уха слушала доносившиеся с кухни голоса. Максим рассказывал об отце, который трагично погиб в потасовке с какими-то бандитами.

Несколько дней мой знакомый гостил у нас. Ночью он спал за шторкой на диване, а мы вдвоём с мамой. Как-то ночью у Максима зазвонил телефон, это был его отчим. Максим грубо и на повышенных тонах объяснил ему, что тот должен делать и куда ему идти. Его отчим выпивал и время от времени устраивал разгром в доме. Мать Максима, маленькая хрупкая женщина, не раз подвергалась притеснениям.

Он привёз с собой ударные палочки и учил меня ими пользоваться. Поскольку барабанной установки у нас не было, мы били палочками по креслу. У Максима были цепи, которые он вешал на джинсы как истинный поклонник тяжёлой рок-музыки. Одну из холодных массивных цепей он оставил мне на память, а так же подарил новые барабанные палочки из дерева.

Я по-прежнему думала о Кирилле и Максим не вызывал у меня особого интереса. Однажды мы сидели за компьютером, я показывала Максиму свои фотографии. Мы уместились на одном стуле. Он сел позади меня, а я спереди. Внезапно я ощутила прикосновение его тёплых губ, которые коснулись моей шеи.

– Что ты делаешь? – в недоумении спросила я.

– Ничего… – растерявшись, ответил он.

Максим был влюблён в меня, но я не чувствовала к нему ничего, кроме дружеской симпатии.

Как-то раз мы были на кухне, мой гость рассказывал историю про кошку, которая была очень умная и умела лапкой стучать по столу, чтобы показать, что хочет чем-то полакомиться. Я стояла возле окна, а Максим сидел напротив у стола. Он говорил, глядя на меня, его глаза горели и я ощутила, что между нами прошла невидимая искра. В этот миг я поняла, что он тоже мне нравится.

Никогда прежде мир не был таким привлекательным, таким манящим. Мы вместе смотрели фильмы, шутили друг над другом и гуляли по пустынным сельским улицам. Время пролетело незаметно, и наступил тот день, когда мой возлюбленный покинул село и уехал обратно в город. Одним серым зимним утром я проснулась в пустой квартире и почувствовала, как внутри меня в одночасье разверзлась чёрная пропасть, которая засасывала в себя надежды, чувства и любовь, оставляя в душе лишь холодную печаль. Я села на кровати и заплакала.

Дни тянулись однообразным жестоким хороводом. Мне не хватало Максима, общение в интернете не заменяло присутствия рядом любимого человека. Однажды он сообщил мне трагическое известие, которое произошло в его жизни. Его брат попал в автомобильную аварию и погиб.

Максим любил своего старшего брата. Он рассказывал, как проводил время с ним, как они вместе выступали на сцене. У них даже была своя музыкальная группа, в которой Максим играл на ударных инструментах, а его брат был солистом. Он включал аудиозапись с концерта, когда гостил у меня. Это была тяжёлая метал-композиция под названием «Солнца больше нет». Брат был авторитетом для Максима, тем, на кого он всегда равнялся и кем восхищался.

После смерти брата Максим отдалился от меня. Ему нужно было время, чтобы осознать случившееся. Я это понимала и не беспокоила его. Через несколько месяцев наше общение потускнело, утратило былую привлекательность. Меня обижало и злило то, что он стал ко мне холоден и небрежен. Трещина между нами росла, завлекая внутрь невысказанное, непрожитое – то, что осталось грузом иллюзий гнить в душе.

Зима злилась метелями, ветрами со снегом и холодом. В моей душе бушевала стихия другой природы, но так похожая на одинокие скитания и истерики зимы. Я пребывала в подавленных чувствах, то и дело по щекам струились солёными ручейками слёзы. Вот так из жестоких переплетений одной влюблённости я почти сразу угодила в опасные сети другой.

Осенью я начала учиться в медицинском колледже на сестринском деле. У меня были довольно высокие баллы ЕГЭ, я могла выбрать любой университет, но предпочла самое меньшее, на что был способен мой ум. Стоит ли говорить о том, что я никогда не испытывала желания работать медсестрой, а больничные стены не вызвали у меня ничего, кроме тоски и страха. Будущее не волновало меня, я относилась с безразличием ко всему происходящему, только если дело не касалось Максима.

Я приехала в Новосибирск и продолжала поддерживать с ним зыбкую связь, инициатором которой всегда выступала я. Первая писала ему смс, первая предлагала встретиться, а потом переживала долгие часы и дни, ожидая его ответа. Иногда он отвечал не сразу, а порой и вовсе оставлял мои сообщения без внимания. Я мирилась с обидой и не теряла надежды на то, что однажды мы встретимся и его чувства ко мне вернутся.

Учёба в колледже давалась мне легко, но не приносила удовольствия. Преподаватели в большинстве своём казались скучными занудными стариками, одна из них постоянно засыпала на занятиях и даже храпела, другие просто раздражали. Сокурсниц я сторонилась. Порой прорывалась наружу надменность, которой я как бы пыталась сказать: «Я училась в медицинском ВУЗе, а здесь оказалась чисто случайно, и вы мне не ровня». После университета у меня разрослось самомнение, корона на голове мешала мне быть обычной студенткой ничем не привлекательного училища. Я считала себя умнее других девочек, однокурсницы чувствовали это и обходили меня стороной, шептались за моей спиной, не здоровались и провожали взглядами, полными высокомерия. Я чувствовала одиночество, меня расстраивало такое отношение однокурсниц, но большинство времени объектом моих мыслей был Максим, поэтому взаимодействия в группе, успехи в учёбе и всё, что происходило вокруг уходило на второй план.

Однажды мне всё таки посчастливилось встретиться с объектом своих воздыханий. Максим отправил сообщение, в котором указал свой адрес, и я на всех парах помчалась к нему.

Я позвонила в дверной звонок. Он появился на пороге квартиры в джинсах и футболке. Максим не выглядел ни суровым, ни грустным, а был совершенно обычным и таким домашним в этой одежде и тапочках. Не то, чтобы это меня огорчило, но я испытала небольшое разочарование, поскольку ожидала увидеть перед собой прежнего Максима, Максима-воителя, Максима-который-совершает-поступки. Но передо мной стоял юноша, которому не доставало только кружки с дымящимся кофе и полосатого шарфика для пущего эффекта.

Он пригласил меня войти. В квартире был небольшой беспорядок. Скомканные шторы лежали на диване, с подлокотника кресла свисали сложенные вдвое джинсы, на кровати тоже лежали штаны. Я присела на диван рядом со шторами. Максим ходил по квартире, словно не замечая моего присутствия. Наконец, он открыл на компьютере папку с фотографиями и начал показывать одну за другой, попутно рассказывая, где он был и что делал. Максим показал фото, на котором он чинит крышу.

– Пока я там ползал, все пялились на мой зад, – сказал он.

Я засмеялась. Он взглянул на меня с улыбкой, и я вновь ощутила то чувство, которое однажды уже пробегало искрой между нами. Хотелось его обнять, но я держалась на расстоянии вопреки своим желаниям.

Я была у Максима несколько раз. Он играл на гитаре и пытался научить меня, читал мои стихи, а однажды приготовил для меня ужин. Я с большим аппетитом съела тот омлет. Не знаю, какую приправу он в него добавил, но я в жизни не ела такого вкусного омлета. Мне было хорошо и весело с Максимом, но я ждала большего.

Как-то раз Максим сказал, что ему надо будет уехать на какое-то время из города. Тёмная туча внезапно затмила ясное безоблачное небо. Меня посетила печальная мысль об очередной разлуке. Я не сдержала слёз, и Максим по-дружески обнял меня.

– Ты как актриса. Тебе надо в драматических сценках играть, – пошутил он.

Но мне было не смешно. Я снова теряла любимого человека, и не могла ничего изменить.

В тот тёмный зимний вечер Максим проводил меня до метро. Он шёл впереди быстрыми широкими шагами, и я еле поспевала за ним. Он шёл так, словно хотел побыстрее избавиться от меня, оставить и уйти прочь, не оглядываясь. Мы расстались у входа в подземный переход. Я смотрела на Максима так, как щенок смотрит на хозяина, который решил бросить его посреди леса на произвол судьбы.

Морозную снежную зиму сменила склизкая грязная весна. Мы больше не виделись, но я продолжала писать ему смс, которые оставались без ответа. О Максиме не было никаких вестей, но я всюду ощущала его присутствие. Мысли о нём приобрели навязчивый характер, он стал моим наваждением. Однажды я приехала к его дому и села на лавочку в ожидании, что он появится. И он появился. Вышел из подъезда и исчез во тьме зимнего вечера. Я смотрела во след его удаляющейся фигуре, не двигаясь с места и не пытаясь пойти за ним.

Однажды утром на пути в колледж мне позвонил отец и сообщил печальное известие. Скончался дедушка Абрам… Тот, с которым мы совершили путешествие в Израиль. Ему было девяносто с лишним лет, и последний год он был парализован из-за инсульта. От этой новости мне стало тоскливо, по щеке скатилась слеза.

В то утро на занятии преподаватель рассказывал о процессах, происходящих в организме умирающего человека. Внезапно я ощутила присутствие дедушки… Словно, он находился здесь, в кабинете… Мне стало не по себе… Было неприятно слушать об агонии и осознавать, что с человеком может случиться смерть.

Позже меня посетило одно воспоминание из поездки в Израиль. В тот день мы с дедушкой остались дома одни. Хен был в школе, отец и Алла на работе. Подошло время обеда и дедушка отправился на кухню, чтобы разогреть борщ. Но он не разобрался как пользоваться микроволновкой, и нам пришлось есть борщ холодным. Я подавно не умела пользоваться этой штуковиной, поскольку у нас дома никогда не было печи для подогрева пищи, а еду мы грели на плите.

– Так даже вкуснее, – сказал дедушка, улыбнувшись мне.

Я не разделила его оптимизма. Дед Абрам меня раздражал. Он казался мне беспомощным стариком, который ничего не умеет…

Теперь, вспоминая этот случай, мне хочется вернуться в тот день и изменить своё поведение. Если бы у меня был шанс, и я снова оказалась в Израиле на кухне с дедушкой, я подошла бы к нему, улыбнулась и сказала: «И так пойдёт, дедуль». Но я продолжаю видеть хмурого подростка, которому в тягость общение с родным дедом и понимаю, что это уже никогда не исправишь.

В колледже я познакомилась с будущим мужем. Он учился на медбрата в параллельной группе. На втором году обучения наши группы объединили, и мы стали чаще друг друга видеть. Вскоре у нас завязались отношения, и уже зимой мы стали вместе жить.

Когда я впервые увидела его на собрании первокурсников, я подумала: «Интересно, если этот парень станет мои мужем…» Передо мной стоял юноша среднего роста, с тёмными волосами до плеч и смуглой кожей. Во время разговора он сильно заикался. Я видела его в разное время в разных корпусах, и от него часто несло алкоголем. Его походка была размеренная и угрюмая, тёмные немытые волосы падали на лицо и на плечи. Этот юноша вёл себя независимо, был погружён в неведомые для посторонних мысли и жил в своей реальности.

С него спала маска загадочного одиночки, когда мы стали ближе общаться. Он перевоплотился в обычного человека, с котором мы проводили время, гуляя и осваивая совместную жизнь. Некоторые из однокурсниц проявляли к нему интерес, а одна особа пыталась помешать нашим отношениям и не упускала возможности, чтобы задеть мои чувства.

Порой я вспоминала о Максиме и во мне загоралось желание вновь его увидеть. Страданиями от невзаимной любви я пыталась заполнить пустоту внутри себя, но все мои старания были тщетны. Из её чёрной пасти веяло холодом, тоской и одиночеством.

В августе я устроилась в больницу медсестрой, а в октябре узнала, что Максим встречается с девушкой.

Глава 29

Ледовый городок, в который мы отправились всей семьёй, находится в нескольких кварталах от нашего дома. Мы пришли туда в третьем часу дня, за час до наступления сумерек. Сын схватил ледянку и направился к самой большой горке. Муж ходил следом за непоседливой Соней, которая хотела везде покататься, всё испробовать и посмотреть. С наступлением темноты включали подсветку и ледяные скульптуры светились, но когда мы пришли, было ещё светло.

Серый день плавно перетекал в сумерки. Я ощутила покалывание в кончиках пальцев. Мы собрались уходить, как вдруг я увидела ребёнка, который лежал посреди горок и скульптур, уткнувшись лицом в снег. Мимо проходили взрослые, но никто не обращал на него внимания. К ребёнку подбежала ребетня, они начали уговаривать его встать и пойти кататься вместе с ними, но он продолжал лежать, не поднимая головы. Я подошла к ребятам и спросила, что случилось. Оказалось, мальчик ударился головой. Я позвала мужа. Он фельдшер скорой помощи и знает что делать в таких случаях. Муж осмотрел мальчика и отправил домой. Ребёнок тот час поднялся на ноги и поплёлся из городка, понурив голову.

– С ним всё порядке, – сказал муж, подойдя ко мне.

Казалось, всё обошлось. Мальчик не пострадал, а я поступила по совести. Но внутри меня шевелилась неприятная смесь из эмоций… Когда я увидела беспомощного ребёнка, лежащего на снегу, мне захотелось плакать. Сильно заколотилось сердце, в ногах появилась слабость, а в горле образовался неприятный комок. Неужели паническая атака случится со мной здесь, в дали от дома?..

Мы вышли из городка. Я плелась на ослабевших ногах по снегу. Сын начал капризничать и реветь, я переключилась, пытаясь его успокоить. Тогда тревога начала отступать, я вновь почувствовала твёрдую землю под ногами.

Мальчик, лежащий на снегу, мимо которого проходили равнодушные люди, напомнил мне, какой одинокой, никому не нужной чувствовала себя я… Когда родители развелись, маленькая девочка Алёна осталась один на один со своими переживаниями, мыслями. Мама впала в депрессию, её душевное состояние не позволяло ей проявлять заботу и поддержку. Не чувствуя надёжной опоры, я молчала, загоняя внутрь страхи и обиды, чтобы потом они вырвались наружу в виде приступов тревоги, навязчивых мыслей, ритуалов и прочих недугов. Временами окружающий мир скалил зубы. На моём пути вставали такие люди как учительница истории, которая обрушила на меня волну позора. Да и за что? За то, что мне стало дурно на её уроке? Когда человек нуждается в помощи, а вместо этого ему причиняют страдания, неволей сделаешь вывод, что люди опасны и бесчеловечны. Как после всех суровых испытаний, выпавших на долю хрупкой маленькой девочки, не начать сторониться людского общества? Как можно продолжать доверять окружающим, если даже в собственной семье чувствовал себя одиноким и покинутым?

Иногда родственники не жалели моих чувств, ввергая всё моё существо в отчаяние и беспомощность. Когда я сделала перестановку в квартире, я даже не думала о том, что кому-то причиню неудобства. Напротив, я перетащила плиту на безопасное место и убрала манеж в подходящий для него уголок. Но мои благие намерения не оценили, и всё кончилось тем, что я выплеснула всю горечь своих обид маминым родителям, а когда они ушли, легла на пол в полном смятении чувств и так лежала, пока не вернулись с прогулки мама с сыном. В моей голове не укладывалась одна мысль – за что со мной так жестоко обошлись близкие? Мне пришлось услышать, что я не имею права делать перестановку в маминой квартире, а ведь я считала эту квартиру и своей тоже. Я прожила здесь всё своё детство, и в юридическом плане являлась совладельцем одной из долей. Слова бабы Вали о том, что квартира мне не принадлежит, глубоко меня задели. Моё лицо исказилось от бессилия и обиды. Затем мамина мама сказала, что меня надо увезти в психушку… Я лежала на полу, а в груди нервно колотилось сердце. Я всегда была тихой спокойной девочкой, хорошо училась, не спала с парнями, как многие одноклассницы, не пила и не курила… Так за что со мной так злобно и цинично обошлись близкие? Нет, этого я не могла принять и понять.

Отношения внутри семьи складывались так, что зачастую я ощущала себя лишней, чужой. Деда с Юлей вдвоём ездили на рыбалку, где сестра училась управлять удочкой, но никогда не звали меня с собой. Даже когда я гостила у них, деда, ни говоря ни слова, собирал необходимые вещи, они с Юлей садились в машину и уезжали прочь. Я хотела бы поехать с ними, но знала, что буду лишней в их компании, да и напрашиваться было бы невежливо. Мне только и оставалось проглотить образовавшийся в горле ком и терпеть, чтобы не сорваться, не высказать всё, что накопилось у меня на душе.

У сестры были близкие, по-настоящему родственные отношения со своими стариками. Вместе с дедом они любили проводить время, рассказывая анекдоты, а бабе Юля доверяла свои самые сокровенные тайны. Бывало, они вдвоём уйдут подальше от меня, сядут на корточках прямо на тропинке и о чём-то секретничают. Судя по выражению лица сестры, она о чём-то спрашивала бабу, просила её мудрого совета, а та отвечала и давала внучке наставления.

Как-то раз я просматривала семейный альбом, хранившийся у маминых родителей. В конце альбома, там, где обычно пусто или хранятся ненужные снимки, я нашла огрызок, вырезанный из общей фотографии. На нём были мы с мамой. Эта находка неприятно кольнула меня. Кто-то из родственников пытался наглядно показать, что наше место находится за пределами семьи, что мы – чужие.

Хочется верить, что однажды всё уляжется, раны зарубцуются и от прошлого останется лишь образ, лишённый чувств. Порой обиды, которые терпела маленькая Алёна, не дают мне покоя. Она по-прежнему живёт внутри меня, заставляя чувствовать то, что чувствует она. И если страшно ей, я тоже буду ощущать этот неприятный колючий страх под кожей. Девочка Алёна жаждет внимания и защиты и ждёт, что я встану на тропу справедливости и накажу тех, кто причинил ей душевную боль.

Иногда хочется закричать: «Оставь меня! Не терзай мою душу!» Но вижу, как она сворачивается клубочком от страха, что её снова бросят, забудут про неё, оставят во тьме. «Нет, не надо так. Я с тобой. Всё хорошо».

Глава 30

Люди с психическими проблемами ничем не защищены, это слой населения, о котором не позаботится ни государство, ни общество. Жизнь подвела меня к тому, что я тоже теперь принадлежу к этому слою. Два года назад я верила в психологов и психотерапевтов, в то, что психические недуги преодолимы. Но я столкнулась с невежеством этих специалистов и моё мнение о них переменилось. Теперь я поняла, что наши проблемы неведомы никому, кроме нас. Мы живём как приходится, принимая измены и всякий разврат. Поглощая и пряча внутрь себя обиды и собственную немощь.

Я попала к психотерапевту только со второго раза, поскольку в первый раз я так разволновалась, что у меня поднялась температура. В кабинете сидела женщина средних лет с короткими огненно-рыжими волосами. Вырез на кофте обнажал её нежную грудь, ногти были накрашены красным лаком.

– Вы уже записывались ко мне, – сказала она.

– Да, но я не смогла прийти. Сильно волновалась, – ответила я.

– А что ж вы так.

Она сказала «а что ж вы так» и мне сразу стало понятно, что женщина, сидящая передо мной, не обладает эмпатией и равнодушна к чужим проблемам.

– Да я с детства такая, – ответила я, улыбаясь.

Я готовилась к визиту с психотерапевтом и составила краткий план, в котором описала историю своих недугов. Но мой рассказ пришёлся не по вкусу этой особе.

– Так, – перебила она меня. – Зачем вы мне это всё рассказываете?

Я не знала, что ответить. Видимо, я что-то не так сказала, подумала я.

– Что вас сейчас беспокоит?

Эта женщина с первых слов произвела на меня отталкивающие впечатление и я хотела, чтобы визит к ней побыстрее закончился. Я вкратце ответила, что меня тяготят беспричинные тревоги.

– Вы сами решили так жить, – заявила она.

– Но мне это не надо, – ответила я и в моём голосе прозвучало отчаяние.

Как только ей в голову пришло такое сказать? Я впервые столкнулась с такой невеждой, но вся горечь в том, что она имела должность квалифицированного психиатра и психотерапевта.

– А как же вы рожали? – спросила она, когда речь зашла о моих детях.

Я открыла рот, чтобы ответить, но она снова меня перебила.

– Потому что эта ситуация ненормальна!

Ненормальным она считает то, что я, приобретя тревожные состояния, родила детей? Или же она хотела этим сказать, что ненормально в глобальном смысле таким как я заводить детей? Я так и не поняла, что она имела ввиду, к тому же утратила всякое желание вести с ней диалог и сухо ответила, что рожала я нормально.

Затем женщина с красными ногтями позвонила психологу и записала меня на следующую среду к нему, чтобы составить мой психологический портрет. Бумажку с датой она отдала моему мужу, показательно минуя руку, которую я протянула, чтобы взять направление.

Я вышла из кабинета молча, не сказав «до свидания». Весь день я чувствовала себя раздавленной, никчёмной. Моё тело стало таким тяжёлым, что я с трудом могла пошевелить руками или ногами, не говоря о том, чтобы встать и начать что-то делать.

Женщина-с-глубоким-вырезом так и не получила мой психологический портрет, поскольку к психологу я не пошла, и ни одна моя нога больше не переступала порог её кабинета.

Впервые я обратилась к психиатру, когда окружающее пространство и люди начали вызывать у меня тошноту. Всякий раз выходя на улицу, я прятала нос в широкий шарф и старалась не сталкиваться взглядом с прохожими.

Психиатр принимал не по записи, поэтому я устроилась в очереди и стала ждать. Было странное чувство, словно я сижу здесь ради шутки, что это всё не всерьёз. Врачом оказался молодой мужчина со светлым лицом и прищуренными глазами, которые внимательно меня изучали. Виктор Олегович выписал мне таблетки и назначил приём через неделю. Я покинула стены поликлиники в приподнятом настроении, а вскоре обнаружила, что снова хочу увидеть доктора.

По своей натуре я влюбчивый человек. В отношении Виктора могу сказать, что в нём меня привлекла не внешность, поскольку он не был красив. Он был высоким, склонным к худобе, его уши топорщились в разные стороны, светлые брови были едва заметны. Но Виктор обладал обаянием, которое светилось в его глазах и улыбке.

Я стала часто наведываться к психиатру. Мы общались на разные темы, и мне нравилось то, что я могла прийти в любое время и он уделит мне своё внимание. Виктор смеялся, запрокинув голову и обнажив ряд неровных зубов. От него всегда приятно пахло, и заходя в поликлинику, я порой чувствовала этот нежный аромат, который разливался невидимой струёй там, где он недавно проходил.

Я больше не испытывала напряжения, находясь в пространстве улиц и прохожие не вызывали неосознанного желания спрятаться в панцирь. В моей жизни стали происходить перемены к лучшему. Я радовалась жизни, строила планы и свободно дышала. Виктор, сам того не сознавая, дал мне лекарство лучшее из всех, которое не найдёшь на полках в аптеке и название которому – влюблённость.

Однажды я взяла чистый лист плотной бумаги, простой карандаш, ластик и, охваченная вдохновением, села рисовать. Где-то через час на бумаге появились два суриката. Они стояли, прижавшись друг к другу и настороженно смотрели в одну сторону, откуда, вероятно, доносился шорох. Этот рисунок я подарила Виктору, когда в очередной раз пришла к нему в кабинет. Он принялся с интересом рассматривать сурикатов, спросил что они увидели, небрежно ткнув в них длинным пальцем.

С нашей первой встречи с Виктором я полагала, что он одинок. У меня сложилось представление о нём как о холостом мужчине, который обедает у себя в машине и живёт свободной, ничем не обременённой жизнью. Но в один сумрачный вечер этот образ развеялся словно туман над рекой.

Был пятый час вечера, за окном сгущалась темень. Я сидела на своём обычном месте, сбоку от стола Виктора. Мне не хотелось уходить, и я как могла растягивала время.

– Мне пора домой, – сказал он.

– К своей девушке? – спросила я.

– К жене.

«Жена…А какая она?», – думала я, идя по тропинке домой.

Однажды я увидела на улице девушку и вообразила, что это и есть его супруга. Она была невысокой, стройной, со смуглой кожей и длинными чёрными волосами. Я представила Виктора вместе с этой девушкой и ощутила неприязнь к ней.

С того дня я то и дело встречала её куда-то идущую, модно и со вкусом одетую с симпатичными сумочками. Как-то раз я увидела её в магазине. Она стояла возле кассы и складывала продукты в пакет. На ней была серая толстовка, волосы убраны в хвост. Я пристально на неё посмотрела и усмехнулась. «Ну и ничего особенного в тебе нет», – думала я с ревностью. Девушка заметила, что я на неё смотрю, и её лицо приняло выражение недоумения.

Позже я узнала, что у Виктора есть дети. Женщина, которая сидела в очереди к психиатру, сказала своей знакомой, что недавно видела его с женой и ребятишками. Образ дерзкого холостяка преобразовывался и менялся. Теперь Виктор предстал передо мной мужем и папой. Ко всему прочему я узнала, что машины, в которой он обедал в моём воображении, у него нет, и он по своей натуре пешеход.

Виктор проявлял ко мне интерес, который я читала в его взгляде, обходительности, с которой он обращался со мной. Он ревниво дорожил временем, которое я проводила в его кабинете, и никому не давал нарушать таинство наших разговоров. Иногда с его губ срывались ласковые слова, обращенные ко мне. Вопреки всем преградам я верила, что однажды Виктор откроет мне сердце, посвятит своё время одной мне. Я наивно полагала, что сподвигну его на перемены и ради меня он оставит семью.

Но в отличие от меня, Виктор испытывал противоречивые, неоднозначные чувства. Он был квалифицированным врачом, что означало одно: признать наличие влюблённости в пациентку – значит признать свою некомпетентность.

Одним тёмным зимним вечером, когда речь зашла о наших чувствах друг к другу, он вдребезги разбил хрустальный замок, который я возводила изо дня в день.

– Ничего не выйдет, – сказал он, окончив наш разговор.

Я вышла из кабинета и поплелась по улице, не помня себя от постигшего меня несчастья. Я пришла домой и долго лежала на полу. В голове звучало резкое, обжигающе-холодное «ничего не выйдет». Виктор был частью меня. Он ампутировал эту часть, выдернул её из моего сердца, словно сорняк.

Я долго обманывала себя, верила в пустые мечтания и жила в мире, которого не существует. Теперь, упав на землю, сбросив с себя мантию слепой влюблённости, всё моё существо погрузилось во мрак. Тетрадь, в которую я записывала свои мысли о Викторе, в которой содержались описания наших встреч и факты о возлюбленном, я уничтожила в пламени огня. Сжигая страницу за страницей, я видела как огонь пожирает надежды на счастливое время с любимым человеком, как чувства становятся пеплом…

Девушка, которую я считала его женой, таковой, конечно, не являлась. С настоящей женой Виктора мне довелось случайно встретиться в поликлинике, когда она по каким-то делам пришла к нему на работу. Она выглядела гораздо старше своего мужа. Это была женщина среднего роста, в черном платье в крупный цветок. Жена Виктора не обладала привлекательной внешностью. У неё были широкие бёдра, а платье открывало её дряблые, полные руки. Её тёмные волосы были коротко подстрижены, а нарисованные чёрным карандашом брови резко и грубо выделялись на лице.

В действиях и манерах этой женщины ощущалась энергия и сила. Она обладала тем, чего так не хватало мне. Её походка была ровной, взгляд направлен перед собой, подбородок приподнят. Каждый её шаг был наполнен уверенностью и решимостью. Я поняла, какой тип женщин предпочитал Виктор, но я была другой.

Мои визиты к доктору становились всё реже. В один солнечный весенний день я снова появилась в кабинете Виктора. За окном ласково шелестел ветерок, земля согревалась после долгих холодов. Я была в приподнятом настроении и, наклонив голову набок, смотрела на него.

– У вас сегодня игривое настроение, – сказал он, улыбаясь.

Но вскоре приподнятые радостные чувства сменились слабостью и головокружением. Я закрыла глаза и, обмягшая, упала на спинку стула.

– Голова кружится, – еле слышно сказала я.

– Кушетки в кабинете нет, – ответил Виктор. – Прилечь вам негде…

Он начал перечислять все обстоятельства, по которым не мог мне помочь. Голова всё ещё кружилась, но я встала, сняла куртку, висевшую на спинке стула и, огорчённая, злая, но полная решимости направилась к двери. Я чувствовала взгляд Виктора, который скользил по моей спине.

Я закрыла дверь, прошла по коридору и свернула к гинекологу. Сегодня мне предстояла неприятная процедура. Следом за мной появилась медсестра, которая привела из отделения бабушку. Громоздкая, с обвисшей кожей старушенция уселась на сидение недалеко от меня и пожаловалась сопровождавшей её медсестре на плохое самочувствие.

– Давление, – сказала медсестра. – Сейчас я принесу тонометр.

Она быстро ушла и так же быстро вернулась, неся в руке прибор для измерения давления. Медсестра надела манжету на объёмную руку пациентки и внимательно посмотрела на показания прибора.

– Да, давление, – сказала она.

Медсестра провела свою подопечную больную вне очереди. Я наблюдала за этой ситуацией и думала, что она могла не суетиться и не бегать за тонометром, ведь её задача заключалась в том, чтобы отвести пациентку к врачу и привести обратно в палату. Она могла найти тысячи причин, чтобы не ходить за тонометром, не мерить ей давление, а просто дожидаться своей очереди. Но она сделала всё, что было в её силах для совершенно постороннего человека. А Виктор даже не сдвинулся с места, чтобы хоть как-то облегчить моё состояние. Он показал себя равнодушным и даже жестоким человеком, которого не заботят чужие страдания, и это сильно оттолкнуло меня от него.

После этого случая я стала избегать Виктора. В моей голове возникла страшная, пугающая мысль, что я снова окажусь с ним в одном кабинете, в одном месте и он снова мне не поможет.

Я появилась в кабинете психиатра спустя три года. Виктор снова смотрел на меня своими ясными серыми глазами. Я снова чувствовала исходящее от него обаяние, но была холодна. Для меня он был только врачом, к которому я пришла с жалобами на душевную и физическую усталость. Он выписал мне рецепт на антидепрессанты и сказал прийти через месяц. Для меня была в тягость мысль, что придётся регулярно ходить к нему. Отныне я чувствовала себя неуютно в присутствии Виктора. Я спросила, нельзя ли приходить пореже, на что он ответил, что ему надо наблюдать своих пациентов каждый месяц, а иначе они забывают к нему дорогу.

В течение этих трех лет мои чувства то угасали, то возрождались вновь. Порой я ловила себя на том, что хочу увидеть Виктора – как он идёт по коридору поликлиники, делая размашистые твёрдые шаги, как он смотрит в мою сторону и учтиво кивает головой. А порой я пыталась убедить себя в том, что ничего не было, но сердце ёкало в груди, когда я вспоминала мои визиты к нему.

Когда у меня появилась семья, я поняла, как непросто было Виктору. С одной стороны была его жена и дети, с другой – чувства симпатии и даже влюблённость в девушку, которой он также был небезразличен. Я была поглощена влюблённостью и это не давало мне проникнуть в переживания Виктора. Он выстоял перед искушением отдаться порыву чувств и остался со своей семьёй, и это наилучший вариант из всех возможных. Я уверена, что Виктору будет лучше со своей женой, чем со мной. Наши чувства скоро бы закончились, и жизнь постепенно превратилась в то, что называется рутиной. Наверняка, почти все семейные люди проходят через это. Туман романтики рассеивается и выпадает роса обязанностей, бытовых ситуаций, скучных будней и бесконечной тоски. Так пускай же всё остаётся как есть, не превращаясь в нечто большее, чем симпатия и в то же время не уходя в быт и банальность.

Глава 31

Когда мне было семь лет, со мной произошло нечто необъяснимое. Однажды я проснулась посреди ночи, открыла глаза и увидела перед собой высокую фигуру. Она была покрыта полуночным сумраком, я не видела очертаний её лица. На тёмном силуэте было длинное платье до пола, а руки распростёрты в разные стороны, как у статуи Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро. Мне стало жутко, я зажмурилась да так и уснула, не открывая глаз и стараясь не шевелиться.

После этой ночи я рассказала маме, что ко мне приходил ангел. Она передала родственникам, которые поверили или сделали вид, что поверили.

Прошло двадцать лет, и вот однажды ко мне вновь явилась эта фигура. Я была на шестом месяце беременности и в ту ночь никак не могла уснуть. Я лежала на диване, который в то время из-за ремонта стоял на кухне. Мои глаза были закрыты, но я не спала. Внезапно до меня донеслось хрюканье. Оно было совсем близко, у моего изголовья, и становилось всё громче и интенсивней. Я открыла глаза. Передо мной стоял высокий тёмный силуэт в платье до пола. Он был в точности такой же, как и много лет назад, только руки на этот раз были опущены вдоль тела. За окном начинало светать, но не смотря на это, фигура была неразличима, словно окутана вуалью из тени. Жуткое хрюканье стихло. Меня охватил ужас, который сковал мои связки. Я не могла произнести ни слова, и только хрипела, пытаясь позвать на помощь мужа. Каким-то образом он услышал мой хрип и тот час прибежал на кухню. Он выглядел испуганным. Я рассказала ему всё, что сейчас произошло.

– Так бывает, когда ты ещё не спишь, но мозг уже видит сны, – утешил меня муж.

Когда я спросила мнение психолога, она выдвинула другую версию.

– В вас есть часть, которая вами не изведана, – сказала Людмила Григорьевна. – Эта часть может содержать в себе любые качества, которые вы в себе прячете. Уверенность, смелость, оптимизм – всё, что угодно. Она – тёмная сторона вашей личности.

Не известно наверняка, кем является эта фигура, окутанная тенью. Психологи говорят о неизведанной стороне личности, психиатры скажут, что это галлюцинация… С детства я думала, что тёмная фигура – мой Ангел Хранитель, который охраняет меня от мирского зла.

Зло не дремлет и неотступно следует за нами по пятам. Когда я была в материнской утробе, с мамой случилась одна неприятность, которая могла фатально закончиться и к тому же не имела объяснения. В тот день родители возвращались с прогулки и подходили к подъезду: отец вошёл первым, а мама следом. Только она переступила порог, как позади послышался глухой удар. Обернувшись, мама увидела лежащий на земле кирпич. Отец поднимался на чердак, чтобы поймать негодяя с поличным, но там никого не оказалось. Неизвестно, кому и зачем понадобилось бросать с крыши кирпич, но неоспоримым остаётся факт, что в тот день маму спасло чудесное провидение.

В мире много необъяснимых и не поддающихся логическому объяснению вещей. Мы живём на планете, в которой есть место тайнам и загадкам, страшным событиям и радостным. Весь мир и все люди, живущие в нём сотканы из противоречий. Человек, который создаёт приятное впечатление, может совершить подлость и наоборот, тот кто имеет отталкивающий вид, способен на сострадание и бывает более дружелюбным и открытым, чем хорошо одетые, устроенные в социуме граждане.

Однажды мы с Соней возвращались с прогулки домой. Я держала дочку за руку, а она спокойно и молча шла рядом. Вдруг она увидела впереди мужчину и начала кричать «папа! папа!».

– Это не папа, – сказала я ей.

Когда мы поравнялись с этим человеком, он остановился напротив нас. На нём была грязная куртка, обвисшие джинсы, в руках он держал картонную коробку, в которой лежали мёртвые голуби и какой-то мусор.

– А почему кричат обычно «мама», а не «папа»? – спросил мужчина.

– Кто-то и «папа» кричит, – ответила я, улыбнувшись.

– Если папа есть, – проницательно заметил он.

– Да, точно.

На этом коротком разговоре мы разошлись, но слова этого странного человека с коробкой не выходили у меня из головы. «Может быть, у этого мужчины случилась какая-то детская травма, связанная с отцом и оттого он теперь ведёт такой образ жизни?», – подумала я невзначай. Придя домой я ещё вспоминала о нём и его коробке, точнее о её содержимом. Я никак не могла понять, зачем ему мёртвые птицы. Может быть, он был дворником? Но дворники обычно убирают территорию по утрам, а этого человека мы встретили вечером. Так или иначе, а его тонкое замечание про «папу» вызвало во мне чувство уважения к этому мужчине. Я лишний раз убедилась в том, что битые жизнью люди, ведущие маргинальный образ жизни, зачастую несут в себе больше смысла, чем те, кто имеет статус в обществе, но ничего ценного в душе.

Глава 32

С раннего детства я ходила с короткими волосами, и это придавало мне сходство с мальчиком. Как только волосы отрастали, их сразу же срезали. В платья меня одевали не часто, в основном я носила штаны и кофты. Ко всему прочему мама переделывала моё имя на мальчишеский лад и называла Лёшей или Алёшиным. Сверстники тыкали в меня пальцами и смеясь, говорили: «Смотрите! Как думаете, ребят, это девочка или мальчик?» Прохожие тоже не понимали, какого я пола и обращались, как к пацану – дружок. Всё это сильно огорчало и обижало меня.

Однажды я узнала, что мои родители хотели родить мальчика. Не помню, от кого эта информация пришла, но разочарование, постигшее меня, осталось в памяти. Мама никогда не заплетала мне косичек и не расчёсывала мои густые волосы. Она не называла меня принцессой и не говорила, какая я милая. Я росла пацанкой и порой моя мальчишеская часть давала о себе знать. Я участвовала в войнушках с ребятами во дворе, обзывалась и могла подстроить какую-нибудь пакость. Так однажды я подкараулила Юлю и, когда она зашла в туалетную будку, подставила к ручке двери швабру. Этот приём я увидела по телевизору. Сестра тщетно стучала в дверь, а я хихикала, спрятавшись за ограждением сарая. Юлю освободила баба Валя, которая случайно проходила мимо. Мою шалость восприняли как шутку и не стали меня ругать.

В старших классах я начала отращивать волосы, но я не умела делать себе причёски, поэтому ходила с распущенными волосами или убирала их в хвост. Баба Валя советовала мне делать хвост как можно выше, на макушке. Она считала себя экспертом в области эстетики и красоты, и знала, как лучше. А по мнению деды с распущенными волосами я походила на фашиста. Однажды он так и сказал, с неприязнью глядя на моё лицо: «Ну, лицо худое, вытянутое из-за этих волос, как у фашиста».

Став взрослой, я пыталась отращивать волосы, но время от времени, повинуясь неведомой силе, я шла в парикмахерскую, где просила остричь свои длинные волосы и сделать мне максимально короткую стрижку. Несколько раз доходило до того, что я сама брала ножницы и одним движением срезала свою косу. В такие минуты мною правило отчаяние и безотчётная нервозность, словно длинные волосы были причиной какого-то душевного дискомфорта, тревоги.

Мои одноклассницы умели преподнести себя. Они со вкусом одевались, делали причёски, красили ресницы. Я же чувствовала себя гадким утёнком и порой, пытаясь сделать себя более женственной, одевала нелепые наряды, а на голове делала два хвоста, которые как обрубки торчали в разные стороны. Я просто не знала как, в моей жизни не было человека, который бы мне посоветовал что-то дельное. Мама ворчала по поводу того, что я крашу ресницы, баба Валя часто делала нелестные замечания моей худобе.

Однажды по соседству с нами поселилась семья, с которой у нас возникли дружеские отношения. Тётя Ира, привлекательная женщина со светлыми волосами до плеч, приходила к нам в гости и иногда приводила своего сына. Антон учился в старших классах и за ним бегала добрая часть сельских девиц. Он был среднего роста, его золотистые волосы слегка вились у висков, а глаза имели небесный оттенок.

У Антона с его мамой были самые близкие тёплые отношения, а вот своего отца он не любил. В целях воспитания его отец время от времени применял ремень, а чуткая мать всегда становилась на сторону сына и защищала его от суровых наказаний. Сын и мать проводили время, общаясь друг с другом и играя в настольные игры. Однажды Антон узнал, что душа матери лежит к кошкам и притащил домой пушистую красавицу, которую случайно нашёл на улице. Тётя Ира принесла показать свою любимицу к нам домой. Кошка была очаровательна, она обладала мягкой длинной шерстью, покрытую белыми и рыжими пятнами. Она осторожно осматривала нашу обстановку и принюхивалась к каждой вещи в квартире.

Был период, когда тётя Ира с Антоном приходили к нам каждый вечер, чтобы посмотреть сериал. У них был свой телевизор, но с ним случились какие-то неполадки. Мама усаживала их на стулья, а я садилась позади и тайком наблюдала за Антоном. Я мечтала, чтобы он обратил на меня внимание и делала то, что по моему мнению должно было его привлечь.

Однажды я достала из шкафа мамино платье, которое она носила в молодости. Оно было облегающего кроя, чёрное, усеянное белыми звёздочками. Я надела платье перед зеркалом и увидела, что оно мне широко по бокам. Тогда я взяла нитку с иглой и подшила его по своей фигуре. Отлично, теперь я могла показаться в таком виде Антону, который в это время гулял во дворе нашего дома.

Да, я однозначно произвела на парня впечатление. Он одарил меня улыбкой, а я от смущения не знала, куда себя деть.

Как-то вечером я оказалась в компании Антона и ещё одного мальчишки, который жил на нашем этаже. Мы весело проводили время, мой сосед делал мне знаки внимания, а мальчишка наблюдал за нами и ехидно посмеивался.

Мама закончила развешивать бельё и подошла к крыльцу, на котором мы дурачились. Её лицо имело недовольный вид.

– Что это вы тут делаете? – спросила она.

– Играемся, – ответил Антон.

В тот вечер я ушла домой окрылённая и по уши влюблённая. На следующий день мать незамедлительно рассказала об этом инциденте своим родителям, но они только посмеялись в ответ.

Вскоре Антон забыл о том вечере, но я продолжала лелеять воспоминания, мечтая вновь оказаться рядом с ним. У моего соседа появлялись новые девушки, одна за другой сменяя друг друга. Я слышала, как они приходят к нему домой, как в отчаянии просят его не бросать их. Но Антон не принимал обратно тех, от кого уже избавился. Рыдания брошенок во мраке подъезда разбивали на осколки вечернее спокойствие. Антон был настоящим смутьяном женских сердец, обворожительным и жестоким юношей. В него были влюблены девушки из Кочек и соседних деревень, а также самые популярные девчонки из моего класса.

После школы Антон покинул село и уехал на службу в армии. На несколько лет он пропал из поля зрения, и я ничего о нём не слышала и не знала. Однажды я приехала домой на каникулы и обнаружила, что Антон как и прежде живёт с нами по соседству, но на этот раз не с мамой, бабушкой и отцом, а со своей женой и детьми.

Мы по-прежнему продолжали с ними дружить. Антон вместе с женой приходили к нам в гости, мы смотрели фильмы и делились фотографиями моей жизни в городе и службы Антона, на которой он выполнял обязанности кинолога. Однажды я показала ему фото, на котором была вместе с Кириллом. Он заметил, что мой бывший довольно высоко натягивает брюки и носит ремень на животе. Из-за этой его манеры одеваться Антон обозвал его неприличным ругательством.

Семейная жизнь не сделала из моего соседа образцового отца и мужа. Антон пытался со мной флиртовать и однажды, когда дома не было жены, позвал к себе. Но я ответила отказом на такое предложение. Даже не потому что я что-то подозревала насчет его намерений, хотя такая мысль смутно пробежала в голове, просто в тот вечер мне не хотелось никуда идти и я решила остаться дома. Антон словно паук-сердцеед пытался заманить меня в свою сеть, как заманивал остальных, высасывая из них любовь, которую добровольно отдавали влюблённые в него жертвы.

После каникул я уехала учиться и на этом наши пути разошлись. Антон со своей семьёй переехал в частный дом, а в квартире по соседству поселился парень-алкоголик. Но три года назад я случайно столкнулась с бывшим соседом у дверей магазина. Воспоминания о нашей дружбе пробудили во мне тёплое чувство. Я искренне обрадовалась этой внезапной встрече.

– Привет! – окликнула я Антона.

Он остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Привет! – также радостно ответил он.

– Как жизнь?

– Эм… Подожди, а ты… – проговорил Антон, пытаясь вспомнить, кто я.

– Мы жили раньше по соседству, – сказала я.

Антон вспомнил меня или сделал вид, что вспомнил. Он выглядел неопрятно и даже отталкивающе. На нём была изношенная одежда, на руках отчётливо виднелись чёрные мозоли, а вблизи я ощутила запах перегара, идущий от него. Весь его вид говорил о грязной физической работе, которой он зарабатывает на жизнь.

– Как мама? – спросила я.

– Да как, всё так же, – немного безразлично ответил он.

Несколько лет назад с его мамой произошла трагедия. Она заснула в машине и сильно отравилась выхлопными газами. Она долго лежала в реанимации, но ей удалось справиться со смертью. Однако теперь, по словам свидетелей, тётя Ира с трудом могла говорить и передвигаться.

Я собиралась уходить, как вдруг Антон протянул руку к моему лицу и грязными пальцами коснулся волос. После стольких лет его повадки сохранились. Это был тот же Антон, но изрядно побитый жизнью, душевно сломленный, с грязью под ногтями и шаткой походкой нетрезвого и уставшего человека.

– Позвони мне, – сказал он, прощаясь. – Позвонишь?

– Хорошо, – ответила я, наперёд зная, что делать этого не буду. – Потрепала же тебя жизнь…

– Позвони обязательно, – сказал он.

Я пошла мимо магазинов домой, а Антон отправился к своим товарищам, которые не отличались от него опрятностью и стояли кучкой недалеко от нашего места встречи.

– Вот это девушка, женился бы на ней, – сказал он, подойдя к ним.

Если бы десять лет назад мне сказали, что Антон из красавца и отменного ловеласа превратится в грязного рабочего, я посмеялась бы и ответила, что такого никогда не произойдёт. Но жизнь непредсказуема, между ней и неизвестностью стоит знак равенства. Теперь Антон живёт с больной матерью, а несколько лет назад от него ушла жена, забрав детей.

Так обернулась судьба моего соседа, превратив его из обольстителя девичьих сердец в грязнорабочего. Гораздо удачливее сложилась жизнь Кирилла. Он уехал в Москву, где построил карьеру и женился. Со своей возлюбленной они сыграли свадьбу на песчаных заморских берегах, омываемых небесно-голубыми водами. Кому что, а Кириллу удалось воплотить в жизнь свои амбиции. Он оставил за спиной крошечную комнатёнку, в которой мы некогда проводили время, брата, страдающего игроманией и холодный, подчас неприветливый Новосибирск.

Старший брат Кирилла – его полная противоположность. В подростковом возрасте он совершил попытку суицида. Его спасли, но душевная травма такого масштаба, когда ненависть к себе перерастает в убийство, не проходит даром. Рослый, с избыточной массой тела, брат Кирилла просиживал днями и ночами за компьютерными играми, одновременно прихлёбывая пиво из жестяной банки. Я не раз видела его в таком положении, когда приходила к Кириллу. Одиночество и необременительный досуг – то, к чему в итоге подвела этого человека жизнь.

Моя школьная подруга Кира после окончания университета вернулась обратно в село, где теперь работает школьной учительницей. Я не раз встречала её – бледнолицую, неулыбчивую, погружённую в свои мысли девушку. Любовь Киры к чтению угасла, она больше не посещает библиотеку и не берёт в руки даже заезженные детективы. Она не смотрит сериалы, как раньше, и не увлекается кино. Во время нашего разговора Кира призналась, что большую часть её жизни занимает огород и работа. С плохо скрываемой завистью она отметила, что у неё, в отличие от меня, нет времени на творческие занятия. А когда я затронула тему наказания детей, эта молодая школьная учительница ответила, что дети заслуживают того, чтобы их били и привела пример, когда ребёнок её знакомой бросил матери в лицо какой-то предмет и повредил ей глаз. Я выслушала её и в моей голове возник образ того, как моя знакомая, эта хрупкая тихая женщина, сжимает кулаки и бьёт своего мальчика.

Когда я видела Киру в последние несколько раз, она выглядела бледной. Сутулясь, крепко сжимая ручку от сумки, она прошла мимо меня словно тень. Безмолвная тень, которая ходит на работу и возвращается домой, где её ждут незамысловатые домашние дела, вроде мытья посуды и ухода за участком.

С другой моей одноклассницей мы не особенно общались в школе, но в годы моей юности она всегда вызывала во мне желание походить на неё во всём, и характером и внешностью. Марина обладала невероятной раскрепощённостью, она умела давать свободу своим эмоциям и действиям. В нашем классе она была одной из самых привлекательных девушек со стройной, но не тощей фигурой и миловидными чертами лица. Марина несомненно была звездой нашей повседневной школьной жизни, но несмотря на это, она оставалась естественной и жизнерадостной без всякой примеси надменности.

В настоящее время Марина живёт в селе и проводит свои дни в небольшой квартирке с дочерью и больной матерью. Я полагала, что она добьётся высот, построит успешную карьеру модели, будет жить в мегаполисе, крутя романы с элегантными мужчинами. Знаю, она и сама бы этого хотела, но её жизнь сложилась иначе. Марина участвовала в городском конкурсе моделей, но дальше этого не пошла. Её работа весьма обычна, а жизнь в маленьком селе не столь феерична. Она вынуждена ухаживать за больной матерью и ежедневно топать своими стройными ножками по разбитым сельским дорогам. Но несмотря на эти обстоятельства, Марина не выглядит грустной или расстроенной. Она по-прежнему женственна и очаровательна, а её внешность, выражение спокойных серых глаз говорят о душевном штиле и внутренней гармонии. Впрочем, внешняя оболочка бывает весьма обманчива.

Максим расстался со своей девушкой и сейчас живёт холостяком. Он работает и проводит свободное время так, как ему заблагорассудится.

Не стоит искать в жизненных переплетениях справедливость или несправедливость. Жизнь – это не механические часы, а постоянно изменяющийся поток, состоящий из человеческих эмоций, превратностей судьбы и отношения к самим себе и к каждому. И поэтому не скажешь наверняка, приведёт ли тебя удача к благополучным землям с цветущими садами или же окажется, что она была мнимой, и открыла путь к затхлому болоту, кишащему жабами.

Content

Алёна Митина-Спектор
Жизнь счастливая, жизнь несчастная