Владимир Колганов

Вообрази свой мир! Из жизни гениев и психов

Часть I. Надежды и разочарования

Глава 1. Помогите Гене!

Все мы немножко психи. Хотя бы потому, что не можем контролировать свой мозг, а он временами выделывает такие фортели, что хоть в петлю лезь или накройся простынёй и ползи на кладбище. Но это крайности, а чаще возникает ощущение, будто кто-то управляет тобой, вертит так и сяк, получая от этого неописуемое удовольствие. И ты поневоле совершаешь поступки, на которые не решился бы находясь в здравом уме и твёрдой памяти. Во всяком случае, трижды подумал бы, прежде чем такое сотворить. Ещё более странно, когда человек что-то делает вопреки логике – заранее знает, что не прав, что может быть разоблачён в своём стремлении исказить достаточно очевидное представление о реальности, однако упорно следует словно бы кем-то предначертанному пути, подчиняясь строгому приказу. Попробуем разобраться, в чём тут дело – это нечто вроде предисловия к более серьёзному анализу проблемы.

Геня – это выдуманный мною персонаж, однако на его примере удобно рассмотреть некоторые странности, которые происходят в жизни, но часто ускользают от нашего внимание либо же мы стараемся их не замечать. Речь пойдёт не только о побудительных мотивах тех или иных поступков, но более всего о причинах, которые не позволили Гене полностью реализовать свои способности. Можно было бы назвать Геню неудачником, однако язык не поворачивается – всё потому, что он ни в чём не виноват, так уж сложилась жизнь или, точнее, кто-то так её устроил, что слава обошла Геню стороной. Это тем более обидно, что в паспорте он значится как Гений.

Начнём с самого утра, впрочем, пробуждение и прочие дела, которые происходят как бы сами собой, «на автомате», опустим за ненадобностью. Итак, представим, что Геня добрался до некоего учреждения, где служит много лет, поздоровался с коллегами и уселся за свой стол, чтобы приступить к работе. Здесь тоже не к чему придраться – всё как обычно вне зависимости от того, в чём конкретно заключается служение Гени своему Отечеству. Так продолжалось несколько часов, с законным перерывом на обед, вплоть до того момента, когда Геню вызвали к начальству.

– Гений Петрович! Мне тут доложили, что по вашей теме намечается срыв директивных сроков. На два месяца выбились из графика.

– Так оно и есть, Матвей Захарыч! Но я тут ни при чём.

Начальник непреклонен:

– Вы же руководитель темы, с вас и спрос.

– Матвей Захарыч, дорогой! – чуть не плачет Геня. – Да я ночей не сплю, всё думаю, как ликвидировать это отставание. Но что поделаешь, если соисполнители подводят?

– И кто же виноват?

– Отдел Прошкина упирался, мол, слишком сложное задание, им не потянуть. Пришлось кое-что доработать, уточнить… На это потребовалось время, – тут Геня сделал паузу, словно бы раздумывал, стоит ли произносить следующую фразу, а затем всё-таки сказал: – Матвей Захарыч, у меня сложилось впечатление, что Прошкин не справляется, не тянет. Это как в принципе Питера, когда человек делает карьеру и наконец доходит до уровня некомпетентности.

Начальник задумался, а у Гени от сердца отлегло. Что тут поделаешь – свалил вину на своего товарища, хотя на самом деле… Ещё минуту назад готов был признаться в собственных ошибках, однако некий внутренний голос возопил: «Не делай этого! Подумай о себе, о своей карьере. Вали всё на Прошкина, будто он и виноват!».

Дело закончилось тем, что Прошкин остался без квартальной премии, а Гений Петрович продолжал навёрстывать отставание от графика, всё реже вспоминая о том разговоре со своим начальством. Впрочем, вдаваться в подробности не будем, а перенесёмся на много лет назад.

Геня рос в достаточно благополучной семье – хоть и не катался, как сыр в масле, но грех жаловаться. И впрямь, всё шло к тому, что школу закончит с золотой медалью, а там университет, аспирантура, защита диссертации… Одно смущало: Геня так и не смог понять, зачем ему всё это нужно. С другой стороны, ну не идти же в армию вместо того, чтобы поступать в университет. Вот и тянул лямку по мере сил – золотой медали не получил, но в остальном постарался не огорчить своих родителей. Что же до прочих радостей бытия, то с этим далеко не всё складывалось гладко.

Геня не то чтобы с женщинами был очень робок, однако даже в мыслях не допускал, что сможет подойти к девушке на улице с намерением познакомиться. Допустим, подошёл, но что сказать? А вдруг она пошлёт куда подальше? Мужику знал бы, как ответить, а тут… Если у завзятого «ходока» есть несколько способов знакомства, запас проверенных стандартных фраз, то Геня, несмотря на привлекательную внешность, таким опытом не обладал, а рискнуть и подойти так и решался. Ляпнешь что-то невпопад, а девица прилюдно тебя высмеет! И что потом? Так ведь можно усомниться в собственных достоинствах, а потом и до беды недалеко – слышал, импотенция будет обеспечена либо кое-что похуже. Тут надо пояснить, что интимной близости между мужчинами Геня не допускал – в этом он был твёрд и непреклонен.

Не удивительно, что нашего героя прибрали к рукам – девица из отдела информации долго обхаживала, но Геня не сдавался. И вот как-то на корпоративе выпил лишнего, а очнулся в постели вместе с той девицей. Долго потом пытался понять, как такое получилось, но в итоге смирился и со временем стал получать удовольствие от совместной жизни. И даже пришёл к выводу, что так и было предначертано – короче говоря, смирился. Правда, родители были слегка разочарованы его выбором – девица-то явно не из их круга. Но когда у Гени родилась дочь, прежние сомнения были отброшены.

Всё бы ничего, но с недавних пор Геня стал ощущать что-то вроде угрызений совести – более точного определения он не нашёл. Дело в том, что не мог уразуметь, почему в своей жизни поступал так, а не иначе. С этой мыслью он засыпал, а утром продолжал искать ответ, пока чистил зубы и сбривал щетину. Прежде, глядя в зеркало, твердил: «Я талантливый! Я умный! Я умнее всех своих коллег!» Это помогало собраться с силами, чтобы держать в ежовых рукавицах поднадзорный коллектив и не терять мужества в присутствии начальства. Теперь же, когда стали одолевать сомнения, даже своей жене не решался возразить – соглашался со всем, чего ни предлагала: хоть плитку в ванной заменить, хоть пойти в кино на какой-то занудный фильм или устроить вечеринку для её подруг. Их болтовни Геня на дух не выносил – такие же старые девы, как до недавних пор его жена, а он словно бы приданная им обслуга. Видимо, эти девишники и стали последней каплей для него.

Было бы здоровье покрепче, непременно б запил, а тут даже курить жена не позволяет. Оставалось одно – обратиться к психоаналитику. И вот однажды, предупредив жену, что должен задержаться на работе, – якобы у них запарка по случаю конца квартала – отправился по адресу, который нашёл на сайте в интернете.

– Так чем могу помочь? – так психоаналитик начал разговор.

Вообще-то, Геня надеялся увидеть старца с бородой, что-то вроде Зигмунда Фрейда, а тут мужик не старше сорока. Всю дорогу Геня прикидывал, что следует сказать, а пришёл и в голове всё перепуталось – и надоевшая бабья болтовня, и посуда, которую приходилось мыть, хотя предпочёл бы отдохнуть после работы…

Психоаналитик пришёл ему на помощь:

– А вы начните с самого начала. Вот родились, начали ходить, первый раз сказали: «Мама»…

– Да что тут говорить? Детство, как у всех.

– Прекрасно! Тогда припомните, не было ли травм, не бил ли кто в детстве по вашей голове. Известен такой случай, когда малыш выпал из окна, пролетел пять этажей, но так и не разбился. Повезло! А через тридцать лет ему аукнулось – тяжёлая депрессия, попытка суицида…

– Да нет, ничего такого не было.

Психоаналитик развёл руками, скорчив недовольную гримасу:

– Тогда на что вы жалуетесь?

Что делать, пришлось собраться с мыслями:

– Да вот возникло подозрение, будто кто-то мною управляет. Словно бы в голову вживили чип, а некто, сидя перед монитором с джойстиком в руках, заставляет делать то, что мне совсем не хочется.

– А поконкретнее?

– К примеру, на своего товарища возвёл напраслину, женился, хотя и мысли такой в голову не приходило. То есть мысль была, я бы не прочь жениться, но только не на этой… Но самое ужасное в том, что вот сижу, а в голову ни одной гениальной мысли не приходит.

У психоаналитика глаза на лоб полезли:

– Это как?

Дальше полилось, как из рога изобилия. Геня перечислил свои «достижения» за последние пятнадцать лет, не забыв упомянуть, что все научные статьи писал в соавторстве, а в довершение исповеди, слегка потупив взгляд, признался, что в диссертации использовал отрывки из чужих работ, даже не сославшись на реальных авторов… Тут он запнулся и с опаской поглядел на психоаналитика – как бы не донёс! И снова возникла та же мысль: ведь не хотел об этом говорить, а кто-то будто вынудил…

Психоаналитик слушал и кивал, а потом вдруг хлопнул себя по лбу:

– Я понял! Вы оказались в плену у своего alter ego!

Словно бы подтверждая вывод психоаналитика, Геня почувствовал, что опять оказался в ступоре – надо как-то реагировать, но что тут скажешь? Если alter ego им руководит, тогда всё предельно ясно – вместо того, чтобы выдать гениальную идею, предлагает чёрт-те что!

Только после долгой паузы Геня выдавил из себя:

– Спасибо!

Заплатив за услуги, отправился домой, по дороге повторяя одну и ту же фразу:

– Тут с одним «я» никак не справишься, а что делать, если двое?

На следующее утро вместо того, чтобы поехать на работу, Геня направился в парк, что располагался неподалёку, сел на скамейку и стал ждать. Что если дельная мысль придёт в голову и станет ясно, почему с ego ему так не повезло? А ведь другого неоткуда взять!

Тут на скамейку рядом с Геней подсел какой-то старичок. Слава богу, не похож на Фрейда – не хватало ещё снова напороться на психиатра-аналитика! Им лишь бы озвучить свои завиральные идеи, а помочь ничем не могут. Тем временем старичок тихим голосом стал что-то говорить, словно бы беседовал сам с собой. Геня прислушался, и вот что он услышал:

– Помню, как-то на бульваре вечером подсели к подвыпившей девице. Её кавалер побежал искать такси, ну а мы тут как тут. Ребята её тискают, она смеётся, а я не знаю, что мне делать. Смотрю вроде в сторону, а краем глаза за ними наблюдаю. Так и не смог понять, почему так поступил. И ребят не пристыдил, и к девице не решался прикоснуться, – старец тяжело вздохнул и после паузы продолжил: – А ещё был случай. Как-то на переменке ребята устроили форменный бедлам. Заперли девчонок в классе и стали к ним приставать. Заводилой был отпетый хулиган, его все побаивались. И вот я смотрю, как он лапает девчонку, которая мне нравилась, и ничего не могу поделать. То ли драться с ним, то ли позвать учителей… Такого унижения сроду не испытывал.

Тут Геня не выдержал и спросил:

– Но почему?

Вопрос был столь невнятно сформулирован, что можно было подумать, будто Геня спрашивает, почему вертится Земля. Однако, судя по всему, старец Геню понял. И вот, не поворачивая голову, стал говорить:

– С давних пор философы ломали головы в поисках ответа на вопрос: почему один человек совершает скверные поступки, а другой даже в мыслях допустить такое не способен. В итоге пришли к выводу, что есть где-то внутри человека некое нравственное начало, данное ему с рождения, но одним больше повезло, а другим досталось с гулькин нос. Объяснение этому так и не нашли, хотя исписали тонны бумаги. На самом деле, никакого там начала нет и не было.

Геня был крайне огорчён таким ответом, поэтому не удержался и спросил:

– А что же есть?

– Есть только два основных инстинкта – инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода. Проблема в том, что инстинкт самосохранения может привести к предательству, а инстинкт продолжения рода, понимаемый в широком смысле, может стать причиной воровства, если у человека нет иных возможностей обеспечить материальное благополучие своим потомкам, – старец замолчал, словно дав возможность Гене осмыслить только что услышанное. – Почему же одни люди поступают нравственно, а другие нет? С инстинктами всё ясно – они даны человеку от рождения, это основа нашего существования и гарантия продолжения рода человеческого. А вот понятие о нравственности человек приобретает только на основе жизненного опыта – за дурной поступок последует наказание, за хороший поступок – поощрение. В итоге и формируется то, что условно можно назвать нравственностью человека.

– То есть любого человека можно перевоспитать?

– Не так всё просто. Казалось бы, страх наказания способен удержать человека от таких проявлений инстинктов, которые принято называть дурными поступками. Но всегда есть надежда наказания избежать, поэтому имеет смысл рискнуть, особенно, если судья и прокурор тоже готовы рисковать, спасая виновного от наказания, причём не безвозмездно. Тут уж как повезёт. Что же до поощрения, то этот способ воспитания нравственности годится только в детстве и отчасти в юности, а в зрелом возрасте от него мало толку, особенно если учесть, что ордена и звания нередко раздают кому попало. Поэтому со временем человек теряет веру в справедливость и тогда сфера проявления нравственности сужается до минимальных размеров. Ну там семья, друзья… Словом, ближайший круг общения.

«Толково объясняет – подумал Геня. – Но причём тут alter ego, то самое, которое помыкает мной?» Вслух Геня ничего не сказал, но, видимо, старец читал его мысли:

– Видите ли, в чём дело… Бывает, что ego человека слабое, теряется в непривычных ситуациях, не находя нужного решения. И вот на помощь приходит «второе я», которое есть у каждого из нас где-то в подсознании, а существует оно по своим понятиям, проще говоря, ему на все наши нравственные заморочки наплевать. Задача alter ego – спасти вас и себя, а уж каким способом, ему без разницы. Тут уж вам придётся выбирать – либо признаться в слабоумии, либо подчиниться alter ego.

Геня понял, что обречён жить под властью своего «второго я», но кто знает, может быть, оно и к лучшему? Поэтому снова обратился к старцу:

– А вот способно ли это «второе я» оказать мне помощь в одном деликатно деле? Я тут недавно прочитал, что именно там, в подсознании возникают гениальные идеи.

Старец усмехнулся:

– Тут всё зависит от уровня его развития. Если подсознание недоразвито, пиши пропало! В этом случае нечего надеяться на то, что в голову придёт интересная идея, ну а ростки таланта, если они были, со временем наверняка зачахнут.

Вот, оказывается, в чём дело! Что-то было сделано не так ещё в раннем возрасте – видимо, родители неумело воздействовали на его подсознание. Обласканные властью, они были уверены, что и сыну повезёт, и потому только твердили постоянно: «Ты у нас самый умный и талантливый, станешь знаменитым учёным, действительным членом Академии наук, тебя будут приглашать на телевидение, печатать твои интервью в журналах и газетах, ты женишься на победительнице конкурса «Мисс Россия», а мы будем нянчить внуков». В итоге Геня словно бы оказался в мире, придуманном не им самим, и в этом мире от него не требовалось никаких усилий – жил на всём готовом. Пожалуй, нужно было создать свой мир, добиваться всего своими силами, тогда мог бы стать писателем или художником – в юности неплохо рисовал, писал статьи для школьной стенгазеты. Но то ли чего-то не хватило, то ли alter ego не позволило…

Когда Геня очнулся от раздумий, старца рядом уже не было, и некого спросить: неужто всё так безнадёжно? Или есть надежда что-то изменить? Говорят, что гением надо родиться. Но уже родившись Гением, можно ли им стать?

Глава 2. Жажда славы

Что заставляет человека отдавать все силы творчеству, нередко жертвуя своим здоровьем? Первое, что приходит в голову – желание прославиться. Но можно ли считать это психозом? Если славу заслужил, то есть сделал что-то полезное для людей, за что они безмерно благодарны, в этом нет ни малейших признаков отклонения от нормы. А вот если вы хотите славы во что бы то ни стало, тут надо призадуматься – не стоит ли обратиться к психиатру, пока это неуемное желание не довело вас до безумия.

Кто только о славе не мечтает! Писатель, учёный, композитор, актёр стремятся завоевать признание своих коллег, представителей власти или широкой публики, поскольку это обеспечит благосостояние семье и подвигнет к достижению новых высот на том пути, который был выбран изначально и стал единственным смыслом жизни. Однако фортуна изменчива и весьма капризна, а прорваться сквозь толпу конкурентов не каждому дано. Вот потому ищут обходные пути, нередко готовы пуститься во все тяжкие, лишь бы обратили на них внимание и возвели на пьедестал.

Особенно трудно приходится писателям, поскольку пишут все, кому не лень – от седого старца до юной де́вицы, мечтающей о возвышенной любви, и вот она пытается воплотить мечту в жизнь хотя бы на страницах своего романа. Мне как-то удалось поговорить на эту тему с представителем довольно известного издательства – было это на книжной ярмарке, посетители обходили стенд «Вагриуса» стороной, поскольку там издавали уж очень серьёзную, можно сказать, элитную литературу. Так вот, на мой вопрос, какие у меня шансы, чтобы напечатать свой роман, я получил ответ: «Да никаких!» И далее последовало пояснение: произведения никому не известного писаки никто не станет издавать, а чтобы имя «раскрутить», требуются очень большие деньги либо надо найти влиятельного покровителя.

У меня таких денег не было, ну а идти к кому-то на поклон – это не в моей натуре. Если бы не удалось раскрыть тайну имени загадочной К. из дневников Михаила Афанасьевича Булгакова, так бы и ходил по издательствам без малейшей надежды на успех. Но в итоге повезло – к юбилею Булгакова напечатали статью в «Литературке», благодаря этому обратил на себя внимание в издательстве Центрполиграф, и понеслось: за три года издали шесть моих книг, в том числе и книгу о Булгакове, а потом и самый первый мой роман! Увы, известности это мне не принесло, тем более что Центрполиграф не имел возможностей для рекламы своих авторов, и я решил, что буду раскручивать своё имя сам. За основу взял известный метод: «играть на грани фола», то есть попытаться эпатировать публику, спровоцировать если не скандал, то что-то в этом роде. И вот написал книгу о Дмитрии Быкове – вроде бы достаточно серьёзно, но с изрядной долей иронии изложил его биографию, проанализировал творчество, политические взгляды и прочее, и прочее. Не стану вдаваться в подробности, поскольку уже приходилось об этом писать, но книгу «завернули» – сработала либеральная цензура по принципу «своих мы не сдаём и не позволим над ними надсмехаться». На этом отношения с Центрполиграфом закончились несмотря на то, что другие мои книги нравились и главному редактору, и владельцу, а директор говорил, что у меня недюжинный талант. Но вот оказалось, что принципы превыше всего, ну а литература на последнем месте – после мнения акционеров, приятелей с Болотной площади и т.д. и т.п. Вывод из этого один – если хотите стать популярным автором, ищите покровителя.

Льву Николаевичу Толстому было гораздо проще – род графов Толстых известен с давних пор, и присутствие многочисленных побочных ветвей на генеалогическом древе, лишённых графских привилегий, его достоинств ничуть не умаляет. И вот представьте, присылает некто в редакцию журнала «Современник» свою рукопись, там видят на титульном листе фамилию Толстой и думают: «А что, может быть, и в самом деле граф?» Попробуй такому отказать, тем более что написано неплохо.

Куда сложнее было добиться популярности Борису Пильняку – мало того, что нет никакого титула, так ещё и фамилия изрядно подкачала. Ну кто во время первой мировой войны станет издавать в воюющей России рассказы никому не известного автора по имени Бернгард Вогау? Пришлось фамилию и имя изменить, рассказы напечатали, но этого ему показалось мало – в апреле 1921 года Пильняк приезжает в Петроград в надежде найти себе влиятельных покровителей в столице. Там он каким-то образом знакомится с Горьким и Луначарским, и вот что позже писал о Пильняке нарком просвещения большевистского правительства: «Если обратиться к беллетристам, выдвинутым самой революцией, то мы должны будем остановиться прежде всего на Борисе Пильняке, у которого есть своё лицо, и который является, вероятно, самым одарённым из них». Что уж тут говорить, если даже Сталин с одобрением отозвался о романе «Голый год», опубликованном в 1922 году. А в трудные времена, когда Пильняк попал в опалу, на его защиту встал сам Лев Давидович Троцкий. Возможно, эта связь и стала причиной трагической развязки, так что выбирать покровителя нужно с крайней осторожностью.

Но даже в том случае, когда нет нужды толику таланта у кого-то занимать, без благосклонности властей предержащих трудно продвинуться по карьерной лестнице. Режиссёрское дарование Мейерхольда проявилось ещё в начале прошлого века, когда он поставил множество спектаклей на сценах театров Петербурга и Херсона, но приглашение в Александринку в 1908 году состоялось только благодаря директору императорских театров Владимиру Теляковскому. Мейерхольд был весьма признателен благодетелю и уже гораздо позже, при советской власти, предоставил бывшему директору постоянное место в своём театре – Теляковский пользовался этой привилегией вплоть до своей кончины в 1924 году. Однако существование театра Мейерхольда было бы невозможным без поддержки Троцкого и Луначарского. Рассчитывая на покровительство властей, Мейерхольд даже сформировал при театре художественно-политический совет из партийно-правительственной верхушки во главе с тем же Троцким. «Первому красноармейцу» он посвятил и свой спектакль с весьма впечатляющим названием «Земля дыбом». Тучи стали сгущаться в 1936 году, когда уже не было рядом с Мейерхольдом ни Троцкого, ни Луначарского.

Юрию Герману повезло несмотря на неблагозвучную фамилию. Причина в том, что он нашёл покровителя в лице человека с непререкаемым авторитетом, стоящего вдали от политических интриг. Во время работы в фабричной газете юный журналист набирался новых впечатлений, но так уж случилось, что судьба столкнула его с неким инженером. Словоохотливый немец много рассказывал Герману о своей жизни, о работе, о семье, оставшейся в Германии, и вот Герман решил написать роман об иностранном специалисте, как тогда говорили – об инспеце. Роман «Вступление» напечатали, но реакция прессы была ужасной – роман назвали «вылазкой классового врага». Это и понятно, поскольку главный герой не принадлежал ни к пролетариям, ни к беднейшим слоям русского крестьянства. Вот состоял бы в партии большевиков, тогда другое дело, а тут вроде бы ни к селу, ни к городу. Припомним, что аналогичные претензии предъявляли автору «Собачьего сердца» и «Белой гвардии». К счастью, Германа надоумили обратиться к Горькому, показать ему своё последнее творение, и случилось так, что молодой журналист чем-то приглянулся пролетарскому писателю. Алексей Максимович высказал немало претензий к тексту сочинения и предложил Герману заново переписать роман, однако нашёл возможность похвалить начинающего литератора. В то время пролетарский писатель в основном занимался тем, что пытался улучшить быт литераторов, помогал им, чем только мог, так что визит Германа к нему оказался очень кстати – Юрий Павлович, что называется, попал в струю.

Думаю, не надо пояснять, что протекция, заступничество или рекомендация влиятельных людей играют огромную, если не решающую роль и в наше время. Писателей сейчас хоть пруд пруди, однако далеко не каждому удаётся покрасоваться на телеэкране: вот он я, прошу меня любить и жаловать! Правда, «экранное время» можно и купить, но мало кому такая роскошь по карману – приходится рассчитывать лишь на протекцию политических соратников, единомышленников и приятелей. У Юрия Германа не было ни денег, ни влиятельных знакомых. Да и основным средством информации в те времена были не телевидение и интернет, а обыкновенная газета. Но если похвала начинающему автору напечатана в центральной прессе, да ещё и со ссылкой на мнение знаменитого писателя – такую путёвку в жизнь не сможет дать даже телевидение. Мало того, что реклама, это ещё и указание для тех, кто только для того и поставлен на своё место – чтобы слушать и читать распоряжения, ну и конечно исполнять. Вот как рассказывал об успехе своего отца Михаил Герман:

«После похвалы Горького отец получил все мыслимые и немыслимые блага, пайки и пропуска – его удачные и не очень – вещи издавались и переиздавались и массовыми тиражами, и в "подарочных" вариантах в роскошных переплётах и с иллюстрациями, шли фильмы по его сценариям».

Восшествие Юрия Германа на пьедестал началось после речи Горького весной 1932 года. На встрече в Московском до¬ме учё¬ных с ту¬рец¬ки¬ми пи¬са¬те¬ля¬ми он за¬явил:

«Всё ча¬ще и ча¬ще мы име¬ем яв¬ле¬ния ис¬клю¬чи¬тель¬но¬го ха¬рак¬те¬ра. Вот вам при¬мер: де¬вят¬над¬ца-ти¬лет¬ний ма¬лый на¬пи¬сал ро¬ман, ге¬ро¬ем ко¬то¬ро¬го взял ин¬же¬не¬ра-хи¬ми¬ка, нем¬ца. На¬ча¬ло ро¬ма¬на про¬ис¬хо¬дит в Шан¬хае, за¬тем он пе¬ре¬бра¬сы¬ва¬ет сво¬е¬го ге¬роя в сре¬ду удар¬ни¬ков Со¬вет¬ско¬го Со¬ю¬за, в ат¬мо¬сфе¬ру эн¬ту¬зи¬аз¬ма. И, не¬смо¬т¬ря на мно¬гие не¬до¬стат¬ки, по¬лу¬чи¬лась прекрасная кни¬га. Ес¬ли ав-тор в даль¬ней¬шем не свих¬нёт шеи, из не¬го мо¬жет вы¬ра¬бо¬тать¬ся круп¬ный пи¬са¬тель. Я го¬во¬рю о Юрии Гер¬мане».

Понятно, что речь пролетарского писателя была опубликована в газете «Правда», а потому все чиновники от литературы при обращении к ним Германа если не брали услужливо под козырёк, то уж во всяком случае, не препятствовали публикации его произведений.

Итак, неуемная жажда славы вовсе не обязательно приводит к отклонениям от нормальной психики ввиду отсутствия жизненных перспектив – надо лишь найти верный ход, точнее подход к будущему покровителю. Дмитрию Быкову это не сразу удалось, поэтому какое-то время талантливый журналист был занят тем, что пытался привлечь к себе внимание самыми разными способами – ещё немного и мог бы выбежать на Тверскую голышом. Впрочем, это из разряда ничем не обоснованных предположений. К счастью, Дима понял, что в деле создания неповторимого собственного имиджа имеет смысл воспользоваться опытом предшественников: Набоков написал «Лолиту», Лимонов заявил о себе, как о скандальном Эдичке. Быков решил пойти гораздо дальше – разразился матом.

Всё началось с издания совместно с Александром Никоновым «матерной газеты». Можно предположить, что тут сказались последствия службы в армии. Это было приложение к еженедельнику «Собеседник» и называлось оно весьма претенциозно – «Мать». Быков позже объяснял, что это была первоапрельская шутка – вроде бы там были вполне политкорректные статьи, однако с матерной терминологией:

«Там были чисто первоапрельские материалы. Серьёзная экономическая статья, выдержанная в этих терминах. "Вследствие таких-то действий правительства настанет полный такой-то!" Серьёзная статья о чеченской войне. И всё это с широкими вкраплениями мата. Статья по истории мата, теория мата. И, наконец, якобы обнаруженные в ленинских архивах его пометки на полях, тоже матом».

Это своё самовыражение Быков пытался как-то оправдать, но уже гораздо позже: «Иногда, если реальность не лезет ни в какие ворота, для её описания годится только мат». Может быть, и так, но стоит ли превращать в площадную брань свою неспособность адекватно описать происходящее? Иногда лучше промолчать, однако, насколько я могу понять, это не в характере Быкова. Стоять с закрытым ртом, когда кругом бог знает что творится – для этого требуются неимоверные усилия и развитый инстинкт самосохранения, которым Быков в те годы ещё не мог похвастать. Трудно сказать, добился ли Быков-матершинник желаемого результата, но фигурантом уголовного дела стал именно за употребление нецензурных выражений в периодической печати. Вслед за двухдневной отсидкой в КПЗ наступило и раскаяние.

В своём увлечении матершиной, критикой сайентологии и визитами в винный магазин Дмитрий не забывал и об иных возможностях самовыражения. С юных лет он писал стихи, даже издал малым тиражом две тоненькие книжечки на собственные сбережения, так что совсем неудивительно, что к двадцати четырём годам стал членом Союза писателей СССР:

«Рекомендовал меня Вознесенский по собственной инициативе, в 1989 году, прочитав “Чёрную речку”. Была такая маленькая поэма, я ему показал её при знакомстве. Он к моим довольно консервативным стихам относился с удивительной для авангардиста доброжелательностью. Он вообще был человек добрый».

В признании Быкова меня несколько смутил акцент на «собственной инициативе» Андрея Вознесенского. Вроде бы никто не утверждал, что известного поэта заставили это сделать под угрозой смерти или, не дай бог, используя шантаж. Скорее всего, не было и рекомендации от влиятельных людей – наверняка Быков воспользовался своим статусом журналиста, чтобы повстречаться с Вознесенским, ну а тут в кустах очень кстати обнаружился «рояль», то есть книжечка со стихами Быкова.

Надо полагать, найдутся и такие недоброжелатели, которые получение официального звания писателя объяснят чуть ли не родственными связями Быкова с признанным поэтом. И правда, можно ли рекомендовать малознакомого юношу в столь важное учреждение, как СП СССР, прочитав всего лишь несколько строф из написанной им тьмы тьмущей поэм, стихотворных пьес, ну и, конечно же, сонетов, хотя за последнее никак не поручусь? Наверняка другие страждущие годами добивались свидания с Вознесенским, Ахмадулиной или Евтушенко, и только Быкову несказанно повезло. Так с какой стати именно ему выпала удача? Оказывается, благодарить надо бы не случай и не только Андрея Вознесенского. К доброму делу приобщились и другие люди:

«Мои стихи знал Успенский. Они ему понравились, и он предложил мне написать цикл стихотворений для их [А.Г. Лазарчука и М.Г. Успенского] романа "Погляди в глаза чудовищ". И когда я их написал, то поскольку роман стал абсолютно культовым и тираж его был огромен и переиздание бесконечное, то эти стихи постепенно стали знать, и вот так я под гумилевским покровительством [Быков занимался исследованием жизни и творчества Николая Гумилёва], под успенско-лазарчуковским дружеским надзором вполз в литературу. А то бы так и сидел бы в журналистике».

Ну вполз и вполз – всё хорошо, что хорошо кончается. Главное, чтобы читатель был доволен. Ну а странные изгибы психики, от матерщины до невиданного многословия, поклонники Быкова уже давно ему простили.

Глава 3. Муки творчества

Каковы истоки творчества? Почему одни люди пишут книги, делают научные открытия, а другим всё это словно бы в диковинку? И впрямь, зачем что-то создавать, придумывать, изобретать, если готовую вещь можно купить, не сейчас, так позже, были б только деньги. Как мы убедились, одним из стимулов творчества может быть желание прославиться, однако, если человек бездарен, никакой покровитель не поможет. Гораздо интереснее понять, почему человек отказывается от карьеры чиновника, научного работника или офицера и берётся за перо.

Вот запись, сделанная Львом Толстым 17 марта 1847 года в палате клиники при Казанском университете:

«Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику, и вот шесть дней, как я почти доволен собою. Les petites causes produisent de grands effets [маленькие причины приводят к серьёзным последствиям]. Я получил Гаонарею [гонорею] <…> от того, от чего она обыкновенно получается; и это пустое обстоятельство дало мне толчок, от которого я стал на ту ступень, на которой я уже давно поставил ногу».

Да это даже не толчок – это удар, от которого не всякий юноша оправится. Сведущие люди утверждают, что с этой болезнью имели несчастье познакомиться и другие литераторы, в частности, Антон Чехов и Владимир Маяковский. Однако с ними это случилось уже в зрелом возрасте, а тут восемнадцатилетний юнец оказывается в столь неприятной ситуации. Надо избавиться от тяжких мыслей, но как? Чтение тут не поможет, поскольку трудно найти книгу, которая бы настолько увлекла, что позволит забыть обо всём на свете. Здесь нужно что-то другое, и вот Лёва, сам ли или с чьей-то помощью, нашёл – он стал описывать в дневнике свои переживания и в скором времени почувствовал, что боль куда-то уходит. И чем больше он писал, тем легче становилось на душе – словно бы он перекладывал свою боль на плечи другого человека. Но это случилось уже после того, как он увлёкся беллетристикой и продолжал писать, поскольку стоило остановиться, и возвращалось чувство вины за то, что успел когда-то натворить:

«Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэль, чтоб убить; проигрывал в карты, проедал труды мужиков; казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершал».

Сознание порочности своей натуры побудило Толстого к поиску причин – он «препарировал» свой характер, пытаясь разложить его на составляющие и понять, чем вызваны те или иные поступки. Кто знает, может быть, так и не смог в этом разобраться, но опыт самоанализа позволил ему, когда потребовалось, описать художественными средствами характеры героев своих произведений. Толстой продолжал писать, пока хватало сил, и только это помогло спастись от угрызений совести и желания покончить с жизнью.

Всеволод Гаршин тоже мог кое в чём себя винить, а началось с того, что в его жизни случилось событие, которое поделило жизнь на «до» и «после» – разрыв родителей тяжко отразился на здоровье Севы. Но только к тридцати годам у Гаршина, в то время уже популярного писателя, появились явные признаки психического заболевания – в таких случаях обычно говорят, мол, нервы у него ни к чёрту. Однако это ещё полбеды, а вот когда читаешь строки из письма Гаршина другу, возникает подозрение, что дело тут значительно серьёзнее:

«Более всего угнетает меня безобразные мучительные воспоминания последних двух лет. Господи, как извращает человека болезнь! Чего я только не наделал в своём безумстве. Хотя и существует мнение, что человек с больным мозгом не ответствен за свои поступки, но я по себе вижу, что это не так».

Казалось бы, больного человека трудно в чём-то обвинять, но несомненно, что в минуты просветления Гаршин чувствовал, будто стал обузой для родных. Проблема ещё и в том, что, находясь в неадекватном состоянии, он не мог писать, и потому единственным спасением стал бы уход из жизни. И вот однажды он вышел из своей квартиры и бросился в лестничный пролёт. Судя по всему, причина самоубийства в том, что из-за болезни он уже не мог жить в том мире, который попытался создать своим пером, а другой мир его нисколько не устраивал. В отличие от Льва Толстого, у Всеволода Гаршина не было сил бороться за его переустройство.

Фридрих Ницше тоже не преуспел в этой борьбе, но вот что удивительно: как смог человек, страдающий сильнейшими головными болями, критически переосмыслить то, что происходит в мире, и своими философскими идеями хотя бы попытаться что-то изменить? Возможно, в этом помогли опиаты, которые он принимал, – тогда не стоит удивляться его работоспособности и обилию выдвинутых им метафизических идей, положенных в основу философских произведений. Сам он описывал это время следующим образом:

«Среди пытки трёхдневных непрерывных головных болей, сопровождавшихся мучительной рвотой со слизью, я обладал ясностью диалектика par exellence, очень хладнокровно размышлял о вещах, для которых в более здоровых условиях не нашёл бы в себе достаточно утончённости и спокойствия».

Выходит так, что лишь болезнь заставила Ницше задуматься о том, как несовершенен этот мир, как слаб человек, вынужденный жить по законам общепринятой морали и навязываемых ему духовных ценностей. Вот что он писал в книге «Утренняя заря, или мысли о моральных предрассудках»:

«Вопрос о добре и зле разрешался до сих пор самым неудовлетворительным образом: решать его было слишком опасное дело. Привычка, доброе имя, ад не позволяли быть беспристрастным: в присутствии морали нельзя мыслить, ещё менее можно говорить: здесь должно – повиноваться».

Ницше считал способность преодолеть себя и свои болезни, превратив страдание в силу, признаком «высших натур», но так и не преуспел ни в борьбе с болезнью, ни в попытках заставить людей взять за основу его собственное понимание духовных ценностей.

Для Франца Кафки литературное творчество стало способом спастись от опостылевшей реальности – от «любящих родителей», от принуждения, на котором основано существование любого государства, от подруг, в общении с которыми он так и не обрёл душевного покоя. Своё критическое отношение к этому миру он выразил в своих произведениях, но в результате создал нечто, захватившее его в свои объятья, из которых он вырваться не смог. Вот строки из его «Дневников»:

«Я не могу спать. Только видения, никакого сна. Странная неустойчивость всего моего внутреннего существа. Чудовищный мир, который я ношу в голове. Как мне от него освободиться и освободить его, не разрушив?»

Попытки в одиночку переустроить мир, направив людей на путь истинный, не доводят до добра. Вот и Жан-Жак Руссо в результате конфликта с властью после выхода в свет его книги «Эмиль, или О воспитании» стал ощущать себя одиноким воином, противостоящим невежественной толпе. Ему всюду мерещились заговоры, ему казалось, что коллеги и друзья что-то злоумышляют против него либо подозревают в совершении мерзких поступков. Увы, образование и интеллект не гарантируют защиты от психических расстройств, особенно если этому способствуют определённые черты характера.

Среди тех, кто пытается если не переустроить мир, то хотя бы разобраться в том, как устроена его материальная основа, особое место принадлежит физикам. Человечество должно снять шляпу перед Исааком Ньютоном и основателями квантовой механики. Но какие же муки пришлось испытать первопроходцам в попытке доказать собственную правоту! К счастью, рациональный ум редко подвержен психическим заболеваниям – он в состоянии разобраться в том, что происходит с ним, и избежать печального конца. Однако бывают исключения из правила.

Американский математик Джон Форбс Нэш-младший, закончив Принстонский университет, увлёкся теорией игр, дифференциальной геометрией и уравнениями в частных производных, сделав немалый вклад в развитие математики. Но к тридцати годам у Нэша начали проявляться признаки психического заболевания – судя по всему, его мозг не выдержал непомерной нагрузки. Нэш провёл несколько лет в психиатрических больницах, проходя лечение от параноидной шизофрении, и только через десять лет его состояние стало постепенно улучшаться вопреки предсказаниям лечащих врачей. Как ни странно, Нэшу помогло возвращение к занятию математикой – он вырвался из замкнутого круга мыслей о своей болезни, о семейных проблемах и занялся любимым делом. В середине 1980-х годов Нэш вернулся к полноценной работе, а в 1994 году стал лауреатом Нобелевской премии по экономике – её присудили ему и двум экономистам «за анализ равновесия в теории некооперативных игр».

Есть версия, будто люди с нестабильной психикой ещё в юности выбирают математику как убежище от трудного и непонятного им внешнего мира, то есть используют мир абстракций как защиту от реальности. Иначе говоря, не математики сходят с ума, а наоборот, потенциальные психи выбирают математику как область своей профессиональной деятельности. На самом деле всё не так – есть более глубокие причины, хотя куда уж глубже, если залезли в самый мозг. Развитое ассоциативное мышление, вызванное особенностями строения мозга, чревато тем, что некие защитные механизмы не срабатывают под влиянием большой нагрузки. Тут важно вовремя остановиться, дать отдых своим мозговым извилинам, да где там – увлечённый возможностью раскрыть некую тайну, сделать научное открытие, учёный уже не может контролировать себя, и тогда остаток жизни придётся провести в психиатрической лечебнице.

Глава 4. За что пьём?

Ван Гог преподнес возлюбленной своё отрезанное ухо. Хемингуэй страдал манией преследования. У Гоголя были приступы тяжелой депрессии. Всё это как бы издержки творчества, вызванные перенапряжением ума и чрезмерной эмоциональной нагрузкой. Как спасти себя от безумия? Нередко на помощь приходят алкоголь и наркотики.

Есть такое объяснение пьянству: якобы люди пьют, поскольку в этом находят спасение от той действительности, которая им категорически не нравится. Вот и Венечка Ерофеев, автор поэмы «Москва-Петушки», по отзывам знавших его людей, что называется, не просыхал, напиваясь до беспамятства, и только в пьянстве находил успокоение. Пил и Николай Рубцов – иначе тонкая душа поэта не способна была выдержать удары злой судьбы. Скотт Фицджеральд, чувствуя, что талант его полностью исчерпан, только с помощью спиртного поддерживал в себе веру в то, что ещё способен создать что-либо достойное внимания просвещённой публики.

Как-то психиатра Дональда Гудвина попросили описать характерные черты алкоголика, на что он сказал: «Американец, писатель, лауреат Нобелевской премии». Под это определение подходят и Уильям Фолкнер (стал лауреатом в 1949 г.), и Джон Стейнбек (1962 г.), и Юджин О’Нил (1936 г.), и Эрнест Хемингуэй (1954 г.). Причины пьянства разные, но одна из самых главных – это необходимость заниматься литературной подёнщиной, только бы прокормить семью, а в этом деле без выпивки никак не обойтись.

В Советском Союзе всё было иначе – талантливого писателя, способного прославить страну строящегося социализма, поднимали на такую высоту, которая простому работяге и не снилась. Так появились «литературные генералы» Алексей Толстой, Юрий Герман, Борис Пильнях, Александр Фадеев. Им выделяли квартиры, машины, дачи в Переделкино, платили огромные гонорары – только пиши, воспитывая подрастающее поколение в духе верности своей Отчизне и идеалам коммунизма. Теперь такого уже нет – ни идеалов, ни привилегий, есть только желание издателей получить прибыль от продажи произведений популярного автора, какую бы ерунду он ни писал.

О писателях, имевших пристрастие к спиртному, пишут всякое, но трудно разобрать, где правда, а где ложь. Однако не вижу смысла сомневаться в том, что Эрнест Хемингуэй изобрёл собственный коктейль – писатель и впрямь был неравнодушен к выпивке. На Кубе он предпочитал пить ром, в Париже – абсент или шампанское, так что коктейль под названием «Смерть после полудня» вполне мог быть побочным результатом его творчества. И в самом деле, профессия журналиста непроста, приходится общаться со многими людьми, чтобы выудить хотя бы крохи информации. А что способно развязать язык лучше, чем хорошая выпивка? Но и после того, как Хемингуэй полностью посвятил себя литературе, его привычки мало изменились.

Уильяма Фолкнера «сгубила» литературная подёнщина – писал сценарии для Голливуда или дорабатывал то, что сочинили тамошние бездари. Писал до тридцати страниц в день, воспринимая эту работу как напрасную потерю времени – времени, которого всё меньше оставалось для подлинного творчества. Его романы не пользовались успехом у широкой публики, до всемирного признания было ещё очень далеко, вот и приходилось писать сценарии для детективных фильмов и слезливых мелодрам. Но можно ли писать такую ерунду, не имея под рукой бутылку виски?

Почему Джон Стейнбек пристрастился к выпивке? Поначалу его романы не нашли признания у публики, что не способствовало хорошему настроению, да и денег не было, даже пришлось работать сторожем – как тут не запить? Ну а потом пил просто по привычке.

Понятно, что пили не только лауреаты Нобелевской премии. Драматург Теннесси Уильямс прожил непростую жизнь – тут и безуспешные попытки вылечить сестру, страдавшую тяжёлым психическим расстройством, и нетрадиционная сексуальная ориентация, чреватая тем, что потеря партнёра иной раз воспринимается как жизненная катастрофа, как конец всему. Насколько я могу понять таких людей, им нужен близкий человек, готовый выслушать, всё понимающий, то есть партнёр и друг в одном лице – печальный опыт убедил их, что женщина на это не способна. Впрочем, это лишь одна их множества причин. Так это было или как-нибудь иначе, но талантливый драматург пристрастился к выпивке, в поисках вдохновения «взбадривал» себя наркотическими препаратами и постепенно талант Теннесси Уильямса угас, хотя он продолжал писать до самой смерти.

О’Генри (Уильям Сидни Портер) прославился своими чудными рассказами, но и ему не повезло – судебное преследование за предполагаемую растрату в банке, закончившееся более чем трёхлетним сроком заключения в тюрьме, испортило ему лучшие годы жизни. Лучшие только в том смысле, что сорок лет – это самый продуктивный возраст для человека, который решил стать писателем, хотя есть немало исключений из такого правила. Не мудрено, что О’Генри начал пить, пытаясь таким образом набраться сил, чтобы наверстать упущенное. Это ему удалось – он написал около трёхсот рассказов, но вскоре умер от цирроза печени.

А вот Джеймс Джойс, судя по всему, пил потому, что он ирландец. Драчун и забияка, не признававший никаких правил, господствующих в цивилизованном обществе, он и в своих творениях был не похож на собратьев по перу. Не добившийся признания при жизни, благодаря роману «Улисс» он останется в памяти многих поколений.

На Эдгара По вдохновение снисходило только после изрядного подпития – возможно, такая мысль возникала у некоторых из читателей его произведений. Вот и Шарль Бодлер объяснял болезненное пристрастие По к алкоголю не только «несовместимостью с общественной средой», но и «внутренней творческой потребностью». И впрямь, довольно мрачное содержание его стихов и прозы иначе трудно объяснить, хотя нельзя исключать и такой вариант – как и Джеймс Джойс, По хотел, чтобы его произведения не походили на творения других писателей, иными словами, он нашёл свою нишу в литературе, которую и заполнял, создавая рассказы где-то на грани трагедии и фарса, реальности и мистики. Ко всему этому следует добавить трудные отношения с отчимом, финансовые трудности, тяжёлую болезнь жены, ну а спасение от депрессии По искал в вине, что нередко приводило к увольнению с работы. Тут следует учесть и его тягу к нарушению запретов, этому феномену он дал название «бес противоречия» – иными словами, если общество осуждает пьянство, это значит, что нужно пить. Нежданная слава настигла По только после того, как он создал своего «Ворона» – содержание этого стихотворения и его стиль были непохожи на всё, что выходило из-под пера поэтов прежде. Однако По не хватило душевной стойкости, чтобы развить успех – вслед за неудачами следовали запои, один из которых закончился трагически.

Но вот на что следует обратить особое внимание – человек, погрязший в пьянстве, не смог бы написать «Эврику». Это поэма в прозе, а идеи, изложенные в ней, на много лет опередили появление теории Большого взрыва, концепции разбегающихся галактик и пульсирующей Вселенной, не говоря уже о гипотезе конечности Вселенной при бесконечности пространства. Так что пьянство в данном случае – это издержки творческих исканий изощрённого ума и следствие неприятия их цивилизованной общественностью. Вот с чем можно поспорить, так это со статьёй Эдгара По, которая названа весьма претенциозно, «Философия творчества», хотя к философии она не имеет никакого отношения – об этом пойдёт речь в следующей главе.

Эрих Мария Ремарк – автор романов, которыми я зачитывался в юности: «Три товарища», «Триумфальная арка», «Время жить и время умирать». У Ремарка была трудная судьба – сначала участие в первой мировой войне, затем проблемы в личной жизни. Однако в отличие от писателей, которых побудили к пьянству финансовые трудности, Ремарку повезло – первый же роман под названием «На Западном фронте без перемен» сделал его знаменитым и богатым. Почему же он пил? Да потому что богатство и слава не являются эквивалентом счастья – нужно ещё что-то такое, чего он так и не нашёл. В своём дневнике Ремарк писал, что в трезвом состоянии не может общаться ни с людьми, ни с самим собой.

Трумен Капоте всю жизнь боролся с депрессией – лечился от неё не только с помощью виски, но и наркотическими препаратами. В 1965 году была опубликована глава под названием «La Côte Basque 1965» из его незаконченного романа. Многие из подруг Капоте были представлены там в весьма неблаговидном свете, но только некоторые из них под псевдонимами. Говорят, что «La Côte Basque 1965» показала «грязное белье» элиты тогдашнего Нью-Йорка, поэтому неудивительно, что её автор подвергся остракизму со стороны бомонда. Говорят, что одна из его бывших подруг, заблаговременно узнав о предстоящей публикации и содержании «La Côte Basque 1965», покончила с собой, приняв цианид. Не исключено, что именно нежданные последствия публикации «La Côte Basque 1965» вынудили Трумена Капоте вновь обратиться к помощи наркотиков и алкоголя.

Пристрастие Сергея Есенина к выпивке уже давно не секрет ни для кого. Конечно, это могло отразиться на отношении к нему любителей поэзии, однако произведения поэта живут как бы сами по себе. Жизнь безалаберная, беспробудное пьянство, но удивительно хорошие стихи! Как это уживалось в одном человеке? Похоже, что крестьянского парня погубили соблазны городской жизни, а ещё больше слишком раннее признание и общение с литературной и артистической элитой. Останься он жить в деревне, глядишь, и не было бы ни пьянства, ни суицида в тридцать лет.

Сергею Довлатова жизнь в СССР не удалась – сначала служба конвоиром в исправительно-трудовых лагерях, затем попытка стать признанным писателем, закончившаяся полной неудачей. В Америке на первых порах ему тоже не везёт, поэтому Довлатов старается излить всю желчь на окружающих его людей. Вот фраза из письма на родину: «Люди здесь страшно меняются, Парамонов стал черносотенцем и монархистом…» Мне уже не раз приходилось писать о том, что, если не хватает вдохновения, его заменит злость – так было и с Довлатовым. Вот что он писал своему приятелю, признавая, что в чём-то был не прав:

«Единственное, с чем я могу согласиться – это моя страшная раздражительность и невоздержанность, которые не полностью, но хоть процентов на 50 связаны с насильственной трезвостью, но с этим я согласен, хотя все-таки надеюсь, что между раздражительностью и ненавистью есть большая разница… Справедливо и то, что по натуре я очернитель, как бы я ни старался представить этот порок – творческим занятием, но это – правда».

По отцу Довлатов был евреем, однако путь в советскую литературу ему закрыли по другим причинам. Об этом весьма образно написал писатель Валерий Попов в своей книге о Довлатове: «Если бы жизнь всегда и всюду была такой, как в довлатовских сочинениях, она давно бы захлебнулась алкогольной отрыжкой». О причинах этой своеобразной творческой манеры предельно откровенно сообщил читателям Евгений Рубин, один из сотрудников газеты «Новый американец», которая издавалась в Нью-Йорке: «Довлатов имел один страшный недостаток, поэтому подозреваю, что он был не жилец. Сережа – запойный. Жуткий алкоголик! Пил не регулярно, но если уж запивал, то исчезал на две недели». А если бы не пил, что ему оставалось – удавиться?

Лауреат Нобелевской премии Михаил Шолохов тоже не избежал столь пагубного увлечения, но для этого была весьма серьёзная причина. Убеждённый сторонник советской власти, он не мог смириться с тем, как проводилась принудительная коллективизация на Дону, однако на активный протест так и не решился. Впрочем, в его письме Сталину есть такие строки: «А вы бы поглядели, что творится у нас и в соседнем Нижне-Волжском крае. Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен… Беднота голодает…»

Увы, время было такое, что пили многие. Вот и литературовед Андрей Арьев утверждает, что это было более-менее массовое явление:

«Хотя в богемной и просто литературной среде это было распространённое явление, но то, как пили все эти лауреаты Сталинских премий и мастера социалистического реализма – так это уму непостижимо. Мы им в подмётки не годились. Просто они пили где-то за своими голубыми заборами до очумения, а нам приходилось перемещаться из магазина в магазин, доставать где-то деньги и всё прочее».

Помимо перечисленных выше литераторов, к тем, кто не смог избавиться от пристрастия к выпивке, молва причисляет Александра Блока, Леонида Андреева, Иосифа Бродского, Александра Фадеева, Николая Успенского, Джека Лондона, Ивлина Во и Шарля Бодлера.

В конце концов, писатели тоже люди, и личные неудачи, тяжёлые переживания вкупе с изнуряющим писательским трудом нередко приводят к мысли, что только выпивка поможет сохранить способность к творчеству и преодолеть невзгоды.

Глава 5. В поисках спасения

Конечно, беспробудное пьянство ни к чему хорошему не приведёт, но трезвость как жизненный принцип – тоже не подарок. Если шарахаться от компании, где каждое застолье не обходится без вина, возмущаться при виде рюмки водки, можно потерять связь с реальностью. А реальность такова, что люди пьют и даже в стельку напиваются по тем или иным причинам.

В сущности, писатель ходит по лезвию ножа – эмоциональная реакция на то, что происходит в мире, станет основой для создания произведения, которое может сделать его знаменитым, но в тоже время хрупкий организм рискует не выдержать психологической нагрузки, поскольку приходится работать буквально на износ. По сути, писатель стоит перед неизбежным выбором – либо продолжать снимать стресс с помощью спиртных напитков, рискуя скатиться туда, откуда нет возврата, либо поберечь себя, попытавшись сдержать эмоции даже в ущерб качеству того, что выходит из-под его пера.

Не лучшим способом сохранить свою способность к творчеству, является самообман. Ведь так можно не заметить, что талант близок к угасанию – тут самое время предпринять какие-то усилия, чтобы окончательно его не потерять, а вместе с ним и славу, если удалось её добиться. Если «трезво» взглянуть на вещи, сравнив то, что в последнее время написал, с тем, что вышло из-под пера в зените славы, тогда появится возможность что-то изменить. К примеру, вместо сочинения романов хотя бы на время обратиться к публицистике, или попробовать написать сказку для детей. Вот и в учёном мире полагают, что более пяти лет грешно работать над одной темой, крапая одну статейку за другой. Надо же иметь совесть – нельзя доить одну корову всю оставшуюся жизнь! Если ты и впрямь учёный, докажи, что тебе подвластно всё и начни сначала. Так должен поступить интеллектуал, иначе у коллег возникнет мысль, что ты всего на всего халтурщик, не способный даже взять элементарный интеграл.

Ещё хуже, если после неудач начинаешь искать виновных на стороне, обвиняя всех и вся в том, что не позволили, не обеспечили, не дали, что так сложились обстоятельства, ну а сам ты абсолютно ни в чём не виноват. Да если бы помогли, обеспечили нужные условия, ты бы горы своротил! Увы, не каждый из нас готов реально оценить свои возможности и, покопавшись в мыслях, найти единственно верный выход из почти безнадёжной ситуации. Что тут поделаешь, слаб человек, и не у всякого хватит смелости признать, что прежних творческих способностей уж нет, да и большого таланта, возможно, никогда и не было.

Самый радикальный путь спасения – это беспамятство. Надо постараться забыть всё, что так терзает душу, убедить себя в том, будто всё неприятное, постыдное – это было не с тобой. С кем? Да какая разница! Главное, что удалось освободиться от бремени поиска причин тех или иных своих поступков. К примеру, позаимствовал сюжет у своего коллеги или, услышав от приятеля интересную идею, тут же поспешил кое-как её реализовать и подать заявку на изобретение. В общем, что было, то прошло, а если кто-то попытается напомнить, необходимо сделать круглые глаза и сказать, мол, не было ничего такого, ты что-то перепутал.

Тут плавно переходим к лицемерию – можно и впрямь забыть, а можно сделать вид, что ничего не помнишь. Важно не признавать те факты, ту реальность, которая тебя совершенно не устраивает. Нередко такого принципа придерживается не духовно слабый человек, нашедший в нём своё спасение, а целое общество, которое сделало лицемерие одной из основ своей культуры.

Если верить Зигмунду Фрейду, культурное лицемерие – это некое особое состояние, и поддерживается оно обществом из-за присущей его членам неуверенности в своих умственных способностях и потребности защитить себя с помощью запрета критики и обсуждения. Проблема возникает в том случае, если общество требует высоконравственного поведения от каждого своего члена, но в то же время понимает, что это не всякому по силам. Можно материально стимулировать тех, кто готов отказаться от пагубных влечений, можно ввести «сухой закон», однако тут не миновать беды, поскольку не всякая экономика это выдержит, особенно, если учесть, что «на всякого мудреца довольно простоты». Вот и приходится самому индивиду решать, каким путём он может получить достаточную компенсацию за принесённую жертву, чтобы при этом сохранить душевное равновесие и не ощущать навязываемые ему требования как тяжкий гнёт.

Чувство дискомфорта, беспокойства, которое испытывают люди в том случае, если их истинные и кажущиеся таковыми эмоции не совпадают, легло в основу теории когнитивного диссонанса. Напомню, что это состояние характеризуется психическим дискомфортом индивида, который вызван столкновением в его сознании конфликтующих мыслей и эмоций. Закон, выведенный Леоном Фестингером, гласит: два элемента мышления находятся в диссонантных отношениях, если один из этих элементов противоречит другому, и это побуждает личность к поведению, сокращающему диссонанс. Иначе говоря, если не удалось договориться с самим собой, не миновать беды. Куда сложнее договориться членам общества.

Психологи полагают, что есть три формы морального лицемерия: моральное двуличие, моральную слабость и двойные стандарты. В первом случае речь идёт о притворстве, когда общаешься с другими людьми, во втором мы имеем дело с самообманом. Ну а смысл «двойных стандартов» не надо пояснять – такими методами достижения своих целей давно уже «радует» нас Запад.

Моральное двуличие сродни обману, цель которого состоит в том, чтобы предстать перед людьми вполне достойным членом общества, уважающим его принципы и нормы морали, но при этом избежать необходимости их соблюдать. Психологи определяют моральное двуличие как форму межличностного обмана, которая предполагает публичную трансляцию некоторой морали по основаниям, не связанным с самой моралью. При этом поведенческое несоответствие моральным стандартам не всегда связано со злым умыслом – иногда люди просто не способны следовать тем моральным нормам, которые они согласились взять за основу своего поведения.

Моральная слабость вызвана неспособностью человека жить в соответствии с моральными ценностями, принятыми в обществе. Причиной могут стать некие странности его характера – ему привычнее обмануть кого-то, обругать, а затем объяснить это заботой о его же благе. Ведь существует же ложь во спасение, а крепкое словцо бывает более эффективным, чем долгие увещевания. Но только представьте, что будет, если все возьмут на вооружение этот метод!

Двойные стандарты возникают тогда, когда есть намерение приуменьшить негативные последствия от собственных поступков, а вот чужие оценивать по всей строгости. При этом оправдание самого себя воспринимается как поступок во имя неких высших интересов, в наказание других людей – как необходимость соблюдать закон.

Каждый человек может оказаться в ситуации, когда нет сил признаться самому, что слаб, что уже не способен соответствовать тем нормам поведения, которые прежде установил для самого себя. Писатель, художник и учёный – не исключение, с ними тоже нечто подобное нередко происходит. Впрочем, надо ли в этом признаваться? Зачем каяться и биться лбом о стену, если изменить ничего нельзя? На самом деле выход есть – надо сделать перерыв, отвлечься от дел праведных и тогда со временем вернётся вдохновение, а вместе с ним и вера в свой талант.

Бывает так, что возникает ощущение, что больше не о чем писать – кажется, что уже не найти оригинального сюжетов, да и в жанре нон-фикшн уже написал всё, что может заинтересовать потенциального читателя. Но вот проходит месяц или два, и под влиянием каких-то внешних обстоятельств, подслушанного разговора или случайной встречи возникает озарение – как же раньше не пришло мне это в голову, где же я бродил в поисках сюжета? Так вот же он, прямо передо мной, и словно бы умоляет о том, чтобы на его основе написали книгу.

Но почему у одних всё получается, а у других – нет? То ли «кишка тонка», то ли таланта почему-то не хватает. А может быть, просто не нашли себя – пробуют свои силы совсем не там, где полагается? К примеру, устроили родители сына на юрфак, а у него непреодолимая тяга к музыке и абсолютный слух. Поступи он вопреки желанию родителей, получился бы из него певец а ля Филипп Киркоров. Случаи, когда человек поначалу выбирает не ту профессию, известны – достаточно вспомнить певицу Майю Кристалинскую или американского актёра Брэда Питта. Список можно было бы продолжить, но это не даёт ответа на вопрос, почему так получилось и долго ли ещё многие из нас будут блуждать в поисках своего места в жизни.

Когда-то я поступил на Физтех, но в этом нет вины родителей – во-первых, хотел избежать призыва в армию, а во-вторых, физика была в то время единственным убежищем от убогой идеологии властей. Делай, что хочешь – лишь бы приносил пользу Родине! Впрочем, довольно часто всё сводилось к написанию статей и диссертаций – ну как без этого? И только в годы перестройки я попытался написать роман – понятно, что толком ничего не получилось, хотя в минуты вдохновения писал так, что и теперь приятно заново перечитать. А через двадцать лет снова попробовал и получилось вроде бы неплохо – даже моему тогдашнему издателю нравилось, как я писал. Правда, через несколько лет мы разошлись по идеологическим мотивам, а затем сработала то ли либеральная, то ли псевдолиберальная цензура, но об этом я уже писал.

Бывают и такие случаи, когда ещё в юные годы возникает желание стать писателем – достаточно взглянуть, какими почестями пользовались в советские времена «литературные генералы», и уже никаких других желаний нет. Стану писателем во что бы то ни стало! И вот уже составлен примерный план первого романа, оптимальный рацион питания и распорядок дня, в полной мере соответствующий намерению достичь космических высот в литературном творчестве. Но вот пытаюсь представить себе такого писателя, который бегает по утрам, дважды в неделю плавает в бассейне, а в распорядке дня всё у него расписано буквально по часам – к примеру, с десяти утра до пяти вечера написать двадцать страниц текста. Можно посочувствовать Юрию Олеше, который полагал удачей, если удалось написать в день хотя бы строчку – ту, которую не стыдно вставить в свой рассказ. И возникает вопрос: какие образы можно создать, если день заранее расписан по минутам? Есть подозрение, что результатом такого «творчества» станет лишь халтура, либо передовица для печатного органа властвующей партии.

Случается и так, что человек находится под каблуком жены. Можно ли в таком состоянии сохранить способность к творчеству? Жена твердит про то, что засорился умывальник, что следует сходить за хлебом, причём в тот самый момент, когда на мужа вот-вот снизойдёт невиданное вдохновение. И если когда-то был талант, сохранится ли он в таких условиях? Возможно, поэтому некоторые писатели такие «непоседы» – в списке тех, кто был женат не менее трёх раз, Алексей Толстой, Юрий Герман, Михаил Булгаков, Эрнест Хемингуэй, Юрий Трифонов…

Что же нужно сделать для того, чтобы не утратить права называть себя писателем? Для этого не обязательно уметь признавать свои ошибки, развестись с женой или перестать бегать по утрам. Тут нет стандартного рецепта, однако наверняка не заслуживает права называться писателем человек, которому безразлично то, что происходит в мире. Ничем не потревоженное миросозерцание вполне уместно, когда лежишь на пляже в Коктебеле и глазеешь на полуодетых юных дам, но вряд ли Олеша, Булгаков и Платонов смогли бы прославить своё имя, если бы в упор не видели того, что творится за окном. Конечно, можно «клепать» одну за другой детективные истории, без зазрения совести заимствуя сюжетные линии у своих коллег, или тиражировать слезливые мелодрамы. Если у такого писаки на первом месте собственный доход от продажи напечатанного тиража, он может, с известной оговоркой, называть себя «талантливым предпринимателем», не более того.

Глава 6. Философия и творчество

В 1846 году был опубликован трактат Эдгара По под названием «The Philosophy of Composition», которое в русском издании было переведено как «Философия творчества». Увы, в трактате речь идёт лишь о композиции, что более точно соответствует его названию на английском языке. Конечно, было бы куда интереснее разобраться в философских основах творчества известного писателя – это в том случае, если они есть. Тем не менее, в сочинении Эдгара По есть любопытные мысли – отталкиваясь от них, возможно, доберёмся и до философии. Итак, читаем предисловие:

«Большинство литераторов, в особенности поэты, предпочитают, чтобы о них думали, будто они сочиняют в некоем порыве высокого безумия, под воздействием экстатической интуиции, и прямо-таки содрогнутся при одной мысли позволить публике заглянуть за кулисы и увидеть, как сложно и грубо работает мысль, бредущая на ощупь; увидеть, как сам автор постигает свою цель только в последний момент; как вполне созревшие плоды фантазии с отчаянием отвергаются ввиду невозможности их воплотить; как кропотливо отбирают и отбрасывают; как мучительно делают вымарки и вставки – одним словом, увидеть колеса и шестерни, механизмы для перемены декораций, стремянки и люки, петушьи перья, румяна и мушки, которые в девяноста девяти случаях из ста составляют реквизит литературного лицедея».

Если речь идёт о поэзии, то автор трактата безусловно прав – там существуют жёсткие ограничения по размеру, ритму, да и нужную рифму нелегко найти. Так что и впрямь какие-то интересные находки придётся отвергать. В прозе несколько иначе, однако По, будучи «готов в любую минуту без малейшего труда восстановить в памяти ход написания любого из моих [своих] сочинений», выбрал стихотворение «Ворон» «как вещь, наиболее известную»:

«Цель моя – непреложно доказать, что ни один из моментов в его создании не может быть отнесен на счет случайности или интуиции, что работа, ступень за ступенью, шла к завершению с точностью и жёсткою последовательностью, с какими решают математические задачи… Прежде всего возникает мысль относительно объёма…»

Дальше уже неинтересно. Это всё равно что рассказывать о том, как Леонардо создавал свою «Джоконду». Шедевр не нуждается ни в пояснениях, ни в доказательствах его достоинств, а подлинным ценителям искусства не нужна подсказка. В своё время мне достаточно было посмотреть документальный фильм о том, как Пушкин работал над «Медным всадником» – тяжелейшая работа! Возможно, поэтому я отказался от написания стихов и решил испытать свои силы в прозе. Что же до этого трактата, то, в сущности, Эдгар По разложил по полочкам своё стихотворение, объяснив каждый шаг при его создании. Такое впечатление, что он писал пособие для начинающих поэтов либо доказывал теорему в математике. Но причём тут философия?

Творчество и философия неразрывно связаны, но эту связь подчас довольно трудно выявить. Пожалуй, начать нужно с вопроса: зачем писатель пишет, а математик пытается доказать сложнейшую теорему. К чему все эти муки творчества, разрушенная личная жизнь и подорванное здоровье? Если только для того, чтобы заработать на пропитание семье или благодаря своей популярности добиться благосклонности прекрасных дам, так это просто скучно. Совсем другое дело, если в основе творчества есть некие философские идеи.

На мой взгляд, писатель обязан быть философом, если претендует на то, чтобы стать властителем дум. Только тогда его творчество сможет влиять на поведение людей, совершенствовать их представления о жизни, способствовать повышению нравственности, а не только доставлять удовольствие после прочтения нескольких страниц на сон грядущий. Точно так же творчество учёного должно способствовать улучшению жизни людей, хотя бы в материальном его воплощении.

К примеру, учение Ивана Павлова стало основой для материалистического понимания проблемы сознания: теории отражения, положения о связи языка и мышления, чувственного и рационального познания. Другой пример – «Математические начала натуральной философии» Исаака Ньютона. Опубликование этого сочинения стало важнейшим событиям в науке XVIII века, а вслед за тем многое изменилось и в прикладных науках, в промышленности. На творчество Сальвадора Дали несомненно повлияли достижения Зигмунда Фрейда в разработке теории психоанализа, отсюда подчас и глубокий смысл того, что создано рукой художника.

В чём же состоит философский смысл стихотворения «Ворон»? Принято считать, что автор хотел показать трагический удел человека в этом мире, будто все попытки изменить мир к лучшему обречены на неудачу, да и сам человек не способен измениться, вынужденный покориться предназначенной ему судьбе. Но присутствует ли тут смирение? Следует припомнить того самого «беса противоречия», который подталкивал По к нарушению всех и всяческих запретов. Если так, тогда преодоление невзгод становится стимулом для всё более изнуряющего творчества – именно поэтому появилась версия, будто роль ворона в стихотворении связана с мотивом надежды. Ворон раз за разом повторяет «Nevermore!», ну а «бес противоречия», живущий где-то в подсознании Эдгара По, не в состоянии с этим смириться. Вот и в реальной жизни многое зависит от личности творца – от того, найдёт ли он в себе достаточно сил, чтобы следовать своему предназначению, идти по намеченному им самим пути, невзирая на противодействие власть имущих и невежественной толпы.

Глава 7. Судьба марионетки

Актёрская профессия неразрывно связана с творчеством – как бы ни было «регламентировано» пребывание на сцене или во время съёмок кинофильма, именно актёр благодаря своему таланту создаёт тот художественный образ, который вызывает восхищение зрителей, сидящих в зале или у экрана телевизора. Столь же верно и то, что многие актёры пьют, по крайней мере, так было в то время, когда я «вращался в артистической среде». Почему это происходит? Кто-то не может справиться со стрессом – дали не ту роль, о которой давно мечтал, плохо сыграл или надорвался, выложившись на полную катушку, поэтому нужна какая-то «разрядка». Кто-то выпивает просто «за компанию» – нельзя же отказать влиятельным поклонникам, а после спектакля или киносъемок полагается отпраздновать событие в кругу коллег. Помимо перечисленных, у актёра есть ещё множество причин и поводов для пьянства, к примеру, скверная наследственность, проблемы в личной жизни, убеждение в том, что алкоголь рождает вдохновение, и всё же главная причина – это ощущение, что он марионетка. Как ни обидно прозвучит, но это так, и лишь немногим удаётся возвыситься над участью раба, исполняющего волю режиссёра. Трудно выдержать такое унижение, вот потому нередко и возникает пристрастие к вину.

Николай Черкасов не считал себя марионеткой – обласканный властью, народный артист и лауреат мог возразить и режиссёру, и чиновнику из министерства культуры, которому что-то не понравилось в спектакле. И правда, таким, как он, дозволялось многое. По отзывам современников, исполнитель ролей Александра Невского и Ивана Грозного в одноимённых фильмах, никогда не выходил на сцену, не выпив рюмку коньяка, но вряд ли кто-то взял бы на себя смелость обвинить его в алкоголизме. Видимо, началось с того, что, выпивая очередную рюмку, он получал возможность хоть на время забыть о том, какая страшная судьба выпала на долю его близких в осаждённом Ленинграде. Потом глушил вином свои обиды на то, что в театре играет только небольшие роли. Ну а затем как-то незаметно выпивка вошла в привычку. Однако перед зрителями Черкасов представал во всей красе, демонстрируя возможности своего таланта, и почти никто не замечал, что актер играет, будучи слегка навеселе.

Выпивал и Николай Гриценко, но это не помешало ему создавать замечательные образы и в театре, и в кино. Вот и Пётр Алейников тоже не был алкоголиком, хотя пил довольно часто, при этом он пьянел даже от одной рюмки водки. Учитывая такую особенность организма, врачи запретили ему употреблять алкоголь, однако актёр не прислушался к словам медиков, оправдывая пагубную привычку тем, что алкоголь помогает убежать от тяжелой реальности. Славу Алейникову принёс фильм «Семеро смелых», но во время съемок следующего фильма он чуть было не потерял роль, выйдя в нетрезвом состоянии на съёмочную площадку. Пьянство и прогулы могли поставить крест на его карьере, но Петр Мартынович был талантливым актером и, несмотря на вредные привычки, обладал удивительной способностью вживаться в роль. Когда время славы прошло, а творческие неудачи выбили Алейникова из колеи, он снова пристрастился к выпивке. С тех пор единственным источником заработка для Алейникова стали творческие встречи со зрителями. А вот какое оправдание он находил пьянству: «Думаю иногда: неужели один я на этом свете такой непутёвый, что дышать без водки не могу? А потом посмотрю в зал или на улицу и думаю: нет, вот им тоже дышать трудно, только они, глупцы, не пьют, терпят». Кто знает, может быть, и впрямь пытался «убежать от тяжёлой реальности».

О том, что Юматов страдает алкоголизмом, знали все. Встречи с друзьями нередко заканчивались длительными запоями, после которых артиста находили то в ялтинском вытрезвителе, то в питерской больнице. Василий Лановой вспоминал в одном из интервью: «Жора являл собой в натуре замечательного русского человека: если он надирался, так надирался по-русски – так, что группа останавливалась и потом говорили: "А что делать?"». Юматов сильно переживал отсутствие настоящих, по его меркам, ролей. А пока стоящей работы не было – пил. Несмотря на этот грех, его приглашали сниматься в фильмах – причина в том, что ему удавалось создавать на экране подлинные, а не кем-то сконструированные, ходульные характеры людей.

Олег Даль умер, когда ему было только тридцать девять лет. По воспоминаниям Эдварда Радзинского, Даль страдал от болезненного перфекционизма и тяжело воспринимал несовершенство, особенно в своих актёрских работах. Был трижды женат, и все три раза неудачно. Перед спектаклем Даль мог выпить полбутылки коньяка, а затем, выйдя на сцену совершенно пьяным, блестяще сыграть роль. Далю многое прощали, любили за талант, за неординарность и коллеги, и зрители, но он раз за разом срывал съёмки, скандалил и ссорился. Его не пускали на «Мосфильм» и «Ленфильм», а после того, как однажды во время спектакля он попросил у зрителя прикурить, уволили из «Современника». Михаил Козаков, работавший с Далем в том же театре, рассказывал, что пьянство в актёрской среде в то время не было чем-то исключительным:

«Было странно, если кто-то после репетиции или спектакля отправлялся домой. Как правило, шли в ресторан ЦДЛ или гостиницу «Пекин», где можно было выпить, ну или в Дом кино… Никого не удивляло, что людей потом выносили из ресторана. Это было нормально».

Но Олег Даль не знал границ: он мог прийти в театр в невменяемом состоянии, что, впрочем, не мешало ему блестяще сыграть роль.

Евгений Евстигнеев мог пропустить рюмку перед спектаклем, в антракте «принять на грудь» сто граммов, однако на сцене был неподражаем, и никто из зрителей не догадывался, что он «выпимши». Евстигнеев регулярно попадался за рулем в не вполне «тверёзом» виде, но, что называется, никогда не терял лицо. А причиной его гибели стал не столько алкоголь, сколько женщины, точнее его страсть к юным прелестницам – шестидесятилетний актёр не всегда соизмерял свои возможности с желаниями, пытаясь вести образ жизни, который пол силу только молодым. Пережив за десять лет два инфаркта, он решил подремонтировать свой организм, согласившись на сложную операцию, но было уже поздно.

Георгий Бурков стал популярен благодаря фильмам «Ирония судьбы, или с лёгким паром!» и «Зигзаг удачи», где играл персонажей, склонных к выпивке. Надеялся исполнить роль Дон Кихота или Гамлета, но только в нескольких фильмах ему удалось обойтись без каких-либо намёков на вредную привычку. В этом Буркову помогла дружба с Василием Шукшиным, который предложил ему роль в фильме «Калина красная». Впрочем, и Шукшин имел пристрастие к алкоголю, причём пил так, как пьют простые мужики, биндюжники или лесорубы – этому не стоит удивлять, если припомнить, сколько он перепробовал профессий до того, как стал писать рассказы и попал в кино. В итоге нажил язву желудка, и в последние годы жизни уже не пил, а умер от инфаркта миокарда.

Иннокентий Смоктуновский не был алкоголиком – даже в мыслях не могу такого допустить. Однако мне надолго запомнилась сцена, когда он давал интервью журналисту с телевидения. Дело было в квартире Смоктуновского, актёр сидел то ли на диване, то ли в кресле, а перед ним на столе – бокал с красным вином. И вот Смоктуновский произносил несколько фраз, затем прикладывался к бокалу и только после этого продолжал что-то рассказывать. Всё это было показано по одному из центральных каналов телевидения.

Говорят, что именно пьянство однажды спасло жизнь Владимиру Басову. В 1953 году он вместе со своим партнёром должен был отвезти в Москву отснятый материал фильма «Школа мужества», но накануне так «надрался», что его не пустили на борт. А спустя несколько минут самолет разбился сразу после взлёта. Впрочем, в личной жизни не обходилось без катастроф, но гораздо меньшего масштаба. Его третья жена уже после развода рассказывала про «ад, через который она прошла, живя с алкоголиком и тираном». Что ж, видимо, это издержки творчества, а в кино у Басова было немало достижений – и прекрасно сыгранные роли, и талантливо снятые фильмы.

Два основных греха, которые приписывали Михаилу Ефремову – любовь к выпивке и к женщинам, – по-видимому, достались ему по наследству от отца. Олег Ефремов часто впадал в запои, которые могли длиться и неделю, и две. Гастроном в доме, где жил актер, прозвали «ефремовским», а сам он, побывав в винном отделе гастронома, запирался в свой квартире, подальше от соглядатаев и пил. По отзывам актёров «Современника», употребление спиртного стало для Олега Николаевича образом жизни. Он мог прийти выпивши и на репетицию, и на спектакль:

«Я пью, причём не столько ради опьянения, сколько ради похмелья. Это особенное состояние, которого ничем иным достигнуть невозможно. И когда играешь на сцене с похмелья – тут у тебя по-настоящему обнажённые нервы».

Судя по всему, у Олега Ефремова хватило сил, чтобы не переступить ту черту, которая отделяет пьянство от безумия, а вот Михаил не смог. И впрямь, автокатастрофу на Садовом кольце нельзя рассматривать иначе, как следствием безумия, которое обуяло Михаила после употребления алкоголя и наркотиков. В итоге талантливый актёр оказался в тюрьме, что вполне логично – рано или поздно наступает расплата за грехи.

По признанию людей, хорошо знавших Дмитрия Марьянова, в последние годы жизни у него «были проблемы с алкоголем». Когда стало понятно, что самостоятельно остановиться он уже не может, Марьянова отправили в реабилитационный центр. Там замечательный актёр и закончил свою жизнь – по официальной версии, «вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей» сотрудниками реабилитационного центра.

Андрей Панин сыграл немало интересных ролей в театре и в кино. Пробовал заняться кинорежиссурой, но без особого успеха. Погиб он в марте 2013 года в Москве на 51-м году жизни. Причиной смерти стала тяжёлая черепно-мозговая травма – согласно первоначальной версии, она была получена в результате падения «с высоты собственного роста». Сомнения вызвали следы крови, беспорядок по всей квартире, сдвинутая мебель. Но вот на что следует обратить внимание: уж очень это напоминает обстановку в гостиничном номере, где нашли бездыханное тело Сергея Есенина – там расследование свелось к тому, что поэт наложил на себя руки в состоянии умственного помешательства после длительного запоя. Вот и соседи Панина будто бы рассказывали, что он пил уже несколько дней, так что причиной смерти мог быть сердечный приступ на фоне злоупотребления алкоголем. Впрочем, друзья Панина провели самостоятельное расследование, в результате которого на свет появилась версия, будто актёр задолжал каким-то крымским бизнесменам, когда выезжал на съёмки фильма, и вот некие люди пришли к нему домой, чтобы выбить из него долг. Так или иначе, но всё закончилось трагедией. Если причина смерти Панина в его пристрастии к алкоголю, то этому есть стандартное объяснение – сначала актёр пьёт, потому что ему долго не дают главных ролей, ну а когда обретает популярность, пьёт, чтобы избавиться от стресса, поскольку, регулярно снимаясь в телесериалах, приходится работать буквально на износ, как Чарли Чаплину на конвейере в фильме «Новые времена».

Так можно ли отделить актёрскую профессию от пьянства? Мне приходилось общаться с трезвенниками – и в жизни они слегка занудливы, и на сцене создавали образы, которые не впечатляли, поскольку оригинальных, самобытных красок в актёрской палитре явно не хватало. Можно всё это объяснить тем, что у них не было того творческого потенциала, того таланта, который позволил достичь актёрской славы Иннокентию Смоктуновскому, Евгению Леонову и его тёзке Евстигнееву. Когда смотришь фильмы и спектакли с их участием, становится понятно – успех зависит от способности актёра воплощать характеры и комические, и трагические, нередко совмещаемые в одном персонаже. Увы, не каждому это дано, а склонность к выпивке тут совершенно ни при чём.

Что же до пьянства, которое вызвано неприятием того, что происходит в окружающем нас мире, желанием убежать от опостылевшей реальности, то поводов для этого всегда навалом – хотя бы в силу несовершенства живущих на Земле людей, в частности, тех, кто управляет государством.

Глава 8. На грани суицида

Нередко пьянство и употребление наркотиков становятся формой суицида. Человек не решается разом свести счёты с жизнью – то ли религия не позволяет, то ли не хватает смелости. Поэтому и отравляет свой организм, надеясь, что скоро жизнь закончится сама собой, помимо его воли.

Марина Влади в книге «Владимир, или Прерванный полёт» пишет, что уже с самого начала их знакомства Высоцкий временами впадал в запой. Иван Дыховичный, вместе с Высоцким выступавший на сцене Театра на Таганке, в одном из интервью опроверг Марину, заявив, что в то время Высоцкий ещё мало пил. Их знакомство состоялось в июле 1967 года, а свадьба – в декабре 1970 года. Не берусь судить, кто прав, кто виноват, поскольку моё свидетельство относится примерно к 1971 году.

Как-то вечером с друзьями я сидел в ресторане «Дом актёра», который располагался на первом этаже дома на углу улицы Горького и Страстного бульвара. И вдруг смотрю, как со стороны входа в ресторан идёт по ковровой дорожке сам Высоцкий, но идёт как-то странно, словно это робот – слишком твёрдо ставит шаг и смотрит прямо вперёд, как будто боится потерять некие ориентиры. Всё бы ничего, каких только знаменитостей я там не встречал, от Андрона Кончаловского до Ролана Быкова и Джильды Мажейкайте! Но прошло несколько минут, и что я вижу – двое посетителей ресторана волокут к выходу бесчувственное тело Владимира Высоцкого. Видимо, он успел только зайти в буфет, принял там «на грудь» и тут же отключился – хватило выпитого ещё до прихода в ресторан.

Нельзя сказать, что я был разочарован – жизнь трудна и не каждому удаётся её пройти без сожаления о том, что совершил. Вот и Высоцкий обещал Марине бросить пить, но не смог сдержаться. Потому и закончилось всё так печально. Говорят, что его погубили приятели-собутыльники – может быть и так. Но те, кто слышал его песню «Охота на волков», написанную в 1968 году, могли бы заранее догадаться, что именно так всё и закончится.

Наверняка поклонникам творчества Булгакова запомнилась фраза из романа «Белая гвардия»: «Турбин стал умирать днём двадцать второго декабря». А вот отрывок из дневника доктора Борменталя, одного из персонажей повести «Собачье сердце»:

«22 декабря 1924 г. Понедельник. История болезни… 23 декабря. В 8,30 часов вечера произведена первая в Европе операция по проф. Преображенскому: под хлороформенным наркозом удалены яичники Шарика и вместо них пересажены мужские яичники с придатками и семенными канатиками, взятыми от скончавшегося за 4 часа, 4 минуты до операции мужчины 28 лет и сохранявшимися в стерилизованной физиологической жидкости по проф. Преображенскому».

Упоминание той же даты мы находим и в «Театральном романе»:

«Просматривая отдел "Театральные новости", я нет-нет да и натыкался на известия о моих знакомых. Так, пятнадцатого декабря прочитал: "Известный писатель Измаил Александрович Бондаревский заканчивает пьесу „Монмартрские ножи“, из жизни эмиграции. Пьеса, по слухам, будет предоставлена автором Старому Театру"… Двадцать второго было напечатано: "Драматург Клинкер в беседе с нашим сотрудником поделился сообщением о пьесе, которую он намерен предоставить Независимому Театру. Альберт Альбертович сообщил, что пьеса его представляет собою широко развернутое полотно гражданской войны под Касимовым. Пьеса называется условно "Приступ""».

Что удивительно, дата 22 декабря встречается в трёх произведениях Булгакова, но что ещё более странно, так это то, что в трёх его произведениях присутствует число 302: дом 302-бис в романе «Мастер и Маргарита», комната № 302 в «Дьяволиаде», а в «Театральном романе» число 302 превращается в номер страницы, на которой издатель Рудольфи предлагает Максудову вычеркнуть слово «дьявол». И больше ни в одном произведении Булгакова нет повторения каких-то чисел и «мистических» дат. Подробно о причинах всех этих странностей рассказано в книгах «Дом Маргариты» и «Булгаков и княгиня», а здесь позволю себе привести лишь краткие выводы.

Оказалось, что и число 302, и 22 декабря непосредственно связаны с тем, что Булгаков написал в ночь на 20 декабря 1924 года в своём дневнике:

«Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16-й год и начало 17-го».

Так вот, оказалось, что загадочная К. – это княгиня Кира Алексеевна Козловская, с 1913 года до отъезда из России он жила вместе с мужем в доме № 6 по Обуховому переулку, в двух шагах от дома № 9, где в 1924 году квартировал Булгаков.

Окончательный разрыв с Кирой Алексеевной случился накануне 22 декабря 1917 года, через два дня после дня рождения княгини. Теперь понятно, для чего Булгаков побывал в Москве: хотел поздравить её с тридцатилетием. Что же до загадочных цифр, то они составляют часть телефонного номера в квартире Киры Алексеевны в Обуховом переулке: 32-07. В память о княгине Булгаков попросил установить ему телефон с номером 2-03-27 в квартире на Большой Пироговской улице, куда он переехал в 1927 году после успеха спектакля «Дни Турбиных» – здесь всё те же цифры. Три цифры в память о несчастной любви. Всё, что ему осталось…

Итак, разрыв для Булгакова почти трагический, поскольку мог привести и к смертельному исходу. Спас морфий. А вот Александра Фадеева уже ничего не могло спасти – ни покаяние, ни алкоголь, ни моральная поддержка со стороны власти, которой он ревностно служил на посту председателя правления Союза писателей СССР. Автор романа «Молодая гвардия» застрелился из револьвера на своей даче в Переделкино. Причиной самоубийства было признано злоупотребление алкоголем, хотя на самом деле за две недели до самоубийства Фадеев бросил пить и написал несколько прощальных писем разным людям. Письмо, адресованное в ЦК КПСС, было изъято КГБ и опубликовано лишь в 1990 году:

«Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. <…> Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни…»

Судя по всему, Фадеев винил себя в том, что в 1946 и 1949 годах стал активным участником травли литераторов, как полагали, не вполне лояльных советской власти.

Такого таланта, какой был у Марины Цветаевой, ещё не знала Россия – это субъективное мнение, и никто не сможет меня переубедить. Но поэтессе суждено было родиться в трудное время – ей едва исполнилось двадцать пять лет, когда произошёл октябрьский переворот, затем было бегство из страны вместе с мужем, бедственное положение в эмиграции, арест дочери и мужа после возвращения в СССР. 28 августа 1941 года Марина Цветаева устроилась посудомойкой в столовую, поскольку не было других возможностей добыть какие-то средства к существованию, а спустя три дня её нашли повешенной.

Вирджиния Вулф считалась одной из самых ярких представительниц феминизма в литературе и вроде бы можно было радоваться жизни. Но вот наступила чёрная полоса: сначала она похоронила мать, затем отца, потом родного брата. В этот период она начала замечать у себя признаки биполярного расстройства. Терапия не помогала писательнице, и болезнь продолжала прогрессировать. Вулф наложила на себя руки в возрасте пятидесяти девяти лет.

Эрнест Хемингуэй в последние годы жизни страдал от депрессии. После лечения в психушке он частично потерял память и более не мог писать не то что рассказы – даже письма своим друзьям. На этом фоне у него возникла мания преследования, а конец страданиям поставил выстрел из ружья.

У Джека Лондона тоже были серьёзные причины для возникновения депрессии. Бизнес, в который он вложил почти все деньги, не дал ожидаемой прибыли, друзья отвернулись, потому что трезвым его уже не могли застать, а последний роман, «Маленькая хозяйка большого дома», подвергся жесточайшей критике. В довершение ко всем неудачам у Лондона начались проблемы с почками, и врач прописал писателю морфий. В возрасте сорока лет Джек Лондон покончил счёты с жизнью, приняв «лошадиную» дозу этого наркотика.

Как видим, причиной для ухода из жизни в последних трёх случаях стали не творческие неудачи, а болезнь, с которой невозможно справиться. Но далеко не всегда всё сводится к проблемам со здоровьем – бывает, что болит душа, да так, что боль становится невыносимой.

По отзывам современников, Юлия Друнина была хрупкой, ранимой женщиной, и в то же время в ней ощущалась некая внутренняя сила. Что же заставило её уйти из жизни? Творческий потенциал ещё не угас, её стихи пользовались популярностью. Возможно, на это решение повлияло предательство мужа, который ушёл к другой. Однако всё становится предельно ясно, если прочитать стихотворении «Судный час», последнее из одноименного сборника, подготовленного поэтессой к публикации незадолго до смерти. Это случилось после развала страны, в самом начале 90-х. «Судный час» завершают такие строки:

Как летит под откос Россия,

Не могу, не хочу смотреть!

Геннадий Шпаликов писал стихи и киносценарии, надеясь, что сможет своим творчеством изменить мир к лучшему. Сценарий к фильму «Застава Ильича» он написал ещё в студенческие годы, а потом были ещё четыре фильма, поставленные по его сценариям, в том числе «Я шагаю по Москве» и «Я родом из детства». Фильм «Долгая счастливая жизнь», получивший главный приз на Международном кинофестивале авторского кино в Бергамо, Шпаликов поставил сам. Однако к концу 60-х годов оказавшись невостребованным в кино, стал злоупотреблять алкоголем, ушёл из семьи, не в состоянии больше жить на зарплату жены. Судя по тому, что в своих дневниках пытался подводить итоги, он всё чаще стал задумываться об уходе из жизни. В предсмертной записке написал, что его уход вызван не малодушием, а усталостью от всех и вся.

Владимир Маяковский свёл счеты с жизнью 14 апреля 1930 года. Этому событию предшествовал отъезд Лили Брик вместе с мужем в Европу, а тут ещё на него наклеили ярлык «попутчика советской власти». Мало того – выставку «20 лет работы» не посетил никто из видных литераторов и руководителей государства, на что так надеялся поэт. Премьера спектакля по его пьесе «Баня» не вызвала интереса у публики, как и ранее «Клоп». В довершение всех этих неприятностей из свёрстанного журнала «Печать и революция» изъяли приветствие «великому пролетарскому поэту по случаю 20-летия работы и общественной деятельности». В литературных кругах поговаривали о том, что Маяковский «исписался». Хотел уехать за границу, но ему отказали в визе. Немудрено, что его психическое состояние неуклонно ухудшалось. Предсмертное письмо, написанное за два дня до того, как поэт застрелился, начинается словами: «В том, что умираю, не вините никого, и, пожалуйста, не сплетничайте, покойник этого ужасно не любил».

Стефан Цвейг долгое время верил, что первая мировая война – это было трагическое недоразумение, и больше ничего подобного никогда не повторится. Но после того, как власть в Германии захватили нацисты, неизбежность новой европейской катастрофы стала очевидной, по крайней мере, для интеллектуалов, худо-бедно разбиравшихся в политике. Прежний мир, который вполне устраивал выходца из богатой еврейской семьи, уходил в небытие, а будущее не сулило ничего хорошего. В 1934 году Цвейг перебрался из Зальцбурга в Лондон, а затем эмигрировал в Америку, надеясь, что хотя бы там найдёт покой. Но в феврале 1942 года он покончил жизнь самоубийством, вместе с женой приняв большую дозу снотворного.

Бывало и так, что причиной самоубийства становилось нервное истощение, ставшее следствием напряжённого творческого труда. Если к этому прибавить разочарование, вызванное невниманием публики к результатам этого труда, тогда трагическая развязка неизбежна. Так произошло и с Ван Гогом, но парадокс в том, что художник мог стать самым богатым среди своих коллег, если бы сумел продать свои картины по тем ценам, которые через много лет после его смерти фигурировали в каталогах аукционов Sotheby's и Christie's. Выходит так, что самоубийство приближает время славы. Воистину мир сошёл с ума! Поэтому многие покидали этот мир без сожаления.

Вот кто никогда не наложит на себя руки, так это автор «Энциклопедии Литературицида» – в этом я почти уверен. В своём эссе Григорий Чхартишвили словно бы смакует подробности расставания с жизнью писателей, философов, поэтов. Вполне благополучен, имеет массу почитателей, разделяющих его политические взгляды. Что ещё нужно, чтобы дожить до глубокой старости?

Это желание как-нибудь дожить свой век иногда вступает в противоречие с тем, что человек реально делает – словно бы «второе я» подталкивает его к неизбежной гибели.

В книге «Четвёртая проза», работу над которой Осипа Мандельштам завершил в 1930 году, есть такие слова:

«Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей – ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать – в то время как отцы запроданы рябому черту на три поколения вперед».

Через три года свою ненависть к «рябому чёрту» Мандельштам выразил более откровенно:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища…

Пастернак, которому Мандельштам однажды прочитал это стихотворение, сказал совсем не то, что надеялся услышать от него довольный своим озорством поэт:

«То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия».

Не меньше Пастернака был напуган Борис Кузин, будущий учёный-биолог, в те годы близко знакомый с Мандельштамом:

«Однажды утром О.Э. прибежал ко мне один (без Н.Я.), в сильном возбуждении, но веселый. Я понял, что он написал что-то новое, чем было необходимо немедленно поделиться. Этим новым оказалось стихотворение о Сталине. Я был потрясен им, и этого не требовалось выражать словами. После паузы остолбенения я спросил О.Э., читал ли он это еще кому-нибудь. – "Никому. Вам первому. Ну, конечно, Наденька…". Я в полном смысле умолял О.Э. обещать, что Н.Я. и я останемся единственными, кто знает об этих стихах. В ответ последовал очень веселый и довольный смех, но всё же обещание никому больше эти стихи не читать О.Э. мне дал».

Согласно подсчётам Бориса Кузина, стихотворение о «кремлёвском горце» слышали от Мандельштама «по секрету» одиннадцать человек. Неудивительно, что через несколько месяцев Мандельштама арестовали, но дело ограничилось только ссылкой. А в 1937 году поэт был снова арестован и затем расстрелян. Понятно, что Мандельштам не рассчитывал на такой трагический итог, однако возникает впечатление, будто нечто, заложенное в его подсознание, подталкивало фактически к самоубийству. Но, видимо, ненависть к «рябому чёрту» пересиливала страх.

Примерно то же можно сказать и о Булгакове – после разрыва с княгиней Кирой он смерти избежал, но через двадцать лет события в стране заставили словно бы переступить ту черту, за которой его жизнь повисла буквально на волоске. На этот раз речь пойдёт о романе «Мастер и Маргарита».

Поначалу Булгаков задумал написать плутовской роман с экскурсом в древнюю историю. Но если бы только в этом заключался смысл романа, незачем было держать в секрете его содержание, зачитывая лишь отдельные главы своим знакомым, которым можно было доверять. Не было бы и никакого смысла запрещать чтение этого романа Булгакова за пределами его квартиры. Единственное объяснение такой таинственности в том, что в романе при внимательном прочтении можно обнаружить нечто, о чём Булгаков не решался говорить даже собственной жене, если судить по дневникам Елены Сергеевны и более поздним её записям, сделанным уже после смерти мужа.

Попытка понять скрытый смысл «закатного» романа была предпринята мною в книге «Дом Маргариты», а позже написал об этом в книге «Булгаков и княгиня». Здесь расскажу об этом вкратце. Итак, читаем всем знакомые строки:

«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве…»

Упоминание в романе Драмлита и Первого съезда архитекторов однозначно указывает на время, когда происходят события в московских главах – 1937 год. Но почему именно этот год, почему май и что означает жаркий закат? Напомню: 22 мая в Куйбышеве арестован Михаил Тухачевский, через девять дней застрелился Ян Гамарник… Дальше можно не продолжать, поскольку смысл жаркого заката становится понятен – это начало массовых репрессий в СССР.

Теперь обратимся к главе «Великий бал у сатаны». В дневниках Елены Сергеевны говорится о том, что в 1933 году Булгаков собирался описать всего лишь «малый бал», позаимствовав у Гёте идею описанного им в «Фаусте» шабаша ведьм на Броккенской горе, поэтому и глава называлась так – «Шабаш». Однако весной 1938 года Булгаков переписал главу, существенно изменив её содержание. Что же его заставило это сделать? Единственное объяснение – процесс над Бухариным и над врачами-умертвителями, бывшими коллегами Булгакова. Тогда всё встаёт на свои места: судилища 37-го и 38-го года – это и есть бал Сатаны!

Вот что вызывает недоумение: если скрытый смысл главы «Великий бал у сатаны» состоит в том, чтобы в образной форме представить события 1937 года, тогда при чём тут господин Жак и граф Роберт? Зачем в романе появился император Рудольф? Может быть, кто-то скрывается за этими именами? Ведь ни Жак ле Кёр, ни граф Роберт Дадли Лейчестер, известные исторические персонажи, не имеют никакого отношения к содержанию романа. На самом деле граф Роберт – это Роберт Эйдеман, бывший прапорщик царской армии, комкор, соратник Тухачевского. При подавлении контрреволюционных выступлений на Украине в 20-х годах прошлого века он не гнушался взятием заложников и расстрелом «классово чуждых» и «сочувствующих». На роль императора Рудольфа лучше других возможных кандидатов с этим именем подходит Рудольф Петерсон, с 1920 по 1935 год бессменный комендант Кремля, а позже – заместитель командующего Киевским военным округом. В апреле 1937-го года Петерсон был арестован за участие в «антисоветской террористической организации» и обвинён в подготовке заговора. В образе господина Жака нетрудно угадать Якова Агранова, урождённого Янкеля Соренсона – в апреле 1937 года он занимал пост замнаркома и начальника отдела НКВД. Агранов имел репутацию «специалиста по интеллигенции» и потому мог вызвать особую ненависть у Булгакова. Но в августе 1938 года Агранов-Соренсон был объявлен «врагом народа» и расстрелян. Других второстепенных персонажей не стану здесь расшифровывать, но обращу внимание на фразу, с которой Коровьев обращается к Маргарите, даже не подозревая, как важны для нас произнесённые им слова:

«Бал будет пышный, не стану скрывать от вас этого. Мы увидим лиц, объем власти которых в свое время был чрезвычайно велик. Но, право, как подумаешь о том, насколько микроскопически малы их возможности по сравнению с возможностями того, в чьей свите я имею честь состоять, становится смешно и, даже я бы сказал, грустно».

Яснее и не скажешь: это же прямой намёк на Сталина! Кто станет сомневаться, что его возможности превышают даже то, на что имеют право руководящие чины НКВД, причём все вместе взятые. Надо бы ещё припомнить, как старательно Булгаков втолковывал своему приятелю, Ермолинскому: «У Воланда никаких прототипов нет. Очень прошу тебя, имей это в виду».

Теперь допустим, что текст этой главы оказался на столе у следователя НКВД и он разобрался в том, что Булгаков пытался так старательно зашифровать в своём романе. Естественно, следователь поразился наглости писателя, а после изложил свои выводы в докладной записке, направленной высокому начальству. Начальство, прочитав записку, побежало к Сталину, заготовив ордер на арест Булгакова.

А дальше возникает почти неразрешимая проблема. Дело даже не в отношении Сталина к писателям – без его ведома никого из них не смели трогать. Но тут ситуация особая, совсем не то, что с Мандельштамом или Бабелем. Спектакль по пьесе Булгакова «Дни Турбиных» показывали во МХАТе восемьсот раз, сам Сталин смотрел его полтора десятка раз, причём именно по его приказу запрет на постановку этой пьесы отменили. Только представьте, в какое положение вождь мог попасть, если бы автора столь популярной пьесы объявили антисоветчиком, или на худой конец – шпионом!

Пришлось сотрудникам НКВД поднапрячься, отыскивая нестандартное решение проблемы. И тут на глаза кому-то попалась информация, что отец Булгакова скончался от болезни почек. По мнению врачей, такая болезнь могла передаваться по наследству детям, а там недалеко и до летального исхода. Но самое интересное – симптомы этой болезни очень схожи с признаками отравления мышьяком.

И вот в 1939 году, вскоре после несостоявшейся поездки в Грузию, когда пришлось с дороги возвращаться в Москву, Булгакова стали мучить головные боли, ухудшалось зрение. Диагноз был таков: остроразвивающаяся гипертония, склероз почек. Позже начались боли в конечностях, стало плохо с сердцем – всё очень похоже на отравление мышьяком. Однако ни один врач не решился даже намекнуть на возможность отравления.

Наверняка Булгаков сознавал грозящую ему опасность, но после «бухаринского» процесса снова появляется желание завершить роман, но придать ему новый смысл, более откровенный и убийственный – именно весной 1938 года Булгаков практически заново переписал главу «Великий бал у сатаны», тогда и появился этот «небывало жаркий закат» в первых строках его романа. Теперь Булгакова уже не беспокоили последствия, его заставляла работать над романом одна единственная мысль – наказать виновников массовых репрессий так, как это может сделать только талантливый писатель.

Глава 9. Основа для диагноза

Психическим расстройством принято считать состояние, отличное от нормального, здорового. Но прежде, чем возникнет желание назвать кого-то психом, надо разобраться с критериями «нормальности». Психически здоровыми принято считать людей, умеющих приспособиться к условиям жизни и находить решение жизненных проблем. Однако вряд ли найдётся человек, способный сохранять спокойствие, находясь в окружении насильников и убийц, поскольку реакции, считающиеся патологическими в обыденной жизни, могут оказаться спасительными в экстремальных ситуациях. Скорее, речь нужно вести об адекватном поведении, то есть реакция на внешние раздражители должна соответствовать возникающей угрозе. Тут всё настолько тонко, что отличить здорового человека от психа иногда не представляется возможным. К примеру, если человек вспылил, кого-то обругал нехорошими словами или влепил по физиономии, это вовсе не значит, что он псих. Всё дело в том, насколько устойчиво такое состояние и может ли человек прийти в себя без посторонней помощи. Скверный характер, повышенная раздражительность – это ещё не причина для того, чтобы отправлять в психушку.

Ещё более сомнительным является термин «душевнобольной» – хотя бы потому, что словосочетание «душа болит» несёт в себе смысл, далёкий от каких-то патологий. Повышенную впечатлительность, когда человек остро реагирует на то, что происходит в окружающем мире, сочувствует, сострадает людям, нельзя считать расстройством психики. А вот неспособность осознать значение своих действий, контролировать их, так или иначе корректируя свои поступки, – на первый взгляд это кажется надёжным критерием для выявления психического расстройства. Но как же быть в том случае, когда в голове художника возникает некий образ, причём возникает сам собой? Сознание тут оказывается ни при чём, поскольку далеко не сразу художник понимает значение того, что стало результатом вдохновенного порыва.

По мнению специалистов, для психических расстройств характерно сочетание анормальных мыслей, представлений, эмоций, поведенческих реакций и отношений с окружающими. Здесь снова упираемся в неточное определение: что значит «анормальная мысль». Если возникло желание залезть под юбку незнакомой женщине, это лишь признак невысоких нравственных критериев либо сексуальной озабоченности. А уж «анормальные представления» – это и вовсе курам на смех! Учёный никогда не совершит открытия, если будет опираться на представления исключительно нормальные, то есть на то, что написано в энциклопедиях, учебниках и в монографиях его коллег.

К психическим расстройствам относят депрессию, биполярное аффективное расстройство, шизофрению и прочие психозы. Для больных депрессией характерно подавленное состояние, чувство вины, потеря интереса к жизни и способности получать удовольствие, низкая самооценка, нарушения сна и аппетита, утомляемость и плохая концентрация. Для биполярного расстройства характерно чередование маниакальных и депрессивных состояний с периодами относительной ремиссии. Маниакальные состояния характеризуются повышенной возбудимостью и раздражительностью, снижением потребности во сне. Такое случается и в жизни вполне здорового человека – различие в том, насколько долго сохраняются такие состояния. С шизофренией тоже не всё так просто – поведение шизофреника основано на искажённом представлении об окружающем мире и собственной личности. Это ещё полбеды – проблемы начинаются с появлением галлюцинаций и бредовых состояний.

При оценке психического состояния человека следует иметь в виду, что, увлечённый творческим трудом, он нередко оказывается вблизи черты, разделяющей то, что называют нормальным поведением и психическим расстройством. Неосторожный шаг в сторону и человек может рухнуть в пропасть или завязнуть в болоте, из которого не выбраться без посторонней помощи. Виной всему неконтролируемое умственное и эмоциональное напряжение – мозг подаёт сигналы, предупреждающие об опасности, но человек этого не замечает, поскольку творческий порыв сильнее, чем инстинкт самосохранения.

В чём же причины возникновения психических расстройств? Это может быть предрасположенность, когда человек наследует некие особенности генома своего предка, которые при определённых обстоятельствах приводят к возникновению заболевания. Длительная стрессовая ситуация так же чревата нарушениями психики – нередко болезнь проявляется как защитная реакция организма на внешнее воздействие, грозящее полностью разрушить организм. Как бы то ни было, надо соизмерять свои желания с возможностями, поскольку любой организм имеет предел прочности, и перегрузка, перенапряжение могут привести к печальному исходу.

В психиатрии под термином «психическое расстройство» обычно понимают группу симптомов или поведенческих признаков, причиняющих страдание и препятствующих функционированию личности. В таком определении есть резон, хотя в нашем мире очень многое может причинить страдание или помешать спокойно жить. И тут никакой психиатр вам не поможет.

Самое распространённое заболевание – это депрессия. У людей есть немало причин для её возникновения – пандемия, которой нет конца, война, на итоги которой нет возможности как-то повлиять, болезни близких, да и преклонный возраст со всем, что к этому прилагается, не прибавляет оптимизма. У писателя есть шанс на спасение – это творчество. Но что делать, если на каждой странице – то наркомат, то алкоголик, то человек, близкий к умственному помешательству. А ещё приходится опровергать утверждения, будто совершить открытие или написать симфонию можно только находясь в бредовом состоянии. Пока обо всём об этом пишешь, рискуешь и сам забронировать себе место в палате № 6.

Глава 10. Гений или псих?

Аристотель полагал, что знаменитые поэты, политики и художники были либо меланхоликами и помешанными, либо мизантропами. Демокрит говорил, что «без безумия не может быть великого поэта». По мнению Платона, «бред совсем не есть болезнь, а, напротив, величайшее из благ, даруемых нам богами; под влиянием бреда дельфийские и додонские прорицательницы оказали тысячи услуг гражданам Греции, тогда как в обыкновенном состоянии они приносили мало пользы или же совсем оказывались бесполезными». Французский психиатр Моро де Тур утверждал, что гениальность – это невроз, полуболезненное состояние мозга, причём повышенная раздражимость нервной системы является общим источником как выдающейся психической энергии, так и душевного заболевания, а вот вполне нормальное состояние организма никогда не сочетается с высокой одаренностью. Шопенгауэра утверждал, что гениальные личности обнаруживают недостатки, аффекты и страсти, сближающие их с безумными. Итальянский психиатр Чезаре Ломброзо тоже склонялся к мысли об идентичности гениальности с безумием. Вообще говоря, эти понятия трудно совместимы – гениальность учёного предполагает наличие выдающегося ума, а безумие – отсутствие такового. Конечно, слова могут быть другими, но понять истоки творчества ни философам, ни психиатрам по-прежнему не удаётся.

Психиатр Михаил Кутанин попытался решить эту проблему, ограничив сферу своих исследований истоками творчества писателей, художников, философов и музыкантов – в конце 20-х годов были опубликованы две его статьи: «Гений, слава и безумие», «Бред и творчество». Вот что он писал:

«Связь искусства и одарённости с душевным заболеванием тема не новая, но в современном освещении она приобретает новый интерес и становится всё более привлекательной. Не так давно отдельные авторы высказывались, что экспрессионизм отражает в себе признаки душевного расстройства. Однако здесь самую постановку вопроса надо считать неправильной. Вопрос об оценке произведений, решает их качественная сторона как таковая, а не то или иное состояние здоровья автора».

На самом речь должна идти не об «оценке» произведений – о поисках истоков вдохновения. Почему один человек способен написать лишь статью, сплошь состоящую из набивших оскомину пропагандистских штампов, а другой – рассказ «Царь-рыба» или повесть «Зависть»? Конечно, никому не придёт в голову мысль, будто Астафьев и Олеша страдали психическим заболеванием, так почему же такое предположение возникает при «оценке» произведений Скрябина или Ван Гога? Возможно, дело в том, что и у некоторых психиатров не всё в порядке с разумом. Примером может служить следующий пассаж из статьи Михаила Кутанина:

«Душевно больные, а ещё больше патологические личности, были и будут реформаторами в различных областях человеческой жизни, а потому изучение их деятельности, поведения и, в частности, творчества заслуживает всякого внимания. Здесь в этой области будут открыты весьма важные закономерности, нужные для общего прогресса человечества».

Вот уж не хотелось бы, чтобы двигателями прогресса человечества стали психопаты. Скорее всего, психиатр имел в виду лишь косвенное их участие, в качестве «подопытных животных», хотя и такая формулировка вряд ли кого-нибудь устроит. На самом деле, надо разобраться в истоках вдохновения, в причинах возникновения творческих способностей, а уж повлияет ли это на прогресс всего человечества, будет понятно по результатам проведённого исследования. Однако Кутанин настаивает на своём:

«Творческий процесс, – это надо считать установленным – происходит вне сферы ясного сознания. Создать аналитическим умом, „надумать" картину, поэму, симфонию – нельзя. Для этого нужно иметь специальный дар, и самое произведение появляется в главных своих очертаниях неожиданно из таинственных недр бессознательного; оно приходит из тех же областей, где возникает бред и близкие к нему патологические и сходные с ними состояния».

Что это за дар, психиатр не объясняет, да и откуда ему это знать, если не создал ни поэму, ни симфонию? Всё, что он может, это призвать на помощь Ницше:

«В момент творчества ты только воплощение, только медиум высших сил. Что-то внезапно с несказанной уверенностью и точностью, становится видимым и слышимым и до самой глубины потрясает и опрокидывает человека. Тут слышишь без поисков, берёшь, не спрашивая от кого. Мысль вспыхивает, как молния… Это какое-то бытие вне себя, с самым ясным сознанием бесчисленного множества тонких дрожаний. Это глубина счастья, где самое болезненное и самое жестокое действует не как противоречие, но как нечто логическое».

Постараемся обойтись без «высших сил» – можно лишь согласиться с тем, что мысль или образ приходит в голову внезапно, когда вроде бы нет никаких предпосылок для этого явления. Но здесь налицо противоречие – Кутанин полагает, что «творческий процесс происходит вне ясного сознания», а Ницше, по сути, утверждает, что вдохновение невозможно при отсутствии «самого ясного сознания». Кутанин этого противоречия не замечает, вслед за откровением философа приводя мнения известных композиторов:

«Моцарт изображает, например, в своих самопризнаниях процесс творчества, как непроизвольную игру мыслей и образов, озарявших его против его воли, как в прекрасном сне: „Откуда и как, этого я не знаю, да я тут и не при чем"».

А вот как Вагнер объяснял возникновение в своём сознании отдельных фрагментов оперы «Тристан и Изольда»:

«Вдруг постучался ко мне мой добрый гений, моя прекрасная муза, и всё осветилось в одно мгновение. Я сел за рояль и стал писать с такой стремительностью, как будто я всё уже знал наизусть».

Сходным образом процесс творчества описывает Чайковский:

«В другой раз является совершенно новая самостоятельная музыкальная мысль… Откуда это является – непроницаемая тайна… Сегодня, например, с утра я был охвачен тем непонятным и неизвестно откуда берущимся огнем вдохновения, благодаря которому я знаю заранее, что всё написанное мной сегодня будет иметь свойство западать в сердце и оставлять в нём впечатление».

Итак, по-прежнему неясно – что, откуда и почему? Кутанин пытается найти ответ во сне – к счастью, не в своих сновидениях:

«В психической полутемноте или, ещё чаще, в полном мраке душевной деятельности возникают симфонии, баллады, песни, сказки и произведения изобразительных искусств… Нередко художники, писатели и поэты сами сравнивают свои творческие переживания со сном… Когда мы всмотримся внимательнее в сонное переживание, то мы должны будем сказать, что границы между нормой и психической болезнью стёрты. Сумеречное состояние истеричного построено по тому же трафарету, что и сновидение. С другой стороны, бредовое лихорадочное состояние тифозного, онейроидная спутанность, шизофреническая вспышка – всё это взаимно переплетается самыми незаметными переходами».

Тут следует пояснить, что онейроидный синдром – это что-то вроде грёзоподобной дезориентации. Хотя и такое толкование мало что объяснит неспециалисту.

Кутанин настаивает на том, что именно «в полном мраке душевной деятельности возникают симфонии, баллады, песни, сказки…» Попытаемся разобраться, что из себя представляет этот «мрак».

Представим, что есть некая проблема, которая не даёт покоя Автору, будь то учёный или же художник. Сначала Автор пытается найти решение логическим путём, потом перебирает варианты наугад, и вот наступает момент, когда мозг уже не в состоянии следовать его желаниям. Надо отдохнуть – вздремнуть, отвлечься, к примеру, занявшись физическим трудом, и вот через некоторое время Автора, что называется, осеняет. Вдруг появляется вполне оформленная мысль, или художественный образ, или музыкальная фраза – остаётся только положить это на холст или на бумагу. Почему же так произошло? Судя по всему, в мозгу продолжился процесс поиска решения, но уже помимо воли Автора – он тут как бы ни при чём, но мозг из сохранившихся воспоминаний и эмоций пытается составить некую цельную картину, нанизывая одно памятное событие на другое, или формирует из обрывков мыслей цепь непротиворечивых суждений, которая заканчивается принятием решения. По сути, здесь срабатывает некий защитный механизм – механизм самосохранения. Блуждающие в возбуждённом мозгу мысли сродни известным нам из химии свободным радикалам, они способны нарушить тщательно отлаженные процессы, благодаря которым человек сохраняет здравый ум и твёрдую память. Если этих «радикалов» слишком много, тут недалеко и до безумия. Недаром образование в организме свободных радикалов связывают с процессами старения. Но, связываясь в некую цепочку, эти блуждающие мысли становятся безвредными, возбуждение спадает, а если очень повезёт, эта «цепочка» превратится в образ или мысль, что позволит Автору решить вроде бы неразрешимую проблему.

Достоинство такого «метода мышления» в том, что он не подвержен влиянию эмоций, ему неведома усталость – допустим, человек спит, но мозг ни на минуту не имеет права «отключиться». Там, где-то в глубине идёт тяжёлая работа. Иными словами, сознание человека отдыхает, а подсознание работает. Что станет итогом такого рода творчества? Тут многое зависит от личности Автора – бывает так, что воспоминания не впечатляют, обрывки примитивных мыслей приспособить не к чему. Есть только претензия на гениальность…

Теперь самое время возвратиться к проблеме, которая до сих пор не решена – к проблеме связи творчества с безумием. В 1863 году итальянский психиатр Чезаре Ломброзо написал книгу «Гениальность и помешательство». Там есть такие строки:

«Ещё Аристотель, этот великий родоначальник и учитель всех философов, заметил, что под влиянием приливов крови к голове "многие индивидуумы делаются поэтами, пророками или прорицателями и что Марк Сиракузский писал довольно хорошие стихи, пока был маньяком, но, выздоровев, совершено утратил эту способность"».

Кровоснабжение мозга безусловно важное условие его работы – по себе знаю, что после сытного обеда в голове не появляется ни единой интересной мысли. Видимо, основные силы организма брошены на поддержание работы органов пищеварения, ну а голове достаются только крохи. Однако и на пустой желудок трудно что-то впечатляющее написать – тут требуется что-то среднее между сытостью и голодом. Недаром Антон Чехов утром пил только кофе, днём – бульон, и только к вечеру позволял себе кое-какие кулинарные излишества. Однако процесс творчества куда сложнее, чем может показаться, особенно если происходит вблизи грани, за которой властвует безумие.

Судя по всему, безумец «спит наяву», то есть работает тот же механизм, что и у здорового человека, но мозг испытывает двойную нагрузку – человек сознательно пытается найти решение проблемы, но параллельно этому идёт процесс поиска помимо его воли. Увы, силы организма не беспредельны и потому не избежать беды, если не удастся «взять себя в руки». Однако выздоровление может означать потерю прежнего «алгоритма принятия решений», и нет никаких гарантий, что недавний «безумец» найдёт адекватную замену. Иными словами, потенциальный гений превращается в посредственность. Но это моя версия развития событий, с которой дипломированные психологи вряд ли согласятся.

Заплутав в «психической полутьме», Кутанин переходит к анализу бредовых состояний:

«Нечто подобное развёртывается в психике больного и при различных состояниях отравления. Одним из типичных можно считать бред при белой горячке. И здесь, знакомясь с переживаниями больного, мы попадаем в мир чертей, в преисподнюю, в различные фантастические страны, туда, куда уносит нас поэт в своих воображаемых ситуациях. Неудивительно, что Э. По и А. Гофман, злоупотреблявшие спиртными напитками, использовали эти переживания в целях своих, поразительных по жуткости, рассказах и сочинениях».

По мнению психиатра, всё предельно просто – стоит крепко выпить, и вот отравленный организм сам выдаёт такие образы, которые трезвому человеку и не снились.

«Здесь, в этих областях … „подсознания*, сближается гениальность и помешательство, здесь рождается бред, и отсюда возникают прекраснейшие произведения искусства. Поэтому изучение болезненного творчества обещает нам приоткрыть завесу над скрытой ещё областью творчества здорового».

А я вот очень сомневаюсь – по себе знаю, что стоит написать хотя бы несколько строк в нетрезвом состоянии, как после отрезвления убеждаешься, что это ерунда, не достойная пера писателя. Более того, после сильного подпития мне требовалось около недели для восстановления творческих способностей, как в науке, так и в живописи или в писательском труде. Скорее уж алкоголь можно использовать для избавления от стресса, вызванного обилием образов, которые создал своим воображением – образов, которые существуют как бы сами по себе и не дают покоя, пока не найдёшь им должное применение.

В чём Кутанин безусловно прав, так это в том, что психическое заболевание может разрушить творческие способности:

«Кто видел картины Врубеля в расцвете его деятельности и в состоянии болезни, тот может подтвердить силу разрушительного влияния прогрессировавшего психоза на творчестве великого художника… Известно как Мопассан долго возился с своим последним романом… и так и не мог его окончить. Также осталась невыполненной его статья о Тургеневе, которую он так хотел разработать. Сходный упадок творческих способностей можно констатировать у Ницше с развитием его болезни… Умственная слабость последних лет жизни Глеба Успенского также нашла себе полное зеркальное отражение в его увядшей писательской деятельности».

Аналогичным образом действует и неумеренное употребление алкоголя, однако психиатр, сроду не державший в руках кисти, не написавший ни одного рассказа, настаивает на своём:

«Мы можем считать несомненным, что психическая альтерация будит творчество. Для доказательства этого теперь собрано немало примеров. Здесь можно указать на упомянутые уже произведения Э. По, Гофмана, а также Бодлера, Мопассана, В. Брюсова и других, пользовавшихся алкоголем и другими наркотическими ядами и затем отобразившими психотические картины отравления в своих стихах, рассказах и других произведениях. Также действуют и эндогенные отравления при эпилепсии, шизофрении, маниакально-депрессивном психозе. Состояния просветления перед эпилептическими припадками, так прекрасно описанные Достоевским, по-видимому, играли роль для создания отдельных мыслей и моментов в произведениях великого писателя. Riеsе думает, что живопись известного Ван Гога также обязана эпилептическим приступам его душевного расстройства».

Вот уж с чем никогда не соглашусь! Опять же на основе собственного опыта утверждаю, что занятие любимым творчеством, будь то живопись или работа над книгой позволяет избавиться от признаков депрессии и прочих маний, которые так и норовят разрушить мозг. Примером может служить случай с Джоном Нэшем, которому избавиться от параноидной шизофрении помогло возвращение к занятиям математикой. Тут главное не переусердствовать.

По неизвестной мне причине особое внимание Кутанина привлекло творчество Чурлёниса, самобытного композитора и живописца.

«Мы полагаем, что и знаменитые, редкие по своей композиции, картины Чурлёниса созданы также силой психического заболевания… "Сказки" Чурлёниса – галлюцинации, прозрения по ту сторону реальных предметов, реальной природы. Они поражают не сказочным вымыслом, а своей иррациональностью. Не дегенеративно выдуманы, а вдохновенно иррациональны эти фантастические конусы гор с дымящимися алтарями, нелепые ряды всё выше и выше, в бессмертность пространства вздымающихся пирамид, это белое полукружие райской лестницы, уходящей невидимо для нас в небо. Это нагромождение, противоречащее всем законам тяжести, кошмарных зданий, над которыми вещий горит закат… Картины Чурлёниса не для трезвых, скептических душ. Надо сознать и полюбить его бред, надо позволить отдаться наваждению, переступить вместе с художником видимые грани и за ними почуять невидимое, словно отраженное в бесконечном ряде зеркал… Его сказка, „фантазия”, «буря», «рай», «кладбище» и «сонаты»,– всё это довольно рельефно отражало, как нам кажется, шизоидный, а позднее паранойяльный склад его психики».

Что же получается? Стоит человеку создать что-то необычное, такое, что не вписывается в общепринятые рамки, как тут же его провозглашают психом. Нет, и с этим согласиться не могу! На самом деле, художник, вынужденный добиваться успеха собственным трудом, без помощи влиятельного покровителя, рано или поздно обречён стать жертвой своего стремления добиться славы и тем самым обеспечить достойное существование семье. Тут важно вовремя остановиться, чтобы после долгих размышлений понять, что этот мир существует не для таких, как он, и, если хочешь выжить, нужно приспособиться. Коль скоро речь зашла о живописи, надо привлечь к себе внимание публики с помощью эпатажа, провокации.

Именно такой провокацией стали созданные Пабло Пикассо декорации и костюмы к постановке новаторского «сюрреалистического» балета «Парад» Русского балета Сергея Дягилева. В итоге Пикассо добился своего и после «театрального» успеха стал диктовать публике, что теперь модно в живописи, а что нет. С Чурлёнисом всё куда сложнее – то ли он не мог писать иначе, то ли таким образом хотел привлечь внимание к своим холстам. Какова бы ни была причина, он продолжал идти своим путём, надеясь, что публика оценит его творчество, работал по ночам, подорвал своё здоровье, а неудачи привели к длительной депрессии. Увы, признание пришло только после смерти. Как бы то ни было, тонкое душевное устройство художника не может стать основанием для врачебного диагноза.

Однако у врача свой образ мыслей, свои «декартовы координаты» и своё восприятие реальности. Не в силах разобраться в том, что составляет основу творчества, он всюду ищет проявления безумия. Вот и композитору Скрябину досталось:

«Теми же нотами, думаем мы, звучат и произведения Скрябина. Его грёзы, с одной стороны, и поэма экстаза, с другой – являются отражением сенситивно шизоидного склада, и последнее произведение, думается нам, служит симптомом некоторого психотического озарения, столь типичного при шизофренически-паранойяльных заболеваниях. Скрябин жил известного рода сверхценной идеей "Вселенской мистерии". Это была бесконечно иррациональная мысль, лежавшая в плане мистических ощущений композитора, – мечта, которая могла казаться фантазией психически больного художника. Она заняла слишком центральное место в жизни Скрябина, в его творческом пути, в его художественных дерзаниях. Его творчество, подарившее миру ряд бесконечных красок, сильно зависело от его "безумия ", которое его биограф ставит в кавычки. Мы думаем, что здесь было состояние близкое, если не совпадавшее с истинным бредом параноика».

Правда, озвучив свой суровый приговор, Кутанин тут же замечает:

«Внешним образом Скрябин был безусловно нормален, был здоровым, живым человеком, но чувствовалось, что его принятие мира уже по существу глубоко иррационально».

Выходит, дело не в здоровье, а в том, что художник воспринимает мир не так, как остальные люди. Да если бы все воспринимали мир одинаково, спасение от этого убожества было бы одно – бежать куда глаза глядят!

Попытки обнаружить связь между гениальностью и безумием продолжаются до сих пор – особым упорством в этом деле отличаются американские учёные. Гарвардский психолог Шелли Карсон даже ввела в научный оборот новый термин – «когнитивная расторможенность» (cognitive disinhibition). Якобы люди с такой особенностью психики не способны удалить из своего сознания накопившиеся там воспоминания о сиюминутных событиях, визуальные изображения, случайные мысли или образы. А в результате возникает спутанность в сознании, которая может привести как к бредовому состоянию, так и способствовать появлению гениальных идей.

Но позвольте, разве можно дать приказ своему сознанию, чтобы оно отфильтровало ненужные воспоминания и обрывки впечатлений? По-моему, это ещё никому не удавалось. Разве что помимо воли человека сработает некий защитный механизм очищения сознания от того, что скверно влияют на здоровье. На самом деле для того, чтобы избавиться от «ненужных» впечатлений, надо дать отдых своей голове. Тогда организм самостоятельно устранит влияние уже упоминавшихся выше «свободных радикалов». Если же работать на износ, тогда всякое возможно – и бред, и пьянство, и даже суицид.

В одной из своих статей Михаил Кутанин пытается найти ответы на такие вопросы:

«Есть ли гений некоторая особая разновидность человеческого рода, нечто биопсихологически обособленное?.. Есть ли что-нибудь психологически общее у выдающихся людей, что делает их гениальными?.. Действительно ли эти герои человечества, эти святые, или гениальные в большей части нервозны, болезненны, дегенеративны или даже душевно больны?.. Да и существует ли гений, как что-то объективное, абсолютное?»

В итоге психиатр приходит к парадоксальному итогу:

«Не гений создаёт своё произведение, а потребители создают гения, как такового, другими словами: произведение создаёт гения, а не наоборот. То же самое произведение сегодня не будет иметь в себе ничего гениального, а завтра община сделает творца его гением».

Иными словами, все рассуждения о связи безумия и гениальности можно выбросить в корзину. Кого-то признали гением, другому, увы, не повезло, однако определить ценность созданных ими произведений, возможно, смогут лишь потомки.

А вот интересно: каков по мнению психиатров психически здоровый человек? Не представляют ли они его в образе некоего подобия робота, совершающего только разрешённые поступки, а испытываемые им эмоции не выходят за пределы, которые установлены законом. Увы, психиатр не в состоянии понять художника, и все его попытки найти связь между безумием и творчеством обречены на неудачу. Только художник, став на какое-то время психиатром, если конечно найдёт в себе достаточно сил, чтобы освоить эту область знаний, сможет найти истоки своего творчества. Впрочем, большинству из нас это ни к чему.

Глава 11. Загадочные гены

Итак, большинство из нас довольно спокойно воспринимает наличие в своей среде талантливых и бесталанных. Конечно, завидно, когда приятель делает открытие, а ты крапаешь статью за статьёй и максимум, на что можешь надеяться – это на защиту докторской по совокупности научных трудов. Однако есть среди нас и такие люди, которые не могут успокоиться, пока не докопаются до истины – непременно хотят ответить на вопрос: откуда на свет появляются гениальные люди? Понятно, что пребывают не из других миров, но прежде, чем разобраться в причинах их появления, надо понять, что такое гениальность.

Увы, философы между собой не договорились. Один полагает, что всё дело «в необычайной мере выдержки», другой рассматривает гениальность как «акт обогащения интеллектуального мира каким-то новым элементом», третий делает упор на стремлении к истине, четвёртый – на самостоятельности мышления, а пятый отождествляет гениальность с наивысшей продуктивностью. Есть более загадочное определение, согласно которому особенностью гения является «вера в собственную мысль», и уж совсем как бы ни при чём «необычайная способность преодолевать трудности». Возможно, все эти качества присущи гипотетическому гению, однако не они определяют его сущность.

Придётся обратиться к Оксфордскому толковому словарю по психологии – там гениальность определяется как высший уровень интеллектуального или творческого функционирования личности. Прошу прощения, высший уровень относительно кого – относительно остального человечества? Но вряд ли кто-нибудь имел возможность провести такие измерения. Прав Кутанин – титул гения присуждает потребитель, а если «творческое функционирование» человека осталось невостребованным, это его личная проблема.

У генетика В.П. Эфроимсона на этот счёт было собственное мнение, которое он изложил в книге «Гениальность и генетика», опубликованной в 1998 году:

«Во всех определениях наиболее важной, как чётко разграничивающей гения от таланта, является констатация того, что можно выразить формулой: "Гений делает то, что должен, талант – то, что может". Формула эта подразумевает подвластность гения той задаче, которую ставит перед ним его внутренняя сущность. Формула эта подразумевает роковую обречённость гения, его безысходность в подчинении своему творчеству, неизбежность напряжения им всех своих сил для достижения поставленной цели, для решения определённой задачи».

Далее следуют ссылки на биографии Александра Македонского, Наполеона Бонапарта, Моцарта, Бетховена, Микеланджело и древнегреческих философов, и всех их будто бы объединила роковая обречённость.

На мой взгляд, личности двух полководцев объединяет только жажда славы. Что же касается остальных, то и в их действиях нет ни малейших признаков той самой обречённости – если без творчества они не представляли себе жизнь, это вовсе не значит, что они обречены на подневольный труд. «Я мыслю, следовательно, я существую» – это философское утверждение Рене Декарта можно перефразировать следующим образом: я существую, пока творю. Так мог бы сказать любой из «обречённых», поскольку каждый из них давно выбрал одно из двух: прозябать или творить.

Однако Эфроимсон настаивает на своём:

«Если бы у Моцарта, Бетховена, Шопена не было одержимости, фантастической целеустремлённости, то они, при всех своих способностях, будучи "вундеркиндами", ими бы и остались. Но Бетховен написал в своём завещании, что он не может уйти из жизни, не свершив всего, к чему предназначен».

Кем предназначен – это так и осталось тайной завещания Бетховена. Возможно, композитор был уверен, что его талант от бога. Убеждённость в высшем предназначении нужна в работе, когда уже не остаётся сил, когда творишь через не могу. Что же касается фанатической целеустремлённости, то это лишь черта характера, которая помогает талантливому человеку полностью реализовать свои способности, иногда даже ценой своего здоровья.

Но возникает вполне естественный вопрос: почему гениев так мало? То ли потребитель не готов присуждать сей титул кому попало, то ли у творца не хватило «обречённости»? Оказывается, есть множество препятствий, которые талантливому человеку не дано преодолеть:

«Бесчисленные факторы, неисчислимые тормоза приводят к тому, что в итоге развивается и реализуется один потенциальный гений из десятка тысяч».

Тут вот что непонятно: куда подевалась та обречённость гения, которая якобы является характерной его чертой? Если уж гений обречён творить, он просто обязан преодолеть все возможные препятствия на пути к этой самой гениальности. А то что же получается: тридцать лет и три года сидел на печи, и только когда его назвали гением, обрёл и «одержимость, и фантастическую целеустремленность»? Конечно, не всякий сможет преодолеть бюрократические препоны или найти себе влиятельного покровителя – перед лицом косности и невежества толпы гений бывает беззащитен. Но есть немало примеров, когда «потенциальные гении», попросту талантливые люди, творили вопреки всему, хотя никто так и не признал их гениями при жизни. Жаль, что величие в глазах людей они обрели только после смерти.

Основной особенностью гения Эфроимсон считал «способность к неимоверному труду, абсолютную одержимость и стремление к абсолютному совершенству». И тут не соглашусь, поскольку достаточно будет одержимости, причём без какой-либо связи с чем-то абсолютным. Ну разве что требуется абсолютная трезвость – Поль Гоген считал это условие необходимым для плодотворного творчества, с чем и я согласен.

Пытаясь решить «загадку появления гения», Эфроимсон обращает особое внимание на условия их самореализации:

«Если за всю историю человечества было всего около 400 гениев, то как же можно рассчитывать на такое чудо, как их дополнительное появление, или в 10—100 раз более частое появление замечательных талантов? Закономерный вопрос. Поэтому сразу же необходимо сказать, что существуют две гигантские пропасти, и лежат они на одной и той же тропе. Во-первых, пропасть между гениями (и замечательными талантами) потенциальными, рождающимися и – гениями развивающимися. Во-вторых, не менее глубокая пропасть между гениями развившимися и – гениями реализовавшимися… Приходится обратить внимание на то, что гении и замечательные таланты почти всегда появлялись вспышками, группами, но именно в те периоды, когда им предоставлялись оптимальные возможности развития и реализации».

Гениями Эфроимсон называет афинских философов, в том числе Софокла, Сократа, Платона, Фидия, но это субъективное мнение. Далеко не все их суждения выдержали проверку временем, однако несомненно, что по своему интеллектуальному уровню они превосходили многих из своих сограждан. Так что следует различать тех, кто на какое-то время взошёл на пьедестал, и тех, кто остался там навечно.

Но для нас наибольший интерес представляет не сам факт обретения статуса гениальности, поскольку далеко не всё от способностей зависело, а вопрос о том, что способствовало развитию таланта. Вот мнение Эфроимсона:

«Секрет "вспышки гениальности" целиком и полностью заключался именно в стимулирующей среде. Но если такая "вспышка" произошла однажды, следовательно, она воспроизводима! Более того, сегодня вспышки гениев давали бы в десятки раз большее число имён, поскольку в сотни раз расширился спектр дарований, которые требуются современному обществу».

Что же этому мешает? Вместо ответа на вполне естественный вопрос Эфроимсон приводит два примера искусственного отбора «потенциальных гениев»:

«Карл Великий специально рассылал людей во все концы своей империи, чтобы они выискивали даровитых юношей. Результат – Каролингское возрождение. В Царскосельский лицей отобрали способных мальчиков, дали им возможность развиваться с хорошими видами на последующую реализацию – и возникло то, что мы называем теперь "эффект лицея"».

Пожалуй, этого «эффекта» недостаточно – вряд ли рост количества элитных учебных заведений приведёт к пропорциональному увеличению числа гениев. Одна из причин состоит в том, что в такие заведения нередко попадают по знакомству, по блату – по крайней мере, если речь идёт об обучении гуманитарным дисциплинам. С естественнонаучными куда сложнее – никакой блат не поможет решать дифференциальные уравнения в частных производных. Но тут подстерегает другая трудность – недостаток хороших педагогов. Об этом писал и Альберт Эйнштейн:

«Умственные унижения и угнетение со стороны невежественных и эгоистичных учителей производят в юной душе опустошения, которые нельзя загладить и которые оказывают роковое влияние в зрелом возрасте… В сущности, почти чудо, что современные методы обучения ещё не совсем удушили святую любознательность; это нежное растение требует, наряду с поощрением, прежде всего свободы – без неё оно неизбежно погибает».

Даже в годы расцвета Физтеха мне приходилось слушать лекции по физике на другом «потоке», поскольку наш лектор не обладал способностью чётко сформулировать свою мысль и донести её до аудитории. Есть и такие примеры, когда люди, закончившие специализированную физматшколу, так и не преуспели в творчестве.

Казалось бы, есть другой, весьма убедительный пример – Григорий Перельман закончил физматшколу, а в возрасте тридцати семи лет доказал справедливость гипотезы Пуанкаре, согласно которой всякое односвязное компактное трёхмерное многообразие без края должно быть гомеоморфно трёхмерной сфере. Сформулированная в 1904 году математиком Анри Пуанкаре гипотеза так и оставалась таковой на протяжении почти ста лет, теперь же она стала единственной на данный момент решённой задачей тысячелетия – к числу математических задач, нерешённых за много лет, принадлежат также гипотезы Ходжа и Римана. В 2006 году Перельману присудили Филдсовскую премию за вклад в геометрию, но он отказался её получать, как и «Премию тысячелетия» размером в миллион долларов. Более того, Перельман ушёл из института, где проработал пятнадцать лет. Судя по всему, его не устроила обстановка в математическом сообществе, использование некоторыми коллегами нечистоплотных методов в науке:

«Люди подобные мне – вот кто оказывается в изоляции… Разумеется, существует масса более или менее честных математиков. Но практически все они – конформисты. Сами они честны, но они терпят тех, кто таковыми не являются… Вот почему я был вынужден уйти».

Что же позволило Перельману претендовать на титул «гения»? Мать – учитель математики, вот и дети увлеклись этой наукой. Но этого явно недостаточно. Видимо, многое зависит от характера – нередко грандиозные открытия в науке совершают люди, как бы ушедшие в себя, живущие в своём замкнутом мире, мире идей и образов, куда посторонним вход воспрещён. Отчасти поэтому Перельман работал над доказательством гипотезы Пуанкаре в одиночку, не посвящая в своё увлечение коллег. Впрочем, могла быть и ещё одна причина для затворничества – есть немало желающих приобщиться к творческому процессу без достаточных на то оснований, особенно много «нахлебников» среди начальства и бесталанных коллег.

Ещё одна черта характера, которая позволит талантливому человеку реализовать свой потенциал – это упорство в достижении цели. Вот что писал в своей книге Эфроимсон:

«Нетрудно видеть, что все рано выделившиеся своими выдающимися талантами юноши либо воспитывались в обстановке, чрезвычайно стимулировавшей развитие и реализацию их таланта, либо сумели такую обстановку создать благодаря упорству. Последнее утверждение прекрасно можно проиллюстрировать историей жизни Марии Склодовской-Ктори. Когда она одинокой жила в Париже, втаскивая уголь для печки на шестой этаж, когда в её комнате нередко ночью замерзала вода, а ей самой приходилось голодать, она сказала: «Никому из нас не легко жить, но мы должны сохранять упорство, и, главное, верить в себя. Нужно верить, что ты чем-то даровит и что тебе чего-то надо добиться любой ценой».

Всё так и есть – казалось бы перечисленных факторов вполне достаточно для самореализации, однако автор цитируемой монографии придерживается иного мнения. Он утверждает, что «зарождение потенциального гения или выдающегося таланта, происходящее вовсе не в момент его рождения, а во время зачатия, определяется прежде всего генетическими факторами, то есть такой рекомбинацией генов при образовании гамет, которая наделяет оплодотворенное яйцо исключительно благоприятной комбинацией наследственных задатков».

В доказательство своей «теории» Эфроимсон ссылается на высокий IQ близнецов, приводит данные о том, что у якобы талантливых отцов были не менее талантливые дети. Но всё это имеет иное объяснение – прежде всего, качество воспитания и наглядный пример, поскольку нередко сын равняется на своего отца и хочет добиваться не менее значительных успехов в жизни. Но как мы убедились, и этого недостаточно – не каждый сын видного математика способен доказать гипотезу Пуанкаре, то есть ни один из них так и не сподобился. Наоборот, мне известен случай, когда сын академика оказался недоумком без каких-либо способностей к точным наукам.

Однако Эфроимсон по-прежнему настаивает на своём:

«Мы обратили внимание на довольно давно обнаруженную повышенную умственную активность подагриков… Мы обратили внимание на два других, гормональных, механизма стимуляции, имеющих место при синдроме Марфана (адреналовый механизм) и синдроме Морриса… Свою разгадку повышенная частота подагриков среди гениев нашла в 1955 году в замечательной работе Орована (Orowan Е., 1955), указавшего на то, что мочевая кислота структурно очень сходна с кофеином и теобромином, известными стимуляторами умственной активности…»

Сначала я подумал, что Эфроимсон пытается подвести читателя в мысли, будто внутри «потенциального гения» есть некая неистребимая сила, которая и сделала его таковым. На самом деле нет – оказывается, гениальность является следствием болезни. Ничего себе подарочек!

Для справки: синдром Марфана – это наследственное аутосомно-доминантное заболевание из группы наследственных патологий соединительной ткани, вызванное мутацией гена, кодирующего синтез гликопротеина фибриллина-1. Синдром Морриса – это врождённое генетическое заболевание, при котором у людей мужского пола ткани-мишени не чувствительны к мужским половым гормонам. Человек с синдромом Морриса генетически является мужчиной (имеет кариотип 46 XY), но выглядит как женщина.

Вообще-то, грустная перед нами открывается перспектива. Если в основе гениальности лежат какие-то нарушения в генной структуре человека, то есть отклонения от нормы, тогда по мере развития генной терапии число потенциальных гениев станет неуклонно сокращаться. О ужас, куда же катится наш мир?! Но, честно говоря, меня больше не это беспокоит. Осознание того факта, что гениальность является, в определённой степени, следствием болезни, способно ввести в длительный ступор любого талантливого человека. И вот под воздействием комплекса неполноценности литераторы перестанут писать книги, учёные прервут работы по созданию возобновляемых источников энергии, а композиторы с актёрами и вовсе горькую запьют. Нет, граждане, этой генной фантасмагории надо положить конец, пока не поздно!

Глава 12. Мир сходит с ума

Итак, мы убедились, что творчество не имеет отношение к безумию – во всяком случае, если речь идёт об искусстве и науке. Совсем иные процессы происходят в политике, ну а причина в том, что политика – это лишь придаток к экономике, важнейшей целью которой является получение максимальной прибыли, причём любой ценой. Это что-то вроде закона мироздания, основа существования многих государств – от Соединённых Штатов Америки до Западной Европы.

В либеральной экономике Запада ставка сделана на инстинкты, но понимаемый в расширенном смысле инстинкт продолжения рода может привести человека даже к воровству ради обеспечения материального благополучия своих наследников. Казалось бы, неоспоримый факт – освобождённая от груза нравственных ограничений частная инициатива способна творить чудеса, чему все мы являемся свидетелями. Однако забвение нравственных принципов в экономике чревато распространением этой заразы и на другие сферы – такие как массовая культура, отношения между людьми и даже внешняя политика. Следствием этого становится торжество принципа: цель оправдывает средства. А уж его последствия каждый может испытать на собственной шкуре, если «повезёт».

Опасность ещё и в том, что жизнь в американском обществе, которое в прошлом веке развивалось бешеными темпами, может привести и к душевному расстройству, и к смещению понятий добра и зла. И даже привести к трагическим эксцессам, когда обидчикам мстят с помощью огнестрельного оружия. Если в одном человеке сочетаются черты покорителя Дальнего Запада, ковбоя, бизнесмена и банковского служащего, тогда, и в самом деле, возникает подозрение – что-то здесь не так. Американский политолог Джордж Фридман попытался дать этому феномену объяснение в книге «Следующие 100 лет», изданной в 2009 году:

«Существуют три стадии развития культуры. Первая – варварство. Варвары считают, что обычаи их деревни являются законами природы и что каждый, кто живёт не так, как они, не достоин даже презрения и должен избавиться от своих заблуждений или умереть. Третья стадия – декаданс, упадок. Декаденты цинично полагают, что нет ничего, что было бы хоть чем-то лучше чего-то другого… США находятся в самом начале своего культурного и исторического пути. До настоящего времени они были недостаточно последовательны для того, чтобы у них была определенная культура. По мере того, как они становятся центром притяжения мира, у них развивается такая культура, которая неизбежно будет в варварском состоянии».

Если следовать приведённым определениям, то варварство отличается от декаданса лишь тем, что не останавливается в своём развитии. Но возникает вопрос: куда это приведёт? Видимо, Фридман надеялся, что варвары способны создать некую новую цивилизацию. Варвары разрушили культуру Древнего Рима, но что они построили взамен? Со временем на Апеннинском полуострове и близлежащих территориях возникли разрозненные княжества, враждовавшие между собой, позднее здесь властвовали австрийцы и французы. Наконец, возникла единая Италия, но можно ли считать «венцом творения», итогом развития этого государства – фашизм во главе с Бенито Муссолини? Что уж говорить о том, что произошло с Германией после установления там нацистского режима?

Американская писательница Алиса Розенбаум, более известная под псевдонимом Айн Рэнд, в своих книгах пыталась доказать, что источником прогресса человечества является эгоизм. Если иметь в виду только личный экономический успех, то это безусловно так – многие бизнесмены в Соединённых Штатах и в России разбогатели, следуя этому нехитрому принципу. Но если люди будут вести себя, как одинокие хищники в лесу, можно ли тогда говорить о культуре?

Личный успех укрепляет личную свободу и свободу для своей семьи, но вовсе не обязательно «принесёт пользу остальным». Создавая богатство для себя, человек не только подаёт пример, но вызывает зависть у неудачника, которого он победил в борьбе за обладание богатством. «Жестокая экономическая культура», о которой писал Бжезинский, может принести вред не только другим людям, но и самому этому успешному человеку или его потомкам, разрушая взаимное доверие в обществе и вызывая ненависть, чреватую весьма скверными последствиями.

В конце концов, можно согласиться с превосходством американской культуры в некоторых областях человеческой деятельности, причём несомненно, что это приносит экономическую выгоду. Однако стоило ли писать о том, что в какой-то мере очевидно? Вот отрывок из книги Бжезинского «Великая шахматная доска», изданной в 1997 году:

«Поскольку подражание американскому пути развития постепенно пронизывает весь мир, это создаёт более благоприятные условия для установления косвенной и на вид консенсуальной американской гегемонии».

Теперь всё стало на свои места. Культура как одно из эффективных средств установления мирового господства – такой новаторский взгляд на предназначение культуры способен вызвать восхищение. Если бы не одно «но». Бжезинский сам признавал, что навязываемой американцами массовой культуре свойственна «некоторая примитивность» (some crassness). Я бы добавил, что она частенько апеллирует к низменным чувствам, создавая благоприятную почву для распространения насилия и других пороков. Рискну предположить, что в самом скором времени вслед за снятием ограничений на курение марихуаны будет разрешено употребление других наркотиков, якобы в лечебных целях, будут узаконены проституция и порнография, которая и сейчас уже свободно распространяется в интернете. Когда-нибудь дойдёт дело и до разрешения педофилии, само собой, по взаимному согласию.

Вот поэтому и напрашивается вывод, что западный мир, если ещё не совсем свихнулся, то неуклонно движется в этом направлении. И не спасут его ни писатели, ни учёные – их мнение мало кого интересует. Всё дело в том, что книги стали всего лишь средством развлечения, чему примером многотомная сага о Гарри Поттере, ну а учёные, создавая основу для совершенствования средств передвижения и коммуникации, всего лишь обеспечивают гражданам уют и комфорт. Перспективы удручающие, хотя не следует сомневаться в том, что западный мир будет отчаянно сопротивляться неизбежному – пока окончательно не сойдёт с ума. И потому рано или поздно у талантливого человека возникает вопрос: сможет ли он существовать в этом разрушающемся мире?

Есть мнение, будто талантливые люди – вовсе не от мира сего. Но в чём отличие такого человека от других людей? Прежде всего следует признать, что многие из нас не представляют себе жизнь без общения с себе подобными. Пустые разговоры за бутылкой вина, бессмысленные споры – лишь бы только не оказаться наедине с самим собой, когда мысль о своей ничтожности не даёт покоя. В общении люди обретают смысл своего существования, но почему же не берут в руки кисть или перо, чтобы попытаться доказать себе, что и они способны сотворить нечто уникальное, достойное восхищения других людей? Увы, они уверены в том, что всему надобно учиться, а не искать талант в себе – к примеру, будущий художник должен закончить хотя бы художественную школу, а будущий писатель – журфак или Литературный институт. Люди, которые находятся в плену общепринятых «истин», никогда не смогут ничего добиться в творчестве, хотя вполне способны стать послушными исполнителями чужой воли – в отличие от творца, который живёт своим умом, не признавая никаких рекомендаций и запретов.

Проблема в том, что при таком образе жизни есть риск возникновения конфликта этого творца с обществом, с действующей властью. Для управления государством удобнее, если все люди не только подчиняются закону, но даже в мыслях не выходят за пределы разрешённого. Ведь мысль может воплотиться в книгу, и тогда не избежать беды – это в том случае, если автор позволил себе усомниться в каких-то «непреложных истинах». А дальше, как снежный ком – сомнения нарастают, и в один «прекрасный» день власть будет сметена под напором граждан, осознавших лживость тех, кто управляет ими.

Поэтому власть ищет способы, как удержать народ в своих руках. От рабовладельческого строя пришли к феодальному, от язычества – к религии. Однако противоречия между иерархами церкви, желание единолично властвовать привели к её расколу. Деление христианства на католицизм, православие, протестантизм и многочисленные секты внутри этих религиозных течений создали почву для кровавых межконфессиональных столкновений в средние века, что поставило под сомнение изначальное предназначение христианства как средства объединения людей. Аналогичные процессы протекали и внутри ислама, а вооружённые конфликты между мусульманами-суннитами и мусульманами-шиитами не утихают до сих пор.

В течение последних двух столетий предпринимались попытки объединить разные народы на новой основе, не зависящей от их религиозных убеждений. В XIX веке вдруг вспомнили о демократии, которая зародилась в Древней Греции. В идеале эта форма правления предоставляет каждому гражданину возможность выразить своё мнение по какому-либо важному вопросу, приняв участие в референдуме или в выборах органов власти муниципалитета, города, области или государства. Считается, что таким образом реализуется власть народа через его представителей в органах управления территорий, а вера людей в эффективность представительской демократии является основой для объединения стран и континентов.

Проблема в том, что нет реального народовластия – нет этого, и в ближайшей перспективе не предвидится. Во всех странах, за исключением тех, где установлена диктатура, действует иной принцип – власть на доверии. Избиратели, самостоятельно или по подсказке, решают, кому из кандидатов на выборную должность можно доверять. Иной раз могут ошибиться, но вряд ли проголосуют второй раз за человека, который не оправдал доверия. Вот так и «властвует» народ – в Америке избиратели доверились Обаме, затем Трампу, теперь не вполне дееспособному Джо Байдену, хотя, как говорят, во время выборов не обошлось без подтасовок. Ну а в России большинство населения доверяет Путину.

Как бы то ни было, любые свои решения, даже противоречащие интересам граждан других стран, западные политики оправдывают необходимостью распространения демократии на все государства Земного шара. Но появляется всё больше признаков разочарования. Похоже, всё идёт к тому, что апологеты демократии разочарованы в результатах её продвижения на восток – нужного результата достичь не удалось ни в Ираке, ни в Афганистане. Известно, что Восток – дело тонкое, там предпочитают жить по своим законам, поэтому попытки экспорта демократии западного образца обречены на неудачу. И тут с неизбежностью возникает такой вопрос: можно ли обустроить мир так, чтобы им удобно было управлять?

Такое впечатление, что каждый политик пытается создать в своём воображении тот мир, который его вполне устроит – то ли однополярный, то ли двухполярный, то ли, наряду со всем прочим, обеспечивающий права ЛГБТ-сообществ – кому что в голову взбредёт! Всё вроде бы логично – любой человек хочет жить в том мире, где сможет реализовать свои желания, будь то тяга к творчеству или к особи того же пола. Но как согласовать разноплановые интересы, существует ли возможность реализовать такую концепцию миропорядка, которая устроит всех жителей Земли?

Одна из моих книг, научно-фантастический роман «Невообразимая реальность», заканчивается следующими словами:

«Я представил себе, что снова иду по светящейся тропе. А вдруг приду в тот мир, где сбудутся мечты и на Земле навеки воцарятся мир?.. Хотелось бы верить, что в этом мире все люди будут счастливы. Конечно, я предпочёл бы, чтобы и в других мирах всё было так же замечательно, и даже готов приложить максимум усилий для того, чтобы осчастливить всех людей… Проблема в том, что каждому невозможно угодить».

Где выход из этой безнадёжной ситуации? Похоже, на Западе его нашли – это силовое навязывание своих принципов и «ценностей» вопреки желанию людей. Отрицательный ответ США и НАТО на требование России обеспечить гарантии взаимной безопасности в Европе, поддержка националистического режима на Украине говорят сами за себя. Убедившись, что сказочкой про демократию уже никого невозможно обмануть, «либералы» наконец-то сняли маску Санта Клауса. Теперь появились явные признаки того, что созданный их старанием мир сошёл с ума, и лишь немногие страны избежали этого диагноза.

Что же остаётся человеку, одинокому страннику, желающему понять, зачем же он живёт, в чём смысл его существования? В какой-то момент ему становится не вполне уютно в нашем мире, и вот он пытается соорудить нечто такое, что его устроит, привлекая для этого своё воображение. Конечно, созданный им мир не вполне реален, но благодаря ему человек чувствует, что он живёт, а не прозябает. В этом мире существуют разные люди, плохие и хорошие – в жизни всякое бывает. Но есть надежда на то, что всё как-то образуется – это та самая надежда, которой почти исчезла на Земле, растерзанная войнами, обездоленная властями, лишённая средств к существованию стараниями корыстолюбцев и втоптанная в пыль предательством друзей. Вот и талантливый художник, учёный, писатель или композитор живёт в мире, созданном его воображением, иначе он не в состоянии творить. Ну разве что изредка выбирается оттуда, чтобы набраться новых впечатлений.

Часть II. Истоки вдохновения

Глава 13. Происхождение таланта

В последних главах предпринята попытка как бы проиллюстрировать те соображения и выводы, которыми насыщены первые двенадцать глав. Там наворочено всего так много, что, вероятно, не каждому читателю по силам в этом хозяйстве разобраться. И вот, чтобы сделать теоретические выкладки более удобоваримыми, я взял за основу драматические события из жизни главного героя трилогии – «Лулу», «Дорога на Таити», объединённых позже в книге «Превратности судьбы», и «Уходящее время». Всё это опубликовано в период с 2013 по 2021 год, по одному роману на каждое десятилетие – девяностые, нулевые и те, что наступили по календарю потом. Сразу замечу, что главной герой трилогии – мой тёзка, но это ещё ни о чём не говорит… В общем, попытался реализовать оригинальную идею, а в результате получилось что-то вроде фантазии на тему. Хотя, с другой стороны, всё, что в этих романах описал, есть ни что иное, как размышления об истоках творчества, о муках, которые испытывает автор при создании своего произведения. Это если забыть про занимательный сюжет. Итак, начнём мало-помалу!

Представим себе некоего на вид вполне заурядного человека – профессия его нам неинтересна, а вот некоторые мысли… Ну, например:

«Можете мне не верить, но иногда я кое-что пишу. Обычно это происходит сразу же после сна и, что особенно обидно, на пустой желудок, так что более двух-трёх страниц не наработаешь. При этом в голове возникает некое шуршание, напоминающее шелест переворачиваемых страниц и словно чей-то голос, спросонья кто именно и не разберёшь, прокашлявшись для порядка, начинает зачитывать мне текст, только успевай записывать… Знаете, поначалу собирался сочинить нечто маловразумительное в стиле «фэнтэзи» – уж это нынче в моде! Но тут ведь вот какая происходит несуразица. Спрашивается, зачем писать и кому всё это нужно, если более или менее здравомыслящему человеку с умеренным воображением достаточно просто-напросто прилечь на свой любимый, кое-где уже слегка продавленный диван в весьма уютном обрамлении – торшер, подушка, рюмка коньяку – и фантазируй себе, сколько душеньке угодно! Кому что требуется и кому какой предпочтителен сюжет… Далее следовало бы привести полный перечень наиболее привлекательных видений, ну словно бы порекомендовать самый ходовой товар – да ладно, уж как-нибудь сами разберётесь. Словом, в итоге с «фэнтэзи» не задалось…»

Как видим, это тот самый случай, когда человек решил поставить крест на своих творческих потугах. И был абсолютно прав! Лучше лежать на диване, перечитывая уже в который раз «Мастера и Маргариту», чем потакая вкусам невзыскательной публики писать полнейшую ерунду.

Ну а другой никак не может отказаться от своей мечты – мечты создать что-то уникальное, неповторимое, такое, что никто и никогда не смог бы написать. И вот, терзаемый сомнениями, обращается то ли к Богу, то к самому себе:

«Вот вы скажите мне, может ли посредственность создать шедевр? Хотя бы в виде исключения, ну, предположим, один единственный раз в жизни? К примеру, некто, который и кисти-то прежде не держал в руках, изобразит маслом на холсте что-то, сравнимое с «Джокондой» Леонардо. Горлопан, которому к тому же слон на ухо наступил, соорудит симфонию «си-бемоль-мажор» для голоса с оркестром. Зануда-графоман получит литературную премию, описав унылые похождения интеллигентного бомжа, а потомственный урод, у которого давно уже, что называется, морда кирпича просит, произведёт на свет красавицу, которую, как ни старайся, но ни пером описать, ни…. Ну, словом, возможно ли, чтобы со мной случилась вдруг подобная невероятность? Эта самая мысль уже не первый день лишает меня послеобеденного сна, так что всего только и остаётся какая-то зыбкая, беспокойная дремота…»

Что ж, это вполне разумный способ – способ навсегда избавиться от каких-либо иллюзий. Если побудительный мотив сводится всего лишь к жажде славы, тогда неизбежен плачевный результат. И впрямь, кое-какие средства есть, но совсем не те, что нужны для создания шедевра. Вот потому и выносим приговор – посредственность!

Но допустим, что кое-что всё же написал – не бог весть что, но почему бы не вообразить себя писателем? Горький и Луначарский давно уже отошли в мир иной, однако каким-то чудом нашёл Вовчик покровителя в лице некой дамы, при этом исходил из принципа, согласно которому на безрыбье и рака можно рыбой называть. И вот что получилось:

«Кларисса служила редактором в литературном журнале. Через её руки проходили сотни рукописей, из которых едва ли десятую часть она дочитывала до середины и ещё гораздо меньше – до самого конца. Каждый раз после прочтения очередной страницы опуса какого-нибудь самодовольного графомана-просветителя у неё возникало неудержимое желание послать куда подальше и его самого, и эту мерзкую работу, да и весь журнал со всеми его бездарными писаками. Время от времени, чувствуя, как закрываются глаза, Кларисса остервенело дёргала себя за волосы, закуривала сигарету и, мучительно преодолевая некстати накатившую дремоту, продолжала читать. В итоге рукопись оказывалась усеяна пеплом от сигарет и обрывками Клариссиных волос, не меньше дюжины на каждую страницу. Так вот и получилось, что со временем остатки её кудрявой шевелюры расположились на полках редакционного архива, составляя едва ли не самую ценную его часть. Впрочем, говорят, что теперь тексты хранят по большей части в памяти компьютера, однако я почти уверен, что и там без её предметного участия тоже не обходится…»

Должен признаться, что этот персонаж вполне реален, за исключением некоторых особенностей внешности. Было дело, отдал рукопись романа в журнал и получил её обратно примерно в том же виде, как написано чуть выше. А вместе с ней и рецензию, не слишком ругательную, но в общем-то по делу – в то время я делал только первые попытки заняться литературным творчеством. Тут самое важное в том, что рецензия всё-таки была, а в нынешние времена хоть на коленях перед ними стой – ничего, кроме устного «отлупа», так и не получишь.

«Кларисса листала мою рукопись. В изящно выгнутых пухлых пальчиках дымилась тонкая сигарета на очень длинном мундштуке, и всё в этом двухкомнатном храме интеллекта указывало на независимость и самодостаточность хозяйки. Типичная «эмансипе»! Подобным образом мог бы выразиться какой-нибудь насмешливый резонёр в начале прошлого столетия. Ну а я от суждений воздержусь, по крайней мере, до завершения нашей встречи…

– Так, Вовчик! Знавала я графоманов и лгунов, но таких, как ты, прежде не встречала, – примерно в этом тоне развивалась наша приватная беседа, точнее, говорила, в основном, она. Причём полнейшее впечатление складывалось, что намереваются меня сию же минуту взгреть по партийной линии и за какие-то немыслимые прегрешения, не взирая на заслуги перед обществом, влепить очередного «строгача». – Вам, мужикам, главное, чтоб перед дамами покрасоваться. Вот я, какой талантливый, сладкоголосый, плодовитый! А на поверку грош вам всем цена. Плод своей похотливой страсти мне на шею кинешь, а сам и был таков. Сижу, читаю, так одно расстройство, я тебе честно говорю…»

Кларисса, хотя бы в какой-то степени, права. Если мировая слава и соответственно Нобелевская премия недостижимы, можно попытаться завоевать хотя бы сердце женщины. Желательно, не одной. Вряд ли стоит пояснять, в чём тут интерес, однако и такое занятие может вскорости наскучить или, не дай бог, здоровье подведёт. Вот вам пример – откровения Вовчика уже после того, как стал писателем:

«Однако, до чего же скучная и бездарная эта штука – жизнь! Добывание денег абы как, лобзания со сволочами, пьянки до утра, слабая надежда, что детям больше повезёт, и бабы, бабы, бабы… Да, надо работать! Надо работать, пока есть силы, и не настал момент, когда не остаётся ничего – ни сил, ни здоровья, ни желаний… Но что особенно повергает меня в уныние, так это вычитанная на днях во время блужданий по интернету фраза из письма Чехова: «Утром – чашка кофе, днём – бульон». Надо полагать, это для того, чтобы не тратить драгоценные силы на пищеварение. Согласен, что только натощак возможно творчество, а уж если повезёт, и вдохновение вас чем-нибудь одарит. Увы, мне это оказывается явно не по силам – видимо, инстинкт самосохранения срабатывает. И очень кушать хочется. Великие оттого и велики, что себя нисколько не щадят. Вот и Антон Павлович сгорел…»

Периоды уныния и разочарования вполне возможны – дело может дойти даже до депрессии. Но если уж встал на этот путь, приходится превозмогать себя, проявлять упорство и усердие:

«И всё-таки одного усердия в этом деле мало. В своё творение художник должен вложить часть души – только тогда можно рассчитывать на удачу, на признание. К примеру, у кого-то искренняя исповедь потянет на несколько томов, кто-то сможет написать всего-то одну, но замечательную книжку, пусть так. А вот моей душе, ну просто нечего сказать, молчала бы помногу дней подряд, если бы иной раз ситуация не требовала. Не спи, душа! Проснись, а то ведь жизнь пройдёт, и всё впустую, ну ни полстрочки обо мне в анналах не останется».

Кризис творчества, утрата вдохновения – кто из писателей через это не проходил? После того, как закончу очередную книгу, несколько дней пребываю в эйфории – вот я какой! А затем начинаются мучения – не знаешь, чем себя занять, о чём писать, да и не уверен, надо ли… Вроде бы обо всём, что интересно, написал, так неужели кончился писатель?

«Проблема в том, чтобы найти подходящий для себя сюжет. Такой, чтоб некие аккомпанирующие вдохновению, как бы натянутые внутри струны, отозвались, почувствовав в конкретных обстоятельствах что-то понятное, родное. И вот тогда, словно положенные на музыку слова, польются одна за другой наполненные смыслом строки, и не будет им числа. Только бы в самый ответственный момент в этом тщательно отлаженном оркестре что-то не сломалось, не сфальшивило. И опять всё то же – где мне взять сюжет? Потому что описывать свою собственную, героически или не вполне достойно прожитую жизнь – я не сказал бы, что очень увлекательная перспектива. А всё из-за того, что весьма болезненная это штука – выворачивать наизнанку самого себя. Ну так и тянет что-нибудь приукрасить, на худой конец, то есть если ничего иного не придумаешь – соврать. Притом соврав хоть раз, следом начинаешь всё остальное подчищать и подтасовывать. А тут уже возможны самые непредвиденные несуразицы и нестыковки. Так что куда надёжнее где-то что-то позаимствовать, желательно позамысловатее, чтоб никого из пишущих не повторять».

Понятно, что речь не идёт о плагиате – помимо нравственного запрета есть у меня врождённое отвращение к такому виду творчества. Пусть напишу что-то плохонькое, но зато своё! Ну а заимствовать какие-то события из жизни знакомых и приятелей никто не запретит. Впрочем, у Вовчика возникла очень странная идея:

«Я вот подумал, а что если перед сном нажраться до отвала? Вы представляете – целая ночь совершенно немыслимых кошмаров и отчаянных погонь. Да чтобы выдумать такую невероятную, никем не апробированную фабулу, иной раз требуется едва ни не полгода голову ломать! А тут, пожалуйста, нате вам готовенькое. Успеть бы только вовремя проснуться и всё, что было, записать».

Признаюсь, я не стал экспериментировать, решил не рисковать здоровьем. Тем более, что после пробуждения лишь изредка могу припомнить, где, с кем и для чего блуждал во сне.

И вот опять писателя преследуют сомнения – до той поры, пока обстоятельства не загонят его в угол. Но Вовчик избежал подобной участи – возможно, помогла склонность к аналитике, а если проще говорить – способность чуть ли не наизнанку вывернуть себя, то есть своё сознание, чтобы найти крупицу истину:

«Всё больше склоняюсь к мысли, что для того, чтобы нечто достойное совершить, ну скажем, написать давно задуманный роман, необходим тот же набор условий, который даст возможность удовлетворить женщину – желание, умение и неутолимая страсть, помноженные на здоровье и усердие. По крайней мере, на каком-то ограниченном отрезке времени без этого не обойтись никак. И всё же удивительное дело, иной раз все требуемые условия соблюдены, однако стоит появиться ещё и стимулу к работе, как тут же пропадает желание писать. То есть желание-то есть, но вдохновение куда-то улетучивается. И совершенно напрасно старается очаровательная муза, нашёптывая мне на ухо нежные слова. Видно, так уж я устроен – оказываюсь совершенно бесполезен, если от меня чего-то очень, очень ждут…»

С этим можно согласиться: не будет никакого толку, если пишешь под нажимом – такое впечатление, что требуют, кровь из носу, выполнить пятилетний план по загрузке издательства макулатурой. И потому снова налицо душевные муки – и снова они вызваны сомнением: зачем писать?

«Вы спросите – зачем? Стоит ли горбиться над письменным столом, портить глаза, набирая тексты для компьютера, а потом с вымученной улыбкой на губах обходить одно за другим издательства, всё ещё сохраняя надежду опубликовать роман? Зачем напрасно расходовать и без того уже изрядно растраченные силы? В чём стимул, в чём причина? Так я уже писал об этом – злость! Нерастраченная злость, она сама, как бы без моего ведома водит авторучкой по бумаге, рождает образы, анализирует характеры, кому-то даже заглянет под подол, где-то угадывает то, о чём умалчивают, а иной раз обнаружит и такое, что скрыто глубоко в неведомых закоулках чужого подсознания.

И вот на свет явилось нечто. Нет, не ребёнок. И даже дом я не построил, и дерево не посадил, разве что лимон в горшке на подоконнике у себя дома. И как цветочный горшок хранит компьютер корни, листья, стебли странного создания, видимо, по недоразумению названного мной романом. А может лучше – рассказ от первого лица?

Давайте предположим – повезло! Нашёлся некто, кого уже тошнит от всех этих убогих гаррипоттеров, бегбедеров и псевдо-детективных сериалов. Кому изрядно обрыдли эпические сказания про варваров и про спецназ. Кто затыкает уши, лишь бы умолкли всё ниспровергающие юные пророки-проповедники, а вместе с ними и прочие маловразумительные персонажи. В общем, повезло, и наконец-то роман опубликовали».

Иначе и не скажешь – несказанно повезло! Что до моего везения, то этим я обязан Михаилу Булгакову – понятно, что рекомендаций он мне не давал, но вот каким-то образом удалось раскрыть тайну дневниковой записи писателя, связанную с прекрасными воспоминаниями о некой К., а заодно объяснить скрытый смысл главы «Великий бал у сатаны» из закатного романа. И понеслось! Впрочем, всё закончилось не так, как у описываемого персонажа, но это дело прошлое – совсем неудивительно, что «любовь прошла и завяли помидоры». Такие, знаете ли, времена!

У Вовчика всё сложилось по-другому, но пока только в мечтах:

«Проходит время. И вот представьте, сижу я на веранде в приморском кабаке, на берегу лазурного залива. С моря дует лёгкий бриз, а вокруг меня давние приятели и друзья, и просто незнакомые, но симпатичные мне люди. И все с почтительным, почти восторженным вниманием взирают на меня и слушают главу из нового романа. Я переворачиваю страницу рукописи, стряхиваю пепел с «голуазки» и внятно, с выражением и расстановкой, почти с актёрской дикцией – откуда что взялось? – вновь продолжаю чтение. Пожалуй, это момент той долгожданной истины, ради которой только и стоило работать. В сравнении с ней ничего не стоят никакие гонорары. И даже слёзы умиления в глазах, в сущности, так ничего и не уразумевших милых дам куда приятнее огромных тиражей и предложения киноворотил по поводу экранизации романа. Ах, эти чудные мгновения!..»

Слава богу, после невыносимых мук и длительных исканий Вовчику удалось обрести стимул для того, чтобы продолжать заниматься писательским трудом. И неважно, что найден он где-то на веранде – хотя бы так, а то ведь могла возникнуть та самая мысль, которая осенила Гоголя незадолго перед смертью. Здесь вроде бы сложилось по-другому, и всё же есть кое-какие признаки умопомешательства:

«Всё чаще думаю, не стоит ли мне своё творение сжечь? По правде говоря, оно практически готово, а я теперь так только, кое-что подчищаю и дописываю. Похоже, и Кларисса об этом догадалась, иначе не стала бы мешать его с дерьмом, прочитав всего-то несколько глав, из которых к тому же были полностью изъяты даже намёки на реальных фигурантов – то есть просто ни одной фамилии. И с чего это они так все перепугались? Наивно же верить, что две сотни страниц, в общем-то, не так уж плохо написанного текста смогут что-то изменить. Кажется, Лев Троцкий говорил: "сатира еще никогда не разрушала социальных учреждений". Да уж, что верно, то верно – вряд ли моё творение поможет излечить Россию. А вдруг поможет вылечить меня? Только вот никак не разберусь, в чём суть моей болезни…»

Что до упомянутой сатиры, то именно на этом я и погорел – об этом подробно рассказал во второй главе. Ох, не надо было писать о Диме Быкове! Но сделанного не воротишь, и потому книга «ДБ» сначала красовалась на Амазоне, а теперь доступна на ЛитРес. Впрочем, моё увлечение сатирой на этом не закончилось, а как иначе? Снова повторю: такие нынче времена!

Однако вернёмся к исповеди Вовчика:

«Сжечь можно бумагу. Можно кинуть на дно глубокого колодца "флэшку" с записью текста моего романа. Можно компьютер вдребезги разбить, чтобы ни одного бита информации в нём не оставалось. А дальше что? От самого себя ведь всё равно не убежишь. И будет эта неопубликованная исповедь терзать мой мозг, уничтожая меня изнутри, поскольку нет у неё выхода наружу. Так что же это такое? Исповедь-разрушитель? Роман-убийца? Ничего себе, терминатора придумал, нацеленного на одного меня! Сам себя приговорил, сам заказал и вот теперь спокойно наблюдаю, как приговор приводят в исполнение…»

Вовчик рукопись не сжёг, но алкоголь сделал своё дело. Он и раньше выпивал, а тут обстоятельства сложились так, что изрядно усугубил, и вот вам результат – белая горячка. Тут обойдусь без комментариев, поскольку в этом нет нужды – всё предельно ясно:

«Я открываю глаза и вижу, как огромная гусеница с желтоватым, слегка отвисшим, вероятно, после длительного разговения брюшком медленно вползает в комнату, оставляя единственного свидетеля этой сцены едва ли не в паническом недоумении – так сколько же её там, за дверью обретается? И пока часть этого существа в некотором смущении топталась у порога, одна маленькая головка будто с выточенными из чёрного дерева рожками уже оглядывалась по сторонам, другая же в это самое время придирчиво осматривала себя в висящем на стене огромном зеркале на предмет выявления каких-либо дефектов на крохотном подобии физиономии. Прочие, тоже не менее отвратительные головки, расталкивая друг друга, спешили протиснуться к зеркалу поближе, дабы в самых мельчайших деталях разглядеть, что там у них и как. Видимо, вполне удовлетворившись внешним видом, гусеница неспешно развернулась и засеменила всеми своими бесчисленными ножками прямо по направлению ко мне, по пути следования о чём-то возбуждённо беседуя сама с собой и в такт движению покачивая рогатыми головами…

Тут словно бы что-то подбросило меня, оцепенение прошло. Остатками ещё не вполне пробудившегося сознания отчаянно пытаюсь сообразить, что можно предпринять. Но что поделаешь, когда до этой пасти всего-то два шага, а за спиной – бетонная стена, да ещё и в голове полнейшая сумятица?

Словом, так и не разобравшись, что к чему, то есть где явь, а где и наваждение – ведь не было уже никакой возможности детально анализировать то, что происходило на моих глазах – я ринулся к окну, спросонья оказавшись не в силах ничего более подходящего придумать. И вот уже распахнув окно, всем телом переваливаясь через подоконник, пытаюсь сообразить, что лучше – быть просто съеденным или же долго-долго падать вниз с этой верхотуры…

По счастью, судьба писателя хранила. Уже неотвратимо падая в кричащую, бессмысленную пустоту, я несколькими этажами ниже зацепился одной ногой за бельевую верёвку, в то время как другая запуталась в развешенном на балконе заботливой соседкой недавно выстиранном белье. И вот что-то мокрым, тугим узлом обхватило мою щиколотку, и вслед за тем по ноге тончайшей струйкой заскользила холодная вода. Даже показалось, будто я со страху обмочился. Но, если честно, мне в это время было не до того – попробуйте повисеть хотя бы с минуту вниз головой и тогда поймёте. Так бы и болтался я туда-сюда, покачиваясь на чьих-то стиранных, попутно вознося покаянные молитвы и призывая страшные кары на головы своих врагов, как вдруг какая-то могучая сила подхватила меня за полуобнажённые, холодеющие чресла и, вознеся выше балконных перил, бросила на что-то мягкое, упругое и даже почти пуховое, если верить первым, не вполне осознанным мною ощущениям.

Потребовалось немного времени, чтобы перевести дух и развязать узел из этой, словно бы прилипшей к ноге трикотажной ткани. И только тогда я поднял глаза и огляделся.

Рядом со мной, облокотившись на подушки и подпирая голову пухлою рукой, располагалась не первой свежести девица. Рыжая, стриженная под горшок, с пунцовым от перепоя лицом. В огненно-рыжем сиянии её волос всё блекло, предметы обретали свойство унылых отпечатков чего-то невообразимо тусклого, ненужного, а время почему-то упорно демонстрировало намерение бежать, то есть бежать сломя голову и непременно только вспять, видимо, тщетно пытаясь увернуться от того, что становилось неизбежным. И только золочёные набалдашники в углах обширнейшей кровати, да развешанные по стенам громадные изображения мосластых мужиков в тяжеловесных рамах, тоже с изрядной долей позолоты, поддерживали ощущение привычного уюта и надёжности.

Видя моё замешательство и полагая нужным его незамедлительно прервать, девица резким движением стащила с головы парик. Под ним обнаружилась знакомая мне бритая голова с неповторимой и, главное, крайне выразительной причёской. Вслед за тем, по-прежнему ни говоря ни слова, девица приподняла полу своего чёрного, расшитого огненными драконами халата и… Но тут её внимание привлекли мои намокшие трусы и нога, с которой на простыню стекали капли влаги.

И вот тогда Кларисса прокуренным баском сильно пьющего мужчины произнесла:

– Я думала, ты мужик. А ты против меня – НИЧТО!»

Вот так порой заканчивается неустанная борьба – то ли с самим собой, то ли с окружающим миром. Увы, нам не дано понять, где та черта, переступив которую мы рискуем оказаться там, откуда нет возврата.

К счастью, нашему герою помогли – на то и существуют психологи, психиатры, психоаналитики. Прошло несколько месяцев, и его вернули к жизни, однако цена возвращения такова, что лучше бы оставили там, на балконе, когда запутался в чужих исподних. Причина этого сожаления в том, что Вовчик частично утратил свою память, и вот пытается что-то наскрести, вытащить из закоулков памяти, но ничего не получается:

«А между тем в сознании постепенно укоренилась мысль, что всё, что со мною происходит – это сон! Да, именно так! И дело совсем не в том, что будто бы кто-то начитался Фрейда. Старик наверняка свихнулся бы, пытаясь истолковать, да просто воспринять всю эту бездну человеческих страстей, неудержимой радости и горестных признаний, глупости и подлого злорадства, насмешек, хамства, пустословия… всего того, что словно бы некой неведомой человеку силой исторгнуто из самых заповедных закоулков подсознания. Отзвуки пережитого и несбывшегося, вечная тоска по времени, которое уходит безвозвратно, наивные мечты о том, чего не будет никогда… Тщетная надежда прожить жизнь, отличную от прожитой, исполнить роль, которая вовсе не для него написана… А вдруг повезёт? Ну, скажем, повезло… Дальше-то что?.. Здесь главное высказаться! Здесь я – герой! Сегодня или никогда…

И вот уже время далеко за полночь, и пальцы еле чувствуют клавиатуру, и веки опускаются как бархатный занавес перед единственным актёром. В зале гаснет свет…»

Глава 14. Дорога в никуда

Обычно потеря памяти приводит к утрате творческого дара – о чём писать, если ничегошеньки не помнишь? Но дело в том, что у Вовчика такого дара не было. Поэтому получилось совсем наоборот! Отсидев положенный срок в психушке, он написал книгу, которая принесла ему заслуженную славу. Не каждый способен пройти от сих и до сих то, что он пережил, находясь в одной палате с Наполеоном Бонапартом и Александром Македонским. А он сумел! Видимо, из этого столкновения с тем, что находится за пределами сознания, он вынес нечто, ставшее основой уникального произведения. И в этом, несомненно, есть резон – реальность нередко скучна и неинтересна, а вот то, что находится где-то за недоступными большинству из нас пределами… В общем, снова повезло, и на этот раз, что называется, кардинально, то есть без скидок на то, что роман, вышедший из-под пера недавнего психа, вызовет нездоровый интерес у публики. Хотя кто её разберёт, эта нашу публику? И снова размышления о смысле бытия:

«Иногда кажется, что всю свою сознательную жизнь, как бы ни была она утомительно длинна, человек обречён на постоянство, сущность его не должна меняться. Изменениям может быть подвергнута только оболочка – так сорванное яблоко морщится под лучами солнца, теряет свою привлекательность, но ещё вполне съедобно. На самом деле, в человеке всё не так. Многое из того, что ранее представлялось важным, уже через несколько лет становится ненужным и чужим. Словно бы не я это совершил, а кто-то посторонний вломился в мою жизнь и там покуролесил, начудил, а мне вместо него расплачиваться придётся. Но что поделаешь, пусть всё идёт так, как предназначено судьбой. Жизнь продолжается даже в том случае, когда хочется её приостановить, чтобы в том, что произошло, наконец-то разобраться…»

Тут речь идёт о том, что писатель хочет разобраться в истоках творчества – с чего бы это он стал хорошо писать? Откуда этот дар на него свалился? Есть подозрения, но до откровений пока что не дошло:

«Ну что поделаешь, не могу же рассказывать буквально обо всём. Должна же и у меня быть какая-нибудь тайна. По правде говоря, я бы даже умолчал о том, что в прежней жизни уже пробовал писать. Причём писал словно бы под диктовку – так мне, во всяком случае, казалось. И то же, в ещё более откровенной форме продолжалось и сейчас. Да стоит мне признаться в этом, как снова больничная палата, бесконечные уколы, дойдёт и до смирительной рубашки, чего доброго. Нет, этого допустить нельзя!»

Не одному Вовчику пришлось обрести временный покой в психушке. Иногда нет иного средства от запоя, кроме обращения к психиатру. А чуть запоздал, и всё – пиши пропало! В мозгах происходит необратимый сдвиг, и прежняя личность полностью утрачена.

«Кстати, недавно вычитал такую мысль, будто безумие – это защита от реальности. А дело в том, что далеко не всякому дано спокойно взирать на окружающую жизнь. Только толстокожим всё равно, да и то, даже совсем тупого, равнодушного можно довести до белого каления – стоит только обнаружить самое его больное место. А что говорить про натуры впечатлительные, людей нервического склада – художников, писателей?

Вот слышал мнение, будто обывателям, простым смертным, подробности биографии корифея знать совершенно ни к чему. Был ли человек запойным или увлекался наркотой – всё это не важно, им интересен только результат. Примерно так дело обстоит в спорте высших медицинских достижений, когда чуть ли не все известные спортсмены своими победами обязаны бывают допингу. То же и в других видах творчества – какая разница, в чём настоящая причина? Им, видите ли, требуется лишь икона, образ для поклонения, а что на самом деле было и как это получилось – знать совершенно ни к чему. Ну вот и я… Нет-нет, к корифеям себя не причисляю, однако не считаю, что обязан раскрывать свои секреты всем подряд…»

Но вот появляются кое-какие намёки на разгадку тайны. Нет чтобы сразу обо всём рассказать! Ну хотя бы так:

«Обычно я пишу по утрам, иногда даже не дожидаясь завтрака. Записываю то, что, как мне кажется, имеет прямое отношение к сюжету. Если не получается с утра, можно этим заняться и попозже, завершив какие-то неотложные дела. Однако проблема в том, что свежие впечатления вмешиваются в тщательно отлаженный процесс, я слышу уже совсем другие голоса – один накладывается на другой, откуда-то возникает третий… Да просто слов не разобрать! Тогда, чтобы что-нибудь понять, мне надо приложить неимоверные усилия. Какое уж тут творчество? Так что для начала надо хоть немного подремать – самую малость, хоть полчасика. Думаю, этого вполне достаточно, если никто не потревожит…»

Что ж, об этом я уже писал – если чувствуешь напряжение в мозгу, самое время «сменить пластинку», отложить ноутбук, отвлечься, заняться уборкой комнаты, а если уже нет сил, тогда можно и вздремнуть. Но как заснёшь, если думаешь о том, какое «развлечение» придумает для тебя издатель:

«Будь я на месте своего издателя, оставил бы любимого автора в покое. Ну вот я написал роман – неужто этого вам мало? Оказывается, совершенно недостаточно. А всё потому, что на первом месте всегда и во всём оказывается прибыль! Издателя не устроит, если роман прочитают только те, кто в состоянии хотя бы в чём-то разобраться, понять характеры, сюжет… Нет, ему требуется, чтобы раскупили весь тираж. Даже не важно, что в дальнейшем будет с книгой, куда её читатель денет – поставит на полку, не читая, или спустит по листочку в унитаз. Да хоть гори она огнём – тогда и вовсе станет раритетом! А там опять и снова – реклама, реклама и опять проклятая, надоевшая, бездарная реклама!

От этих мыслей, что скоро надо будет ехать в Париж, встречаться со своими почитателями, участвовать в презентациях, посещаться какой-то там вернисаж, становилось тошно, мучила бессонница. Но что поделаешь, если так написано в контракте? Вот я проснулся среди ночи и не могу заснуть, прислушиваюсь к глухим ударам сердца. Пытался сосчитать до ста, сделал несколько глубоких вдохов, словно бы насыщая кислородом лёгкие, но ничего не помогало. В комнате душно, за окном повисла ночная мгла, а на душе печально и как-то одиноко. Единственный, вполне естественный для меня выход из подобной ситуации состоял в том, чтобы это описать. Так безнадёжно больной рассказывает о своих переживаниях врачу, надеясь тем самым отсрочить неизбежное. Чем дольше говорит, чем подробнее описывает свою хворь, тем крепче его надежда на бессмертие. Ах, бедняга! Зачем же столько слов, когда и без того всё ясно?

Ну вот и я надеюсь. Пытаюсь переосмыслить прожитую жизнь, в который уже раз понять: а кто же я такой, кому и чем может угрожать моё существование?

– Ты конформист!

Это снова Он. Ах, как у него всё просто!

– Да, ты конформист. Но только не тот, кто при любых обстоятельствах готов служить официальной власти, какой бы она ни была, – он, видимо, ткнул указательным пальцем куда-то вверх и продолжал: – Нет, конформизм в твоём случае – это приспособление к власти более могущественной, к власти денег, к тому, что признано теперь самым главным в обществе. В той, прошлой жизни ты пытался приспособиться, но потерпел, как нам известно, крах. И что теперь? Теперь ты рад, что у тебя наконец-то получилось, – и как бы подводя итог своему краткому эссе на тему моего мировоззрения: – Ты новый тип конформиста. Таких в России раньше не было.

Мне не хотелось с ним об этом спорить. Конформизм, нонконформизм… Да что говорить, просто модные понятия! А тут на весах моя жизнь, репутация, любимая работа…»

Ну вот и приоткрылась завеса тайны – оказывается, есть Он. Хочется спросить: кто такой, почему не знаю? Однако похоже, что и сам писатель пока не в состоянии этого понять:

«Он явно издевался надо мной. Но что ему ответить? Могу лишь согласиться, это и вправду необычно – некий гражданин, не имея профессиональной подготовки, набрался наглости и стал довольно популярным писателем, опровергая мнения ангажированных критиков. Стыд и позор! Да что тут говорить – ни филфака, ни литинститута не закончил, а ведь лезет туда, куда его никто не звал. Да гнать таких поганой метлой из культурного сообщества!

Так что теперь, прикажете молчать? Или страницу за страницей крапать, вынося на суд читателей всё то, что нашептал мне Он? Если бы один к одному всё под его диктовку написал, ничего не переделывая, была бы скучная мелодрама с обилием интимных откровений и эротических подробностей. Такой, знаете ли, гламурный роман на потребу не слишком просвещённой публике. Ему только этого и надо, он в этих делах большой специалист. В конце концов, пусть думает, что я записываю всё, что он сказал, разочаровывать не стану. На самом деле, мы соавторы. И если он позволит себе что-то лишнее, я тут как тут, подправлю, подчищу, доработаю. Я вовсе не обязан писать то, что он пытается мне навязать. Иногда ему так и говорю, мол, это дело не пойдёт, что он не прав. Мне даже кажется, что наш спор продолжается и там, на страницах моей книги».

Так что же, Он – это соавтор? Да нет, скорее, литературный негр, если называть вещи своими именами. Что-то вроде разделение труда: один пишет, за что получает сносное вспомоществование, ну а фамилия другого красуется на обложке книги, со всеми вытекающими из этого последствиями. И каждый из них своей участью доволен. Но здесь не так! При взаимном согласии не было бы споров. Короче, в этом деле ещё нужно разбираться.

Куда важнее найти ответ на другой вопрос:

«Может ли кристально чистый, абсолютно честный человек, к тому же со здоровой психикой, написать что-то сравнимое с тем, что я пишу? Сможет ли он описать похмелье алкоголика, его горячечный бред? Сможет ли понять страдания падшего и разобраться в сомнениях преступившего неписанный закон? Я вовсе не уверен, что ему под силу окажется понять глубину раскаяния преступника или ощутить муки, которые испытывает приговорённый к казни. Увы, одним воображением тут не обойдёшься. Многое самому придётся пережить».

Если так, тогда наш герой вроде бы не нуждается в соавторе – на долю Вовчика выпали такие душевные страдания, в сравнении с которыми переживания Льва Толстого, вызванные заболеванием гонореей, – попросту ничто! Тогда и литературный негр непонятно, тут с какого боку. Немудрено, что снова появляются сомнения:

«Я снова разговариваю сам с собой. Даже не знаю – это Он или же плод моей фантазии.

– Все мы немножко психи. У каждого свой «сдвиг». Мне иногда кажется, что я – это не я. Словно бы с кем-то поменялся личностью. Внешность та же, биография, список близких родственников – всё вроде бы один к одному, мне это хорошо известно. А вот характер, желания уже совсем не те… Вот сделаю что-нибудь и начинаю сомневаться…

– Сомнения ещё никому в жизни не вредили…

– Однако всякому сомнению есть предел. Иначе можно усомниться даже в том, что существуешь. Как будто всё, что окружает меня – это лишь отзвук, ощущение того, чего уж нет, чудом сохранившиеся воспоминания, чувства, мысли… Да и те постепенно исчезают, рассеиваются, как утренний туман под лучами солнца».

Красиво сказано! Но при чём тут Он, если всё сущее сводится всего лишь к ощущениям? Возникает подозрение, что Вовчик и впрямь поменялся с кем-то личностью, пока лежал в психушке. Неужели приближаемся к разгадке?

«Среди ночи я проснулся. Оказывается, Он опять начал диктовать, а я вместо того, чтобы заняться делом, лежу в постели, и все мои мысли о другом. Увлечённый умозрительным исследованием, даже забыл на время про него. Но Он тут как тут, сопит над ухом, даже иногда покашливает, чтоб не забыли о его существовании. Ох, и надоел же! Всё ему надо объяснять, разложить по полочкам. Душу перед ним выворачивай каждый раз, как перед попом в исповедальне… А надо ли? Мне даже показалось, что он завидует, что все эти его ироничные замечания вызваны лишь тем, что самому ему в любви не повезло, ну не было у него ничего подобного. Вот так одноногий инвалид завидует рекордсмену-бегуну…

В последнее время стала беспокоить мысль: могу ли я считаться полноценным автором? Понятно, что Он – это часть моего ума или души. По существу, Он – это приручённое «второе я». От тех, назойливых и страшных, я сумел избавиться. Да, Он – это часть меня. И, тем не менее, есть ощущение, что у кого-то списываю, будто выдал чей-то труд за свой. Ну неужели сам ни на что совершенно не способен? И вот всю оставшуюся жизнь буду мучиться, сознавая, что занял чьё-то место. Но чьё? Место своего «второго я»? Только попробуй об этом рассказать, решат, что с тяжкого похмелья, мол, вот до чего допился, бедолага. Нет уж, сочувствия я не признаю!

И всё же мысль о возможном плагиате очень беспокоит. С другой стороны, причём тут плагиат? По сути дела, мы соавторы. Кстати, интересно, а когда Он появился? Неужто с тех самых пор, когда я только пробовал писать? И долго ещё это будет продолжаться?»

Да уж, не каждому так повезёт – чтобы заполучить в соавторы «второе я», надо очень постараться! Тут возникает следующая мысль: писателем становится лишь тот, кому удалось договориться с alter ego. Но, как выясняется, и этого мало – многое зависит от того, что из себя представляет сей «фрукт». Если вполне заурядная личность, нечего и пытаться вообразить себя писателем – пустые хлопоты! А вот если Он, то есть оно, прошло огонь и воду, а в дополнение к этому психушку, тогда есть прямой резон воспользоваться его услугами.

Но рано или поздно наступает тот предел, когда уже не в силах сознавать себя придатком ко «второму я». И тогда приходится принимать крайне важное решение:

«Конечно же, я не собирался избавляться от него. Нет, просто надоели эти бестактные вопросы, эти намёки, эти его выпады. Да и как избавишься, если он сидит во мне? Это я понял уже давно, смирился с этим и даже имею кое-какую выгоду от этого. В конце концов, не каждому так повезёт – виданное ли дело, чтобы «второе я» оказалось талантливым писателем? Да, всё, что мне остаётся, это холить и лелеять, всячески угождать ему, потакать его прихотям и закрывать глаза на кое-какие недостатки. Но вот совершенно нелогично возникает у меня вопрос: кто я и кто на самом деле он? Вопрос вроде бы не вполне логичен, поскольку мы с ним одно целое. И всё же непонятно, какова роль каждого из нас. Казалось бы, работаем с пользой друг для друга – он мне диктует тексты, а я их обрабатываю, готовлю для печати, отдаю в издательство. И что потом? Потом всё, как полагается – я купаюсь в лучах славы, использую преимущества положения известного писателя. Но ведь и он тоже что-то получает. Я чувствую, что с каждым разом он всё увереннее держится, если такое определение применимо ко «второму я». Он уже сам выбирает и тему, и даже время, когда хочет диктовать. Голос его окреп. Когда-то я еле различал его тихий шёпот, напоминавший шорох переворачиваемых страниц, а теперь воспринимаю чуть ли не как голос командира, отдающего приказы. И не настанет ли момент, когда он захочет стать "первым я", и будет не только диктовать слова, но и указывать, что я должен делать. Так кто же он и кто же я? Кто из нас раб, а кто хозяин?»

Весьма своевременно возник вопрос! Стоит промедлить, можешь и взаправду оказаться рабом – рабом то ли своего «второго я», то ли подсознания, что одно и то же. А какую гадость Он или оно может сотворить в любой момент – это никому из нас неведомо. Вот поэтому нужно что-то предпринять, не теряя ни минуты:

«Это нежданно появившееся подозрение, то есть мысль, как может всё закончиться, повергла меня в ужас. Я этого не хотел! Достаточно было тех лет, когда пришлось носить погоны и исполнять чужие, далеко не всегда умные распоряжения. Достаточно было года в клинике, когда ощущал себя то овощем, то подопытным животным. И вот сейчас всё начнётся снова? Нет, этого не перенесу. Пусть буду бесталанным, бедным, никому не нужным стариком, но только бы сохранилось ощущение свободы. Без этого жить просто не смогу.

И я сказал ему:

– Ты извини, но так дальше не может продолжаться.

– Что ты имеешь в виду?

Чувствую, что он уже напуган. Видимо, трудно скрыть мысли от того, кто прячется в твоей же голове.

– Да вот… попробую обойтись без твоей любезной помощи.

– Ты… без меня?! Совсем, что ли, сбрендил?

– Я бы посоветовал тебе быть осторожней в выражениях…

Мы с ним почти что родственники, однако подобные оскорбления я никому бы не простил.

– Да ты же без меня ничто! Ты просто не способен быть писателем, у тебя начисто отсутствует талант!

– Возможно, ты и прав. И всё же я попробую.

– Нет-нет! Не смей! – я чувствую, он жалеет, что погорячился. – Ну погоди, Вовчик, так мы не договаривались. Нельзя же, заранее не предупредив… Да у тебя всё равно это не получится!

– Пусть даже напишу какую-нибудь ерунду, но зато я напишу сам, без посторонней помощи.

– О, господи! Да ты, как я погляжу, просто болван! Ему словно бы на блюдечке с голубой каёмочкой… А он… Правильно говорил профессор, ты полоумный, самовлюблённый графоман! Ты бездарь, шут гороховый!

Он бы, наверное, ещё долго так визжал, захлёбываясь слюной и извергая на меня потоки оскорблений. Но я уже захлопнул ноутбук».

Ну наконец-то! А то я опасался, что так и не решится на этот шаг. Теперь всё должно пойти совсем по-другому, но как? Пожалуй, и сам Вовчик этого не знает, а причина в неких обстоятельствах, которые не имеют прямого отношения к нашему рассказу:

«Сейчас всё слишком уж запутано, и разобраться в этом не могу никак. Такое впечатление, что хожу вокруг да около, не в состоянии понять, что тут к чему, как это всё устроено. Надо бы посоветоваться, и вместе с тем, не хотелось бы никого в это дело вовлекать. А то, не дай бог, если случится что, причём из-за меня, тогда и вовсе – хоть в петлю лезь, хоть снова уходи в запой, чтоб никогда уже не возвращаться.

Тут, словно бы по чьему-то повелению Он и возник из небытия, воскрес в тот самый момент, когда я на это даже не надеялся. Да после того, что мы тогда наговорили… Но что поделаешь, так получается, что теперь не до обид. Примерно это и сказал.

– Да я не обижаюсь. Как говорится, кто прошлое помянет… Вот только в твоих нынешних делах я не помощник, сразу хочу тебя предупредить.

– Но почему? Чего тебе бояться?

– Боязнь тут ни при чём. Всё гораздо глубже… Даже и не знаю, как сказать…

– Что-то я прежде такого за тобой не замечал.

– Видишь ли, за время нашей размолвки мои взгляды изменились.

– Какие ещё взгляды? У тебя всё должно быть так, как у меня.

– Эх, милай! Похоже, ты переутомился. Даже забыл, что на то и существует «второе я», чтобы в принципиальных вопросах быть оппонентом, а вовсе не поддакивать. Я не желаю вечно быть в роли попугая!

– Да никто тебя не заставляет. Только помоги!..

– Я гляжу, ты хорошо устроился, – говорю, а сам еле сдерживаю злость.

– Да я не возражаю против того, чтобы поменяться.

– Нет уж! И не надейся, по-твоему никогда не будет.

– Ну тогда прощай!

Он опять, в который уже раз, ушёл. И что прикажете мне делать? Встать на колени и биться головой об пол, выпрашивая отпущение грехов? Нет, даже не уговаривайте, извиняться я не стану».

Мы убедились, что в сложных, запутанных делах «второе я» нам не помощник. Тут требуется провести тщательный анализ, но alter ego в этом не силён. И вот допустим, что в столкновении с нынешней реальностью писатель проиграл – речь не о творчестве и даже не о том, что так или иначе с этим связано. Есть нечто куда более важное – то, что творится за твоим окном, если только соизволишь выглянуть. И если там беда, тогда вновь возникают тягостные мысли:

«Но вот зачем пишу? Чтобы кого-то позабавить? Или надеюсь, что прочитают и задумаются? Конечно, нельзя заставить любого человека изменить собственное мнение. Однако можно что-то подсказать. Помочь разобраться в том, что происходит. Ну вот и я в меру сил пытался это сделать, но на поверку выясняется – всё без толку!

Так всё же кто я – неудачник? Или же тот, кому несказанно повезло? Каюсь, как ни ломаю голову, не в состоянии ответить на вопрос. Во всяком случае, не могу себя причислить к тем сотням тысяч неудачников, у каждого из которых свой нерастраченный запас – запас желаний, запас того, о чём мечтают, что видят еженощно в своих снах. Однако, допустим, повезло, сбылись эти их желания. Так что, на этом всё? Проблема в том, что стоит лишь желаемое получить, как тут же скажут: "Да, у меня есть всё, но этого мне мало!"

Нет, у меня не так. Я вроде бы всем доволен. Но почему тогда считаю, что проиграл, откуда такое странное, ничем не оправданное ощущение? Да никому другому в нынешних обстоятельствах это в голову не могло прийти! Скажи я об этом чувстве на людях, меня же высмеют, а то и обвинят в безмерной алчности. Да нет же, вы не правы, всё не так!

Всё дело в том, что мне необходимо видеть результат труда. Нет, не стопки своих книг на прилавках магазинов и не свою фамилию в титрах фильма, которому присудили Пальмовую ветвь на кинофестивале в Каннах. Всё это ерунда, сопутствующие обстоятельства, без которых я вполне бы мог прожить. Однако, что это за жизнь, когда сердце, лёгкие и голова работают впустую? Что толку от моих усилий, если я не способен ничего существенного изменить, не в состоянии остановить этот кошмар, прекратить то, что происходит на моих глазах? И вот вроде бы я тружусь не покладая рук, а между тем мир скатывается в пропасть…

Я всё писал и писал, выкладывая свои мысли на бумагу. И как-то незаметно задремал. Приснился сон. Честно говоря, я уже давно не видел добрых снов. Да вот и этот сон я не назвал бы добрым.

Я шёл по улице. Это был какой-то город, но я его не узнавал. Только отдельные фрагменты зданий вроде бы знакомы – вот подворотня, где мы когда-то прятались с подружкой от дождя, а вот подъезд, где я впервые её поцеловал, она же посмотрела на меня удивлённо и дала пощёчину. А потом вдруг закинула руки мне за шею и сама поцеловала. Вот вижу дом, где когда-то, сидя за столиком в кафе, пил пунш с «Шартрезом» и писал стихи… Но это всё не то, потому что я никак не могу найти что-то такое, что мне очень нужно. Не знаю, где это искать, но оно должно быть здесь, близко, где-то рядом. Просто потому, что это так, потому что мне так надо.

Но вот уже стемнело, а я ничего не нахожу. Наверное, стоило бы спросить об этом у прохожих. Но как спросить, когда я даже не догадываюсь, что мне искать – дом, улицу, квартиру? Возможно, это человек, но, если не знать его примет, всё без толку, и поиски не имеют никакого смысла. Неужели так? Ну не могу поверить, что всё было зря, что силы истрачены впустую, что жизнь моя напрасно прожита…

Я проснулся. Она сидит со мною рядом и, задумчиво переворачивая страницы, читает то, что я написал за последние несколько часов. На лице её, как у ребёнка, отражается всё внутреннее состояние – тревога, любопытство… и, наконец, отчаяние и обречённость.

– Неужели это правда? – шепчет она. – Неужели ничего изменить уже нельзя?»

Глава 15. Как написать портрет?

Между писателем и живописцем нет принципиальной разницы. И тот, и другой пытаются создать в своём произведении некий образ, а какими средствами – это нам не важно, был бы нужный результат. Кисть или мастихин, перо или клавиатура ноутбука – всё это частности, детали. В конце концов, можно писать картину пальцем, а интересные мысли записывать карандашом на клочке бумаги – тут главное не инструмент, а закоулки вашего воображения, которые приведут в неведомую даль и позволят создать нечто достойное того, чтобы ударить себя кулаком в грудь и сказать: «Я велик! Я гений! И никому со мною в этом не сравниться!» А можно проще: «Я доволен тем, что написал». Вот вам конкретный пример такого рода творчества – весь творческий процесс:

«Я смотрю на холст и вижу перед собой её. Вижу такой, какой только я, я один, могу её видеть. Гордую, независимую, с чуть насмешливым, немного удивлённым взглядом и уж, конечно же, с загадочной улыбкой на губах. Можете не сомневаться – я в неё влюблён!

Пожалуй, можно начинать. Сначала требуется подобрать для портрета нужный фон. Затем набросаю силуэт, в котором что самое главное? Главное – это её руки. Длинные, изящные пальцы рук. Одной рукой она держит сигарету, другая прикрывает ту самую ложбинку между ног, а кисть словно бы ниспадает вдоль бедра. Всё целомудренно, всё строго. Иначе и нельзя, поскольку грациозность позы как бы задана её характером.

А вот теперь доходит очередь и до лица. Глаза! Прежде всего – её глаза! Удивительно, но они у меня сразу получились. Да, да! Любой портрет начинается именно с глаз. Если есть глаза, тогда и лицо словно оживает.

– Нет, всё не так. Ты не понимаешь. Ты не прав. Я вовсе не такая, – вдруг говорит мне Анна.

Я пытаюсь ей объяснить, но она повторяет снова:

– Не то! Не так! – при этом корчит уморительные рожи, презрительно выпячивает губы, морщит лоб, даже её нос становится длинным и унылым. Унылый нос! Нет, надо же так написать!

Ну что ж, попробую исправить. Пусть будет небольшой такой, нет, скорее, уж умеренных размеров нос, пусть даже с маленькой горбинкой – это подойдёт? Молчит, не возражает. И то ладно! Однако смотрит настороженно, словно бы ожидая, а что ещё я сделаю «не так».

Я чувствую, что чем дальше, тем всё заметнее становится некая скованность в моих руках. Как бы не испортить! Когда всё сразу удачно получается, требуются осторожность и терпение.

– И долго это будет продолжаться? Не надоело тебе издеваться надо мной? Вот это грязное, неумытое, покрытое пятнами лицо – где ещё ты такое видел?

О, Господи! Ну как ей угодить? Сколько ещё это может продолжаться? Словно бы сварливая, вечно чем-то недовольная жена – ей только бы повод найти, чтобы к чему-нибудь придраться. В который раз пытаюсь втолковать, что пишу её такой, какой я её вижу. Я один и никто другой! И мне безразлично, какой её могут представлять себе другие. И уж точно на её собственное мнение мне начхать!

Старый я уже, чтобы следовать чьим-то прихотям. Иногда просто терпение теряю, готов всё бросить. Да, я готов уйти! А ты сиди вот здесь и жди, когда ко мне вернётся вдохновение. Или, если сможешь, сама возьми кисть в руки и пиши, может, кто-то и похвалит твою мазню. А меня уволь! И тогда прости, дорогая, и прощай. Поищи себе другого – отзывчивого и угодливого, готового потакать и ублажать.

Иногда мне кажется, что на мои старания, на поиски образа, на выбор позы, наиболее точно выражающей характер – на всё на это ей просто наплевать. Что ей только и нужно, чтобы лелеяли, чтобы ухаживали, как за чайной розой где-нибудь в дендрарии. И что вся её жизнь – это ожидание поливки. Только это и больше ничего! Ни интересных мыслей, ни добрых чувств. И минимум желаний. Впрочем, что касается желаний, тут я, наверное, неправ. Если начнёшь перечислять их, придётся слушать до самого утра. Нет уж, давай обойдёмся без претензий.

– И долго ещё ждать? Я даже у парикмахера никогда столько не сидела.

Ну, уж это вовсе чёрт-те что, то есть за пределами разумного! Для неё, что я, что цирюльник – всё едино! Нет, больше не могу. Всё! Ухожу! Где это видано, чтобы художника так унижали?

И вот теперь ты с удивлением глядишь по сторонам – куда же он ушёл? Да как так можно? Если уж начал, надо довести дело до конца. Совести у него нет – это про меня. А про кого ж ещё? Эх, дура я, дура! В кои-то веки заарканила на вид приличного мужика, так и тот оказался рохлей – сбежал при первом случае. Знаю я таких! Вот и этот – вроде бы с три короба вначале обещал, ну а дальше… Нет, надо что-то делать!

Кстати, очень интересно, что же такое она сможет предпринять. Было бы любопытно посмотреть, не правда ли? Ну а я? Что в состоянии предложить ей я? Да с какой стати она вообще ко мне пристала?! Будто нет других занятий. Стоило лишь кисти в руки взять, так теперь от меня уж точно не отвяжется. Я ведь вроде бы не просил ни о чём таком. А вот ей, я вижу, очень хочется…

Опять она смотрит на меня. Снова эта её странная, загадочная улыбка. Эй, милая! Ну зачем так смотришь на меня? Что хочешь мне сказать вот этим взглядом? И зачем только я с тобой связался? Будто делать больше нечего…

И вот я решаю высказать ей всё, что думаю. Самое время, иначе будет поздно…

– Я хочу, чтобы ты изобразил меня такой, какой представляю я сама себя.

Ведь слова не даёт сказать, опять она со своим дурацким мнением.

– Ну что ты говоришь? Почему я должен делать так, как нравится тебе? В конце концов, кто из нас художник?

– Ты.

– Надо же! Хоть в этом ты со мной согласна.

– Это не значит, что я готова принять всё, что приходит тебе в голову.

– Я пишу тебя и только тебя. Пишу так, как я тебя вижу.

– Видела бы мама, что ты со мною сделал.

Ну вот! Неужели из-за одного неудачного движенья кистью нужно каждый раз устраивать истерику?

– Сейчас поправлю, – взяв в руки кисть, я наношу на холст несколько мазков. – А по-моему совсем неплохо получилось. Ну что? Ты теперь довольна?

– Нет!

– Что опять не так?! – я мысленно хватаюсь за голову.

– Моя рука.

– Которая?

– Та, что держит сигарету.

– Что ещё случилось с рукой?

– Мне так неудобно.

Ну вот! Ей, видите ли, неудобно. А каково мне всё это выслушивать? Нет, не могу поверить. Просто дикость! Неужели ей приятнее держать сигарету не в руке? Да, да! Вот так, сдвинув в угол рта и зажав губами.

Если б знать наверняка, что тебе нужен всего-навсего партнёр, я бы не возражал. Тогда, милая, можно обойтись без сигареты. Посажу рядом с тобой этакого бородатого мужичка. Он обнимет тебя, ты положишь голову ему на грудь. Нет, ну почему я буду против?

А потому, что твой характер, каким я его представляю, он как кусок горного хрусталя – разбить его несложно, но потом уже не склеить воедино. Так что, извини, на сей раз придётся обойтись без мужика. А там, Бог даст, что-нибудь ещё придумаем.

– Нет, сигарета во рту мне тоже не подходит. Как же я буду говорить? И вообще, это было бы вульгарно. За кого ты меня принимаешь? Ты бы ещё в виде портовой девки меня изобразил!

Кто о чём, а эта – либо про мужиков, либо про девок! Кстати, на этот раз она, кажется, права. С этой рукой я и впрямь что-то напортачил.

И всё же, зачем она мне это говорит? Может быть, нарочно провоцирует? Ну уж нет, на меня подобные методы не действуют.

Интересно, что все её претензии начинаются обычно с мелочей. Скажет, ты не так сидишь, не так кисть держишь. И вообще – как это можно, четыре кисти растопыренными пальцами одной руки держать, ну а ещё одну кисть ухватить другой рукой и при этом что-то мазать? Где уж ей понять!

– А это… плоское. Эй, зачем? Что ты собираешься с ним делать?

– Милая, это мастихин. Иногда он лучше всякой кисти.

– Вот ещё! Ты бы ещё совковую лопату в руки взял. Самое подходящее для тебя орудие, – говорит она, а в глазах читается откровенная насмешка.

Нет, я так просто не могу! Всё вдохновение, весь настрой насмарку.

Надо же понимать, что я не агрегат какой-нибудь, не автомат для выпекания пирожков и даже не компьютер. Это его можно запрограммировать так, чтобы портреты рисовал. Заложил ему в нутро пачку фотографий – на, анализируй! Характерную позу выбирай, вычисляй типичный для неё угол наклона головы с точностью до градуса, и чтобы цвет лица не только соответствовал заданному освещению, но непременно гармонировал с тем, во что одета. Да, да, конечно, не забыть бы про её наряд. Что там сейчас в моде – Шанель или Версаче? Но откуда же мне знать?

Тут она мне говорит:

– Посмотри, что ты на меня надел! Это салоп какой-то, а не платье. Больше похоже на больничный халат.

– Если тебе не нравится, можешь его снять.

– Ой! Я так и поняла! Ты только этого и добивался. Сначала разденешь меня догола, а потом выставишь на вернисаже. Тебе лишь бы денег побольше получить за свою мазню.

Это уже слишком! Я бросил кисти и налил себе рюмку коньяка. Вот так всегда! Стоит только явиться вдохновению, так непременно что-нибудь произойдёт. То ли раздастся телефонный звонок, то ли в желудке заурчит, поскольку время подошло к обеду. А то вот некая нахальная мамзель начнёт выдумывать про меня отвратительные небылицы. Нет, надо с этим поскорее кончать, так дальше продолжаться не может. И я беру в руки мастихин, с каким-то ожесточением даже смешиваю краски и, тщательно примерившись, наношу на холст один за другим мазки.

– Нет, правда, с тобой что-то всё-таки не так.

Ну вот опять!

– Что ты имеешь в виду?

– Вместо того, чтобы пойти и закадрить девчонку, с утра до ночи картины малюешь. Тоже мне, занятие.

– Ты ничего не понимаешь.

– Если бы хоть продавал.

– Опять ты всё пытаешься свести к деньгам.

– А почему бы нет? Ты посмотри, как интересно живут люди. А ты со своими кистями да холстами возишься.

На этот раз я решил не возражать. Да что взять с неразумной? Если разубедить не в силах, так зачем корячиться?

– Ладно, ладно. Потерпи. Вот скоро закончу, уж тогда…

Пожалуй, тут я немного светлого переложил. Должна быть тень, иначе просто неестественно всё смотрится.

– И что тогда?

– Тогда поговорим.

– А что тебе мешает говорить сейчас? Ты языком, что ли, или всё-таки руками пишешь?

Вот это интересный вариант! Пожалуй, языком ещё никто не пробовал.

– Ты не ответил.

– Не мешай!

– Какой же ты невежливый! Налицо явные пробелы в воспитании.

– Ты-то наверняка заканчивала лицей для благородных девиц где-нибудь в Англии или в Швейцарии.

– Не дерзи! Я с рождения такая, от природы.

– Бедные родители!

– А вот за это можно схлопотать!

Ну-ну, я погляжу. Пусть только попробует.

И снова:

– Я не хочу вот так!

– Потерпи.

– Тогда возьми вон ту, самую тоненькую из твоих кистей. Хочу, чтобы ты писал меня только ею!

– Какое тебе дело, чем я пишу? Хоть пальцем, хоть ногтем, хоть гвоздём. Я знаю, что, чем, как и когда… Это только я один знаю!

– У тебя мания величия. На самом деле, ты понятия не имеешь, как надо писать.

– Ну, знаешь ли! Тогда бери кисти и пиши сама.

– Как это? Я не могу. Ты же понимаешь, что это невозможно.

– А мне какое дело? – я бросил кисти, мастихин и…

Ну вот! Ещё чуть-чуть и она расплачется. Надо бы её как-то успокоить.

– Вечно ты лезешь не в свои дела.

– Да, я такая!

Судя по всему, уже очухалась.

– Так чем же ты на этот раз недовольна? Что не так?

– Причёска. Где ты такого парикмахера откопал? Всё, что умеет, это стричь наголо.

– Ну, не знаю. По-моему, чёлка получилась очень симпатичная.

– Тебе бы полагалось знать, что такие чёлочки уже не в моде.

– А что тогда?

– Придумай что-нибудь. Ты ведь у нас мастер!

Пытается иронизировать. И снова тяжкий вздох:

– Неужели я обречена?

– Опять не так…

– Мне надоело курить одну и ту же сигарету.

– Так брось!

– Я не могу!

Ну вот зачем опять с таким укором ты смотришь на меня? В чём я теперь-то перед тобою провинился? Чем заслужил такой суровый, даже чуть ли не презрительный взгляд? Не в том ли дело, что вся эта затея тебе совершенно ни к чему? Что тебе с этого портрета? Получится удачно – будут хвалить меня. А напишу нечто невразумительное – опять же мне достанется. В любом случае, славы это тебе нисколько не добавит. Скажут, ещё один мазила написал портрет.

И вообще, что-то ты себе слишком много позволяешь. Можно подумать, что ты здесь главная, я не я. Вот захочу, и тебя совсем не станет. Спрячу краски, вымою кисти, холст поставлю лицом к стене. И всё!

А иногда в голову закрадывается мысль, будто всё совсем не так, будто никакой я не художник. И на самом деле водит кистью по холсту неведомая мне рука. Будто она только и решает – где, что, зачем и как. Не было бы этого невидимого призрака, называемого вдохновением, ничего не смог бы написать. Только лишённая смысла, бесформенная мазня – ничего другого я изобразить не в силах.

Вот потому и прислушиваюсь, и жду, когда же это опять произойдёт. Когда унесёт меня в даль, наполненную яркими образами, странными силуэтами и прежде неизвестными мне, изумительными сочетаниями теней и красок.

И тут я понимаю – всё! Если ещё раз прикоснусь к холсту, непременно всё испорчу. Портрет наконец-то завершён. И получилось нечто! Я смотрю на неё. Я любуюсь ею! А она молчит, только с чуть насмешливой, загадочной улыбкой смотрит на меня. Видимо, на сей раз она довольна».

Глава 16. Судьба писателя

Ну вот смотрите – писатель спорит с alter ego, а живописец беседует со своим творением, как будто это реальный человек, а вовсе не краски, нанесённые на холст. Поневоле закрадывается подозрение, что оба не в себе – и писатель, и художник. Диагноз пусть ставят доктора, но более разумно было бы предположить, что без подобных странностей творчество вовсе невозможно. Да что тут думать – так оно и есть!

С этим вроде бы разобрались, но что же дальше? К чему приведёт это общение с теми, кого нет? Скорее всего, всё закончится кошмаром, этакой смесью Босха с Кафкой, замешанной на психоаналитике. По счастью, не случилось ничего подобного.

«Когда просыпаюсь утром, ничего не помню из того, что мне приснилось. Только отрывочные образы бродят в голове, изредка выползая наружу. Но тут всё было не так – я сразу сел за компьютер и стал писать. И снова тот, уже давно забытый призрак начал диктовать, только успевай записывать. То ли призрак, то ли alter ego… Да я и прежде не задумывался о том, кто это – он есть, и будь доволен! И вот передо мной почти готовый текст, нужно только кое-что подправить».

Кому-то текст, кому-то изображение на холсте, но это частности – в основе должен быть неповторимый образ:

«Мне ли этого не знать. Вот, кстати… В воображении вдруг возник сюжет. На фоне чёрного, бездонного пространства – обворожительная девушка, а перед ней страшный, ощерившийся в подобии улыбки череп. А что, очень удачная может получиться композиция. Здесь всё построено на контрасте, когда рядом цветущая молодость и увядание, красота и смерть… В одном из ранних своих полотен я попытался описать своё отношение к тому, что происходило тогда в стране. Мерзкие, внушающие отвращение фигуры, воплощение человеческих пороков. А на переднем плане двое. Женщина со странной, чуть ли не «джокондовской» улыбкой, вот только выражает она не то, что Леонардо приписал Джоконде, а некое загадочное сочетание красоты и лицемерия. И словно бы приглашает, манит туда, в этот ужасный и безумный мир. А рядом с ней мужчина, судя по лицу, он в тягостном раздумье, вот уже и руку протянул к ней, но вроде бы ещё не знает, как бы не уверен, неизбежно ли всё это или есть ещё возможность повернуть назад. Вот так девица, которую прочат в жёны старику, раздумывает, глядя не него, а не сбежать ли… Картина так и называлась – "Обручение".

Тут я почувствовал, что голова явно не своя, а в глазах возникло какое-то мерцание, словно бы рой светящихся мотыльков среди непроглядной тьмы. Ещё чуть-чуть и упаду… Дальше ничего не помню…

Когда очнулся, вижу – надо мной склонились доктора. Выходит, не судьба закончить жизнь вот так, внезапно, когда в одно мгновение наступает тьма и словно бы душа взлетает ввысь – туда, откуда уже нет возврата.

Ночью я почти не спал – не давали покоя мысли, и главная из них: доживу ли до утра?.. А что если нам только кажется, что мы живём – трудимся по мере сил, спорим, интригуем, ссоримся, зарабатываем себе на пропитание, получаем удовольствия, если есть такая редкая возможность… Ну а на самом деле всё не так! На самом деле, лежим мы на холодных нарах, думаем каждый о своём и терпеливо ждём, когда же вынесут нам смертный приговор. Вчера мне повезло, но кто знает, что будет завтра, через неделю, через год?..

Пожалуй, самое время подвести итог тому, что успел тут начудить. А там и сюжет сценария как-нибудь созреет. Всё лучше, чем ломать голову над тем, что со мною происходит. Мне ли не знать, что для писателя творчество лучше всякой терапии. Блокнот всегда под рукой – возможно, набросаю несколько страниц…

И всё же не могу избавиться от ощущения, что всё это напрасно. Снова возникает желание уйти. То есть уйти и уже не возвращаться… Вот так когда-то с Лулу улетели на Таити, а куда теперь бежать? Всё потому, что везде одно и то же, и ещё много лет должно пройти до того времени, когда каждый из нас будет достоин уважения, когда не будет ни лицемерия, ни зависти, когда жажда наживы перестанет быть основным руководством к действию, когда все мы избавимся от пороков, от низменных страстей. Тогда и будет жизнь, ну а сейчас это только борьба за существование, в которой цель оправдывает средства. Неужели в этом и состоит смысл нашей жизни?

Что-то меня потянуло на философию. Ну а как иначе? Время уходит, пора бы разобраться в том, что творится в мире, сделать выводы… Take it easy? Легко сказать, но это совсем не для меня.

И вот ещё о чём подумал. Видно, уж так устроена моя судьба: сначала много чего надо в жизни испытать, затем случившееся переосмыслить, а после непременно описать – то ли в надежде на скорый результат, то ли в назидание потомкам. А дальше, что ж? Дальше – тьма, и где-то там, в пространстве остаётся робкая надежда, что всё было не зря…»

Не хотелось бы заканчивать книгу на столь грустной ноте. Ведь не у всех писателей такая печальная, подчас трагическая судьба. Да, многие сошли с ума, застрелились или приняли отраву… Но вот что писала Надежда Мандельштам:

«Одни продавались, роняя слезу, как Олеша, другие облизывались, как Катаев».

Обидно читать такие строки – обидно не за Катаева, а за Юрия Олешу. Да, выпивоха, завсегдатай кафе «Националь». И в то же время автор слов, произнесённых на Всесоюзной конференции драматургов в 1932 году:

«В искусстве нет той площади, на которой можно взять Зимний дворец!»

Это сказал не просто смелый человек, но мастер – непревзойдённый мастер метафоры, создатель неповторимых художественных образов. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать рассказ «Любовь» или повесть «Зависть». Никто иной, как именно Олеша припечатал кличкой «литературный фельдфебель» генерального секретаря РАПП, идеолога пролетарской литературы, яростного гонителя «писателей-попутчиков» Леопольда Авербаха, причём в те годы, когда тот состоял в родстве с всесильным шефом ОГПУ Генрихом Ягодой.

«Вы думали, что «Зависть» начало? Это конец».

Так говорил Олеша Вениамину Каверину ещё до Первого Всесоюзного съезда писателей. Он понимал, что всё напрасно, что изменить жизнь к лучшему уже нельзя. Странно, что остался на свободе, а ведь оговора Олеши требовали на допросах от Мейерхольда, Кольцова, Бабеля…

Ну вот опять становится грустно. Видно, такова судьба писателя – находиться на переднем крае борьбы за человека, нередко жертвуя собой. Тех, кто «облизывается», кто при любой власти способен хорошо устроиться, не стану здесь упоминать. Хотя бы потому, что книга вовсе не о них.

Content

Владимир Колганов
Вообрази свой мир! Из жизни гениев и психов

Часть I. Надежды и разочарования

Глава 1. Помогите Гене!

Глава 2. Жажда славы

Глава 3. Муки творчества

Глава 4. За что пьём?

Глава 5. В поисках спасения

Глава 6. Философия и творчество

Глава 7. Судьба марионетки

Глава 8. На грани суицида

Глава 9. Основа для диагноза

Глава 10. Гений или псих?

Глава 11. Загадочные гены

Глава 12. Мир сходит с ума

Часть II. Истоки вдохновения

Глава 13. Происхождение таланта

Глава 14. Дорога в никуда

Глава 15. Как написать портрет?

Глава 16. Судьба писателя