Р. М. Мельников

Броненосцы типа «БОРОДИНО»

Броненосцы русского флота Выпуск III

Санкт-Петербург 1996 г.

От автора

"Человек медленно созревает" – как часто жизнь и история заставляют вспоминать эти слова, услышанные в разговоре с адмиралом В. А. Белли. О многом заставляет задуматься эта мудрость потомка старинной, пришедшей из Англии флотской семьи, мичмана выпуска 1905 года, профессора Морской академии 1940-х годов, последнего из могикан старого флота. Одним из итогов подобного "созревания" является и предлагаемая книга. Путь к ней начался от романтических мечтаний, вызванных "Морскими рассказами" Б. Житкова, "Водителями фрегатов" Н. Чуковского, "Цусимой" А. С. Новикова-Прибоя, "Соленым ветром" Д. Лухманова, фильмом о "Варяге" и великолепным по возвышенности настроя романом об этом крейсере А. Сергеева. Они призвали к широкой сфере интересов – от моделизма и конспектирования книг до курсов старшин шлюпок, походов по Волге и подготовке к поступлению в военно-морское училище. Но вместо флота судьба привела в кораблестроение, и в эти годы учеба и работа начали соединяться со все более захватывавшим углублением в историю судостроения и морских сражений. Так появились монографии о "Варяге" (1975), "Потемкине" (1980), "Очакове" (1986), "Рюрике" (1989) и изрядное количество статей, очерков и брошюр, имевших всегда одну цель – дойти до истоков событий, узнать правду во всей ее первозданности.

Этот опыт и заставляет автора взять на себя смелость высказать сложившееся ныне видение Цусимского боя – этой глубочайшей в нашей истории трагедии, которая никогда не перестанет волновать сердца всех патриотов России. Много лжи, домысла и недомолвок явилось и не перестает являться на свет со времени сражения. И раскрыть его не смогли, как это теперь ясно, ни поразившая еще в семилетней школе "Цусима", ни прочитанная много позднее, выдержавшая когда-то несколько европейских изданий "Расплата" В. И. Семенова. Особое место в ряду всех книг о сражении занимает и, без сомнения, будет занимать "На "Орле" в Цусиме" В. П. Костенко. В ней – непревзойденный по широте и объективности дневник мыслящего, высокообразованного инженера, который попав на постройку готовившегося к походу корабля, прошел на нем путь к Цусиме, а затем и бой. Ему же выпала и редкая удача – составить всестороннее обобщение тактических и технических уроков Цусимы. Но и эта книга несвободна от пут господствовавших ранее двух идеологий – царской и советской. Странно соединившись, они держались одного сугубо пораженческого взгляда на исход для России тогдашней войны с Японией. По этим или иным причинам в книге остался незатронутым и главный секрет японской победы – впервые продемонстрированное миру искусство массирования огня.

Досаду вызывают и смелые, но слишком уж легковесные и однобокие суждения некоторых современных авторов. Недрогнущей рукой они ниспровергают "баталера" А. С. Новикова (забывая, что в работе над "Цусимой" ему помогали едва ли не все оставшиеся в живых участники боя), походя наставляют бывшего-де слишком молодым и зеленым В. П. Костенко и почтительно склоняются перед мудростью "генерал-адъютанта" З. П. Рожественского. Увлекшись самоутверждением, эти "новые историки" к японскому секрету даже не приближаются.

Недоступным феномен Цусимы остался, похоже, и для нашего знаменитого исторического романиста. Построив одно из своих произведений на мемуарах адмирала Г. Ф. Цывинского, писатель спокойно прошел мимо того эпизода, который сам адмирал считал главным делом своей жизни. И состояло оно в проходивших под его командованием исторических стрельбах Черноморского отряда, которыми в 1907 г. был раскрыт и сделан достоянием флота секрет японского метода.

Жестокое поражение в том бою соединилось с исключительным мужеством и самопожертвованием, которые, как это всегда и было в истории России, проявили наши моряки. Замечательные примеры живучести и стойкости продемонстрировали тогда и русские корабли, во многом превзошедшие по этим качествам корабли противника. Но бой был проигран, и вечным уделом последующих поколений останутся горькие раздумья о том, почему это произошло, как могли и должны были поступить в том бою командиры и адмиралы русской эскадры, что помешало им принять правильные решения.

Будем же помнить свою историю не урывками, изучать не по скороспелым и поверхностным суждениям, а глубоко исследовать проблемы во всей широте и многообразии ее явлений.

Р . М. Мельников

Год надежд и ожиданий

Год 1895-й был памятным и поворотным в истории России 40 лет прошло после поражения в Крымской войне и окончания правления проклятого всей страной "незабвенного" императора Николая Павловича, в течение 30 лет неустанно душившего в России все, даже самые благонамеренные, ростки мысли и творчества. Достоянием истории стали реформы императора Александра II, которому нигилисты не простили их половинчатости. Состоялась и стала необратимой ликвидация крепостного рабства, и еще держалась, упорно подтачиваемая реакционерами, созданная убитым императором, удивлявшая всех своей прогрессивностью, новая судебная система. Прогремели успехи "американской экспедиции" русского флота, "замирилась" на время непокорная Польша. Забылись и постыдные деяния царской дипломатии: отказ от уже состоявшегося фактического приобретения Россией (по инициативе начальника эскадры И. Ф. Лихачева) в 1861 г. острова Цусима, продажа Аляски в 1867 г. правительству США. Прошел патриотический подъем, связанный с освобождением от турецкого владычества славянских народов на Балканах в войне 1877-1878 гг., но не забылся горький осадок or более чем скромных результатов войны на Черном море. Страна, расставшаяся с эпохой контрреформ императора Александра III (он умер 20 октября 1894 г.), была в ожидании либеральных перемен, которые могло обещать царствование вступавшего на престол его сына Николая II.

В России ждали, что новый император, еще не обремененный тяжким грузом мстительности и наклонностью к реакции, отличавшими прежнее царствование, захочет возобновить реформы, которые уже на пороге брезжившей перед страной конституции обратил вспять его венценосный родитель.

Все в России в тот год благоприятствовало благим переменам, и признаки их чувствовались во всех сторонах жизни огромной державы. После периода конфронтации вошли в договорное русло отношения с главными соперниками России на мировой арене. С Англией в марте 1895 г. было подписано соглашение о разграничении на Памире, что сделало возможным и заключение англо-афганского договора. Годом раньше прекратилась изнурявшая обе стороны таможенная война с Германией, согласившейся на более благоприятный для России 10-летний "Договор о торговле и мореплавании".

Уже пятый год самодержавная Россия состояла в союзе с республиканской Францией. Новая союзница, дорожа дружбой с ограждавшим ее от германской агрессии северным колоссом, не жалела средств на укрепление финансовой и промышленной мощи России. Альянс переживал золотые времена: "особо секретной" военной конвенцией 1892 г. каждая сторона обязывалась прийти на помощь другой при нападении со стороны третьей. Займы и широкое привлечение частного капитала из-за границы оживили промышленность России.

При наличии 11 действовавших металлургических и машиностроительных заводов она имела в постройке еще 14 таких предприятий. В числе их сооружались и те, которые в дальнейшем сыграли важную роль в отечественном судостроении. В 1896 г. были основаны электромеханический завод "Дюфлон и Константинович" в Петербурге и многопрофильный корпусно-машиностроительный и металлический завод акционерного общества Николаевских заводов и верфей в Николаеве. За ними в 1897 г. начала работать телефонная фабрика JI. и М. Эриксонов, в 1898 г.-электротехническая фирма Сименс и Гальске и ряд других.

Несмотря на явно реакционный политический курс прежнего царствования, его администрации хватило мудрости поддерживать экономические преобразования, служившие пополнению казны. Была прекращена хищническая вакханалия частного железнодорожного строительства, и дороги, перейдя в ведение казны, стали приносить устойчивый доход. Первые поступления в казну начала в 1895 г. давать постепенно вводившаяся винная монополия. Объявленная в том же году гарантия сохранности вкладов в государственные сберегательные кассы обеспечила стабильное повышение их накоплений, составивших в 1895 г. 300 млн. руб.- вдвое больше, чем в 1891 г. Хлебная торговля, в которой России принадлежала половина мирового экспорта, в 1895 г. достигла рекордной продажи 5,9 млн. т зерна. Переживавшийся страной экономический подъем сделал возможным уже в 1895 г. проведение первого этапа перевода финансов на золотое обеспечение, которое уже в 1898 г. было успешно завершено.

Увеличивалось число высших учебных заведений, а русская научная и инженерная школы трудами И. П. Павлова, И. И. Мечникова, Д. И. Менделеева, А. П. Бородина, Н. Л. Щукина, Н. Е. Жуковского, В. Г. Шухова, А. Н. Крылова завоевывала России мировой авторитет.

Росла мощь армии, перевооружавшейся новой магазинной винтовкой образца 1891 г. системы русского конструктора С. И. Мосина. Введение всеобщей воинской повинности сделало армию массовой. Ее боевая подготовка становилась все более тактической, а не только строевой, как было раньше. Труды военных теоретиков предшествовавшего периода: Г. А. Леера, А. И. Астафьева, М. И. Драгомирова – развивали в своих работах 1898 г. А. Н. Петров ("К вопросам стратегии"), А. Гулевич ("Война и народное хозяйство"), И. С. Блиох ("Будущая война в техническом, экономическом и политическом отношениях"). К новым условиям боя приспосабливалось и обмундирование, значительно упрощенное по инициативе военного министра П. С. Ванновского.

Русская эскадра в Чифу. 1895 г. Эскадренный броненосец "Император Николай I" под флагом контр-адмирала С. О. Макарова (вверху) и крейсера 1 ранга "Память Аэова" и "Владимир Мономах" на якорной стоянке.

Кораблестроение, выйдя из тупика, куда его завели скандальной практикой волюнтаристского заказа одиночных образцов кораблей, впервые после черноморских броненосцев типа "Екатерина II" поворачивало на путь создания для Балтики первой серии мореходных броненосцев типа "Полтава". В конструкторско-нормативной практике вместе с английским опытом все чаще обращались и к достижениям французского судостроения. Именно во Франции под влиянием усилившегося альянса вслед за крейсером "Адмирал Корнилов" (1886 г.) сделали в 1895 г. и второй большой заграничный заказ – крейсер "Светлана". По французским моделям на основе договора с инженером Кане происходило и начатое в 1892 г. перевооружение флота патронными пушками калибром 152, 120, 75 мм. Их производство осваивал Обуховский завод.

Звездный час переживал и флот, который впервые со времен "американской экспедиции" добился не менее выдающейся бескровной победы в 1895 г. в Желтом море. Тогда весной в китайский порт Чифу прибыли две русские эскадры: Тихого океана под командованием контрадмирала Е. И. Алексеева и Средиземного моря под командованием контр-адмирала С. О. Макарова. Так Россия, объединившись в дипломатическом демарше с Францией, Англией и Германией, приняла участие в обуздании аннексионистских устремлений Японии на материке. Перед лицом готовой к бою и превосходившей ее флот в боевой мощи русской эскадры Японии пришлось отказаться от притязаний на обладание взятым штурмом в войне с Китаем 1894-1895 гг. Порт-Артуром.

В том же 1895 г. на пороге испытания войной оказался и Черноморский флот, который как никогда оказался близок к давно готовившейся Босфорской экспедиции. Англия, давний соперник России, унизившая ее в Крымской войне и лишившая плодов победы в войне с Турцией 1877-1878 гг., вновь, хотя и путем хитрой дипломатической комбинации (под видом совместного давления на султанское правительство), создавала угрозу вторжения в Черное море. На этот случай наш флот было решено ввести в Босфор, чтобы не допустить захвата проливов англичанами. Впервые корабли, вместо традиционного осеннего завершения кампании продолжали плавать в течение зимы 1895- 1896 гг. Боясь оказаться в клещах между русским и французским флотами, англичане от своей инициативы отказались. Такая же ситуация повторилась в 1897 г., когда флот под командованием адмирала Н. В. Тыртова находился в готовности для похода в Турцию, где обострилось положение христианского населения. Так броненосный флот становился весомым инструментом международной политики, приучался к редким еще для него широкомасштабным операциям.

Все эти видимые проявления внутреннего благополучия и внешнеполитических успехов были, однако, лишь одной стороной медали. Другую ее сторону составлял скрываемый властями, но неудержимо нараставший социально-политический кризис. Его вызвал откровенно реакционный курс правления "царя-миротворца" Александра III, который, оттолкнув от себя всех сторонников либеральных реформ, фактически готовивших для России конституцию, пошел по пути контрреформ. Он хотел поставить под контроль государственной бюрократии и систему образования, и печать, и местное самоуправление. Курс на административный произвол, на консервацию феодальных и патриархальных отношений в обществе вызывал недовольство даже в среде либеральных помещиков и буржуазии, разжигал подпольные движения, а жестокие расправы над заговорщиками поднимали волну нового, еще более жестокого и безоглядного терроризма. Уже в 1895 г. Департамент полиции вынужден был обратить внимание на деятельность "Союза борьбы за освобождение рабочего класса" и проявившееся в 1896 г. нарастание стачечного движения.

К несчастью для России, личность нового императора, как никогда в се истории, оказалась ужасающе несоответствующей размаху и огромности социальных проблем, накопившихся за прошлые годы. Не обремененный ни выдающимися природными способностями, ни гуманистическим воспитанием, ни основательным образованием, он лишь "выслушивал" читаемые ему выдающимися профессорами науки, но экзаменационной проверке их усвоения не подвергался. В нем не было ни величия души, ни характера, ни умения разбираться в людях и ценить талантливых и преданных делу сотрудников. За внешностью мягкого и чрезвычайно обходительного государя скрывались весьма посредственный ум и натура, глубоко бездушная к своим подданным, невежественно-мистическая, безвольная и коварно-мстительная.

Любитель военной истории, которую он взялся преподавать наследнику, Николай оказался неспособен извлечь из нее ни одного урока, и даже мысль о том, что непреклонно охраняемое им самодержавие и сама династия были спасены в свое время тем самым земством, перед которым он так нелепо и бездарно выступил, не приходила ему в голову. Вместо всех тех свойств, которые у искушенных политиков и полководцев называются расчетом, предвидением и интуицией и которые позволяют им безошибочно реагировать на многообразно меняющиеся события реальной действительности, император во все годы своего царствования с поразительной неизменностью проявлял лишь косность мышления и не поддающееся никаким доводам рассудка, бездумное до тупости упрямство.

Император и флот

Не готовясь специально к морской службе, как это было с некоторыми членами императорской фамилии, но имея достаточно времени для близкого ознакомления с флотом, император и в этой области своего ведения предпочел оставаться равнодушным и весьма несведущим дилетантом. Только этим обстоятельством (столь далеким от конструкторской увлеченности его кузена императора Вильгельма II) можно объяснить состоявшееся в первые дни его царствования, более чем поспешное, но имевшее роковые, далеко идущие последствия решение об осуществлении грандиозного плана сооружения в Либаве порта императора Александра III. Избрав Либаву местом более чем 10-летнего вложения колоссальных государственных средств, соизмеримых с расходами на сооружение всего Кронштатского порта, Николай II тем самым поставил Крест на прорабатывавшихся длительное время под наблюдением Александра III планах создания незамерзающего порта на мурманском берегу.

Столь же далеко идущие и не менее безрадостные последствия имело и участие императора в создании принятой в том же 1895 г. 7-летней программы судостроения. Странной и, правду сказать, весьма неудачной была эта первая в новом царствовании программа. Будучи к тому же еще и "усовершенствованной" императором, она и вовсе обратилась в свою противоположность. Представляя в июле 1895 г. программу своему вошедшему на царство племяннику, генерал-адмирал Алексей Александрович, любимый брат императора Александра III, не пожалел слов на декларации о верности заветам в бозе почившего монарха.

Программа (работа над ней началась совещанием в марте) подавалась в качестве неизбежной в силу изменившихся обстоятельств корректировки глобальной программы на 20-летие 1883-1902 гг., которой император Александр III начал "переформирование флота", оказавшегося под руководством И. А. Шестакова в состоянии "застоя и слабости". Объявлялось также, что "главной основой морской вооруженной силы" России должны, по примеру всех других держав, оставаться броненосцы, постройку которых предполагалось вести "с неослабной энергией". Иными словами, новому императору с первых дней царствования предоставлялась блистательная возможность эффектным шагом продолжить дело своего родителя и своей державной волей поднять флот на новую ступень совершенства.

"Ринуан" – типичный представитель эскадренного броненосца малого водоизмещения в конце XIX – в начале XX вв.

Но совершенства не получилось. Отсутствие глубокой стратегической и тактической проработки * обусловило весьма поверхностный анализ политической обстановки и столь же примитивный уровень предвидения. По-прежнему ориентируясь на соперничество с Германией, программа почему- то не учитывала ни фактора русско-французского союза, ни тревожных перемен, совершавшихся в положении России на Дальнем Востоке. Из-за этого, вместо способных действовать совместно с французским флотом мореходных эскадренных броненосцев, предлагалось, бездумно поддавшись примеру Германии и Швеции, строить броненосцы береговой обороны. Таких броненосцев в придачу к уже трем ранее построенным типа "Адмирал Сеня- вин" предлагалось соорудить еще четыре.

Все еще властно владевшая умами крейсерская доктрина подталкивала и к другому, столь же опрометчиво отклонявшемуся от генерального направления шагу-начать постройку гибридных кораблей, "замаскированных" под броненосцы, а по существу являвшихся крейсерами. Такие корабли, приспособленные к дальним плаваниям, могли пригодиться и для крейсерских действий против морской торговли Англии и Германии, и для переброски на Дальний Восток, где необходимо было противостоять быстро возраставшим амбициям Японии. Образец такого корабля с облегченным бронированием, медной обшивкой подводной части (чтобы не нуждаться в доках для ее очистки), увеличенными запасами топлива и уменьшенным до 254 мм калибром главной артиллерии нашли в Англии. Это был броненосец "Ринаун" водоизмещением 12 350 т и скоростью 18 уз.

Переживавшая золотой викторианский век и жившая за счет чуть ли не половины мира, Англия могла позволить себе подобную колониальную специализацию броненосцев – для генеральных баталий она располагала достаточным количеством полноценных эскадренных броненосцев, вооруженных полновесными пушками калибром 305 и 343 мм. России такой шик был вовсе не по карману. Но это составителей программы почему-то не смущало. Не захотели они и обратить внимание на тот факт, что Япония, решительно отступив от своей прежней концепции крейсерского флота, заказала в Англии корабли совсем другого типа.

Решительно встав на путь кардинальных реформ, Япония энергично усваивала все богатство европейской инженерной мысли, науки и техники. И потому уже первые два броненосца по программе 1893 г. имели действительно боевое, а не колониальное назначение. Оба они – "Фудзияма" (или "Фудзи") и "Яшима", как сообщал русский справочник 1895 года, были заложены на английских верфях в 1894 г. и, стало быть, не могли быть неизвестны составителям программы 1895 г. в России. Заставляли задуматься и характеристики этих ожидавшихся готовностью уже в 1898 г. кораблей. Водоизмещение каждого по контракту составляло 12 250 т, фактическое до 12 650 т, скорость до 18,7 уз, толщина брони до 400 мм, вооружение- по 4 305-мм пушки в двух барбетных башнях, по 10 152-мм с соответствующим набором мелкой артиллерии, 5 минных аппаратов.

Но эти сведения, как и еще более тревожные известия о принятии Японией в 1895 г. новой программы, предусматривающей сооружение в Англии еще более мощных броненосцев с броней по всему борту и водоизмещением до 15000 т каждый, не оказали никакого влияния на русскую программу 1895 г. Более того, приняв, видимо, за чистую монету уверения составителей программы, император счел необходимым внести "компетентные" коррективы и на докладе своего дяди собственноручно начертал: "Соглашаясь с приведенными соображениями плана дальнейшего судостроения, я настаиваю на моем твердом желании, чтобы Морское министерство неуклонно продолжало строить крейсера типа "Россия"". Трудно сказать, где и как только что начавший свое царствование и никогда всерьез флота не касавшийся 27-летний император приобрел столь принципиальные убеждения, но этой его инициативой программа была дискредитирована вконец.

Не нашлось и никого, кто мог бы взять на себя смелость растолковать государю, что утвержденные им по программе 5 броненосцев и представляют собой усовершенствованный вариант "России", а потому в постройке собственно крейсеров этого типа, имеющих такое же водоизмещение и почти ту же стоимость, нет никакой государственной необходимости. Высочайшая воля была исполнена во всей ее нелепости: проект нового крейсера разработали и осуществляли под названием "Громобой".

Тогда же, демонстрируя, как вскоре заметил один из его министров, способность менять свои точки зрения "с ужасающей быстротой", император одобрил и представленный ему Балтийским заводом проект башенного крейсера водоизмещением 15 000 т. Но и этот случай не был использован министерством для упорядочения номенклатуры типов кораблей: все оставалось по-прежнему, а 15000- тонный проект просто предали забвению. Так один за другим, в большом и малом делались шаги, под влиянием которых флот начинал пока еще медленно, но уже неудержимо сползать по наклонной плоскости. По-прежнему не имея в своем составе Морского генерального штаба (творить произвол было удобнее без мешающих ему инстанций), ведомый равнодушным к его интересам императором и вовсе не болевшим его заботами генерал- адмиралом, флот мог рассчитывать только на чудо, на озарение со стороны особо выдающихся личностей, которым судьба могла бы дать проявить себя.

Но сопутствовавшая самодержавию обстановка придворного угодничества, постоянные оглядки на карьеру и переменчивая натура императора, с легкостью "сдававшего" одного за другим преданных и верных соратников, не способствовали решению проблем флота. И в новом царствовании они продолжали множиться и усугубляться. Касались они не только планирования состава флота – в коренных переменах нуждались и тактика, и техника.

* Необходимый для этого мозговой центр в виде Морского генерального штаба, на чем еще в 1888 г. настаивал адмирал И. Ф. Лихачев, создан не был.

Япония строит флот

В то время, как в Петербурге торжествовали мирную победу флота под Чифу, ставшую весьма осязаемым подтверждением справедливости известного принципа "fleet in being", и Россия, поддавшись опасной самоуспокоенности, начинала, как ни в чем ни бывало, осуществление своей полукрейсерской судостроительной программы, японские правящие круги, вооружившись идеей безоговорочного реванша и используя огромную, полученную с Китая (при содействии России) контрибуцию с добавлением отступных 40 млн. иен за отказ от Порт- Артура, разворачивали программу совсем другого рода.

Принятая парламентом в декабре 1895 г. и в дальнейшем неоднократно корректировавшаяся (но всегда в направлении усиления состава и сокращения сроков постройки), она ставила задачу целенаправленного сооружения мощного ударного флота. В придачу к энергично достраивавшимся в Англии и уже в 1897 г. прибывшим в Японию двум броненосцам типа "Фудзи" Япония заказала сразу три еще более мощных броненосца типа "Шикишима", к которым позднее добавила усовершенствованный четвертый – "Микасу". На создание этого нового по существу флота выделялось 95 млн. иен со сроком готовности кораблей к лету 1902 г. В конце 1896 г. новые обстоятельства – сосредоточение русского флота в Тихом океане и усиление вмешательства европейских держав в дела Дальнего Востока – дали повод для ассигнования дополнительных 148 млн. иен, позволявших построить шесть первоклассных броненосных крейсеров, серию легких крейсеров, большое количество миноносцев и контр-миноносцев, обновить и усилить оборудование, а также, что было особенно немаловажно, обеспечить усиленную боевую подготовку вводившихся в строй кораблей и всего флота. Кредиты распределились до 1905 г., но основные расходы относились к 1894-1900 гг., что позволяло и главные корабли – броненосцы и броненосные крейсера ввести в строй уже в 1901- 1902 гг.

Не обремененная заботами о дальних плаваниях, в отличие от русского Балтийского флота, из состава которого формировалась эскадра Тихого океана, Япония, действуя на своем ограниченном театре, за счет сокращения запасов топлива могла соответственно усилить боевую мощь и защиту своих кораблей. Заказывая броненосцы на лучших английских верфях, японцы вполне доверились их опыту, включавшему и отказ от прежнего, все еще сохранявшегося из-за "экономических" соображений, жесткого ограничения водоизмещения. Этот опыт, позволивший уже при заказе в 1894 г. двух броненосцев типа "Фудзи" довести их водоизмещение до 12 300-13 500 т (и соответственно достичь надежного бронирования и более чем 18-уз скорости, какой не имел тогда еще ни один из русских броненосцев), при заказе новых кораблей был применен еще шире. Прототипом для них служил английский броненосец "Формидебл".

Японский броненосец "Яшима" покидает Ньюкастль и отправляется в Японию. 1897 г.

Броненосец "Шикишима" на переходе из Англии в Японию. 1900 г.

В новых кораблях, благодаря водоизмещению около 15000 т *, было достигнуто оптимальное, в соответствии со взглядами того времени и традиционным конструктивным типом, соотношение наступательных и оборонительных свойств: артиллерия – из 305- и 152-мм орудий, бронирование крупповскими плитами толщиной по ватерлинии до 229 мм и башен – 356 мм, скорость – до 18 уз.

Вместо устарелого типа барбетных броненосцев типа "Фудзи" применили хорошо отработанные и новейшие башенные системы с надежным бронированием неподвижных и вращающихся частей. Башни, как это было принято в английском флоте в отличие от русского и французского, формировались из брони с наклонной лобовой плитой, что уменьшало вырез в броне для амбразуры и снижало риск попадания снарядов противника внутрь.

Скорость заряжания в примененных для орудий Армстронга установках Виккерса с затворами этой фирмы была доведена до 30-50 сек. (против 90 сек. по спецификации русских башенных установок). В то же время практичные японцы не спешили переходить на весьма капризные электрические приводы и довольствовались более надежно действовавшими гидравлическими. Не увлеклись они и идеей полной механизации заряжания крупных орудий, предпочитая ряд чрезмерно длительных операций выполнять вручную. Сохранен был и установленный еще для броненосцев типа "Фудзи" стандарт гарантированной 18-уз скорости. Ее с возможностью форсирования и достаточным запасом паропроизводительности котлов обеспечивали отработанные практикой новейшие паровые машины тройного расширения.

По всем характеристикам новые корабли превосходили русские аналоги типов "Пересвет" или "Полтава". Число 152-мм орудий, вместо 10 на "Фудзи", было доведено до 14, и все они прикрывались со всех сторон броней отдельного для каждого из них каземата. И в этом случае японцы согласились с мнением англичан, считавших, видимо, роскошью отводить под второстепенные, в общем, 152-мм орудия чрезмерно сложные и ненадежные (как их делали в России и Франции) башенные установки. За счет такой, безусловно, оправданной рационализации и возможностей, предоставлявшихся увеличенным водоизмещением, броневой пояс распространили на всю длину корпуса (у "Фудзи" оконечности броней не прикрывались). Второй броневой пояс до оконечностей не доходил, но отделение носового надводного минного аппарата было также прикрыто броней.

Особо мощным, приближавшимся к броненосцам преддредноутного типа, был задуман проект последнего, шестого в японском флоте, броненосца "Микаса", спущенного на воду верфью Виккерса в 1900 г. На нем вместе с 4 305- и 10 152-мм орудиями предполагали установить еще и 4 254-мм пушки. Но из-за конструктивных неудобств размещения в каземате (усложнять конструкцию башенными установками японцы и здесь не захотели) столь больших орудий и ограничений, вызывавшихся действием вблизи расположенных башен 305-мм орудий, пришлось вернуться к 152-мм пушкам. 10 из них были установлены в броневых коридорах с каждого борта с раздельными броневыми переборками, что обеспечивало больше простора при обслуживании орудий и предоставляло (как это было на строившемся в то время русском броненосце "Князь Потемкин-Таврический") броневую защиту для большей части прислуги вблизи орудий.

* Два последних "Асахи" и "Микаса" превысили его на 140 и 200 т

Броненосец "Фудзи": а) – наружный вид; б) – продольный разрез и вид сверху; в) – система бронирования.

"Асахи" перед спуском на воду. 13 марта 1899 г.

Воплощая, по-видимому, уже сознательно избранный принцип маскировочной "одновидности" кораблей различных классов, весьма схожими по архитектурному типу с броненосцами были броненосные крейсера, в которых за счет уменьшения толщины брони и калибра главной артиллерии (до 203 мм) увеличили скорость до 21 уз. Конструктивным прототипом этих кораблей послужили башенные крейсера английского флота типа "Монмот", предназначавшиеся для борьбы с русскими бронепалубными крейсерами класса "Варяг" и "Аскольд".

К броненосным крейсерам типа "Асама" *, которые при необходимости должны были использоваться в составе главных сил при эскадренном сражении, уже перед самым началом войны, в январе 1904 г., присоединились столь же мощные, также приспособленные для участия в эскадренных сражениях, два крейсера "Ниссин" и "Кассуга", приобретенные в Италии. Эти корабли могла приобрести и Россия, но З. П. Рожественский, занимая тогда должность начальника ГМШ, под предлогом несоответствия предлагаемых кораблей типам русского флота, не проявил заинтересованности в этой реально возможной сделке.

Оптимальными были и типы других кораблей. Легкие крейсера не имели универсального назначения с теми увеличенными размерами и чрезмерно мощной артиллерией, как это было с русскими крейсерами класса "Варяг", и приближались к типу сугубо эскадренных разведчиков, какие стабильно строились в германском флоте. Такие корабли водоизмещением 3-4 тыс. т, не требуя больших расходов и не претендуя на статус кораблей 1-го ранга, вполне справлялись с поручавшейся им разведочной дозорной и посыльной службой. Истребители миноносцев строились полностью по западным образцам и потому сохраняли 30-31-уз скорость, (русские корабли того же класса в целях той же "экономии" имели лишь 26-27 уз).

Традиционное внимание "рыболовной нации" к качеству снастей, определявшему успех промысла, заставило японцев, не думая об экономии, позаботиться и о качестве главной снасти войны – вооружения. Приняв европейский тип боеприпасов, японский флот заказывал их из полноценной стали, что позволяло добиться 3-4-кратного превосходства в весе разрывного заряда в сравнении с русскими снарядами того же калибра. Соответственно усиливалось и поражающее действие, от которого сильно страдали даже броненосцы и крейсера с их конструктивно несовершенными, почти открытыми боевыми рубками, ограниченной площадью бронирования, обилием надстроек и не имевшими достаточной защиты палубными артиллерийскими установками.

Сразу же оценив перспективность впервые примененных в США в войне с Испанией в 1898 г. оптических прицелов, Япония без промедления заказала партию из 200 комплектов. Японцы успели всесторонне проверить их в действии в ходе обширных интенсивных стрельб и оснастили ими все корабли.

Столь же решительно осваивались и появившиеся в Европе еще в 1893 г., перевернувшие в дальнейшем все артиллерийское искусство, базисные дальномеры. Едва в Англии появился первый образец морского дальномера фирмы Барра и Струда, как немедленно последовал заказ из Японии. После успешных испытаний на крейсере "Иошино" началось оснащение дальномерами и всех других кораблей японского флота. В России снабжение флота дальномерами перед войной было, несмотря на усилия МТК, фактически провалено, и массовые их партии заказывать пришлось уже во время войны через подставных лиц с переплатами в пользу спекулянтов.

Так задолго до Цусимы проявился японский феномен – умение молниеносно оценивать обещавшую большую выгоду чужую техническую новинку и, не тратя времени на создание ее собственными силами, не считаясь с национальными амбициями и ложной "экономией", начать реализовывать ее, чтобы опередить соперников и конкурентов. Другие явления этого феномена еще ожидали русских под Порт-Артуром, а затем при Цусиме.

* Их строили на верфях Англии, Франции и Германии.

Программа "для нужд Дальнего Востока"

Зловещие японские приготовления в России оценили не сразу. И хотя "Особое совещание" еще в ноябре 1895 г. предлагало пересмотреть только что одобренную программу судостроения, перемен в ней не произошло. Слишком велика была, видимо, эйфория от одержанной над Японией мирной победы, слишком безмятежной и широкой представлялась перспектива экономического проникновения в Китай и Корею, чтобы думать об угрозе маленькой и получившей, как казалось, серьезный урок Японии.

Полагаясь на союз с Францией и дружеские отношения с Германией *, новый правящий режим все более входил во вкус тихоокеанской политики. И в ее судорожном, неустойчивом характере все более явственно отражалось непостоянство натуры императора, руководствовавшегося не государственными интересами и долгосрочными прогнозами, а лишь симпатиями и антипатиями к тем, кто эту политику вершил за его спиной. Только так могла явиться на свет известная "безобразовская шайка" высокопоставленных дельцов и чиновников, которая, образовав собственную, параллельную МИД структуру внешней политики, все более забирала верх в делах Дальнего Востока. Ее авантюризм, алчность и агрессивность создали России репутацию страны, не уважающей и не умеющей выполнять международные обязательства, играли на руку экстремистским кругам Японии, приобретавшей при дворе императора все больший вес "партии войны" во главе с маршалом Ямагато, которая в конце концов сумела свалить настроенное на соглашение с Россией правительство маркиза Ито – создателя Японской конституции.

Результатом деятельности "безобразовской шайки", добившейся , даже создания подведомственного только императору особого "комитета Дальнего Востока", а затем и наместничества на Дальнем Востоке, явился заключенный в 1901 г. союз Англии и Японии, который укрепил манчжуро-корей- скую программу японской экспансии и открыл путь приготовлениям к войне с Россией. Одним из главных событий тех предвоенных лет была, конечно, "аренда" Квантунского полуострова, которую начали пришедшие туда 5 декабря 1897 г. крейсера "Адмирал Нахимов", "Адмирал Корнилов" и канонерская лодка "Отважный". Казалось бы, так естественно и справедливо: уступив Корею, уже было полностью подпавшую под политическое влияние России, но с еще большей неудержимостью подвергавшуюся японской экономической экспансии, переместить, чтобы не ссориться с Японией, свои интересы в Китай и уговорить эту дружественную державу передать нам порт в Желтом море. Связав его по китайской территории со строившейся транссибирской железной дорогой, Россия получила бы наконец незамерзающий выход к Тихому океану, чем решалось сразу несколько задач: упрочение русских позиций в Манчжурии и, стало быть, в Китае, создание препятствий для конкурентного проникновения в регион всех других держав, прикрытие Китая (в рамках дружественного договора 1896 г.) от агрессии со стороны Японии, улучшение отношений с этой державой, которая, как казалось стратегам из Петербурга, должна была, получив Корею, смягчить свою позицию по отношению к России.

Но в обуявшем императора и его окружение дальневосточном угаре были с легкостью отброшены весьма, казалось бы, всесторонне и глубоко обдуманные выводы "Особого совещания" 1886 г., на котором с одобрения более ответственно относившегося к выбору внешней политики императора Александра III было решено не искать впредь никаких баз для Тихоокеанского флота ни в Японском море, ни вне его, а обратить все внимание на надежное оборудование Владивостока.

Отпали и прежние планы.создания передовой незамерзающей базы на близкорасположенной к Владивостоку корейской территории (из этой несостоявшейся базы в Мозампо японский флот и вышел навстречу русскому перед Цусимой), на чем, отвергая неподходящий для базирования Порт-Артур, настаивал командовавший в 1897-1899 гг. эскадрой вице-адмирал Ф. В. Дубасов. Но императору было уже не остановиться. Захват Порт-Артура подорвал прежде дружеские и особо доверительные союзнические отношения с Китаем, дал повод Англии и Германии немедленно захватить у Китая другие, такие же удобные для базирования порты Вей-Ха- Вей и Циндао, , усилил антирусские настроения и шовинистическую пропаганду в Японии, придал мощный импульс ее военным приготовлениям, стал одной из причин начавшегося вскоре в Китае боксерского восстания.

Тогда-то, осознав быстро усугублявшееся отставание морских сил на Дальнем Востоке от японских, Николай II признал необходимым экстренно усилить эскадру в Тихом океане за счет нового судостроения. Так была признана наконец справедливость высказанного еще в 1896 г. мнения великого князя Александра Михайловича о несостоятельности соперничества с Германией в постройке броненосцев береговой обороны. Вместо такого неоправданного расходования государственных средств на изначально неполноценные корабли он предлагал ограничиться системой береговых батарей и действовавших в шхерах минных флотилий.

Эта концепция оборонительной роли флота на Балтийском море и была принята на "Особом совещании" в конце 1897 г., когда, не сокращая строительство Черноморского флота, решили основные морские силы сосредоточить на признанном теперь главным, тихоокеанском театре. Совещание сформулировало новый, бесспорно, более обоснованный подход к кораблестроению: "Оборона Балтийского моря должна главным образом выразиться активным действием нашего флота в открытом море". А для этого строившиеся ранее и предусмотренные программой 1895 г. новые броненосцы береговой обороны, "ослабленные по бронированию и артиллерии и сравнительно ограниченным ходом", не годятся. Так окончательно умерла десятилетиями господствовавшая в русском флоте концепция броненосцев береговой обороны.

Но, как часто тогда бывало, должной последовательности в осуществлении принятого решения проявлено не было, и совещание, одной рукой подтвердив несостоятельность типа броненосца береговой обороны, другой подписало решение о постройке одного такого корабля. Замечательно, что корабельные инженеры в МТК, проявив более зрелые тактические воззрения, чем офицеры в ГМШ, категорически воспротивились даже обсуждению заданий на проектирование бесперспективного проекта, с чем в конце концов вынуждено было согласиться и начальство. Постройка четвертого броненосца береговой обороны не состоялась.

Совещание установило, что к лету 1903 г. японский флот может иметь суммарный тоннаж до 210 000 т и включать 7 эскадренных броненосцев, 7 броненосных крейсеров, 12 легких крейсеров и флотилию из более чем 70 минных судов. Даже идя на риск оставления Балтийского побережья без защиты с моря, Россия при полном напряжении сил могла бы собрать на Дальнем Востоке флот из больших кораблей водоизмещением более 150 000 т и минных сил – около 3300 т.

Было решено, что для уверенного противостояния возможному противнику русский флот на Дальнем Востоке должен включать 10 эскадренных броненосцев водоизмещением по 12 000 т, все имеющиеся броненосные крейсера, включая строящиеся "Громобой" и "Баян", но без устарелых "Дмитрия Донского" и "Владимира Мономаха", 10 крейсеров- разведчиков 2 класса водоизмещением по 5-6 тыс. т, 10 разведчиков 3 класса по 2-2,5 тыс. т, 1 или 2 минных транспорта, 2 минных заградителя по 2,5- 2,7 т и 36 истребителей и миноносцев.

Для доведения флота до запланированного состава кораблей с учетом уже строившихся по программе 1895 г. следовало еще построить: 5 броненосцев водоизмещением по 12 000 т, 6 крейсеров по 6000 т, 10 крейсеров по 2500 т, 2 транспорта типа "Вулкан", 30 истребителей миноносцев водоизмещением по 350 т. Все эти корабли при условии заказа некоторых за границей могли быть готовы к лету 1902 г. Их суммарное водоизмещение составило около 153000 т. Стоимость постройки одних только кораблей оценивалась в 163 млн. руб. Сверх того, на остальные потребности флота в 1899- 1902 гг. следовало выделить еще 38 млн. руб. Эти расходы, как явствовало из доклада генерал-адмирала, "позволят России мирным путем решить проблемы Дальнего Востока. В противном случае Япония, обеспечив себе превосходство в силах, не перестанет выдвигать одно притязание за другим и, постоянно ставя Россию перед угрозой войны, будет принуждать ее к нежелательным для интересов государства уступкам". В результате, как говорилось в докладе, "только что вызываемая к жизни наша отдаленная окраина будет надолго отодвинута назад в своем культурном развитии".

Вполне одобрив планы Морского министерства и выразив надежду, что господь благословит и увенчает успехом "великое дело усиления родного флота на пользу и славу России", Николай II в своей резолюции от 23 февраля 1898 г. предложил обойтись меньшим числом предусмотренных программой крейсеров 2 и 3 классов. Этим уровнем мелочной экономии императорское мышление и ограничилось. Не было задано вопроса о том, каким образом наши 12000-тонные броненосцы смогут противостоять японским 15 000-тонным и как можно игнорировать собственный опыт, свидетельствующий, что даже мониторный броненосец "Три Святителя", строящийся с уменьшенной против мирового стандарта 16-уз скоростью броненосец "Князь Потемкин-Таврический", а также и облегченные броненосцы полукрейсерского назначения – все уже превышают 12 000-тонное водоизмещение.

Точно так же ни император, ни составители программы не задумались и о несостоятельности и явной неопределенности назначения крейсеров водоизмещением 6000 т, которые в свете искусственного занижения водоизмещения являлись непозволительной роскошью. При наличии мощной эскадры вполне можно было обойтись одним типом эскадренных крейсеров малого водоизмещения. Еще хуже было то, что под влиянием необъяснимого оптимизма и культивировавшегося в окружении императора презрительного шапкозакидательского отношения к Японии срок окончания программы отодвинули до 1905 г.

Так было удобнее для министерства финансов, затруднявшегося в предусмотренные программой сжатые сроки выделить ассигнованные на нее 200 млн. руб. Не было принято и мер по ускоренной готовности в первую очередь эскадренных броненосцев. Все делалось так, будто России никакая война не угрожала. Общую безмятежность не поколебали и результаты стратегической игры, проведенной в Николаевской морской академии зимой 1902- 1903 гг., когда были сделаны весьма тревожные и практически полностью оправдавшиеся выводы о слабости нашего флота в сравнении с японским даже по составу сил на 1905 г., о крайней вредности экономии на боевой подготовке (мнение капитана 1 ранга Л. Ф. Добротворского), о вероятности внезапного нападения японцев, о непригодности Порт- Артура, представлявшего явную ловушку для кораблей, и необходимости перебазирования флота во Владивосток. Предугадали даже захват лишенных связи с Порт-Артуром кораблей, стоявших в Чемульпо в качестве стационеров.

Эти и ранее высказывавшиеся предостережения не возымели действия ни на явно впадавшего в болезнь безграничного самовластия императора *, ни на генерал-адмирала, уже лишенного всякого интереса к проблемам флота и его боевой подготовки, и всей скрывавшейся за его спиной дворцовой камарильи.

Поразительно, но и всесильный тогда министр финансов С. Ю. Витте, справедливо критиковавший военное и морское министерства за неумение с толком распорядиться отпущенными им обширными кредитами, также не понимал первоочередной важности сооружения флота, который один только мог отвратить угрозу войны со стороны Японии и на долгие годы обеспечить стабильность и спокойное развитие всей российской государственности и политики на Дальнем Востоке.

Добиваясь сокращений расходов на флот (на 50 млн. руб.!) и вынудив министерство пойти на рассрочку выполнения программы кораблестроения до 1905 г., С. Ю. Витте в то же время выделял огромные, превосходившие бюджет Морского министерства средства на сооружение линии КВЖД с обустройством станций и всего их хозяйства, охрану их на китайской территории. Особенно фатальные последствия имело сооружение обширного коммерческого порта в Дальнем.

Отняв у флота возможность ускоренного пополнения новыми кораблями, оно в то же время сослужило большую пользу японцам (как впоследствии Либава – немцам), которые сделали Дальний своей передовой базой при осаде и блокаде Порт- Артура. Но все это, конечно, не снимало ответственности с Морского министерства. Оно, будь у него сознание действительной опасности, могло бы в интересах обороны добиваться перераспределения кредитов и более продуманно (отложив хотя бы постройку 6000-тонных крейсеров) использовать те средства, которые были уже получены.

Одним из важных путей такой рационализации могло стать создание оптимального типа эскадренного броненосца, обеспечивавшего при меньшей, в сравнении с другими проектами, стоимости наибольшую эффективность и сокращение сроков постройки.

* Император Вильгельм II обещал русскому царю не нападать на Францию и обязывался "прикрыть тыл" России даже в том случае, если ей придется все свои силы перебросить на Восток.

* Ему принадлежит более чем самоуверенное заявление "войны не будет, потому что я ее не хочу".

Загадка трех броненосцев

При выборе базового типа броненосца новой программы Морское министерство оказалось на перепутье: положившись fta западную мудрость и мировой, сконцентрированный в Англии опыт, скопировать проект, по которому строились броненосцы японской программы, или перерабатывать, соответственно усилив необходимые характеристики, один из двух имевшихся отечественных проектов, отвечавших всем достижениям техники. Их представляли броненосец-крейсер типа "Пересвет" (два из них с 1895 г. строились в Петербурге) и разработанный с учетом его опыта на базе новейшего броненосца Три Святителя" *, значительно усовершенствованный броненосец "Князь Потемкин-Таврический".

Его отличали гармоническое соединение главнейших достоинств обоих прототипов (исключая изначально предусматривавшуюся для черноморских кораблей 16-уз скорость), применение всех новинок техники (электрические башенные установки, водотрубные котлы, нефтяное отопление, полубак с размещенной на нем носовой башней), тщательная и, как никогда, последовательная, безоговорочно удовлетворившая МТК, инженерная и конструктивная проработка. Приходится лишь разводить руками, пытаясь понять, что помешало использовать этот проект в качестве базового для новой программы. Невозможность ли привлечения занятого постройкой в Николаеве А. Э. Шотта к разработке океанского варианта своего корабля, столичные ли амбиции членов МТК, ревниво не пропускавших вперед своих провинциальных конкурентов.

Так или иначе, но в первые месяцы того горячего предвоенного времени, отсчет которого начался с момента принятия новой программы, гвоздь ее решения – базовый проект броненосца никого почему-то не волновал.

* В начале 1897 г. завершал приемные испытания в Севастополе.

Броненосец – крейсер "Пересвет".

"Князь Потемкин-Таврический" – один из сильнейших броненосцев русского флота в начале XX века.

Инициативу пытался взять на себя Балтийский завод, еще в апреле предлагавший проект усовершенствованного броненосца на базе "Пересвета", но с заменой 254-мм пушек на 305-мм. Однако в МТК отнеслись к нему прохладно. Получившееся 15 270-тонное водоизмещение выпадало из всех существовавших отечественных стандартов, и его сочли чудовищно большим. Не удовлетворились и водоизмещением 15 000 т. Без внимания оставили и пример англичан, уже отказавшихся в своих и разработанных для Японии проектах от прежде жестко соблюдавшегося ограничения водоизмещения 12 000 -тонной величиной. На этот совершившийся в мире перелом в том же 1898 г. обращал внимание один из светлых умов русского флота лейтенант Н. Н. Хлодовский. В статье "Законы развития морской силы" ("Морской сборник", 1898, № 5) он писал: "Если еще в 1886 г. 10 000 т водоизмещения считались достаточными для сильнейших броненосцев, то в 1896 г. уже проектируются Японией суда в 15 000 т, и есть основания полагать, что сильнейшее соперничество на море заставит идти и дальше".

В работе объяснялось, что четко прослеживаемый в эволюции кораблей мира неуклонный рост водоизмещения – это объективный закон, обусловленный совершающимся прогрессом морской техники, что флот, где этот закон не сознают, ставит себя в положение отстающего и что превосходство в типах самых мощных кораблей почти наверняка гарантирует победу в сражении. Но в силу, видимо, извечной неспособности или нежелания российских властей считаться с печатным словом (как уже показал опыт публикации работ И. Ф. Лихачева и С. О. Макарова) работы Н. Н. Хлодовского не произвели действия на умы руководителей Морского министерства.

Не считаясь с опытом проектирования "Потемкина" и вовсе, видимо, уже забыв в суете текущих забот о серии оценок влияния характеристик на водоизмещение кораблей, выполненных при проектировании броненосца "Двенадцать Апостолов", в МТК без особых дискуссий и проработок решили, что, прибавив к примерно 11000-тонному водоизмещению броненосца типа "Полтава" еще 1000 т, можно вполне обеспечить будущим броненосцам и достаточное современное вооружение, и усиленную защиту, и повышенную на 1 уз скорость, и 5000-мильную дальность плавания.

На основе этой умозрительной концепции и приступили к разработке проектных заданий на броненосцы новой программы. Это началось 28 марта 1898 г., когда генерал-адмирал, также не утруждая себя размышлениями и чтением статей лейтенантов в "Морском сборнике", "изволил приказать по спуске на воду осенью сего года броненосца "Ослябя" и крейсера 1 ранга "Диана" немедленно приступить к постройке двух броненосцев типа "Ослябя"". В соответствии с полученной установкой на совещании 15 апреля 1898 г. у управляющего Морским министерством было решено следующий после спуска "Осляби" броненосец "строить без деревянной обшивки и хотя с 254-мм орудиями, но также измененными". Иными словами, все еще не взяв на себя труд задуматься о том, какие характеристики имеют броненосцы, которые в Англии полным ходом строятся для Японии, верхушка Морского министерства с поразительной беззаботностью считала вполне возможным противопоставить этим 15000-тонным почти дредноутам свои прежние облегченные броненосцы-крейсера.

Одновременно проект броненосца поручали разработать прибывшему в Россию главе известной судостроительной фирмы США Ч. Крампу. Визит этого преисполненного подлинной американской деловитостью инженера и предпринимателя был для России бесспорным благом.

Ознакомившись с представленными ему проектами броненосцев "Пересвет" и "Князь Потемкин- Таврический" и имея опыт постройки броненосцев подобного башенно-казематного типа (именно таким был строившийся тогда на его верфи в Филадельфии "Алабама"), Ч. Крамп предложил собственный конструктивный тип и ради получения обширного заказа обещал учесть все требования и пожелания МТК. В итоге напряженных обсуждений был составлен в общем удовлетворивший обе стороны проект-задание, оформленный в виде составленной в МТК и переданной 24 марта 1898 г. Ч. Крампу "Программы для проектирования".

Броненосец "Ретвизан". Построенный для России на верфи Ч. Крампа, он был близок по типу к американскому броненосцу "Алабама" и послужил прототипом к броненосцам типа "Мэн .

Водоизмещение броненосца должно было составлять не более 12 700 т (МТК пришлось сделать небольшую уступку мировому прогрессу), углубление с килем не более 7,9 м. Полную 18-уз скорость следовало подтвердить в течение непрерывного 12- часового пробега. Артиллерия предусматривалась из 4 305-мм 40-калиберных пушек в двух башнях, 12 152-мм 45-калиберных "в отдельных казематиках", 20 75-мм, 20 47-мм, 6 37- мм и 2 64-мм пушек. Ёозвышение над горизонтом воды осей 305-мм орудий носовой башни должно было составлять не менее 8,2 м, кормовые можно было установить ниже, но с условием непременно предусмотреть в корме двухпалубное пространство для жилых помещений. Бронирование на протяжении 2/3 длины корпуса состояло из плит по ватерлинии толщиной 229 мм, выше до батарейной палубы-152 мм.

Все эти требования Ч. Крамп включил в составленную им "Предварительную спецификацию", ставшую основанием для незамедлительного подписания контракта. Исключение составил лишь отказ от применения котлов Бельвиля, которые Ч. Крамп в условиях чрезвычайно жесткого ограничения водоизмещения и требуемой высокой 18-уз скорости считал необходимым заменить более легкими и обеспечивающими повышенную производительность пара котлами французской фирмы Никлосса.

Обстоятельства почти молниеносного заключения контракта на новый броненосец (а также и на крейсер водоизмещением 6000 т), как и сам факт загадочно быстрого появления главы фирмы в Петербурге,имеющимися архивными документами, конечно, не объясняются. Здесь могла проявиться личная заинтересованность начальника ГУКиС вице-адмирала В. П. Верховского, который заключил контракт, даже не согласовав его с МТК, и генерал- адмирала Алексея Александровича, который уже 20 апреля получил императорское утверждение заключенной сделки.

Возможно, таким путем компенсировались неоправдавшиеся ожидания Крампа на большой заказ. Мог повлиять и явственно ощущавшийся в то время антагонизм между двумя находившимися на одной ступени ведомственной иерархии учреждениями казенного судостроения: МТК, отвечающим за технику флота и судостроения, и ГУКиС, распоряжавшимся предназначенными для них кредитами.

Этот антагонизм и амбиции и стали, по-видимому, причиной того, что объективно полезный для флота и развития всей программы заказ броненосца "Ретвизан" Ч. Крампу не стал тем завершающим актом выбора базового проекта, который естественным образом мог бы синтезировать свойства "Пересвета" и "Князя Потемкина-Таврического".

Интрига МТК и выбор генерал-адмирала

Отказавшись от "Ретвизана" в качестве базового проекта, руководители МТК по-прежнему не имели четкого представления о том, каким должен быть этот базовый проект. Несмотря на то, что еще 14 марта 1898 г. совещанием под председательством генерал-адмирала "было принципиально решено" следующие за "Пересветом" и "Ослябей" броненосцы строить без деревянной и медной обшивок и с 305- мм пушками (вместо 254-мм), МТК продолжал держаться за тип "Пересвета", не представляя себе, по-видимому, никаких других вариантов. Таким и был (в том же теоретическом чертеже, с той же трехвальной установкой) новый проект, в котором для совместимости с 305-мм артиллерией были понижены высоты межпалубных пространств. Но, как ни в чем ни бывало, проектировался третий броненосец "Победа" с 254-мм артиллерией, но без медной обшивки, и МТК уже 28 марта просил разрешения генерал-адмирала и последующие корабли строить с 254-мм артиллерией. Мотивировалось это будто бы очень продолжительным сроком разработки башенных 305-мм установок. МТК что-то опять не договаривал – ведь такие установки уже проектировал для "Князя Потемкина-Таврического" Николаевский судостроительный завод, и при желании было бы нетрудно с участием петербургских заводов форсировать эти работы и создать типовой проект совершенной башни.

Но МТК, видимо, не собирался брать на себя хлопоты по координации такой работы и предпочитал их полностью переложить на какого-то одного подрядчика, нимало не смущаясь разнотипностью получающихся башен. Получив 8 апреля "Программу для проектирования" будущего "Ретвизана", Балтийский завод оказался перед необходимостью принимать решение самостоятельно и, вопреки требованиям МТК, 27 мая 1898 г. представил чертежи проектов на базе "Пересвета", но с 305-мм пушками.

Однако по причинам, которым и сегодня трудно подобрать объяснение, весь этот долговременный (с 1885 года!) и изнурительный труд поиска отечественного типа броненосца был в одночасье и с легкостью перечеркнут нежданно явившимся заграничным проектом. Его в письме от 26 мая 1898 г. предложил Морскому министерству директор завода французской фирмы "Форж и Шантье" Амабль Лагань. Журналом № 62 этот проект рассмотрели в МТК с удивительной оперативностью (уже 2 июня 1898 г.), раньше, чем проект Балтийского завода и без какого-либо с ним сопоставления.

Отмечалось, что проект составлен в соответствии с "Программой", утвержденной управляющим Морским министерством, "но с предложенным г. Лаганом оригинальным бронированием преимущественно в подводной части броненосца". Оценивая представленные фирмой материалы, МТК приходит к выводу, что "почти по всем пунктам г. Лагань может проектировать подробные чертежи броненосца в 12900 т водоизмещения в согласии с вышеупомянутой программой". Замечания вызвала лишь метацентрическая высота, которая "в видах большего обеспечения боевой остойчивости броненосца с таким усиленным бортовым бронированием" должна быть по контракту не менее 1,37 м или хотя бы 1,29 м. Одобрена была и весовая нагрузка (с запасом водоизмещения 195 т), которую при составлении рабочего проекта предлагалось ни в коем случае на превышать.

Стремление к минимизации водоизмещения, видимо, еще целиком владело умами членов МТК. Добавив, что броня должна быть выполнена по способу Крупна (французский флот ее еще не применял), и внеся ряд исправлений в спецификацию, МТК признал проект годным для дальнейшей разработки. Это решение без промедления представили "на благоусмотрение" управляющему Морским министерством. Замещавший его Ф. К. Авелан (сыгравший, может быть, решающую роль в интриге) резолюцией на журнале от 3 июня приказал об этих двух явно поставленных в неравные условия проектах доложить "его высочеству".

Дворцово-канцелярская интрига удалась полностью: генерал-адмирал отдал предпочтение проекту А. Лаганя. Было приказано "теперь же" заказать фирме броненосец по этому проекту и "выговорить в контракте доставление детальных чертежей по корпусу и механизмам для постройки таких же типов в наших Адмиралтействах".

Так с легкостью и в одночасье мановением руки великого князя, без споров и обсуждений, на целое десятилетие вперед был предрешен тип русского эскадренного броненосца. 9 июня об этом решении председатель МНС лично сообщил начальнику Балтийского завода, а 6 июля состоялось обсуждение его проекта. Ввиду решения великого князя все последующие броненосцы строить по чертежам Лаганя, проект Балтийского завода оказался просто не нужен: Дискуссия свелась лишь к оценке времени, которое потребуется на ожидание чертежей от Лаганя. В. П. Верховский считал, что чертежи по корпусу могут быть получены не ранее, как через год, а по механизмам через два года, отчего постройка кораблей "может напрасно замедлиться".

Вывод по итогам обсуждения напрашивался сам собой: чтобы покрыть очередное великокняжеское недомыслие и уменьшить риск провала программы судостроения, проекты по идее Лаганя придется разрабатывать самостоятельно. Итак, решили приступить к "немедленной и одновременной разработке подробных и детальных чертежей броненосца на Балтийском заводе и в С.-Петербургском порту для постройки первых броненосцев, придерживаясь идеи эскизного проекта г. Лаганя". Чтобы сохранить предусмотренные этим проектом скорость, осадку, артиллерию, бронирование и запас топлива на 5500 миль плавания 10-уз скоростью, признали необходимым водоизмещение корабля увеличить сверх 12 900 т.

Паровые котлы Бельвиля для этих первых броненосцев могли быть заказаны Балтийскому заводу с такими же усовершенствованиями, какие предусмотрели в проекте Лаганя. На следующий день, 8 июля 1898 г., это решение МТК было одобрено П. П. Тыртовым, приказавшим при подписании контракта с Лаганем потребовать "скорейшего доставления чертежей как корпуса, так и механизма заказываемого ему броненосца". Таким образом покончили с проектом Балтийского завода и определили пути проектирования двух других типов кораблей, названных затем "Цесаревич" и "Бородино", в основе которых лежала одна общая, представленная А. Лаганем, так поразившая петербургские инстанции "идея".

Эта глухо прозвучавшая в документах МТК "идея" в значительной мере представляла собой практическое воплощение системы взглядов известного французского корабельного инженера Э. Бергена. В известной мере она подводила итог всех достижений мирового кораблестроения, накопленных к исходу XIX в.

Французский броненосец 1 класса "Шарль Мартель".

К этому времени многое было уже сделано. В 1884 г. в России капитан 2 ранга В. А. Степанов предложил проект броненосца с линейно-расположенными четырьмя башнями с восьмью 305-мм орудиями. Флоты Европы по примеру Англии начали преодолевать сдерживающий их развитие барьер 10 000 - 12 000-тонного водоизмещения. Проекты Куниберти в Италии воплощали преимущество скоростных (до 20 уз) броненосцев с единым (хотя и 203-мм) калибром главной артиллерии. Целям массирования огня отвечали осуществленные уже в 1893 г. во Франции системы башенных установок, стреляющих одна поверх другой ("Шарль Мартель" и последующие). В США для той же цели создавали "двухэтажные" башни.

Повышению живучести и непотопляемости корабля способствовали и работы С. О. Макарова и А Н. Крылова. Благодаря им Россия первой отказалась от водоотливных магистральных труб и перешла к автономному принципу подразделения кораблей на отсеки и к более жестким (наливом воды) правилам испытания их переборок. Работы Э. Бертена, обобщив многое из этих достижений и частью предвосхищая будущее, впервые представили комплекс решений, позволявших существенно повысить живучесть броненосца и создавших проектную базу для того скачка в проектировании кораблей, который произошел с постройкой в Англии "Дредноута".

В своем подготовленном в 1949 г. к печати, но не увидевшем свет фундаментальном труде о бронировании кораблей наш выдающийся корабельный инженер В. П. Костенко выделял 17 главнейших, предложенных Э. Бертеном принципов в проектировании корабля, осуществление которых в наибольшей степени способствует выполнению его основного назначения – быть надежной, сохранившей свою плавучесть и не отклоняющейся от вертикали, подвижной платформой, обеспечивающей действие оружия.

Главнейшим средством для этого, по мнению Э. Бертена, должен был служить охватывавший корабль по ватерлинии и ограниченный двумя броневыми палубами, клетчатый слой конструктивной защиты или пояс плавучести, который снаружи прикрывался толстыми броневыми плитами бортовой брони, а изнутри-страховочной продольной броневой переборкой из мягкой стали толщиной до 40 мм. Оборудованный таким путем и разделенный внутри на непроницаемые отсеки, герметичный броневой "ящик" гарантировал боевую (не менее чем 30% от водоизмещения) плавучесть корабля. Элементы защиты располагались так, чтобы при максимальных подводных пробоинах наружная броня не могла полностью погрузиться в воду или позволить при крене обнажить не прикрытую броней подводную часть корпуса.

Полная непроницаемость переборок и палуб достигалась путем устранения или резкого ограничения числа дверей, люков и горловин, автономного действия расположенных в отсеках систем и исключением прохода трубопроводов через главные переборки. Для создания прочного опорного контура наружные броневые плиты главного пояса предлагалось ставить во всю высоту межпалубного пространства (длинной стороной не вдоль, а вверх), опирая их кромки на шпангоуты и торцы палубной брони.

В основной своей части эти принципы и были осуществлены в предложенном для русского флота проекте А. Лаганя. Исключение составил по старинке формировавшийся из двух рядов плит главный броневой пояс и меньшее (из-за ограничения водоизмещения) количество продольных переборок. Их было только три, тогда как на проектировавшемся тогда же для своего флота броненосце увеличенных размеров ("Республика", водоизмещение 14865 т) число переборок довели до пяти.

Добившись предельной и вполне себя оправдавшей комплексной рационализации конструктивной и броневой защиты, Бертен не сделал, однако, столь же далеко идущих шагов по совершенствованию артиллерийского вооружения кораблей. Оно, как и прежде, оставалось смешанным -из 305- и 152 -мм орудий. Установившийся в мире авторитет скорострельных орудий среднего калибра был еще слишком велик, понятие о массировании огня тяжелых орудий вовсе отсутствовало, и этим орудиям в проектах начала века по-прежнему отводилась едва ли не вспомогательная роль.

Так созданные Куниберти, выдающиеся по своим достоинствам, итальянские 20-уз броненосцы типа "Бенедетто Брин" (13 200 т. 1901 г.) имели на вооружении четыре 305-, четыре /03- и двенадцать 150-мм (не считая мелких) орудий, а спущенные на воду в год начала русско-японской войны четыре броненосца типа "Витторио Эмануэле" (водоизмещение 12 600 т) были вооружены двенадцатью 203-мм и только двумя (по одному в башне) 305-мм орудиями. Эти пушки предполагалось вводить в действие к концу боя, когда противник будет достаточно ослаблен стрельбой с дальних дистанций фугасными 203-мм снарядами. Тогда, сблизившись, можно снарядами тяжелых орудий пробить цитадельную броню противника и покончить с ним или принудить к сдаче. Этих же взглядов, судя по разработанному в 1898 г. проекту главного корабельного инженера Балтийского завода В. X. Оффенберга *, придерживались и в русском флоте.

* В своем цензовом (квалификационном) проекте В. X. Оффенберг предлагал броненосец со скоростью 17 уз и водоизмещением 12 360 т, вооруженный двумя 305- и двадцатьюшестью 152-мм пушками.

Итальянский броненосец "Бенедетто Брин".

В этом же направлении шла и мысль французских инженеров, которые свои броненосцы типа "Республика" постройки 1902 и 1903 гг. вооружали четырьмя 305-мм и восемнадцатью 165-мм пушками. Рутина царила повсюду, и даже В. А. Степанов – автор предложенного в 1884 г. смелого проекта корабля с восемью 305-мм пушками, предвосхищавшего тип "Дредноута", не пытался к нему вернуться. Если по составу основной артиллерии, повторявшей тип "Ретвизана" (4 305- и 12 152-мм пушек), броненосец по проекту А. Лаганя не отличался от установившегося в мире стандарта, то по расположению этих орудий он, бесспорно, превосходил всех своих современников.

Еще в типе спущенного на воду во Франции в 1893 г. "Жорегиберри" (11900 т, 18,9 уз) осуществили оригинальное восьмибашенное расположение главной и средней артиллерии (две 305-мм, две 274-мм и восемь 140-мм пушек), позволявшее вести сильный огонь не только с борта. Для этого путем последовательного смещения башен к бортам создавалось три параллельных ди- ректриссы стрельбы: из носовой башни 305-мм орудий, из двух парных башен четырьмя 140-мм пушками и из вынесенных на борт башен 274-мм орудий. Питая неодолимое пристрастие к одноорудийным башням, французы на спущенном в том же 1893 г. броненосце "Шарль Мартель" (11882 т, 18,1 уз) установили рекордное их число: по одной для каждого из таких же, что и на "Жорегиберри", 12 орудий. Впервые (для отнесенных к борту трех башен) предусмотрели стрельбу из одной башни поверх другой. Но это многообещавшее линейно-возвышенное расположение башен в тот момент дальнейшего развития не получило. Повторив его в типах "Массена" (1895 г.) и "Бувэ" (1896 г.), на которых башни, словно ласточкины гнезда, прилеплялись к борту, опасно нависая над его крутым завалом внутрь, французы в типах "Шарлемань" (1896 г.) и "Иена" (1898 г.) резко уменьшили число башен и всю среднюю артиллерию расположили в казематах. Это симптоматичное решение, соответствовавшее принятым и на русских броненосцах от типа "Пересвет" до "Ретвизана", верно улавливало тенденцию грядущего перехода 152-мм пушек в разряд вспомогательных, а потому и не заслуживавших применения для этих столь конструктивно сложных и дорогих башенных установок.

Но французы не сумели удержаться на этой принципиальной позиции и не только в проекте "Республика" вернулись к башням для средней артиллерии, но успели "толкнуть под руку" и Россию, которая, приняв проект А. Лаганя, тоже отступила от уже имевшегося у нее собственного типа оптимального корабля.

Для Франции, не собиравшейся ни с кем воевать, возврат к многобашенным кораблям остался в истории никому не опасной игрой амбиций боровшихся между собой воззрений и школ кораблестроения. Для России, решавшей вопрос жизни и смерти на Дальнем Востоке, французский образец имел фатальные последствия. Нельзя не удивляться, с какой чиновной безропотностью собрание почтенных адмиралов склонилось перед волей великого князя. Ведь все принципы нового кораблестроения, которые сумел систематизировать Э. Бертен, могли быть с успехом реализованы (а частью уже и присутствовали) в проекте Балтийского завода. И наберись кто-либо из адмиралов гражданского мужества или проведи МТК хотя бы элементарное сопоставление достоинств башенной и казематной артиллерии, вопрос мог повернуться иначе. Тогда бы стало ясно, что, кроме неоправданной сложности, чрезмерной дороговизны, трудоемкости, башни 152-мм орудий уступают в скорострельности казематным установкам, сложнее их в оборудовании, неудобны для модернизации. Только с началом войны выявилось отравляющее действие выходивших при заряжании из стволов газов, которые одурманивали людей и заставляли через каждый выстрел чередовать у орудий штатных комендоров и прислугу.

Броненосец "Шарль Мартель". На фото видны мачты с тройными марсами и пологий борт в кормовой части корабля.

Нетрудно представить, каковы были в этих условиях скорость и меткость стрельбы. Увы, умов, способных на подобное предвидение, в то время не нашлось. И потому необходимое средство против отравления прислуги – продувание каналов стволов после выстрела – в русском флоте появилось только после войны. Как, впрочем, и многое другое: зарядные станки, приборы для проверки меткости и т. д. Так невежество адмиралов и безответственность великого князя уже за пять лет до войны формировали основы грядущего поражения.

Больно даже представить, насколько иными были бы предвоенные обстоятельства, если бы Россия предпочла собственный тип, уже воплощенный на основе "Потемкина" и "Пересвета" в проекте "Ретвизана" и вариантах Балтийского завода. Не исключено, что меньший срок постройки этих кораблей позволил бы успеть сосредоточить их на Дальнем Востоке и война вообще могла быть предотвращена.

Парадокс неожиданного выбора Россией проекта А. Лаганя который, начали осуществлять весьма большой даже для западных мерок серией, по- видимому, подтолкнул к этому решению и французов. Они, правда, и до того поражая мир экстравагантными проектами (тройные боевые марсы, исключительное обилие надстроек, превращавшие их корабли, по отзыву современников, в "гранд-отели"), не удержались на типе двухорудийных башен средней артиллерии и уже в типе "Демократия" (1904 г.) снова вернулись к башням с одним орудием. Наиболее распространенным объяснением популярности этого решения была более точная стрельба из орудия, установленного по центру вращения башни, тогда как двухорудийная установка создавала риск ее поворота при несогласованных выстрелах. В русском флоте подобных опасений не знали и стабильно, исключая заказанный во Франции "Баян", придерживались типа двухорудийной башни. К тому же при жестком ограничении водоизмещения одноорудийные башни были бы уже и вовсе непозволительной роскошью.

Так причудливо, то делая шаг к прогрессу, то отступая назад, совершался обмен техническими идеями между отечественным и мировым судостроением. Не проявив той проницательности, какую обнаружили американцы, оценившие тип "Ретвизана" и создавшие на его основе серию кораблей для своего флота, Россия сделала ставку на французский тип и тем предопределила весь ход последующего предцусимского пятилетия в своем судостроении.

Учтя первые уроки поспешного заключения контракта с г. Крампом, МТК и ГУКиС с заказом броненосца А. Лаганя были более осмотрительны. Проект контракта и предварительная спецификация, представленные А. Лаганем при письме от 26 мая, прошли обстоятельную экспертизу в отделах МТК и подверглись существенной корректировке. Так фирме предложили учесть замечания, сделанные ранее по проекту крейсера водоизмещением 7800 т (будущий "Баян"), прямо оговорили применение брони Круппа (а не той, что "применялась во французском флоте"), броневую защиту всех надводных торпедных аппаратов (за все это Крамп, благодаря недомыслию ГУКиС, получил добавочную плату), телефоны системы лейтенанта Колбасьева и т. д. Существенно ужесточили нарастающую шкалу штрафов за недостижение контрактной скорости.

И если англичане, осознав, видимо, вспомогательный характер 152-мм орудий, сочли их размещение в башнях конструкторским расточительством и на всех своих кораблях применяли только казематное их расположение, то в России четкая концепция явно отсутствовала. В очередной раз застигнутый врасплох МТК оказался вынужденным отказаться от, уже прочно утвердившихся казематов и в проекте А. Лаганя опять вернуться к башням. И вот, теперь безвозвратно упустив время, министерство снова оказалось перед необходимостью принятия поспешных решений.

К числу таких фатальной значимости решений, бесспорно, принадлежит и постановление МТК (журнал № 80 от 7 июля 1898 г.) строить новые броненосцы, "придерживаясь идеи эскизного проекта г. Лаганя". Тем самым, уходя от простого и хорошо отработанного типа броненосца с казематными установками 152-мм орудий, отечественное судостроение становилось перед необходимостью осваивать новый и существенно более сложный тип многобашенного корабля. Вместе с наличием восьми башен проект отличала и специфически французская, обещавшая многократное повышение трудоемкости постройки, криволинейная конфигурация надводного борта. Выделялись и мощные, непомерной величины, боевые марсы, заставлявшие вместе с высоко установленными башнями особо заботиться об обеспечении остойчивости корабля.

От всех этих проблем был свободен отражавший американскую практичность и накопленный Россией положительный опыт, уже одобренный МТК проект вполне отвечавшего мировому уровню "Ретвизана". Но мысль о том, что этим проектом оптимальный тип корабля сам "идет в руки" и его следует сделать базовым для всех последующих броненосцев, ни в МТК, ни в ГМШ ни разу не появилась. И в этом было одно из горьких знамений послешестаковской эпохи, когда перед объявленной свыше волей в покорстве и безгласности склонялись все авторитеты. Времена адмирала И. Ф. Лихачева и лейтенанта Л. А. Рассказова, когда еще можно было позволить себе без вреда для карьеры отстаивать перед высшей властью полезные для отечества конструктивные идеи, были уже повсеместно забыты.

Все эти обстоятельства усугублялись выходящим за все пределы здравого смысла непомерным сроком постройки, который сумела выговорить себе французская фирма.

Это позволяло не спешить с началом работ на стапеле. Соответственно (для освоения чертежей и их переработки) приходилось искусственно сдерживать работы и на привязанных к французскому прототипу русских кораблях в Петербурге. Учитывая к тому же и трудности отечественного судостроения, задержка готовности этих кораблей становилась неизбежной.

Во многом благодаря усилиям русских инженеров удалось решить все вставшие при постройке броненосцев типа "Бородино" проблемы и еще до Цусимы создать предпосылки грядущей реформы системы казенного судостроения. Поставленные перед необходимостью следовать за лидером, роль которого была отведена неспешно разрабатывавшемуся проекту А. Лаганя, наши корабелы лишались возможности ускорения темпов постройки. Им приходилось не только во всех подробностях повторять характеристики, основные технические решения, технологические осложнения, сопровождавшие строительство французского прототипа, но и, сверх того, испытывать и все последствия организационного кризиса, в котором находилось отечественное судостроение.

Броненосец "Жорегиберри": а) – наружный вид и вид с носа; б) – продольное и поперечное сечения; в) – вид сверху.

Французский броненосец "Жорегиберри" явился прототипом при проектировании броненосца "Цесаревич".

Решив разрабатывать чертежи корабля самостоятельно и признав необходимым для гарантии заданных характеристик увеличить его водоизмещение, русские тотчас же оказались перед необходимостью полной переделки всего проекта. Тем самым все преимущества использования поступавших из Франции чертежей в значительной мере утрачивались, и, что всего хуже, работы на этих кораблях (в отличие от строившихся за границей, где значительная часть оперативных задач могла решаться наблюдающими на месте) автоматически вводились в русло казенной организации. Это означало, что их строителям, как и прежде, предстояло пройти через изнурительную и всегда затяжную процедуру утверждения чертежей в МТК, испытать на себе гнет и произвол некомпетентного, но с апломбом выполнявшего руководящие функции портового начальства, полной мерой прочувствовать вкус казенной экономии, познать мучительную томительность ожидания то и дело запаздывавших контрагентских поставок.

Так, благославляя создание техники вчерашнего дня, МТК в течение всего 1898 г. был еще не в состоянии (как того и опасался П. П. Тыртов) определиться с новым, отвечающим изменившимся обстоятельствам типом броненосца по французскому образцу.

При всей исключительной важности именно этой работы (от нее зависела постройка главной ударной силы новой программы -5 эскадренных броненосцев), она вовсе не была приоритетной. Наравне с ней не меньшего внимания МТК требовали текущие работы и рассмотрение всех других, проходивших в это время проектов кораблей, строившихся в России и заказанных за границей.

Между тем проблема разработки проекта по французскому образцу оказалась гораздо сложнее, чем это представлялось вначале. Балтийский завод, которому предписывалось ни в чем не отступать от размеров корпуса, предусмотренных проектом А. Лаганя, в своем представленном в МТК 22 декабря 1898 г. проекте главных машин выступил с критикой этих заданий. Речь шла об извечной и общей для всех флотов мира проблеме – несоответствии сдаточных скоростей кораблей тем, которые они развивали при последующей службе в составе флота. По мнению начальника завода С. К. Ратника, осуществленный по проекту А. Лаганя броненосец будет лишь "гастрольным", то есть таким, контрактная скорость которого будет достигнута лишь однажды за счет искусства особо натренированных для сдачи "артистов-кочегаров". Эти "гастролеры", однажды появившись на корабле, могут выгнать из корабля конструктивную скорость, но для обычной судовой команды она останется навсегда недостижимой. Чтобы корабль смог и во время службы развивать свою проектную скорость, необходим запас паропроизводительности котлов.

Поэтому Балтийский завод рекомендовал принять второй из разработанных им вариантов проекта, предусматривавший удлинение корабля на 3,6 м (до 122,2 м против 118,6 м у А. Лаганя), увеличение числа котлов Бельвиля с 20 до 25 и уменьшение толщины главного и верхнего броневых поясов с 254 и 203 до 203 и 165 мм. Тогда дополнительный вес котлов компенсирует уменьшение веса брони, а водоизмещение можно будет сохранить почти таким же (13 300 т), как и в проекте А. Лаганя (12 900 т), и 18-уз скорость при мощности машин 17 000 л. с. будет действительно гарантирована.

Двухорудийпая башенная установка для 140-мм орудий на броненосце "Жорегиберри".

Однако МТК не счел возможным допустить столь существенные отклонения от образца, и к которому предложил вернуться во всех деталях. Балтийский завод не стал спорить, но вместе с переданным проектом представил еще несколько вариантов. Их обсуждение (журнал МТК по кораблестроению № 19 от 9 февраля 1899 г.) вновь обнажило всю глубину разброда во взглядах на главнейшие характеристики броненосца и, что хуже всего, отсутствие в них доказательной научной мотивировки. Все доводы, как и при обсуждении прежних проектов, были основаны лишь на личных вкусах, впечатлениях и пристрастиях.

Поэтому даже такое, как ни странно, опережавшее время мнение контр-адмирала З. П. Рожественского о негодности для вооружения броненосцев 75-мм пушек (вместе с предлагавшейся для их защиты броней) поддержал только В. К. Витгефт. Но и он был далек от "дредноутного" предвидения. Вместо столь, казалось бы, очевидного следующего шага -увеличения числа 305-мм пушек за счет замены 152-мм и 75-мм пушек единым противоминным калибром, он предлагал лишь заменить 75-мм пушки на 120-мм, а остальную артиллерию не менять. Коренной ревизии вооружения не получилось, и в проекте уцелели не только 75-мм, но и множество еще более никчемных для корабля 47- и 37-мм пушек и даже пулеметы. Не нашло поддержки и мнение В. П. Верховского (к нему присоединились только З. П. Рожественский и А. А. Бирилев) о боевых марсах, совершенно бесполезно обременявших мачты броненосца.

Остановились на мало что менявшем компромиссе – марсы сохранить, но их 37-мм пушки решили заменить имевшими меньший вес пулеметами. Провидческим, но также не оцененным, оказалось и предостережение В. П. Верховского о "вертлявости" (в дальнейшем, увы, подтвердившееся) броненосца по проекту А. Лаганя.

Своего рода открытым протестом против великокняжеского произвола в выборе броненосца стал ответ пользовавшегося правом относительной свободы начальника Балтийского завода С. К. Ратника. Поводом послужило замечание участвовавшего в обсуждении царского флаг-капитана контр-адмирала Н. Н. Ломена о том, что наши корабельные инженеры всегда только копировали иностранные образцы со всеми их недостатками. Считая такое утверждение неверным и недоказанным, С. К. Ратник разъяснил, что о полном копировании не могло быть речи даже в период былого преклонения перед авторитетом английских инженеров. На деле же наши инженеры заимствовали у зарубежных "только лучшие, по нашему мнению, стороны судостроения и приспосабливали их к нашим судам по-своему".

"Настоящий случай предназначения строить у нас броненосцы по чужим чертежам, – заявил С. К. Ратник, – нарушает существующую традицию и чувствительно отзывается на национальном самолюбии русских инженеров, привыкших к некоторой самостоятельности". К этому председатель МТК ви- це-адмирал И. М. Диков добавил, что представленный фирмой Крампа в Филадельфии подробный проект заказанного ей броненосца "Ретвизан" "есть почти полная копия нашего броненосца "Князь Потемкин-Таврический". Поразительно, но и эта мысль, за которой могло бы последовать предложение об избрании американского проекта за образец, развития не получила. И. М. Диков, а с ним половина присутствующих, высказался за утверждение проекта по образцу А. Лаганя. Другие поддержали проект его усовершенствования (вариант № "1"), предложенный Балтийским заводом.

Как и при обсуждении проекта "Цесаревича", собравшиеся продолжали оставаться в плену шаблонных представлений о среднеевропейском типе броненосца со смешанной артиллерией. К мысли о типе "сверхкорабля", который мог бы безоговорочно одержать верх над противником за счет подавляющего превосходства в артиллерии (что обещал тот же проект В. А. Степанова), никто подготовлен не был. Не получила развития и идея И. Г. Бубнова о многообещающей оптимальности избранных Балтийским заводом соотношений главных размерений, которые близко подходят к тем, что имеют новейшие английские броненосцы, отчего при увеличении паропроизводительности котлов можно было бы довести скорость до 20 уз.

"Цесаревич" спущен на воду. Тулон, 10 февраля 1901 г.

Но И. М. Диков с непостижимым упорством настаивал на незыблемости французского образца. Решительный отпор встретили и попытки В. П. Верховского поставить под сомнение избранные МТК котлы Бельвиля. В механическом отделе они, невзирая на тяжеловесность, признавались единственно надежным типом и все другие решительно отвергались. Единственным шагом навстречу техническому npoipeccy было нефтяное отопление котлов, в связи с чем нижние угольные ямы следовало приспособить для хранения мазута. Его испытывали на броненосце "Ростислав", его предусматривали и на броненосце "Князь Потемкин-Таврический".

Не подействовало на собравшихся и предостережение С. К. Ратника о вредных последствиях строительства по навязанному заводу заграничному проекту А. Лаганя. Его чертежи будут, конечно, приходить разрозненно и вразнобой, потребуют изменений, внесут путаницу и неувязки в работе. Поэтому назначенный А. Лаганем 52-месячный срок едва ли удастся выдержать. При работе же по собственному проекту Балтийский завод считал возможным завершить постройку за 4 года. Но И. М. Диков остался тверд – необъяснимо полюбившийся великому князю образец остался в неприкосновенности. С. К. Ратнику пришлось сдаться и заявить, что если броненосец, как это, видимо, предусмотрено в проекте А. Лаганя, будет испытываться на 18-уз скорости только на мерной линии, то и Балтийский завод может отказаться от своего предложения увеличить длину корабля и количество котлов.

Так и не добившись желаемого единодушия, МТК, по давно установившейся сомнительной традиции, предоставлял выбор окончательного варианта на "благовоззрение" управляющего Морским министерством. Но и у министра было за кого спрятаться. Поручив Балтийскому заводу переделать свой проект под укороченную длину броненосца (не более 121,9 м) и с защитой легкой артиллерии (речь шла о 75-мм пушках) за счет уменьшения толщины поясной брони на 50,8 мм против предусмотренной в проекте А. Лаганя, П. П. Тыртов приказал об уменьшении поясной брони "доложить Его Высочеству". "Его Высочество" счел предложение разумным. Так в ходе не весьма глубоких обсуждений решалась судьба проектов для постройки кораблей на отечественных верфях.

И хотя начальство по-прежнему ожидало, что получение чертежей из Франции позволит ускорить работы, было ясно, что всю рабочую документацию и ее согласование в объеме проекта придется выполнять заново. Это было предопределено и увеличенными главными размерениями по проекту Балтийского завода (вследствие чего водоизмещение возросло до 13 516 т), и установкой изготовленной по собственному проекту паровой машины мощностью 15800 л. е., и применением башенных установок Путиловского завода.

За ними последовала серия других изменений, в результате которых от проекта А. Лаганя оставалась в неприкосновенности лишь общая конструктивная идея. Ее – в том виде, как она с замечаниями была принята по журналу № 5 от 12 января 1898 г. – МТК считал незыблемой и даже отказывался рассматривать многие из чертежей завода по корпусу и механизмам, считая, что они должны в точности соответствовать французскому образцу. Но чертежи штевней, кронштейнов гребных валов и других главнейших деталей пришлось все же утверждать заново.

Не отклоняясь существенно от теоретического чертежа, во всем следуя спецификации по корпусу и сохранив неизменной форму его продольного разреза (включая и по-французски изысканную, но в дальнейшем доставившую лишние хлопоты вогнутость линии киля в кормовой части), русские внесли в него и принципиальные изменения. Первым было усовершенствование броневой защиты, которую признали необходимой для 75-мм пушек. Стоявшие на "Цесаревиче" за легким бортом, они на кораблях петербургской серии были прикрыты третьим поясом брони толщиной 76 мм. Образованный таким путем каземат прикрывали 32-мм крышей, а орудия, для повышения их живучести, разделили 12,7-мм переборками. За это усовершенствование, не посмев увеличить водоизмещение, заплатили уменьшением (в сравнении с "Цесаревичем") толщины плит поясов брони: нижнего -с 250 до 194 мм, верхнего – с 203 до 152 мм.

Улучшили и узел соединения броневой палубы, борта и продольной внутренней переборки. На "Цесаревиче" и двух первых строившихся в Петербурге кораблях "Бородино" и "Императоре Александре III" броневая горизонтальная палуба, не доходя до борта, закруглялась и переходила в вертикальную, той же 40-мм толщины (из двух слоев), опиравшуюся на второе дно внутреннюю броневую переборку.

Эскадренный броненосец "Цесаревич" прибыл в Россию.

Получавшийся таким образом внутри корпуса прочный броневой ящик имел, однако, явно недостаточную связь (посредством широкого, толщиной 20 мм, горизонтального стрингера) с бортом и внутренним шельфом главного броневого пояса. Действительно, как выяснилось при подрыве "Цесаревича" ночью 26 января 1904 г., именно этот широкий стрингер не выдержал взрыва и позволил воде в обход сохранившегося в неприкосновенности внутреннего ящика распространиться поверх броневой палубы и в бортовых коридорах. Это и привело к неожиданно быстрому появлению большого (до 18°) крена.

Этот не замеченный французами конструктивный недостаток был исправлен продлением броневой палубы (посредством восстановления уже традиционно применявшегося по примеру "Мажестика" бортового скоса брони) непосредственно до шельфа бортовой брони. Броневая же переборка, став самостоятельным конструктивным элементом, была оставлена на том же месте, но в верхней части присоединялась теперь к скосу палубы, обеспечивая также и ее дополнительное подкрепление.

Третьей особенностью кораблей было существенное расширение электроприводов, что заставило увеличить мощность электростанции, применив новые (на 1500 ампер) генераторы. Четвертой, но, увы, не ставшей гордостью отечественного судостроения особенностью кораблей стало различие в составе их энергетических установок. Если Франко-русскому заводу установку для головного броненосца серии "Бородино" заказали строго по французскому образцу (такой же мощности 16 700 л. е.), то для остальных четырех кораблей машины и котлы изготавливал Балтийский завод по собственному проекту уменьшенной до 15 800 л. с. мощности. Экономия и здесь сказала свое веское слово, заставив пойти на заведомое (до 17,8 уз по формуле В. И. Афанасьева) уменьшение скорости.

Обнаружились и общепроектные различия кораблей, обусловленные разделением заказов на их постройку между двумя существенно отличавшимися предприятиями – казенными верфями Петербургского военного порта (Новое Адмиралтейство и Галерный островок) и Балтийским заводом, который считался заводом Морского ведомства, но обладал значительно большей свободой действий и собственным стилем работы.

Подготовка и начало постройки

Не считая нужным (или просто не имея сил для координационной работы) потребовать от предприятий составления общего проекта, МТК по давней традиции позволил им вести работы самостоятельно, что, несмотря на общность исходных заданий, привело к целому ряду новых отличий, вызвавших по существу создание трех проектов – "Бородино", "Орел" (казенные верфи) и типа "Император Александр III" (Балтийский завод). Эти отличия проявлялись в форме форштевней, в общем расположении, в способах установки и подъема катеров, в расположении люков для выхода горячего воздуха из машинных отделений и т. д. Даже продольные переходные мостики на спардеке приходилось выполнять соответственно двух типов. Отличались и выполнявшиеся разными заводами (Металлическим и Путиловским) башенные установки кораблей.

Металлический завод, чья первая артиллерийская башенная установка 305-мм орудий была заказана для "Ретвизана" в Америке, поставлял также башни для броненосцев "Бородино", "Орел" и "Слава". Путиловский завод получил заказ на комплект башен 305- и 152-мм орудий для "Императора Александра III" и "Князя Суворова". Он же поставлял станки этих орудий для броненосца "Цесаревич" и башен 254-мм орудий для броненосца "Победа". Электрические лебедки для подачи боеприпасов поставлял парижский завод фирмы "Сетер и Харле". Орудия всех кораблей изготовлял Обуховский завод, подводные минные аппараты нового поршневого типа-Петербургский Металлический завод. Производство крупповской брони для всех броненосцев успешно осваивал (по лицензии фирмы Круппа) Ижорский завод. Одновременная потребность в плитах на все строившиеся в то время корабли, включая "Победу" и "Князь Потемкин-Таврический", превысила производственные возможности завода, переживавшего наладочный период, и часть заказа (до 20%) поручили английскому заводу Бирдмер в Глазго.

Все эти обстоятельства выяснились уже в ходе постройки кораблей, подготовка к которой, как и следовало ожидать, крайне затянулась. Весь 1898 г. был потерян на обсуждение способов постройки и типа новых броненосцев. Еще в марте, согласно одному из указаний генерал-адмирала, предполагали по образцу "Осляби", но без медной обшивки строить два броненосца, из которых затем остался только один. МТК и ГУКиС, словно договорившись не мешать друг другу, также не торопили события. И даже получив в июле 1898 г. уведомление командира Петербургского порта о том, что эскизный проект броненосца на основе проекта А. Лаганя уже готов, ГУКиС только в ноябре, спохватившись, запрашивает из МТК "в возможно скорейшем времени" спецификации стали и брони, потребные для постройки броненосца казенными средствами, а затем просит уточнить, нельзя ли эту сталь заказать Ижорскому заводу по ведомости броненосца, который Балтийский завод начал строить на том стапеле, где только что спустили "Пересвет" (речь шла о "Победе"). В декабре выяснилось, что два броненосца в казенных адмиралтействах предполагается строить все-таки по образцу А. Лаганя. В январе- феврале состоялось обсуждение этих проектов и стало известно, что пока в Петербурге будет строиться только один броненосец. В ГУКиС начали готовиться к исполнению главной своей роли – выдаче заказов на материалы и машины.

Из вызванных "на конкуренцию" 8 сталелитейных заводов наименьшую цену с пуда (2 р. 55 к.) назначил Александровский завод. Контракт от 28 марта на 300 000 пудов заключили из условия стоимости пуда 2 р. 50 к. Не устоял перед В. П. Верховским и Франко-русский завод, который, чтобы не увольнять рабочих, вынужден был согласиться на предложенную ему пониженную цену до 200 руб за индикаторную л. с. на заказ машин (точно по чертежам "Цесаревича") для нового броненосца.

Официальный наряд Петербургскому порту на постройку корабля в Новом адмиралтействе был дан 12 марта 1899 г., после чего В. П. Верховский просил ГМШ обратиться к управляющему Морским министерством за указанием, какое кораблю следует присвоить название. Так приказом по Морскому ведомству от 20 марта 1899 г. в списки флота под названием "Бородино" зачислили первый корабль будущей серии.

Сложнее было с обладавшим коммерческой самостоятельностью Балтийским заводом. На запрос об условиях постройки такого же броненосца председатель правления завода контр-адмирал В. М. Лавров 7 апреля 1899 г. отвечал, что, не получив запрошенные им сведения, необходимые для подготовительных работ, завод называть свои сроки и цену считает преждевременным. Это "утрясание" условий заказа затянулось почти до осени, когда 22 августа 1899 г. в списках флота появилось еще два названия новых броненосцев – заказанного Балтийскому заводу "Императора Александра III" и начатого постройкой Петербургским портом на Галерном островке "Орла".

Официальная закладка броненосцев состоялась в следующем 1900 г.- на Балтийском заводе 11 мая, на Галерном острове 20 мая. Первым, как и следовало ожидать, подготовил к спуску свой корабль работавший в более свободных условиях Балтийский завод.

Торжество, состоявшееся 20 июля 1901 г., омрачилось зловещим предзнаменованием. С прибытием царской семьи для участия в церемонии спуска стоявшая весь день ясная солнечная погода сменилась сильнейшим шквалом с дождем, а в момент начала движения корабля по стапелю вдруг стало темно, как ночью, и порывом ветра особенно большой силы был сломан возвышавшийся над фасадом эллинга деревянный флагшток с императорским штандартом и гирляндой флагов. Рухнувшим флагштоком убило на месте двух из находившихся на площадке воспитанников Кронштадтского инженерного училища Густомесова и Ван-дер- Бергера, еще двоих тяжело ранило. Блоком от оснастки флагштока и флагов был убит стоявший неподалеку жандармский полковник.

На освободившемся после спуска стапеле завод начал постройку четвертого броненосца "Князь Суворов", который в соответствии с заводским графиком спустили на воду в сентябре 1902 г. Его место на стапеле в том же большом каменном эллинге занял пятый броненосец "Слава", спуск которого состоялся менее чем через год -16/29 августа 1903 г. Таковы были преимущества серийной постройки, наглядно продемонстрированные Балтийским заводом. Петербургский порт, спустив "Бородино" на воду в августе 1901 г., со спуском "Орла" на Галерном острове задержался до июля 1902 г.

Достройка кораблей и реорганизация системы казенного судостроения

Отстав в сроках спуска кораблей на воду от Балтийского завода, казенные верфи в очередной раз проявили свою неспособность конкурировать с частным предприятием. И как прежде, это отставание увеличивалось в достроечный период, когда и номенклатура контрагентских поставок, и возможности их задержки резко увеличивались. И без того запоздав с развертыванием программы постройки кораблей, министерство оказалось наконец перед необходимостью реорганизации системы казенного судостроения. Первым ощутимым толчком к преобразованиям было скандальное разоблачение этой системы в статье и Искалеченные броненосцы", опубликованной в марте-апреле 1898 г. журналом "Русское судоходство". Оперируя попавшим ему в руки отчетом контр-адмирала В. П. Мессера об испытаниях кораблей в 1897 г., автор статьи приводил факты халтуры и недоделок, обличавшие казенную постройку, от которой частные заводы отличались и меньшим сроком работ, и лучшим качеством.

Тогда в сентябре 1898 г. докладом управляющего Морским министерством № 3525 председатель МТК вице-адмирал И. М. Диков впервые прямо указал на вред совершившейся в предшествующий период (речь,очевидно, шла о И. А. Хлестакове) сверхцентрализации управления судостроением. В результате получилось, что "портовые техники, являясь второстепенными лицами в порту и не распоряжаясь самостоятельно своим делом, не могут за него и отвечать". Для обсуждения предлагавшихся адмиралом коренных и неотложных мер (повышение уровня подготовки инженеров, придание им большей ответственности и самостоятельности, расширение штата МТК за счет двух помощников председателя и др.) была создана особая комиссия.

Первые итоги ее деятельности подвели журналом № 152 от 20 декабря 1899 г., когда МТК предложил оставить за собой решение лишь принципиальных вопросов новой техники, а все остальное, вроде рассмотрения спецификаций или ведомостей окраски, передать в непосредственное ведение строителей. Казенное судостроение предлагалось вывести из подчинения портовым службам и замкнуть его непосредственно на МТК. Отмечалась и сомнительная роль наделенного слишком большой властью, но не отвечающего за технику ГУКиС. Из-за этого МТК часто оказывался в зависимости от "финансовых соображений" этого учреждения, что служило источником "не только задержки, но иногда и не соответствующих распоряжений". Высказывавший это мнение и. о. главного инспектора артиллерии генерал-майор А. С. Кротов считал "единственным, притом вполне правильным и не требующим большой ломки выходом из этого положения" слияние МТК и ГУКиС в единое учреждение. Это мнение подтверждал и большой объем взаимной переписки: в ГУКиС из МТК шло 37% его исходящих бумаг, в МТК поступал – 41% всех бумаг ГУКиС.

И хотя П. П. Тыртов к столь революционной мере оказался не готов ("нигде этого нет, чтобы и техника и хозяйственная часть были ведением одного учреждения", – гласила одна из его резолюций), все же некоторые преобразования в пользу судостроения совершились. Важнейшим из них стало выделение нового судостроения в Петербурге (другие регионы решили пока не трогать) по примеру Балтийского завода в самостоятельную производственную структуру под руководством главного корабельного инженера порта. В его штате предусматривалось два помощника главного корабельного инженера, два инженера-механика, артиллерийский и минные офицеры. Заготовки, заказ материалов и оборудования, оснащение и развитие производства осуществляла особая комиссия под председательством командира порта при участии главного корабельного инженера и представителя государственного контроля. Положение о новом судостроении существенно облегчило работу строителям петербургских казенных верфей. В других портах, даже таких, как постоянно занятый судостроением Николаевский, прежняя архаичная система осталась без изменений.

Удачным был и подбор кадров нового судостроения. Помощником главного корабельного инженера Петербургского порта назначили К. П. Боклевского, вернувшегося из Франции, где он был наблюдающим за постройкой "Цесаревича" и "Баяна". Выдающийся инженер и педагог, он в 1902 г. стал первым деканом созданного в составе Политехнического института кораблестроительного отделения. Опыт работы на "Ретвизане" имел прибывший из Америки артиллерийский офицер полковник В. А. Алексеев – автор изданного накануне войны, но не оцененного современниками исследования "Скорость стрельбы". Крупным специалистом был и минный офицер по новому судостроению лейтенант П. П. Азбелев, за плечами которого было 10 лет плаваний на крейсерах. Под его руководством были разработаны системы проводки электрического тока на строившихся портом кораблях и оснащение их электрическим оборудованием и минным вооружением.

Все достроечные работы по механизмам кораблей обеспечивал инженер-механик В. П. Ведерников, который после 5 лет службы старшим механиком императорской яхты "Штандарт", с 1901 г. по 1911 г. работал в Петербургском порту, а затем возглавил механический отдел ГУК. Многоопытными инженерами были и строители кораблей: броненосца "Бородино" – Д. В. Скворцов, "Орла" – М. К. Яковлев (он первым готовил к нефтяному отоплению построенный им в Николаеве "Ростислав"). Не уступали им в опыте и строители "Императора Александра III" – В. X. Оффенберг и "Князя Суворова" – К. Я. Аверин.

Но ни талант и энергия строителей, ни частичное улучшение условий их работы не могли превозмочь продолжавший неумолимо действовать фактор технико-экономической отсталости, задержек решений МТК и мало согласованной с ним деятельности ГУКиС. Вместе с постоянными задержками сроков контрагентских поставок все это отодвигало сроки готовности кораблей, усугубляло их отставание от начатых лишь немногим раньше "Ретвизана" и "Цесаревича".

С трудом налаживавшийся порядок постройки броненосцев едва не был сорван проявленной в январе 1900 г. инициативой великого князя Александра Михайловича. Увлеченный новыми идеями в судостроении, великий князь, командовавший в это время броненосцем "Ростислав", предложил на базе броненосцев типа "Бородино" создать новый тип с артиллерией единого калибра из 16 203-мм орудий в 8 башнях. Сверх того, предполагалось установить 4 152-мм, 16 75-мм, 14 47-мм и 4 37-мм пушки. Проект, разработанный Д. В. Скворцовым, предусматривал увеличенные до 14000 т водоизмещение и до 19 уз (при форсированной тяге) скорость. В нем предвосхищались характеристики построенных в 1904 г. по проекту В. Куниберти итальянских 22-узловых броненосцев типа "Витторио Эмануэле", которые, правда, чтобы пробивать любую броню противника, были вооружены еще двумя 305-мм орудиями в концевых башнях. Ввиду необходимости технического обоснования проект было решено вынести на специальное обсуждение в собрание адмиралов. Это обсуждение 31 января 1900 г. (журнал № 6) показало уровень мышления тех, в чьих руках были судьбы судостроения, флота и всей России.

Балтийский завод. 21 июля 1901 г. Через несколько минут корпус броненосца "Император Александр III" сойдет на воду.

Непонимание значения скорости и абсолютное нежелание и неумение ее использовать, столь ярко проявленные в Цусиме З. П. Рожественским, с определенностью просматривается в этом обсуждении. Повышенную на 1 узел скорость (17,4 уз вместо 16,4 уз при натуральной тяге) существенным достоинством не признали, так как для эскадренного хода, определяемого худшим ходоком, один лучший ходок не имеет значение. Использование скоростной маневренной группы, охват головы противника силами ударного ядра, разведка -все эти, вполне элементарные уже в то время понятия (японцы их сумели реализовать еще в 1895 г.) собравшихся почему-то не занимали. Вопрос о скорости стал лишь поводом к очередной перепалке по поводу котлов Никлосса, ярым сторонником которых по-прежнему оставался В. П. Верховский.

Превратно истолковано было и мнение председателя МТК о том, что предложенная в проекте однородная артиллерия в принципе, конечно, лучше и в боевом отношении выгоднее. Поддержав мнение о пользе однородности, которая позволяла добиться повышения процента попаданий, В. П. Верховский добавил, что еще лучше было бы остановиться на 152-мм пушках, которые за счет повышенной скорострельности обеспечат еще больший процент попаданий. Это ведь главное – процент попаданий. А много ли попаданий дает стрельба только из четырех 305-мм пушек? – задавался саркастическим вопросом В. П. Верховский. Мысль о том, что процент попаданий можно повысить и другим, более отвечающим задачам боя способом – увеличением числа 305-мм пушек – адмиралу, чьим девизом уже давно стало одно слово "экономия", не могла, конечно, прийти в голову.

Так преломлялась в русском флоте извечная проблема "отцов и детей". Только "отцы" мыслили совсем иначе: "Трудно попасть с большого расстояния, но попавши, можно нанести огромный вред", – писал в 1855 г. Г. А. Бутаков. "Корабли строятся для пушек", – вторил ему в 1862 г. А. А. Попов, разумея, конечно, пушки наибольшего калибра -те, которые могли нанести противнику действительное поражение. Но эти мысли остались невостребованными и в новом, созванном в апреле и значительно расширенном собрании адмиралов. Вариантов обсуждения было лишь три: вооружение только из 203-мм пушек, смешанная артиллерия 305- и 203-мм калибров, смешанная артиллерия из 305- и 152-мм пушек. Конец дискуссии положила справка ГУКиС о том, что из- за "весьма ограниченных" финансовых возможностей строить новый броненосец можно только вместо уже заказанных Балтийскому заводу броненосцев №№ 7 или 8 (будущие "Князь Суворов" и "Слава"), на всю артиллерию и башни которых заказы уже даны.

Корпус "Императора Александра III" в эллинге перед спуском на воду.

Последний шанс вырваться из порочного круга рутинных догм и понятий (что, впрочем, уже не могло помочь усилению флота перед надвигавшейся войной) представился адмиралам в 1903 г., когда потребовалось решить, как рациональнее использовать только что представленный министерству особый, но, увы, запоздалый, кредит. Вопрос стоял так повторять ли проект типа "Бородино", заняться ли текущим усовершенствованием строившихся кораблей этого типа, создать ли на их базе обновленный проект (отнеся, в частности, броневую внутреннюю переборку от борта вместо 1,98 м на 4,88 м и заменив 152-мм пушки на 203-мм) или "составить совершенно новый проект линейного броненосца, вполне отвечающий всем современным требованиям, а также обладающий значительными преимуществами по сравнению с проектами, принятыми в других флотах".

На совещании в ГМШ 17 января 1903 г. выяснилось, что повторить тип "Бородино" невозможно по той причине, что строительная перегрузка этих кораблей достигла уже 600 т, поэтому потребовалось бы довести их проектное водоизмещение до 15 330 т, т. е. превысить на 1800 т. И поскольку новый проект, как и корректировка прежнего заняли бы по расчетам главного корабельного инженера один и тот же, примерно 3-месячный срок (о способах кардинальной разгрузки думать тоже не стали), вопрос решился в пользу составления проекта улучшенного броненосца типа "Бородино". Его водоизмещение должно быть не больше 16500 т, скорость не менее 18 уз и углубление не более 7,93 м (как у "Бородино"). Названное водоизмещение получилось путем уточнения и корректировки основных статей нагрузки при условии замены 152-мм орудий более мощными, но еще пока не выпускавшимися 203- мм пушками с длиной ствола в 50 калибров.

Другим напоминанием о приобщении к техническому прогрессу было предложение о применении автоматических и полуавтоматических пушек противоминной артиллерии. Их, прямо сказать, удручающий набор, свидетельствовавший, видимо, не о тактических обоснованиях, а о технической наличности, включал двадцать 75-мм полуавтоматических (за 76-мм броневым прикрытием), двадцать 47-мм полуавтоматических, шесть 37-мм автоматических, две 75-мм десантных пушки и 8 пулеметов. На какой дистанции и против какого противника рассчитывали действовать этой артиллерией, что от нее останется после серьезного боя – об этом, видимо, не задумывались. Кроме того, предполагалось иметь 5 подводных и один кормовой надводный минный аппарат.

Таков в канун войны, до которой оставалось уже менее года, был тактический и стратегический багаж собранных в ГМШ адмиралов. Он свидетельствовал о том, что эти "флотоводцы" и знать не хотели о той огромной дальности и резко выросшей скорострельности 305-мм орудий, которые, благодаря уже появившимся оптическим прицелам (американцы их применили уже в войне с Испанией в 1898 г.) и базисным дальномерам, вот-вот должны были стать определяющим оружием морских сражений. Им будто и в голову не приходило, что в этих сражениях на большой дистанции уже наверняка не останется места минным аппаратам, а для борьбы с резко увеличившимися в размерах миноносцами окажутся негодными не только 37-мм или 47-мм, но также и 75-мм пушки, те самые, которые еще 4 года назад З. П. Рожественский, бывший первым претендентом на пост начальника ГМШ, не признавал за оружие и справедливо относил в разряд бесполезного балласта.

Показательно и строгое ограничение водоизмещения величиной 16500 т, хотя даже по весьма произвольной прикидке МТК получалось, что усовершенствование проекта типа "Бородино" и притом без всякого запаса выльется в водоизмещение 16 200 т. Перевалив наконец через соблюдавшийся мистический 12 000-тонный порог, собравшиеся сочли это, видимо, столь большой уступкой не умеющим укладываться в рамки инженерам, что вопрос о проектировании некоего принципиально нового корабля со "значительными преимуществами" перед иностранными образцами даже не поднимался.

Ничего оригинального не предлагали и отвыкшие от конкурсных проектов корабельные инженеры. Ведь к ним, в отличие от шестаковских времен, теперь с такими заданиями уже давно не обращались. Испытывая огромный некомплект, неся в порту сразу несколько служебных "нагрузок", корабельные инженеры задыхались под гнетом убивавшей творчество казенной системы. Половинчатые меры организационной перестройки и заклинания МТК о недопустимости перегрузок (по сему случаю еще 13 декабря 1900 г. состоялся приказ управляющего Морским министерством) не могли изменить характер казенного судостроения, и новые корабли почти во всем продолжали повторять тот же мучительный путь постройки, каким создавались их предшественники. Никаких изменений в порядке постройки и сроках готовности пяти броненосцев, главнейших из всех прежних программ судостроения, не произошло.

Корпуса "Императора Александра III" (вверху) и "Славы" спущены на воду.

Война. Ускорение работ

Испытания строившихся броненосцев планировали начать в конце навигации 1904 г., а завершение сдачи -в 1905 г. Война, начатая японцами 27 января 1904 г., ни в чем эти планы не изменила. Режим, оказавшийся неспособным ни оценить надвигавшуюся на него опасность, ни принять мер по ее предупреждению, обрекал себя на поражение с первого дня войны. Флот пожинал плоды бездарного распределения средств и выбора приоритетности заказов, отчего в опережающей готовности находилась большая группа не имевших в эскадренном бою решающего значения бронепалубных крейсеров. В результате из кораблей новой программы, имевших 305-мм артиллерию, в Порт-Артур до начала войны успели попасть только построенные за границей "Ретвизан" и "Цесаревич". Задача же ускоренной переброски на Восток новых броненосцев,

похоже, даже не ставилась. И, снаряжая летом 1903 г. к походу в Тихий океан последний из броненосцев-крейсеров "Ослябю", Морское министерство не предприняло никаких шагов к ускорению готовности "Императора Александра III", который мог бы войти в состав отряда под командованием А. А. Вирениуса. Работы на нем продолжались в соответствии с оставшимися неизменными планами министерства. В том же "плановом" порядке продолжались на кораблях работы и после начала войны.

Правда, спустя неделю после японского нападения МТК (журналом № 19 от 5 февраля 1904 г.) представил на усмотрение начальства ряд мер по ускорению готовности кораблей, а управляющий Морским министерством Ф. К. Авелан "во исполнение Высочайшей его императорского Величества воли" своей резолюцией предписал "безотлагательно организовать экстренные работы по скорейшей достройке" не только четырех эскадренных броненосцев типа "Бородино" (пятый "Слава" из списка на ускорение почему-то выпадал), но также и крейсера "Олег". Все эти корабли, а также броненосец "Сисой Великий" требовалось подготовить к дальнему плаванию не позже 1 июля. Но, как вспоминал лично участвовавший в этих работах В. П. Костенко, все эти предписания в течение первых двух месяцев войны никакого ускорения не вызвали. Строгий приказ, как это часто происходило в бюрократических структурах, был лишь имитацией "распорядительности" и, не будучи подкреплен дополнительным финансированием, просто повис в воздухе. Хуже того, когда в конце марта 1904 г. обеспокоенный медлительностью работ (на "Орле" тогда работало лишь 300 человек) Д. В. Скворцов подал рапорт о необходимости выделения средств на их форсирование, из ГУКиС последовало разъяснение, что за неимением специального кредита испрашиваемые главным корабельным инженером сверхурочные работы разрешены быть не могут.

Между тем корабли готовились к переходу для достройки в Кронштадт, где им предстоял неизбежный и всегда болезненный (со времен Петра Великого) период "акклиматизации" в чужом порту, когда из-за отрыва от своего завода-строителя работы во многом приходилось налаживать заново. Для новых броненосцев, отличавшихся особой сложностью конструкции и техники, да еще приходивших в Кронштадт не поодиночке, как бывало прежде, перебазирование грозило особенно многообразными и тягостными задержками. И поэтому строители прилагали все усилия, чтобы как можно больше работ успеть выполнить до того, как корабль оторвется от заводской стенки.

Но в ГУКиС не задумывались над тем, что в Кронштадте эти работы потребуют и сил и времени в несколько раз больше и что отказ в сверхурочных работах на заводе означает заведомую дополнительную задержку готовности кораблей.

Именно так уже и происходило с "Императором Александром ИГ, который находился в Кронштадте со времени осенних испытаний 1903 г. Обнаруженная на испытаниях (как это было с "Цесаревичем" во Франции) рыскливость усугублялась чувствительностью корабля к перекладке руля на борт, отчего при 17-уз скорости появился большой крен, и от катастрофы спасла лишь быстрая перекладка руля и уменьшение скорости. Но МТК в силу своей вечной чиновной медлительности по-прежнему был не способен опережать события. Решение о предотвращении подобных явлений посредством срезания части боковых килей, заделки той самой по-французски изысканной прикильной части кормового дейдвуда и окна в нем * состоялось только 30 января 1904 г. К работам в доке смогли приступить в июле.

Состоявшийся с началом навигации перевод в Кронштадт одного за другим броненосцев привел Кронштадтский порт почти в состояние паралича, а работы на кораблях-к их глубокой дезорганизации. Этому способствовала нехватка местных рабочих рук, неустроенность прибывших с кораблями рабочих, потери времени на их ежедневные перевозки из Петербурга в Кронштадт, запутанность отношений портовых структур, строителя и уже назначенного на корабль экипажа. Ощутимо сказались ограниченные производственные мощности порта, и без того обремененного всегда большим объемом ремонтных работ.

Абсурд этой архаичной системы доходил, по свидетельству В. П. Костенко, до того, что постоянно занятый при достройке "Орла", приписанный к нему, петербургский буксир "Охта" периодически совершал рейсы для бункеровки в Петербург, так как в "чужом" Кронштадтском порту получить уголь было нельзя. Этот буксир, в ущерб работам у борта броненосца постоянно ходил в Петербург с деталями для обработки их на станках "своего" завода, так как в Кронштадте многие из этих работ выполнить не могли или не хотели. Как писал В. П. Костенко, броненосцы, переведенные в Кронштадт, оказались "оторваны от своих заводов и брошены на произвол судьбы у пустых стенок Кронштадтского порта".

Для броненосца "Орел" все эти обстоятельства были усугублены еще и огромным объемом работ по устранению последствий нелепой, но по-своему логической, прямо вытекающей из условий работ в Кронштадтском порту аварии. Она произошла первой же ночью после прихода корабля в Кронштадт 3 мая 1904 г. Стоявший у наружной стенки Кронштадтской гавани броненосец неожиданно для всех, оборвав швартовы, повалился на борт и не опрокинулся лишь потому, что до потери остойчивости сел днищем на грунт. Корабль оказался целиком (из-за множества монтажных отверстий в переборках) заполнен водой, вровень с ее горизонтом гавани. К двухнедельным работам по осушению отсеков и подъему корабля добавились расходы на переборку всех оказавшихся в воде электродвигателей и множества других механизмов.

Авария вызвала много толков и подозрений в диверсиях со стороны японских шпионов или рабочих, выбивших будто бы несколько заклепок в днище корабля. Этой сомнительной версии даже в 1917 г. придерживались авторы изданной МГШ официальной истории русско-японской войны. В действительности, как выяснилось сразу после аварии, все было гораздо проще. Из-за достроечной неразберихи и затянувшегося на корабле "двоевластия" должный надзор за состоянием швартовов, уровнем воды в гавани и глубиной под днищем организован пе был. В результате схода воды корабль сел на грунт. Оставленные не заделанными для работ на следующий день, низко расположенные отверстия для крепления снятых при переходе броневых плит начали принимать воду, которая и затопила все отсеки. Достройка и восстановление заняли еще полгода, и корабль сумел присоединиться к эскадре З. П. Рожественского только 22 сентября – за 6 дней до выхода ее из России.

* Все это по опыту "Цесаревича" можно было, проведя предварительные испытания а опытном бассейне, осуществить в 1903 году.

Хроника и судьбы отечественных броненосцев, типы которых создавались накануне русско-японской войны

"Бородино" на достройке. Кронштадт, 1903 г.

"Бородино" перед ходовыми испытаниями. Кронштадт, 1904 г.

Катастрофа 31 марта 1904 г. броненосца "Петропавловск" под Порт-Артуром и гибель на нем командующего флотом С. О. Макарова вынудили Морское министерство отказаться от надежд справиться с японцами наличными силами эскадры Тихого океана и всерьез взяться за формирование 2-й Тихоокеанской эскадры. Ее ядро должны были составить четыре новейших броненосца типа "Бородино". На ускорение их достройки были направлены объединенные усилия командира Кронштадтского порта А. А. Бирилева и строителей кораблей. Хорошо, видимо, помня свои достроечные злоключения в должности командира броненосца "Гангут" и отвечая карьерой за ускорение готовности кораблей, А. А. Бирилев на устроенном им большом совещании руководителей двух портов позволил главному корабельному инженеру Петербургского порта Д. В. Скворцову с полной откровенностью раскрыть картину тормозящих на каждом шагу все работы портовых "порядков".

Стало ясно, что "экономическая" система, созданная В. П. Верховским и основанная на полном лишении технической и хозяйственной самостоятельности, пришла к полному краху. И как прежде (при организации 50 лет назад постройки винтовых канонерских лодок), снова потребовалось ради экстренного выполнения работ отступать от норм дискредитировавшей себя системы. Только после совещания 10 июля 1904 г., считал В. П. Костенко, когда строители получили значительную свободу действий, можно было сказать, что "работа начинается по-настоящему". "Потребовалось с начала войны пять месяцев, – добавлял он, – чтобы раскачать заржавевшую машину нашей портовой организации".

Но время, потерянное в предвоенные годы, и прошедшие с начала войны месяцы нельзя было вернуть уже никакими экстренными мерами. Оставалось хотя бы успеть подготовить к сроку уход в плавание 2-й эскадры.

И судостроители сделали почти невозможное: вместо 750 рабочих, имевшихся на "Орле" в середине июня 1904 г., их число довели до 1200 человек от завода. Еще свыше 400 человек работало от контрагентов по механизмам, артиллерии и оборудованию и до 100 человек матросов-специалистов были привлечены к работам за плату наравне с рабочими. К 20 июня полностью был готов и после дока вышел на рейд "Император Александр III". "Князь Суворов" готовился к испытаниям. Иными словами, полный цикл постройки этих кораблей составил почти столько же времени, сколько заняла постройка "Ретвизана", и оказался существенно короче, чем у "Цесаревича". Тем самым наши инженеры еще раз подтвердили, что при наличии свободы действий они ни в чем не уступают западным. Уверенный в своем предприятии, С. К, Ратник выступил с инициативой к осени 1904 г. подготовить к плаванию и пятый корабль серии – "Славу", спущенный на воду в августе 1903 г.

Но Ф. К. Авелан и З. П. Рожественский, рассчитывая на скорую отправку эскадры, сочли предложение С. К. Ратника нереальным и тем самым совершили очередной из просчетов, которыми были переполнены события, связанные с русско-японской войной. Не поверив в возможность отечественной промышленности, руководители Морского министерства бросились в другую крайность. Чуть ли не в продолжение всей войны они возлагали надежды на не имевшую никаких перспектив покупку так называемых "Экзотических крейсеров". Эти надежды сорвали включение "Славы" в состав эскадры, помешали своевременно перевооружить старые корабли новой артиллерией и в то же время способствовали задержке ухода из России 2-й эскадры.

Совещание в Петергофе

Первоначальные расчеты о приходе эскадры на театр военных действий в декабре 1904 г. пришлось пересмотреть после боя 28 июля в Желтом море. Первая эскадра, рассеявшись, утратила способность противостоять японскому флоту, и уже 11 августа 1904 г. на совещании в Петергофе под председательством Николая II были высказаны предложения о том, что задачей 2-й эскадры должно стать не под!фепление флота Тихого океана, а овладение морем собственными силами. Для этого требовалась предварительная серьезная боевая подготовка, которой можно было достичь лишь вблизи своих баз. Но предложение о задержке эскадры для этой цели до весны 1905 г. было отклонено по настоянию командующего эскадрой контр-адмирала З. П. Рожественского. Его "экономические" доводы об ожидающих казну больших убытках из-за расторжения заключенных уже договоров о снабжении эскадры в пути топливом и продовольствием поддержал управляющий Морским министерством Ф. К. Авелан. Закрывая глаза на изнурительный характер тропического плавания и тем более базирования флота в этих широтах, два верховных адмирала считали более оправданным, отправив эскадру без промедления, сделать остановку на Мадагаскаре, где дождаться подхода "экзотических крейсеров" и заняться необходимой боевой подготовкой.

Выход эскадры, однако, отложили на 1,5 месяца. В этом случае эскадра могла бы появиться у Владивостока в марте 1905 г., что соответствовало планам завершения подтягивания сухопутных сил для готовящегося наступления и снимало необходимость преодоления ледового покрова в порту. Так проблемы кораблестроения в Кронштадте и Петергофе оказались завязаны в один узел с экономическими и стратегическими аспектами приобретения и отправки на Восток подкреплений для Тихого океана.

На кораблях тем временем форсировались достроечные работы, завершалась комплектация и подводились итоги пятилетних работ по сооружению невиданно большой серии мощных эскадренных броненосцев. 1 августа 1904 г. на вышедшем накануне на рейд броненосце "Князь Суворов" подняли флаг командующего 2-й эскадрой контр-адмирала З. П. Рожественского. Фактически же из броненосцев новой серии вполне готовым был только "Император Александр III". На "Суворове" приемные испытания продолжались еще три недели, "Бородино" закончил испытания лишь 27 августа- за два дня до выхода эскадры в Ревель. На оставшемся в Кронштадтской гавани "Орле", задержанном последствиями аварии в марте, работы и приемки были в полном разгаре.

Только 18 августа закончили швартовые испытания и освобождавшиеся рабочие начали покидать корабль. На ходовых испытаниях 28 августа была достигнута скорость 17,5 уз, водоизмещение и мощность машин составили 13320 т и 1417Јл. с. Нарекания вызывала лишь вентиляция машинных отделений, где уже в ходе достройки по инициативе строителя корабля В. П. Лебедева (он 20 июня сменил прежнего строителя М. К. Яковлева, чья энергия в борьбе с "системой" казенного судостроения оказалась на исходе) пришлось установить два мощных добавочных вентилятора.

Но и их действие помогало мало; температура на площадках у цилиндров главных машин на ходу поднималась до 48° С, и находиться около них более 1-2 минут было невозможно. 17 сентября 1904 г. "Орел" покинул Кронштадт, но из-за сильного спада воды оказался на мели. С нее снялись 19 сентября и лишь 22 сентября успели присоединиться к еще находившейся в Ревеле эскадре. Здесь корабль покинула последняя партия из 95 обеспечивающих сдачу рабочих. Свидетельством традиций высокой производственной культуры инженеров и кадрового состава верфи того времени стала описанная В. П. Костенко сцена прощания с рабочими, которые поднесли своему строителю традиционные дары: икону Николы-угодника и серебряный подстаканник с ложечкой.

В порту для установки силами экипажа приняли изготовленные Ижорским заводом защитные козырьки, которые должны были предотвратить уже не раз происходившие на 1-й эскадре случаи поражения людей в боевой рубке снарядами и осколками, влетающими в слишком широкие (высотой 305 мм) визирные щели.

Подводя итог достройки кораблей, завершенной в редком для отечественного судостроения ударном темпе, важно отметить полное выполнение всех предъявленных к кораблям высоких требований. По основным характеристикам (кроме толщины главного и верхнего пояса бропи) они ни в чем не уступали своему прототипу "Цесаревичу", а по некоторым решениям (усовершенствованная конструкция внутренней броневой переборки, увеличение мощности электростанций и др.) его превосходили. Успешно были решены все проблемы, связанные с чрезвычайной насыщенностью кораблей боевой техникой и общей затесненностью помещений. Из-за этого некоторые погреба боеприпасов приходилось снабжать сложной системой вентиляции, а под кают-кампанию офицеров приспособили помещение кормового каземата 75-мм орудий. Не было сомнений и в добротности выполнения работ. Это подтверждал опыт плавания и беспримерного боя, а наглядным свидетельством и сегодня служат сохранившиеся конструктивные узлы современника той эпохи – крейсера "Аврора".

"Князь Суворов" во время заводских испытаний.

Непреодолимым оставался, однако, главный изъян отечественного судостроения, неотступно преследовавший его со времени начала постройки броненосцев. Это была все та же сверхпроектная перегрузка, к предотвращению которой за 50 лет не было предпринято никаких дававших хоть какой-то результат усилий. Хуже того, в условиях не способствовавшего инициативе авторитарного самодержавного режима не нашлось ни структур, ни отдельных деятелей, которые, осознав всю опасность перегрузок, пытались бы вести с ней последовательную и бескомпромиссную борьбу. Даже А. А. Бири- лев, считавший себя знатоком кораблестроения и наставником молодого инженера В. П. Костенко, не смог подняться выше уровня представлений о том, что проблема могла быть решена повышением норм запаса водоизмещения с традиционных (хотя и не всегда предусматривавшихся) 2% до 4-5% от водоизмещения. Оказалось, что и этот, представлявшийся огромным запас на новых, до чрезвычайности насыщенных техникой броненосцах был превзойден и вылился в перегрузку до 13% (1785 т).

Под этой тяжестью осадка корабля увеличилась на 0,865 м и вместо предусмотренных проектом 7,96 м составила 8,82 т. Это означало, что главный броневой пояс, который по проекту должен был возвышаться верхней кромкой на 0,46 м над водой, сильно заглублялся и становился для корабля практически бесполезным. Глядя на это, как вспоминал В. П. Костенко, прибывший проводить корабль строитель М. К. Яковлев "ужаснулся и закачал своей седой головой", а присутствовавший при этом главный корабельный инженер Д. В. Скворцов заметил: "Не знаю, о чем "они" думают".

Но, как и прежде, ответственных за перегрузку кораблей обнаружить было нельзя, флот продолжал загружать их перед походом, не задумываясь о последствиях. 30 сентября МТК вынужден был обратиться к командующему 2-й эскадры со специальным предостережением. Отмечая, что при нынешнем водоизмещении броненосцев типа "Бородино" 15275 т (с полным запасом угля) их метацентриче- ская высота составляет только 0,76 м (вместо 1,28 м по проекту 1899 г. с нормальным запасом), МТК рекомендовал прекратить прием новых грузов, а часть уже принятых, в которых нет необходимости в повседневной службе, сдать для хранения на транспорты. Рекомендовалось тщательно следить за надежностью крепления грузов, правильностью размещения и расходования воды и угля, перемещая его из верхних ям в нижние, не допускать в трюмах воды, которая могла бы переливаться с борта на борт при качке.

При плавании на крупном волнении следовало надежно задраивать все порты и другие отверстия батарейной палубы. Эти рекомендации были выполнены лишь в части задраивания портов на волнении и при водяной тревоге, на что командующий обратил внимание еще в своем приказе от 23 июня 1904 г. В этом приказе предлагалось в случае получения пробоины круто перекладывать руль в противоположную сторону, что могло бы уже опасный для корабля 18° крен уменьшить за счет циркуляции до 10-9°, и за это время успеть задраить все порты. Получался никем, почему-то, не замеченный парадокс – порты 75-мм артиллерии, предназначенной для отражения атак миноносцев, приходилось держать закрытыми именно тогда, когда возможность таких атак была особенно вероятной.

Но мысль о полной ликвидации или хотя бы сокращении числа 75-мм и еще более мелких 47- и 37-мм пушек была еще слишком крамольной. Попыток подобной разгрузки кораблей предпринято не было. В работе МГШ говорилось: "Итак, один из первых приказов адмирала Рожественского, в котором упоминается о бое, давал такие указания о маневрировании в бою, от которых не могут не подняться волосы дыбом". Действительно, о каком ведении боя можно было вести речь, если боевой строй в любой момент мог быть нарушен необходимостью маневра для предотвращения полученного одним или несколькими кораблями гибельного крена. Но в МТК о приказе З. П. Рожественского, по-видимому, даже не знали и не нашли нужным добиваться более радикальных категорических мер (оформленных хотя бы приказом управляющего Морским министерством) по доведению кораблей до состояния, близкого к проектной нагрузке.

Кроме того, в МТК забыли и о собственных, недавно принимавшихся (1898 г.), строгих мерах по устранению на кораблях подверженных возгоранию материалов и предметов снабжения. Острота проблемы, возбужденной сведениями об огромных масштабах пожаров на испанских кораблях в 1898 г., уже забылась, и наши корабли за время постройки оказались переполненными горючими материала ми. Те же шлюпки и мебель, которые на строившихся в Америке "Варяге" и "Ретвизане" в соответствии с требованиями МТК были выполнены из стали, на кораблях отечественной постройки было разрешено, как и прежде, изготовлять из дерева. В результате корабли в бою обратились в огромные кострища, и в борьбе с огнем внутренние палубы оказались переполненными огромными массами переливавшейся с борта на борт воды. И до того незначительная остойчивость кораблей резко уменьшилась, и все три, последовательно возглавлявших строй эскадры, передовых броненосца, не имея подводных пробоин, должны были опрокинуться от потери остойчивости. В горячке боя и при наличии множества пробоин в легком борту вряд ли мог быть исполнен приказ, отданный год назад.

Две школы кораблестроения и тактики

Постройка в России по французскому образцу броненосцев "Бородино", которые должны были противостоять заказанным Японией в Англии броненосцам типов "Шикишима" и "Микаса", стала весьма показательным итогом спора двух научно- технических школ кораблестроения, вооружения и тактики: русско-французской и японо-английской. Характерные черты этих школ проявились и в конструктивном типе, и в отдельных технических решениях, и в составе вооружения кораблей. Заметен был и общий» для обеих школ стойкий традиционализм, который ни в России, ни в Японии не позволил инженерам (и стоявшим за их спинами адмиралам) вырваться из рамок сложившегося за предшествовавший период и ставшего для всего мира, по существу, стандартным типом эскадренного броненосца. И в этом смысле корабли обеих сторон, свидетельствуя о завершенности определенного этапа в развитии мирового судостроения, являли собой весьма схожие архитектурно-конструктивные решения: носовая и кормовая башни 305-мм орудий, центральный блок надстроек с мачтами, дымовыми трубами и сосредоточенными здесь же 152-мм орудиями. Сходны были и основные характеристики, включая и скорость.

Наружный вид и система бронирования броненосца "Асахи".

Обе школы не решились пойти на замену все еще считавшихся чуть ли не главными 152-мм орудий несравненно более эффективными орудиями калибром 305 мм. В России, уже имевшей опыт постройки многобашенных кораблей с тяжелыми орудиями (броненосные фрегаты типа "Адмирал Грейг", 1868 г.; мореходные броненосцы типа "Екатерина II", 1886 г.), переходу на единый калибр мешали отсталая тактика и обложившая флот со всех сторон "экономия". В Японии слишком еще была велика приверженность к скорострельным орудиям среднего калибра, которые вместе с активной тактикой принесли победу над китайским флотом при Ялу в 1894 г.

Отмечая чрезвычайно осложнившую и замедлившую постройку русских кораблей установку 152-мм пушек в башнях, нельзя в то же время не видеть в этом решении развитие (хотя весьма некстати проявленное и вовсе в бою нереализованное) прежней идеи многобашенных кораблей, отчего наши броненосцы были все же ближе к грядущему типу "Дредноута", чем японские. Об этом говорило и осуществленное по примеру французов разделение отсеков котельных отделений встроенным между ними центральным отсеком подбашенных отделений и погребов боеприпасов. Такая схема вполне позволяла заменить две башни 152-мм орудий одной центральной с орудиями большего и, может быть, даже 305-мм калибра.

Другим резервом проекта была возможность реальной разгрузки кораблей за счет низкорасположенной батареи 75-мм пушек, противоминную роль которых могли бы исполнить высокоскорострельные башенные 152-мм орудия. Решающим боевым преимуществом броненосцев типа "Бородино" над японскими было значительно большее возвышение осей носовых 305-мм орудий и 8 орудий в концевых 152-мм башнях, обеспечивавшее превосходство в бою в штормовых условиях и подавляющее преимущество в огне по оконечностям. Это преимущество увеличивалось благодаря применению в башнях русских кораблей электрических приводов, в принципе позволявших вести более уверенную и скорую стрельбу, чем это позволяли гидравлические установки японских башен. Эти резервы, которыми обладала более передовая, отвечавшая новым условиям боя, электрическая техника, не были, однако, в должной мере реализованы из-за чрезмерного увлечения механизмами взаимной замкнутости, призванными исключить ошибки управления, и стремления к полной (подчас явно замедлявшей процесс заряжания) механизации всех действий при обслуживании башен.

К большим потерям времени приводило и применение в русских крупнокалиберных пушках отнимавшего много (до 30 сек.) времени на открывание и закрывание затвора системы Розенберга, тогда как затвор фирмы Виккерс выполнял те же операции за 5-7 сек. Но предложение МТК о замене затвора осуществлено не было: опять не нашлось на это нужных средств, да и скорость стрельбы в русском флоте перед войной с Японией не состояла в числе показателей артиллерийского искусства и тренированности комендоров.

По качеству и долговечности орудий у русских было явное преимущество -они имели не проволочное, как у японцев и англичан, скрепление стволов, а более надежное из колец. Ближе к классическому типу были и башенные установки русских кораблей, тогда как японские барбетные, да еще снабженные громоздкими гидравлическими приводами, отличались большим диаметром внутри- корпусных подачных труб, которые и над верхней палубой выступали своей вертикальной броней барбетов более, чем на высоту межпалубного пространства. Сверху цилиндр неподвижного барбета прикрывался круговой палубной броней, над которой и выступала поворотная часть установки.

Риск повреждения имевшей большую площадь палубной защиты компенсировался компактностью поворотной части, бронирование которой состояло из плоских плит с наклонной лобовой частью. Это позволяло уменьшить величину амбразуры для орудия, которая в цилиндрических башнях русских кораблей была значительно больше и для обеспечения необходимого угла возвышения заставляла вырезать даже часть примыкающей к амбразуре крыши. Прикрывавшая этот вырез откидная крышка при общей слабости крыши служила дополнительным источником опасности. Не столь уязвимы, как на русских кораблях, были и колпаки (рубки) башенных командиров и комендоров.

Высоко выступающий барбет японских установок и относительно малая длина окружности для поворотной части позволяли достаточно легко решить проблему непроницаемости ее периметра и уменьшить возможность заклинивания, что не раз происходило в бою с явно неудачной, хотя внешне весьма привлекательной конструкцией мамеринцев русских башен. У них барбет вертикаль-ной брони также превышал габариты вращающейся части, но над палубой почти не выступал и вместо неподвижной горизонтальной заделки прикрывался своего рода зонтом-навесом, связанным с поворот-ной частью башни и окантованным круговой конструкцией, имевшей вид юбки. Этой "юбкой" и накрывалась вся выступающая над палубой часть неподвижного барбета.

Для водонепроницаемости получающегося подвижного стыка неподвижной и поворотной частей башни применили конструкцию своего рода (в сечении) лабиринтного уплотнения в виде вставленных навстречу друг другу (с заметным зазором) круговых швеллерных профилей – одного по кромке юбки-свеса, другого-по броне барбета. Получилась глухая круговая коробка, не позволявшая ни вскрыть, ни заметить место возможного в бою (из-за смятия) заклинивания этого мамеринца. Внешне весьма впечатляющая, эта конструкция не всегда защищала даже от брызг: известны неполадки, которые происходили в электрических системах башен из-за воды, попавшей внутрь из струи шланга при уборке палубы.

Эскадренные броненосцы "Микаса" (слева) и "Асахи" после окончания постройки перед уходом в Японию.

По баллистическим качествам орудия существенно не отличались: русские 305-мм стреляли на расстояние до 80 каб, 152-мм – до 61каб, японские соответственно – на 82 и 55 каб, но на дальних дистанциях принятые в русском флоте 152-мм пушки французской системы Кане обнаруживали конструктивную слабость подъемных механизмов, вызывавших поломку дуг, смятие шестерен и "сдачу" при выстреле, отчего, как говорят документы, происходило "огромное разбрасывание" снарядов. Но власти этими редкими в мирное время случаями (стрельбы, как тогда было принято, велись на малые расстояния) озабочены не были и тотального упрочнения всех подъемных механизмов пушек Кане не предприняли. Меняли лишь те дуги, которые сломались, а против "сдачи" начали зажимать механизмы тормозами Беккера. Возможности поломок уменьшались, но о скорой стрельбе с огромным усилием вращаемых орудий говорить уже не приходилось.

В МТК эти проблемы перед войной обсуждались, но, зная о крайнем несочувствии "его превосходительства Павла Петровича" всяким требовавшим больших расходов нововведениям и усовершенствованиям, на кардинальных мерах не настаивали. Не занимала эта проблема и командующих эскадрами. Даже фактически главный артиллерист флота З. П. Рожественский спокойно проходил мимо всех этих изъянов и, отвечая на вопрос об обнаруживавшейся при нем на Учебно- артиллерийском отряде ненадежности чугунных снарядов, сообщал, что случаи их преждевременных разрывов, вовсе не относя к чрезвычайным происшествиям, просто записывали в промахи при стрельбе. И свою эскадру он спокойно повел в поход, совсем не размышляя о вреде чугунных снарядов. Боеприпасами, как уже отмечалось, русский флот похвастать не мог.

Явным преимуществом русских кораблей была система броневой защиты, основанная на принципах Бертена и включавшая резко повышавшую живучесть кораблей продольную броневую переборку, еще более усовершенствованную русскими инженерами. Бесспорно, выше был и уровень обеспечения непотопляемости кораблей, благодаря введенным в 1898 г. новым правилам испытания водонепроницаемости переборок и автономным принципом размещения и использования водоотливных средств. Эти преимущества в полной мере проявились во время войны 1904-1905 гг., когда наши, корабли продемонстрировали исключительную живучесть, какой едва ли обладали их противники.

Недостатком русских кораблей было ничем не оправданное ограничение водоизмещения без каких-либо его существенных запасов. Это предопределило большую проектную и эксплуатационную перегрузку и заставило из-за недостатка помещений предусмотреть громоздкую надстройку спардека и рубок на нем с обширными рострами для традиционно большой флотилии шлюпок. Эти недостатки в некоторой мере могли бьггь устранены, но на то требовалась добрая воля командующего эскадрой, который, однако, предпочитал оставаться в стороне и винить в перегрузках "свободомыслие строителей". Остались неиспользованными и большие потенциальные возможности, которые обещало применение на кораблях предусмотренного отечественным вариантом проекта нефтяного отопления. Оно могло бы помочь решению проблемы перегрузок и облегчить экипажам выпавшее на их долю бремя мучительных и снижавших боеспособность кораблей угольных погрузок, но и здесь МТК не сумел проявить последовательности и настойчивости в осуществлении прогрессивного решения. Забыто было и вовсе не требовавшее больших усилий решение об устранении на кораблях горючих предметов. Японцы эту меру провели в жизнь более последовательно.

Несомненным конструктивным недостатком русских кораблей было низкое положение 75-мм орудий, не позволявшее применять их в условиях шторма и создававшее угрозу безопасности при повреждениях портов. Недочет этот мог быть легко устраним полной ликвидацией всей малокалиберной артиллерии, которая доставляла множество хлопот, отнимала для ее обслуживания людей, но не играла для корабля существенной роли. Однако и на это ни у инженеров, ни у адмиралов (З. П. Рожественский мог это проделать своими силами в походе) не нашлось разума и смелости.

В общем же, с точки зрения чистого корабле – строения, особенно если вовсе не касаться вооружения, всегда составлявшего заботу флота, русские корабли, как это и следовало из общих для всех стран законов развития науки и техники, ни в чем существенно японским не уступали, а в решительном бою на близком расстоянии обладали несомненным превосходством. Эти их достоинства, ввиду особых обстоятельств постройки и организационно-технических изъянов системы казенного судостроения и Морского ведомства, к моменту вступления кораблей в строй в значительной мере оставались еще лишь потенциальными.

Заказав кораблестроению высокомеханизированные, отличавшиеся повышенной сложностью корабли, высшие круги флота в то же время не сумели снабдить соответствующими полноценными боеприпасами и приборным обеспечением (прицелы, дальномеры, радиостанции), не приняли должных мер по разгрузке, не провели необходимого для кораблей нового типа комплекса наладочных и приемных испытаний их техники, предоставив экипажам решать все эти задачи собственными силами в условиях тяжелого, беспримерного похода.

Продольный разрез и план артиллерийской установки для двух 305-мм орудий, бывших на вооружении броненосцев "Фудзи" и "Яишма".

И теперь только от энергии и усердия экипажей, опыта и знаний командиров и офицеров, заботы и предусмотрительности командующего и его штаба зависело, смогут ли корабли проявить в бою свои преимущества.

Путями Бартоломеу Диаша и чайных клиперов

Тихим и пасмурным днем 2 октября 1904 г. броненосцы "Князь Суворов" (флаг командующего контр-адмирала З. П. Рожественского), "Император Александр III", "Бородино" и "Орел", составляя четвертый эшелон и главную силу 2-й Тихоокеанской эскадры, вышли из Либавы в море. Таяла за кормой низкая полоса этой крайней на западе, еще принадлежавшей России, прибалтийской земли, и лишь угадывались оставшиеся за аванпортом, грандиозные, с двумя великолепными доками, но все еще остававшиеся незавершенными сооружения порта Императора Александра III. Эскадра начала отсчет времени своего, как оказалось, 220-дневного, еще никому не ведомого ни по маршруту, ни по продолжительности похода.

Пройдя за время месячной стоянки (с 30 августа до 28 сентября) более чем скромный курс начальной боевой подготовки, который справедливее было бы считать первым этапом освоения экипажами техники своих кораблей, броненосцы должны были уже в пути превращаться в полноценные боевые единицы. Задача перед ними, как о том, напутствуя в Ревеле, сказал император Николай Александрович, поставлена недвусмысленная: совершить победоносный поход, отомстить за "Варяга" и "Корейца" и благополучно вернуться на родину.

И хотя уже прозвучали в кают-компании гвардейского экипажа броненосца "Император Александр III" поразившие всех своей безысходностью слова командира Бухвостова ("…победы не будет. Мы все умрем, но не сдадимся"), даже безнадежным скептикам не могло привидеться, что всем этим четырем самым большим, сильным и совершенным из имевшихся в русском флоте броненосцам, в которых вся Россия видела свою надежду и спасение, суждено пройти путь только в одну сторону и никто из них обратно на родину не вернется. И нам всем, кто верен своей истории, какой бы отчаянной она временами пи казалась, и кто сегодня всей душой переживает столь нежданные для России события той 90-летней давности, важнее всего понять, как и почему все это произошло, в самом ли деле была изначально предопределена гибель кораблей или же они имели реальные шансы на победу. Каковы были эти шансы и что помешало их реализации – в выяснении этих вопросов и состоит задача нашего исследования.

Труден был предстоящий путь, но и много было времени, отпущенного на подготовку к бою. Велики были силы японского флота, сумевшего, хотя и без прямой победы, пережить 1-ю Тихоокеанскую эскадру, но немалую мощь составляла и 2-я эскадра, чьи вспахивающие море четыре колонны заняли собой едва ли не все пространство южной Балтики. Самое крупное из когда-либо единовременно отправлявшихся на войну соединений русского флота, а оно состояло из лучших на Балтике кораблей, в значительной мере представлявших собой итог всех программ 20-летнего парового судостроения в России, покидало ее.

Эскадра перед уходом из Либавы.

В первом эшелоне, вышедшем из Либавы в 7 час. утра 2-го октября, были крейсера "Алмаз" (флаг контр-адмирала О. А. Энквиста), "Светлана", "Жемчуг", "Дмитрий Донской". Их сопровождали транспорты "Метеор", "Князь Горчаков", миноносцы "Блестящий" и "Прозорливый". Второй эшелон, вышедший часом позже, составляли броненосцы "Ослябя" (флаг контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама), "Сисой Великий", "Наварин", крейсер "Адмирал Нахимов" и шедшие с ними транспорт "Китай" и миноносцы "Быстрый" и "Бравый". В третий эшелон, вышедший в 9 час. 30 мин., входили крейсера "Аврора" (брейд-вымпел ее командира капитана 1 ранга Е. Р. Егорьева), транспорты "Анадырь", "Камчатка", ледокол "Ермак", миноносцы "Безупречный" и "Бодрый". В завершающем четвертом эшелоне (такой порядок следования позволял командующему лично подстегивать и подбирать отстававшие по тем или иным причинам корабли) вместе с четырьмя броненосцами шли использовавшийся в качестве посыльного судна быстроходный бук- сирно-спасательный пароход "Роланд", а также транспорт "Корея" и миноносцы "Бедовый" и "Буйный".

Стоявшая перед новыми кораблями задача всесторонней наладки и полного освоения экипажами техники и вооружения осложнялась не только острой нехваткой времени, вызванной ускоренными темпами достройки и сдачи всех четырех броненосцев. Давали себя знать и крайне обострившиеся изъяны прежней системы подготовки специалистов и комплектации кораблей, где также главенствовала пресловутая "экономия". Кадры специалистов флота готовили в количестве, явно не отвечавшем резко ускорившимся в конце XIX в. темпам пополнения флота новыми кораблями, а уровень их подготовки (стрельба из безнадежно устарелых пушек броненосца "Адмирал Лазарев" и вахты у допотопных машин и котлов броненосца "Первенец") отставал от неудержимо совершенствовавшейся новой техники, с которой ученикам школ специалистов предстояло встретиться на кораблях во время службы.

Тревожные симптомы этого неблагополучия уже проявились неполадками с котлами Бельвиля на шедшем в 1902 г. на Дальний Восток броненосце "Победа" и уже вовсе аварийным их состоянием на совершавшем тот же путь в 1903 г. броненосце "Ослябя". Но ГМШ, который отвечал за комплектацию и боевую подготовку кораблей, этими фактами ничуть не был взволнован. И только что возглавивший его контр-адмирал З. П. Рожественский на крик души старшего механика "Осляби", доносившего об остром некомплекте и необученности машинной команды и таком же плачевном состоянии младших инженер-механиков, только что выпущенных из училищ, отозвался весьма равнодушно: "Очень жаль, что сам справиться не может, а неопытность команды – вещь обыкновенная".

Дорого обходилось флоту это столь привычное для адмирала, очень накладное для казны обыкновение новую, дорогую и сложную технику отдавать в руки плохо или вовсе не обученных матросов. Однако традиции марсофлотов, привыкших ничего не видеть ниже палубы, были сильны. О них с недоумением свидетельствовал младший инженер-меха- ник на "Ослябе", недавний выпускник Московского высшего технического училища А. А. Быков: "Начальство смотрит на машину как на лишнюю вещь на корабле и притом вещь грубую, сделанную из железа, чугуна… О ней можно и не заботиться. Поэтому между строевым начальством и машинным у нас идет постоянная нелепая перебранка; и чтобы сделать что-нибудь самое необходимое для машины, я должен ждать еще разрешения строевого начальника".

Вред этой системы проявлялся не только во все более весомых расходах на ремонт обрекавшихся на постоянные аварии механизмов, но и в провалах проводимых флотом операций, ярким примером которых стала неудача похода "Осляби" в 1903 г., когда он, не успев из-за ремонта поспеть до начала войны в Порт-Артур, был возвращен на Балтику и в новое плавание отправился уже с эскадрой З. П. Рожественского.

Крайне вредной оказалась и бездумная чиновная практика (лишь бы соблюсти число и форму) комплектования экипажей строившихся кораблей, отчего ко времени вступления их в строй значительная часть матросов-специалистов, которые только что освоили механизмы в ходе работ, увольнялась в запас, и корабль опять попадал в руки совсем не знакомых с его механизмами матросов. Новая практика подготовки специалистов у новейших котлов и механизмов построенного для этой цели учебного транспорта "Океан" еще не успела принести своих результатов. Всю смену нового поколения машинистов и кочегаров, подготовленных в единственном, состоявшемся в 1903 г., перед войной рейсе из Кронштадта в Порт-Артур, пришлось оставить на кораблях эскадры Тихого океана, которая также задыхалась от некомплекта специалистов.

Эскадра в Балтийском море.

Ради хотя бы частичного пополнения опустошили все резервы и экипажи кораблей Балтийского флота. Ведь, кроме уже находившихся в строю и новых достраивавшихся кораблей, люди были нужны и .. для превращенных в крейсера пароходов Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск", и приобретенных с той же целью в Германии четырех океанских пароходов, и еще для четырех прозванных "экзотическими" крейсеров, которые, спохватившись, в мае 1904 г. собирались купить в Аргентине.

Чтобы как-то исправить положение с комплектацией новых броненосцев, по несколько десятков человек из числа новобранцев отправили для ускоренного обучения на транспорт "Океан". Уже не считаясь с традиционным комплектованием из состава флотских экипажей, к которым корабли были приписаны, людей на новые корабли собирали по всему Балтийскому флоту и снова и снова требовали матросов с уже изрядно опустошенного Черноморского флота. Вместе с новобранцами и призванными из запаса матросами как нельзя кстати оказались и вернувшиеся из Чемульпо экипажи "Варяга" и "Корейца". Они обязались не участвовать в войне (это было условие, на котором японцы соглашались выпустить русских моряков из Чемульпо), но все же пополнили команды тех кораблей, с которых матросов снимали для перевода на корабли 2-й эскадры. Люди поступали (и часто не тех специальностей и не того уровня подготовки, какие требовались) до дня ухода из Кронштадта, Ревеля и Либавы, а часть офицеров догоняла эскадру на рейсовых пароходах. Особенно большой была прибывшая с юга в апреле 1904 г. партия из 338 матросов, из которой почти всех специалистов назначили на "Орел", "Князь Суворов" и "Бородино".

Движимые патриотическим чувством и желанием отличиться, просились на войну многие матросы и офицеры. Выпускник водолазной школы Туртанов, который предложил проект управляемой легководолазом торпеды, получил назначение на броненосец "Бородино". В ГМШ множилось число телеграмм, личных просьб и ходатайств о назначении на корабли 2-й эскадры. Так за своих племянников, мичманов, ходатайствовали светлейшая княжна Елена Александровна и генерал-адъютант граф Олсуфьев, о назначении на новый корабль своего сына просил капитан 1 ранга Г. Ф. Цывинский.

Отбор претендентов вел лично командующий эскадрой контр-адмирал З. П. Рожественский, который особенно строго разбирался с впервые поступавшими (вследствие мобилизации) на корабли из запаса прапорщиками флота. Имевшие мореходное образование и опыт плаваний на торговых судах, они попадали на корабли лишь в том случае, если своей безукоризненной службой и деловыми качествами были лично известны или знакомы адмиралу.

Тогда же решался и вопрос о том, допускать ли их в состав офицерских кают-компаний * или перевести в общество кондукторов. Разрешение в конце концов (хотя и с унизительной оговоркой "на время военных действий") последовало – война заставила поступиться кастовой замкнутостью исключительно дворянских кают-компаний кораблей. Не сразу освоились в них и принятые на службу в качестве младших инженер-механиков выпускники Московского высшего технического училища и Харьковского и Петербургского технологических институтов, а также не участвовавшие еще в плаваниях корабельные инженеры. Этих молодых офицеров З. П. Рожественский потребовал назначить "для содержания в порядке систем непотопляемости" и для руководства работами при возможных повреждениях".

Так получили назначение на "Князь Суворов" Л. С. Политовский (ставший флагманским корабельным инженером), на "Император Александр III" А. Н. Зданкевич (в феврале 1905 г. списан по болезни в Россию), на "Бородино" Д. М. Шангин, на "Орел" В. П. Костенко, на "Ослябю" К. А. Замчинский, на "Сисой Великий" Н. И. Лохвицкий (в феврале 1905 г. переведен на крейсер "Олег"). И не один должен был пройти месяц напряженного плавания и суровых походных будней, пока офицеры, впервые представлявшие разные социальные слои, смогли составить дружную флотскую семью, в которой превыше всего ценятся высокие личные качества, заботы службы и совершенствования своего корабля.

Именно таким неформальным коллективом, способным при необходимости дать отпор даже самодурским выходкам адмирала, стала кают-компания броненосца "Орел", летопись походной жизни которой ярко отобразил в своей замечательной книге В. П. Костенко. Долгий и суровый поход сдружил офицеров почти всех кораблей, и каждый внес в дело совершенствования техники и боевой выучки опыт предшествовавшей службы.

Здесь на эскадре встречались давние и недавние сослуживцы, ветераны флота и его молодая смена с кораблей всех военно-морских театров России: отличавшиеся столичным духом балтийцы,независимые, не расстававшиеся со своими белыми фуражками черноморцы и неизменно задававшие тон тихоокеанцы -те, кто плавал на кораблях Сибирской флотилии и эскадры Тихого океана, кто познал особую суровость дальневосточной службы и кто теперь совершал второй, третий, а иные и четвертый вояж вокруг света. Так в русском флоте именовали плавания на Дальний Восток, которые по возвращении на родину приравнивались к кругосветным.

На флагманском "Князе Суворове" представителями 1-й эскадры были плававшие на "Рюрике" старший артиллерийский офицер лейтенант П. Ј. Владимирский (в 1897-1901 гг.), младший минный офицер П. А. Вырубов (в 1899-1900 гг.), младший артиллерийский офицер лейтенант А. А. Прохоров. На клипере "Разбойник" старшим офицером в 1894-1896 гг. побывал на Востоке командир капитан 1 ранга В. В. Игнациус, на клипере "Крейсер" в 1888-1890 гг. и на канонерке "Кореец" в 1894-1896 гг. служил старший офицер капитан 2 ранга А. П. Македонский, на крейсере "Дмитрий Донской" в 1900-1901 гг. и на броненосце "Севастополь" в 1901-1902 гг.-младший артиллерийский офицер лейтенант А. А. Прохоров. На крейсере "Адмирал Корнилов" в 1892-1895 гг., канонерке "Гиляк" в 1899-1901 гг. и броненосце "Петропавловск" в 1901-1902 гг. плавал старший минный офицер лейтенант Н. И. Богданов, на клипере "Разбойник" в 1892-1895 гг. и крейсере "Адмирал Корнилов" в 1894 г. -старший штурманский офицер лейтенант В. П. Зотов, на клипере "Забияка" в 1900 – 1903 гг. – ревизор лейтенант П. И. Орнатов, на клипере "Забияка" в 1898 г., канонерской лодке "Сивуч" в 1898-1900 гг. и крейсере "Генерал-Адмирал" в 1903-1904 гг. – вахтенный начальник лейтенант А. А. Редкин. Представителем Черноморского флота был плававший на броненосце "Ростислав" в 1900 г. и на канонерской лодке "Черноморец" в 1901 г. (а в 1902-1903 гг.- на крейсере "Герцог Эдинбургский") – вахтенный начальник лейтенант Б. А. Данчич. Все старшие (и большинство младших) специалистов корабля были выпускниками минных или артиллерийских классов. Выпускником Морской академии 1898 г. и штурманским офицером 1-го разряда (с 1904 г.) являлся старший штурман В. П. Зотов, такую же подготовку имел вахтенный начальник Б. А. Данчич.

* Принявший на себя командование морскими силами на Балтике вице адмирал А. А. Бирилев высказывался об этом отрицательно.

Командиры кораблей 2-й тихоокеанской эскадры: в верхнем ряду (слева направо): капитан 2 ранга И. И. Чагин ("Алмаз"), капитан 1 ранга В. И. Бэр ("Ослябя"), капитан 2 ранга К. К. Андржеевский ("Грозный"), капитаны 1 ранга Е. Р. Егорьев ("Аврора") и С. И. Григорьев ("Адмирал Сенявин"); в нижнем ряду (слева направо) капитаны 1 ранга В. В. Игнациус ("Князь Суворов") и П. И. Серебренников ("Бородино"), капитан 2 ранга В. И. Ферзен ("ИзумрудГ) и капитаны 1 ранга Б. А. Фитингоф ("Наварин") и Л. Ф. Добротворский ("Олег").

Из штабных чинов флагманского броненосца штабной опыт (непосредственно под началом З. П. Рожественского в ГМШ) имел старший флагофицер лейтенант Е. В. Свенторжецкий. Без малого 10- летний тихоокеанский стаж (плавания с 1893 по 1902 г. на крейсерах "Адмирал Нахимов", "Рюрик" и "Варяг") имел второй старший флаг-офицер лейтенант С. Д. Свербеев. Столь же весомые послужные списки были и у других флагманских специалистов штаба командующего эскадрой и офицеров других кораблей.

Из командиров новых броненосцев наибольшим опытом обладал капитан 1 ранга Н. М. Бухвостов, который до назначения в сентябре 1903 г. на "Император Александр III" прошел элитарную школу службы и командования двумя кораблями Гвардейского экипажа – корветом "Рында" в 1898- 1902 гг. и крейсером "Адмирал Нахимов" в 1902-1903 гг. Его корабль, в отличие от всех своих сверстников типа "Бородино", имел уже годичный опыт плавания и, укомплектованный отборным составом матросов и офицеров Гвардейского экипажа, неустанно и не без оснований своим порядком службы приводился командующим в пример всей эскадре. Хороший опыт командирства имел и капитан 1 ранга П. И. Серебренников, который до назначения в декабре 1902 г. на "Бородино" командовал пятью кораблями (мониторы, канлодки, минный крейсер), а в 1900-1902 гг. крейсером "Россия", пройдя в 1891-1896 гг. на крейсере "Рюрик" памятную каждому командиру школу службы в должности старшего офицера. Менее объясним путь службы двух других командиров: В. В. Игнациус после командования в 1896-1899 гг. кораблями далеко не первой линии – монитором "Ураган", минным крейсером "Всадник" и вовсе уж рядовыми (в 1900-1901 гг.) миноносцами 8-го флотского экипажа в октябре 1901 г. получил назначение на "Князь Суворов", что позволило ему во всех деталях ознакомиться с ходом постройки и всеми особенностями устройства своего корабля. Наименьший стаж командования (но зато изрядный опыт в 1892-1895 гг. в должности старшего офицера "Генерал-Адмирала" и броненосца "Полтава") и притом уже давно не имевшим боевого значения учебным рангоутным крейсером имел командир "Орла" капитан 1 ранга Н. В. Юнг. Но все они понимали главный секрет руководящей должности – доверять и опираться на ближайших помощников – старших офицеров, поддерживать и поощрять инициативу всего офицерского состава корабля.

Бесспорно, велика, особенно на первых порах, была роль командующего эскадрой контр-адмирала З. П. Рожественского, издавна слывшего на флоте жестким и требовательным службистом. Добиваясь всеми средствами скорейшего, как он выражался, "водворения порядка" на кораблях наспех формировавшейся эскадры, он не щадил никого и в своих едких приказах по эскадре выставлял на вид все те многочисленные и вначале неизбежные промахи и недоработки в организации связи, наблюдения, службы вахт, учебных и боевых тревог, лично им выявляемые на флагманском броненосце. Исключительно важной была и роль главных носителей и блюстителей порядка – бывалых, прошедших долгий путь до получения заветных "лычек" боцманов, кондукторов и фельдфебелей, усердием и рвением которых к службе поддерживаются в конечном счете дисциплина, порядок, организованность и исполнительность всего собранного на корабле матросского коллектива более чем из 800 человек.

Командиры кораблей 2-й тихоокеанской эскадры: в верхнем ряду (слева направо): капитаны 1 ранга А. А. Родионов ("Адмирал Нахимов") и Н. В. Юнг ("Орел"); в нижнем ряду: капитаны 1 ранга М. В. Озеров ("Сисой Великий") и Н. Г. Мишин ("Генерал-адмирал Апраксин").

Так общий опыт и энергия всех матросов и офицеров соединялись с генетической памятью флота, хранимой его вековыми традициями, историей и Морским уставом, обогащались принесенными офицерами и унтер-офицерами с прежних своих кораблей обычаями и порядком службы. И постепенно под влиянием особых условий плавания и нетерпимости адмирала ко всем малейшим отклонениям от норм и внешних проявлений организованности и морской культуры налаживались на новых кораблях быт и дисциплина, бесперебойное обслуживание механизмов, действия команды по всем предусмотренным расписанием авралам, учениям и тревогам. Не хватало только опыта стрельбы и маневрирования, но это уже не зависело от командиров кораблей. Эскадру вел получивший от императора особые полномочия и суровый со всеми адмирал, который, как позднее выяснилось, даже штабных чинов не посвящал в свои замыслы и планы.

Все понимали, что, пока эскадра, разделившись на отряды, огибает Африку с запада и с востока, главная ее цель – успешное безостановочное движение и сосредоточение, как всем было известно, на Мадагаскаре. На это время откладывалась (исключая тренировки по обслуживанию орудий и техники) вся боевая подготовка.

Неожиданной проверкой боевой готовности эскадры и именно четырех новых броненосцев оказался загадочный Гулльский инцидент, о котором и сегодня молчат мемуары и архивы всех причастных к нему сторон. Тогда на исходе первого часа ночи 9 октября 1904 г. шедшие в первом эшелоне четыре новых броненосца по приказанию командующего открыли огонь по пересекавшим путь без огней, подозрительным, похожим на миноносцы судам. Но в лучах прожекторов открылись работавшие с сетями на Доггер-банке рыболовные суда, и спустя 10 минут после начала стрельбы огонь по сигналу с "Суворова" (поднятый вертикально луч прожектора) был прекращен. Этот инцидент показал, что новые броненосцы, несмотря на всего недельный опыт плавания, представляют собой уже достаточно организованные боевые единицы: при всем охватившем комендоров азарте практически неуправляемой ночной стрельбы офицеры сумели сразу после сигнала остановить стрельбу и тем спасли от уничтожения многие из оказавшихся серьезно поврежденными английские суда. Для расследования обстоятельств этого драматического происшествия, которое повлекло с обеих сторон гибель людей (на "Авроре" умер смертельно раненный священник), эскадра по приказанию из Петербурга была задержана до 19 октября в Виго (куда пришли утром 13 октября).

По выходе в море эскадра подверглась демонстративному конвоированию отрядом английских крейсеров. Не отставая вплоть до Канарских островов, они, держась в отдалении, то брали эскадру в полукольцо то окружали полностью. Это была также демонстрация искусства в выполнении сложных маневров и перестроений. Но адмирал не счел нужным воспользоваться преподанным ему наглядным уроком и, проявив свое угрюмое "презрение" к противнику, весь поход до Мадагаскара, несмотря на идеальные, казалось бы, условия, не занимал эскадру никакими эволюциями.

Так сложилась естественная в глазах Рожественского, но крайне вредная для боеспособности кораблей рутина одного лишь безостановочного движения вперед, превращавшего корабли не в боевое соединение, а в караван транспортов. К этому убаюкивающему однообразию, исподволь приучавшему людей к мысли, что большего, чем неудержимо двигаться вперед от эскадры и не требуется, добавлялся обильный поток адмиральского бумаготворчества. За поход было выпущено до 1200 приказов и циркуляров, в которых он без всякой системы и порядка, просто по "вдохновению", вперемежку с наставлениями по морской практике и способам погрузки угля, знакомил экипажи со своими представлениями и взглядами на тактику ведения боя. Одним из первых, еще на Балтике выпущенных документов приказом от 8 июля 1904 г. была объявлена "Организация артиллерийской службы на судах 2-й эскадры Тихого океана". Уже тогда офицеров-тихоокеанцев должно было насторожить отсутствие в этой инструкции какого-либо упоминания об опыте 1-й эскадры.

Стоянка эскадры у Скагена.

Не счел адмирал нужным и объявить по эскадре обязательную, казалось бы, для нее, как составной части еще действовавшего флота Тихого океана, инструкцию для похода и боя, составленную первым командующим С. О. Макаровым. Молчанием в приказах З. П. Рожественского обходилась настольная для всех офицеров книга С. О. Макарова "Рассуждения по вопросам морской тактики". Хуже того, по справедливости бичуя выявлявшиеся на кораблях в первый период плавания недостатки в организации службы, адмирал не стеснялся бросить тень на погибшую в декабре 1904 г. эскадру, которая будто бы в начале войны "проспала" лучшие свои корабли.

Известные, в общем-то, и ранее адмиральские "особые методы" воспитания подчиненных, в основе которых была утонченная язвительность в письменных приказах и самая низкопробная площадная брань вперемежку с приступами бешенства и истерии на командном мостике, очень скоро, благодаря особым, врученным ему императором полномочиям и дисциплинарным правам, начали все более интенсивно применяться ко всем (исключая тех, кто имел в Петербурге слишком весомые связи) командирам кораблей флота его императорского величества. Матерная брань, нецензурные прозвища для кораблей и командиров – все то, о чем мы знаем по "Цусиме" А. С. Новикова- Прибоя, – это, увы, не плод пристрастия советского романиста. Обо всем этом свидетельствуют многие участники похода. Неизбежным следствием этих мер могло быть только одно – неудержимо разраставшаяся пропасть отчуждения между адмиралом (и молчаливо поддерживавшим его штабом) и командирами, утратившими всякое уважение к своему командующему.

И хотя Гулльский инцидент уже посеял среди офицеров первые сомнения во флотоводческих талантах командующего (шедший тогда далеко позади отряд контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама, также обнаруживший рыбаков, не стал их расстреливать, ограничившись наблюдением в лучах прожекторов), убаюкивающий успех первого, слишком легко давшегося этапа похода начал было примирять офицеров со странными выходками командующего и делать их, как писал родным лейтенант П. А. Богданов, привычными даже "к адмиральскому рыку".

Идя по маршруту знаменитого морехода Бартоломеу Диаша (1488 г.) и повторившего его плавание в 1497 г. Васко да Гамы, корабли З. П. Рожественского не испытывали забот со снабжением топливом и продовольствием. В четырех избранных для их пополнения пунктах западного побережья Африки их поджидали шедшие с опережением, зафрахтованные в Германии и Англии пароходы. Эта флотилия, доходившая до 11 судов, обеспечивала плавание эскадры и развенчивала постоянно приписываемый З. П. Рожественскому исключительный подвиг беспримерного плавания. Да, поход отличали и количество впервые собранных в эскадре кораблей, и 18000-мильная дальность и 220-дневная продолжительность. Но оказывается, что из этих 220 дней на плавание приходится лишь 79, отчего получается, что новейшие корабли, способные развивать скорость до 18 узлов, продвигались с такой же среднесуточной 9-уз скоростью, с какой 40 лет назад совершали свои пробеги (то безнадежно заштилев, то выжимая из парусов даже сегодня немыслимую 21-узловую скорость) чайные клипера. И если можно вести речь о подвиге, то он, бесспорно, состоял в исключительной выносливости экипажей кораблей, на плечи которых ложились изнурительные угольные погрузки. Так на переходе из Дакара под уголь было приказано занять помещения батареи 75-мм орудий, бани, прачечные и сушильни, проходы у котельных кожухов, запасные выходы из кочегарок, кормовые срезы наружного борта, для чего требовалось демонтировать все оборудование этих помещений. Вместо привычной, всегда идеальной флотской чистоты, корабельные помещения были превращены в неискоренимые рассадники грязи. Приняв двойной (2200 т вместо 1100 т) запас, корабли вместо проектной осадки 8,4 м осели в воду до 9,3 м.

И нельзя не удержаться от резонного вопроса: а не лучше ли было не превращать боевые корабли в угольные транспорты, а сделать совсем наоборот – жесточайшей ревизией всех запасов разгрузить корабли до проектной осадки и тем обеспечить нормальное положение брони, достижение проектной скорости и уменьшение расхода угля.

Эскадра адмирала З. П. Рожественского следует в сопровождении английских крейсеров (с рисунка того времени).

Получив возможность пройти Суэцким каналом, корабли были бы избавлены от плавания вокруг Африки и могли бы прийти к Мадагаскару (если это было действительно нужно) более коротким путем, имели бы больше времени на боевую подготовку, которая при меньшем утомлении экипажей и в условиях Средиземноморья могла бы получить иное развитие. Проще была бы и доставка боеприпасов из России на пароходах из Черного моря. Но адмирал, боясь, видимо, тлетворного влияния французской Ривьеры и прочих курортных прелестей временного базирования эскадры в Средиземном море, предпочел загнать ее в мадагаскарское пекло, где становилась сомнительной не только интенсивная боевая подготовка, но и само существование кораблей как боевых единиц. *

Подвиг совершали кочегары у котлов, машинисты у машин, обеспечивая сохранность находившейся на опасном пределе температуры, с которой не справлялась никакая вентиляция, техники кораблей.

Свою высокую живучесть, мореходность и умеренную качку, несмотря на перегрузку, продемонстрировали и корабли во время жестокого шторма, в который 8 декабря 1904 г. они попали у мыса Доброй Надежды. Проявив себя подлинным мысом Бурь (как и предполагал назвать его Бартоломеу Диаш), мыс Кап стал свидетелем того, как броненосцы, проваливаясь меж валами, полностью исчезали из поля зрения соседних кораблей и как волнение предшествовавшего дня сменилось еще более жестоким ураганом. Тысячетонные массы воды стеной накатывались на корабли, превращая их почти что в подводные лодки и снося на палубах все, что удавалось сорвать с креплений. В мгновение были смыты заботливо по приказу адмирала уложенные на бортовых срезах запасы угля. При каждом размахе продольной качки корабли то вздымали над водой до киля весь таранный штевень, то всем своим высоким полубаком с носовой башней уходили в воду, вызывая отчаянный перебой винтов. Бортовой качки почти не было – ее гасили, действуя как судовые кили, бортовые срезы у башен 152-мм орудий.

Замеченную рыскливость на попутном волнении устранили (как это было на "Орле") по предложению корабельного инженера В. П. Костенко, создав дифферент на корму затоплением нескольких отсеков. Целые сутки тщательно следили за подкреплениями из вымбовок и упоров крышек иллюминаторов. Опускаясь на волнении глубоко в воду, они отчаянно фонтанировали в стыках, но выдержали удары и давление и тем спасли корабль от близкой, как никогда, гибели.

Корабли и люди выдержали жестокое испытание, и эта победа над стихией у мыса Доброй Надежды (неспроста, видимо, португальский король дал ему такое название) породила у многих веру в счастливый исход всей операции. Всем казалось немыслимым, чтобы, придя на край света и имея такие корабли и сроднившиеся с ними экипажи, эскадра могла потерпеть неудачу.

Но трудности похода, сколь бы значительными они не были, составляли лишь половину задачи. В конечном счете предстояло вступить в бой с изощренным и уже имевшим боевой опыт противником, и задача неустанной и настойчивой подготовки к бою как кораблей, так и эскадры в целом должна была стать главной целью похода. Понимая это, командиры и офицеры не жалели сил на каждодневные тренировки в освоении их экипажами техники и вооружения. Регулярно проводились частные и общие учения, тренировки с приведением в действие всей системы подачи боеприпасов и ПУАО, отработка приемов заряжания, практика в дальномерном и глазомерном определении расстояний, приобретение навыков быстрого прицеливания. Но все эти действия без венчающей их боевой стрельбы были не более чем работа вхолостую. Все понимали, что корабль тогда только можно считать готовым к бою, когда стрельба для него стала постоянным и привычным занятием.

Но З. П. Рожественский словно и вовсе забыл о стрельбе. Уподобившись капитанам чайных клиперов, адмирал, как и они, дневал и ночевал на мостике, и как они не спускали глаз с парусов, выжимая из них все возможное, так и адмирал не сводил глаз со следовавших за ним кораблей, следя за безукоризненностью их строя. И если никто не нарушал равнения и не оттягивал (то есть не увеличивал промежуток до мателота), что считалось особенно большим прегрешением, то на мостике царили тишина и довольство. Но горе было тому кораблю и тому командиру, если по недосмотру рулевого или какой иной причине идеальная линия единого кильватера вдруг нарушалась или кто- то (по какой причине -адмиралу было все равно) начинал отставать, отклонясь от наистрожайше предписанного интервала в 2 каб. между следовавшими друг за другом кораблями. Тогда на мостике начиналось светопреставление с дикими воплями, судорожно трясущимися адмиральскими кулаками, потоками злобной матерной брани и немедленно поднимавшимся на фалах "Суворова" выговором.

* Поход вокруг Африки можно все же считать оправданным, т. к., оказавшись в Средиземном море, эскадра под любым "предлогом" Англии могла бы оказаться в своеобразном "мешке". (Прим. ред. альманаха "Корабли и сражения".)

Во время шторма у мыса Доброй Надежды.

Все эти, по выражению В. П. Костенко, каждый раз неукоснительно разыгрываемые адмиралом "спектакли" с усиленными семафорными запросами через другие корабли, приездом расследовательской комиссии и бичеванием виновников в хлестких, смаху и часто невпопад, лично сочинявшимися адмиралом приказами вконец затерроризировали командиров. Стремясь не быть застигнутыми врасплох и избежать очередного унизительного разноса, они начали все больше времени проводить на мостике, лично следя за точностью курса и за работой рулевых, и это именно занятие привыкали считать своей главнейшей командирской обязанностью.

Страх перед гневом адмирала за малейшую задержку, вызванную неожиданным повреждением в машине или рулевом устройстве, заставлял командиров вместе со старшим механиком до последней крайности оттягивать остановку, требующуюся для исправлений. Шли на риск еще больших повреждений и были безмерно счастливы, когда ремонт • удавалось, рискуя новым "спектаклем", выполнить во время стоянки, вызванной неисправностью другого корабля. Казалось бы, так естественно периодически назначать в пути общую плановую остановку, и, разом исправив все накопившиеся неполадки, эскадра могла бы затратить на переход гораздо меньше времени.

Но о такой крамоле, подрывающей главный, исповедывавшийся адмиралом принцип мощного безостановочного движения вперед, никто даже не смел и заикнуться. Обстановка на эскадре ("Цусима" А. С. Новикова-Прибоя в ее отображении ничем не грешит против истины) становилась все более мрачной и безотрадной. И если первые письма, которые лейтенант П. А. Вырубов писал в пути отцу, были окрашены спортивным задором по поводу победы над постоянно первенствовавшим в скорости погрузки угля "Александром III" и бодрым настроением вследствие успешного прихода (не потеряв ни одного корабля) на Мадагаскар и соединения с отрядом контр-адмирала Фелькерзама, то дни стоянки в этом африканском пекле выглядят совсем иначе. Минер по специальности, лейтенант прекрасно понимал, что главная мощь корабля – это все-таки артиллерия, и уже 22 января 1905 г. с сарказмом сообщал отцу: "Адмирала наконец надоумили добрые люди произвести учебную стрельбу. Ведь мы с Ревеля не стреляли". И тут же, говоря, как после неудачи первой мадагаскарской стрельбы, вторая и третья оказались несравненно лучше, он с горечью добавлял: "до очевидности ясно, как нам нужна практика".

Бак броненосца "Орел" после угольной погрузки.

Но то, что было очевидно лейтенанту-минеру, почему-то оказалось недоступно пониманию "патентованного" артиллериста, каким был командующий эскадры. И уже не в силах сдержать всю боль и досаду, П. А. Вырубов завершает свое письмо отчаянным откровением: 'В своем адмирале мы окончательно разочаровались. Это человек, совершенно случайно заслуживший такую хорошую репутацию; на самом деле самодур, лишенный каких бы то ни было талантов. Он уже сделал и продолжает делать ряд грубых ошибок. Одна надежда на его личную храбрость, благодаря которой мы хоть будем иметь возможность хорошо подраться". "Но все-таки, как видите, мы не унываем, и я глубоко убежден, что с божьей помощью мы с честью выйдем из этой грязной истории".

Но все это напускное бодрячество уже спустя неделю рассеялось полностью. И, видимо, есть смысл привести окончательное мнение одного из тех, кто лично и каждодневно наблюдал в действии своего адмирала и в котором, вопреки мнению обширного строя нынешних его апологетов, принужден был разувериться окончательно и бесповоротно.

Вот что 5 февраля 1905 г. писал П. А. Вырубов из Носси-Бе: "Наша эскадра стоит безнадежно в Носси-Бе. Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. В довершение всего он, видимо, не хочет идти вперед, но прямо этого не говорит, а маскирует всякими удивительными приказами. Недаром покойный Мессер говорил: "Не верю я в этого адмирала!" и прибавлял несколько не особенно лестных эпитетов. Мы уже давно в нем разочаровались и путного от него ничего не ждем. Это продукт современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера. Может быть, он хороший придворный, но как флотоводец – грош ему цена! Относительно его предварительной деятельности могу сообщить, что мне доподлинно известно: только благодаря ему мы не приобрели эскадру ни более, ни менее как из шести первоклассных броненосных судов, в том числе "Ниссин" и "Кассуга".

Вы, может быть, удивитесь, что я вдруг разразился такими комплиментами по его адресу? Дело в том, что пока были хоть какие-нибудь иллюзии на его счет, я не считал себя вправе писать что- либо, теперь же все достаточно выяснилось. Так как этот милый господин имеет склонность валить все на личный состав эскадры, ни в чем неповинный, то мне хотелось бы дать вам возможность правильно судить о грядущих событиях… На других кораблях адмирал не был с ухода из России. Командиры судов собирались у него всего три раза, судите сами, можно ли при таких условиях знать свою эскадру? Ничьи советы не принимаются, даже специалистов по техническим вопросам, приказы пишет лично, обыкновенно смаху, не разобрав дела, и прямо поражает диким тоном и резкостью самых неожиданных выражений… Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками, никому ни на грош не верит, на что не имеет никаких данных, так как три четверти командиров прекрасные и опытные моряки, остальной же личный состав ничем не заслуживает такого к себе отношения… На каждом шагу приходится бороться с самодурством…

Припоминая адмиралов, с которыми я раньше плавал и к которым у меня осталось чувство глубокого уважения, я воображаю себе, какую грозную силу представляла бы наша эскадра под флагом, например, Дубасова. Вот имя, которое грозно звучит для японцев… Дубасов сумел бы довести эскадру в блестящем состоянии и уж если бы сцепился с Того, то основательно. К сожалению, благодаря каким-то интригам в Петербурге Дубасов совсем затерт, а на войну послали такого "адмирала", как Скрыдлов, а вести вторую эскадру назначили наше "сокровище"… Главное, обидно, что не видим ни одного здравого распоряжения; вся энергия личного состава должна тратиться на борьбу с абсурдами. Мало надежд на разумность действий в виду неприятеля!"

Это мнение не изменилось и в дальнейшем: в письме от 19 февраля П. А. Вырубов, выражая опасение, что, может быть, придется вернуться, "ничего не сделав", добавляет, что и "идти вперед с нашим "флотоводцем" тоже не сладко, так как он продолжает доказывать полную неспособность командовать эскадрой и полное пренебрежение ко всем требованиям здравого смысла и морской тактики".

Что же происходило на эскадре и кто же был все-таки Зиновий Петрович Рожественский?

Командующий эскадрой

Неожиданно вошедший в историю в качестве командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана вице-адмирал З. П. Рожественский родился 30 сентября 1848 г., оказавшись двумя месяцами старше другого адмирала – С. О. Макарова, с кем постоянно его сталкивала судьба. Поступив в 1865 г. в Морское училище, З. П. Рожественский окончил его в 1870 г. и в тот же год поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, которую окончил в 1873 г. Он успел отличиться в войне с Турцией, получив орден Георгия за участие в бою "Весты" (11 июля 1877 г.).

В 1883-1885 гг.., находясь на службе Болгарского княжества, командовал его флотом. Службу в русском флоте возобновил в чине капитана 2 ранга. Наклонностей к ученым трудам, исследованиям и изобретательству (чем отличался С. О. Макаров) не проявлял. В статье в "Биржевых ведомостях" (17 июля 1878 г.) выступал с вполне здравой мыслью о необходимости для России полноценного броненосного флота, который, конечно, вооруженные пароходы заменить не могут. Без протекции и особых отличий по службе карьера продвигалась трудно, и только в 1894-1896 гг. З. П. Рожественскому (в 1892 г. произведенному в капитаны 1 ранга), довелось командовать первым и единственным в его службе, далеко уже не новым кораблем 1 ранга-крейсером "Владимир Мономах". "Мономах" состоял в эскадре Средиземного моря под командованием уже 5-й год находившегося в чине контрадмирала С. О. Макарова.

В 1896-1898 гг., командуя самым старым в русском флоте броненосцем "Первенец", возглавил учебно-артиллерийскую команду Балтийского флота и в конце 1898 г. получил чин контр-адмирала. В 1899-1902 гг. Рожественский командует Учебно- артиллерийским отрядом. Здесь-то и состоялся ослепительный взлет его карьеры. "Высочайшая благодарность" за работы по снятию с мели броненосца "Генерал-адмирал Апраксин" в 1900 г., "высочайшая благодарность" за командование десантным отрядом и высадку десанта у Биорке на маневрах 1901 г., честь сопровождать императора в Севастополь, изъявление монаршего благоволения с одновременным зачислением в императорскую свиту в 1902 г. за блестящую демонстрацию боевого искусства русского флота во время ревельского свидания императора Вильгельма II с Николаем II.

Этот звездный час в карьере адмирала, очевидно, обеспечил и состоявшееся 17 марта 1903 г. назначение З. П. Рожественского и. д. начальника Главного морского штаба с оставлением в императорской свите. Было от чего закружиться голове. И потому, наверное, не имея достойных друзей и единомышленников, к мнению которых можно прислушаться, счастливо перескочив через голову своего недавнего командующего С. О. Макарова, оставленного на второстепенной, сведенной, по общему признанию, "к нулю" должности в Кронштадте, З. П. Рожественский предался неистовой и неудержимой гордыне и, похоже, возомнил себя, сообразно должности, абсолютно непогрешимым.

Уже перед войной собственными распоряжениями он благополучно провалил операцию по переброске отряда подкрепления для порт-артурской эскадры, а затем и усугубил этот провал отказом С. О. Макарову (его призвали спасать положение в Порт-Артуре, назначив командующим флотом) в просьбе, несмотря на начало войны, продолжать движение на Восток. Рожественский был, бесспорно, и в центре мелкой интриги, в которой С. О. Макарову, считавшему необходимым без промедления ознакомить флот с его тактическими взглядами, отказали в напечатании и срочной высылке в Порт-Артур 500 экз. его "Рассуждений по вопросам морской тактики".

С блеском раскрылся он и в своей известной резолюции, отвергшей очередную инициативу командующего флотом в Тихом океане, который настаивал на том, чтобы снять все нелепые экономические запреты на стрельбу из орудий береговой обороны. С неизъяснимым самодовольством выводил он на полях телеграммы С. О. Макарова своим каллиграфическим почерком следующие слова: "Полагал бы дать одно очень ценное указание не стрелять на расстояния, с которых нельзя попадать. Донесение о попадании в броненосец с 14 верст не подтвердилось. Снаряды брошены впустую".

11 августа 1904 г. на совещании в Петергофе, состоявшемся под председательством императора Николая II, адмирал, уже в апреле назначенный командующим 2-й тихоокеанской эскадрой и деятельно готовивший ее снаряжение к плаванию, решительно высказался за немедленное отправление в путь на- присоединение к эскадре в Порт- Артуре. Нельзя, объяснял адмирал, вводить казну в громадные убытки, к которым приведет уплата неустойки германской фирме, уже подрядившейся снабжать эскадру углем по пути ее следования. Его оппоненты считали, что полноценная боевая подготовка только вблизи своих берегов, а никак не в тропических широтах, как это предполагал З. П. Рожественский.

Эскадра на якорной стоянке.

Почуяв настроение императора, жаждавшего поскорее "наказать" дерзких японцев, позицию З. П. Рожественского поддержал и управляющий Морским министерством адмирал Ф. К. Авелан.

Первые весомые дивиденды в карьере последовали сразу: на шестой день по выходе эскадры из Либавы, 7 октября 1904 г., была получена телеграмма о производстве командующего в вице-адмиралы, пожаловании ему звания генерал-адъютанта и утверждении в должности начальника ГМШ.

Современные поклонники талантов З. П. Рожественского особенно возмущены однажды высказанным А. С. Новиковым-Прибоем (в беседе с корреспондентом газеты "Красный флот" в 1940 г.) мнением о том, что адмирал "был дураком". Сохранившиеся в архивах обширные документы и переписка, монументальное типографское издание приказов и циркуляров по эскадре, полемика с публицистами и особенно поражающие то откровенным цинизмом, то изощренной изворотливостью ответы на вопросы следственной комиссии точку зрения советского писателя, действительно, не подтверждают. Неоспоримо, однако, и то, что неразделимые с натурой Рожественского необузданная спесь, безумное самомнение, безграничное недоверие к людям и абсолютная неспособность воспринимать чьи-либо мнения, кроме своих собственных (это, возможно, и составило родство душ адмирала и возлюбившего его императора Николая II), нередко парализовали достоинства бесспорного природного ума адмирала и ставили его поступки и решения на грань изумлявшей всех глупости. На обилие этих глупостей указывают многие участники похода. И в этом смысле советский писатель ближе к истине, чем нынешние невесть откуда взявшиеся поклонники адмирала.

Нельзя, например, не напомнить, с каким безразличием на посту начальника ГМШ (совершенно неважно, в какой цвет – "серый или иной" – надо красить корабли, – гласила одна из его предвоенных резолюций) и просто презрением во время плавания относился он к маскировочному окрашиванию кораблей. И JI. Ф. Добротворский и Н. И. Небогатов, чьи корабли были выкрашены иначе (в серый -у одного, в сплошь черный -у другого), чем у З. П. Рожественского, получили категорическое приказание окраситься заново – с черным корпусом и хорошо выдававшими себя в ночи в лучах прожектора, ярко-желтыми верхушками дымовых труб. Восхитительна и проявленная при этом командующим особая хитрость – окраска мачт в шаровый цвет. Таким путем, словно забыв, что новейшие дальномеры уже не нуждаются в оценке высоты мачт у противника, Рожественский, видимо, рассчитывал сделать мачты своих кораблей невидимыми для японцев. С тем же высокомерием были отклонены адмиралом и просьбы командиров некоторых кораблей кардинально освободить их от обилия деревянных поделок и внутреннего оборудования. Адмирал не верил в пожары и тем обрек корабли на гибель от огня и воды, переполнившей палубы при тушении этих пожаров.

А, может быть, дело было проще: не допуская мысли, что эскадра дойдет до театра военных действий, командующий считал неразумным портить дорогостоящую отделку кораблей. Столь же непостижимо и забвение З. П. Рожественским всех азов военной науки.

Так перед следственной комиссией "генерал- адъютант", как его почтительно именуют новые "историки", с обескураживающей простотой объяснил, что, исполняя высочайшее приказание о прорыве во Владивосток, он рассчитывал по примеру порт- артурской эскадры (в бою 28 июля 1904 г.) "так маневрировать, чтобы, действуя по неприятелю, по мере возможности продвигаться на север". Мысль о том, что эскадра в Желтом море пыталась прорваться со значительно большей скоростью – до 13 уз, отчего японцам и не удалось осуществить охват ее головы, что решающее значение скорости выявилось и в бою владивостокских крейсеров и что, наконец, японцы, обладая флотом с 18-уз скоростью, вряд ли согласятся вести бой на предложенных им (9 уз) условиях, адмирала почему-то не беспокоила. В комиссии он говорил, что, конечно, предвидел намерение японцев "сосредоточить действие своей артиллерии по нашим флангам". И тут же, приводя всех в смятение, делал ошеломляющее заявление о том, что ввиду неустранимой "тихоходности" его эскадры (этот тезис он в течение всего похода и после боя эксплуатировал особенно настойчиво) ему "оставалось признать за японцами инициативу действий в бою, а потому не только о заблаговременной разработке деталей плана сражения в разные его периоды, но и развертывании сил для нанесения первого удара не могло быть и речи". Пытаясь уяснить секрет столь парадоксального мышления адмирала (очень может быть, что все эти формулировки вовсе не отражали его замыслов до боя, а были лишь придуманы во время пребывания в плену), нельзя избавиться от мысли, что столь безразличное отношение к плану боя можно объяснить лишь одной достаточно поддающейся логике причиной: адмирал был убежден, что эскадре не придется вступать в бой, а потому и готовиться к нему всерьез не было необходимости. Весь ход плавания эскадры неумолимо толкает нас к этому крайне безрадостному и удручающему выводу.

Действительно, все 220-дневное плавание не отмечено никакими сколь-нибудь значительными мерами по повышению боеспособности эскадры. Рожествснский не воспользовался своими огромными полномочиями для того, чтобы потребовать от министерства ни присылки запасных стволов главных орудий броненосцев (долгая стоянка на Мадагаскаре могла позволить провести их замену в случае большого износа от практических стрельб), ни соответственно увеличенного комплекта боеприпасов для этих и других орудий.

Непосредственно во власти З. П. Рожественского было и проведение особенно необходимых практических и учебных стрельб, без которых (и это адмирал как "патентованный" артиллерист не мог не знать) комендоры не овладеют управлением орудием. Не было ни попыток сосредоточить лучших комендоров на самых сильных кораблях,, ни практики постоянных тренировок в скорости заряжания (специальные зарядные станки, как это было на японских кораблях, в русском флоте завели только после войны), ни столь же настойчивых тренировок в стволиковых стрельбах (чем постоянно занимались на кораблях порт-артурской эскадры).

Апологеты адмирала не преминут напомнить о коварстве Морского министерства, не приславшего на эскадру боеприпасов для практических стрельб. Особенную драматизацию этого обстоятельства мы видим в романе В. Пикуля 'Три возраста Окинисан". Дело, однако, в том, что будь у адмирала острая потребность в этих ожидавшихся на транспорте "Иртыш" снарядах, он, хорошо зная канцелярские порядки, позаботился бы со своей въедливостью несколько раз и со всей определенностью напомнить об этом.

Но в том-то и беда, что такой потребности Рожествснский, похоже, не ощущал, дав в этом случае министерству возможность допустить халатность. Он действовал с дальним прицелом – возложить на Морское ведомство ответственность за низкую боевую подготовку эскадры и получить еще один довод в неспособности ее вступить в бой. Не были использованы даже возможности для уже упоминавшихся стволиковых стрельб, для которых на эскадре имелся огромный запас комплектных и сверхкомплектных снарядов мелкой артиллерии, которую адмирал считал на броненосцах ненужным балластом. Эти снаряды в огромном множестве целыми и невредимыми вернулись на транспортах в Россию.

Как истый чиновник (хотя и в военном мундире), привыкший действовать всегда напоказ, командующий считал необходимым прежде всего демонстрировать неуклонное продвижение вперед. Боевая подготовка считалась лишь второстепенным сопутствующим занятием, на которое отводилось время после исполнения всех корабельных работ. А их в тяжелом походе было всегда в избытке. Главной заботой и чуть ли не целью похода безраздельно стали изматывающие людей нескончаемые угольные погрузки, которые из-за требований адмирала принимать едва ли не втрое больше, чем вмещали угольные ямы, вынуждали занимать даже палубы с установленными там 75-мм пушками. Постоянная уборка этих и других помещений подчас отнимала столько же времени, сколько сама погрузка.

На словах боевая подготовка, конечно, не отрицалась, и напоминания о ней периодически появлялись в адмиральских приказах, особенно в краткий период практических стрельб. Дав богатую пищу эпистолярным талантам адмирала, едко разделывавшего в приказах всех командиров, эти стрельбы и проводившиеся попутно маневры лишь утвердили в эскадре уверенность (на что, видимо, и рассчитывал адмирал), что идти в бой с такой подготовкой немыслимо. Внеся таким путем деморализацию и неверие людей в свои силы, З. П. Рожественский не пытался усиленной практикой изжить и устранить выявленные и естественные для новых кораблей недочеты.

Практики в стрельбах и маневрировании адмирал эскадре не предоставлял. Словами на бумаге остались и другие, иногда проскальзывавшие в 4 приказах, здравые мысли, вроде остроумного, но ни разу в действительности не осуществленного маневра сдваивания колонны, при котором половина флота шла бы обратным курсом навстречу другой ее половине. Тем самым флот, получая возможность стрелять в промежутки между своими кораблями, удваивал силу огня по концевым кораблям неприятеля. Адмирал словно забыл о том, сколько усилий и настойчивых повторений требовали от него гораздо менее сложные маневры, которые он отрабатывал, готовясь к смотру двух императоров в Ревеле. И здесь нельзя удержаться от мысли, что Рожественский, лишая корабли возможности исправить выявленные недостатки, преследовал какие-то свои особые цели, вольно или невольно клонившиеся к утверждению на эскадре сознания ее полной никчемности. Возможно, он ожидал, что таким путем это мнение, проникнув через письма в Россию, могло подействовать на умы тех высших чинов Морского министерства, от кого зависела окончательная судьба эскадры.

На ту же идею "работали" и все те многословные, желчные, а подчас прямо издевательские приказы, которые позволяли адмиралу демонстрировать свою мнимую заботу о боевой подготовке и всю ответственность за ее низкий уровень переложить на личный состав, неспособный будто бы внять преподаваемым адмиралом урокам. Именно так он продолжал думать и по возвращении из плена. Вот в таких иезуитских выражениях, начав вроде бы с безоговорочного на словах признания своей вины и кончив фактически обвинением в адрес погубленной им эскадры, объяснял он в следственной комиссии причину, отчего не удалось воспользоваться тем шансом на победу, который русской эскадре неожиданно предоставил в начале боя японский командующий: "…Без сомнения, наша неспособность воспользоваться этой выгодой лежит всецело на моей ответственности: я виноват и в дурной стрельбе наших судов и в том, что она не удержалась так, как я им предоставлял возможность держаться". Иначе говоря, адмирал развернул флот для гарантированной победы, но эскадра оказалась недостойной его высокого искусства.

Не поддается пониманию постоянное подчеркивание З. П. Рожественским во всех его донесениях и последующих объяснениях перед следственной комиссией крайней "тихоходности" его эскадры как некоего наперед заданного и совершенно неподвластного адмиралу состояния. Очень было удобно, прикрываясь этой "тихоходностью" (ее адмирал прямо-таки холил и лелеял), внушать эскадре в походе сознание ее неспособности сражаться с японцами на равных, оправдывать свою безучастность к эскадренной боевой подготовке (не было ни опытов управления стрельбой и ее массирования всей эскадрой, ни эволюций на скоростях больших, чем 9-11 уз), исподволь внушать начальству мысль о необходимости вернуть эскадру и уж во всяком случае не вводить ее в бой. Приведенные адмиралом цифры "тихоходности" поражают своей фантастичностью (или преступным пренебрежением командующего одной из главнейших составляющих тактических достоинств каждого корабля).

Новейшие 18-узловые броненосцы, которые по логике всех предшествовавших плаваний должны были (да так оно, как свидетельствовали механики, и было) довести свои механизмы до полностью исправного состояния и надежности действий, не могли будто бы развивать скорость болёе 13 уз, а все прочие могли идти едва 11-уз скоростью. Для новых крейсеров, "Олега" и "Авроры" предельной скоростью адмирал считал 18 уз (спецификационная их скорость -23 и 20 уз), а из 9 миноносцев, необходимость сбережения механизмов которых адмирал даже декларировал в своих приказах, лишь два были будто бы способны "по нужде" развить до 22 уз (спецификационная – 26,5 уз). Между тем эти предоставленные сами себе миноносцы в бою достигали совсем других скоростей, а "Грозный" сумел отбиться и уйти от преследовавших его японских миноносцев.

Не столь низкими были (об этом также свидетельствуют участники боя) скорости и других кораблей. К сожалению, адмиралу в комиссии не задали вопросы о том, почему он отказался от всех предложений корабельных инженеров о кардинальной разгрузке кораблей, позволявшей вернуть новые корабли к их проектному водоизмещению, а стало быть, и к приемным скоростям, почему не освобождал корабли от грозившего гибельными пожарами дерева, почему ограничился лишь видимостью очистки подводных частей только с помощью водолазов (хотя не составляло труда применить и кренование, и разные импровизированные средства вроде, например, плавучих щеток, протаскиваемых под днищем тягой корабельных шпилей и паровых катеров), почему не проводил испытаний на полную скорость (как это предписывалось циркулярами МТК) и пренебрег опытом 1-й эскадры, где перед войной провели беспрецедентное по дальности (пробегом полным ходом от Нагасаки до Порт-Артура!) испытание и броненосцев, и крейсеров.

Но ни эти, ни другие вопросы адмиралу заданы не были. Комиссия хорошо сознавала границы своей компетенции – было не безопасно огорчать императора слишком уж откровенной картиной организационного и флотоводческого маразма его "генерал-адъютанта". Да и ответы адмирала были, очевидно, предсказуемы – застилавший ему глаза "угольный синдром", панический страх оказаться без угля посреди океана (хотя, как оказалось, снабжение эскадры углем было гарантировано в течение всего похода), которым он постоянно пугал Петербург в своих телеграммах, служил в его глазах надежным оправданием для того, чтобы эту сторону боевой подготовки эскадры держать в преступном небрежении.

Горьким фактом остается и весьма незначительные (скорее, тоже для видимости) усилия адмирала по "водворению", как он бы выразился, на эскадре постоянных тренировок кораблей в стрельбе и искусстве управления артиллерийским огнем и отсутствие даже намерений как-либо реализовать прекрасные наступательные качества четырех новейших броненосцев, которые вместе с быстроходным "Ослябей" могли образовать скоростное ударное ядро, нечто вроде "летучей эскадры", о чем еще в 1880 г. мечтал русский адмирал А. Б. Асланбеков и какая в 1895 г. обеспечила японскому флоту решающую победу при Ялу. Наличие такой свободной в своих действиях эскадры, маневрирующей вблизи строя своего флота, резко повышало его боевые возможности, гарантировало от всех случайностей, позволяло незамедлительно воспользоваться любым промахом (а он, как показали события, был допущен японским командующим в первую же минуту боя!) противника. Ведь все это З. П. Рожественский мог еще в начале своей карьеры усвоить из тех же лекций лейтенанта Семечкина в 1868 г., в которых он предсказывал, что "грядущие морские битвы будут состоять, по всей вероятности, из последовательных атак и отпоров против нападений, так как обе сражающиеся стороны будут ловить благоприятные обстоятельства и обращать в свою пользу невыгодные положения противника".

Имея предельно вышколенную и слаженно маневрирующую на самых полных скоростях летучую эскадру из 5 имевшихся у него новых броненосцев, З. П. Рожественских мог, и не вступая в бой, занять угрожающее положение в тылу японского флота и так осуществить знаменитый принцип "fleet in being". Это было вполне осуществимо даже при временных перебоях в снабжении углем, когда весь флот можно было укрыть в какой-либо из бухт по пути следования и, переведя большинство кораблей на масляное освещение (такую форму сбережения угля настойчиво пропагандировал С. О. Макаров), все силы обратить на тренировку ударного ядра. Таким путем несколько лет сберегалась русская бизертская эскадра. Но из всех возможных вариантов З. П. Рожественский избрал самый безнадежный и гибельный – прорыв во Владивосток. Всякое иное решение, объяснял он следственной комиссии, вызвало бы огромный взрыв народного негодования, "которому не было бы границ, а разложение флота, первопричиной которого ныне считается Цусимское поражение, удивило бы крайних анархистов".

В кают-компании броненосца "Император Александр III".

Этими придуманными в плену уловками адмирал пытался скрыть сокровенное, в чем, может быть, боялся признаться и самому себе, – непоколебимо сложившуюся у него уверенность, что в бой во главе этого флота ему идти не придется. Это скрывалось до 1917 г., когда авторы исторического исследования МГШ написали: …его весьма "секретная корреспонденция" (речь шла, видимо, об обмене шифрованными телеграммами с императором – P. М.) не давала ясных указаний на то, что единственной возможной целью своего похода адмирал считает демонстрацию". Далее уже более определенно говорилось: "У него оставалась затаенная надежда лишь на второе решение, а именно на то, что мир будет заключен ранее, чем ему придется приступить к окончательному решению своей задачи…"

Но вместо ожидаемого и казавшегося единственным (после падения Порт-Артура) приказа о возвращении он получил приказ ждать подкреплений, которые сделают эскадру способной вступить в бой с японским флотом. Это было первое потрясение, повлиявшее на психику адмирала. По-прежнему не решаясь дать знать императору, что одолеть японцев он считает совершенно невозможным, командующий прибег к серии отчаянных маневров, имеющих целью внушить Николаю II мысль о возвращении эскадры, прямо от себя ее не высказывая. Всячески открещиваясь от отправлявшихся ему подкреплений, он сумел уговорить императора отложить время присоединения эскадры Н. И. Небогатова (зачем делать ей лишний 2000-мильный путь к Мадагаскару!) до прибытия 2-й эскадры к берегам Индокитая: за это время обстановка могла измениться в пользу З. П. Рожественского. Но этого не произошло.

Делая последнюю попытку откреститься от подкреплений Небогатова (они уже полностью лишали оснований уклоняться от боя), он дошел до того, что нежелание соединяться с отрядом Небогатова мотивировал наличием в его составе 8 транспортов, которые-де вместо усиления эскадры только ослабят ее необходимостью выделять силы для их охраны. Словно его заставляли идти в бой, непременно взяв с собой эти транспорты! Той же шитой белыми нитками хитростью было и мнение о том, что целесообразность присоединения Н. И. Небогатова может выясниться лишь по опыту первых боевых соприкосновений с японским флотом. Как будто японцы обещали ему время и возможность подумать об этом! Отсюда и постоянные запугивания императора огромностью ожидаемых потерь ("дойдет четвертая часть"), трудностями похода, невыносимостью для экипажей существования в условиях тропиков на Мадагаскаре – о чем его предупреждали в Петергофе! – и постоянно нагнетаемая в приказах, донесениях и письмах картина полной неспособности командиров кораблей справиться со своими обязанностями, отчего и адмирал не в состоянии добиться от эскадры какого- либо уровня боеспособности. Дошло даже до жалоб на свою физическую немощь, намеки (в письмах жене) на благотворность его замены (еще на Мадагаскаре) адмиралом Чухниным, который мог бы прибыть с оказией па кораблях отряда Д. Г. Фелькерзама, и даже до признания, что он "просто человек, не обладающий нужными данными, чтобы справиться с задачей".

Однако в официальных донесениях он, свято блюдя чистоту и незапятнанность послужного списка, ни разу не высказал ни прямой просьбы о собственной замене, ни категорического настояния о возвращении эскадры с пути или задержки ее на подходе к театру военных действий. Но все его хитроумные недосказанности, завершившиеся уже совершенно панической телеграммой от 2 мая о своей немощи и о том, что состояние эскадры "очень плохое", не возымели на императора никакого действия. Он твердо верил в воинскую доблесть своего командующего. Приказа о возвращении не последовало.

Нетрудно представить состояние адмирала, который рассчитывал на совсем иной результат. Бешенство его, вызванное таким, как он вполне мог считать, "предательством", было неописуемо. Оно, возможно, окончательно помрачило его рассудок, и Рожественский, осознав крушение своей карьеры, решил, что в отместку за совершенное с ним "предательство" должна погибнуть и эскадра. Такая изуверская мысль и раньше проскальзывала в его переписке, где он, словно отмечая посторонний факт, высказывался о том, что если и "перестанет существовать эта глупая вторая эскадра", то это "небольшая уже будет надбавка к позору, к горю народному". Привыкнув смотреть на эскадру как на разменную монету в игре своих карьеристских амбиций, он не задумался и ее бросить ва-банк. И сделано это было не из благородных побуждений о воинском долге, а из злобной мстительности к тем, кто "предал" его в Петербурге.

И с драмой этого обезумевшего себялюбца и строгого моралиста (преследуя всех замеченных в нарушении нравственности и понятий воинской чести, он во время похода чуть ли не каждый день находил отдохновение в обществе плававшей на госпитальном "Орле" "дамы сердца") несопоставима подлинная драма тех 16170 человек, которые составляя личный состав эскадры, были отданы в почти неограниченную и бесконтрольную власть полубезумного человека. Их честь, совесть и патриотизм в продолжение всего похода были ежечасно оскорбляемы и угнетены истерически-дикими выходками адмирала и всей невыносимостью созданного им на эскадре режима административного террора. С каждым днем это убивало в людях интерес к службе и веру в успех похода.

Во всех подробностях эта обстановка отображена в книгах А. С. Новикова-Прибоя и В. П. Костенко. Горькое сознание безраздельной подчиненности невежественному самодуру угнетало не только П. А. Вырубова. Все видели нелепость происходящего, все понимали, что эскадру, не дав ей должной, даже по обычным меркам, артиллерийской подготовки, ведут к гибели, но никто -ни командиры, ни адмиралы – не осмеливались даже осведомиться у командующего о его замыслах и планах боя. Свыкнувшись с беспрекословным повиновением его воле и убедившись в бесполезности каких-либо объяснений, все они ни о чем давно уже не спрашивали, шли за ним безропотно и угрюмо.

Никто не удивлялся, почему, зная о безнадежной, уже более месяца продолжавшейся болезни второго флагмана эскадры контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама, З. П. Рожественский не перевел его на госпитальный "Орел" и не назначил ему (и пе вызвал из России) преемника. Все понимали, что командующий, единолично и полновластно распоряжавшийся всей эскадрой через головы своих флагманов и командиров, не нуждался в помощниках и сотрудниках, все делал сам и что в этих условиях добавление еще одной декоративной фигуры, какими адмирал сделал всех своих флагманов, не имело никакого значения. Поэтому на кораблях, успевших перехватить секретный семафор о смерти Д. Г. Фелькерзама (последовавшей 10 мая 1905 г.), как должное восприняли и продолжавший, как ни в чем не бывало, развеваться над "Ослябей" контрадмиральский флаг, и фиктивное исполнение функций умершего адмирала командиром броненосца В. И. Бэром. Никто не задумывался о более чем серьезных последствиях, к каким могла привести (и привела в бою) эта нелепая канцелярская тайна, которую адмирал и те, кто был в нее посвящен, не сочли нужным сообщить только что присоединившемуся к эскадре и ставшему теперь командующим 3-м броненосным отрядом Н. И. Небогатову.

Как одну из очередных, уже не вызывающих никакой реакции причуд командующего восприняли и последовавший, не раньше и не позже, а именно в день перед боем 13 мая 1905 г. приказ, который извещал эскадру о том, что "дальномерное дело на судах эскадры накануне боя находится в крайнем небрежении", и призывал "обратить особое внимание и воспользоваться хотя бы оставшимися до боя часами для водворения порядка в этом деле".

Эскадра у Носси-Бэ. На переднем плане стоит эскадренный миноносец "Блестящий"

Бедь никакой науки для выявления диапазона гарантированных измерений этих имевших большую погрешность (из-за еще незначительной базы) на дальних расстояниях приборов на эскадре не было, и приказ обратился в очередную выволочку за якобы нерадивое отношение командиров к своим обязанностям.

Безропотно провели 13 мая и затеянные З. П. Рожественским, первые после Мадагаскара и отнявшие от похода целые сутки, обширные эволюционные учения. Учения, естественно, оказались без практики неудачными, но повторены не были. Видимо, и они * преследовали все ту же цель: указать эскадре на ее никчемность и в очередной раз напомнить, что спасти ее может только беспрекословное подчинение железной воле командующего.

Да, готовность и привычка повиноваться во всем была на эскадре доведена, как отмечалось в труде МГШ "до высших ступеней", и оставалось ждать чудес тактического искусства от командующего. Держась твердой линии о своей полной непогрешимости, адмирал на вопрос о целях задержки на сутки перед входом в Цусиму (пасмурная погода того дня увеличивала шансы миновать японские дозорные отряды и пройти узкую часть пролива незамеченными) с достоинством Конфуция отвечал, что маневры по его сигналам "неприятель впереди", "неприятель сзади" имели цель "еще раз подтвердить начальникам отрядов, что именно им следует делать, когда неприятеля нет в обстреле бортовых орудий". Поразительны и его высокомерие, и это отсутствие даже тени раскаяния, и все тот же топко поданный лейтмотив полной неспособности к самостоятельным действиям его кораблей и начальников отрядов, и ханжеский намек на то, что начальники его отрядов, в действительности схваченные железной уздой ежеминутного повиновения, будто бы имели свободу самостоятельных действий.

Конечно, отнять у людей право мыслить был не в силах даже сделавший для этого все командующий. Понимание натуры и "талантов" командующего проявил не только погибший со своим кораблем лейтенант Вырубов. В штабе командующего крейсерами контр-адмирала Эпквиста, поверив призывам адмирала к разработке офицерами тактических задач, осмелились предложить З. П. Рожественскому план будущего боя, в котором крейсера могли активно взаимодействовать с броненосцами, а не только охранять обоз из транспортов, которые адмирал, руководствуясь собственной внутренней логикой, продолжал вести с собой. С какой, надо думать, брезгливо-гадкой ухмылкой сунул командующий под сукно этот план, который на словах одобрил и обещал привести в действие. В бою на использование этого плана не было и намека.

План у Рожественского был другой. Руководствуясь сложившейся убежденностью, что его командиры неспособны выполнять даже простейшие эволюции, он, практически отняв у своих флагманов все предусмотренные Морским уставом права и низведя их до роли пассажиров, строжайше предписал: в бою кораблям неотрывно следовать один за другим, замещая выбывших следующим в строю и невзирая ни на что (обходя подбитые и вышедшие из строя), держаться в строю за головным, которым последовательно будет становиться тот, кто останется во главе строя.

* Если отбросить известную версию о намерении адмирала, как и его предшественника по Роченсальмскому сражению, приурочить бой к "высокоторжественному дню" – на этот раз "священного коронования их императорских величеств".

На кормовом балконе броненосца "Император Александр ИГ старший офицер корабля капитан 2 ранга В. А. Племянников (слева) и мичман А. А. Адлерберг. Оба офицера погибли в Цусимском бою.

Состоявшаяся 10 мая последняя грандиозная погрузка угля породила на кораблях надежду, что эскадра пойдет более безопасным кружным путем вокруг Японии. Избранный маршрут напрямую через Корейский пролив З. П. Рожественский попросту держал в тайне и вел эскадру туда, куда, как ему казалось, "было надо". Убоги были предпринятые им перед боем стратегические хитрости: отправка части транспортов в Шанхай, смехотворная демонстрация отправкой крейсеров "Днепр" и "Рион" русского присутствия в Желтом море (где Порт-Артур уже полгода был в руках японцев), и, наконец, выглядевшая "в высшей степени жалкой" демонстрация вспомогательных крейсеров "Кубань" и "Терек" вблизи восточных берегов Японии.

Вместе с тем, идя на прорыв Корейским проливом, адмирал, чтобы, наверное, ввести в заблуждение собственную эскадру, а главное, чтобы оправдать свою "тихоходность", продолжал вести с собой в бой еще 6 транспортов и два госпитальных судна, которые, идя в конце строя, несли все свои отличительные огни.

Многочисленны были и глупости, совершенные на подходе к Корейскому проливу еще до вступления в бой. Это была ненужная возня с разгрузкой захваченного 5 мая 1905 г. английского парохода "Ольдгамия" и размещение части его команды на госпитальном судне "Орел" (что дало японцам повод, захватив судно, удержать его в качестве военного трофея). Непонятное великодушие проявил командующий к другому, захваченному в тот же день и столь же подозрительному норвежскому пароходу, который для досмотра привели к эскадре и, отпустив, дали ему пройти вдоль всего ее строя, чтобы он, прибыв в Японию, смог доставить туда последние сведения о составе русской эскадры. Это были те непонятные маневры в канун "высокоторжественного дня" и необъяснимо беспечное намерение идти на прорыв, ведя с собой и белый "Орел", огни которого навели на эскадру японского разведчика. Это произошло на исходе ночи 14 мая 1905 г.

На баке "Князя Суворова". День Нептуна во время перехода через экватор.

Не веря своему счастью, японский вспомогательный крейсер "Синано-Мару", привлеченный огнями госпитального "Орла", уже начал с ним сближаться для досмотра, как вдруг в уменьшившейся дымке обнаружил всю походную колонну русской эскадры. Он оказался в самой середине ее строя, но мер по перехвату разведчика принято не было. Он вызвал себе на "смену" для сопровождения эскадры, крейсер "Идзуми", но и этот, видимый уже всей эскадрой (это было около 7 час. утра), ни отогнан, ни уничтожен не был. В блистательных выражениях З. П. Рожественский впоследствии в июле 1905 г. доносил морскому министру: "..Я не приказал крейсерам отгонять его и полагал, что командующий крейсерами не делает об этом распоряжение самостоятельно, разделяя мои соображения о возможности увлечься погоней в сторону находящихся поблизости, закрытых мглою, превосходных сил неприятеля". Нельзя не восхититься, как тонко З. П. Рожественский накидывал сеть своей вины на командующего крейсерами, вовлекая его в общую с ним ответственность, как ненавязчиво внушал министру, что эскадра будто бы состояла из почти что самостоятельных единиц, имевших право на инициативу.

А затем начались и вовсе чудеса Конечно, отказавшись от собственной цепи охранения, как это сделал адмирал, можно было надеяться уменьшить риск обнаружения эскадры дозорами противника. Но ради этой цели, чтобы не дать противнику сведений о себе, следовало без промедления перехватывать и уничтожать все разведочные корабли с того момента, когда факт обнаружения эскадры уже нельзя было скрыть. Не приняв мер по перехвату "Синано-Мару" и сменившего его легкого крейсера "Идзуми", эскадра, неторопливо вползая в пролив "парадной" 9-уз скоростью, равнодушно взирала на то, как вызванная "Идзуми" по радио целая свора японских разведчиков, состоявшая, словно в издевку над русскими, из слабых и тихоходных судов, буквально обступила ее со всех сторон. Радиоэфир был перенасыщен треском японских радиопередатчиков, которые безостановочно сообщали своему командующему сведения о составе, скорости и курсе русской эскадры. Но З. П. Рожественский, демонстрируя то ли крайнее "презрение к врагу", то ли готовность предаться мазохизму в его предельно- извращенной форме, ничего и против этих разведчиков не предпринимал.

Будь эти слабые и частью устаревшие корабли своевременно уничтожены превосходящими силами крейсеров и быстроходного броненосца "Ослябя", встреча с главными силами японского флота, лишенного оперативной информации о противнике, могла бы состояться в более позднее время и при иной, более благоприятной обстановке. Этот гарантированный успех (главные силы были еще далеко, и японские разведчики не ушли бы от расправы) был необходим для необстрелянных экипажей русских кораблей, имевших ничтожную огневую подготовку. Он мог бы снять накопленное огромное нервное напряжение, рассеять угнетавшую всех обстановку неверия и пессимизма, придать людям уверенность в своих силах, пробудить мощный стимул к активной наступательной тактике. Очень может быть, что этот подъем снял бы с эскадры оцепенение слепого повиновения, вернул бы командирам способность мыслить и действовать активно. Но все это не входило в планы командующего. "Я не пытался гоняться за ними, потому что должен был сосредоточенно продвигаться вперед", – холодно ответствовал он па недоуменный вопрос комиссии.

Будни эскадры. На баке во время якорной стоянки (вверху) и построение корабельного оркестра на юте.

В заботах о -создании наибольших возможностей для деятельно выполнявших свою задачу японских разведчиков З. П. Рожественский запретил просившему разрешение командиру крейсера "Урал" вмешаться в японские переговоры. Его мощная станция могла надолго вывести из строя все японские передатчики. "Не мешать японцам телеграфировать", – был ответ командующего. В том же духе отвечал он и па вопрос об этом в следственной комиссии. Оказывается, адмирал был озабочен сохранностью станции "Урала", которая, видите ли, всегда расстраивалась, как только начинала работать. Отказался он и от намерения отогнать разведчиков огнем 305-мм орудий "Суворова" (о таком намерении по эскадре было сделано оповещение), а когда ближайшие к разведчикам корабли, не смея без разрешения броситься в атаку (говорят, что командир "Осляби" запрашивал об этом адмирала и получил отказ), не выдержали напряжения (комендоры держали врага под прицелом 40 минут) и, не выходя из строя, открыли стрельбу, последовал второй, вошедший во все хрестоматии, исторический приказ: "Не бросать снарядов".

Вся эта идиллия с мирно сопровождавшими эскадру и усиленно телеграфировавшими японскими крейсерами продолжалась до полудня, когда до адмирала вдруг дошло, что главные силы японского флота, которым он столь галантно помог без затруднения сосредоточиться, должны находиться уже где-то поблизости. "Они, наверное, нападут в строе фронта" (секрет этого озарения также остался не раскрыт), а потому и свою эскадру адмирал решил перестроить во фронт. Но разведчики не хотели проявить деликатность и продолжали висеть на флангах эскадры. По-прежнему не решаясь их обеспокоить, З. П. Рожественский начал маневр, дождавшись, когда набежит мгла. Но мгла рассеялась, эскадра снова стала видна разведчикам, и адмирал, дабы преждевременно не обнаружить свой маневр, отменил перестроение во фронт для продолжавших идти в кильватере 2-го и 3-го броненосных отрядов, а уже выстроившемуся во фронт 1-му отряду приказал (ведя его за собой) перестроиться обратно в кильватерную колонну. Позднее явилась версия о том, что адмирал, удрученный нестройно выполнявшимися маневрами, махнул будто бы рукой и отказался от всех перестроений. Так ли это было или перед нами очередная версия адмиральских апологетов – сегодня, видимо, уже не разобраться. В итоге всех этих маневров образовались две колонны, шедшие одним курсом в расстоянии 10- 20 каб, причем "Ослябя" – головной левой колонны (2-й и 3-й броненосные отряды) оказался на правом траверзе "Орла" – концевого правой колонны. Тогда же, словно ожидая этот момент, из мглы справа на бешеной (в сравнении с 9-уз русских кораблей) 16-уз скорости показался, пересекая курс русской эскадры, подоспевший японский флот.

Впереди холодные волны Цусимы.

Застигнутый врасплох, З. П. Рожественский заметался и, дабы кильватеру врага противопоставить свою кильватерную колонну, повернул влево, чтобы затем встать впереди и образовать из всех своих 12 броненосцев единый, вытянувшийся гуськом строй. Но глазомер "генерал-адъютанта" оказался никуда не годным: 11-уз скорость, с которой правая колонна пыталась "влезть" в голову левой, оказалась недостаточной для выполнения маневра. Колонна 1-го броненосного отряда ("Суворов", "Император Александр III", "Бородино", "Орел") уходила вперед очень медленно и, выстроившись в кильватер чуть правее левой, отставала, по крайней мере, на один корабль, отчего "Орел" оказался на правом траверзе "Осляби". Но З. П. Рожественский счел маневр выполненным (репетичного корабля, который мог бы дать ему знать о действительном взаимном положении броненосцев, он не предусмотрел) и тотчас же "сбросил" скорость своей колонны до тех же 9 уз, каким шла колонна левая. Одновременно, дабы всегда оставаться правым, он поднял сигнал: "2-му и 3-м отрядам вступить в кильватер 1-му".

Чтобы выполнить это приказание, ведущий левой колонны "Ослябя" сначала пропустил вперед "Орел", только еще вышедший на его правый траверз и уже двигавшийся с той же 9-уз скоростью. Способ выполнения был один – уменьшить скорость или даже остановиться, дав "Орлу" уйти вперед, а затем, описав коордонат вправо, выйти в кильватер "Орлу" и всей шедшей несколько правее колонне 1-го отряда. Так на виду уже сближавшейся контркурсом японской эскадры произошел тот самый "кавардак", который вполне точно (на основе опубликованных свидетельств) описал в "Цусиме" А. С. Новиков-Прибой. Вслед за уменьшившим скорость, а затем и вовсе остановившимся "Ослябей" начали уменьшать скорость и выкатываться из строя следовавшие за ним "Сисой Великий", "Наварин", "Адмирал Нахимов".

Лучшего подарка для японцев нельзя было придумать: стреляя по скучившимся, почти остановившимся кораблям, можно было, накрыв их эллипсом рассеивания огня всей эскадры, добиться исключительно высокого процента попаданий. Все это произошло в момент, когда японцы, дойдя контркурсом почти до траверза "Осляби" (многие участники боя настаивают именно на этом положении), начали циркуляцию влево вслед за головным броненосцем "Микаса" и ложиться на сближавшийся, почти параллельный с русскими курс. Этот поворот, который продолжался, по разным оценкам, от 10 до 20 минут, предоставлял русским казавшуюся до того мгновения невероятной возможность выигрыша всего похода и боя. Делая этот рискованный поворот, японский командующий в течение всего маневра намертво привязывал спой флот к жестко фиксированной позиции – петле, проходившей его кораблями, которая при наличии предприимчивости у противника и давала ему возможность подойти почти вплотную и завязать ближний бой. Уклониться от такой стремительной таранно-минно-артиллерийской атаки (все эти виды оружия можно было применить с невозможной в других обстоятельствах эффективностью) японцы, не закончив поворота, не могли. Атаку могли предпринять (с участием быстроходного "Осляби") имевшиеся у З. П. Рожественского четыре новейших броненосца типа "Бородино". Словно бы созданные в предвидении такой атаки, эти корабли Отличались исключительно надежным бронированием из двух полных (по всей длине корпуса) броневых поясов и двойным или тройным превосходством (в бою "лоб в лоб") в числе 152-мм пушек, бронебойные снаряды которых могли пробивать почти всю броню японских броненосцев.

Превратив атаку в скоротечную беспорядочную свалку и единоборство одиночных кораблей, русские могли реализовать вполне удовлетворительную, мало чем уступающую японцам, боевую подготовку своих кораблей для одиночного боя и, наоборот, лишили бы японцев их главного преимущества- умения вести хорошо организованный и управляемый артиллерийский эскадренный бой с применением массированного огня с дальних расстояний. На эскадре не могли не знать, что в боях под Порт-Артуром японцы с близких расстояний стреляли гораздо хуже, чем с дальних. А главное, такая атака позволила полностью нейтрализовать органический, как считал З. П. Рожественский, недостаток его эскадры – "тихоходность".

Обладая З. П. Рожественский хотя бы малой способностью к "глазомеру, быстроте и натиску", которыми была пронизана суворовская "наука побеждать", будь он способен на подлинно творческие озарения, вспомни он не раз повторявшиеся С. О. Макаровым слова своих великих предшественников: "на войне обстановка повелевает", и имя его, случись эта вполне возможная, дерзкая и смелая атака, вошло бы в ряд с именами самых славных флотоводцев. Но роль флотоводца была, как это теперь очевидно, не по нему. Хотя Рожественский и оценил, если верить его позднейшим показаниям, "необычайно выгодные условия" для первого удара эскадры, однако он оказался неспособен мгновенно принять решение и молниеносно использовать предоставлявшийся ему неслыханно счастливый и почти гарантированный шанс если не разгромить японский флот, то провести с ним бой на равных. Его интеллекта хватило лишь на то, чтобы, не меняя ни курса, ни строя, ни скорости эскадры, поднять в 13 час. 49 мин. флажный цифровой сигнал "единица", что означало "бить по головному", и одновременно начать стрельбу самому. Этим он с первой минуты начисто дезорганизовал и без того весьма зыбкую систему управления огнем эскадры. Ведь согласно его же приказам, пристрелку должен был осуществить сначала головной корабль, а затем, получив от него корректурные данные о прицеле, могли открывать огонь и остальные корабли. "Единица", поднятая на мачте "Суворова", заставила открыть огонь сразу все корабли. Не отличая падения своих снарядов, в беспорядке сыпавшихся вокруг "Микасы", наши корабли не могли корректировать свою стрельбу, а полное отсутствие на эскадре даже зачатков системы массирования огня сделало его для японцев почти безвредным. Новые, но обладавшие недостаточной базой дальномеры Барра и Струда помочь не могли.

В те неумолимо истекавшие для русских последние минуты надежды, когда японцы начали свой поворот, а русский командующий, подставив под расстрел "Ослябю" и следовавшие за ним корабли, занимался лишь выравниванием строя, В. И. Бэр мог бы спасти положение. Словно самой судьбой уже выдвинутый в направлении к японской эскадре, обладая по праву адмиральского флага властью командовать своим отрядом, "Ослябя" во главе своих кораблей был вполне в состоянии сделать то, на что оказался неспособен З. П. Рожественский. В этом бою, в котором отличная выучка комендоров "Осляби" и повышенное бризантноё действие 254-мм снарядов могли бы нанести японцам ощутимые повреждения, были все шансы общими силами 2-го броненосного отряда подбить один из японских кораблей, и тогда делалась реальной возможность подхода и кораблей 3-го броненосного отряда контр-адмирала Н. И. Небогатова. В этих условиях подоспевшим кораблям 1-го броненосного отряда оставалось бы довершить разгром японцев. Во всяком случае в условиях боя кораблей один на один японская эскадра могла бы быть, безусловно, рассеяна и не смогла бы добиться той победы, которой в конце концов завершился Цусимский бой. Не было бы и того постыдного по своей беззащитности расстрела "Осляби" всей японской эскадрой, не было бы и его столь быстро последовавшей бессмысленной гибели.

Увы, изучением великих сражений прошлого, освоением уроков активной тактики и всего блистательного опыта Суворова, Нельсона, Ушакова, Сенявина, Нахимова, видимо, не утруждали себя ни З. П. Рожественский, ни В. И. Бэр, ни большинство тогдашнего флотского офицерства. Все военачальники той поры, как горько заметил один из воевавших в Маньчжурии полковых командиров, проявили лишь одну несомненную способность – "водить порученные им войска на убой". Не вспомнили на "Ослябе", уже загоревшемся от первой серии сыпавшихся на него японских снарядов, и о подвиге командира броненосца" Ретвизан" Э. Н. Щенсновича, который в опасной ситуации, грозившей в бою 28 июля 1904 г. русской порт-артурской эскадре потерей ее управления (из-за выхода из строя флагманского броненосца "Цесаревич" и растерянности второго флагмана), нашел в себе решимость вырваться из кучи сбившихся кораблей и в одиночку, принимая весь огонь на себя, броситься в таранную атаку на флагманский броненосец "Микаса". Не решившись использовать предоставившийся ему шанс, В. И. Бэр остался в общем строю и обрек на неминуемую гибель и себя, и свой корабль, и эскадру.

Не проявив ни способностей флотоводца, ни личной отваги, З. П. Рожественский и в последующие 5 часов боя, находясь па "Суворове", оставался столь же непостижимо равнодушен к происходящему и судьбе приведенной им на убой эскадры. О предельном маразме, в котором он пребывал все это время, и унтерском уровне мышления, свидетельствует эпизод с появлением раненого адмирала в башне 152-мм орудий. Не считаясь с тем, что башня повреждена и поворачиваться не может, что подача испорчена и кораблей противника в углах обстрела ее орудий не видно, адмирал приказал вызвать прислугу и начать стрелять!

Уже в первые полчаса боя, когда жестоко избитый "Ослябя" едва держался в строю, а "Суворов" оказался под неслыханно метким, частым и плотным огнем, командующий должен был решиться на какое-то кардинальное решение. Нельзя было столь бездарно играть в поддавки, позволяя японцам, которые пользовались почти двойным превосходством в скорости, с легкостью охватывать голову русской колонны и сосредоточенно расстреливать всем флотом ведущий ее корабль, одновременно прикрываясь от огня концевых кораблей за дугой изгибавшегося строя. Ведь можно было, рискуя даже потерей действительно тихоходных кораблей, увеличить скорость и не позволить японцам столь безнаказанно концентрировать огонь на головном корабле. Можно было в момент, когда японцы сближались, броситься на них строем фронта уцелевших броненосцев. Таран, мины из носовых аппаратов и кинжальный огонь могли бы смешать строй японской эскадры и заставить их отойти, дав русским кораблям передышку, хотя бы на ночь. Но адмирал оставался безучастен, сидя под прорезью рубки.

Приведя эскадру, словно по сговору с японцами, в самый центр их сосредоточившихся сил, связав корабли гибельным приказом тянуться один за другим и превратив флот в караван смерти, выключив из действия всех своих флагманов и фактически полностью устранившись от руководства боем, З. П. Рожественский, по существу, самым подлейшим образом предал своих матросов и офицеров, предал последние надежды маньчжурской армии, предал вековые традиции флота и его славную историю.

Но корабли, поставленные своим командующим в условия гарантированного истребления, вступили в бой и вели его с редким, превзошедшим все прошлые сражения мужеством. И первыми были броненосцы типа "Бородино".

Цветы для генерал-адъютанта.

Их предали

14 мая 1905 г. в Цусимском бою броненосцы типа "Бородино" подверглись самому жестокому из возможных в то время испытаний – на полное уничтожение всей мощью сосредоточенного артиллерийского огня, какой располагал японский флот, в условиях, лишавших корабли возможности активно противодействовать этому уничтожению.

Условия для такого уничтожения предоставил японцам сам командующий русской эскадрой генерал-адъютант Зиновий Петрович Рожественский, и будет его имя проклято наравне со всеми самыми страшными злодеями русской земли. Он не только не обучил свои корабли искусству массирования огня, о котором, по своему бескрайнему невежеству, по-видимому, не имел даже представления, но отнял у них и скорость, и возможность маневра, и право на инициативу. Единственное, что он был пе в силах отнять у преданных им экипажей кораблей – быть и умирать героями. В этих особых, едва ли повторявшихся когда-либо в мире условиях ярко проявились мужество и стойкость, истинное величие души и верность долгу, самоотверженность и святое чувство воинского братства – все те качества, которые из века в век отличали русского воина.

Непопулярна была та война на далекой и даже не принадлежащей России окраине, отсталой оказалась тактика, и не лучших образцов было, оружие. Великую, подчас фантастическую бездарность проявлял генералитет, но рядовые и офицеры всех родов войск в массе своей сохранили достоинства, благодаря которым побеждали на Куликовом поле и под Бородиным, в альпийских и кавказских ущельях, на Балканах и в Средней Азии.

Об этом бесценном феномене национального характера, проявившемся и во время русско-японской войны, писал прошедший ее в Маньчжурии генерал-майор Е. И. Мартынов: "Посреди развалин нашей старой военной системы, при падении несокрушимых до тех пор авторитетов, при полном банкротстве идей, еще недавно бесспорных, одно лишь стоит непоколебимо – это мужество русского солдата. Армия, которая неизменно каждый день, в самый разгар ожесточенного (для многих частей удачного) боя, получала приказание отступать, которой в течение полутора лет прививали сознание бессилия перед врагом, которая по большей части давно потеряла всякую веру в своих начальников и которая тем не менее, при всех неблагоприятных условиях, до самого конца войны сохраняла полную боевую готовность – такая армия, несомненно, должна отличаться исключительной нравственной упругостью".

В этой "нравственной упругости" и состоял секрет стойкости русских моряков при Цусиме, где их не устрашили ни японское оружие, ни леденящие душу картины гибели кораблей с сотнями человек на борту. На всех кораблях до последнего момента их существования люди оставались на своих боевых постах, поддерживая безостановочное действие всех механизмов и систем, не прекращали подачу боеприпасов, стрельбу из орудий, управление кораблем и подачу электроэнергии, спасение раненых и борьбу за живучесть. Офицеры во всем подавали пример, и корабли, даже ложась на борт в безвозвратном, гибельном крене, успевали сделать последний залп из последней, еще действовавшей башни. И не вина экипажей в том, что во множестве совершавшиеся в бою подвиги героизма и самоотверженности не принесли победы.

Строй эскадры перед началом Цусимского боя.

Неумолимый, не подвластный людям рок и вполне материальная адмиральская бездарность уже в дневном бою погубили практически со всеми их экипажами флагманский "Князь Суворов" и следовавшие за ним "Император Александр III" и "Бородино". Из штатной численности их экипажей в 2665 чел. остался жив (исключая несколько снятых с "Суворова" в середине боя вместе с командующим штабных чинов) лишь один матрос." И только показания этих штабных да наблюдения с соседних кораблей и с "Орла" – единственного уцелевшего из этих четырех новых кораблей – позволяют судить о том, что было с ними, последовательно принимавшими на себя всю мощь уничтожающего огня главных сил японского флота. Вот как это происходило.

"Князь Суворов".

Этот корабль, который весь поход был средоточием безраздельно царившей над эскадрой власти командующего, с началом боя вместе с "Ослябей" стал объектом первого, жестко и целенаправленно осуществленного акта устрашения шквалом массированного огня всех японских броненосцев и крейсеров. Десятки ежесекундно обрушивающихся на корабли снарядов в считанные минуты превратили их в охваченные пожарами остовы, содрогавшиеся от разрывов снарядов и собственной стрельбы и подчас скрывавшиеся из вида в дыму разрывов и непрерывно вскипавших у бортов водяных фонтанах.

Люди на кораблях, последовательно попадавших под эту лавину, не имели возможности даже осмыслить и осознать сущность примененного японцами массированного огня. И только издали- с крейсеров, как это удалось лейтенанту с "Авроры" А. Н. Лосеву, оказалось возможным увидеть в японской стрельбе новый метод и описать эту несущую смерть и разрушения, гигантскую-дугой в А-6 км – "струю" сотен снарядов, непостижимо точно и неотвратимо, словно из ствола брандспойта, направляемую на избранную цель. И цель этого сосредоточения, пока жертва не выводилась из строя, была всегда одна. Хорошо было заметно, как эта струя, когда цель пыталась уйти из-под накрывающего ее потока, снова нащупывала ее (сближением или отходом колонны стреляющих кораблей) до восстановления прежнего, установленного последней пристрелкой, прицельного расстояния. Это, как определили наблюдавшие стрельбу офицеры крейсеров и как впоследствии формулировал один из виднейших русских флотских артиллеристов капитан 2 ранга Н. И. Игнатьев (погубленный в ГУЛАГе), был метод "стрельбы пристрелкой". Метод "весьма грубый", сопряженный, в силу принципа струи, с огромным расходом боеприпасов, но обеспечивавший гарантированное уничтожение противника с предельных (недоступных русским из-за отсутствия опыта) расстояний одними только фугасными снарядами. Хорошо усвоив европейское изречение о том, что "война дороже всех кораблей", японцы не скупились на расход снарядов и для пополнения их имели в трюмах обширные запасы, которые (по некоторым сведениям) и были перегружены во время ночного перерыва боя из трюмов в погреба.

Постоянно нависая дугой своего строя над русскими, поместив в фокусе головной корабль (что не составляло труда при огромном превосходстве в скорости) и прикрываясь таким образом от огня следовавших за ним броненосцев, по "Князю Суворову" жесточайший массированный огонь вели броненосцы "Микаса" (флаг командующего адмирала Того), "Шикишима", "Фудзи", "Асахи" и замыкающие их колонну броненосные крейсера "Кассуга" и "Ниссин" -те самые, от приобретения которых З. П. Рожественский отказался под более чем смехотворным предлогом их несоответствия тому конструктивному типу, который был принят в русском флоте. К этим главным силам, составляющим 1-й боевой отряд, в отдельные моменты боя периодически присоединялся тесно с ним взаимодействовавший 2-й боевой отряд, включавший броненосные крейсера "Идзумо" (флаг вице-адмирала Камимура), "Адзума", "Токива", "Якумо", "Асама", "Ивате" (флаг младшего флагмана контр-адмирала Симамура). Такой "принцип парома", когда на концевых кораблях колонны имеется ответственный флагман, посвященный во все подробности и задачи боя, а потому и обеспечивающий оперативность и гибкость командования при любой ситуации и любых поворотах и изменениях строя, являлся одним из тех разительнейших отличий в боевой подготовке и организации японского флота, о котором не было и намека на эскадре З. П. Рожественского, вообразившего себя полубогом.

Начало боя. Положение эскадр в период с 13 ч. 30 мин. до 13 ч. 40 мин.

И тогда в двух струях сосредоточенного огня этих двух отрядов на избранный для уничтожения очередной русский корабль каждую минуту обрушивалось до 14 снарядов калибром 305 мм, до 2-254 мм, до 76-203 мм, до 265-152 мм, до 500-75 мм. Даже 1-3% их доли * в расчете на несколько часов боя было с избытком достаточно, чтобы многократно вывести корабль из строя. Ведь все они могли поражать многочисленные на тогдашних броненосцах, уязвимые для мощных фугасных снарядов, не имевшие брони или слабо прикрытые, важные узлы и детали, уничтожение которых вместе с обширными пожарами делало корабль небоеспособным. Такова была японская тактика, обеспечившая победу в Цусиме спустя 41 минуту после начала боя, когда, не выдержав страшного огня, одновременно с тяжелыми повреждениями вышли из строя броненосцы "Князь Суворов" и "Ослябя", когда вся инициатива безраздельно перешла в руки японцев, а действия русской эскадры состояли лишь в одних жалких попытках уклониться от жестокого избиения и каким-нибудь образом проскользнуть мимо японцев на север. Директива Зиновия Петровича продолжала выполняться в точной аналогии с поведением того медведя, пример которого вспоминал в "Цусиме" А. С. Новиков-Прибой.

Что касается японского метода стрельбы, который почему-то вовсе ускользнул от внимания не только А. С. Новикова-Прибоя, но и всех без исключения современных авторов, то он состоял в следующем. В отличие от применявшегося русскими традиционного, как на всех флотах мира, достаточно длительного и пригодного лишь на относительно небольших расстояниях (когда падения снарядов хорошо видны) "нащупывания" цели захватом ее в "вилку", японцы, ориентируясь по показаниям дальномеров (и не требуя от них высокой точности) делали пристрелочные залпы с заведомыми, но близкими к цели недолетами. Установив прицелы всех орудий (по их таблицам стрельбы) на полученное таким путем, близкое к цели расстояние, они немедленно открывали интенсивный огонь и одновременно, держась до того на параллельном курсе, начинали быстрое сближение. Как только эллипс рассеивания накрывал цель (о чем говорили участившиеся поражения), корабли ложились на строго параллельный курс и развивали предельную скорость стрельбы. При попытках цели вырваться из-под смертоносной струи расстояние до цели соответственно изменялось, и эллипс снова утверждался над целью. Если какой-либо из кораблей, участвовавших в этом сосредоточенном расстреле, попадал под начавший делаться ощутимым обстрел с одного из русских кораблей, то он, нимало не заботясь о равнении в строю и соблюдении интервала, немедленно уклонялся в сторону и продолжал огонь с поправкой (видимо, на основе постоянно осуществлявшейся прокладки), соответствующей величине уклонения. Ничего похожего русские корабли, приученные своим командующим держаться исключительно строго "по струночке", позволить себе не могли и своим идеальным строем и равнением обеспечивали японцам предельно благоприятные условия для уничтожения.

Непрерывно падавшая на русские корабли лавина снарядов, обладавших втрое-вчетверо более сильным фугасным зажигательным действием, в первые же минуты вызвала на "Ослябе" и "Суворове" множественные пожары, вывела из действия значительную часть противопожарных средств и назначенных к ним людей, лишив экипажи возможности эффективно бороться с огнем. Произошло то, о чем настойчиво предупреждали командующего корабельные инженеры, когда предлагали кардинально освободить корабли от переполнявших их горючих предметов. Оставленные на "Суворове" вместе с десятками деревянных шлюпок, они обратили середину корабля в огромное, все разраставшееся кострище (что, впрочем, приводя в пример не успевший хорошо загореться "Орел", З. П. Рожественский впоследствии со спокойной уверенностью отрицал), с которым уже вскоре стало некому и нечем бороться. Островками в этом огненном море, прервавшем всякое сообщение между оконечностями корабля, оказались башни 152-мм орудий. Из- за этого же на 10-й минуте боя командир левой кормовой башни лейтенант Редкин просил изменить курс, чтобы сбить пламя, уже раскалившее броню и закрывшее цель для стрельбы.

Тысячи ежеминутно осыпавших корабль осколков от снарядов (которые, к удивлению русских, разрывались даже при ударе о воду) и обломки корабельных конструкций поражали людей через прорези башенных рубок и особенно уязвимой, боевой рубки. "Газы обжигали насмерть людей и были чрезвычайно удушливы. Разрывавшиеся снаряды давали множество осколков и массу раскаленной металлической пыли. Вентиляторные трубы принимали вместо свежего воздуха ядовитые газы разрывавшихся снарядов. В боевую рубку непрерывно попадали осколки снарядов через просветы, иногда целым дождем мелкие щепки дерева, дыма, брызги воды от недолетов и перелетов. Шум от разрыва и ударов снарядов вблизи боевой рубки и от своих выстрелов заглушал все. Дым и пламя… не давали возможности видеть через просветы рубки, что делается кругом. Только урывками можно было видеть иногда отдельные части горизонта. Никаких правильных наблюдений, да еще в желаемом направлении, не было возможности вести". Этот рассказ флаг-капитана Клапье де Колонга дополнял флаг-офицер лейтенант Кржижановский, который отмечал, что из-за нескольких попаданий осколков внутрь рубки, убивших уже несколько человек, все в рубке "начали держать головы ниже края брони, взглядывая на неприятеля ежеминутно".

* Стабильный во всех сражениях процент попаданий, который при Цусиме, благодаря особо благоприятным для японцев условиям, мог быть даже и выше.

14 ч. 30 мин. Броненосцы "Суворов" и "Ослябя" выходят из строя.

В таком жалком и беспомощном состоянии пребывал весь командный состав броненосца и чины штаба во главе с грозным адмиралом, на кого с надеждой были обращены все мысли и взоры эскадры. Но адмирал, поглядывая снизу на стоящих у штурвала, был тих и незаметен и лишь дважды дал указание об уклонении в сторону от слишком уж ставшего невыносимым японского огня. Этим и закончилась вся его флотоводческая роль.

Через 22 минуты после начала боя сбило левый дальномер, и старший артиллерийский офицер лейтенант Владимирский переставил на его место правый. Но уже через 5 мин. окружавшая рубку стена дыма и газов полностью закрыла обзор, сделав невозможным и управление стрельбой и определение расстояний. С катастрофической быстротой таяла боеспособность корабля. Носившийся над ним, ни на минуту не утихавший смерч огня и стали оборвал наконец передачу из боевой рубки всех приказаний, заставил башни и батареи определять расстояния на глаз и стрелять самостоятельно. Недолго действовала кормовая 305-мм башня. Уже в 14 час. 05 мин. на ней повредило крышу, но башня продолжала безостановочно стрелять, пока новый снаряд, угодивший уже прямо внутрь, не вызвал страшной силы взрыв (это было в 14 час. 15 мин.), которым убило и искалечило всю прислугу, сдвинуло орудия с цапф и сбросило на палубу сорванную с креплений крышу.

Пробоина в подводной части вызвала крен, увеличивавшийся из-за воды, которую захлестывало через сорванные взрывами крышки полупортиков 75-мм орудий. Их прикрывали мешками с углем. Вода начала неудержимо разливаться по батарейной палубе, грозя еще более ухудшить остойчивость. С поступлением воды боролись работающие на полную мощность водоотливные насосы. Освещение, погасшее было в носовом кочегарном отделении, исправил младший минный офицер корабля лейтенант Вырубов. Корабль жил и действовал во всех своих боевых частях, люди выполняли свой долг, но несчастья не переставали их преследовать. Собранный для тушения пожара последний резерв палубной команды – несколько десятков человек- был почти полностью уничтожен взрывом снаряда при их выходе на палубу. Искры и даже целые обгоревшие доски сыпались через все шахты и вентиляционные решетки, попадая на раненых в коридоре у перевязочного пункта. Группу раненых матросов и офицеров, спешивших увидеть перевернувшийся будто бы, японский броненосец, перебило снарядом, разорвавшимся над выходом из люка.

В моменты двух поворотов, делавшихся по приказанию адмирала (один раз для временного уклонения от пристрелявшихся японских кораблей, другой -уже сразу на 4 румба), между 14 час. 05 мин. и 14 час. 20 мин. в броню рубки ударило два снаряда, осколками были ранены находившиеся в рубке, не исключая и сидевшего на полу адмирала. Одновременно из-за перебитых приводов к рулевой машине и машинных телеграфов к левой машине корабль неудержимо (это было около 14 час. 26 мин.) покатился вправо и, описывая полную циркуляцию, прорезал строй эскадры за кормой "Сисоя Великого" (он успел дать полный ход, избежав таранного удара) и, разойдясь с также удачно успевшим отвернуть влево "Наварином", застопорил машины, чтобы начать управляться без помощи руля.

Эскадра, только что пережившая гибель перевернувшегося "Осляби", лишилась теперь и своего флагманского корабля. Ее, в соответствии с ранее отданным приказом адмирала, продолжал вести на север шедший в строю вторым, а теперь оказавшийся головным "Император Александр III". Лишенный возможности управляться, быстро отставший "Князь Суворов" должен был теперь, согласно тому же приказу, рассчитывать только на свои собственные силы.

Но японцы слишком рано сочли корабль погибающим: броненосцы этого типа обладали несравненно большей живучестью, чем те, к которым принадлежал так быстро погибший "Ослябя". Искалеченный до неузнаваемости, охваченный сплошным каскадом огня, содрогавшийся от взрывов патронов у орудий на мостиках, без мачт и дымовых труб, "Князь Суворов" имел еще достаточно сил, чтобы отбить первую атаку бросившихся на него миноносцев. Руль удалось поставить прямо, и, маневрируя машинами, корабль пытался следовать за эскадрой. И она, в силу ли совпадения последующих маневров под огнем японцев или повинуясь решению тех оставшихся неизвестными офицеров, а может быть, и матроса, что стоял у руля "Императора Александра III", вернулась к изнемогающему "Суворову". Это заставило отойти японские миноносцы и дало возможность миноносцу "Буйный" снять с "Князя Суворова" раненого адмирала и его штаб. В этой отчаянной операции, когда на крупной зыби миноносец бросало то вверх, то вниз, у борта броненосца, накренившегося на 10°, люди обоих кораблей проявили исключительное мужество и умение (всего было снято 8 офицеров и 15 матросов, прыгавших на корабль со среза броненосца).

14 ч. 45 мин. Поворот "Александра III" на норд.

Продолжая отчаянный бой, эскадра вновь проложила курс на север, и "Князь Суворов", как казалось многим, стал в ее строю концевым кораблем. Но идти с флотом он уже не мог. По показаниям снятых с него штабных, восстановленным рулевым устройством нельзя было действовать из-за перебитых приводов и потери всякой связи с центральным постом, откуда пытались управлять кораблем. Переговорных труб, которые могли бы спасти положение, в рулевом отделении не было. Править по курсу непосредственно из рулевого отделения также было невозможно-полагавшийся здесь по проекту боевой компас еще в походе, ради удобств плавания перенесли на верхний мостик и перед боем не возвратили. Начатая было лейтенантом Леонтьевым (до подхода "Буйного") проводка для управления рулевым электродвигателем, видимо, не получилась.

Управление непосредственно машинами из-за длительности и путаницы в передаче приказаний (по переговорной трубе через подбашенное отделение) также не удавалось -и ранее проявляя рыскливость, корабль без руля держаться на курсе не мог. Продвижение вперед было ничтожным. Такой случай в приказах адмирала предусмотрен не был и практически в походе не проверялся. Не было предпринято и попыток силами крейсеров и охраняемых ими транспортов снять людей с утратившего боеспособность корабля.

Оставленный эскадрой и забытый штабными чинами, "Князь Суворов" должен был повторить трагедию крейсера "Рюрик", погибшего в этих же водах 1 августа 1904 т. Последними офицерами корабля, которых запомнили и с помощью которых перебрались на "Буйный" штабные чины, были лейтенанты М. А. Богданов, П. А. Вырубов и прапорщик В. И. Курсель. Они и возглавили последний бой корабля. К едва двигавшемуся, еще полному людьми на боевых постах, но способному стрелять только из двух 75-мм кормовых пушек броненосцу с заходом солнца подкрались три миноносца. Им не составило труда выбрать безопасную позицию и безошибочно выпустить по ярко пылавшему в ночи и уже лежавшему на левом борту кораблю три торпеды. Корабль затонул в считанные минуты. Спасенных не было.

"Император Александр III".

Единственный в эскадре имевший отборную команду Гвардейского экипажа, "Император Александр III" от остальных броненосцев серии отличался и своим опытом почти годичной кампании * и налаженностью порядка службы, и свойственной гвардейцам подготовкой. Все это создало броненосцу репутацию образцового корабля, привычно бравшего адмиральские призы за скорость погрузки угля и успевавшего по окончании работ непременно подкрашивать борт и всегда выглядеть лучше всех.

Особенно радовало адмирала искусство своего кормового мателота всегда безукоризненно поддерживать в походе четкое равнение в кильватер флагманскому "Суворову". И даже если он совершал ошибку, как случилось на маневрах у Мадагаскара, то выговор за нее доставался не ему, а непричастному и едва не пострадавшему от этой ошибки, нелюбимому адмиралом "Орлу". В образец для всех кораблей приводился и организованный на "Императоре Александре III" порядок надзора за состоянием водонепроницаемых переборок и водоотливных средств. Но эта похвальная, хотя подчас уже без чувства меры, чисто гвардейская наклонность к чистоте и порядку помешала офицерам корабля решиться на связанные с ломкой и неудобствами меры по освобождению корабля от обилия запасов и, особенно, деревянных шлюпок и отделки кают.

Не поддержав подобные инициативы, выдвинутые специалистами "Орла" и "Бородино", офицеры "Императора Александра III", возможно, повлияли и на скептическое отношение к этим мерам со стороны запретившего их командующего.

В бою 14 мая 1905 г., возглавив эскадру после выхода из строя флагмана, "Император Александр III" подтвердил лучшие традиции императорской гвардии: стойкость, бесстрашие, презрение к смерти. Именно "Александр III", вместо продемонстрированной командующим постыдной пассивной тактики, предпринял попытку прорваться под хвостом японской колонны, когда адмирал Того, видимо, уверившись, что русские неспособны ни к какому маневру, в своем стремлении к массированию огня по головному кораблю слишком далеко вырвался вперед. И хотя из-за малой эскадренной скорости прорыв не удался, японские броненосцы, вынужденные совершить обратный упреждающий маневр, должны были ослабить огонь и даже, временно потеряв русскую эскадру, вовсе его прекратить.

Вступивший на место главных сил отряд броненосных крейсеров Камимуры, продолжая идти прежним курсом, перенес свой огонь на уже утративший значительную часть артиллерии и вынужденный идти прежним 9-уз ходом "Император Александр III". Это дало передышку остальным кораблям, но уже около 14 час. 40 мин. "Александр III", получив, видимо, такие же повреждения, что и "Князь Суворов", вышел из строя. Быстро справившись с повреждениями, он занял место позади "Сисоя Великого" и возобновил бой.

За время перерыва, произошедшего из-за усилившегося тумана, корабль нагнал свой отряд и вступил в кильватер "Орлу". Строго, как и в течение всего похода, выдерживая интервал (шедший теперь за ним "Император Николай I" заметно "оттягивал"), "Александр III" вместе с отрядом оказался под особенно интенсивным расстрелом догонявшей справа японской эскадры. И до того уже сильно поврежденный, корабль вышел из строя и начал отставать, но, справившись с пожаром, еще раз нагнал своих и шел между "Сисоем Великим" и "Адмиралом Нахимовым".

Огонь противника достиг предельной интенсивности- японцы спешили засветло реализовать плоды уже достигнутой победы. "Струя" японских снарядов начала перемещаться уже и на концевые броненосцы, и гибель их, казалось, была предрешена. И в этот момент, как свидетельствовал наблюдавший за боем с марса "Адмирала Нахимова" мичман Энгельгардт, строй эскадры с увеличившимся до опасного от циркуляции креном прорезал, не переставая вести огонь, "Император Александр III", и японские броненосные крейсера немедленно перенесли на него весь свой огонь. Кем был предпринят этот ставший подвигом самопожертвования последний маневр доблестного корабля, кто успел дать команду о спасении людей – на эти вопросы история уже никогда не ответит.

Крен корабля на правый борт все увеличивался, палуба ушла под воду, и из воды показались винты, из которых правый еще работал. Это было на исходе 7 час. вечера. К сотням людей, державшимся на воде около днища (до 30 человек успели перебежать на него по уходившему в воду борту), поспешил державшийся поблизости крейсер "Изумруд". Но японцы, как они делали при гибели "Осляби" и как будут делать при гибели других кораблей, открыли огонь по приблизившемуся для спасения крейсеру. Сбросив койки, спасательные круги и пояса, "Изумруд" должен был уйти.

Оставляя слева место гибели "Александра III", эскадра, ведя отчаянный бой, уходила на север. Было видно, что уже после захода солнца к еще державшемуся на воде днищу подходили японские миноносцы, но пытались ли они спасать тонувших- неизвестно. Не исключено, что кто-то, может быть, и был подобран, но мог и погибнуть как раз на тех немногих миноносцах, что были потоплены при ночных атаках русских кораблей. С корабля не спаслось ни одного человека.

"Бородино".

Родоначальник серии, составившей главную силу эскадры, раньше всех начатый постройкой и дольше всех, в силу порядков казенного судостроения, строившийся, корабль, в отличие от "Императора Александра III", вышел в плавание далеко не в полной готовности. И потому немало досталось ему в походе и грубых выволочек, и просто оскорблений со стороны нетерпеливого, жаждавшего скорейшей и полной исправности адмирала. Но судьба, словно оберегая корабль от несправедливости, наделила его дружной кают-компанией и знающим, прошедшим тихоокеанскую школу командиром.

Все эти достоинства в полной мере проявились сначала в строю эскадры, а затем и во главе ее, когда в бою выбыли два передних мателота. Уже в первые полчаса боя, когда "Бородино" на несколько минут вышел из строя (видимо, из-за неполадок рулевого устройства), он даже вне строя продолжал вести огонь, направляя выстрелы своей кормовой 305-мм башни над ютом закрывшего его от противника "Орла". Использовав имевшийся резерв скорости (еще одно подтверждение несостоятельности заявлений З. П. Рожественского о "тихоходности" его кораблей), "Бородино" вернулся на свое место впереди "Орла", а затем – это было около 14 час. 40 мин. – возглавил эскадру взамен выбывшего "Императора Александра III". Уже спустя 10 мин. его командир капитан 1 ранга П. И. Серебренников, оценив обстановку, предпринимает попытку прорваться между строем японских броненосцев, которые слишком ушли влево (чтобы предотвратить прорыв, начатый "Императором Александром III"), и их броненосными крейсерами, чрезмерно продвинувшимися вправо. Убедившись в рискованности боя с русскими броненосцами, еще сохранившими достаточно сил, Камимура отходит к своему 1-му отряду, и "Бородино" делает крутой поворот на юго-восток.

Этим курсом эскадра могла оторваться от противника (оба японских отряда шли в тот момент в противоположную сторону) и спасти хотя бы часть кораблей. Такое решение, шедшее в разрез с директивой о прорыве во Владивосток, командир "Бородино" взять на себя не посмел. Это был вправе сделать адмирал Н. И. Небогатов, находившийся на "Имераторе Николае I", к которому по всем нормам Морского устава должно было перейти командование, но он никаких признаков активности не проявлял, по-прежнему, как ему предписал командующий, держась в общем строю.

* Корабль даже успел до начала войны окраситься в белый цвет для предстоявшего в 1903 г. заграничного плавания.

Флагманский корабль японского флота броненосец "Микаса".

Около 15 час. 15 мин. "Бородино" снова ложится на курс NO 23° и, ведя эскадру, возобновляет бой с настигшими его обоими японскими отрядами. Боясь, видимо, что "Бородино" может попытаться реализовать еще сохранившуюся наступательную мощь своих передовых кораблей и бросится напролом, японский командующий отходит на север и в сгустившемся тумане снова теряет противника. И опять адмирал Небогатое упускает возможность спасти остатки эскадры. Не желая брать на себя ответственность, он своим бездействием принуждает "Бородино" продолжать вести эскадру прежним, предписанным командующим курсом NO 23°. Поворачивая на этот курс, "Бородино", а за ним и все броненосцы приближаются к месту боя наших крейсеров, которые, защищая свои транспорты (такую "стратегическую" задачу поставил перед ними в бою командующий), с трудом отбивались от наседавших на них со всех сторон японских легких крейсеров. Огнем броненосцев японские легкие крейсера были рассеяны, но на гром выстрелов подошли главные силы противника, и бой возобновился с ожесточением последней, завершающей фазы. Дважды теряя ускользавшую от них русскую эскадру и не ожидая, что русские корабли, несмотря на всю мощь примененного против них огня, проявят столь необъяснимо высокую стойкость и живучесть, японский командующий приказал развить предельную интенсивность, не жалея оставшихся снарядов.

В этот период "Бородино", оставаясь с не выравненным креном на правый борт, был поражен залпом 152-мм снарядов, из которых один, беспрепятственно пройдя просвет боевой рубки, разорвался внутри. Взрывом убило старшего артиллерийского офицера лейтенанта И. Е. Завалишина, старшего штурманского офицера лейтенанта Б. И. Чайковского, мичмана К. Р. де Ливрона, вахтенного офицера мичмана А. В. Кочукова. У командира П. И. Серебренникова оторвало кисть руки, и в командование вступил старший офицер капитан 2 ранга Д. С. Макаров. Тогда же в носовом каземате прошедший через порт 152-мм снаряд перебил прислугу обеих 75-мм пушек Вторично был ранен командир этой батареи поручик граф Л. Бенингсен. Крен на правый борт увеличился, в батареях разгорались пожары, и бороться с ними было уже некому. Все еще удерживая огнем 152-мм башен на безопасном расстоянии пытавшиеся сблизиться то справа, то слева японские миноносцы (они уже приготовились к ночным атакам), корабль продолжал бой с главными силами.

Но огонь корабля заметно слабел, из орудийных портов вырывалось пламя пожаров, в огне был и кормовой мостик, где, как было видно с "Орла", взрывались ящики с 47-мм патронами. Незначительный до того 4-5° крен вдруг начал быстро нарастать, и корабль, успев сделать последний залп из правой 152-мм башни, в то же мгновение начал неудержимо валиться на борт. Это произошло около 19 часов за считанные минуты до уже начавшегося захода солнца. На шедшем в кильватер "Орле", чтобы не столкнуться с перевернувшимся кораблем (винты его еще продолжали медленно вращаться), едва успели отвести руль. Ни он, ни следовавшие за ним корабли, ведя ожесточенный бой и уже не имея никаких спасательных средств, ничем не могли помочь погибавшим. Людей, державшихся на днище и плававших вокруг него, поглотила быстро наступившая ночь. Единственным спасенным с корабля оказался марсовый Семен Ющин. Удержавшись за всплывший с корабля рангоут гребного катера, он спустя несколько часов был подобран проходившим мимо японским миноносцем. Других свидетелей боя с "Бородино" не оказалось.

"Орел".

Позже всех, за 5 дней до ухода из Ревеля (едва не опоздав к высочайшему смотру), присоединившийся к эскадре, этот четвертый броненосец серии начал поход с большим числом не прошедших испытаний технических средств. По счастью, удачный подбор офицеров и командира позволил очень скоро создать в кают-компании обстановку подлинно творческой заинтересованности в совершенствовании своего корабля, позволившую сделать для его боеготовности значительно больше, чем это удалось экипажам других кораблей.

Здесь не было ни снобов, ни кичившихся своей родовитостью аристократов, ни просто равнодушных к службе бездельников. Эту атмосферу, лишь изредка осаживая иногда перехлестывавшие через край свободу и демократичность суждений, поддерживали и умело направляли на интересы службы старший офицер и командир корабля. На "Орле" не стали раздувать в политическое дело просветительскую деятельность среди матросов, в которой был замечен баталер А. С. Новиков.

Единым фронтом выступила кают-компания "Орла" в защиту чести и достоинства своего товарища-мичмана, подвергшегося высокомерному обращению со стороны одного из штабных чинов, а затем и ошельмованному в одном из приказов командующего. Включение в состав кают-компании полного творческих инициатив и свободомыслия, только что прошедшего при постройке "Орла" школу практического судостроения корабельного инженера В. П. Костенко также способствовало формированию живой заинтересованности офицеров в деле совершенствования своего корабля.

Это редкое для той поры творческое единодушие позволило в конечном счете сформировать под председательством командира и при участии всех старших специалистов своего рода неформальный совет, который разработал и полностью сумел осуществить первую по широте охвата проблем программу мер по повышению живучести и боеспособности корабля. Она, как рассказывал в дальнейшем В. П. Костенко, включала семь основных направлений: дополнительную защиту людей и техники (посредством завес из стальных тросов,-колосников и т. д.) от действия снарядов противника; всемерное * уменьшение пожароопасности (с устранением деревянных изделий, вещей и деревянной отделки) и повышение надежности действия и защиты пожарных систем; выравнивание крена и усиление водонепроницаемости полупортиков батарей 75-мм артиллерии; отработка маршрутов сообщения между боевыми постами и доставки раненых (включая прорубание лаза в настиле мостика для хода в боевую рубку при сбитых трапах); управление рулем из запасных пунктов; местную защиту дальномеров, прожекторов систем ПУАО и средств связи; средства заделки пробоин в легком борту.

Кроме того, пользуясь разработанными А. Н. Крыловом таблицами непотопляемости, В. П. Костенко по собственной инициативе вычислил крены, дифференты и осадку корабля, которые соответствовали затоплению отсеков под броневой палубой. На основе этих данных совместно с трюмным механиком Н. М. Румсом он выявил наиболее опасные случаи, и с согласия старшего механика И. И. Парфенова и командира Н. В. Юпга началась планомерная работа по конструктивному предотвращению этих опасных случаев.

Тогда-то и выяснилось значительное несоответствие между этими задачами и возможностями штатных систем. Оказалось, что при разрушении легкого борта крен уже в 7° (вследствие перегрузки корабля) приводит к беспрепятственному распространению воды по главной броневой палубе, на которой имелась лишь одна водонепроницаемая переборка на 13 шп. Это означало быструю потерю остойчивости и опрокидывание. Такой случай, едва не погубивший корабль, уже произошел во время Гулльского инцидента, когда из-за сильного волнения вода начала поступать на центральную батарею через открытые комендорами наветренные порты. Только немедленным их задраиванием и спуском воды в верхние бортовые коридоры через открытые броневые крышки удалось остановить начавшееся катастрофическое уменьшение остойчивости.

С учетом этого опыта определились три главные задачи, решение которых обеспечило повышение безопасности корабля и эффективную борьбу за его живучесть. Это было повышение начальной остойчивости, создание системы отсеков, затопление которых позволяло с наибольшим эффектом выпрямлять крены и дифференты, и, наконец, обеспечение максимальной скорости этого затопления. Быстрое контрзатопление являлось решающим фактором. Для этого время его действия при кренах до 7° должно было составлять не более 3-5 мин. Тщательное наблюдение в походе за состоянием нагрузки корабля позволило (использовав в качестве кренования момент подъема 25-тонного минного катера) в дальнейшем контролировать состояние начальной остойчивости в зависимости от приема и расходования грузов.

Силами команды на батарейной палубе обеспечили не предусматривавшуюся по проекту водонепроницаемость броневых траверзов на шп. 31,63, 91, а легкую переборку на шпангоуте 87 с той же целью прочеканили и подкрепили. Благодаря этим мерам вода, попавшая на палубу, могла быть локализована в каждом из шести образовавшихся отделений. Крышки портов 75-мм орудий снабдили также нештатными приспособлениями для быстрого открывания и закрывания, а навыки пользования ими отрабатывали на специальных учениях.

Для быстрого восстановления остойчивости в случае получения кораблем пробоины создали также lie предусматривавшуюся французским проектом систему автоматического контрзатопления отсеков, противолежащих аварийному. Ее особенность состояла в том, что штатные креповые грубы, соединявшие между собой симметричные бортовые отсеки, применили в качестве водопротоков из заранее заполненного пресной водой отсека одного борта в пустой отсек другого. Это позволяло создавать кренящий момент простым открыванием крана и не требовало перекачивания или приема воды из-за борта. Таким путем в течение 2 мин. удавалось справляться с 6° и даже 10° креном от больших масс воды, скапливавшихся на палубах при тушении пожаров.

Прошедшие специальную подготовку, хорошо натренированные трюмные старшины и их подручные стали благодаря этому норшеству спасителями корабля в бою, когда он из-за перекатывавшейся по палубам воды оставался в накрененном положении. Чрезвычайно важной мерой было и освобождение корабля от значительной массы имевшихся на нем горючих материалов. Их обилие в деревянной отделке верхних рубок, адмиральского помещения, кают-компании и офицерских кают крайне поразило побывавшего в Ревеле на "Князе Суворове" германского военно-морского агента. По его словам, на германских кораблях допускается только металлическая мебель, а в военное время ковры, занавески, шторы и мягкие кресла (ими обзавелись для своих кают и многие офицеры – Р. М.) в кают-компании, гостиных и офицерских помещениях вообще запрещены. За такое состояние, в каком находились шедшие на войну русские броненосцы, в германском флоте командиры были бы отданы под суд.

Броненосный крейсер "Адзума" в составе 2-го броненосного отряда. Фото сделано с крейсера "Идзумо".

Но любители комфорта не верили в опасность пожаров. Такого же мнения придерживался, видимо, и адмирал, который не поддерживал инициативу флагманского корабельного инженера Е. С. Политовского о решительном освобождении кораблей от дерева и кардинальной их разгрузке. Скептически отнеслись к таким предложениям инженеров "Орла" и "Бородино" также и на гвардейском "Императоре Александре III", где В. П. Костенке пришлось, как он писал позднее, выслушать целую отповедь о "мичманском" направлении мыслей кают-компании "Орла", где слишком уж любят "играть в войну", что при сильных противопожарных средствах нечего бояться огня и что легко разорить каюты, но неудобно будет в них жить и дорого восстанавливать их отделку, если во Владивосток удастся прийти с небольшими повреждениями.

В результате насущно необходимые меры, которые могли спасти корабли, взяли на себя смелость (уговорив командира) осуществлять в полной мере только на "Орле" и отчасти на старых, особенно переполненных деревом броненосце "Наварин" и крейсерах "Адмирал Нахимов" и "Дмитрий Донской". Не было забыто на "Орле" и такое средство, как покрытие перед боем деревянного настила палубы негорючим, предусмотрительно заготовленным перед уходом из Кронштадта составом. Утилизации подвергли даже мешки с углем, остававшиеся в батарее 75-мм орудий, – из них устроили защитные брустверы.

Все эти меры и тренировки личного состава по борьбе за живучесть позволили "Орлу" вступить в бой в полной уверенности в надежности своей техники и всего корабля. Более чем существенно и то обстоятельство, что машины корабля, благодаря исключительно заботливому уходу и надзору, находились в лучшем состоянии, чем при выходе из Кронштадта и даже в ночном переходе после боя 14 мая действовали вполне исправно и легко могли обеспечить 16 уз, а если надо, то и близкую к приемной 18-уз скорость. Будь на других кораблях проведена столь же настойчивая и кропотливая подготовка, как на "Орле", прояви адмирал действительную, а не показную заботу о боевой подготовке кораблей, их гибель, безусловно, не была бы столь быстрой и, возможно, могла быть предотвращена.

В бою обстоятельства сложились так, что, будучи четвертым в строю, "Орел" лишь к концу дня стал объектом уничтожения. Следуя в кильватер за "Бородино", он не мог помочь оказавшемуся от него вблизи слева "Ослябе". "Второму отряду вступить в кильватер первому", – требовал сигнал адмирала, все еще продолжавшего за секунды до открытия огня "дрессировать" своих командиров. И "Ослябе" ничего не оставалось, как уменьшить скорость, а затем и вовсе остановиться, чтобы дождаться, когда "Орел", идя с 9-уз скоростью, настолько продвинется вперед чтобы можно было лечь ему в кильватер, предварительно довернув вправо. Так адмирал, бездарно просчитавшись в своем "генерал-адъютантском" глазомере, выстроил свой отряд, не дойдя до створа линии, которой до начала "маневра" шли "Ослябя" и остальные, ведомые им броненосцы. Он предпочел, чтобы из созданной им глупости эти корабли выпутывались сами.

В результате японцы беспрепятственно открыли бешеный огонь по выделявшемуся своей высокобортностью, более других выдвинутому к ним и несшему контр-адмиральский флаг "Ослябе" и получили возможность с предельной эффективностью продемонстрировать русским устрашающее действие нового метода стрельбы: эллипс огня накрывал не только "Ослябю".

Из кормовой 305-мм башни "Орла", оказавшейся под градом снарядов, было видно, как с первых японских залпов левый борт поворачивавшегося в кильватер "Орлу" "Осляби" вспыхнул разрывами попавших в него снарядов, и уже через 10 минут непрерывного огня этот броненосец-крейсер получил тяжелые повреждения. Но и в этот период боя "Орел" ничем не мог помочь своему кормовому мателоту. Его огонь по поднятому с началом боя на "Суворове" сигналу "1" (то есть бить по головному противника) был сосредоточен по флагманскому кораблю японской эскадры "Микаса".

Прошло несколько минут этой отчаянной, но бесполезной стрельбы со всей эскадры, прежде чем на "Орле" первыми решились нарушить приказ генерал-адъютанта. Оказалось, что во множестве падений снарядов, окруживших со всех сторон "Микасу", корректировка стрельбы нашими кораблями была совершенно невозможна: никто не мог отличить падения своих снарядов. Это была страшная катастрофа: то, что годилось для стрельбы одиночного корабля, было неприемлемо в условиях эскадренного боя. Этого плац-парадный "генерал-адъютант", показной стрельбой вызвавший когда-то восторг хитрого императора Вильгельма II и недалекого Николая II, предвидеть не мог.

Уже с третьего выстрела из своей, считавшейся пристрелочной, левой носовой башни ее командир лейтенант К. П. Славинский вынужден был отказаться от попыток провести пристрелку и начал стрелять по показаниям дальномеров. Но вскоре ушедший вперед "Микаса" оказался вне углов обстрела большинства орудий, и из боевой рубки приказали вести самостоятельный огонь по целям, доступным для орудий. Такой целью был избран броненосный крейсер "Ивате", который из-за продолжавшегося обхода японцами русской колонны оказался уже на траверзе "Орла".

Участвуя в расстреле "Осляби", он с самого начала боя не подвергался обстрелу, и державший на нем флаг контр-адмирал Симамура не мог, наверное, не нарадоваться дисциплине на русской эскадре, корабли которой даже из-за спины "Орла" старательно, но безуспешно вели огонь по далеко ушедшему вперед "Микасе". "Орел" нарушил эту идиллию, подтвердив еще раз, что в одиночном бою наши корабли вполне отвечали всем правилам артиллерийского искусства.

Третьим пристрелочным выстрелом (падения снарядов около шедшего на "тихой воде" "Ивате" были хорошо видны) противник был накрыт с расстояния 32 каб. Данные о прицеле и поправке целика немедленно передали по еще действовавшей системе ПУАО в плутонги групп левого борта. Эффект был поразительный. Несмотря на считавшееся по тогдашним понятиям большое расстояние, "Ивате", увлеченный безнаказанным расстрелом уже сильно подбитого "Осляби", был накрыт сразу несколькими снарядами с "Орла". На корабле, как стало потом известно, были подбиты боевая рубка, носовая башня, сильно разрушен ряд надстроек. Спасаясь (удачно попавший 305-мм бронебойный снаряд мог бы решить участь крейсера), "Ивате" круто ушел влево, увеличив расстояние до 70 каб. Это было около 14 час. 30 мин.

Выход в 14 час. 20 мин. из строя "Осляби" и одновременно с ним "Бородино" привел их относительно японцев почти в створ с "Орлом", и те не замедлили реализовать эту благоприятную для них ситуацию. В этот период боя, несмотря на поддержку "Бородино" (его кормовая 305-мм башня безостановочно посылала свои снаряды над ютом "Орла"), корабль понес значительные потери и получил ощутимые повреждения. И хотя броня нигде не была пробита, все же исключительная интенсивность обрушившегося на корабль града снарядов приводила к неуклонно множившимся разрушениям небронированных участков борта, палуб и надстроек.

Так нелепо (уже во второй половине боя) погиб пользовавшийся особенным уважением команды и офицеров лейтенант А. В. Гире. Он командовал правой группой артиллерии, управляя огнем правой носовой 152-мм башни. Счастливо избежав гибели от пожара и взрыва патронов своей башни (раскаленный осколок снаряда, влетев в открытую горловину в крыше для выбрасывания гильз, воспламенил кранцы), он отправил на перевязку уцелевших из прислуги и сам сделал оба выстрела из заряженных перед этим орудий. По вызову управлявшего кораблем старшего офицера Гире отправился в боевую рубку для замены раненого старшего артиллерийского офицера лейтенанта Ф. П. Шамшева. И в момент, когда он поднимался по шторм-трапу на мостик, под ним от разорвавшегося снаряда вспыхнул хранившийся поблизости пластырь. Сигнальщики подхватили лейтенанта, руками сбили пламя, но полученные ожоги не оставляли надежды выжить.

С пожарами, благодаря заранее принятым мерам, удавалось справляться, хотя и на "Орле" горевшие обломки иногда попадали даже в шахты элеваторов, а вода через разбитые люки и комингсы проникала в погреба боеприпасов. Башенные установки (особенно 305-мм орудий) проявили высокую живучесть, выдерживая по несколько прямых попаданий 305-мм снарядов, но явная затесненность 152-мм башен среди корпусных конструкций и обращавшееся в ловушку при близком взрыве хитроумное устройство мамеринцев (их кольцевые швеллеры сминались, зажимая один другого) приводили к заклиниванию, с которым справиться не удавалось. Так к концу боя полностью или частично (с большим ограничением угла поворота) оказались заклиненными две правых и одна левая башня. Много бед принесли широкие амбразуры башен. К концу боя могла стрелять только правая носовая, но и она из-за безнадежно выгоревшей при пожаре электротехники могла действовать только вручную и требовала нового состава прислуги. Из остальных левая носовая была безнадежно перекошена и искорежена последовательными попаданиями 4 или 5 снарядов. Левая кормовая не могла больше стрелять из-за осколка, засевшего в канале одного орудия, и опасно глубокой выбоины на стволе другого. У трех других было частично или намертво заклинено горизонтальное наведение. Из них первая средняя (командир артиллерийский кондуктор Панцырев) выдержала пожар воспламенившихся патронов из-за осколка, попавшего в амбразуру. В ней убило 3 человека, многие получили сильные ожоги.

На одном из кораблей японского флота во время артиллерийских учений.

Общая схема маневрирования в Цусимском бою.

Проницаемы для осколков, несмотря на броню, оказались и башни 305-мм орудий. В кормовой во время расхождения на контр-курсах (около 14 час 40 мин.) с японской эскадрой, когда огонь с обеих сторон достиг наибольшей силы, снаряд 203-мм калибра ударил в вертикальную броню под кромкой левой амбразуры. Часть крыши, разорвавшись по стыку, опустилась двумя углами вниз, ограничив угол возвышения орудия (стрелять можно было не дальше 30 каб). Множество осколков проникло в башню (они попадали даже в отделение штурвалов ручного горизонтального наведения), убив одного комендора и ранив троих. Но несмотря на это, повреждено было только приспособление для стрельбы гальваническими трубками. Выдержала башня и попадание в крышу, от которого, потеряв глаз при взрыве у рубки, чудом остался жив командир башни О. А. Щербачев. Передав командование башней кондуктору Расторгуеву, мичман, невзирая на ранение в голову и потерю глаза, остался в башне. Башня продолжала стрелять, бесперебойно действовали и механизмы подачи боеприпасов, а прислуга в погребах, по словам мичмана Щербачева, "работала идеально", обеспечивая возможность выстрела через каждые две минуты. Такой скорости редко удавалось добиться на учениях. В результате интенсивной стрельбы этой башни в ее погребе к исходу боя оставалось по 2 фугасных и по два бронебойных снаряда. Также исправно действовала носовая башня, командир которой лейтенант С. Я. Павлинов отделался лишь контузией. У ее левого орудия отбило часть ствола, поэтому в погребе осталось 52 снаряда.

Бой показал целесообразность бронирования батареи 75-мм пушек. Их 76-мм броня выдерживала попадания даже 305-мм фугасных снарядов, которые иногда выплавляли в плите язвы глубиной до 25 мм, но не пробивали ее. К несчастью, преимущества броневой защиты сводились почти на нет уязвимостью открытых, по старинке открывавшихся настежь, орудийных портов, которые, как и башенные амбразуры и смотровые просветы рубок, беспрепятственно поражались осколками. Таков был парадокс эпохи, отвыкшей от серьезных артиллерийских сражений. При исключительной интенсивности огня японских кораблей все казематы 75-мм артиллерии новых русских броненосцев оказались в значительной мере выведенными из строя. Так взрывы двух 203-мм (или одного 305-мм) снарядов, попавших в левые порты носового каземата, уничтожили оба орудия, убили командира плутонга мичмана А. П. Шупинского и трех комендоров, ранив остальную прислугу. Осколками, проникшими через дверь в продольной броневой переборке, была взорвана часть патронов и выведено из действия правое орудие. Броня позволяла в течение боя вести огонь из центральной батареи 75-мм пушек, но и здесь потери из-за открытости амбразур были значительными. Командир левой батареи мичман князь Я. К. Туманов был тяжело ранен и командовать пришлось командиру правой батареи мичману Н. А. Сакеллари.

Кормовой, наиболее компактный каземат, занимавший часть офицерской гостиной, выдержал несколько попаданий тяжелых снарядов в броню, но был опустошен более легкими снарядами, пробивавшими легкие полупортики или влетавшими прямо в порты. Трое комендоров были убиты, остальные ранены. Тело командира батареи прапорщика Г. А. Андреева-Калмыкова, в азарте боя вышедшего управлять огнем батареи на адмиральский балкон, нигде найти не могли. Снесло ли его взрывом ударившего в броню снаряда, убило ли прямым попаданием или раненого смыло неожиданно вкатившимся водяным валом – неизвестно. И только после его гибели, когда из боевой рубки "Орла" заметили, как водяные валы накрывают балкон впереди идущего и также перегруженного "Бородино", последовал приказ задраить и забаррикадировать мешками с углем весь кормовой каземат.

Вслед за предшествовавшими кораблями повторилась на "Орле" и трагедия командного состава, для которого несостоятельная в своей конструкции боевая рубка в бою превращалась в гибельную ловушку. Наспех придуманные, непроверенные стрельбой на полигоне, уже в походных условиях установленные козырьки-ограничители визирных просветов "счистило", как говорили офицеры, взрывами первых же попавших в броню рубки снарядов, и люди в рубке оказались так же беззащитными, как был беззащитен почти полностью уничтоженный командный состав "Рюрика" в бою 1 августа 1904 г. и как был беззащитен командный состав кораблей в бою в Желтом море 28 июля того же года. С ужасающим однообразием попадания снарядов и осколков внутрь боевых рубок продолжали выводить из строя и корабли 2-й Тихоокеанской эскадры.

На "Орле" к концу боя почти все люди в рубке были серьезно (некоторые до трех раз) ранены, а большинство приборов и приводов управления разбито. Взрывом 203-мм снаряда в рубке были уничтожены дальномер, боевые указатели системы ПУАО и доска переговорных труб. Расстояние приходилось теперь передавать в центральный пост по чудом уцелевшей переговорной трубе.

Трудно было пользоваться и оптическими прицелами, которые заливались водой, вздымавшейся у бортов от взрывов, и быстро покрывались копотью от дыма. В батарейной палубе завеса угольной пыли, взбитой из-под бимсов, закрытых зашивкой (последствия использования батареи в качестве склада угля), и вовсе заставила перейти от телескопических к обычным прицелам. Имелись основания и к подозрениям о рассогласовании прицелов с орудиями вследствие недостаточно надежного способа их крепления.

По счастью, повреждения в боевой рубке "Орла" не затронули рулевого управления -оно весь бой действовало безотказно, и у иссеченного осколками штурвала свою героическую боевую смену отстояли израненные рулевой Кудряшов и боцман Копылов. Не покидал своего поста трижды раненный старший артиллерийский офицер лейтенант Ф. П. Шамшев, пока не был сменен лейтенантом Г. М. Рюмином. Тяжело раненного лейтенанта В. А. Саткевича не посту старшего штурмана заменил мичман Н. А. Сакеллари. Вернувшийся после перевязки младший штурман лейтенант JI. В. Ларионов вышел на мостик для глазомерного определения расстояний, но был ранен и вторично уведен на перевязку. Около 15 час. взрывом в просвете рубки в третий раз ранило командира, а его ординарец был убит осколком в голову. И пока командира, передавая с трапа на трап, несли по шканцам на перевязочный пункт, крупный осколок разорвавшегося снаряда пробил ему спину почти навылет. Помочь ему врачи были уже бессильны.

В рубке из прежнего состава оставались лишь старший офицер капитан 2 ранга К. Л. Шведе – он, несмотря на контузию, вступил в командование кораблем. Вместе с горнистом Болесто и подоспевшим артиллерийским квартирмейстером Иголкиным им вместо управления боем пришлось начать отчаянную борьбу с пожарами, со всех сторон окружавших рубку. Горела импровизированная, увы, не оправдавшая себя на всех кораблях защита из матросских коек, которыми обложили прожекторы, свес шлангов и проводов. Сложенные поблизости ящики с патронами пришлось спешно выбрасывать за борт. Под рубкой, грозя соединиться с пожаром на мостике, разгорался огонь в малярной каюте, где были сложены пластырь, тросы, тали и блоки. В коечных сетках горели (хотя их обильно смочили перед боем водой) уложенные в качестве защиты от осколков угольные мешки. На носовых рострах от взрыва очередного снаряда загорелись шлюпки. Пожарный дивизион под руководством мичмана Д. Р. Карпова был поглощен борьбой с пожарами на шканцах и верхней палубе. И только собрав на носовом мостике последний резерв из прислуги 47- мм пушек (для чего пришлось сыграть сигнал "отражение минной атаки"), боевую рубку и мостики удалось отстоять.

Боевые повреждения на броненосце "Орел": а) срез носовой 125-мм плиты главного пояса, б) повреждения 127-мм плиты у 152-мм башенной установки, в) попадание в боевую рубку.

Боевые повреждения на броненосце "Орел". Вид с кормового мостика на спардек.

Пока на "Орле" под ожесточенным огнем врага боролись с пожарами, а башни продолжали вести интенсивную стрельбу, корабль, следуя за головным "Бородино", описал большую петлю к востоку, на юг и обратно на север. Этим маневром эскадра, по-видимому, пыталась прикрыть с трудом маневрировавший, но продолжавший за ней держаться и до неузнаваемости обезображенный "Князь Суворов". Тогда же "Орлу" огнем левого борта пришлось отогнать приготовившиеся для атаки "Суворова" японские миноносцы. Башни 305-мм орудий в это время вели огонь по японским броненосным крейсерам, а затем и появившимся за ними броненосцам.

Дым сражения, смешавшись с туманом, прервал бой почти на час и позволил "Орлу" окончательно справиться с пожарами. Действовавшему на верхней палубе пожарному дивизиону особенно помогли подоспевшие боцман Воеводин и возвращавшийся после перевязки лейтенант К. П. Сла- винский. Пользуясь неожиданной передышкой, под руководством единственного оставшегося в строю мичмана С. Я. Павлинова, по поручению К. JI. Шведе, удалось исправить некоторые повреждения в башенных установках.

В разгоревшейся с 16 час. 40 мин. последней стадии боя "Орел" подвергался все более интенсивному огню со стороны японской эскадры, а с гибелью "Бородино, весь свой огонь они перенесли на "Орел", вставший во главе эскадры. В эти последние полчаса боя корабль выдержал попадания еще нескольких десятков снарядов.

Были выведены из строя почти все башни 152-мм орудий, 75-мм пушки, в рострах и на палубе с новой силой возобновились пожары – взрывы японских снарядов, развивавшие чрезвычайно высокую температуру, вновь воспламеняли все то, что уже залили водой. Японские миноносцы, пытавшиеся под прикрытием опускавшейся тьмы совершить первую массовую атаку, удалось отогнать.

С заходом солнца (это произошло в 19 час. 30 мин.), сделав последний залп по выдававшему "Орла" зареву пожаров, японский флот отвернул вправо и прекратил бой. По сигналу теперь уже окончательно вступившего в командование остатками эскадры контр-адмирала Н. И. Небогатова "Орел" уступил место головного обогнавшему его "Императору Николаю I". Так решилась судьба корабля, который, сохранив в полной исправности свои машины, мог бы, развив полную скорость, совершить самостоятельный прорыв или побудить адмирала дать кораблям возможность каждому прорываться отдельно. Ведь так уже сделал крейсерский отряд и часть других кораблей, ушедших вскоре на юг. Для "Орла" такое решение было бы не только оправданным, но и, безусловно, обязательным. Но "школа" безынициативного послушания З. П. Рожественского оказалась сильнее голоса разума и веления судьбы.

Где-то неподалеку, не ведая о судьбе погубленной им эскадры, совершавший в ночи на "Буйном" свое одинокое плавание, он словно бы продолжал незримо присутствовать на кораблях, подавляя их волю, разум и инициативу. А у Н. И. Небогатова не нашлось ни собственного разума, ни советников подсказать способ спасения хотя бы части оказавшихся с ним кораблей. Не нашлось сил для тактических замыслов и у измученных боем, израненных и подавленных сценами разгрома эскадры офицеров "Орла".

Всю ночь продолжалась на "Орле" отчаянная борьба за живучесть. Вода не переставала захлестывать через пробоины в легком борту. Подручными средствами силами всего экипажа восстанавливали водонепроницаемость переборок и бортовой обшивки выше брони и особенно – по портам 75-мм батареи. Неоднократно спасенный в бою действием антикреновой системы В. П. Костенко и Н. М. Румса, броненосец, освобождаясь от переполнявшей его и гулявшей по палубам воды, постепенно увеличивал запас остойчивости.

Освобождая корабль от полусгоревших обломков дерева, расчищали, где можно, завалы из разрушенных и искореженных огнем и взрывами корпусных конструкций. А их было огромное множество и на спардеке и в батарее, и в зияющих огромными проломами, разрушенных и выгоревших офицерских каютах. Собрали, чтобы утром предать морю, тела убитых.

Боевые повреждения на броненосце "Орел": а) вид с левого борта, б) вид с правого борта.

И всю ночь огнем носовой 305-мм пушки, способных действовать 152-мм башен и чудом уцелевших на носовом и кормовом мостиках 47-мм пушек отражали атаки японских миноносцев. Все 6 прожекторов, как их ни старались сберечь во время боя, оказались разбиты. Огонь спешно налаженного с помощью временной проводки одного из катерных прожекторов был слишком слаб, чтобы отыскать приближавшийся к борту миноносец. Но это несчастье оказалось во благо: отсутствие возможности ночью освещать и тем привлекать к себе плохо ориентировавшиеся в темноте миноносцы помогло "Орлу" избежать торпедных атак. Очень скоро на "Орле" оценили это и стреляли только по тем миноносцам, которые появлялись в действительно опасной близости и были различимы. Этой тактике, применявшейся на 1-й Тихоокеанской эскадре, З. П. Рожественский, в силу ли своего самомнения или иных "высоких" мотивов, корабли 2-й эскадры не обучал.

Спасительным оказалось и непроизвольное включение "Орла" в отряд Н. И. Небогатова (головным шел "Император Николай I", за "Орлом" – "Генерал-адмирал Апраксин" и "Адмирал Сенявин"), корабли которого до присоединения к эскадре З. П. Рожественского были приучены плавать без ходовых огней. Скрыв огни и не открывая лучей прожекторов, стреляя только по явно обнаружившим себя миноносцам, они без повреждений сумели отбить все восемь предпринимавшихся за ночь атак. Прорывавшиеся в одиночку или отставшие от отряда Н. И. Небогатова корабли эскадры отчаянно светили в ночи, и все за это жестоко поплатились: бросавшиеся со- всех сторон на луч прожектора миноносцы сумели подорвать крейсер "Адмирал Нахимов" и броненосцы "Сисой Великий" и "Наварин".

Самоотверженно несли свои изнурительные вахты машинная и кочегарная команды, которые в бою вместо обычных в походе 6-9 уз доводили скорость до 13 уз. В полном неведении о том, что происходит наверху (сведения поступали невнятные и отрывочные), не зная, чем может грозить очередной, упорно нарастающий крен, люди у машин и котлов "Орла", как и их товарищи на погибших кораблях, совершали свой никем не оцененный подвиг.

Исправное действие механизмов, немедленное и точное исполнение команд из боевой рубки, а затем – центрального поста обеспечивал в правой машине старший механик полковник * И. И. Парфенов, назначенный на корабль, вопреки обыкновению, чуть ли не перед уходом корабля в плавание. Левой машиной управлял штабс-капитан К. А. Скляревский. Безотказное питание паром главных механизмов и корабельной электростанции на всех требовавшихся режимах обеспечивали в носовой кочегарке- вахтенный механик поручик Н. Г. Русанов, в кормовой – прапорщик по механической части В. И. Антипин. У минных аппаратов в готовности к действию находился прапорщик по механической части П. А. Можжухин. Прапорщики из выпускников гражданских технологических институтов отлично справлялись со своими обязанностями и ни в чем не уступали своим сверстникам, подготовленным Кронштадтским инженерным училищем.

Был момент, когда удушающие газы от разрывов японских снарядов на рострах вместе с дымом пожаров по вентиляционным шахтам заполнили второе отделение первой кочегарки, отчего боевой смене пришлось даже временно покинуть его и'остановить вентиляцию. Но на работе механизмов это не отразилось – люди успели вернуться и продолжили вахту у котлов. Не останавливая работу носовой кочегарки, поручик Русанов и кочегарный старшина Мазаев справились и с разрывом паровой магистрали от одного из котлов. Магистраль без промедления перекрыли, а котел переключили на питание вспомогательных механизмов. Счастливо обошлись для машин, не вызвав повреждений, и неоднократные случаи попадания осколков, проникавших в машинные отделения сквозь броневые колосники.

К утру, перераспределив уцелевших людей на боевых постах, подвели горький итог. Из команды недосчитались 73 человека, но в батарейной палубе, куда доставляли тела погибших, опознанных вместе с мичманом А. П. Шупинским оказалось только 27. Тела остальных были изуродованы до неузнаваемости или, как прапорщика Г. А. Калмыкова, вовсе не нашли. Рано утром 15 мая 1905 г. погибших с соблюдением церковного обряда предали морю. Они были похоронены еще под Андреевским флагом, и уже в японском плену умерли пережившие невыразимые мучения от полученных ран командир Н. В. Юнг и лейтенант А. В. Гире.

Утренние часы 15 мая 1905 г. прошли на корабле в тревожном ожидании встречи с противником, дымы которого то тут, то там обнаруживались на горизонте. В 10 час. утра окружение стало совершившимся фактом. С севера и востока, как выяснилось впоследствии, приближался 4-й, а за ним 5-й боевые отряды японского флота, с запада и юго-запада главные силы – 1-й и 2-й отряды, с юга 3-й боевой отряд. Кольцо готовился замкнуть шедший под флагом вице-адмирала Дева крейсер "Читосе".

Напряженно всматриваясь в приближавшиеся корабли, русские офицеры и сигнальщики не могли поверить своим глазам: корабли противника, по которым целый день вели огонь русские броненосцы, не имели никаких видимых следов повреждений, ни одной сбитой мачты или дымовой трубы. Появились даже предположения, и многие настаивали на этом даже по возвращении в Россию, что вчерашний бой вела с русскими союзная с японцами английская эскадра и что японцы явились только теперь, чтобы пожать лавры победы.

С недосягаемого для устарелой артиллерии "Императора Николая I" расстояния 70, а затем по мере сближения до 56 каб. японцы, словно демонстрируя свое непостижимое искусство стрелять на дальние расстояния, начали неторопливо расстреливать флагманский броненосец. Отвечая им, "Орел" немедленно начал пристрелку. И тут произошло неожиданное. "Император Николай I" вдруг спустил боевые стеньговые флаги и флаг контр-адмирала, подняв вместо них сигнал по международному своду "сдаюсь".

Японцы, торжествуя, продолжали расстреливать сложившего оружие противника. И лишь с остановкой машин и подъемом на "Николае" японского флага стрельба прекратилась. Примеру флагмана, поднявшего для своих кораблей сигнал: "окруженный превосходящими силами неприятеля, принужден сдаться", последовали и остальные корабли. Только "Изумруд", дав полный ход, повернул в просвет между отрядами противника и, отбившись от пытавших преследовать его легких крейсеров, вырвался на свободу. Командиры кораблей на японском катере были доставлены на "Император Николай I", где адмирал объяснил им мотивы сдачи: невозможность оказать сопротивление и нежелание обрекать людей на бессмысленную гибель.

Вернувшись на корабли, командиры застали уже хозяйничавших там японцев. У клапанов и приводов машин встали японские машинисты, и корабли, дав ход, вместо Владивостока проложили курс к берегам Японии. Так неслыханным в русском флоте (со времени 11 мая 1829 г., когда фрегат "Рафаил", вопреки мнению военного совета, был сдан командиром окружившей его турецкой эскадре) актом сдачи закончилась служба "Орла" под русским флагом. Попытки трюмных, действовавших по указанию офицеров, затопить корабль в пути были предотвращены японцами, заметившими нарастание крена. Корабль привели в Сасебо.

Опыт "Орла" в Японии и России

Сдача "Орла" в составе отряда Н. И. Небогатова явилась горьким, невыразимо драматичным финалом службы броненосца и его ничем себя не запятнавшего экипажа. Для других кораблей, не пострадавших столь жестоко, как "Орел", возможно, и были какие-то варианты (затопить корабли, организовав спасение экипажа на подручных средствах), но для "Орла" никакого выхода, по-видимому, не было. Биться до смерти может горстка поклявшихся не сдаваться храбрецов, пасть с честью и оружием в руках могут триста спартанцев, но бесцельно, без возможности нанести вред врагу, губить людей, собранных на почти безоружном корабле- этого оправдать нельзя. Также, не считая себя в праве "бросить упрек" доблестному "Орлу", понимали эти обстоятельства и авторы изданной в 1917 г. работы Морского генерального штаба.

И судьба, поставив "Орел" в безвыходное положение, имела, возможно, и свой особый умысел – сохранить его как образец того предела живучести, который может проявить корабль, как аналог для кораблестроителей всего мира и как свидетеля на том суде истории, которому подлежали и режим Николая II, сумевшего довести свою политику до войны с Японией, и "флотоводец" З. П. Рожественский, проигравший этот бой с феноменальной бездарностью, но с поразительным бесстыдством и цинизмом пытавшийся переложить свою вину на доблестно сражавшиеся и геройски погибшие корабли.

* Уже в походе власти осенило вернуть механикам и инженерам утраченные при шестаковских реформах военные чины.

Триумф Хейхатиро Того.

И не потому ли, что слишком велика была численность свидетелей с "Орла", устрашившийся их показаний режим поспешил заочно ошельмовать и лишить воинских званий всех матросов и офицеров на сдавшихся кораблях, не исключая и "Орел", а затем отказался и от суда над предавшим свою эскадру командующим. .

Исключительную ценность для будущего флота представлял и боевой опыт "Орла", о котором во всех подробностях говорили показания офицеров, матросов, командиров и специальный доклад о поведении- корабля в бою, сделанный перед специалистами МТК корабельным инженером В. П. Костенко. Опыт этого корабля, только чудом не оказавшегося на дне Японского моря, стал основой того технического, тактического и организационного переустройства русского флота, который был предпринят после Цусимы.

Весь ход боя, проведенного "Орлом", и характер полученных им повреждений подтверждают чрезвычайно важную для нас мысль о том, что техника и вооружение русских кораблей, выучка их экипажей и искусство офицеров и командиров в условиях боя с японскими кораблями один на один, как это было у "Орла", ни в чем японцам не уступали. И те разрушения, которые обнаружились на "Орле", лишь подчеркивают стойкость и героизм наших моряков. Несомненно и то, что, если в этих экстремальных условиях пораженческой тактики З. П. Рожественского, соединенной с невиданным явлением японского массирования огня, "Орел" все- таки сумел устоять, то под руководством талантливого адмирала корабли этой серии могли совсем иначе проявить свои боевые возможности.

Обстоятельства боя "Орла", действия личного состава и поведение в бою корабельной техники и оружия позволили во множестве недостающих деталей представить также бой и гибель трех однотипных броненосцев, подтвердили традиционно высокий уровень организации их внутренней службы и боевой подготовки, указали на необходимость обучения экипажей в прицеливании, скорости заряжания, освоении новых методов стрельбы, которые без увеличения артиллерии могли повысить боевую эффективность корабля и эскадры в целом.

Этот, исчерпывающе обобщенный доклад пережившего бой корабельного инженера В. П. Костенко позволил при поддержке А. Н. Крылова опрокинуть лживую концепцию о гибельных будто бы недостатках кораблей, которой З. П. Рожественский по возвращении из плена пытался оправдать собственную бездарность. Собрав в плену с помощью других офицеров обширный документальный материал, В. П. Костенко по возвращении на родину сумел открыть глаза тогдашнему руководителю отечественного судостроения С. К. Ратнику на действительную картину поведения в бою броненосцев типа "Бородино". В докладе, прочитанном перед собравшимися в МТК высшими представителями флота и кораблестроения, он на множестве примеров и свидетельств показал, что "не качество наших кораблей привело к разгрому эскадры, а неумение командующего целесообразно использовать боевые свойства лучших кораблей и предоставление противнику всей инициативы в бою". Анализируя количество и характер повреждений, полученных "Орлом", В. П. Костенко пришел к выводу о весьма высокой боевой живучести кораблей этого класса. По его мнению, японские броненосцы типа "Микаса" едва ли смогли бы вынести столько попаданий и разрушений, какие перенес "Орел".

Не углубляясь в полный обзор конструктивных достоинств и выявившихся недостатков, изложенный в книге В. П. Костенко "На "Орле" в Цусиме", укажем на главнейшие, сделанные им выводы. Прежде всего, он считал вполне подтвердившейся принципиальную правильность основных конструктивных решений, включая сплошное бронирование борта и наличие двух броневых палуб. Сомнительным пришлось признать лишь уже отмечавшееся расположение 152-мм орудий в не отвечавших их назначению башнях. Развития в применении к новым типам кораблей требовали способы крепления броневых плит для исключения их срывания с болтов и прогиба под действием ударов и взрывов снарядов и установки их, как это и предусматривалось проектом Л. Даганя, длинной кромкой вертикально. Правильным был путь создания штатной автоматической, быстро действующей системы выравнивания аварийного крена, устранение возможного поражения людей и техники через орудийные порты, амбразуры башен, прорези боевых и башенных (в дальнейшем и казематных) рубок.

Боевые повреждения на броненосце "Орел". Вид с бака на носовую двенадцатидюймовую башню.

Линейный корабль "Ивами" (бывший "Орел"). После войны, находясь в Куре, корабль в течение двух лет подвергался коренной модернизации. После окончания всех работ его силуэт и вооружение заметно изменились. С корабля сняли спардек, боевые марсы, все 152-мм башни, и четыре 75-мм батареи (12 орудий). Новое вооружение составляло: 4 – 305-мм, б – 203-мм, 16 – 75-мм, 20 – 47-мм орудий и 2 – 450-мм торпедных аппарата.

Менялись и боеприпасы (переход на более тяжелые снаряды с увеличенным содержанием взрывчатого вещества), совершенствовалось наведение орудий, вводилось продувание стволов после выстрела и специальные дальномерные рубки (прообразы современных КДП), увеличивался калибр торпед. Все эти выводы в значительной мере были учтены уже при достройке броненосцев типа "Евстафий" на Черном море и "Андрей Первозванный" на Балтике и осуществлены на линейных кораблях- дредноутах типов "Севастополь" и "Императрица Мария".

Ряд мер приняли и для совершенствования сохранившихся после – войны кораблей типа "Бородино": бывшего "Орла", который получил в Японии название "Ивами", не успевшей в поход со 2-й эскадрой "Славы" и их прототипа "Цесаревича", вернувшегося по окончании войны из Циндао, где его разоружили после боя 28 июля 1904 г.

Первыми за эту работу взялись японцы, которые сразу после прихода "Орла" в Майдзуру вместе с устранением повреждений приступили к той самой его разгрузке, которую с необъяснимым упорством отвергал З. П. Рожественский. Как узнал тогда от японских офицеров В. П. Костенко, на корабле при снятии зашивок борта на батарейной и верхней палубах обнаружилось огромное количество накопившейся в течение похода угольной пыли – следствие угольного безумия, ради которого распоряжением З. П. Рожественского в склад угля была превращена и батарея 75- мм пушек.

Оставаясь необнаруженной в течение всего похода (стрельб батареи не проводили), она коварнейшим образом дала о себе знать во время боя, когда, от разрывов снарядов, окутывала своей пеленой все пространство батареи. Угольная пыль запорошила оптику прицелов смешиваясь, с водой из пожарных шлангов, она обратила палубу в черное месиво и приводила в смятение врачей на перевязочном пункте, куда раненые поступали словно вымазанные сажей.

Вместе с грязью и обломками конструкций на спардеке японцы очистили корабли, приведя их силуэт к тому, какой имели их собственные броненосцы. Исчезли и верхние ярусы мостиков и оба марса, вместо которых на уровне топа фок-мачты установили площадку с дальномером для корректировки стрельбы. Устранено было слишком низкое расположение противоминной артиллерии. Орудия центральной батареи перенесли на спардек, расположив их открыто. Для стрельбы по быстро- перемещающимся целям такое расположение признали наиболее удобным. Второй калибр довели до 203 мм, заменив одиночными палубными установками каждую из башен 152-мм орудий. Все это позволило вернуть водоизмещение корабля к почти проектной величине (13800 т) и довести скорость до 18 уз. В 1914 г. корабль уже в составе дружественного России японского флота участвовал в захвате германской военно-морской базы в Циндао, а в 1918 г. – в японской интервенции на Дальнем Востоке, побывав и на рейде Владивостока. Вместе с большинством участвовавших в войне 1904-1905 гг. бывших русских и японских кораблей его исключили из списков в 1922 г.

Будем же помнить главный урок, о котором говорит история старых кораблей типа "Бородино".

Он -в вечном противоречии двух сторон отечественной истории: с одной, в безграничных, неиссякаемых возможностях рядового человека – творца, труженика и воина, с другой, в постоянной, катастрофической нехватке во главе государства и его высших структур людей, которые обладали бы способностями к государственному мышлению, талантом предвидения, гражданским мужеством. Это противоречие с особой остротой ощущается благодаря той исключительной роли, которая в отечественной истории, влияя непосредственно на судьбу государства, выпала кораблям серии "Бородино".

И как погубленные в Цусиме "генерал-адъютантом" четыре броненосца имели возможность повернуть ход русско-японской войны и тем не допустить в стране первого этапа погубившей ее смуты, так и два оставшихся от этой серии к 1917 году корабля имели вместе с армией возможность не допустить падения Церельской батареи, отстоять Рижский залив, а с ней и всю Прибалтику, а может быть, и всю Россию. И тогда не было бы, наверное, ни ленинского переворота, ни сталинского режима, ни проблем нынешней Прибалтики.

Эти удивительным образом выпавшие на долю кораблей роли государственного значения определяют то особое место в истории и тот особый интерес, который всегда будут вызывать пять кораблей серии "Бородино".

Перечень использованных документов РГА ВМФ:

Ф. 417, on. 1, д. 695, 1887, 2708, 2806, 2839, 2840, 2842, 2843, 3179, 3611; ф. 417, оп. 4, д. 842, 844; ф. 418, on. 1, д. 5865,5883; ф. 421, on. 1, д. 1359, 1540, 1586, 1587,1691;

ф. 421, оп. 2, д. 1249; ф. 421, оп. 8, д. 60, 61, 64, 65, 66, 67, 69, 70, 71; ф. 427, on. 1, д. 333, 336,337, 977, 986, 987; ф. 763, оп. 1, д. 30,332,359,360,361,369,376.

Литература

1. Алексеев В. А. Скорость стрельбы. Спб, 1903. 46 с.

2. Бурачок П. С. Заметки о флоте. Часть 1. Спб, 1910.262с.

3. Вырубов П. А. Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою (в письмах к отцу). 1895-1905. Киев, 1910.152 с.

4. Игнатьев И И. Тактика . Боевые средства флота. Отдел 1-й. Артиллерия. Спб, 1912.226 с.

5. Костенко В. П. На "Орле" в Цусиме. JI.: Судостроение, 1955.544 с.

6. Крылов А. И. Воспоминания и очерки. М.: АН СССР, 1955. 884 с.

7. Левицкий И. А. Русско-японская война. 3 изд. М.: Воениздат, 1938. 360 с.

8. Макаров С. О. Документы: в 2 т. М.: Воениздат, 1960. Т. 2. 714 с.

9. Макаров С. О. Рассуждения по вопросам морской тактики. М.: Воениздат, 1943.516 с.

10. Мельников Р. М. "Рюрик" был первым. J1.: Судостроение, 1989.258 с.

11. Новиков Н. В. Русско-японская война 1904-1905 гг. Материалы для описания действий флота. Хронологический перечень военных действий флота в 1904-5 гг. Выпуск II. Перечень событий похода 2-й эскадры Тихого океана и ее отрядов на Дальний Восток и боя в Цусимском проливе. Издание комиссии для составления описания действий флота в войну 1904-5 гг. Спб, 1912.293 с.

12. Политовский Е. С. От Либавы до Цусимы (письма к жене флагманского корабельного инженера 2-й Тихоокеанской эскадры Евгения Сигизмундовича Политовского). Спб, 1906.268 с.

13. Романов Б. А. Очерк дипломатической истории русско- японской войны. 1895-1907 гг. М,-Л.: АН СССР, 1947. 496 с.

14. Русско-японская война 1904-1905 гг. (работа исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904- 1905 гг. при Морском Генеральном штабе) в 7 книгах. Введение. Ч. 1. Русские морские силы на Дальнем Востоке с 1894 по 1901 г. Пг., 1918. 506 с. Кн. шестая. Поход 2-й Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток. Пг., 1917. 378 с. Кн. седьмая. Цусимская операция. Пг., 1917. 248 с.

15. Русско-японская война 1904-1905 гг. Действия флота. Документы. Издание исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904-1905 гг. при Морском Генеральном штабе. Отдел IV. 2-я Тихоокеанская эскадра. Кн. третья. Бой 14-15 мая 1905 г. Выпуски 1-й, 2-й, 3-й. Донесения и описания участников боя. СПб, 1912. 331 с. СПб, 1907. 352 с. СПб, 1907. С. 353- 714. Выпуски 4-й, 5-й. Показания в следственной комиссии. СПб, 1914.443 с. СПб, 1914. 366 с.

16. Сборник приказов н циркуляров по 2-й эскадре флота Тихого океана за 1904 и 1905 года. Владивосток, 1905.640 с.

17. Худяков П. К. Путь к Цусиме. СПб, 1906. 222 с.

18. Чегодаев-Саконский А. На "Алмазе" от Либавы через Цусиму во Владивосток. М.: 1910.164 с.

19. Шлезингер Г. Ф. Курс корабельной архитектуры (стальное судостроение) в 2 томах. СПб, 1900. Т. 2, вып. 2. С. 172-347.

20. Шуберт Б. К Новое о войне (воспоминания о морских походах 1904-1905 гг.). СПб, 1907.174 с.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Как были устроены броненосцы типа "Бородино"

Корпус корабля был набран по общепринятой в то время поперечной системе набора с установкой шпангоутов в соответствии с принятым в проекте Лаганя (по метрической системе мер) расстоянием 1,2 м. Наружный вертикальный киль, применявшийся в силу прежних традиций деревянного судостроения на ряде броненосцев русского флота, отсутствовал. Горизонтальный киль склепывали из двух наложенных друг на друга листов шириной 1,52 (наружный) и 1,22 м. Толщины листов соответственно составляли: в средней части корпуса по длине 20 и 18 мм, к оконечностям уменьшались до 18-16 и 16-14 мм. Второе дно высотой 1 м по всей длине корпуса состояло из листов толщиной 13 мм в средней части, а в остальных частях толщина уменьшалась до 11-9 мм. Флоры по шпангоутам имели толщину 9 мм. Листы наружной обшивки первых 6 поясьев имели толщину 18 мм в средней части, уменьшаясь к оконечностям до 17-15 мм, остальных трех поясьев -15 мм и ближе к оконечностям 14-13 мм. Толщина листов внутреннего вертикального киля от средней части к оконечностям уменьшалась с 14 до 13-11 мм.

Поперечные переборки устанавливались на шпангоутах №№ 5, 13 (до верхней палубы), 18, 23, 26, 32, 34, 42, 44, 47, 49,57, 59, 71, 77, 81, 87, 91 (все До броневой палубы), склепывались из листов толщиной 9 мм и подкреплялись, как это было принято, вертикальными стойками. Продольная переборка за броней пояса, установленная в 1,98 м от борта имела толщину 15 мм, уменьшаясь к оконечностям до 13-11 мм. Переборка машинных отделений в диаметральной плоскости выполнялась из гофрированных (в виде коробки) листов толщиной 9 мм. Д ля бимсов платформ и кубриков (эти палубы имели плоскую поверхность) применяли коробчатый профиль размерами 175x70x19 мм, на батарейной и нижней броневой палубах высота коробки увеличивалась до 200, а верхней броневой -до 300 мм.

Традиционный с начала броненосного судостроения таранно-бивневый форштевень выполнялся из стальной отливки толщиной в своем, выступающем под водой острие – 216 мм, по ГВЛ – 305 мм. Своими приливами в вертикальной н горизонтальной плоскостях штевень склепывался с усиленными двойными листами (толщиной по 16 мм) наружной обшивки, броневой палубой и днищевой коробкой корпуса в ДП.

Бортовой пояс крупповской брони по ватерлинии толщиной 194 мм (против 250 на "Цесаревиче") в средней части корпуса и 145 мм (против 160 на "Цесаревиче") в оконечностях состоял из плит высотой 2 м, верхний пояс – из плит толщиной 152 мм и 102 мм высотой 1,67 м. Продольная броневая переборка-главная особенность проекта Лаганя – имела толщину 40 мм, батарейная палуба прикрывалась броней толщиной 65 и 47 мм. Броня казематов 75-мм орудий по борту имела толщину 76 мм, башен 305-мм орудий – 254 мм (их подачных труб -229 мм), башен 152-мм орудий-152 мм (подачных труб- 152 мм) боевой рубки и трубы под ней -203 мм (против 254 и 127 мм на "Цесаревиче"). Крыши рубок и башен имели толщину брони 50,8 мм. Общий вес брони составлял 4500 т.

Увеличенная, в сравнении со всеми ранее построенными русскими броненосцами, ширина 23,2 м (на 1 м больше, чем у "Трех Святителей" и "Князя Потемкина-Таврического", на 1,2 и 1,4 м, чем у "Ретвизана" и "Пересвета") позволяла достичь остойчивости, требовавшейся для размещения впервые так высоко и в столь же невиданном для русского флота числе (восемь штук!) устанавливавшихся башен. Тем же целям повышения остойчивости служило лишь отчасти примененное на броненосцах типа "Полтава", а теперь весьма развитое по образцу "Цесаревича" (как на старинных парусных кораблях) округление, и даже завал линии борта к палубе, отчего ширина по вахней палубе уменьшалась до 17, а по навесной до 14,7 м. Такая форма борта усложняла его конструкцию и резко увеличивала трудоемкость работ. В дальнейшем, правда, оказалось, что в условиях шторма срезы начали выполнять роль своего рода успокоителей качки (за счет задерживающейся на срезе массы воды). Традиционным средством уменьшения качки служили скуловые или, как тогда говорили, боковые кили высотой 1 м.

Несмотря на увеличенную, в сравнении с "Цесаревичем", длину до 118,67 м по ватерлинии, корпус оставался весьма полным (коэффициент общей полноты 0,63) и коротким: отношение длины к ширине составляло почти столько же, сколько на 16-уз "Князе Потемкине-Таврическом" (5,1) и "Ретвизане" (5,3) и уступало "Пересвету" (5,95). Осадка 7,9 м составляла тот предел, который позволял еще войти в Суэцкий канал. Вместе с таранными штевнями сохранялось и такое наследие прежней тактики, как боевые марсы, которые, однако, имели значительно менее громоздкую конструкцию (какой отличались броненосцы предшествовавших типов и головной серии "Цесаревич") и предназначались лишь для установки пулеметов. От типа "Пересвета" или "Князя Потемкина-Таврического" корабль отличался более развитой палубой полубака, называвшейся также навесной или спардеком. Составляя до 80% длины корабля, спардек выполнял две важные функции: обеспечивал высокое положение башенной артиллерии и служил для размещения тех жилых и служебных помещений, которым не хватало места в пределах основного корпуса корабля. Это было одно из следствий общей концепции многобашенного корабля при жестком ограничении водоизмещения.

Вооружение. Носовая башня двух 305-мм и четыре башни восьми 152-мм орудий (носовая н кормовая пара), находясь на палубе спардека, обладали редкой по тем временам, почти 10-м высотой осей их орудий над ватерлинией. Две средние башни 152-мм орудий располагались на уровне верхней палубы и обладали большим (для орудий этого калибра) углом обстрела – 180°. Все башенные установки имели уравновешенную конструкцию (отчего их поворот на борт не вызывал крена корабля, как это было иа броненосцах ранних типов), электрофицированные приводы (с резервными штурвалами ручного поворота), что позволяло (не считая время на прицеливание) делать залпы из 305-мм орудий через 90 сек, а из 152-мм -через 15-20 сек. Не отличаясь принципиально, башни в конструктивном исполнении принадлежали к двум самостоятельным типам: на "Бородино", "Орле" и "Славе" – системы Петербургского Металлического завода (прототип – башни "Ретвизана"), на "Князе Суворове" и "Императоре Александре III – Путиловского завода.

Из 20 75-мм пушек 4 располагались в общем носовом каземате верхней палубы, 12 – в центральном и 4 в кормовом каземате (совмещенном с офицерской кают-компанией), батарейной палубы. Из 20 47-мм пушек 16 устанавливали поровну на крыльях носового и кормового мостиков и 4 предназначались для вооружения минных катеров. Для шлюпок и своза в десант применяли также 2 37-мм и 2 64-мм пушки и 6 находившихся на мостиках пулеметов. Еще 4 пулемета устанавливали на фор-марсе. Два подводных минных аппарата располагались в бортовых отсеках между 23 и 25 шпангоутами, два надводных заделывались по ДП в фор- и ахтерштевнях. Это оружие ближнего боя в то время предполагали использовать для добивания ослабленного или потерявшего возможность двигаться противника, при таранной атаке или ее отражении.

305-мм орудия картузного заряжания длиной ствола 40 калибров производства казенного Обуховского завода отвечали современному уровню техники и при считавшемся еще в то время достаточным угле возвышения 15° могли стрелять (вес снаряда 331 кг) на расстояния до 70-80 каб. 152-мм патронные пушки длиной ствола 45 калибров системы французского инженера Кане (приняты в русском флоте в 1892 г.) при угле возвышения 15° могли стрелять (вес снаряда 41,5 кг) на расстояние 53 каб. Для 75-мм пушек (также системы Кане) дальность стрельбы (вес снаряда 4,92 кг) составляла 35 каб. Вес разрывного заряда составлял около 2,5% от веса снаряда, что было примерно в 4 раза меньше, чем в японских снарядах. Но зато благодаря большой начальной скорости русские облегченные снаряды на близких дистанциях (до 20 каб) могли пробивать более толстую броню.

Снаряды, заряды и раздельные патроны для орудий хранились в погребах, сконцентрированных в трюмах под башнями.

По принятым в то время правилам на каждую 305-мм пушку полагалось по 18 снарядов и зарядов трех главных аидов: бронебойных, фугасных стальных и фугасных чугунных, 4 картечных и 4 сегментных (род крупной, нарезанной сегментами и плотно уложенной картечи для стрельбы по миноносцам). На пушку калибром 152 мм полагалось по 47 тех же видов снарядов и патронов (раздельных – а виде снаряженной отдельно гильзы), 31 сегментный и 8 картечных. Для каждой 75-мм пушки полагалось по 125 бронебойных и чугунных унитарных патронов и 50 сегментных. Собственно, фугасных снарядов для этих орудий ко времени войны с Японией разработать "не успели". Для пушек калибром 47 и 37 мм полагалось по 540 н 1350 бронебойных и чугунных снарядов. Кроме того, в отдельных погребах хранилось 57 700 ружейных патронов (из них 7300 учебных) н 1480 патронов для пушек Барановского. Из-за тесноты в трюмных помещениях и размещения в них 124 учебных патронов калибром 152 мм часть боеприпасов, не поместившихся в своих погребах (60 снарядов и 27 патронов среднего 152-мм бомбового погреба и 81 патрон носового 152-мм погреба), хранилась в отдельном помещении в трюме. Подача боеприпасов в башнях осуществлялась системой норий (в виде бесконечной цепи, напоминающей пулеметную ленту). Для 75-мм орудий их унитарные патроны подавались с помощью принятой в русском флоте с 1892 г. системы беседок (поддонов с вертикально установленными в них патронами), которые в тельферных подвесках вручную развозились к орудиям по рельсам, подвешенным под палубами.

Мины Уайтхеда (торпеды) образца 1897 г. калибром 380 мм имели вес заряда 66 кг, полный вес 450 кг н со скоростью 25 или 28 уз могли соответственно пройти 914 или 550 м. Их корпуса хранились вблизи своих аппаратов, а зарядные отделения доставляли из погребов по рельсовым путям, подвешенным под броневой палубой. На каждый аппарат полагалось по две мины. 56-футовые минные катера^ ("миноноски") имели аппараты для укороченных (длина 4,57 м вместо 5,2 м) мин образца 1900 г., которые при скорости 27 уз проходили 366 м. Паровые катера снабжали аппаратами для метательных (не имевших двигателей и винтов) мин весом 67 кг (заряд весом 29 кг пироксилина), которые за счет инерции, приобретенной при выстреле, могли пройти в воде 46-60 м. Для защиты от атак миноносцев и катеров на необорудованных рейдах предусматривались сети Булливана из стальных колец большого диаметра, полотна которых подвешивались на откинутых от борта корабля шестах. Полагался кораблям и запас мин заграждения: 50 корпусов и якорей, хранившихся в особом погребе.

Электрические приборы управления артиллерийским огнем, предложенные в свое время С. О. Макаровым и выпускавшиеся отечественным заводом фирмы Н. К. Гейслера, давали орудиям (по командам из боевой рубки} указания о направлении стрельбы, расстоянии до противника и роде снарядов, которыми надо стрелять. Для определения расстояний все еще продолжали использовать микрометры Люжоля и Мякишева, представлявшие собой портативные ручные угломерные приборы, габаритами и внешним видом напоминавшие любительскую кинокамеру. Использовать их можно было лишь зная высоту рангоута или корпуса корабля, до которого следовало определить расстояние. Внутрибазисные дальномеры, хотя их промышленные образцы и были известны уже с 1893 г., в русском флоте из-за непонимания их значения верхами флота распространение не получили и на броненосцах типа "Бородино" появились, как и оптические прицелы, лишь с началом войны с Японией. Прицеливание минами Уайтхеда ввиду неподвижности аппаратов осуществлялось специальными минными прицелами из броневой рубки, а наводка – корпусом корабля.

Главные паровые машины тройного расширения с "вертикально опрокинутыми цилиндрами" (то есть вертикального типа) располагались в двух разделенных диаметральной переборкой отсеках.

Оси их коленчатых валов, соединенных с дейдвуднымн и гребными валами, не были параллельны и расходились от машин к бортам и вверх. К такому неудобному решению, заставившему вхолостую тратить часть упора гребных винтов, вынуждали, с одной стороны, применявшиеся в то время малооборотные (107 об/мни) гребные винты большого диаметра (5,4 м), отчего их нельзя было отпустить ближе к основной линии, а с другой – задача обеспечить машинам возможно низкое (из условий обеспечения остойчивости) положение на днище и достаточное удаление (для противоминной защиты) от борта. Для "Бородино" машины, во всем следуя чертежам завода Форж и Шантье, изготовлял Франко-русский завод (котлы Бельвиля с экономизаторами), для остальных четырех кораблей серии – Балтийский завод по частично откорректированным собственным чертежам (котлы без экономизаторов).

Диаметры цилиндров главных машин составляли: высокого давления – 1,14 м, среднего – 1,73 м, низкого – 1,9 м. Ход поршня 1,12 м, частота вращения валов от 107 об/мин ("Бородино", "Орел") до 114 об/мин ("Император Александр III"). Пар для машин вырабатывали 20 водотрубных котлов Бельвиля, принадлежащих к группе котлов с малым наклоном к горизонту водогрейных трубок и большим (114 мм) их диаметром. Этот тип был избран в русском флоте после опыта их применения на крейсере "Минин" в 1885 г. (котлы установили при модернизации корабля взамен прежних огнетрубных). Принятые без обстоятельных сравнительных испытаний с другими типами, как было и при выборе патронных пушек Кане, они отличались сложностью конструкции (разборные батареи элементов, резьбовые соединения), особенно с не оправдавшими себя (как было на "Цесаревиче") экономизаторами, но в МТК, уверовав в их надежность и оптимальность, считали, что для больших кораблей применим только этот тип. Котлы в 1896 г. были освоены Балтийским заводом по лицензии фирмы Бельвиля и с тех пор поставлялись на все броненосцы и крейсера. Общая площадь колосниковой решетки составляла 118,56 м2 , нагревательной поверхности собственно котлов 2486 м2 , экономайзеров (на "Цесаревиче") 1386,8 и суммарной 3872,8 м2 . Рабочее давление 19 атм.

Сложившаяся с начала броненосного судостроения практика сугубо индивидуального проектирования каждого крупного корабля я значительной мере проявилась и при постройке броненосцев типа "Бородино".

Выполненные по одному теоретическому чертежу, корабли различались в расположении Однотипных систем, механизмов и устройств. Весьма показательно то, что на "Орле" (машины Балтийского завода) подводных отверстий было чуть ли не в два раза больше, чем на "Бородино", имевшем машины Франко-русского завода. Существенным отличием "Бородино" была и увеличенная на одну шпацию длина машинного отделения, что означало не только совершенно иное расположение, но и изменения в планировании смежных отсеков и даже опиравшейся на переборку грот-мачты. Она и связанные с ней на мостике конструкции также смещались (в сравнении с другими кораблями) на одну шпацию в корму. Иным, в зависимости от местных решений, было и расположение кают на спардеке и шлюпок на его палубе, мостиков, грузовых стрел.

Заметно отличался "Бородино" и выполненной по образцу "Цесаревича" выпуклой ажурной решеткой, закрывающей сверху дымовые трубы. Существенными были различия во внутреннем расположении броненосцев казенной постройки "Бородино" и "Орла" – один со скругленной по образцу "Цесаревича" броневой палубой, другой – с креплением ее к идущему до борта скосу. Отличало "Бородино" и отсутствие "атмосферных труб".

"Орел" отличало горизонтальное положение стрел и "клиперский" нос.

Составившие вторую очередь при постройке "Орел" и строящиеся Балтийским заводом "Князь Суворов" и "Слава" имели (как и "Император Александр HI") палубную броню под скос, но отличались типом башенных установок – один Путиловского, другой Металлического завода. Все эти различия в той или иной мере сказывались во внутреннем расположении и внешнем виде кораблей, отчего условно однотипными можно считать броненосцы "Князь Сувороа" и "Слава", представлявшие собой усовершенствованный вариант построенного тем же Балтийским Заводом "Императора Александра III".

Вес механизмов в метрических тоннах составлял:

Главные машины и холодильники 496

Валы с приводами для их поворачивания 108

Гребные винты  25

Воздушные и циркулярные насосы 35,2

Трубопроводы машин и приемники воды 56

Площадки и трапы   17

Инструменты и запасные части   27

Машинные вентиляторы   6

Кипятильники  14

Питательные цистерны. %  3

Полный вес машин без воды составлял 787,2 т,

с водой в холодильниках, питательных цистернах, трубах и холодильниках 809,2

Котлы с кирпичной кладкой и экономайзерами   366,5

Очистители, детандеры (уменьшители давления), цистерны для извести 6,5

Донки   9,5

Воздухонагреватели   6,5

Дымовые выходы и дымовые трубы 40

Площадки и трапы 15

Трубопроводы  36

Вентиляторы  14

Инструменты и запасные части  28

Питательные цистерны   16

Вес котлов без воды 538

С водой в котлах, цистернах и трубах 620,8

Общий вес механизмов с водой  1430

Паровые приводы на "Цесаревиче" и "Бородино" имели: рулевая машина, две валоповоротные машины, ротационная машина системы Пульта, два двигателя носового и кормового шпилей, четыре лебедки подъема шлака из котельных топок, 8 насосов осушительной системы, два трюмных насоса, насос опреснительного аппарата, 4 насоса для перекачки пресной воды, 2 вспомогательных холодильника, 3 лебедки для подъема паровых катеров, 2 лебедки грузовой стрелы рефрижераторная машина системы Холла Винтовые домкраты (грузоподъемностью по 110 т) для подъема башен при проверке катков приводились в действие вручную.

Электрические приводы имели: вентиляторы общекорабельной и специальной систем вентиляции, 5 "воздухо-охладительно-осушительных аппаратов", электрическая рулевая машина, 8 водоотливных насосов, 8 башенных установок, 10 лебедок подъема боеприпасов малокалиберной артиллерии от 37 до 75 мм. Такой увеличенный состав потребителей (включая палубное и боевое освещение), особенно – большое в русском флоте число башенных механизмов и водоотливных насосов обусловили повышенную мощность корабельной электростанции. Вместо 550 квт на "Цесаревиче" и 590 квт "Ретвизане" она на "Бородино" составляла уже 764 квт и обеспечивалась действием четырех пародинамомашин силой тока 1500А (вместо 1000А на "Цесаревиче") и двух силой тока 640А. Напряжение в сети постоянного тока (начиная с броненосцев типа "Пересвет") составляло уже 105В. Два генератора меньшей мощности располагались на батарейной палубе в помещении бронированного каземата 75-мм орудий, 4 больших, считавшихся боевыми – попарно на платформе в помещении машинных отделений под броневой палубой. Это гарантировало живучесть электростанции. Благодаря компаундному возбуждению и . применению уравнительных соединений генераторы могли работать параллельно. Схема коммутации электрической сети^ предусматривала две кольцевые магистрали, проложенные в ' разных палубах. Боевые генераторы мощностью по 157 кВт питали проложенную под броневой палубой сеть электродвигателей и в боевом режиме включались каждый на 25% силовой сети. Генераторы мощностью по 67 квт питали сеть освещения, проложенную в жилой палубе. Ввиду риска повреждений в боевых условиях на них не рассчитывали, но в отдельных случаях они могли компенсировать недостаток энергии или выход из строя боевых генераторов, и поэтому предусматривалось соединение сети освещения с силовой сетью.

Потребляемая мощность (в кВт) на "Бородино" распределялась следующим образом:

Две башни 305-мм орудий (поворот при крене до 8°, работа подъемных механизмов, подъем зарядников, действие прибойников) 162

Три башни 152-мм орудий (стрельба с одного борта) . 61,5 11 элеваторов подачи боеприпасов 55.

Эта 278 кВт мощность с учетом коэффициента одновременности могла снижаться до 185 кВт. На рулевое устройство при коэффициенте загрузки 0,6 требовалось 78 кВт. Считая, что одновременно могут работать один большой (из пяти) и один малый (из трех) водоотливные насосы, их потребляемую мощность определили в 90 кВт. Четыре прожектора из шести потребляли 40 кВт. Освещение при коэффициенте 0,5 требовало 32 кВт, вентиляция погребов – 25 кВт, другие потребители – 10 кВт. При таком распределении (460 кВт) оставался резерв 36,5% мощности боевых генераторов, который при действии малых увеличивался до 65,5%. Артиллерийские механизмы и рулевой электродвигатель питались Через два специальных распределительных щита, подключенных непосредственно к силовым генераторам. Эти самые главные потребители могли получать питание и от сети электродвигателей. Еще два распределительных щита, подключенные к магистрали электродвигателей, питали прожекторы, водоотливные иасосы, шпили, лебедки и вентиляторы. Таким образом, силовая нагрузка имела смешанную (магистрально-фидерную) систему включения, а осветительная – магистральную. Для кольцевых магистралей применяли голые прутья (сечение силовых магистралей 855 мм , осветительных – 200 мм2 ) с резиновой облицовкой, для "закрытых" электродвигателей – "освинцованные провода", для остальных потребителей обычные изолированные провода с оплеткой. Защитная аппаратура состояла из предохранителей и автоматов. Их особенно много (до 200) было в системах взаимной замкнутости башенных установок.

Артиллерийские башенные установки, устанавливаемые на броненосцах типа "Бородино": а) – для двух 152-мм орудий; в) – для двух 305-мм орудий.

Рулевое устройство. Главнейшее из судовых устройств – рулевое – принадлежало (в силу, видимо, предрешенности французского образца) к самому раннему и уже далеко не самому совершенному (предложено в 1839 г. англичанином Рапсоном) конструктивному .типу с перемещающейся от борта к борту рулевой тележкой, сквозь муфту которой пропускался конец румпеля. Тележка перемещалась системой тросов и имела два самостоятельных приводных механизма – от паровой рулевой машины и от электродвигателя. При их отключении можно было управлять рулем вручную от привода с 5 штурвальными колесами. На случай поломки тележки все эти три привода позволяли править рулем через вспомогательный барабан. С выходом из строя всех этих приводов румпель можно было повернуть заведя к нему румпель-тали. Наконец, при поломке румпеля для поворота руля служили руль-шкентели в виде цепи, закрепленной на задней кромке рулевой рамы и с помощью стопорных обушков крепившихся на борту корабля снаружи. Обнеся этот свободный конец цепи на шпиль, можно было повернуть руль. Обилие резервных приводов и относительная простота их переключения вместе с предрешенностью французского прототипа, видимо, и послужили причиной того, что на всех броненосцах серии этому громоздкому устарелому устройству было отдано предпочтение перед более надежными и компактными системами с винтовым приводом Дэвиса, примененным на предшествующих броненосцах "Победа", "Князь Потемкин-Таврический", "Ретвизан".

Якорно-швартовное устройство.

Четыре становых якоря системы Мартина со штоками имели вес каждый по 7 т, стоп-анкер (отдававшийся с кормы) – 1,85 т, три верпа для завоза при необходимости со шлюпок) – 820, 700 и 570кг. Две становые цепи калибром 63,5 мм имели длину по 315 м (150* сажень), одна запасная-210 м. Шпили (два носовых, один кормовой), в отличие от "Цесаревича", приводились в действие электродвигателями. При тяговом усилии 40 т они выбирали цепь со скоростью 4,67 м/мин. Из-за стесненности расположения на полубаке и трудностей проектного удифферентования корабля вследствие близкого к носу расположения башни 305- мм орудий носовые шпили размещали не впереди, как обычно, а позади этих башен. В таком же, непривычном для отечественной практики удалении от клюзов (так делали для удифферентовки на старинных парусных кораблях) в выгородках внутри погреба 47-мм патанов на шп. 26-28 располагались и цепные ящики. Чтобы цепь не касалась неподвижной брони башен (что привело бы ее к быстрому износу), применяли отводной битенг, что также не благоприятствовало условиям его использования. Таково было одно из следствий выбора далеко не отвечавшего отечественной практике иностранного проекта. Традиционным, с клюзами для пропуска только якорных цепей, с кран-балками и боковыми подушками (для них в борту и палубе приходилось вырезать хитроумные, сложнейшие, но не помогавшие упрощению уборки якорей ниши) для укладки якорей был и состав палубного якорного устройства. Применение якорей, втягивающихся в клюзы, несмотря на опыт их применения на канонерских лодках типа "Кореец", считалось, видимо, еще слишком преждевременным.

Шлюпочное устройство.

Оно включало три пары поворотных шлюпбалок, обширные ростровые сооружения для хранения шлюпок и катеров в средней части корпуса над спардеком и четыре грузовых стрелы, которые в силу крайне неудобной для спуска шлюпок криволинейной конфигурации борта служили главным средством для подъема, спуска и установки по-походному всех корабельных шлюпок и катеров. Это, конечно, было далеко не так удобно, как на снабженных для этого кранами броненосцах "Князь Потемкин-Таврический" и "Ретвизан". Гребные шлюпки принадлежали к традиционным со времен парусного флота и оставшимся практически неизменными типам. Это были б-весельные ялы и вельботы, 14-весельные катера, 20-весельные барказы. Наибольшими из имевшихся на флоте были 40-футовые (длина 12,2 м) и заимствованные из практики английского флота 56-футовые (17,07 м) минные катера ("миноноски"), развивавшие скорость до 12 уз. Принятое МТК (под влиянием эффекта пожаров на испансккх кораблях в войне с США в 1898 г.) решение изготовлять впредь все корабельные шлюпки из стали, а не из дерева (и частью осуществленное на первых заказанных за границей кораблях, включая и "Ретвизан") на кораблях серии "Бородино" уже перестало быть обязательным. Шлюпки вновь и к вящему удовольствию начальствующего состава изготовлялись из более отвечающего марсофлотской эстетике дерева.

Общекорабельные системы.

Эти системы, в отличие от обслуживавших действие только главных машин и котлов с их вспомогательными механизмами, обеспечивали деятельность и безопасность всего корабля в целом. Из них водоотливная система исторически была самой ранней, прошедшей путь развития от простейших водопротоков (лимборбортовых каналов) вдоль днища на деревянных парусных кораблях и ручных насосов для откачивания собиравшейся, трюмной воды, в в эпоху, к которой принадлежали броненосцу типа "Бородино", представляла сложнейшую сеть трубопроводов и специальных насосов. Она охватывала междудонные и все семь междупалубных пространств, разделенных в свою очередь на более чем 100 изолированных водонепроницаемых отсеков. Их взаимная изолированность и автономность откачивания воды как раз ко времени постройки кораблей серии стала главным принципом, заменившим прежние решения с применением водоотливной магистральной трубы. Предложенная на заре броненосного судостроения и внедренная по инициативе С. О. Макарова, эта труба позволяла откачивать воду из любого отсека с участием всех подключавшихся водоотливных средств, где бы они не находились, но она же, по мере все более усложнявшихся и множившихся приводов и клапанов переключения, становилась опасной и трудноуправляемой в случае ее повреждения или ошибок в управлении.

К пределу своего противоречия она пришла в проекте броненосца "Пересвет", на котором в 1898 г. и было решено перейти от систем, с магистральной трубой к автономным системам с использованием насосов только в том отсеке, в котором они располагались. Тогда же для гарантии полной изолированности отсеков были введены новые, гораздо более жесткие правила натурного испытания переборок путем наполнения отсеков водой. На броненосцах типа "Бородино" водоотливная система включала 10 отливных труб диаметрбм 343 мм, установленных на настиле второго дна, и столько же центробежных насосов (их называли "тюрбннами"), которые откачивали попавшую в отсек воду и выбрасывали ее за борт на уровне выше ватерлинии. 7 "тюрбин" могли откачать в час по 800 т воды, три -по 300 т. Эту их подачу (или производительность) выбирали из того расчета, чтобы отсек, в котором располагалась "тюрбнна", можно было в течение часа полностью освободить от затопившей его воды.

Расположение противоторпедных сетей и шестов в носовой части броненосцев "Бородино" и "Орел".

Осушительная система

Предназначалась для полной очистки отсека от воды или удаления ее небольших масс. Ее трубы имели диаметр 102 мм и обслуживались семью трюмно- пожарными насосами системы Вортингтона (двух типов – вертикального и горизонтального) подачей 50 т/час и тремя ручными помпами (насосами) системы Стона.

Пожарная система состояла из магистрали диаметром 102 мм, проходившей под броневой палубой по длине от 17 до ¦89 шпангоута и через присоединявшиеся к ней отростки могла подавать воду к пожарным шлангам до высоты палубы спардека. Она же служила для скатывания палуб при их мытье и уборке. Система затопления погребов боеприпасов обеспечивала их заполнение водой самотеком (за счет гидростатического давления забортной воды) в течение (эта норма сохранилась и в последующие периоды судостроения) примерно 15 мин. Открывая клапаны с дистанционными приводами с верхней палубы, можно было пустить воду в каждый (или сразу в группу) из 37 имевшихся на корабле погребов.

Для доступа воды внутрь корпуса служили забортные отверстия с приемниками и клапанами. На "Бородино" их было 19, на "Орле" их число довели до 26.

Креновая система была одним из новых явлений техники того времени, когда, благодаря работам С. О. Макарова и А. Н. Крылова по непотопляемости кораблей, русский флот занял передовое место в мире. Предложенные в 1900 г. А. Н. Крыловым, хотя и официально не принятые таблицы непотопляемости заставили сделать первый шаг по использованию забортной воды не только для тушения пожаров и затопления погребов, но также и для выравнивания кренов и дифферентов, чем корабль мог быть спасен от опрокидывания. Этим целям служили креновые трубы (диаметром 180 мм), которые сообщали между собой противолежащие бортовые отсеки. И хотя они, не соединяясь ни с кингстонами, ни с осушительной системой, были замкнуты лишь на внутренние отсеки корабля, их возможности (что подтвердилось в бою) существенно расширились, и корабль избавился от риска получения опасных кренов.

Система водоснабжения, проходившая почти по всем палубам, состояла из отдельных магистралей трубопроводов, по которым подавали и перемещали пять видов воды: опресненной, береговой пресной, береговой пресной горячей, соленой забортной и грязной, поступавшей для откачивания за борт после мытья в банях, ванных, душах и очистки трюмов. Существовали и местные системы подачи жидкостей в виде смазочных масел из цистерн-хранителей и водки из винного погреба на раздачу баталерам. Значительно большой мощностью и разветвленностью от существовавших на прежних кораблях отличалась система парового отопления, распространявшаяся и на неотапливаемые прежде помещения башен, казематов, отсеков концевых минных аппаратов. Всего ее обслуживало до 120 грелок-радиаторов, размещенных по всем пяти этажам корабельных палуб. Самостоятельное значение для повседневной деятельности корабля имела и система продувания вспомогательных механизмов и труб отработанного пара, включая пять видов трубопроводов (воздушного, выпускного, отработанного пара, свежего пара, собственно продувательных), а также обеспечивающие их использование сепараторы и конденсационные горшки.

Система общесудовой вентиляции при всей ее кажущейся простоте отличалась особенной непредсказуемостью и капризностью. В отличие от всех других, действовавших более или менее эпизодически, эта система работала постоянно. От ее эффективности зависели и условия обитания экипажа, и состояние погребов боеприпасов, а значит и безопасность корабля. Долгое время этой системе, которая во времена парусных кораблей была в основном естественной, не придавали должного значения, и нарекания на низкую результативность вентиляции, особенно в машинных и котельных отделениях и смежных с ними отсеках и палубах, преследовали все русские броненосные корабли. Вот почему, учитывая явную затесненность помещений, вентиляция на броненосцах типа "Бородино" отличалась увеличенным количеством вентиляторов и особо тщательной расчетно- конструкторской проработкой, включающей даже такие (был готов уже полный комплект чертежей), едва не получившие воплощения, как воздушная изоляция отсеков погребов боеприпасов от смежных с ними отсеков динамомашнн посредством зашивок-радиаторов во всю площадь переборки. Часть их заполнялась изолирующим слоем воздуха, часть освежалась холодным воздухом, охлаждавшимся рефрижераторной машиной. В конечном счете, уже в 1902 г. от рискованного эксперимента (что может произойти, если система подачи холодного воздуха даст сбои или неисправность?) отмазались и боевые динамомашины перенесли в машинное отделение. Так было положено начало вполне оправдавшей себя практике размещения электростанции в машинном отделении. Соответственно усиленной была и их вентиляция. Здесь над шахтами горячего воздуха установили два самых мощных на корабле вентилятора подачей по 15 000 м /час. К ним в каждом машинном отделении вели, соединяясь в общую магистраль (приемное отверстие перед шахтой имело размеры 610x254 мм), по две вытяжные трубы от цилиндров главных машин н от динамомашин, по одной от кипятильников, циркулярной помпы и от сепаратора. Особо изощренной была вентиляция погребов боеприпасов в средней части (шп. 44-47) и в корме (шп. 72-88), где для борьбы с тепловыделением угольных ям котельных и машинных отделений применили комплекс активной и пассивной воздушной изоляции в сочетании с охлаждением воздуха и устройством деревянной защитной облицовки по подволоку, стенам и полу погребов. Ее обеспечивали вдувные трубы погребов и производившие холодный воздух аэрорефрижераторы, вытяжные трубы и вытяжные вентиляторы, трубы вдувной вентиляции изоляционного слоя, полости изоляционного слоя со стоячим воздухом, приемные и отливные трубы от кингстона к аэрорефрижератору и, наконец, панели деревянных зашивок. Все эти работы выполнялись в последние месяцы перед сдачей кораблей. Мощность вентиляторов обеспечивала в течение часа 12 полных обменов воздуха в объеме каждого погреба.

Наиболее разветвленная общекорабельная система вентиляции Обслуживалась 15-ю вентиляторами подачей воздуха по 3000 кг/час. Из них 5 располагались в помещении кубрика, 9 на броневой палубе и один на верхней палубе в зарядном отделении носовой башни. Их вдувные и вытяжные трубы пронизывали все палубы и переборки, исключая трюм. В каждой из групп таких отсеков, обслуживавшихся своими вентиляторами, воздух в течение часа обменивался от 5 (отсек носового минного аппаратами минной каюты) до 40 раз (подбашенное отделение носовой башни 305-мм орудий).

Дельные вещи, оборудование. Для дельных вещей и оборудования корабля были характерны традиционность и частью уже проявлявшая себя стандартизация некоторых его видов и образцов. Так предшествующий опыт броненосного судостроения воплощали тросовые вьюшки, стопора для цепей и стальных тросов (системы Легофа to Булливанта) якоря, кнехты, леерные стойки, бортовые клюзы, кипы, обуха, рымы. Их в большинстве конструктивно выбиравшиеся размеры гарантировали длительный срок службы и многократные (зачастую с избытком) запасы прочности. Новшеством стало уже повсеместное применение стальных трапов (для "Цесаревича" н остальных кораблей серии их изготавливали по образцам крейсера "Варяг"), пришедших на смену оставшимся от наследия парусного флота деревянным из дуба илн красного дерева.

Широкое применение, по примеру броненосцев типа "Пересвет", получили каютные щитовые панели из тонколистового железа (вместо также традиционных до последнего времени деревянных щитов), поставлявшиеся По заказам Балтийского завода фирмой В. Тильманса из г. Пруткова близ Варшавы. Но поставщиков металлической мебели, несмотря на хорошие образцы, которыми оснастили в Америке "Варяг" и "Ретвизан", в России не оказалось, и мебель, вопреки принятому в 1898 г. решению МТК, касающемуся также н шлюпок, по-прежнему заказывали из дерева. Задерживалась нормализация и многих других предметов оборудования (даже поиск утвержденного образца умывальника, как это было, например, на броненосце "Князь Потемкин-Таврический", мог продолжаться несколько лет), отчего образец букового пола под названием "флот" был утвержден для кораблей только в январе 1905 г., когда корабли уже приближались к Цусиме. Удачнее вышло с оборудованием боевого перевязочного пункта, для которого по принятому также в 1898 г. директивному решению МТК было отведено помещение под защитой брони.

На "Бородино" боевой перевязочный пункт (операционная) находился на броневой палубе с правого борта на шп. 63-68. Состав его Оборудования впервые определялся под наблюдением медицинской службы флота и по чертежам, утвержденным флагманским доктором Балтийского флота Р. И. Гловецким. Он включал: пароэлектрический перегонный самовар с холодильником н цистерной для дистиллированной или охлажденной воды, пароэлектрический стерилизатор для инструментов, пароэлектрический стерилизатор для перевязочных материалов, набор хирургических инструментов, операционный стол, а также необходимую мебель, полки, шкафы, умывальник, цистерну для воды на случай повреждения водопровода, подвод соленой воды, цистерну для стока жидкостей, ручной насос Альвейлора для откачивания сточной воды в шпигаты на батарейной палубе. Предусматривалась телефонная связь с боевой рубкой, центральным постом и левой батареей 75-мм пушек. Состав всех предметов оборудования для "Бородино" согласовывался с уже принятым для броненосцев "Ослябя", "Император Александр III" и крейсера "Алмаз".

Средства управления, наблюдения, связи.

Управление кораблем сосредотачивалось в установленной на носовом мостике боевой рубке. Она имела, как тогда было принято для всех кораблей, овальную форму шириной внутри 5,8 м. Вход в нее с кормы призывался отстоявшим от него на шаг (чтобы можно было войти внутрь) вертикальным броневым бруствером той же 203-мм толщины, что и стены рубки. Визирные просветы между крышей и стенами рубки составляли немыслимо большую величину-305 мм, ‹гго можно объяснить лишь каким-то постигшим всех общим затмением? полной утратой чувства реальности или просто синдромом беспечности перед опасностью поражения людей в рубке. Отчасти это решение объясняется (судя по ситуации, бывшей при постройке крейсера "Россия", когда его старший офицер П. И. Серебренников предложил увеличить просвет) громоздкостью устанавливавшегося в просвете минного прицела.

В рубке устанавливались путевой компас, штурвал рулевого управления, машинный телеграф, переговорные трубы, минные прицелы (с обоих бортов), боевые указатели и задающие приборы управления артиллерийским огнем, дальномерные станции. В бою для управления кораблем в рубке должно находиться до 7 человек – рулевые, дальномерщики, старшие офицеры-специалисты (командиры боевых частей), командир, а если корабль флагманский, то и адмирал со своими флаг-офицерами. На случай повреждения приводов в рубке с конца XIX в. оборудовался (по примеру стран Запада) резервный командный пункт, называвшийся центральным постом. В посту дублировались все приборы и приводы, позволявшие (по указаниям с, верхней палубы) управлять кораблем. Но в силу повсеместного преобладания условий мирного времени, не позволявшего услышать призывы С. О. Макарова "помни войну", практикой управления из боевой рубки в то время не занимались и в повседневной службе кораблем управляли исключительно из расположенных выше ходовой рубки и открытого мостика Кроме компасов, в боевой и ходовой рубках устанавливались дублированные штурвальные колонки, тумбы машинного телеграфа и тахометры, звонки от термостатов из угольных ям, четыре телефонных аппарата, переговорные трубы, кренометры, пульты колоколов громкого боя и предупредительной сигнализации о закрывании водонепроницаемых дверей.

Главные навигационные приборы – магнитные компасы устанавливали на четырех уровнях: в боевой и ходовой рубках, на крыше ходовой рубки и в центральном посту. В румпельном отделении ставили боевой компас, по которому правили при выходе из строя всех командных пунктов, а главный, по которому сверяли показания всех остальных, устанавливали на специально упрочненном (чтобы в соответствии с требованием Главного гидрографического управления ослабить влияние вибрации и корабельного магнетизма) основании на кормовом мостике. Общекорабельные средства управления включали шедшие от трех штурвалов (в двух рубках и центральном посту) валиковые приводы (42 сочленения с подшипниками и подпятниками!) к золотникам паровой рулевой машины и проводники к рулевым электродвигателям, тросовые приводы машинных телеграфов (с двумя машинными и 8 кочегарными циферблатами), традиционно развитую на русских кораблях сеть переговорных труб (из тонкой меди диаметром 50,8 мм), проведенных ко всем главнейшим боевым постам, во многом дублировавшую телефонную сеть на 44 пары абонентов.

Так боевая рубка четырьмя линиями связывалась с центральным постом, с каждой из 8 башен и 3 батарей 75-мм пушек, арсеналом и 'тремя отделениями минных аппаратов, обоими постами носовых и кормовых динамомашин, правым и левым визирными портами (прицелов у минных аппаратов), рулевым отделением, обеими машинами, кормовой рубкой, кают-компанией, каютами адмирала, командира, старшего офицера, старшего артиллерийского офицера, с операционным пунктом. Звонковая система обеспечивала вызовы вестовых и связь между компасами при работах по определению и уничтожению их девиации.

Для управления артиллерийским огнем служила уже вполне отработанная к тому времени (комплект отечественных приборов демонстрировался на Парижской выставке 1899 г.) система специальных электромеханических приборов петербургского завода Н. К Гейслера, стабильно (даже и в советское время) и последовательно совершенствовавшихся модификаций, которые выпускались для кораблей всего русского флота. Система состояла из кабельных (47 жил) сетей напряжением 23В (с понижающим трансформатором), связывающих все артиллерийские боевые посты (башни, казематы, погреба боеприпасов) с боевой рубкой и дальномерными станциями, от которых передавались указания о направлении стрельбы, расстоянии до цели, роде снарядов и команды комендорам о ведении или прекращении огня. Эти указания, нанесенные на циферблаты принимающих приборов, поступали по кабелям при повороте рукоятки задающего прибора в боевой рубке.

Главными приборами были два боевых указателя (на левой и правой стороне боевой рубки) в виде' алидады на градуированном диске со зрительной трубой. Соответственно направлению, по которому поворачивали на цель эту трубу, поворачивались и автоматически следившие за ее поворотом стрелки циферблатов у орудий. Тем самым прислуге орудий давались указания на цель, по которой надо стрелять. Два снарядных и два сигнальных (командных) указателя посредством стрелок, останавливавшихся в соответствующих секторах циферблатов, содержали указания: первые два о роде применяемых снарядов, вторые -о виде выполняемой стрельбы ("дробь", "атака", "короткая тревога"). Четвертый тип задающего прибора-дальномерный ключ – входил в комплект дальномерной станции, состоящий из колонки с установленным на ней дальномером (первоначально – ручным микрометром Люжоля-Мякишева). Посредством ключа расстояния, определенные дальномером, передавались на циферблаты в боевую рубку и орудиям. Для проверки правильности передачи и приема приказаний (обратная связь) в состав дальномерной станции входил контрольный дальномерный циферблат. Отдельно в боевой рубке устанавливали две станции дальномерных циферблатов, два задающих дальномерных циферблата, два дальномерных ключа боевой рубки, четыре принимающих дальномерных циферблата, четыре разобщителя батарейных дальномерных циферблатов. Отдельная станция, дублирующая приборы боевой рубки, устанавливалась в центральном посту. Благодаря этой системе ПУАО, управляющий стрельбой артиллерийский офицер мог напрямую "дирижировать" огнем всей артиллерии корабля и каждым орудием в отдельности.

Внешними средствами наблюдения и связи, помимо сигнальных флагов и биноклей, служили также шесть прожекторов ("боевые фонари") диаметром 750 мм, предназначенных для участия в отражении ночных атак миноносцев, создания световых преград при охране рейдов. Для дальней сигнализации так- же применяли Прожекторы (освещая облака вспышками по азбуке Морзе), электрические фонари (меняя цвет с красного на белый и регулируя продолжительность вспышки, передавали сочетания по цифровой азбуке) и составлявшие особенность русского флота электровспышечные (за счет сгорания порошка) фонари системы Табулевича. Оборудовали на кораблях и краткий период применявшуюся на флоте систему сигнализации о положении пера руля. Связанный с румпелем тросовый привод поднимал или опускал на ноке рея красный (левый борт) или зеленый конус, а ночью – огни тех же цветов.

Предполагавшаяся установка механического, управляемого с мостика, мачтового семафора (действуя поворотными крыльями на топе мачты, корабли, подобно матросам с флажками в руках, могли переговариваться между собой по семафорной азбуке) не состоялась, видимо, из-за недоверия к их громоздким конструкциям З. П. Рожественского. Вместо них корабли снабдили приобретенными в Германии радиостанциями системы "Сляби-Арко" берлинской фирмы Телефункен. В отличие от маломощных отечественных систем, не обеспеченных фабричным производством, немецкие станции уже тогда держали устойчивую связь на расстояниях до 100 миль.

Корпус броненосца "Бородино" перед спуском на воду.

"Бородино" спущен на воду.

Броненосец "Орел" сходит со стапеля.

"Орел" на якоре в Неве.

"Князь Суворов" в момент спуска на воду (фото справа).

На баке броненосца "Бородино". На корабле идет установка 305-мм орудий (фото слева). Бородино в одном из Кронштадтских доков.

Броненосец "Слава" на достройке в Кронштадте. На корабль устанавливают плиты броневого пояса.

Корабельные будни.

Броненосец "Орел" во время строевого смотра.

Кормовая 305-мм башня на броненосце "Император Александр III".

Эскадренный броненосец "Князь Суворов".

Эскадренный броненосец "Император Александр III".

Эскадренный броненосец "Бородино".

Эскадренный броненосец "Орел".

"Бородино" во время якорной стоянки.

"Князь Суворов" под адмиральским флагом.

На броненосец "Князь Суворов" прибыл император (фото справа).

"Князь Суворов" во время императорского смотра (фото вверху).

Эскадра во время императорского смотра.

Команда эскадренного броненосца "Князь Суворов" (фото вверху).

Эскадра на Ревельском рейде.

Эскадра входит в бухту Носси-Бэ.

Эскадра в походном строю.

Эскадренный броненосец "Орел".

Погрузка угля в океане.

Эскадренный броненосец "Орел" приведен для ремонта в японский порт Майдзуру.

Боевые повреждения на броненосце "Орел". Вид на спардек.

Боевые повреждения на броненосце "Орел". Повреждения кормовой части (фото вверху) и пробоина в левом борту в районе средней 152-мм башни.

В Цусимском бою 14 марта 1905 г. броненосцы типа "Бородино" подверглись самому жестокому из возможных в то время испытаний – на полное уничтожение всей мощью сосредоточенного артиллерийского огня, которой располагал японский флот, в условиях, лишающих корабли возможности активно противодействовать этому уничтожению.

Условия для этого предоставил японцам сам командующий русской эскадрой генерал-адъютант Рожественский, и будет имя его проклято наравне со всеми самыми страшными злодеями русской земли. Он не только не обучил свои корабли искусству массирования огня, о котором, по своему бескрайнему невежеству, не имел даже представления, но и отнял у них и скорость, и возможность маневра, и право на инициативу. Единственное, что Рожественский был не в силах отнять у преданных им экипажей кораблей – быть и умирать героями. В этих особых, не повторявшихся когда-либо в мире условиях ярко проявились мужество и стойкость, истинное величие души и верность долгу, самоотверженность и святое чувство воинского братства – все те качества, которые из века в век отличали русского воина.

"Корабли и сражения"

Р. М. Мельников "Броненосцы типа "Бородино"

1996 г.

Content

Р. М. Мельников
Броненосцы типа «БОРОДИНО»

От автора

Год надежд и ожиданий

Император и флот

Япония строит флот

Программа "для нужд Дальнего Востока"

Загадка трех броненосцев

Интрига МТК и выбор генерал-адмирала

Подготовка и начало постройки

Достройка кораблей и реорганизация системы казенного судостроения

Война. Ускорение работ

Совещание в Петергофе

Две школы кораблестроения и тактики

Путями Бартоломеу Диаша и чайных клиперов

Командующий эскадрой

Их предали

Опыт "Орла" в Японии и России

Перечень использованных документов РГА ВМФ:

Литература

ПРИЛОЖЕНИЕ