Гилберт Кийт Честертон

Убийство на скорую руку: рассказы

Перевод с английского К. Савельева

© Савельев К., перевод на русский язык, 2011

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2011

Странные шаги

Если вы встретите члена привилегированного клуба «Двенадцать верных рыболовов», приехавшего в отель «Верной» на ежегодный клубный обед, то, когда он снимет пальто, вы обратите внимание, что на нем зеленый, а не черный фрак. Если (при условии, что у вас хватит дерзости обратиться к такому возвышенному существу) вы спросите его, к чему такая причуда, он, скорее всего, ответит, что не хочет быть принятым за официанта. Вы отойдете, подавленный этим откровением, но оставите за собой неразгаданную тайну и историю, достойную того, чтобы ее рассказать.

Если же – продолжая линию неправдоподобных предположений – вы встретитесь с кротким, усердным маленьким священником по имени Браун и спросите его, что он считает величайшей удачей в своей жизни, он может ответить, что самый удачный случай выпал в отеле «Верной», где ему удалось предотвратить преступление и, возможно, спасти человеческую душу, просто прислушавшись к шагам в коридоре. Наверное, он гордится своей невероятной и замечательной догадкой и не преминет упомянуть о ней. Но поскольку крайне маловероятно, что вы достигнете такого высокого положения в обществе, чтобы найти клуб «Двенадцать верных рыболовов», или падете так низко, что окажетесь в обществе бродяг и уголовников, где сможете встретить отца Брауна, боюсь, вы никогда не услышите эту историю, если только я сам не расскажу ее вам.

Отель «Верной», где проходили ежегодные обеды «Двенадцати верных рыболовов», был учреждением, какие существуют только в олигархическом обществе, помешанном на изысканных манерах. Он представлял собой диковинный продукт под названием «эксклюзивное коммерческое мероприятие», который приносил доход, не привлекая посетителей, а фактически отпугивая их. В самой сердцевине плутократии торгаши умудрились стать еще более придирчивыми, чем их клиенты. Они специально чинили препоны, чтобы богатые и пресыщенные люди могли пускать в ход деньги и связи для преодоления этих препятствий. Если бы в Лондоне существовал модный отель, куда был бы закрыт доступ для людей ростом ниже шести футов, высшее общество покорно устраивало бы вечеринки для великанов, чтобы попасть туда. Если бы существовал дорогой ресторан, который по прихоти его владельца открывался бы только во вторник вечером, то по вечерам во вторник там было бы не протолкнуться. Отель «Верной» как бы случайно стоял на углу площади в фешенебельном квартале Белгравия. Он был небольшим и очень неудобным, но даже неудобства считались надежной стеной, ограждающей привилегированное сословие. В частности, одно неудобство имело особенно важное значение: в отеле могли одновременно обедать только двадцать четыре человека. Единственный большой обеденный стол стоял под открытым небом на веранде, смотревшей на один из красивейших садов Лондона. Таким образом, даже этими двадцатью четырьмя местами за столом можно было пользоваться только в теплую погоду, но это затруднение лишь делало удовольствие более желанным. Владельцем отеля был еврей по фамилии Левер, который заработал около миллиона фунтов на крайне сложной процедуре доступа в свои владения. Разумеется, он сочетал эти ограничения с самой тщательной заботой о роскоши и изысканности для немногих избранных. Кухня и вина здесь были не хуже, чем в любом из лучших ресторанов Европы, а поведение прислуги точно отражало строгие нормы, укорененные в сознании высшего света. Хозяин знал всех официантов как свои пять пальцев; по слухам, их было лишь пятнадцать человек. Гораздо проще было получить место в парламенте, чем стать официантом в этом отеле. Каждого из них натаскивали на исполнение своих обязанностей в полном молчании и с безупречной точностью, как камердинера в доме настоящего английского джентльмена. В самом деле, на каждого обедающего обычно приходился по меньшей мере один официант.

Члены клуба «Двенадцать верных рыболовов» могли устраивать ежегодный обед только в таком месте, обеспечивающем роскошное уединение. Их чрезвычайно расстроила бы даже мысль о том, что здесь могут обедать члены какого-то другого клуба. По случаю обеда у них было принято выставлять напоказ свои сокровища, как если бы они находились в частном доме, – особенно знаменитый набор вилок и ножей для рыбы, представлявший собой клубную реликвию. Серебряные столовые приборы были искусно выполнены в форме рыбок, и рукоять каждого из них украшала крупная жемчужина. Они всегда выкладывались перед рыбной переменой блюд, которая неизменно была самой торжественной в ходе великолепной трапезы. Клуб имел множество собственных ритуалов и церемоний, но не имел какой-либо цели и истории; именно это делало его столь аристократичным. Не нужно было занимать видное положение в обществе, чтобы стать одним из «двенадцати рыболовов». Если вы не принадлежали к определенному кругу, то никогда не слыхали о них. Клуб существовал в течение двенадцати лет. Его президентом был мистер Одли, а вице-президентом – герцог Честерский.

Если мне до некоторой степени удалось передать атмосферу этого поразительного отеля, у читателей может возникнуть естественный вопрос: откуда мне удалось что-то узнать о нем и каким образом столь обычный человек, как мой друг, отец Браун, оказался в этой золотой клетке? Мой ответ будет очень простым и даже банальным. В мире есть один старинный бунтарь и демагог, который врывается даже в самые рафинированные салоны с ужасной вестью о том, что все люди братья. Везде, где этот уравнитель проносится на своем бледном коне, дело отца Брауна – следовать за ним. В тот день одного из официантов, итальянца по происхождению, вдруг разбил паралич, и хозяин отеля разрешил послать за ближайшим католическим священником, хотя и слегка удивился такому суеверию. Содержание беседы отца Брауна со слугой нас не касается по той простой причине, что священник не стал разглашать его. Но, очевидно, оно было связано с составлением письма или заявления, призванного загладить причиненное зло или сделать важное признание. С кроткой настойчивостью, которую он выказал бы и в Букингемском дворце, отец Браун попросил выделить ему отдельную комнату и письменные принадлежности. Мистер Левер разрывался пополам. Он был незлобивым человеком, но по доброте душевной стремился избегать всяческих сцен и затруднений. В то же время присутствие необычного незнакомца в его отеле этим вечером было подобно грязному пятнышку на белоснежной скатерти. В отеле «Верной» не было прихожей или приемной; здесь нельзя было увидеть людей, ждущих в холле, или случайных клиентов. Пятнадцать официантов ожидали прибытия двенадцати гостей. Найти нового гостя в тот вечер было бы так же поразительно, как обнаружить нового родного брата за семейным завтраком или чаепитием. Более того, внешность священника была невзрачной, а одежда забрызгана грязью; даже если бы его увидели издалека, это грозило скандалом. В конце концов мистер Левер нашел решение, позволявшее скрыть позор, если не устранить его целиком. Когда вы входите в отель «Верной» (вам никогда не удастся это сделать), то проходите по короткому коридору, украшенному выцветшими, но ценными картинами, и оказываетесь в главном вестибюле, откуда несколько коридоров ведут в гостиные с правой стороны, а еще один коридор уходит налево, в сторону кухни и служебных помещений. Слева же можно видеть угол стеклянного помещения, примыкающего к вестибюлю, своеобразного дома внутри дома; вероятно, когда-то здесь находился старый бар гостиницы.

Теперь в этой стеклянной будке сидит представитель владельца (никто здесь не появляется лично, если это в его силах), а за ней, по пути к служебным помещениям, находится гардеробная для гостей, последняя граница джентльменских владений. Но между будкой и гардеробной есть небольшая отдельная комната, которой хозяин иногда пользуется для важных и деликатных дел – например, дает герцогу взаймы тысячу фунтов или же отказывается ссудить ему шесть пенсов. То обстоятельство, что мистер Левер разрешил на полчаса осквернить это священное место присутствием обычного священника, марающего бумагу, свидетельствует о его безграничной терпимости и великодушии. Вполне вероятно, что история, которую записывал отец Браун, была гораздо лучше моей, но о ней никто никогда не узнает. Могу лишь сказать, что она была почти такой же длинной и что последние два-три абзаца были наименее увлекательными.

Когда священник приблизился к концу своего повествования, он немного расслабился и позволил своим мыслям свободно блуждать, а его острые физические чувства пробудились от спячки. Близилось время обеда; в его маленькой комнате не было освещения, и подступающий сумрак, вероятно, обострил слух. Когда отец Браун составлял последнюю и наименее важную часть документа, он обратил внимание, что пишет под звук ритмичного шума снаружи, как человек иногда думает под стук колес, когда едет в поезде. Он сразу же понял, что это было – всего лишь звук шагов, когда кто-то проходил мимо двери, вполне обычная вещь в гостинице. Тем не менее он уперся взглядом в потемневший потолок и прислушался к звуку. Спустя несколько секунд он встал и прислушался еще более внимательно, слегка склонив голову набок. Потом он снова сел и обхватил голову руками; на этот раз он не только слушал, но и думал.

В любой отдельный момент шаги снаружи показались бы самыми обыкновенными, но, взятые в целом, они производили очень странное впечатление. В доме почти всегда стояла тишина, так как немногочисленные посетители сразу же расходились по своим апартаментам, а хорошо вышколенные слуги оставались почти невидимыми, пока в них не было надобности. Трудно было представить место, менее располагающее к необычным событиям. Но шаги производили настолько странное впечатление, что их нельзя было назвать обычными или необычными. Отец Браун выстукивал их ритм пальцем на краешке стола, словно человек, пытающийся заучить мелодию на пианино.

Сначала послышался быстрый перестук мелких шагов, как будто человек легкой комплекции приближался к финишу соревнований по спортивной ходьбе. В какой-то момент шаги смолкли и сменились медленной, размашистой походкой, где один шаг по времени соответствовал едва ли не четырем предыдущим. Когда последние отголоски этих шагов затихли вдали, снова послышался топот легких торопливых ног, вскоре сменившийся тяжелым, размеренным шагом. Это определенно был один и тот же человек, поскольку его туфли характерно поскрипывали при ходьбе.

Ум отца Брауна был устроен так, что он не мог не задавать вопросов, но от размышлений над этой вроде бы тривиальной загадкой у него голова пошла кругом. Он видел, как люди разбегаются перед прыжком. Он видел, как разбегаются перед скольжением по льду. Но с какой стати человек должен разбегаться для того, чтобы перейти на шаг? Или, наоборот, зачем ему переходить на бег со степенной походки? Ни одно другое описание не подходило для трюка, который выделывали невидимые шаги. Человек либо шел очень быстро до половины коридора, чтобы перейти на медленный шаг на другой половине, либо шел очень медленно с одного конца и почти срывался на бег на другом конце. Ни то ни другое не имело особого смысла. В голове отца Брауна становилось все темнее, как и в комнате, где он находился.

Но когда он овладел собой, сгустившаяся тьма сделала его мысли более яркими. Перед его мысленным взором пируэты фантастических ног, шагавших по коридору, стали приобретать неестественное или символическое положение. Может быть, это языческий священный танец? Или совершенно новый вид научного эксперимента? Отец Браун пытался глубже проникнуть в значение странных шагов. Возьмем, к примеру, медленную походку: это определенно не шаги хозяина отеля. Люди его типа либо куда-то торопятся, либо сидят спокойно. Это не мог быть слуга или курьер, ждущий распоряжений. Те богачи, что победнее, иногда ходят вразвалку, когда немного пьяны, но, как правило, особенно в такой роскошной обстановке, они стоят или сидят в сдержанных позах. Нет, этот тяжелый, но пружинистый шаг, отдававший беззаботностью, не особенно шумный, но и не беспокоившийся из-за того, сколько шума он производит, мог принадлежать только одному животному на земле – джентльмену из Западной Европы, которому, вероятно, никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь.

Когда отец Браун окончательно пришел к этому выводу, неизвестный ускорил шаг и прошмыгнул мимо двери с быстротой юркнувшей крысы. Священник отметил, что хотя шаги ускорились, они стали почти бесшумными, словно человек бежал на цыпочках. Но такое поведение у него ассоциировалось не с конспирацией, а с чем-то другим, чего он никак не мог припомнить. Его раздражали смутные обрывки воспоминаний, которые лишь заставляют ощущать свое бессилие. Он, безусловно, уже где-то слышал эту странную быструю походку. Внезапно он вскочил, осененный новой мыслью, и подошел к двери. Его комната не имела прямого выхода в коридор, но с одной стороны вела в стеклянную будку, а с другой примыкала к гардеробной. Он попробовал первую дверь, но она оказалась запертой. Тогда он посмотрел в окно – квадратный проем, заполненный багровыми облаками в сиянии зловещего заката, и на мгновение почуял зло, как собака чует крысу.

Рациональная часть его разума (неважно, более мудрая или нет) снова взяла верх. Отец Браун вспомнил, как хозяин сказал ему, что запрет дверь, а потом придет и выпустит его. Он попытался придумать двадцать разных причин, объясняющих диковинные шаги снаружи, и напомнил себе, что дневного света уже едва хватает для того, чтобы завершить собственную работу. Он перенес бумагу к окну, чтобы не упустить последние отблески вечернего света, и решительно погрузился в почти законченные записи. Он писал около двадцати минут, все ниже склоняясь над бумагой в сгущающихся сумерках, а потом внезапно выпрямился. Странные шаги зазвучали снова.

На этот раз они приобрели еще одну необычную особенность. Раньше неизвестный ходил – легко и с поразительной быстротой, но все же ходил. Теперь он перешел на бег. Быстрые, мягкие шаги приближались по коридору, словно скачки пантеры, преследующей добычу. Чувствовалось, что бежит сильный, подвижный человек, испытывающий сдержанное возбуждение. Но когда шелестящий вихрь поравнялся со стеклянной будкой, он внезапно сменился медленными, размеренными шагами.

Отец Браун отбросил свои бумаги и, зная о том, что дверь в стеклянную контору заперта, сразу же направился в гардеробную на другой стороне. Гардеробщик временно отсутствовал – наверное, потому, что все гости обедали и его должность была обычной синекурой. Пробравшись через серый лес пальто, он обнаружил, что полутемное помещение отделено от ярко освещенного коридора откидной стойкой с распахивающейся дверцей, похожей на те, через которые мы обычно подаем зонтики и получаем жетоны. Над полукруглой аркой перед этим проходом горел свет, частично падавший на отца Брауна, который казался темным силуэтом на фоне тускнеющего заката в окне за его спиной. Но человек, стоявший в коридоре перед гардеробной, был освещен так же ярко, как на театральных подмостках.

Это был элегантный мужчина в простом фраке, высокий, но как будто занимавший совсем мало места; казалось, он мог проскользнуть как тень там, где многие люди меньшего роста были бы заметнее его. Его лицо, залитое светом, было смуглым и оживленным – лицо иностранца. Он держался свободно и уверенно; критик мог бы лишь заметить, что мешковатый черный фрак не вязался с его фигурой и манерами и странно топорщился в некоторых местах. Когда он увидел темный силуэт Брауна на фоне заката, то достал клочок бумаги с написанным номером и с дружелюбной снисходительностью обратился к священнику:

– Пожалуйста, подайте мое пальто и шляпу; мне нужно срочно уйти.

Отец Браун молча принял бумажку и послушно направился за пальто: это была не первая лакейская работа в его жизни. Он принес пальто и положил на стойку. Между тем странный джентльмен пошарил в жилетном кармане и со смехом произнес:

– У меня нет мелкого серебра, можете взять это.

Он бросил на стойку монету в полсоверена и подхватил свое пальто.

Отец Браун оставался неподвижным в полутьме, но в это мгновение он потерял голову. Впрочем, его голова становилась особенно ценной, когда он терял ее. В такие моменты он мог умножить два на два и получить четыре миллиона. Католическая церковь, обрученная со здравым смыслом, часто не одобряла этого, да и он сам не всегда относился к этому одобрительно. Но благодаря подлинному вдохновению в критическую минуту тот, кто терял голову, чудесным образом сохранял ее.

– Думаю, сэр, в ваших карманах найдется серебро, – вежливо сказал он.

Высокий джентльмен уставился на него.

– Черт побери! – воскликнул он. – Я дал вам золото, чего же вы жалуетесь?

– Потому что серебро иногда бывает дороже золота, – кротко ответил священник. – Во всяком случае, в большом количестве.

Незнакомец с любопытством взглянул на него. С еще большим интересом он осмотрел коридор, ведущий к парадному входу. Потом он снова взглянул на Брауна и на этот раз внимательно осмотрел окно за его головой, где догорали последние отблески заката. Казалось, он принял какое-то решение. Он положил руку на стойку и легко, как акробат, перепрыгнул на другую сторону. Нагнувшись к священнику с высоты своего роста, он огромной рукой ухватил его за воротник.

– Стойте спокойно, – отрывистым шепотом приказал он. – Я не хочу угрожать вам, но…

– Зато я буду угрожать вам, – произнес отец Браун, и его голос прозвучал как барабанная дробь. – Я буду грозить вам червем неумирающим и пламенем неугасимым.

– Вы довольно странный гардеробщик, – пробормотал незнакомец.

– Я священник, месье Фламбо, – сказал Браун. – И я готов выслушать вашу исповедь.

Его собеседник несколько мгновений хватал ртом воздух, а затем попятился и опустился на стул.

Первые две перемены блюд на обеде «Двенадцати верных рыболовов» прошли вполне успешно. У меня нет экземпляра меню, но если бы и был, я все равно не смог бы ничего рассказать. Меню было написано на диковинном жаргоне французских поваров, непонятном даже для французов. В клубе существовала традиция, в соответствии с которой закуски были разнообразными и безумно многочисленными. К ним относились серьезно, так как, по общему мнению, они были бесполезным излишеством, как и весь обед, да и сам клуб. Согласно другой традиции, суп был легким и непритязательным – нечто вроде строгого бдения перед предстоящим рыбным пиршеством. За столом велась непринужденная беседа, из тех, что тайно вершат судьбы Британской империи, и все же едва понятная для простого англичанина, даже если бы ему удалось подслушать ее. Членов правительства называли просто по имени с оттенком усталой благосклонности. Радикального министра финансов, которого вся партия консерваторов дружно проклинала за вымогательство, хвалили за его слабые вирши или за посадку в седле на охоте. Лидера консерваторов, которого все либералы вроде бы считали тираном, здесь живо обсуждали и даже хвалили как либерала. Так или иначе, в политиках казалось значительным все, что угодно, кроме их политики.

Председатель, мистер Одли, был любезным пожилым человеком, носившим воротничок эпохи Гладстона; он служил олицетворением этого призрачного и вместе с тем неизменного общества. Он никогда ничего не делал – ни хорошего, ни плохого. Он не был расточителен и даже особенно богат. Он просто находился в центре событий. Ни одна партия не могла игнорировать его, и если бы он пожелал стать членом правительства, то, несомненно, попал бы туда. Вице-президент, граф Честерский, был молодым и многообещающим политиком. Помимо этого, он представлял собой приятного юношу с тщательно уложенными светлыми волосами и веснушчатым лицом, обладавшего посредственным интеллектом и огромными поместьями. Его появления в обществе всегда были удачными и следовали довольно простому принципу. Когда он придумывал шутку, ее называли блестящей. Когда он не мог придумать шутку, то говорил, что сейчас не время для банальностей, и его называли талантливым. В частной жизни или в клубе среди людей своего круга он был просто откровенным и глуповатым, как школьник. Мистер Одли, никогда не занимавшийся политикой, относился к ней несколько более серьезно. Иногда он даже озадачивал собравшихся загадочными фразами, намекавшими на некое различие между либералами и консерваторами. Сам он был консерватором, даже наедине с собой. С ухоженной гривой седых волос над воротничком он напоминал старомодного государственного деятеля и, если смотреть со спины, был в точности похож на такого человека, какой нужен Британской империи. Спереди он был похож на тихого сибарита, пожилого холостяка с квартирой в Олбани, кем, в сущности, и являлся.

Как уже упоминалось, за столом на террасе имелось двадцать четыре места, а в клубе насчитывалось лишь двенадцать членов. Поэтому они могли расположиться самым роскошным образом с внутренней стороны стола, где перед ними открывался беспрепятственный вид на вечерний сад, все еще сиявший яркими красками, хотя день заканчивался довольно мрачно для этого времени года. Председатель восседал в центре ряда, а вице-президент занял место на дальнем правом краю. Когда двенадцать гостей подходили к своим местам, все пятнадцать официантов по неписаному обычаю выстраивались вдоль стены, как войска на параде перед королем, а толстый хозяин кланялся членам клуба с умильным удивлением, как будто никогда не слышал о них раньше. Но еще до первого звяканья ножа или вилки вся эта армия слуг исчезала, и лишь двое или трое оставались собирать или переставлять тарелки, безмолвными тенями скользя вокруг стола. Разумеется, мистер Левер исчезал задолго до этого в судорогах вежливых расшаркиваний. Было бы преувеличением и даже неуважением предположить, что он мог появиться снова. Но когда вносили самое главное блюдо, торжественное рыбное блюдо, то – как бы это сказать? – возле стола возникала живая тень, некая проекция его личности, намекавшая, что он где-то рядом. Это священное блюдо (естественно, с точки зрения заурядного наблюдателя) представляло собой чудовищный пудинг, размерами и формой напоминавший свадебный торт, в котором неведомое количество всевозможных рыб окончательно потеряло форму, данную Богом. «Двенадцать верных рыболовов» вооружались своими прославленными рыбными приборами и подходили к делу с такой серьезностью, как будто каждый дюйм пудинга стоил не меньше, чем серебряная вилка, с которой он отправлялся в рот. Насколько мне известно, так оно и было. Это блюдо поглощали в благоговейной и напряженной тишине, и лишь после того, как тарелка молодого герцога почти опустела, он сделал ритуальное замечание:

– Такое умеют готовить только здесь.

– Только здесь, – глубоким басом подтвердил мистер Одли, повернувшись к нему и покивав седовласой головой. – Только здесь и нигде больше. Мне говорили, что в кафе «Англэ»…

Тут он был прерван и даже на мгновение взволнован исчезновением своей тарелки, убранной официантом, но восстановил плавное течение своих мыслей.

– Мне говорили, что то же самое умеют готовить в кафе «Англэ». Ничего подобного, сэр, – сказал он, безжалостно покачав головой, словно судья, обрекающий преступника на виселицу. – Ничего подобного.

– Незаслуженная похвала, – произнес некий полковник Паунд, который, судя по его виду, заговорил впервые за последние несколько месяцев.

– Ну не знаю, – оптимистично возразил граф Честерский. – Кое-что там готовят очень неплохо. Например, вы не найдете…

В комнату быстро вошел официант и внезапно застыл на месте. Остановка была такой же бесшумной, как и его шаги, но любезные и рассеянные джентльмены, сидевшие за столом, настолько привыкли к безупречной отлаженности невидимых механизмов, окружавших и поддерживавших их существование, что неожиданное поведение слуги было неслыханным потрясением для них. Их чувства можно сравнить с нашими при виде бунта неодушевленных вещей – например, если бы стул вдруг убежал от нас.

За несколько секунд, пока официант стоял неподвижно, на лице каждого из сидевших проявилось странное выражение неловкости, типичное для нашего времени. Оно возникает при попытке сочетания идей современного гуманизма с ужасной бездной, разделяющей бедных и богатых. Подлинный исторический аристократ стал бы швыряться в официанта всем, что подвернется под руку, начиная с пустых бутылок и, вероятно, заканчивая деньгами. Подлинный аристократ снизошел бы до просторечия и спросил бы его, какого дьявола он тут делает. Но современные плутократы не выносят бедняков рядом с собой, и неважно, рабов или друзей. Странное происшествие со слугой для них было досадной помехой. Они не хотели прибегать к жестокости, но их пугала необходимость проявить милосердие. Они просто хотели, чтобы это поскорее закончилось. Так и случилось. Простояв несколько секунд, как истукан, официант повернулся и со всех ног выбежал из комнаты.

Вскоре он снова появился на веранде, вернее, в дверях, на этот раз в обществе другого официанта, с которым он перешептывался и жестикулировал с южной напористостью. Потом первый официант исчез, оставив второго, и вернулся с третьим. Когда к этому импровизированному совету присоединился четвертый официант, мистер Одли счел необходимым нарушить молчание в интересах хорошего тона. Он громко кашлянул, вместо того чтобы воспользоваться президентским молоточком, и произнес:

– Молодой Мучер великолепно поработал в Бирме. Право, ни один другой народ на свете не смог бы…

Пятый официант устремился к нему, как стрела, и прошептал ему на ухо:

– Нижайше просим прощения. Очень важное дело! Не соизволите ли переговорить с хозяином?

Председатель растерянно обернулся и как в тумане увидел мистера Левера, торопливо ковылявшего к ним. Походка хозяина почти не изменилась, чего нельзя было сказать о его лице. Обычно оно имело приятный бронзовый оттенок, но теперь стало болезненно-желтым.

– Прошу прощения, мистер Одли, – пробормотал он с астматической одышкой. – У меня недоброе предчувствие. Ваши рыбные тарелки, их уносили вместе с ножами и вилками?

– Полагаю, да, – ответил председатель, придав своему голосу некоторую теплоту.

– Вы видели его? – взволнованно пропыхтел владелец отеля. – Видели официанта, который унес их? Вы смогли бы узнать его?

– Узнать официанта? – раздраженно переспросил мистер Одли. – Разумеется, нет!

Мистер Левер в отчаянии развел руками.

– Я его не посылал, – сказал он. – Не знаю, когда и почему он пришел. Я послал своего слугу убрать тарелки, но их уже не было на столе.

Мистер Одли был настолько ошеломлен, что утратил сходство с человеком, который нужен Британской империи. Никто из собравшихся не мог вымолвить ни слова, кроме деревянного полковника Паунда, который вдруг воспрянул к жизни, как гальванизированный труп. Он жестко поднялся со своего места, вставил в глаз монокль и заговорил сиплым приглушенным голосом, словно отвык от устной речи.

– Вы хотите сказать, что кто-то украл наши серебряные рыбные приборы? – спросил он.

Хозяин еще более безнадежно развел руками, а в следующее мгновение все, кто сидел за столом, уже были на ногах.

– Все ваши официанты находятся здесь? – требовательно спросил полковник.

– Да, все здесь, я сам видел! – воскликнул молодой герцог, чье ребяческое лицо высунулось на передний план. – Я всегда пересчитываю их, когда вхожу; они так забавно выстраиваются у стены.

– Но нельзя же точно запомнить… – с тяжелым сомнением начал мистер Одли.

– Говорю вам, я точно запомнил, – возбужденно перебил герцог. – Здесь никогда не было больше пятнадцати слуг, и сегодня их было пятнадцать – клянусь, не больше и не меньше.

Хозяин повернулся к нему, вздрогнув всем телом, словно его вот-вот мог разбить паралич.

– Вы… вы говорите… – пролепетал он. – Вы говорите, что видели пятнадцать официантов?

– Как обычно, – подтвердил герцог. – А в чем дело?

– Ничего особенного, – произнес Левер, в речи которого прорезался заметный акцент. – Но этого не могло быть. Один из них умер и лежит наверху.

Наступило потрясенное молчание. Возможно, упоминание о смерти прозвучало так вовремя, что каждый из этих праздных людей на мгновение всмотрелся в свою душу и обнаружил на ее месте высохшую горошину. Один из них – кажется, герцог – даже осведомился с идиотской благожелательностью:

– Мы можем чем-то помочь?

– У него уже побывал священник, – отозвался еврей, видимо тронутый этим предложением.

Затем, словно по мановению судьбы, они осознали свое положение. Им пришлось пережить несколько неприятных секунд, когда показалось, будто пятнадцатый официант был призраком мертвеца, лежавшего наверху. Трудно было отделаться от гнетущего чувства, потому что призраки для них были такой же досадной помехой, как нищие. Но воспоминание о серебре разбило оковы сверхъестественного и вызвало самую резкую реакцию. Полковник отшвырнул свой стул и зашагал к двери.

– Друзья, если здесь было пятнадцать слуг, то пятнадцатый субъект – вор, – сказал он. – Нужно немедленно закрыть парадный и черный ход, изолировать остальные комнаты. Тогда мы поговорим. Двадцать четыре жемчужины стоят того, чтобы вернуть их.

Сначала мистер Одли как будто сомневался, прилично ли джентльмену действовать в такой спешке, но, посмотрев на герцога, который с юношеской энергией устремился вниз по лестнице, он более степенно двинулся следом.

В это время на веранду выбежал шестой официант и объявил, что он обнаружил на буфете груду рыбных тарелок без каких-либо признаков серебра.

Толпа слуг и посетителей, беспорядочно вывалившаяся в коридор, разделилась на две группы. Большинство членов клуба последовали за хозяином в вестибюль, где устроили штаб-квартиру поисков. Полковник Паунд с председателем и вице-президентом двинулись по коридору, ведущему в служебные помещения, который был наиболее вероятным маршрутом бегства. При этом они миновали тускло освещенный альков гардеробной, где увидели низенького человека в черном, предположительно слугу, который держался в тени.

– Эй, вы там! – позвал герцог. – Здесь кто-нибудь проходил?

Низенький человек не стал прямо отвечать на вопрос.

– Возможно, у меня есть то, что вы ищете, джентльмены.

Они остановились, удивленно переглядываясь, а человек бесшумно удалился в глубину гардеробной и вскоре вернулся с охапкой блестящего серебра, которое он разложил на стойке, словно продавец скобяных изделий. Серебряные предметы оказались дюжиной вилок и ножей причудливой формы.

– Вы… вы… – начал полковник, наконец выведенный из равновесия. Он всмотрелся в полутемную комнату и обратил внимание на два обстоятельства. Во-первых, маленький человек в черном носил одеяние священника, а во-вторых, окно за его спиной было разбито, словно кто-то с разбега выскочил наружу.

– Слишком ценные вещи для гардеробной, не так ли? – с дружелюбной сдержанностью поинтересовался священник.

– Вы… вы украли их? – запинаясь, спросил мистер Одли, с изумлением смотревший на него.

– Даже если так, по крайней мере, теперь я возвращаю их, – любезным тоном отозвался священник.

– Но вы не делали этого, – произнес полковник Паунд, все еще глядевший на разбитое окно.

– По правде говоря, нет, – с некоторым юмором ответил священник и спокойно опустился на табурет.

– Однако вы знаете, кто это сделал, – сказал полковник.

– Я не знаю его имени, – невозмутимо отозвался священник, – но мне кое-что известно о его борцовских качествах и духовных затруднениях. Физическую оценку я получил, когда он попытался задушить меня, а духовную – когда он покаялся в своих грехах.

– Как же, покаялся! – со сдавленным смехом воскликнул молодой герцог Честерский.

Отец Браун встал и заложил руки за спину.

– Странно, не правда ли, что вор и бродяга должен каяться, в то время как многие богатые и сильные мира сего закоснели в грехе и не приносят плода для Бога и человека? – спросил он. – Но здесь, прошу прощения, вы немного вторгаетесь на мою территорию. Если вы сомневаетесь в практической пользе раскаяния, вот ваши ножи и вилки. Вы – «двенадцать верных рыболовов», и вот весь ваш серебряный улов. Но Он сделал меня ловцом человеков.

– Вы поймали вора? – нахмурившись, спросил полковник.

Отец Браун в упор посмотрел на его недовольное лицо.

– Да, – ответил он. – Я поймал его невидимым крючком на невидимую леску, достаточно длинную, чтобы он мог скитаться по всему свету и все же вернуться, когда я потяну его.

Наступило долгое молчание. Остальные разошлись, торопясь показать возвращенное серебро своим товарищам или посоветоваться с хозяином о достойном выходе из этой необычной ситуации. Но суровый полковник остался сидеть боком на стойке, болтая длинными худыми ногами и покусывая кончики темных усов. Наконец он тихо обратился к священнику.

– Вор был умным малым, но, похоже, я знаю человека поумнее его, – сказал он.

– Он умен, – сказал отец Браун. – Но я не вполне понимаю, кого еще вы имеете в виду.

– Вас, – со сдержанным смешком отозвался полковник. – Не беспокойтесь, я не хочу, чтобы этого удальца посадили за решетку. Но я отдал бы много серебряных вилок за то, чтобы разобраться, как вы встряли в это дело и как вам удалось вытрясти серебро из воровского мешка. Сдается мне, вы самый осведомленный человек в нашей нынешней компании.

Видимо, отцу Брауну пришлась по душе угрюмая откровенность военного.

– Ну что же, – с улыбкой сказал он. – Разумеется, я ничего не могу поведать вам о личности этого человека или о его жизни, но не вижу никаких причин умалчивать о других фактах, которые я выяснил сам.

Он с неожиданной легкостью перемахнул через стойку и уселся рядом с полковником Паундом, болтая короткими ногами, словно мальчишка на заборе. Его рассказ был непринужденным, словно он беседовал со старым другом у камина перед Рождеством.

– Видите ли, полковник, меня заперли в небольшой комнате, где я должен был кое-что написать, – начал он. – Внезапно я услышал, как пара чьих-то ног в коридоре отплясывает странный танец, зловещий, как пляска смерти. Сначала это были мелкие, легкие шажки, словно кто-то решил на спор пройтись на цыпочках. Потом послышались спокойные, размеренные шаги – поступь крупного мужчины, прогуливающегося с сигарой. Но клянусь, шаги принадлежали одному человеку и звучали поочередно: сначала легкие, потом размеренные, потом снова легкие. Сначала я праздно размышлял, кому могло понадобиться играть две роли одновременно, а потом меня задело за живое. Одну походку я знал: она была очень похожа на вашу, полковник. Это поступь ухоженного джентльмена, который чего-то ждет и прогуливается просто для бодрости, а не от беспокойства. Вторая походка тоже показалась мне знакомой, но я никак не мог вспомнить, где ее слышал. Какого дикого зверя я встречал в своих странствиях, который вот так странно крался на цыпочках? Потом где-то раздался стук тарелок, и ответ явился мне, как откровение святому Петру. Это была походка официанта, когда туловище слегка наклонено вперед, глаза смотрят в пол, ноги ступают неслышно, а фалды фрака и салфетки развеваются на ходу. Тогда я немного поразмыслил, и мне показалось, что я вижу суть преступления так же ясно, как если бы сам собирался совершить его.

Полковник Паунд внимательно смотрел на священника, но кроткие серые глаза отца Брауна уставились в потолок с выражением почти бездумной печали.

– Преступление сродни любому другому произведению искусства, – медленно произнес он. – Не удивляйтесь. Преступления – не единственные произведения искусства, которые выходят из мастерской дьявола. Но каждое произведение, боговдохновенное или дьявольское, имеет одно неотъемлемое свойство. Я имею в виду, что его суть проста, хотя манера исполнения может быть сколь угодно сложной. Скажем, в «Гамлете» гротескные фигуры могильщиков, цветы безумной девушки, фантастический наряд Озрика, смертельная бледность призрака и ухмылка черепа – лишь элементы спутанного венка вокруг одинокой трагической фигуры человека в черном. Вот и здесь тоже, – с улыбкой добавил он и медленно слез на пол. – Здесь тоже незамысловатая трагедия человека в черном. Да, – продолжал он, заметив удивленный взгляд полковника, – эта история тоже вращается вокруг черных одежд. В ней, как и в «Гамлете», есть барочные излишества – вы сами, с вашего позволения. Есть мертвый слуга, который появился там, где его не могло быть. Есть невидимая рука, очистившая ваш стол от серебра и растворившаяся в воздухе. Но каждое хитроумное преступление, в конце концов, основано на одном простом факте, который сам по себе не имеет отношения к мистике. Мистификация заключается в его маскировке, в умении отвести от него ход ваших мыслей. Это тонкое и (если бы все прошло по плану) чрезвычайно выгодное дело было основано на том простом факте, что вечерний костюм джентльмена не отличается от парадного наряда официанта. Все остальное было актерской работой, и, надо признать, очень искусной работой.

– И все же я не вполне понимаю вас, – сказал полковник, который тоже слез со стойки и теперь хмуро разглядывал свои туфли.

– Полковник, – сказал отец Браун. – Уверяю вас, что дерзкий архангел, который украл ваши вилки, двадцать раз прошел взад-вперед по ярко освещенному коридору на виду у всех. Он не прятался по темным углам, где на него могло бы пасть подозрение. Он постоянно был в движении, и куда бы он ни направлялся, всегда казалось, что он имеет полное право там находиться. Не спрашивайте меня, как он выглядел: сегодня вечером вы сами видели его шесть или семь раз. Вы вместе с другими важными гостями ждали в приемной в конце коридора, возле самой веранды. Каждый раз, когда он проходил мимо вас, джентльмены, он двигался легкой поступью официанта, с опущенной головой и развевающейся салфеткой, переброшенной через руку. Он выскакивал на террасу, поправлял скатерть и пулей мчался обратно к конторе и служебным комнатам. Но едва он попадал в поле зрения клерка и других слуг, как становился другим человеком буквально с головы до пят, в каждом инстинктивном жесте. Он прохаживался среди слуг с той рассеянной небрежностью, которую они привыкли видеть в своих хозяевах. Для них не было новостью, когда какой-нибудь щеголь во время клубного обеда расхаживал по всему дому, словно диковинный зверь в зоопарке. Ничто так не отличает сильных мира сего, как привычка бродить там, где они пожелают. Когда прогулка наскучивала ему, он разворачивался и неспешно шел обратно, но в тени за аркой снова преображался, словно по мановению волшебной палочки, и спешил к «двенадцати рыболовам» как исполнительный слуга. К чему джентльменам обращать внимание на какого-то официанта? С какой стати официанты могут в чем-то заподозрить прогуливающегося джентльмена из высшего общества? Один или два раза ему удалось провернуть самый ловкий трюк. В комнатах хозяина он беззаботно попросил сифон содовой воды, сказав, что ему хочется пить. Он великодушно согласился сам отнести сифон и сделал это – быстро и ловко прошел среди вас в облике лакея, явно выполняющего поручение. Разумеется, так не могло продолжаться до бесконечности, но ему нужно было лишь дождаться конца рыбной перемены блюд.

Тяжелее всего ему пришлось, когда официанты выстроились в ряд, но и тогда он умудрился прислониться к стене за углом с таким видом, что официанты приняли его за джентльмена, а джентльмены – за официанта. Остальное прошло как по маслу. Если официант заставал его вдали от стола, то видел расслабленного аристократа. Ему нужно было лишь подгадать время за две минуты до конца рыбной перемены. Прежде чем официант явился за тарелками, он превратился в расторопного слугу и сам унес посуду. Он поставил тарелки на буфет, рассовал серебро по карманам, отчего они оттопырились, и побежал как заяц (я это слышал), пока не приблизился к гардеробной. Там он снова преобразился в аристократа, которого внезапно вызвали по важному делу. Ему оставалось лишь отдать номерок гардеробщику и выйти наружу с таким же достоинством, как он пришел. Но дело в том, что гардеробщиком оказался я.

– Что вы с ним сделали? – с необычной горячностью воскликнул полковник. – Что он вам рассказал?

– Прошу прощения, – невозмутимо произнес священник. – На этом моя история заканчивается.

– Зато самая интересная история начинается, – пробормотал полковник. – Кажется, я понял его профессиональную уловку, но что-то не могу разобраться в ваших методах.

– Мне пора идти, – сказал отец Браун.

Они прошли вместе по коридору до передней, где увидели свежее веснушчатое лицо герцога Честерского, с оживленным видом направлявшегося к ним.

– Пойдемте, Паунд! – немного запыхавшись, воскликнул он. – Я повсюду вас ищу. Обед продолжается с новым размахом, и старина Одли собирается произнести речь в честь спасенных вилок. Знаете, мы хотим учредить новую церемонию, чтобы увековечить этот случай. У вас есть какие-нибудь предложения?

– Что ж, – произнес полковник, с сардоническим одобрением поглядывавший на него. – Я предлагаю отныне носить зеленые фраки вместо черных. Кто знает, какие еще недоразумения могут произойти, если джентльмен оказывается так похож на официанта?

– Ерунда! – с жаром возразил юноша. – Джентльмен никогда не бывает похож на официанта.

– А официант, полагаю, не бывает похож на джентльмена, – с угрюмым смешком поддакнул полковник. – Преподобный сэр, должно быть, ваш друг очень умен, если смог изобразить джентльмена.

Отец Браун застегнул свое невзрачное пальто до шеи, потому что вечер выдался ненастный, и снял свой невзрачный зонтик со стойки.

– Да, – сказал он, – должно быть, очень трудно изображать джентльмена, но, знаете ли, мне иногда кажется, что почти так же трудно быть официантом.

Попрощавшись, он распахнул тяжелые двери дворца удовольствий. Золотые врата захлопнулись за ним, и он бодро зашагал по темным сырым улицам в поисках дешевого омнибуса.

Невидимка

Кондитерская на углу двух крутых улочек в Кэмден-Тауне светилась, как кончик догорающей сигары в прохладных синих сумерках. Или, скорее, как догорающий фейерверк, потому что свет был многоцветным: он дробился во множестве зеркал и танцевал на множестве позолоченных и расцвеченных яркими красками тортов, леденцов и пирожных. К сияющему витринному стеклу прилипали носы многих уличных мальчишек, потому что шоколадки были обернуты в красную, золотистую и зеленую фольгу, которая почти лучше самого шоколада, а огромный, белоснежный свадебный торт каким-то странным образом был невероятно далеким и одновременно манящим, как съедобный Северный полюс. Естественно, такая радужная провокация собирала со всей округи молодежь в возрасте до десяти-двенадцати лет. Но угол двух улиц был привлекателен и для несколько более зрелого возраста: юноша лет двадцати четырех на вид не сводил глаз с той же витрины. Для него кондитерская тоже обладала неотразимым очарованием, но его чувства не вполне исчерпывались любовью к шоколаду, которым, однако, он тоже вовсе не брезговал.

Это был высокий, крепко сложенный рыжеволосый молодой человек с решительным выражением лица, но несколько расслабленными манерами. Под мышкой он держал плоскую серую папку с черно-белыми эскизами, которые более или менее успешно продавал издателям с тех пор, как его дядя (который был адмиралом) лишил его наследства за социалистические взгляды из-за лекции, на самом деле опровергавшей экономическое учение социализма. Его звали Джон Тернбулл Энгус.

Он наконец распахнул дверь, прошел через всю лавку в заднюю комнату, где находилось маленькое кафе-кондитерская, и на ходу приподнял шляпу перед молоденькой продавщицей. Это была смуглая, изящная и бойкая девушка в черном, с румянцем на щеках и очень подвижными темными глазами; спустя минуту-другую она последовала за ним, чтобы принять заказ.

Судя по всему, заказ оставался неизменным.

– Будьте добры, сдобную булочку за полпенни и чашечку черного кофе, – произнес он, тщательно выговаривая каждое слово. В тот момент, когда девушка отвернулась, он добавил: – И еще я прошу вашей Руки.

Девушка из магазина внезапно посуровела.

– Такие шутки мне не нравятся, – сказала она.

Рыжеволосый молодой человек поднял серые глаза и серьезно посмотрел на нее.

– Я не шучу, – сказал он. – Это серьезно… так же серьезно, как булочка за полпенни. Это дорого, как и булочка, потому что за это надо платить. Это неудобоваримо, как и булочка. Это причиняет боль.

Смуглая девушка не сводила с него глаз и, казалось, изучала говорившего с почти трагической сосредоточенностью. По завершении осмотра на ее лице мелькнула тень улыбки, и она опустилась на стул.

– Вам не кажется, что довольно безжалостно есть эти полупенсовые булочки? – с рассеянным видом спросил Энгус. – Из них могли бы вырасти пенсовые булочки. Я откажусь от этой жестокой забавы, когда мы поженимся.

Смуглая девушка поднялась со стула и подошла к окну, словно в глубоком раздумье – впрочем, не выказывая неодобрения к услышанному. Когда она наконец повернулась с решительным видом, то с изумлением увидела, что молодой человек аккуратно выкладывает на стол разные предметы с кондитерской витрины. Там уже красовалась пирамида конфет в разноцветных обертках, несколько тарелок сандвичей и два графина с таинственными напитками – хересом и портвейном, которые так ценят кондитеры. В центре этого великолепия он аккуратно поставил огромный торт, облитый белоснежной сахарной глазурью, который был главным украшением витрины.

– Что вы творите? – спросила она.

– Выполняю свой долг, дорогая Лаура… – начал он.

– Ох, ради бога, прекратите! – воскликнула она. – И не говорите со мной таким тоном. Я спрашиваю, что все это значит?

– Это торжественный обед, мисс Хоуп.

– А это что такое? – нетерпеливо спросила она, указывая на сахарную гору.

– Наш свадебный торт, миссис Энгус, – ответил он.

Девушка подошла к упомянутому предмету, с некоторым усилием подняла его и поставила обратно в витрину. Потом она вернулась, села и, изящно упершись локтями в стол, посмотрела на молодого человека не то чтобы недоброжелательно, но с заметным раздражением.

– Вы даже не даете мне времени на раздумье, – сказала она.

– Я не такой дурак, – ответил он. – Это мой вариант христианского смирения.

Она по-прежнему смотрела на него, но выражение ее лица, несмотря на улыбку, стало гораздо более серьезным.

– Мистер Энгус, – ровным голосом сказала она. – Прежде чем выслушать новую порцию этой чепухи, я должна рассказать вам кое-что о себе. Постараюсь покороче, если получится.

– Я в восхищении, – с серьезным видом отозвался Энгус. – Кстати, заодно вы можете рассказать кое-что и обо мне.

– Придержите язык и послушайте, – отрезала она. – Мне нечего стыдиться и даже не о чем особенно сожалеть. Но как бы вы повели себя, если бы узнали, что дело, к которому я не имею никакого отношения, превратилось для меня в настоящий кошмар?

– В таком случае я предлагаю вам принести торт обратно, – невозмутимо ответил молодой человек.

– Сначала вы должны выслушать мою историю, – настойчивым тоном сказала Лаура. – Для начала скажу, что мой отец был владельцем трактира «Морской окунь» в Ладбери и я обслуживала посетителей бара.

– Меня часто удивляло, почему в этой кондитерской лавке царит такой дух благочестия, – заметил ее собеседник.

– Ладбери – это сонный, захолустный городок в восточных графствах, и единственными нормальными посетителями «Морского окуня» были редкие коммерсанты, а что касается остальных – это самые гадкие люди, которых вы можете представить, только вы таких никогда не видели. Плюгавые бездельники, которым едва хватает на жизнь, дурно одетые, но с большими претензиями, умеющие лишь шататься по барам да играть на скачках. Даже эти убогие юные прожигатели жизни не часто заходили к нам, но двое из них появлялись слишком часто… во всех отношениях. Оба жили на свои деньги и невыразимо докучали мне своим праздным видом и безвкусной манерой одежды. И все-таки я немного жалела их, ведь они заходили в наш маленький пустой бар потому, что у каждого имелось небольшое уродство такого рода, над которым потешаются неотесанные мужланы. Даже не уродство, а скорее природный недостаток. Один из них был удивительно низкорослым, почти карликом – во всяком случае, не выше жокея. Но в его внешности не было ничего жокейского: круглая темноволосая голова, ухоженная черная бородка, глаза живые и блестящие, как у птицы; он звенел деньгами в карманах, поигрывал массивной золотой цепочкой от часов и одевался слишком по-джентльменски, чтобы выглядеть настоящим джентльменом. Впрочем, этот бездельник был совсем не дурак. Настоящий гений импровизации, он с удивительной ловкостью мастерил всевозможные бесполезные вещи, например устраивал фейерверк из пятнадцати спичек, которые зажигались одна от другой, или вырезал из банана танцующих куколок. Его звали Исидор Смайс, и я до сих пор вижу, как этот темнолицый человечек подходит к стойке и собирает прыгающего кенгуру из пяти сигар.

Другой тип больше молчал и казался заурядным человеком, но почему-то тревожил меня больше, чем бедный маленький Смайс. Он был очень высоким, сухопарым и светловолосым, с горбинкой на носу и мог бы даже сойти за красивое привидение, но он страдал самым жутким косоглазием, которое мне когда-либо приходилось видеть. Когда он смотрел прямо на вас, вы не знали, где сами находитесь, уже не говоря о том, на что он смотрит. Думаю, этот недостаток немного ожесточил беднягу. Если Смайс был готов повсюду демонстрировать свои обезьяньи трюки, то Джеймс Уэлкин (так его звали) лишь потихоньку напивался в нашем баре да подолгу гулял в одиночестве по серым и унылым окрестностям. Мне кажется, что Смайс тоже переживал из-за своего маленького роста, хотя держался с большим достоинством. Неудивительно, что я была сконфужена, встревожена и очень расстроена, когда оба сделали мне предложение в течение одной недели.

Наверное, я поступила глупо. Но, в конце концов, эти чудаки в некотором смысле были моими друзьями, и мне страшно не хотелось, чтобы они думали, что я отказала им по настоящей причине – из-за их невозможного безобразия. Поэтому я выдумала другой предлог и сказала, что поклялась выйти замуж только за человека, который самостоятельно добьется успеха в этом мире. Я сказала, что из принципа не стану жить на деньги, которые достались кому-то по наследству, как моим ухажерам. Через два дня после того, как я поговорила с ними таким благонамеренным образом, начались неприятности. Первым делом я узнала, что оба отправились искать свою удачу, как в какой-нибудь глупой сказке.

С того дня и до сих пор я не видела ни одного из них. Но я получила два письма от коротышки Смайса, и они были довольно увлекательными.

– А от другого не было вестей? – поинтересовался Энгус.

– Нет, он так и не написал, – ответила девушка после секундного колебания. – В первом письме Смайс сообщил, что он отправился пешком в Лондон за компанию с Уэлкином, но тот оказался таким отменным ходоком, что коротышка отстал и присел отдохнуть у дороги. Случилось так, что его подобрал бродячий цирк – отчасти потому, что он был почти карликом, но также из-за его удивительных фокусов. В шоу-бизнесе дела у него пошли очень хорошо, и вскоре его отправили в «Аквариум» показывать какие-то трюки, уже не помню какие. Об этом он рассказал в своем первом письме. Второе было гораздо более необычным, и я получила его только на прошлой неделе.

Энгус допил свой кофе и теперь смотрел на нее с добродушным и терпеливым выражением на лице. Уголки его рта изогнулись в улыбке, когда она продолжила свой рассказ:

– Наверное, вы видели плакаты с рекламой «Бесшумных услуг Смайса»? Если нет, то вы единственный, кто их не видел. О, я мало что знаю об этом – какое-то хитроумное изобретение, чтобы всю работу по дому делали механизмы. Нечто вроде «нажмите кнопку: дворецкий, который не пьет ни капли» или «поверните ручку: десять горничных, которые никогда не флиртуют»! В общем, как бы ни выглядели эти машины, они приносят целую кучу денег, и вся прибыль достается шустрому маленькому чертенку, с которым я познакомилась в Ладбери. С одной стороны, я рада, что бедняга наконец-то встал на ноги, но на самом деле с ужасом ожидаю, что он появится в любую минуту и скажет, что он самостоятельно добился успеха в этом мире, – и будет совершенно прав!

– А другой мужчина? – с тихим упорством повторил Энгус.

Лаура Хоуп внезапно поднялась из-за стола.

– Похоже, вы настоящий волшебник, друг мой, – сказала она. – Да, вы совершенно правы. Я не получала от него ни строчки и понятия не имею, где он находится. Но именно его я боюсь. Это он преследует меня и сводит с ума, если уже не свел: я ощущаю его присутствие там, где его не может быть, и слышу его голос там, где он не может ничего сказать.

– Ну, моя дорогая, будь он хоть сам Сатана, с ним покончено, потому что вы рассказали об этом, – добродушно заметил молодой человек. – С ума сходят в одиночестве. Но когда вам показалось, что вы ощущали присутствие и слышали голос вашего косоглазого приятеля?

– Я слышала смех Джеймса Уэлкина так же ясно, как сейчас слышу ваши слова, – ровным тоном ответила девушка. – Вокруг никого не было, потому что я стояла на углу перед кондитерской и могла видеть обе улицы одновременно. Я уже успела забыть, как он смеется, хотя звук его смеха такой же жуткий, как его косоглазие. Почти год я вообще не думала о нем. Но готова поклясться: не прошло и секунды, как я получила первое письмо от его соперника.

– А вам удалось заставить этого призрака заговорить или хотя бы постучать по столу? – с некоторым интересом спросил Энгус.

Лаура неожиданно вздрогнула, но ответила бестрепетным голосом:

– Да. Как раз в тот момент, когда я дочитала второе письмо от Исидора Смайса, где он объявлял о своем успехе, я услышала голос Уэлкина: «Все равно ты ему не достанешься!» Голос звучал так, как если бы он сам находился в комнате. Это было ужасно, и тогда я подумала, что схожу с ума.

– Если бы вы действительно сошли с ума, то считали бы себя совершенно разумной, – сказал молодой человек. – Но в этом невидимом джентльмене действительно есть нечто странное и подозрительное. Две головы лучше, чем одна, – из скромности не буду упоминать о других органах, – и если вы позволите мне, как здравомыслящему и практичному человеку, вернуть свадебный торт на стол…

Его слова потонули в металлическом скрежете, донесшемся с улицы. Маленький автомобиль на бешеной скорости подкатил к дверям кондитерской и остановился. В следующее мгновение в лавку ворвался коротышка в блестящем цилиндре.

Энгус, до сих пор изображавший беспечное веселье из соображений психической гигиены, теперь выказал свое душевное напряжение, когда резко вышел из внутренней комнаты навстречу пришельцу. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы подтвердить ревнивое подозрение влюбленного мужчины. Этот щегольски одетый, но низкорослый человечек, почти карлик с выпяченной вперед острой черной бородкой, умными беспокойными глазами и изящными, но очень нервными пальцами, не мог быть никем иным, как Исидором Смайсом, который делал куколок из банановой кожуры и спичечных коробков, а потом сколотил миллионы на изготовлении непьющих механических дворецких и бесстрастных металлических горничных. Некоторое время двое мужчин, инстинктивно уловившие, что их объединяет, разглядывали друг друга с холодным снисходительным любопытством, которое составляет сам дух соперничества.

Впрочем, мистер Смайс не стал намекать на истинную причину их противостояния.

– Мисс Хоуп видела эту вещь на витрине? – отрывисто поинтересовался он.

– На витрине? – недоуменно переспросил Энгус.

– У меня нет времени на подробные объяснения, – сухо произнес маленький миллионер. – Здесь происходит какая-то чертовщина, которую нужно расследовать.

Он поднял свою полированную трость и указал на витрину, недавно опустошенную свадебными приготовлениями мистера Энгуса; сей джентльмен с изумлением увидел, что к стеклу прилеплена длинная бумажная полоса, которой там не было, когда он смотрел на улицу несколько минут назад. Последовав за энергичным Смайсом на улицу, он убедился, что кто-то приклеил к стеклу полтора ярда гербовой бумаги, на которой корявыми буквами было написано: «Если выйдешь за Смайса, то умрешь».

– Лаура, – сказал Энгус, просунув в лавку свою большую рыжую голову, – вы не сошли с ума.

– Это почерк Уэлкина, – мрачно сказал Смайс. – Я уже несколько лет не видел его, но он постоянно мне докучает. За последние две недели я получил от него пять писем с угрозами, подброшенных ко мне на квартиру. Ума не приложу, кто их оставил, если только не сам Уэлкин. Швейцар клянется, что не видел никаких подозрительных личностей. Теперь этот проходимец приклеил целую афишу на витрину кондитерской, пока люди, которые сидели внутри…

– Совершенно верно, – смиренным тоном произнес Энгус. – Пока люди, которые сидели внутри, попивали чай. Что ж, сэр, могу вас заверить, что я ценю ваше здравомыслие и способность переходить прямо к сути дела. Другие вопросы мы можем обсудить впоследствии. Этот тип не мог далеко уйти; клянусь, на витрине не было бумаги, когда я последний раз подходил к ней, то есть десять-пятнадцать минут назад. С другой стороны, он уже слишком далеко для погони, и мы не знаем, в каком направлении он скрылся. Если позволите дать вам совет, мистер Смайс, это дело нужно сразу же передать в руки энергичному следователю, и лучше частному, чем государственному. Я знаком с одним исключительно умным человеком, у которого есть своя контора в пяти минутах езды отсюда на вашей машине. Его зовут Фламбо, и хотя его юность была довольно бурной, сейчас это воплощенная честность, а его мозги стоят ваших денег. Он живет в Лакнау-Мэншенс, это в Хэмпстеде.

– Странно, – сказал маленький человек, изогнув черные брови. – Я сам живу в Гималайя-Мэншенс, прямо за углом. Если не возражаете, поедем вместе: я отправлюсь к себе и соберу эти нелепые послания от Уэлкина, а вы тем временем сбегаете и приведете вашего друга-сыщика.

– Вы очень добры, – вежливо ответил Энгус. – Что же, чем раньше мы приступим к делу, тем лучше.

Оба мужчины, словно заключившие негласный рыцарский договор друг с другом, церемонно попрощались с дамой, а потом сели в шустрый маленький автомобиль. Когда Смайс крутанул руль и они повернули за угол, Энгус невольно улыбнулся, увидев огромный плакат «Бесшумных услуг Смайса» с изображением большой безголовой металлической куклы с кастрюлей в руках и сопроводительной надписью: «Кухарка, которая никогда не перечит».

– Я пользуюсь ими у себя дома, – со смехом сказал чернобородый коротышка. – Отчасти для рекламы, а отчасти для настоящего удобства. Честно говоря, мои большие заводные куклы действительно подкладывают уголь в камин, приносят кларет или подают расписание проворнее, чем любой живой слуга, которого я когда-либо видел… если знаешь, на какие кнопки нажимать. Но между нами, не стану отрицать, что у таких слуг есть свои недостатки.

– В самом деле? – произнес Энгус. – Есть что-то, чего они не умеют делать?

– Да, – невозмутимо отозвался Смайс. – Они не могут рассказать, кто подбрасывает ко мне домой все эти письма с угрозами.

Автомобиль Смайса был маленьким и юрким, как и он сам. В сущности, как и домашние слуги коротышки, машина была его конструкции. Если он и питал страсть к рекламе, то, по крайней мере, доверял собственному товару. Ощущение миниатюрности и полета усиливалось по мере того, как они мчались по длинным белым изгибам дороги в мертвенном, но еще прозрачном вечернем свете. Вскоре белые изгибы стали круче и головокружительнее; они поднимались по восходящей спирали, как любят выражаться поклонники современных религиозных культов. Они находились в том уголке Лондона, где улицы почти такие же крутые, как в Эдинбурге, хотя и не такие живописные. Террасы поднимались над террасами, а многоквартирный дом, куда они направлялись, возвышался над остальными, словно египетская пирамида, позолоченная лучами заката. Когда они повернули за угол и выехали на гравийный полумесяц, известный как Гималайя-Мэншенс, перемена была такой резкой, словно перед ними распахнулось окно: многоэтажная башня господствовала над зеленым морем черепичных крыш Лондона. Напротив особняков на другой стороне гравийного полумесяца виднелись заросли кустарника, больше похожие на живую изгородь, чем на часть сада, а немного внизу блестела полоска воды, нечто вроде канала, служившего крепостным рвом для этого тенистого замка. На углу в начале полумесяца они проехали мимо человека, торговавшего каштанами с лотка, а на другом конце полумесяца Энгус смутно видел медленно идущего полисмена в синей форме. Это были единственные человеческие фигуры в уединенном пригородном квартале, но у него возникло непередаваемое ощущение, что они воплощают в себе безгласную поэзию Лондона. Ему показалось, что они похожи на героев еще не написанной книги.

Автомобильчик пулей подлетел к нужному дому и выбросил своего владельца, словно стреляную гильзу. Смайс немедленно учинил допрос высокому швейцару в сияющих галунах и низенькому носильщику в рубашке, не приближался ли кто-нибудь к его апартаментам. Его заверили, что ни одна живая душа не могла проскользнуть мимо бдительных стражей, после чего он вместе со слегка ошеломленным Энгусом взмыл на лифте, как на ракете, на самый верхний этаж.

– Зайдите на минутку, – выдохнул запыхавшийся Смайс. – Я хочу показать вам письма Уэлкина. Потом вы сможете сбегать за угол и привести вашего друга.

Он нажал на скрытую в стене кнопку, и дверь открылась сама по себе. Их взорам предстала длинная, просторная прихожая, единственной достопримечательностью которой, в обычном смысле слова, были ряды высоких механических фигур, отдаленно напоминавших человеческие, выстроившиеся по обе стороны, словно манекены в ателье у портного. Как и манекены, они были безголовыми, имели непомерно выпуклые плечи и грудь колесом, но помимо этого напоминали людей не больше, чем любой привокзальный автомат человеческого роста. Вместо рук каждый был снабжен двумя большими крюками для сервировки подносов, а для отличия друг от друга они были выкрашены в гороховый, ярко-красный или черный цвет; в остальном это были лишь механизмы, не заслуживающие особого внимания. По крайней мере, в этот раз никто даже не взглянул на них. Между двумя рядами этих домашних кукол лежало нечто гораздо более интересное: клочок белой бумаги, исписанный красными буквами. Проворный изобретатель схватил бумажку почти сразу же после того, как открылась дверь. Пробежав ее глазами, он молча протянул записку Энгусу. Красные чернила еще не высохли, а текст гласил: «Если вы виделись с ней, я вас убью».

Наступила короткая пауза; потом Исидор Смайс тихо сказал:

– Не желаете глоточек виски? Мне точно не помешает.

– Спасибо, я лучше схожу за Фламбо, – угрюмо ответил Энгус. – По-моему, это дело становится довольно серьезным.

– Вы правы, – с восхитительной бодростью согласился Смайс. – Приведите его сюда как можно скорее.

Когда Энгус закрывал за собой дверь, он увидел, как Смайс нажал кнопку, и один из его автоматов стронулся с места и покатился по желобу, проложенному в полу, держа поднос с графином и сифоном для содовой. Молодому человеку стало немного не по себе при мысли о том, что он оставляет коротышку в одиночестве среди безжизненных слуг, которые внезапно оживают, когда закрывается входная дверь.

Шестью ступенями ниже площадки, где жил Смайс, человек в рубашке возился с каким-то ведром. Энгус взял с него слово, подкрепленное обещанием скорой награды, что тот останется на своем месте, пока он сам не вернется вместе с детективом, и будет вести счет всем незнакомым людям, поднимающимся по лестнице. Внизу он заключил такое же соглашение со швейцаром у парадной двери, от которого узнал, что в доме нет черного хода, что заметно упрощало положение. Не удовлетворившись этим, он завладел вниманием прохаживающегося полисмена и убедил его держать вход в дом под наблюдением. И наконец, он остановился у лотка, где купил каштанов на один пенни, и осведомился, сколько времени продавец еще будет оставаться на своем месте.

Продавец каштанов, поднявший воротник пальто, сообщил о своем намерении вскоре уйти, так как он думает, что вот-вот пойдет снег. Вечер действительно становился серым и промозглым, но Энгус, призвав на помощь все свое красноречие, уговорил его остаться.

– Подкрепитесь своими каштанами, – с жаром произнес он. – Съешьте хоть все, и вы не пожалеете об этом. Я дам вам соверен, если вы дождетесь моего возвращения и расскажете мне обо всех мужчинах, женщинах или детях, которые зайдут в тот дом, где стоит швейцар.

С этими словами он гордо удалился, напоследок бросив взгляд на осажденную крепость.

– Я обложил его квартиру со всех сторон, – сказал он. – Не могут же все четверо оказаться сообщниками Уэлкина!

Лакнау-Мэншенс находился, так сказать, на более низкой платформе этого застроенного холма, на пике которого возвышался Гималайя-Мэншенс. Полуофициальная квартира Фламбо находилась на первом этаже и являла собой разительный контраст по сравнению с американской механикой и холодной гостиничной роскошью штаб-квартиры «Бесшумных услуг». Фламбо, друживший с Энгусом, принял его в живописной комнатке за рабочим кабинетом, обставленной в стиле рококо. Среди ее украшений были сабли, аркебузы, восточные диковинки, бутыли итальянского вина, первобытные глиняные горшки, пушистый персидский кот и маленький, скучный на вид католический священник, который выглядел здесь особенно неуместно.

– Это мой друг, отец Браун, – сказал Фламбо. – Давно хотел познакомить вас с ним. Сегодня прекрасная погода, но холодновато для южан вроде меня.

– Думаю, ночь будет ясной, – ответил Энгус и присел на восточный диван, обтянутый атласом в фиолетовую полоску.

– Нет, – тихо произнес священник. – Уже пошел снег.

И действительно, первые редкие снежинки, предсказанные продавцом каштанов, закружились за темнеющим окном.

– Боюсь, я пришел по делу, и к тому же весьма срочному, – смущенно сказал Энгус. – Дело в том, Фламбо, что в двух шагах от вашего дома есть человек, который отчаянно нуждается в вашей помощи. Его постоянно преследует и осыпает угрозами невидимый враг – негодяй, которого никто даже не может разглядеть.

Энгус рассказал о Смайсе и Уэлкине, начиная с истории Лауры, упомянул о сверхъестественном смехе на углу двух пустых улиц и о странных отчетливых словах, произнесенных в пустой комнате. Слушая его, Фламбо выглядел все более озабоченным, но маленький священник оставался совершенно бесстрастным и неподвижным, словно предмет мебели. Когда дело дошло до надписи на гербовой бумаге, прилепленной к витрине, Фламбо встал и как будто заполнил всю комнату своими могучими плечами.

– Если не возражаете, лучше расскажете мне остальное по дороге к его дому, – сказал он. – Мне почему-то кажется, что нам нельзя терять времени.

– Превосходно, – Энгус тоже встал. – Хотя пока что он в безопасности: я приставил четырех человек следить за единственным входом в его логово.

Друзья вышли на улицу, и маленький священник потрусил за ними, как послушная собачка. Он лишь добродушно заметил, словно пытаясь завязать разговор:

– Смотрите, как быстро намело снегу!

Пока они поднимались по крутым переулкам, уже блиставшим зимним серебром, Энгус закончил свой рассказ, а к тому времени, когда они приблизились к полукругу многоквартирных домов, смог опросить четырех своих стражей. Продавец каштанов, до и после получения соверена, упорно твердил, что наблюдал за дверью и не видел никаких посетителей. Полисмен был более категоричен. Он сказал, что имел дело со всевозможными проходимцами, и в цилиндрах и в лохмотьях; но он не такой простак, чтобы ожидать подозрительного поведения от подозрительных типов; он был готов следить за всеми, но, слава богу, никто не появился. А когда они собрались вокруг швейцара, с улыбкой стоявшего на крыльце, то услышали еще более окончательный вердикт.

– У меня есть право спрашивать любого человека, будь он герцог или мусорщик, что ему нужно в этом доме, – сказал добродушный великан в мундире с золотым шитьем. – Клянусь, здесь было некого спрашивать с тех пор, как ушел этот джентльмен.

Незаметный отец Браун, который отступил назад и скромно потупил взор, собрался с духом и кротко спросил:

– Значит, никто не поднимался и не спускался по лестнице с тех пор, как пошел снег? Снегопад начался, когда мы втроем были на квартире у Фламбо.

– Здесь никого не было, сэр, можете поверить мне на слово, – заявил привратник с непререкаемой авторитетностью.

– Тогда интересно, что это такое? – произнес священник и снова уперся в землю немигающим рыбьим взором.

Все остальные тоже посмотрели вниз; Фламбо отпустил пару крепких словечек и всплеснул руками по-французски. Посреди входа, охраняемого швейцаром в золотых галунах – в сущности, прямо меж расставленных ног этого колосса – тянулась цепочка грязно-серых следов, отпечатавшихся на белом снегу.

– Боже! – невольно воскликнул Энгус. – Это Невидимка!

Без лишних слов он повернулся и устремился вверх по лестнице в сопровождении Фламбо, но отец Браун остался стоять, поглядывая на занесенную снегом улицу, словно вдруг утратил интерес к своей находке.

Фламбо был явно настроен выбить дверь своим мощным плечом, но шотландец Энгус поступил более благоразумно, хотя и не так драматично. Он провел пальцами по дверному косяку, пока не нашел невидимую кнопку, и тогда дверь медленно отворилась.

Картина внутри была в целом такой же, как и раньше; в прихожей стало темнее, хотя в комнату еще пробивались последние алые лучи заката. Несколько безголовых автоматов передвинулись со своих мест с какой-то неведомой целью и стояли тут и там в вечерних сумерках. Их зеленая и алая раскраска стала почти незаметной, очертания размылись, и они странным образом стали немного более похожими на людей. Но в самом центре, где раньше лежала бумажка, исписанная красными чернилами, теперь находилось нечто очень похожее на лужу красных чернил, пролитых из бутылочки. Однако это были не чернила.

С подлинно французским сочетанием неистовства и рассудительности Фламбо лишь заметил: «Убийство!» – и, ворвавшись в квартиру, за считаные минуты обшарил все шкафы и укромные уголки. Но если он ожидал найти труп, его постигла неудача. Исидора Смайса просто не было в квартире, ни живого, ни мертвого. После тщательных поисков двое мужчин встретились в прихожей и уставились друг на друга, утирая пот с лица.

– Друг мой, – сказал Фламбо, который от волнения перешел на французский. – Ваш убийца не только невидим, но и делает невидимыми свои жертвы.

Энгус обвел взглядом сумрачную комнату, полную механических кукол, и в каком-то кельтском уголке его шотландской души зародился суеверный трепет. Один из автоматов в рост человека стоял прямо перед кровяным пятном, вероятно вызванный убитым хозяином в последний момент. Большой крюк, торчавший из высокого плеча и заменявший ему руку, был немного приподнят, и у Энгуса возникло жуткое подозрение, что бедный Смайс был сражен одним из собственных железных созданий. Косная материя восстала против духа, и машины убили своего хозяина. Но в таком случае что они с ним сделали?

«Сожрали его?» – шепнул голос из кошмара ему на ухо, и ему сразу же стало дурно при мысли о разорванных человеческих останках, поглощенных и перемолотых механическими внутренностями манекенов.

Он с усилием отогнал от себя это видение и обратился к Фламбо:

– Ничего не поделаешь. Бедняга испарился и оставил лишь красное пятно на полу. Похоже, эта история не принадлежит к нашему миру.

– Принадлежит или не принадлежит, остается только одно, – сказал Фламбо. – Я должен пойти вниз поговорить со своим другом.

Они спустились по лестнице, миновав человека с ведром, который снова заверил, что не пропустил ни одного незваного гостя, к швейцару и болтавшемуся поблизости продавцу каштанов, подтвердившему свою бдительность. Но когда Энгус поискал взглядом своего четвертого стража, то не смог обнаружить его.

– А где полисмен? – с некоторой тревогой спросил он.

– Прошу прощения, это я виноват, – сказал отец Браун. – Я недавно послал его навести кое-какие справки… мне показалось, это стоит сделать.

– Он нужен нам здесь как можно скорее, – резко сказал Энгус. – Тот несчастный, что жил наверху, не только погиб, но и пропал.

– Каким образом? – спросил священник.

– По правде говоря, отец, я убежден, что это больше по вашей части, а не по моей, – сказал Фламбо после небольшой паузы. – Ни один друг или враг не входил в дом, но Смайс исчез, как будто его похитили эльфы. Если это не сверхъестественный случай, то я…

Его речь была прервана необычным зрелищем: рослый полисмен в синей форме выбежал из-за угла и во весь опор помчался к отцу Брауну.

– Вы были правы, сэр, – пропыхтел он. – Тело бедного мистера Смайса только что нашли в канале внизу.

Энгус в замешательстве поднес руку ко лбу.

– Он побежал туда и утопился? – спросил он.

– Клянусь, он не спускался вниз, – ответил констебль. – И он не утонул, потому что был убит ножом в сердце.

– Тем не менее вы видели, что никто не входил в дом, – мрачно произнес Фламбо.

– Давайте немного пройдемся по улице, – предложил священник.

Когда они подошли к дальнему концу полукруга домов, он вдруг воскликнул:

– Какая глупость с моей стороны! Я забыл спросить у полисмена, не нашли ли поблизости светло-коричневый мешок.

– Почему светло-коричневый? – изумленно спросил Энгус.

– Потому что если бы мешок был любого другого цвета, все пришлось бы начать сначала, – ответил отец Браун. – Но если он светло-коричневый, то дело можно считать закрытым.

– Рад это слышать, – с иронией произнес Энгус. – Насколько мне известно, оно и не начиналось.

– Вы должны все рассказать нам, – сказал Фламбо с тяжеловесным детским простодушием.

Невольно ускоряя шаги, они шли по длинному изгибу улицы на другой стороне высокого холма; отец Браун, возглавлявший процессию, некоторое время хранил молчание. Наконец он сказал с почти трогательной застенчивостью:

– Боюсь, объяснение покажется вам слишком прозаическим. Мы всегда начинаем с абстрактных вещей, и эта история не может начаться как-то иначе. Вы никогда не замечали, что люди никогда не отвечают именно на тот вопрос, который вы задаете? Они отвечают на вопрос, который слышат или хотят услышать. Допустим, одна пожилая дама в загородном доме говорит другой: «Кто-нибудь живет вместе с вами?» Ее собеседница никогда не ответит «Да, дворецкий, трое слуг на посылках, горничная и так далее», хотя горничная может находиться в комнате, а дворецкий – стоять за ее креслом. Она скажет: «С нами никого нет», имея в виду, что нет никого из тех, о ком вы спрашивали. Но предположим, что врач во время эпидемии спросит ту же самую даму: «Кто живет в вашем доме?» Тогда она сразу же вспомнит дворецкого, горничную и всех остальных. Это особенность языка: вам никогда не ответят на вопрос буквально, даже если ответят правдиво. Когда эти четыре честных и достойных человека утверждали, что никто не входил в дом, они на самом деле не имели в виду, что никто туда не входил. Они имели в виду только тех, кого могли в чем-то заподозрить. На самом деле один человек зашел в дом и вышел обратно, но они даже не заметили его.

– Невидимка? – осведомился Энгус, приподняв рыжую бровь.

– Он сделался психологически невидимым, – пояснил отец Браун.

Спустя короткое время он продолжил рассказ тем же самым застенчивым тоном, словно размышляя вслух:

– Разумеется, вы не заподозрите такого человека, если специально не подумаете о нем. В этом и состоит его хитрость. Но я заподозрил его из-за нескольких мелких подробностей в рассказе мистера Энгуса. Во-первых, он сказал, что Уэлкин имел пристрастие к долгим пешим прогулкам. Во-вторых, кто-то прилепил на витрину длинную полосу гербовой бумаги. И наконец, самое главное, юная леди упомянула о двух вещах, которые просто не могут быть правдой. Не обижайтесь, – добавил он, заметив, как дернулась голова Энгуса. – Она думала, что говорит правду, но все же это неправда. Человек не может находиться на улице в полном одиночестве за мгновение до того, как ему вручают письмо. Она не могла быть на улице совершенно одна, когда начала читать только что полученное письмо. Кто-то был совсем рядом с ней, но оставался психологически невидимым.

– Почему кто-то был рядом с ней? – спросил Энгус.

– Потому что, если исключить почтовых голубей, кто-то должен был принести ей письмо, – объяснил отец Браун.

– Вы действительно хотите сказать, что Уэлкин носил даме своего сердца письма от своего соперника? – с жаром осведомился Фламбо.

– Да, – ответил священник. – Уэлкин носил даме своего сердца письма от своего соперника. Видите ли, он был обязан это делать.

– Я больше этого не вынесу! – взорвался Фламбо. – Кто этот тип? Как он выглядит? Во что обычно наряжается психологически невидимый человек?

– В очень красивый красно-голубой наряд с золотой каймой, – моментально ответил священник, – и в этом заметном, даже вызывающем костюме он вошел в Гималайя-Мэншенс под присмотром четырех пар зорких глаз. Потом он хладнокровно зарезал Смайса и спустился на улицу с мертвым телом в руках…

– Достопочтенный сэр! – воскликнул Энгус и остановился. – Кто-то из нас спятил, но не могу понять – вы или я?

– Вы не сошли с ума, – сказал Браун. – Просто вы не очень наблюдательны. К примеру, вы не заметили такого человека, как этот.

Он сделал три быстрых шага вперед и положил руку на плечо обычному почтальону, который спешил куда-то по своим делам, скрытый в тени деревьев.

– Почему-то никто не замечает почтальонов, – задумчиво сказал он. – Однако у них есть чувства, как и у других людей, и они даже носят с собой большие холщовые сумки, куда можно легко уложить труп маленького человека.

Вместо того чтобы обернуться, почтальон отпрянул в сторону и налетел на садовую ограду. Это был сухопарый мужчина со светлой бородкой, самой обычной внешности, но когда он повернул к ним испуганное лицо, всех троих поразило его жуткое, почти демоническое косоглазие.

Фламбо, у которого было еще много дел, вернулся к своим саблям, восточным коврам и персидскому коту. Джон Тернбулл Энгус вернулся к девушке из кондитерской, с которой этот неосмотрительный молодой человек с тех пор ухитряется замечательно проводить время. А отец Браун еще много часов прогуливался под звездами по заснеженным холмам вместе с убийцей, но что они сказали друг другу – навеки останется тайной.

Лиловый парик

Эдвард Натт, прилежный редактор газеты «Дейли реформер», сидел у себя за столом, распечатывая письма, и правил гранки под веселый напев пишущей машинки, на которой стучала энергичная юная дама.

Мистер Натт работал без пиджака. Это был плотно сбитый светловолосый мужчина с решительными движениями, твердо очерченным ртом и безапелляционным тоном голоса, но в его круглых и широко распахнутых, словно у младенца, голубых глазах застыло недоуменное и даже тоскливое выражение, странным образом противоречившее первому впечатлению. Впрочем, это выражение не было обманчивым. О нем, как и о многих облеченных властью журналистах, по праву можно было сказать, что он жил в постоянном страхе – в страхе против обвинений в клевете, в страхе перед потерей рекламодателей, перед опечатками и, наконец, перед увольнением.

Его жизнь состояла из ряда тяжких компромиссов между владельцем газеты (то есть его работодателем) – дряхлым мыловаром с тремя неустранимыми ошибками в извилинах головного мозга – и талантливыми сотрудниками, которых он набрал в редакцию. Среди них были блестящие и опытные журналисты, а также, что гораздо хуже, искренние энтузиасты политической линии, проводимой газетой.

Письмо от одного из них сейчас лежало прямо перед Наттом, и он, несмотря на свою твердость и стремительность движений, как будто не решался открыть конверт. Вместо этого он взял полосу гранок, пробежал ее голубыми глазами, синим карандашом заменил слова «адюльтер» на «неприличное поведение» и «еврей» на «инородец», позвонил в колокольчик и отправил гранки наверх.

Потом, с более задумчивым видом, он вскрыл письмо с девонширским штемпелем, поступившее от более важного корреспондента, и прочитал следующее:

«Дорогой Натт!

Насколько я понимаю, вы с равным успехом пишете о герцогах и о призраках. Как насчет статьи про странное дело Эйров из Эксмура, или, как выражаются местные старухи, про «Дьявольское Ухо Эйров»? Как вам известно, глава семьи носит титул герцога Эксмурского. Он один из немногих оставшихся старых аристократов-консерваторов, закоснелый тиран, вполне в духе нашей критической тематики. Кажется, я напал на след истории, которая наделает большого шуму.

Разумеется, я не верю в старую легенду про короля Иакова I, а вы, в свою очередь, не верите ни во что, даже в журналистику. Легенда, как вы, наверное, помните, повествует о самом черном деле в английской истории – об отравлении Оуэрбери этим гнусным чародеем Фрэнсисом Ховардом и о загадочном ужасе, заставившем короля помиловать убийц. Говорили, что там не обошлось без колдовства. Слуга, нагнувшийся к замочной скважине, услышал правду в разговоре между королем и Карром, и ухо, которым он подслушивал, выросло до чудовищных размеров, настолько жуткой была это тайна. Хотя его наделили землями, осыпали золотом и сделали первым герцогом Эксмурским, большое заостренное ухо до сих пор иногда появляется у членов этой семьи. Вы не верите в черную магию, да если бы и верили, то не сможете найти ей применение в газете. Если в вашем офисе произойдет чудо, вам придется замять это дело, ведь многие епископы теперь стали агностиками. Но суть не в этом, а в том, что в самом герцоге Эксмуре и его домочадцах действительно есть нечто очень странное – осмелюсь сказать, вполне естественное, но ненормальное. «Дьявольское Ухо» как-то связано с этим, либо как символ, либо как обман зрения, а может быть, как болезнь или что-то еще. Другое предание гласит, что после Иакова I роялисты стали носить длинные волосы лишь ради того, чтобы прикрыть ухо первого лорда Эксмура. Без сомнения, это тоже причудливый вымысел.

Я пишу об этом вот по какой причине: мне кажется, мы совершаем ошибку, нападая на аристократов только из-за их пристрастия к шампанскому и бриллиантам. Большинству людей вельможи нравятся своим умением получать удовольствие от жизни, но я думаю, мы слишком поступаемся принципами, когда признаем, что принадлежность к аристократии может сделать счастливыми даже аристократов. Я предлагаю издать цикл статей, показывающих, какая мрачная, бесчеловечная и поистине дьявольская атмосфера царит в некоторых из этих знатных домов. Есть масса примеров, но нет лучшего для начала, чем история про «Ухо Эйров». Думаю, к концу недели я сообщу вам необходимые подробности.

Искренне ваш, Фрэнсис Финн».

Мистер Натт немного подумал, глядя на свой левый ботинок. Потом он произнес громким, сильным и совершенно безжизненным голосом, где каждый слог звучал одинаково:

– Мисс Барлоу, прошу вас напечатать письмо для мистера Финна.

«Дорогой Финн!

Думаю, это пойдет. Рукопись должна быть у нас в субботу во второй половине дня.

Всегда ваш, Э. Натт».

Он произнес текст этого изысканного послания буквально на одном дыхании, и мисс Барлоу отстучала его буквально как одно слово. Потом он взял другую полосу гранок, вооружился синим карандашом и заменил слово «сверхъестественный» на «изумительный», а словосочетание «были расстреляны» на «были подавлены».

Мистер Натт занимался этим замечательным и полезным делом до субботы, когда он оказался за тем же столом, диктуя той же самой машинистке и с тем же синим карандашом в руке, которым он пользовался для правки первой части откровения от мистера Финна. Вступление представляло собой яркий образец обличительной речи против тайных злодеяний знати и глухого отчаяния, царящего в домах сильных мира сего. Несмотря на резкий тон, оно было написано в превосходном стиле, но редактор, как обычно, поручил кому-то разделить текст на части, снабженные подзаголовками со скандальным оттенком, вроде «Пэры и яды», «Зловещее Ухо», «Эйры в своем гнезде» и так далее, с десятками вариантов в том же духе. Затем шла легенда о «Дьявольском Ухе», украшенная новыми подробностями по сравнению с первым письмом Финна, и, наконец, содержание его последних открытий:

«Я знаю, что в журналистике принято заканчивать историю с самого начала и называть это заголовком. Известно, что журналистское мастерство во многом состоит из умения сказать «лорд Джонс умер» людям, которые не имели о нем никакого понятия, пока он был жив. Ваш корреспондент полагает, что эти приемы, как и многие другие, никуда не годятся и что «Дейли реформер» должна показать лучший пример в таких вопросах. Он предлагает рассказать историю так, как она происходила, шаг за шагом. Он будет пользоваться настоящими именами действующих лиц, которые в большинстве случаев готовы подтвердить его свидетельства. Что касается заголовков и сенсационных заявлений, то они появятся в конце.

Я прогуливался по тропе, проходившей через частный сад в Девоншире и наводившей на мысли о девонширском сидре, когда внезапно оказался как раз в таком месте, о котором только что подумал. Это был длинный и низкий постоялый двор, состоявший из коттеджа и двух амбаров под соломенной кровлей, бурой и выцветшей, словно пряди волос доисторического животного. Вывеска перед дверью гласила «Голубой дракон», а под ней стоял один из тех длинных деревенских столов, какие раньше выставляли перед большинством вольных таверн в Англии, пока трезвенники заодно с пивоварами не положили конец свободе выбора. За столом сидели три джентльмена, которые на вид вполне могли бы жить лет сто назад.

Теперь, когда я получше узнал их, не составляет труда разобраться в моих впечатлениях, но тогда они показались мне тремя призраками во плоти. Самым видным из этой троицы – как по своим габаритам, так и по положению в центре стола, лицом ко мне – был высокий, тучный человек, одетый во все черное, с румяным и даже апоплексическим лицом, лысоватый и с нахмуренными бровями. Посмотрев на него внимательнее, я не смог точно определить, почему у меня возникло ощущение глубокой старины, если не считать старинного покроя его белого клерикального шейного платка и глубоких морщин на лбу.

Еще труднее описать впечатление о человеке у правого края стола, который, по правде говоря, не отличался ничем особенным – с круглой головой, русыми волосами и круглым вздернутым носом, тоже одетый в черный наряд священника, только более строгого покроя. Лишь когда я увидел широкую шляпу с загнутыми полями, лежавшую на столе рядом с ним, то понял, почему его облик тоже был связан у меня со стариной. Он был католическим священником.

Вероятно, третий человек, сидевший у противоположного края стола, имел большее отношение к моему общему впечатлению о них, чем остальные, хотя он имел менее внушительное сложение, а его одежда не отличалась такой строгостью. Его тощие конечности были облачены, или, вернее сказать, втиснуты, в очень тесные рукава и штанины. Его вытянутое бледное лицо с орлиными чертами казалось еще более угрюмым оттого, что его впалые щеки подпирал воротничок, подвязанный шейным галстуком на старинный манер, а его волосы (вероятно, каштановые от природы) имели странный, тусклый рыжевато-коричневый оттенок, который в сочетании с желтым цветом лица казался скорее лиловым, чем рыжим. Неброский, но весьма необычный цвет был тем более заметным, что волосы казались почти неестественно здоровыми, густыми и вьющимися. Но после всех этих рассуждений я склонен думать, что мое первоначальное впечатление все же сложилось из-за набора высоких бокалов для вина старомодной формы, одного-двух лимонов и двух длинных курительных трубок. А также, вероятно, из-за необычного характера моей миссии.

Поскольку таверна, судя по всему, была открыта, мне, как бывалому репортеру, не понадобилось набираться дерзости для того, чтобы усесться за длинный стол и заказать сидр. Здоровяк в черном показался мне очень сведущим человеком, особенно в том, что касалось местных памятников старины. Коротышка в одежде католического священника удивил меня еще большей ученостью, хотя он был гораздо менее словоохотлив. Мы хорошо поладили друг с другом, но третий – пожилой джентльмен в узких брюках – держался надменно и выглядел довольно замкнутым, пока я не коснулся темы о герцоге Эксмуре и его родословной.

Мне показалось, что этот предмет немного смутил двух других собеседников, зато помог нарушить молчание третьего. Со сдержанным выговором высокообразованного джентльмена и время от времени попыхивая своей длинной трубкой, он поведал несколько самых ужасных историй, какие мне только приходилось слышать: о том, как один из Эйров в былые года повесил собственного отца, а другой приказал бичевать свою жену, привязанную к задку телеги, которую протащили через всю деревню. Третий поджег церковь, полную детей, и так далее.

Разумеется, некоторые из этих историй не годятся для печати, в том числе предание об «алых монахинях», жуткий рассказ про пятнистую собаку или о том, что было совершено в каменоломне. И весь этот перечень злодеяний непринужденно слетал с его тонких, чопорно поджатых губ, а в промежутках он потягивал вино из высокого, узкого бокала.

Здоровяк, сидевший напротив меня, явно хотел сменить тему, но он, очевидно, питал глубокое уважение к пожилому джентльмену и не осмеливался резко прерывать его. А маленький священник на другом краю, хотя и не выказывал признаков смущения, пристально смотрел в стол и как будто испытывал душевную боль от повествования, что было вполне естественно.

– Кажется, вы не испытываете большой приязни к родословной Эксмуров, – обратился я к рассказчику.

Некоторое время он смотрел на меня, еще сильнее поджав побелевшие губы, потом вдруг сломал свою длинную трубку, разбил бокал и выпрямился во весь рост, являя собой картину безупречного джентльмена, охваченного пламенным гневом.

– Эти джентльмены скажут вам, есть ли у меня причины любить их, – ответил он. – Проклятие Эйров тяжким бременем лежит на этих местах, и многие пострадали от него. Эти джентльмены знают, что никто не пострадал больше, чем я.

С этими словами он раздавил каблуком упавший осколок бокала и удалился в зеленоватых сумерках между мерцающими стволами яблоневых деревьев.

– Чрезвычайно необыкновенный джентльмен, – обратился я к оставшимся. – Вы действительно знаете, какой вред ему причинил род Эксмуров? Кто он такой?

Здоровяк в черном диковато уставился на меня, словно озадаченный бык. Кажется, мои слова не сразу дошли до него.

– Разве вы не знаете, кто он такой? – наконец вымолвил он.

Я признался в своем неведении. Наступила очередная пауза, потом маленький священник, по-прежнему глядевший в стол, тихо сказал:

– Это герцог Эксмур.

Прежде чем я успел собраться с мыслями, он добавил так же тихо, но поясняющим тоном:

– Моего друга зовут доктор Малл, он библиотекарь герцога. А меня зовут Браун.

– Но если это герцог, почему он так проклинает всех своих предков? – нерешительно спросил я.

– Он действительно верит, что они оставили ему наследственное проклятие, – ответил священник по имени Браун и как бы невпопад добавил: – Вот почему он носит парик.

Прошло несколько мгновений, прежде чем смысл сказанного дошел до меня.

– Вы имеете в виду сказку о чудовищном ухе? – удивился я. – Конечно, я слышал ее, но ведь это суеверный вымысел, который должен иметь более простое объяснение. Мне иногда казалось, что это фантастическая версия старинных историй об уродстве – ведь в шестнадцатом веке было принято отрубать уши преступникам.

– Едва ли, – задумчиво отозвался маленький священник. – Впрочем, повторение какого-нибудь уродства в разных поколениях одной семьи – например, когда одно ухо больше другого – не противоречит науке и законам природы.

Библиотекарь, обхвативший большую лысую голову мощными красными руками, был похож на человека, обдумывающего свой долг.

– Нет, вы все-таки несправедливы к этому человеку, – хрипло произнес он. – Поймите, у меня нет причин защищать его или даже хранить верность его интересам. Он тиранил меня, как и всех остальных. Если вы видели его запросто сидящим тут, не думайте, что он не ведет себя как великий лорд в худшем смысле этого слова. Он пошлет человека, который находится за милю от него, чтобы тот позвонил в звонок, который находится у него под носом, только ради того, чтобы другой человек примчался за три мили и поднес ему коробок спичек, лежащий в трех ярдах от господина. Один ливрейный лакей носит за ним его трость, а другой держит перед ним театральный бинокль в опере…

– Зато ему не нужен слуга для чистки одежды, – суховатым тоном вставил священник. – Потому что слуге может взбрести в голову почистить заодно и парик.

Библиотекарь повернулся к нему, забыв о моем присутствии. Он был глубоко взволнован и, по-видимому, несколько разгорячился от вина.

– Не понимаю, откуда вы знаете об этом, отец Браун, но вы правы, – сказал он. – Весь мир должен делать все для его удобства, но одевается он самостоятельно, и делает это в полном одиночестве. Любого, кто хотя бы окажется поблизости от его гардеробной, без лишних слов выставляют из дома.

– Судя по вашим словам, приятный старик, – заметил я.

– Нет, – просто ответил доктор Малл. – Но именно это я имел в виду, когда говорил, что вы все-таки несправедливы к нему. Джентльмены, герцог действительно испытывает горечь проклятия, о котором он говорил. Он с неподдельным стыдом и ужасом прячет под этим лиловым париком нечто, что полагает кошмаром для рода человеческого. Я знаю, что это так, и знаю, что это не обычное природное уродство, клеймо преступления или наследственная диспропорция. Это нечто худшее, потому что слышал об этом из уст очевидца, присутствовавшего при сцене, которую невозможно выдумать, когда более сильный человек, чем мы с вами, попытался раскрыть секрет, но в страхе отступился от своего намерения.

Я собрался что-то сказать, но Малл продолжал, забыв о моем присутствии и по-прежнему не отрывая рук от лица:

– Я не прочь рассказать вам об этом, отец мой, потому что это на самом деле будет скорее защитой для бедного герцога, а не изменой ему. Вам приходилось слышать о том, как он едва не лишился своих владений?

Священник покачал головой, и библиотекарь продолжал свой рассказ, услышанный от предшественника, который был его наставником и покровителем и которому он полностью доверял. До определенного момента это была вполне обычная история об упадке великого рода – история, связанная с именем семейного юриста. Впрочем, юристу хватило ума для честного обмана, если вы понимаете, что я имею в виду. Вместо того чтобы воспользоваться доверенными ему средствами, он воспользовался неосмотрительностью герцога и поставил семью на грань разорения, когда герцог был вынужден передать эти средства ему в собственность.

Юриста звали Исаак Грин, но герцог всегда называл его Илайшей – вероятно, из-за его лысины, хотя ему было не более тридцати лет[1]. Он возвысился очень быстро, но начинал с грязных делишек: сначала был доносчиком или осведомителем, потом занимался ростовщичеством. Но в качестве поверенного в делах Эйров ему, как я уже говорил, хватило ума соблюсти все формальности перед тем, как нанести последний удар. Это произошло за обедом. Старый библиотекарь сказал, что он никогда не забудет блеск абажуров и графинов, когда маленький юрист со своей неизменной улыбкой предложил крупному землевладельцу разделить свое состояние между ними. Последствия не заставили себя ждать: герцог в мертвой тишине схватил графин и разбил его о лысину своего поверенного в делах с такой же внезапностью, как сегодня разбил бокал в саду. На голове Грина остался красный треугольный шрам, и выражение его глаз изменилось, в отличие от улыбки.

Он поднялся на нетвердых ногах и нанес ответный удар в манере подобных людей.

– Я очень рад, потому что теперь могу забрать поместье целиком, – сказал он. – Оно достанется мне по закону.

Лицо Эксмура было белым как мел, но его глаза сверкали.

– Оно достанется вам по закону, но вы не возьмете его, – произнес он. – Почему не возьмете… Почему? Потому что для меня это будет трубным гласом в день Страшного суда, и если это случится, то я сниму свой парик… Ты, жалкий общипанный утенок, каждый может видеть твою лысину – но ни один человек не сможет увидеть мою и остаться в живых!

Вы можете говорить что хотите и сделать из этого любые выводы, какие вам по нраву. Но Малл клянется, что юрист потряс в воздухе костлявыми кулаками, а потом просто выбежал из комнаты и с тех пор никогда не появлялся в округе, а Эксмура стали больше бояться как чародея, чем как лендлорда и мирового судью.

Доктор Малл сопровождал свой рассказ довольно театральными жестами и говорил с пылом, который показался мне по меньшей мере преувеличенным. Я вполне сознавал, что вся эта история могла быть выдумкой старого сплетника и хвастуна. Но прежде чем завершить эту часть повествования, должен признать, что я уже дважды нашел подтверждение его словам в других местах. У пожилого аптекаря в деревне я узнал, что однажды вечером к нему пришел человек в парадном костюме, назвавшийся Грином, и попросил наложить повязку на треугольную рану у него на лбу. А из судебных архивов и старых газет мне стало известно об угрозе судебного преследования герцога Эксмурского со стороны некоего Грина и о том, что иск по меньшей мере был принят к производству».

Мистер Натт из «Дейли реформер» написал несколько невразумительных слов поперек первой страницы рукописи, сделал несколько загадочных пометок на полях и обратился к мисс Барлоу тем же громким, монотонным голосом:

– Прошу вас напечатать письмо для мистера Финна.

«Дорогой Финн!

Ваша статья пойдет, но мне пришлось немного изменить заголовок. Кроме того, наши читатели не потерпят в такой истории католического священника – не стоит забывать о мнении тех, кто живет в пригородах. Я сделал из него мистера Брауна, спиритуалиста.

Искренне ваш, Э. Натт».

Через два дня этот энергичный и рассудительный газетный труженик рассматривал вторую часть истории мистера Финна о тайнах высшего общества, и его голубые глаза, казалось, все больше округлялись и вытаращивались. Текст начинался со следующих слов:

«Я сделал поразительное открытие. Готов признать, оно полностью отличается от всего, что я ожидал найти, но станет гораздо большим потрясением для читающей публики. Осмелюсь заявить, без всякого тщеславия, что слова, которые я сейчас пишу, будут читать по всей Европе, в Америке и заморских колониях. Между тем все, о чем я собираюсь рассказать, я услышал за тем же самым деревянным столом в яблоневом саду.

Своим открытием я обязан маленькому священнику Брауну; это поистине замечательный человек. Библиотекарь покинул нас, вероятно, устыдившись своей несдержанности, а может быть, беспокоясь за своего таинственного хозяина, который ушел в таком гневе. Так или иначе, он тяжкой поступью отправился вслед за герцогом и вскоре исчез среди деревьев. Отец Браун взял со стола лимон и со странным удовольствием стал разглядывать его.

– Какой чудесный цвет у лимона! – произнес он. – Вот что мне не нравится в герцогском парике: его цвет.

– Не понимаю вас, – признался я.

– Пожалуй, у него есть веская причина для того, чтобы прикрывать свои уши, как и у царя Мидаса, – продолжал священник с добродушной простотой, выглядевшей довольно легкомысленно в подобных обстоятельствах. – И я вполне понимаю, что изящнее прятать уши за волосами, чем прикрывать их бронзовыми пластинками или кожаными клапанами. Но если он выбрал волосы, то почему не сделал их похожими на волосы? В мире никогда не было волос такого цвета. Он похож на грозовую тучу в лучах заката. Почему он не позаботился о том, чтобы получше скрыть свое семейное проклятие, если так стыдится его? Хотите, я вам отвечу? Дело в том, что он не стыдится проклятия, а гордится им.

– Парик безобразный, а история отвратительная – чем же тут гордиться?

– Подумайте, как вы на самом деле относитесь к подобным вещам, – сказал этот любопытный маленький человек. – Я не предполагаю, что вы более впечатлительны или склонны к снобизму, чем все остальные, но разве у вас не возникает смутного ощущения, что настоящее родовое проклятие – совсем неплохая вещь? Не будет ли вам скорее приятно, чем стыдно, если наследник ужасного Глэмиса назовет вас своим другом? Или кто-нибудь из Байронов поведает вам и только вам историю злоключений своего рода? Не будьте слишком строги к аристократам, если их слабости оказываются не лучше наших и они находят удовольствие в том, чтобы гордиться собственными горестями.

– Клянусь Юпитером, вы правы! – вскричал я. – В роду моей матери была баньши[2], и мысль об этом часто утешала меня холодными вечерами.

– Вспомните, какой поток крови и яда излился из его уст с того самого момента, как вы упомянули о его предках, – продолжал он. – Зачем демонстрировать незнакомому человеку свою семейную кунсткамеру, если сам не гордишься ею? Он не скрывает свой парик, не скрывает родового проклятия и семейных преступлений, но…

Голос маленького священника внезапно изменился, он резко хлопнул ладонью по столу, а его глаза округлились и заблестели, как у совы. Все это произошло так быстро, как будто на столе разорвалась маленькая осветительная бомба.

– Но он скрывает тайну своего гардероба! – закончил он.

В тот момент мое напряжение достигло предела, потому что герцог снова бесшумно появился среди тускло освещенных деревьев, выйдя из-за угла дома в обществе библиотекаря. Прежде чем он приблизился на расстояние слышимости, отец Браун невозмутимо добавил:

– Почему он скрывает, что делает со своим лиловым париком? Потому что этот секрет не того рода, какой мы предполагаем.

Герцог подошел к нам и с прирожденным достоинством опять занял место во главе стола. Смущенный библиотекарь переминался с ноги на ногу за его спиной, похожий на неуклюжего медведя.

– Отец Браун, – со всей серьезностью произнес герцог, – доктор Малл сообщил мне, что вы собирались обратиться ко мне с просьбой. Я более не исповедую религию своих предков, но ради них и ради наших предыдущих встреч готов выслушать вас. Однако, полагаю, вы предпочтете разговор наедине.

То, что осталось во мне от джентльмена, побуждало меня встать и откланяться. В то же время благоприобретенные журналистские навыки заставляли меня оставаться на месте. Но прежде чем я смог преодолеть этот паралич воли, священник быстрым жестом попросил меня остаться.

– Если ваша светлость разрешит удовлетворить мою настоящую просьбу или если я сохранил хотя бы какое-то право советовать вам, то мне бы хотелось, чтобы при этом присутствовало как можно больше людей. Повсюду вокруг я встречал сотни людей, даже моих единоверцев, чье воображение отравлено заклятием, которое я умоляю вас снять. Мне хотелось бы, чтобы весь Девоншир собрался здесь и увидел, как вы это сделаете.

– Что я сделаю? – спросил герцог, приподняв брови.

– Снимете свой парик, – сказал отец Браун.

Лицо герцога не дрогнуло, но он уперся в просителя стеклянным взором, более ужасным, чем мне когда-либо приходилось видеть на человеческом лице. Я видел, как мощные ноги библиотекаря заколыхались под ним, словно стебли подводных растений в пруду, и не мог отделаться от навязчивой мысли, что тихий щебет, заполнявший тишину среди деревьев, издавали стайки демонов, а не певчие птицы.

– Я пощажу вас, – сказал герцог голосом, в котором звучала нечеловеческая жалость. – Я откажусь. Если я дам вам хотя бы легчайший намек на то ужасное бремя, которое я должен нести один, вы будете пресмыкаться у моих ног и умолять меня о молчании. Я избавлю вас от такого намека. Вы не произнесете первую букву того, что начертано на алтаре Неведомого Бога.

– Я знаю Неведомого Бога, – произнес маленький священник с простодушной, но величавой уверенностью, твердой, как гранитная скала. – Я знаю, как его зовут: Сатана. Истинный Бог облекся плотью и жил среди нас. И я говорю вам, где бы вы ни нашли людей, которыми правит лишь тайна, в этой тайне заключено зло. Если дьявол внушает вам, что нечто слишком ужасно для ваших глаз, посмотрите на это. Если он говорит, что нечто слишком страшно для вашего слуха, выслушайте это. Я умоляю вашу светлость покончить с этим кошмаром здесь и сейчас, прямо за столом.

– Если вы сделаете это, – тихо сказал герцог, – то содрогнетесь и сгинете вместе со всем, во что вы верите и чем живете. У вас будет лишь мгновение, чтобы познать великое Ничто перед смертью.

– Крест Господа нашего будет между мною и злом, – сказал отец Браун. – Снимите парик!

Я наклонился над столом в порыве неуправляемого возбуждения. Пока я слушал эту необыкновенную словесную дуэль, в моей голове забрезжило осознание неизбежного.

– Ваша светлость, вы блефуете! – воскликнул я. – Снимите этот парик, иначе я стащу его с вашей головы.

Полагаю, мне можно предъявить обвинение за угрозу насилием, но я очень рад, что сделал это. Когда герцог повторил «Я отказываюсь» все тем же каменным голосом, я рванулся к нему. Три долгих минуты он боролся со мной, словно все силы ада пришли ему на помощь, но потом я запрокинул его голову назад до тех пор, пока шапка волос не сползла с нее, а потом упала на пол. Признаюсь, что в это мгновение я зажмурил глаза.

Меня привел в чувство оклик Малла, который тем временем приблизился к нам с другой стороны. Мы оба склонили головы над лысиной герцога. Потом тишину нарушило восклицание библиотекаря:

– Что это значит? Смотрите, ему же нечего было скрывать! У него точно такие же уши, как у всех остальных.

– Да, – сказал отец Браун. – Вот что ему приходилось скрывать.

Священник подошел к герцогу, но, как ни странно, не обратил внимания на его уши. Он с почти комичной серьезностью посмотрел на лысую голову и указал на треугольный шрам, давно заживший, но все еще различимый.

– Полагаю, это мистер Грин, – любезным тоном произнес он. – В конце концов он получил все герцогские владения.

Теперь позвольте рассказать читателям «Дейли реформер» о том, что я считаю самым замечательным обстоятельством в этой истории. Сцена чудесного преображения, которая может показаться фантастическим вымыслом, словно персидская сказка, с самого начала (если не считать моего формального нападения) была совершенно законной и юридически обоснованной. Человек с необычным шрамом и обыкновенными ушами – вовсе не самозванец. Хотя он, в некотором смысле, носит парик другого человека и претендует на фамильное ухо, он не присваивал чужой титул. Он на самом деле единственный оставшийся герцог Эксмур. Вот как обстояли дела: у старого герцога действительно было слегка деформированное ухо, более или менее наследственная черта в его семействе. Он действительно очень переживал по этому поводу и, вполне вероятно, сослался на родовое проклятие во время той бурной сцены (несомненно, имевшей место), когда он ударил Грина графином в голову. Но схватка имела совсем другое продолжение. Грин настоял на своем требовании и получил герцогское поместье; обездоленный аристократ застрелился и не оставил потомков. По прошествии некоторого подобающего времени замечательное английское правительство возродило «угасшее» герцогство Эксмурское и, как обычно, наделило титулом самого достойного, то есть того, кто получил собственность.

Этот человек пользовался старинными феодальными байками – возможно, в своей чванливой душонке он действительно завидовал «проклятым предкам» и восхищался ими. В результате тысячи несчастных англичан трепетали перед сумрачным властителем, отмеченным древней печатью рока и увенчанным диадемой из несчастливых звезд, хотя на самом деле они трепетали перед подонком, который не более десяти лет назад был мелким крючкотвором и ростовщиком. Думаю, эта история вполне типична для нашей аристократии, и так будет до тех пор, пока Бог не пошлет нам более достойных людей».

Мистер Натт отложил рукопись и с необычной резкостью обратился к машинистке:

– Мисс Барлоу, пожалуйста, напечатайте письмо для мистера Финна.

«Дорогой Финн!

Должно быть, вы сошли с ума; мы не можем касаться этой темы. Мне были нужны истории о вампирах, старых недобрых деньках и аристократах, идущих рука об руку с суевериями. Публика это любит. Но вы должны знать, что Эксмуры никогда не простят такой выходки. Сэр Саймон – один из закадычных друзей Эксмура; кроме того, публикация будет губительна для кузена Эйров, который представляет наши интересы в Брэдфорде. Наш старый Мыловар и без того достаточно зол, что не получил дворянского титула в прошлом году, и уволит меня по телеграфу, если я преподнесу ему такой безумный сюрприз. А как быть с Даффи? Он пишет для нас потрясающие статьи в цикле «Под пятой норманнов». Как же он может писать о норманнах, будучи всего лишь младшим поверенным в суде? Будьте благоразумны, прошу вас.

Ваш Э. Натт».

Пока мисс Барлоу жизнерадостно щелкала клавишами, он скомкал рукопись и бросил ее в мусорное ведро, но еще до этого – автоматически и в силу долгой привычки – заменил слово «Бог» на «обстоятельства».

Проклятие золотого креста

Компания из шести человек, сидевших за небольшим столом, имела несообразный и разношерстный вид, как будто каждый из них был жертвой отдельного кораблекрушения, встретившейся с остальными на одном и том же островке. Во всяком случае, море окружало их со всех сторон, а их островок находился внутри другого острова, огромного и движущегося, как Лапута. Стол, за которым они собрались, был лишь одним из множества столиков, расставленных в обеденном салоне громадного лайнера «Моравия», который мчался сквозь ночь и пустынные пространства Атлантики. Члены небольшой компании не имели ничего общего друг с другом, если не считать того, что все они плыли из Америки в Англию. Двоих из них можно было назвать знаменитостями, а остальных – ничем не примечательными, а в одном-двух случаях даже сомнительными личностями.

Первым был известный профессор Смейл, пользовавшийся большим авторитетом в области археологических исследований поздней Византийской империи. Его цикл лекций для Американского университета получил высочайшую оценку в самых престижных учебных заведениях Европы. Литературные труды профессора, наполненные яркими образами и проникнутые неподдельной симпатией к европейскому историческому наследию, вызывали у читателей такой живой отклик, что его акцент поражал их до глубины души. Но на свой лад он был типичным американцем, с длинными светлыми волосами, зачесанными назад от высокого лба, и немного вытянутым лицом. В его осанке внутренняя сосредоточенность любопытным образом сочеталась с готовностью к немедленным действиям, словно у льва, который с обманчивой отрешенностью готовится к прыжку.

В компании была только одна дама (про которую журналисты часто говорили «и один в поле воин»), готовая сыграть роль хозяйки, если не императрицы, за любым столом. Леди Диана Уэлс прославилась своими путешествиями в тропиках и других далеких краях, но в ее облике и манерах не было никакой грубости мужеподобия. Она сама была красива почти тропической красотой, с пышной гривой жгуче-рыжих волос и подвижным, умным лицом, одетая довольно вызывающим образом. Ее глаза отличались характерным блеском, который можно видеть у дам, задающих вопросы на политических собраниях.

Другие четыре человека поначалу казались бледными тенями в этом блестящем обществе, но при более внимательном рассмотрении обнаруживались некоторые отличия. Одним из них был молодой человек, внесенный в список пассажиров под именем Пола Т. Таррента. Он принадлежал к тому типу американцев, который правильнее было бы назвать антиподом по отношению к общепринятому представлению о них. Наверное, в каждой культуре есть свои исключения, лишь подтверждающие национальное правило. Американцы питают большое уважение к труду – примерно так же, как европейцы уважают войну. Труд окружен героическим ореолом, и тот, кто сторонится его, утрачивает право называться мужчиной. Антиподы выделяются на общем фоне, хотя встречаются исключительно редко. Они представлены типом рафинированного щеголя, богатого транжиры, который выступает в роли слабовольного негодяя во многих американских романах. Казалось, Пол Таррент не занимается ничем, кроме переодевания. Он менял одежду не менее шести раз в день, выбирая более бледные или насыщенные оттенки изысканного светло-серого цвета, словно серебристые отблески в сумерках. В отличие от большинства американцев, он носил тщательно ухоженную кудрявую бородку, но, в отличие от большинства пижонов, имел скорее угрюмый, чем развязный вид. В его мрачности и молчании было нечто байроновское.

Двух других было бы естественно описать вместе хотя бы потому, что оба они были английскими лекторами, возвращавшимися после турне по Америке. Один из них, по имени Леонард Смит, считался малоизвестным поэтом, но довольно известным журналистом. Длиннолицый и светловолосый, он безупречно одевался и явно мог позаботиться о себе. Второй из них комично контрастировал с ним, будучи низкорослым и ширококостным, с черными моржовыми усами и сдержанными манерами, в отличие от своего разговорчивого спутника. Но поскольку его обвиняли в краже и одновременно восхваляли за спасение румынской принцессы, подвергшейся нападению ягуара в его передвижном зверинце (этот случай попал на страницы светской хроники), не возникало сомнений, что его мысли о Боге и прогрессе, а также юношеские воспоминания должны представлять огромную ценность и интерес для жителей Миннеаполиса и Омахи.

Шестым и самым малозаметным членом компании был маленький английский священник, путешествовавший под именем отца Брауна. Он с почтительным вниманием прислушивался к разговору, как будто собеседники вот-вот собирались сказать нечто важное и необычное.

– Полагаю, ваши исследования Византии прольют свет на историю о гробнице, которую нашли где-то на южном побережье – кажется, в Брайтоне, – сказал Леонард Смит. – Разумеется, Брайтон далеко от Византии, но я где-то читал, что такой метод погребения или бальзамирования имеет византийское происхождение.

– Византийским исследованиям еще предстоит долгий путь, – сухо ответил профессор. – Сейчас много говорят о специалистах, но, на мой взгляд, специализация – это самая трудная вещь на свете. Возьмем, к примеру, Византию: как человек может что-то знать о ней, если не обладает обширными знаниями о Риме, существовавшем до нее, и об исламе, существовавшем рядом и после нее? Большинство арабских искусств происходит из Византии. Возьмем даже алгебру…

– Я не хочу брать алгебру, – решительно вмешалась дама. – Никогда не хотела, а теперь особенно. Но я очень интересуюсь бальзамированием. Знаете, я была рядом с Баттоном, когда он вскрывал вавилонские гробницы. С тех пор мумии и хорошо сохранившиеся тела просто завораживают меня. Расскажите нам об этом!

– Баттон был интересным человеком и происходил из интересной семьи, – сказал профессор. – Его брат, которого избрали в парламент, – нечто гораздо большее, чем обычный политик. Я не понимал, чего добиваются фашисты, пока он не произнес свою речь об Италии.

– Но мы сейчас плывем не в Италию, – настаивала леди Диана. – И мне кажется, вы направляетесь как раз туда, где нашли эту гробницу. Это в Сассексе, верно?

– Сассекс очень велик, как и все маленькие английские графства, – уклончиво ответил профессор. – Там можно вдоволь нагуляться, и это хорошее место для пеших прогулок. Просто удивительно, какими большими кажутся эти пологие холмы, когда стоишь на вершине.

После этих слов вдруг наступила тишина.

– Пойду прогуляюсь по палубе, – наконец сказала леди Диана и встала.

Мужчины вышли следом за ней. Профессор остался, а маленький священник задержался у стола, аккуратно складывая салфетку. Когда они остались наедине, профессор внезапно обратился к нему:

– Как по-вашему, в чем заключалась цель этой милой беседы?

– Раз уж вы спрашиваете, кое-что показалось мне интересным, – с улыбкой отозвался отец Браун. – Возможно, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что эти люди трижды попытались узнать у вас о забальзамированном теле, которое было обнаружено в Сассексе. Со своей стороны, вы очень вежливо предложили обсудить другую тему: сначала алгебру, потом фашистов и, наконец, холмистый ландшафт Сассекса.

– Короче говоря, вы полагаете, что я был готов к обсуждению любой темы, кроме этой, – подытожил профессор. – Вы совершенно правы.

Профессор немного помолчал, глядя на скатерть, потом поднял голову и заговорил с порывистой энергией, чем снова напомнил льва, изготовившегося к прыжку.

– Видите ли, отец Браун, я считаю вас умнейшим и чистейшим человеком из всех, кого я знаю, – сказал он.

Отцу Брауну были свойственны типично английские манеры. Серьезный и искренний комплимент, высказанный с американской прямотой, чрезвычайно сконфузил его. Он пробормотал что-то неразборчивое, а профессор продолжал с той же энергичной настойчивостью:

– Понимаете, до определенного момента все достаточно просто: под маленькой церковью в Далхэме, на побережье Сассекса, была обнаружена христианская гробница периода раннего Средневековья, очевидно принадлежащая епископу. Настоятель церкви сам по себе неплохой археолог и смог найти гораздо больше, чем мне известно до сих пор. Ходил слух о том, что тело было забальзамировано по методике, знакомой грекам и древним египтянам, но неизвестной на Западе, особенно в то время. Поэтому мистер Уолтерс (так зовут настоятеля), естественно, интересуется возможным влиянием Византии. Но он упоминает нечто еще, имеющее даже больший интерес для меня.

Вытянутое серьезное лицо профессора, казалось, вытянулось еще сильнее и посуровело, когда он нахмурил брови и снова уперся взглядом в скатерть. Его длинный палец чертил на ткани сложные узоры, похожие на планы мертвых городов с их храмами и гробницами.

– Я собираюсь рассказать вам, и никому больше, почему я остерегаюсь говорить об этом деле в такой пестрой компании и почему становлюсь все осторожнее, чем больше они стараются разговорить меня. Утверждается, что в гробнице нашли крест на цепочке, вполне обычный на вид, но с неким тайным символом на обратной стороне, который имеется лишь еще на одном кресте в мире. Это один из священных символов раннего христианства, предположительно обозначающий основание Антиохийской Церкви святым Петром до его прихода в Рим. Как бы то ни было, я считаю, что есть всего один крест, похожий на описываемый, и он принадлежит мне. Я слышал историю о наложенном на него проклятии, но не придаю этому значения. Впрочем, независимо от проклятия некий заговор действительно существует, хотя заговорщиком является только один человек.

– Только один человек? – почти механически повторил отец Браун.

– Скорее, один безумец, – сказал профессор Смейл. – Это долгая история и довольно глупая в некотором отношении.

Он снова выдержал паузу, продолжая чертить пальцем на скатерти архитектурные планы, а потом возобновил свой рассказ:

– Наверное, лучше рассказать все с самого начала на тот случай, если вы заметите какую-то подробность, показавшуюся мне незначительной. Это началось много лет назад, когда я по собственному почину проводил исследования древних сооружений на Крите и греческих островах. Большей частью я работал без посторонней поддержки, иногда прибегая к примитивной и кратковременной помощи местных жителей, а иногда в полном одиночестве. Я был совершенно один, когда обнаружил лабиринт подземных коридоров. Один из них повел меня к ценнейшей груде обломков украшений и разбросанных самоцветов, которую я принял за руины древнего алтаря. Именно там я нашел необычный золотой крест. Повернув его, я увидел на обратной стороне знак Ichtus, или рыбы, распространенный в раннехристианскую эпоху. Но форма и стиль этого символа отличались от обычных. Он показался мне более реалистичным, как будто мастер хотел сделать его не просто условной фигурой, но больше похожим на настоящую рыбку. Некоторая сплюснутость возле одного конца выглядела не обычным геометрическим украшением; скорее, она напоминала грубый образец зоологической иллюстрации.

Для того чтобы вкратце объяснить вам, почему эта находка показалась мне важной, я должен рассказать о цели исследования. В некотором роде это были раскопки других раскопок. Мы – во всяком случае, некоторые из нас – имели основания полагать, что эти коридоры, главным образом минойского периода (как и знаменитый комплекс, отождествляемый с лабиринтом Минотавра), на самом деле не были забыты и не оставались нетронутыми в течение тысячелетий, прошедших от Минотавра до современного археолога. Мы полагали, что эти подземные места – по сути дела, их можно назвать подземными городами и деревнями – уже были разведаны в промежутке некими людьми, имевшими определенные мотивы для своих действий. Что касается мотивов, тут есть разные мнения. Некоторые считают, что императоры распорядились провести официальные изыскания из чисто научного любопытства. Другие утверждают, что необузданная мода на темные азиатские обряды и суеверия, существовавшая в поздней Римской империи, побудила безымянную манихейскую или другую секту устраивать в этих пещерах свои оргии, которые нужно было держать скрытыми от света дня. Я сам принадлежу к группе ученых, которые считают, что пещеры использовались для той же цели, что и катакомбы. Иными словами, в период гонений, распространившихся как пожар по всей империи, некоторые христиане нашли убежище в этих языческих каменных лабиринтах. Поэтому когда я поднял золотой крест и увидел рисунок, запечатленный на нем, для меня это было как удар молнии. Не меньшим блаженством и потрясением стала другая находка. Когда я повернулся, собираясь вернуться обратно к теплу и солнцу, то посмотрел на голые каменные стены, уходившие в бесконечность вдоль низкого коридора, и увидел нацарапанный силуэт рыбы – еще более грубый, но почему-то еще более реалистичный.

Какая-то неясная особенность делала его похожим на ископаемую рыбу или другой рудиментарный организм, навеки застывший в замерзшем море. Я не мог проанализировать эту аналогию, никаким иным образом не связанную с обычным рисунком на стене, пока подсознание не подсказало мне, что первые христиане в каком-то смысле были похожи на рыб, немых и обитающих в мире сумеречного безмолвия, находившемся глубоко под ногами остальных людей.

Каждый, кто бродил по каменным подземельям, знаком с иллюзией фантомных шагов. Эхо доносится то спереди, то сзади, так что человеку бывает почти невозможно поверить в свое одиночество. Я привык к этим отзвукам и не обращал на них внимания до тех пор, пока не увидел символический образ, начертанный на каменной стене. Я остановился, и в следующее мгновение мое сердце тоже едва не остановилось, потому что призрачные шаги продолжали звучать.

Я побежал вперед, и шаги возобновились, но без точной имитации, которую можно объяснить принципами распространения звука. Я снова остановился, и шаги прекратились, но я почувствовал, что это произошло с небольшим запозданием. Я выкрикнул вопрос и получил ответ, но голос принадлежал не мне.

Он донесся из-за угла передо мной, и на всем протяжении этой зловещей погони я замечал, что обладатель голоса всегда находился за поворотом каменного коридора, где я не мог его видеть. Небольшой открытый участок передо мной, освещаемый электрическим фонариком, все время оставался пустым. Так началась моя беседа с неизвестным, которая продолжалась всю дорогу до первых проблесков дневного света, но даже тогда мне не удалось заметить его исчезновения. У выхода из лабиринта было множество расщелин и проемов, и ему не составляло труда метнуться к любому из них, а потом снова отступить в темноту подземелья. Я помню лишь, что вышел на уступ большой горы, похожий на мраморную террасу с пятнами зеленой растительности, которые почему-то показались мне более экзотическими, чем чистая горная порода, словно островки азиатского Востока, возникшие на руинах античной Эллады. Я смотрел на море, застывшее в стальной синеве. Солнце ровно светило над уединенным и безмолвным пейзажем, и не было ни травинки, поколебленной движением, ни тени человеческого присутствия.

Это был жуткий разговор, очень личный и в то же время почти небрежный. Безликий, бестелесный и безымянный собеседник, который тем не менее называл меня по имени, беседовал со мной в криптах и коридорах, где мы были как бы похоронены заживо, так же обыденно и бесстрастно, как если бы мы сидели в креслах английского клуба. Но он сказал, что, безусловно, убьет меня или любого другого человека, который присвоит себе крест со знаком рыбы. Он откровенно признался, что ему хватает ума не нападать на меня в лабиринте, зная о заряженном револьвере в моем кармане, и что он подвергается не меньшему риску, чем я. Но он не менее спокойно сообщил мне, что будет планировать мое убийство с уверенностью в успехе, учитывая все мелочи и предусматривая всевозможные опасности с таким же художественным совершенством, с каким китайский гравер или индийская вышивальщица трудится над главным шедевром своей жизни. Однако он не был азиатом. Я уверен, что это белый человек, полагаю, даже мой соотечественник.

С тех пор я время от времени получаю знаки, символы и зловещие сообщения, убедившие меня в том, что если этот человек и является маньяком, то его мания сосредоточена исключительно на мне. Он каждый раз деловито и бесстрастно сообщает мне, что подготовка к моей смерти и похоронам идет нормальным ходом и что я смогу уберечься от уготованной мне участи лишь одним способом: если отдам присвоенную реликвию, то есть уникальный крест, найденный в пещере. Кажется, он не имеет никаких религиозных чувств и не проявляет фанатизма в этом отношении. Его интерес к находке скорее похож на энтузиазм собирателя курьезов. В частности, поэтому я и уверен, что он уроженец Запада, а не Востока. Но в данном случае интерес явно довел его до помешательства.

А потом пришло до сих пор не подтвержденное сообщение о том, что дубликат реликвии найден на забальзамированном теле в гробнице из Сассекса. Если раньше он был маньяком, то это известие превратило его в одержимого, одержимого семью бесами. То, что один крест принадлежал другому человеку, само по себе было для него ужасно, но существование двух крестов, не принадлежащих ему, стало непереносимой пыткой. Его безумные сообщения посыпались, как дождь отравленных стрел, и в каждом все более уверенно говорилось, что смерть настигнет меня в тот самый момент, когда я протяну свою недостойную руку к кресту из гробницы.

«Вы никогда не узнаете меня и не произнесете мое имя, – писал он. – Вы никогда не увидите мое лицо, но вы умрете, и никто не узнает, кто убил вас. Я могу появиться в любом облике среди тех, кто вас окружает, но останусь единственным человеком, на которого вы забудете посмотреть».

На основании его угроз я пришел к выводу, что он, скорее всего, сопровождает меня в этой поездке и попытается украсть реликвию или причинить мне вред, чтобы завладеть ею. Но поскольку я никогда не видел этого человека, он может оказаться практически кем угодно. Это может быть любой из официантов, обслуживающих меня за обедом, или любой из пассажиров, которые сидят со мной за столом.

– Он может быть мной, – заметил отец Браун, беззаботно пренебрегая правилами грамматики.

– Он может быть кем угодно, кроме вас, – серьезно сказал профессор Смейл. – Именно это я имел в виду, когда говорил о нем. Вы единственный, в ком я могу быть уверен.

Отец Браун опять сконфузился, но потом улыбнулся.

– Как ни странно, это так, – сказал он. – Значит, нам нужно выяснить, действительно ли он находится где-то здесь, прежде чем… прежде чем он причинит неудобство.

– Полагаю, есть один способ, – довольно суровым тоном ответил профессор. – Когда мы приплывем в Саутгемптон, я сразу же отправлюсь на автомобиле вдоль побережья. Буду рад, если вы поедете со мной, но наша маленькая компания, несомненно, распадется. Если кто-нибудь из них появится возле скромной церкви в Сассексе, мы узнаем, кто он такой на самом деле.

Замысел профессора успешно осуществился – по крайней мере, в отношении автомобиля и полезного груза в виде отца Брауна. Они ехали по прибрежной дороге, где с одной стороны было море, а с другой – холмы Хэмпшира и Сассекса. Никаких признаков преследования не наблюдалось. Когда они приехали в Далхэм, то встретили лишь одного человека, имевшего косвенное отношение к делу. Это был журналист, только что посетивший церковь, который теперь осматривал подземную часовню в сопровождении любезного настоятеля, но его вопросы и замечания вроде бы не отличались от обычного репортажа. Впрочем, профессор Смейл был настроен подозрительно и не мог отделаться от странного впечатления, которое на него производила внешность и манеры журналиста – высокого человека в поношенной одежде, с крючковатым носом, запавшими глазами и уныло обвисшими усами. Казалось, увиденное не произвело на него ни малейшего впечатления, и он стремился как можно скорее покинуть место осмотра, когда они подошли к нему с вопросом.

– Все дело в проклятии, – сказал он. – Это место проклято, если верить путеводителю, приходскому священнику, старейшему местному жителю и всем, чье слово имеет здесь какой-то вес. Очень похоже, что они не ошибаются; во всяком случае, я рад, что могу убраться отсюда.

– Вы верите в проклятия? – серьезно спросил Смейл.

– Я журналист, а значит, ни во что не верю, – ответил унылый субъект. – Бун из «Дейли Уайр», – запоздало представился он. – Но врать не буду, в этой гробнице есть что-то жуткое, так что дрожь до костей пробирает.

С этими словами он откланялся и поспешно зашагал к железнодорожной станции.

– Этот тип похож на ворона… или на ворону, – заметил Смейл, когда они повернулись к церкви. – Как там говорят про тех, кто может накаркать беду?

Они неторопливо вошли во двор церкви. Американский знаток древностей с видимым удовольствием разглядывал проход на кладбище, скрытый непроницаемо-черной кроной старого тиса, похожей на саму ночь, затмевающую дневной свет. Тропинка полого шла вверх между выступами зеленого дерна с покосившимися в разные стороны надгробными плитами, напоминавшими плоты, разбросанные по зеленому морю. Она вывела их на гребень, откуда можно было видеть настоящее море, казавшееся металлическим брусом с холодными отблесками стали. Почти у самых ног густая трава сменялась зарослями остролиста, переходившего в серо-желтый песок, а в нескольких футах от остролиста стояла неподвижная фигура. Если бы не темно-серая одежда, ее можно было бы принять за одинокий надгробный памятник, но отец Браун мгновенно увидел нечто знакомое в элегантной линии сутулых плеч и угрюмо торчащей бородке.

– Кого я вижу! – воскликнул профессор археологии. – Это же наш знакомец Таррент, если только его так зовут на самом деле. Могли ли вы подумать во время нашей беседы на борту корабля, что я так быстро получу ответ на свой вопрос?

– Думаю, вы можете получить слишком много ответов, – сказал отец Браун.

– Что вы имеете в виду? – осведомился профессор, бросив быстрый взгляд на него через плечо.

– Я имею в виду, что слышал голоса за тисовым деревом, – мягко ответил священник. – Не думаю, что мистер Таррент так одинок, как кажется на первый взгляд; осмелюсь даже сказать – так одинок, как ему хочется выглядеть.

Его слова подтвердились сразу же после того, как Таррент медленно повернулся к ним в своей обычной вялой манере. Другой голос, высокий и довольно резкий, но от этого не менее женственный, осведомился с наигранной шутливостью:

– Откуда мне было знать, что он окажется здесь?

До профессора Смейла постепенно дошло, что это добродушное замечание относилось не к нему, поэтому он с некоторым изумлением был вынужден прийти к выводу, что рядом находятся уже три человека. Когда леди Диана Уэльс, сияющая и решительная, как всегда, вышла из тени старого тиса, он заметил, что ее сопровождает другая живая тень. За ее пышной фигурой маячил худощавый силуэт Леонарда Смита – вкрадчивого и щеголеватого литератора. Он улыбался, немного склонив голову набок, словно игривая собака.

– Проклятье, они все здесь! – пробормотал Смейл. – Кроме того ярмарочного коротышки с моржовыми усами.

Он слышал, как отец Браун негромко засмеялся, потому что ситуация действительно становилась более чем смехотворной. Она как будто вывернулась наизнанку и обрушилась на них, подобно трюку в пантомиме. Профессор еще не успел договорить, как его слова вступили в комичное противоречие с действительностью: рядом с ними прямо из-под земли внезапно появилась круглая голова с гротескным полумесяцем усов. В следующее мгновение они поняли, что нора, из которой она высунулась, на самом деле представляет собой глубокую яму с приставной лестницей – вход в подземный склеп, который они собирались посетить. Коротышка первым нашел его и уже спустился на две-три ступени, но потом высунул голову наружу, чтобы обратиться к своим спутникам. Он напоминал нелепого могильщика из пародийной постановки «Гамлета».

– Это здесь, – глухо произнес он из-за щетки густых усов.

Все остальные с некоторым запозданием осознали, что, хотя они в течение недели сидели за обеденным столом с этим человеком, им почти не приходилось слышать, как он разговаривает. Хотя его считали английским лектором, он говорил с непонятным иностранным акцентом.

– Видите, дорогой профессор, – ваша византийская мумия настолько интересна, что мы просто не могли упустить такой подходящий случай, – с веселой язвительностью сказала леди Диана. – Я просто приехала посмотреть на нее и уверена, что эти джентльмены испытывают сходные чувства. Теперь вы должны все рассказать об этом.

– Я далеко не все знаю об этом, – сурово, если не мрачно, ответил профессор. – В некотором смысле я даже не знаю, о чем речь. Довольно странно, что мы с вами так скоро встретились снова, но, полагаю, жажда знаний у современных людей поистине ненасытна. Однако если нам предстоит посетить это подземелье, нужно подойти к делу ответственно и, уж простите меня, под ответственным руководством. Мы должны уведомить того, кто заведует раскопками, и по крайней мере расписаться в журнале посещения.

Коллизия между нетерпеливой дамой и осторожным археологом привела к короткому, но бурному спору, но его желание соблюсти официальные права настоятеля церкви и руководителя раскопок в конце концов одержало верх. Коротышка с моржовыми усами неохотно вылез из ямы и молчаливо признал правоту профессора. К счастью, на сцене появился сам священник – благообразный сутулый седой джентльмен с потупленным взглядом, который подчеркивали двойные стекла очков. Он быстро установил доверительные отношения с профессором, признав в нем коллегу-антиквара, но не проявил никакой враждебности к пестрой группе посетителей и посматривал на них скорее с веселым удивлением.

– Надеюсь, вы не отягощены предрассудками, – приятным голосом сказал он. – Для начала должен сообщить вам, что над нашими бедными головами в этом месте предполагается наличие всевозможных проклятий и дурных знамений. Я как раз расшифровывал латинскую надпись, обнаруженную над входом в часовню, и определил не менее трех проклятий: проклятие тому, кто войдет в замурованный склеп, двойное проклятие тому, кто откроет гроб, и самое ужасное, тройное, проклятие тому, кто прикоснется к золотой реликвии, лежащей внутри. Два первых несчастья я уже навлек на себя, – с улыбкой добавил он, – но боюсь, вам придется подвергнуться воздействию первого, самого слабого из них, если вы вообще хотите что-нибудь увидеть. По преданию, проклятия сбываются не сразу, а спустя долгое время и при соответствующих обстоятельствах. Не знаю, может ли это послужить вам утешением…

Преподобный мистер Уолтерс снова благосклонно улыбнулся и еще больше ссутулился.

– Предание, – повторил профессор Смейл. – Что за предание?

– Это довольно длинная история, имеющая разные варианты, как и другие местные легенды, – ответил священник. – Но она, несомненно, совпадает с эпохой появления гробницы. Она сохранилась в письменном виде и звучит примерно так. Гай де Жизор, владелец здешнего поместья в начале тринадцатого века, положил глаз на превосходного черного жеребца, принадлежавшего генуэзскому послу. Тот, как полагается торговому магнату, заломил за коня огромную цену. Алчность толкнула Гая на разграбление церкви, и даже, согласно одной из версий, на убийство епископа, жившего при храме. Как бы то ни было, епископ наложил проклятие, которое должно было пасть на любого, кто будет держать при себе золотой крест из гробницы либо потревожит реликвию, когда она вернется туда. Феодальный лорд достал деньги на покупку, продав золотой крест городскому ювелиру, но в первый же день, когда он оседлал жеребца, тот встал на дыбы, сбросил его перед церковным крыльцом, и он сломал себе шею. Тем временем ювелир, до тех пор богатый и преуспевающий, обанкротился в результате целого ряда необъяснимых случайностей и попал в кабалу к еврею-ростовщику, который жил в усадьбе. В конце концов злосчастный ювелир, столкнувшийся с угрозой голодной смерти, повесился на суку яблони. К тому времени золотой крест вместе с его домом, ювелирной лавкой, товарами и инструментами уже давно перешел в собственность ростовщика. Между тем сын и наследник феодального лорда, потрясенный богохульным деянием своего отца, стал ревностным христианином в суровом и мрачном духе своего времени и твердой рукой принялся искоренять любые ереси и суеверия среди своих вассалов. Еврей-ростовщик, к которому отец относился с циничной терпимостью, был безжалостно сожжен по приказу сына: так и он, в свою очередь, пострадал за обладание реликвией. После трех смертей крест был возвращен в гробницу епископа, и с тех пор ничьи глаза не видели его и ничья рука не прикасалась к нему.

Рассказ священника произвел на леди Диану более глубокое впечатление, чем можно было бы ожидать.

– В самом деле, дрожь пробирает при мысли о том, что мы увидим его первыми, кроме священника, – сказала она.

Первопроходец с моржовыми усами и ломаным английским все же не спустился по своей любимой лестнице, которая на самом деле использовалась только рабочими, производившими раскопки. Священник повел их к более удобному и просторному входу примерно в ста ярдах от ямы, откуда он сам недавно появился, отвлекшись от своих подземных исследований. Здесь спуск был гораздо более пологим и удобным, если не считать сгущавшегося мрака. Вскоре они растянулись вереницей в черном как ночь тоннеле и лишь немного спустя увидели впереди проблеск света. Один раз во время этого безмолвного перехода послышался сдавленный звук, как будто у кого-то перехватило дыхание, и еще однажды раздалось ругательство на незнакомом языке, прозвучавшее как глухой взрыв.

Они вышли в круглое, похожее на базилику помещение с кольцом овальных арок, поскольку эта часовня была построена до того, как копье первой стрельчатой готической арки пронзило нашу цивилизацию. Отблески зеленоватого света между колоннами обозначали место другого прохода в верхний мир и создавали впечатление подводного царства, усиливавшееся из-за нескольких других случайных и, возможно, казавшихся черт сходства. Вокруг всех арок слабо просматривался зубчатый норманнский узор, который над зияющей тьмой придавал им сходство с пастями чудовищных акул. А в центре темная масса самой гробницы с подпятой каменной крышкой напоминала распахнутые челюсти другого левиафана.

То ли из любви к старине, то ли из-за отсутствия более современных устройств преподобный знаток древностей осветил часовню лишь четырьмя высокими свечами в больших деревянных подсвечниках, стоявших на полу. Когда они вошли, горела только одна свеча, едва мерцавшая среди мощных архитектурных форм. Убедившись, что все в сборе, настоятель зажег три других свечи, что позволило лучше разглядеть большой саркофаг и его содержимое.

Все взоры сразу же устремились к лицу покойного, сохранившему живые черты за долгие годы забвения, вероятно благодаря тайным восточным процедурам, унаследованным от языческой древности и неизвестным на простых английских кладбищах. Профессор с трудом смог подавить изумленное восклицание: хотя лицо в гробнице было бледным, как восковая маска, в остальном оно напоминало лицо спящего человека, только что смежившего веки. Оно принадлежало к аскетическому, возможно, даже фанатичному типу с ястребиными чертами и высокими скулами. Лежащее тело было облачено в золотую парчовую мантию и роскошные одежды, а высоко на груди, между ключицами блестел знаменитый золотой крест, державшийся на короткой цепочке, скорее напоминавшей ожерелье. Крышка каменного гроба была поднята у изголовья и закреплена двумя прочными деревянными брусьями, распертыми между верхней каменной плитой и углами саркофага за головой усопшего. Ноги и нижняя часть фигуры оставались в тени, но пламя свечей хорошо освещало лицо, и по контрасту с мертвенным оттенком слоновой кости золотой крест сверкал и искрился, как огонь.

С тех пор как священник поведал историю проклятия, высокий лоб профессора Смейла избороздили морщины раздумья или, может быть, беспокойства. Но женская интуиция, не затронутая женской истерией, лучше угадала его невысказанное намерение, чем мужчины, стоявшие вокруг него. Посреди гробового молчания в освещенной свечами пещере леди Диана внезапно выкрикнула:

– Не трогайте его!

Но археолог уже совершил один из своих быстрых львиных бросков и склонился над телом. В следующее мгновение все метнулись в разные стороны – одни вперед, другие назад, – но инстинктивно пригнувшись, словно небо вдруг обрушилось на них.

Когда профессор прикоснулся к золотому кресту, деревянные подпорки, слегка прогнувшиеся под весом каменной крышки, как будто вздрогнули и внезапно распрямились. Край плиты соскользнул с деревянной опоры, и в душах и желудках наблюдателей возникло кошмарное ощущение надвигающейся гибели, как если бы они разом полетели в пропасть. Смейл быстро отдернул голову, но все-таки не успел, и вот он уже лежал без чувств рядом с саркофагом, а под его головой расползалась кровавая лужица. Старый каменный гроб снова закрылся и выглядел так же, как в течение предыдущих столетий, если не считать одной-двух щепок, застрявших в щели и жутковато напоминавших человеческие кости, разгрызенные великаном-людоедом. Левиафан сомкнул свои каменные челюсти.

Леди Диана наблюдала эту сцену с электрическим блеском в глазах, похожим на взгляд лунатика; в зеленоватых сумерках ее рыжие волосы казались алыми на фоне бледного лица. Смит смотрел на нее, все так же по-собачьи повернув голову, но теперь это было выражение пса, который не понимает, что случилось с его хозяином. Таррент и иностранец застыли в своем обычном угрюмом молчании, но их лица приобрели землистый оттенок. Настоятель, по-видимому, упал в обморок. Отец Браун опустился на колени рядом с упавшим человеком, пытаясь выяснить его состояние.

Ко всеобщему удивлению, Пол Таррент, забывший о своей байроновской расслабленности, подошел помочь ему.

– Его лучше вынести на свежий воздух, – сказал он. – Полагаю, там у него еще будет шанс выжить.

– Он жив, – приглушенным голосом отозвался отец Браун. – Но, кажется, очень плох. Кстати, вы случайно не врач?

– Нет, но мне в свое время приходилось таскать тяжести, – ответил Таррент. – Впрочем, сейчас речь о другом. Моя настоящая профессия, пожалуй, могла бы удивить вас.

– Не думаю, – с легкой улыбкой отозвался отец Браун. – Я размышлял об этом почти половину нашего морского путешествия. Вы сыщик, который за кем-то следит. Что ж, сейчас воры не могут добраться до креста.

Пока они разговаривали, Таррент с неожиданной силой и ловкостью поднял костлявую фигуру профессора и осторожно понес его к выходу.

– Да, крест в безопасности, – бросил он через плечо.

– Вы имеете в виду, что всем остальным угрожает опасность, – заметил Браун. – Вы тоже думаете о проклятии?

Следующие полтора-два часа отец Браун пребывал в тягостном раздумье, пытаясь понять, что скрывалось за трагическим инцидентом. Он помог отнести раненого в маленькую гостиницу напротив церкви, поговорил с врачом, сообщившим ему, что рана серьезная и угрожающая, хотя и не смертельная, и передал это известие небольшой группе путешественников, собравшихся за столом в обеденном зале гостиницы. Но что бы он ни делал, его мысли омрачала тень мистификации, которая становилась тем непрогляднее, чем усерднее он старался рассмотреть ее. Главная тайна казалась все более загадочной, особенно по сравнению с многими незначительными тайнами, которые начали проясняться в его сознании. Пропорционально тому, как смысл присутствия отдельных членов этой пестрой компании раскрывался перед ним, случившееся выглядело все более труднообъяснимым. Леонард Смит приехал только из-за леди Дианы, а леди Диана приехала потому, что ей так захотелось. Они занимались тем самым великосветским флиртом, который выглядит еще глупее, когда прикрывает себя личиной поверхностной интеллектуальности. Но романтизм этой дамы отдавал суеверием, и теперь она была чрезвычайно подавлена ужасным концом своего приключения. Пол Таррент был частным сыщиком, вероятно наблюдавшим за их интрижкой по поручению жены или мужа или же присматривавшим за усатым лектором, похожим на подозрительного иностранца. Но если он или кто-то еще собирался выкрасть реликвию, его планы оказались нарушенными. То, что нарушило их, было либо невероятной случайностью, либо действием старинного проклятия.

Когда отец Браун стоял в затруднении посреди сельской улицы между гостиницей и церковью, он испытал слабый толчок удивления, увидев знакомую с недавних пор, но совершенно неожиданную фигуру. Журналист Бун, выглядевший очень неприглядно в солнечном свете, который сделал его поношенную одежду похожей на обноски, надеваемые на воронье пугало, обратил неподвижный взгляд своих запавших глаз (посаженных довольно близко друг к другу по обе стороны от длинного носа) на священника. Последний дважды моргнул, пока не понял, что под висячими черными усами промелькнула если не усмешка, то мрачноватая улыбка.

– Я думал, вы уехали, – резковато сказал отец Браун. – Кажется, вы собирались на поезд два часа назад.

– Как видите, я не уехал, – произнес Бун.

– Почему вы вернулись? – почти сурово спросил священник.

– Журналист не должен покидать такой маленький деревенский рай в спешке, – ответил тот. – Здесь события происходят так быстро, что не хочется возвращаться в такое скучное место, как Лондон. Кроме того, теперь я лично причастен к делу… я имею в виду второе дело. Ведь это я нашел тело или, во всяком случае, одежду. Довольно подозрительно с моей стороны, не так ли? Возможно, вы подумаете, что я захотел нарядиться в его облачение. Разве из меня не получится очаровательный приходской священник?

Тощий длинноносый фигляр, стоявший посреди улицы, неожиданно поднял руки в темных перчатках, развел их в стороны в пародийном жесте благословения и прогнусавил:

– О, мои дорогие братья и сестры, если бы я мог обнять вас всех…

– Что вы несете? – воскликнул отец Браун и постучал по камням своим коротким зонтиком, что для него было необычным признаком нетерпения.

– Вы все узнаете, если расспросите своих друзей-туристов в гостинице, – презрительно ответил Бун. – Этот тип, Таррент, подозревает меня только потому, что я обнаружил одежду, хотя если бы он появился на минуту раньше, то сам нашел бы ее. Но в этом деле хватает разных загадок. Коротышка с большими усами может оказаться не тем, за кого его принимают. Кстати, не понимаю, почему вы сами не могли прикончить этого беднягу.

Отец Браун выглядел не столько разгневанным, сколько озадаченным и встревоженным подобным замечанием.

– Вы имеете в виду, что это я попытался убить профессора Смейла? – прямо спросил он.

– Ничего подобного, – отозвался журналист и сделал широкий жест рукой, словно изображая великодушную уступку. – Кроме профессора Смейла, есть много мертвецов, из которых вы можете выбирать. Разве вы не знали, что объявился кое-кто еще, гораздо мертвее, чем профессор? И я не вижу причин, которые могли бы помешать вам по-тихому разделаться с ним. Религиозные различия, вы же понимаете… прискорбный раскол в христианском мире… Полагаю, вашей церкви всегда хотелось вернуть себе англиканские приходы.

– Я возвращаюсь в гостиницу, – тихо сказал священник. – Вы говорите, там знают, о чем идет речь; может быть, они смогут мне это объяснить.

По правде говоря, при известии о новом несчастье все личные затруднения отца Брауна моментально рассеялись. Когда он вошел в небольшой зал, где собрались остальные путешественники, выражение их бледных лиц подсказало ему, что они потрясены более недавним происшествием, чем инцидент в гробнице. В этот момент Леонард Смит как раз задал вопрос:

– Когда же это все закончится?

– Никогда, – отозвалась леди Диана, глядя в пустоту остекленевшими глазами. – Никогда это не закончится, пока нам всем не придет конец. Проклятие заберет нас одного за другим – может быть, постепенно, как говорил бедный настоятель, – но оно настигнет всех, как и его самого.

– Может быть, кто-нибудь скажет, что произошло теперь? – осведомился отец Браун.

Наступила короткая пауза, потом слово взял Таррент.

– Священник, мистер Уолтерс, совершил самоубийство, – сказал он глуховатым голосом. – Боюсь, в этом не может быть никаких сомнений. Возможно, пережитое потрясение помрачило его разум. Мы нашли его одежду и черную шляпу на прибрежном утесе, а сам он, очевидно, прыгнул в море. Мне казалось, что он не вполне оправился от обморока, и, наверное, мы должны были присмотреть за ним, но у нас и без того было много хлопот.

– Вы ничего не смогли бы сделать, – произнесла женщина. – Разве вы не видите, что это злой рок, который безжалостно настигает всех по порядку? Профессор прикоснулся к кресту и пал первым; настоятель открыл гробницу и погиб вторым; мы лишь вошли в гробницу, и теперь нас…

– Подождите, – перебил отец Браун резким тоном, которым он пользовался очень редко. – Это нужно прекратить.

Он по-прежнему хмурился, не сознавая этого, но мгла озадаченности в его взоре сменилась светом почти ужасного понимания.

– Какой же я глупец! – пробормотал он. – Мне следовало бы уже давно понять это. Достаточно было выслушать легенду о проклятии.

– Вы хотите сказать, что нас действительно могут убить из-за того, что случилось в тринадцатом веке? – требовательно спросил Таррент.

Отец Браун покачал головой.

– Я не собираюсь обсуждать, могут ли нас убить из-за того, что случилось в тринадцатом веке, – тихо, но выразительно ответил он. – Но я совершенно уверен, что нас не могут убить из-за того, чего не случалось в тринадцатом веке, – из-за того, чего вообще никогда не было.

– Приятно видеть священника, который так скептически относится к сверхъестественному, – заметил Таррент.

– Вы неправильно поняли, – спокойно сказал священник. – Я сомневаюсь не в сверхъестественном, а в естественном. Сейчас я нахожусь в положении человека, который сказал: «Я могу поверить в невозможное, но не могу поверить в невероятное».

– Это то, что вы называете парадоксом?

– Это то, что я называю здравым смыслом, – ответил отец Браун. – На самом деле более свойственно поверить в сверхъестественную историю, где речь идет о непонятных вещах, чем в обычную историю, которая противоречит понятным вещам. Скажите мне, что великому Гладстону в последние часы его жизни явился призрак Парнелла, и вы найдете во мне агностика. Но если вы скажете, что, когда Гладстона представили королеве Виктории, он не снимал цилиндр в ее гостиной, хлопал ее по спине и предложил ей сигару, я сразу же перестану быть агностиком. Это не невозможно, а всего лишь неправдоподобно. Но я гораздо более уверен, что этого не было, чем в истории с призраком Парнелла, потому что это нарушает понятные законы природы. То же самое и с историей о проклятии. Я не верю не в легенду, а в историю.

Леди Диана немного оправилась от своего пророческого транса, и в ее ярких больших глазах снова вспыхнуло неистощимое любопытство ко всему новому.

– Какой вы интересный человек! – сказала она. – Почему же вы не верите в историю?

– Я не верю в нее, потому что она не исторична, – ответил отец Браун. – Для любого, кто что-то знает о Средних веках, она выглядит так же невероятно, как Гладстон, предлагающий сигару королеве Виктории. Но разве кто-нибудь знает о Средних веках? Вы знаете, чем изначально была гильдия? Вы когда-нибудь слышали о правиле salvo managio suo?[3] Известно ли вам, каких людей называли Servi regii?[4]

– Разумеется, нет, – довольно сердито ответила леди Диана. – Столько латинских слов!

– Разумеется, нет, – повторил отец Браун. – Если бы речь шла о Тутанхамоне или высохших африканских мумиях, неведомо как сохранившихся на другом конце света; если бы речь шла о Китае или Вавилоне; если бы кто-то вдруг нашел далекую и загадочную расу лунных людей, то ваши газеты раструбили бы об этом во всех подробностях, вплоть до зубной щетки или запонки для воротничка. Но когда речь идет о людях, построивших ваши приходские церкви, давших названия вашим городам и ремеслам и самим дорогам, по которым вы ходите, – оказывается, вы не удосужились ничего узнать о них. Я не говорю, что сам много знаю, но я знаю достаточно и вижу, что эта история бестолковая и выдуманная от начала до конца. Заимодавец не имел законного права отнимать у несостоятельного должника его лавку и инструменты. Крайне маловероятно, что гильдия не спасла бы одного из своих членов от полного разорения, особенно если виновником был еврей. Эти люди имели свои пороки и трагедии; иногда они пытали своих ближних и сжигали их на кострах. Но представление о человеке без Бога и надежды в душе, бредущем к смерти просто потому, что всем безразлично, жив он или мерт-в, – это не средневековое представление. Это продукт нашей экономической науки и технического прогресса. Еврей не мог быть вассалом феодального лорда. Обычно евреи находились на особом положении, и их называли «слугами короля». Кроме того, еврея не могли сжечь на костре за его веру.

– Парадоксы множатся, – заметил Таррент. – Но вы ведь не будете отрицать, что в Средние века евреи подвергались гонениям?

– Вернее будет сказать, что в Средние века они были единственными, кто не подвергался гонениям, – ответил отец Браун. – Если вы хотите высмеять средневековые нравы, хорошим примером будет бедный христианин, которого сжигают на костре за неправильно истолкованный догмат веры, между тем как богатый еврей идет по улице и открыто глумится над Христом и Богоматерью. Вот такую историю мы услышали. Это не история о Средневековье и даже не легенда того времени. Она была выдумана человеком, черпавшим свои представления из романов и газет, который сочинил ее на скорую руку.

Все остальные были немного ошарашены таким историческим отступлением и пытались понять, почему священник придал этому такое большое значение. Но Таррент, чья профессия требовала умения находить полезные детали в любых отвлеченных рассуждениях, внезапно оживился. Он задрал свою бородку еще больше, чем обычно, и блеснул глазами.

– Ага! – произнес он. – Значит, на скорую руку!

– Возможно, это преувеличение, – спокойно признал отец Браун. – Но я бы сказал, что эта работа была выполнена более небрежно, чем весь остальной, необыкновенно тщательный замысел. Однако злоумышленник не подумал, что подробности средневековой истории могут многое значить для кого-то из нас. А в целом его расчет был почти правильным, как и остальные его планы.

– Какие расчеты? Какие планы? – нетерпеливо спросила леди Диана. – О ком вы говорите? Разве мы не достаточно пережили и без того, чтобы пугать нас загадочными намеками?

– Я говорил об убийце, – сказал отец Браун.

– О каком убийце? – резко спросила она. – Вы хотите сказать, что бедный профессор был убит?

– Мы не можем говорить об убийстве, поскольку не знаем, умер ли он, – хрипло сказал Таррент, внимательно смотревший на священника.

– Убийца расправился не с профессором Смейлом, а с другим человеком, – серьезным тоном сказал отец Браун.

– Кого же еще он мог убить? – поинтересовался Таррент.

– Преподобного Джона Уолтерса, настоятеля Далхэмского прихода, – четко ответил отец Браун. – На самом деле он хотел убить только двух человек, потому что оба они завладели редкостными реликвиями. Убийца был маньяком, стремившимся к одной цели.

– Все это очень странно, – пробормотал Таррент. – Мы не можем поклясться, что настоятель действительно мертв, ведь мы не видели его тело.

– Нет, вы его видели, – заявил отец Браун.

Наступившая тишина была такой же внезапной, как удар гонга. В этой тишине острая женская интуиция так быстро подсказала догадку, что леди Диана едва не вскрикнула.

– Именно это вы и видели, – продолжал священник. – Вы видели его тело. Вы не встречались с ним – с живым, реальным человеком, – но видели его труп. Вы внимательно рассматривали его при свете четырех свечей. Он не покончил с собой, бросившись в море, но величаво покоился, как один из князей Церкви, в усыпальнице, построенной еще до начала Крестовых походов.

– Иными словами, вы убеждаете нас поверить в то, что забальзамированное тело на самом деле было трупом убитого человека, – сказал Таррент.

Отец Браун немного помолчал, потом сказал почти безразличным тоном:

– Сначала я обратил внимание на крест, вернее, на ожерелье, к которому он был прикреплен. Естественно, для большинства из вас это была всего лишь цепочка бусин, но так же естественно, что для меня оно означало нечто большее – ведь это по моей части. Как вы помните, крест лежал почти под самым подбородком и наружу выглядывало лишь несколько бусин, как если бы ожерелье было довольно коротким. Но бусины были сгруппированы на особый манер: сначала одна, потом три и так далее. Я с первого взгляда понял, что это четки, обычные четки с крестом на конце. Но в четках есть не менее пяти десяток, не считая дополнительных бусин; разумеется, меня заинтересовало, где же все остальное. Должно быть, они были несколько раз обернуты вокруг шеи старца. Тогда я не мог понять этого и лишь потом догадался, куда делся остаток. Он был дважды обернут вокруг подножия деревянной распорки, которая упиралась в угол саркофага и поддерживала крышку. Когда несчастный профессор Смейл взялся за крест, распорка соскочила, и крышка рухнула на его череп, словно каменная дубина.

– Боже мой! – воскликнул Таррент. – Я начинаю думать, что в ваших словах действительно что-то есть. Но тогда история становится еще более зловещей.

– Когда я понял это, то смог более или менее угадать все остальное, – продолжал отец Браун. – Прежде всего, никто не давал разрешения на настоящие археологические исследования, кроме предварительных раскопок. Злосчастный Уолтерс был честным любителем древностей и вскрыл гробницу лишь для того, чтобы выяснить, есть ли какая-то доля истины в предании о забальзамированных телах. Все остальное – не более чем слухи, которые обычно предвосхищают или преувеличивают значение таких открытий. На самом деле он нашел не забальзамированное тело, а останки, давным-давно обратившиеся в прах. Но когда он трудился при свете единственной свечи в этой подземной часовне, позади возникла еще одна тень, не принадлежавшая ему.

– О! – воскликнула леди Диана сдавленным голосом. – Теперь я все поняла! Вы хотите сказать, что мы встретились с убийцей, разговаривали и перешучивались с ним, выслушали романтическую историю и позволили ему беспрепятственно уйти.

– Оставив свое клерикальное облачение на прибрежном утесе, – добавил Браун. – Все очень просто. Этот человек опередил профессора на пути к церкви и подземной часовне, вероятно, пока профессор беседовал с этим мрачным журналистом. Он напал на старого священника возле пустого гроба и убил его. Потом он переоделся в одежду своей жертвы, завернул труп в настоящую старинную мантию, найденную во время раскопок, положил тело в гроб и устроил ловушку с деревянной распоркой и четками, о которой я говорил. Подготовившись таким образом к встрече со своим вторым врагом, он вышел на свет Божий и приветствовал нас с искренним дружелюбием сельского священника.

– Он шел на большой риск, – заметил Таррент. – Если бы кто-то знал Уолтерса в лицо…

– Он наполовину обезумел, – подтвердил отец Браун. – Но думаю, вы согласитесь, что риск был оправданным, потому что в конце концов ему удалось уйти.

– Я соглашусь, что ему очень повезло, – проворчал Таррент. – Но кто такой этот дьявол?

– Как вы говорите, ему очень повезло, – ответил отец Браун, – и не в последнюю очередь в этом отношении. Возможно, мы никогда не узнаем, кто он такой.

Несколько мгновений он хмурился, глядя на крышку стола, а потом продолжил:

– Этот субъект годами бродил вокруг и сыпал угрозами, но он позаботился сохранить тайну своей личности и по-прежнему хранит ее. Впрочем, если бедный профессор Смейл поправится – а я думаю, так и будет, – мы вполне сможем больше узнать об этом деле.

– Как вы думаете, что сделает профессор Смейл? – спросила леди Диана.

– Думаю, он в первую очередь наймет сыщиков, чтобы они пошли по следу этого дьявольского убийцы, как охотничьи псы, – сказал Таррент. – Я бы и сам не прочь выследить его.

– Ну что ж, – произнес отец Браун и неожиданно улыбнулся, стряхнув с себя хмурую задумчивость. – Думаю, я знаю, что он должен сделать в первую очередь.

– Что же? – с очаровательным нетерпением поинтересовалась леди Диана.

– Он должен принести вам свои извинения, – ответил Браун.

Впрочем, когда отец Браун сидел у кровати постепенно выздоравливающего профессора Смейла, они беседовали с выдающимся археологом совсем на другие темы. Хотя профессор был ограничен лишь малыми дозами стимулирующих разговоров, он предпочитал проводить большую часть свободного времени в общении со своим другом-священником. Отец Браун обладал даром внимательного слушателя, и его дружелюбное молчание поощряло Смейла к откровенности. Профессор говорил о многих странных вещах, которые не всегда легко сказать, например о бредовых видениях и кошмарах, которые часто сопровождают тяжелое выздоровление. Сотрясение мозга может привести в беспорядок любую голову, но в такой голове, как у профессора Смейла, даже искаженные образы реальности были оригинальными и любопытными. Его сны напоминали огромные величественные конструкции, предстающие в нарушенной перспективе, как и мощные, но статичные образы старинных искусств, которые он изучал. Они были наполнены странными ликами святых с квадратными и треугольными нимбами, золотыми коронами и ореолами над темными плоскими лицами, двуглавыми орлами и бородатыми мужчинами в высоких головных уборах, с уложенными по-женски волосами. Но, как он сообщил своему другу, был один гораздо более простой образ, постоянно возникавший перед его внутренним взором. Снова и снова византийские узоры выцветали, как блеклое золото, на котором они были начертаны, и не оставалось ничего, кроме голой каменной стены со светящимся контуром рыбы, словно очерченным фосфоресцирующей краской из подводного мира. Это был тот самый символ, на который он смотрел, когда из-за угла темного коридора впервые послышался голос его невидимого врага.

– Думаю, я наконец постиг смысл этого рисунка и голоса, как никогда раньше, – сказал он. – Почему меня должен тревожить один безумец среди миллионов нормальных людей, объединенных против него, даже если он бахвалится, что будет преследовать меня или доведет до погибели. Человека, который нарисовал тайный символ Христа на темной стене катакомб, преследовали совершенно иным образом. Он был безумцем-одиночкой, и все здравое общество объединилось для того, чтобы не спасти, а уничтожить его. Иногда я волновался, беспокоился и размышлял, кто мог быть моим преследователем – то ли Таррент, то ли Леонард Смит, то ли любой из них. А может быть, все сразу? Все пассажиры корабля, все, кто ехал на поезде, все жители деревни. Что было бы, если бы они все оказались убийцами? Я думал, что имею право беспокоиться, когда блуждал в темноте земных недр в присутствии человека, намеренного уничтожить меня. Но что было бы, если бы убийца вышел на свет и завладел всей землей, стал повелевать толпами и командовать армиями? Что, если бы он мог запечатать все выходы, выкурить меня из норы и убить в тот момент, когда я высуну нос наружу? Каково иметь дело с убийцей такого масштаба? Мир забыл о подобных вещах, как забыл о войне и не вспоминал о ней до самого недавнего времени.

– Но война пришла, – сказал отец Браун. – Рыбу можно снова загнать под землю, но она опять выйдет на свет. По остроумному замечанию святого Антония Падуанского, «только рыбы переживают Потоп».

Человек с двумя бородами

Эту историю отец Браун рассказал профессору Крейку, знаменитому криминалисту, в клубе после обеда, где их представили друг другу как людей, разделяющих невинный интерес к убийству и грабежу. Но, поскольку отец Браун постарался приуменьшить свою роль в ней, здесь она изложена более беспристрастно. Все началось с шутливого поединка, где профессор отстаивал научные позиции, а священник выступал в роли скептика.

– Но, сударь, – с негодованием спросил профессор, – неужели вы не считаете криминалистику наукой?

– Не уверен, – ответил отец Браун. – Считаете ли вы агиологию наукой?

– А что это такое? – резко бросил ученый.

– Это не изучение колдовства и не имеет ничего общего с сожжением ведьм на костре, – с улыбкой пояснил священник. – Это изучение житий святых, священных реликвий и тому подобных вещей. Видите ли, в раннем Средневековье попытались создать науку о добродетельных людях, но в наш век просвещенности и гуманизма все интересуются только наукой о дурных людях. Судя по известному опыту, любой человек может стать святым, но, полагаю, вы в своей науке тоже убедились, что кто угодно может стать убийцей.

– Мы считаем, что убийц можно четко классифицировать, – сказал Крейк. – Это длинный и скучный, но вполне исчерпывающий список. Прежде всего, все убийства можно разделить на рациональные и иррациональные. Сначала обратимся к последним, потому что они встречаются гораздо реже. Существует такая вещь, как мания человекоубийства, или, проще говоря, жажда крови. Существует также и иррациональная неприязнь, хотя она очень редко доводит до убийства. Затем мы переходим к подлинным мотивам; некоторые из них менее рациональны из-за романтизма или переживаний о былом. Чистая месть – это акт отчаяния.

Так, отвергнутый любовник иногда убивает соперника, которого он не сможет заменить, или мятежник убивает тирана после того, как захват власти уже произошел. Но чаще всего даже такие поступки имеют рациональное объяснение. Убийцей движет надежда на лучшее. Такие злодеяния, которые составляют большую часть второй категории, можно назвать «обдуманными преступлениями». Они опять-таки распадаются на две группы. Человек убивает либо ради того, чтобы завладеть имуществом другого человека путем грабежа или наследования, либо для того, чтобы помешать другому человеку совершать определенные поступки, как в случае убийства шантажиста или политического противника. И наконец, бывает убийство с целью устранения более пассивного препятствия – жены или мужа, чье существование мешает вести другую жизнь. Мы, криминалисты, считаем, что эта классификация достаточно тщательно продумана и при надлежащем применении учитывает все обстоятельства. Но боюсь, все это звучит довольно скучно. Надеюсь, я не утомил вас?

– Ничего подобного, – заверил отец Браун. – Извините, если я показался немного рассеянным; на самом деле я думал о человеке, которого знал когда-то. Он был убийцей, но, по-моему, он не вписывается в ваш паноптикум злоумышленников. Он не был сумасшедшим, и ему не нравилось убивать. Он не питал ненависти к человеку, которого убил; он едва знал убитого и определенно не имел причин мстить ему. Убитый не имел ничего такого, чего бы он мог пожелать. Убитый не совершал каких-то поступков, которые убийца хотел бы прекратить. Убитый никак не мог причинить вред убийце и даже как-то влиять на него. В деле не была замешана женщина. В деле не была замешана политика. Этот человек убил своего ближнего, практически незнакомца, по очень странной причине, возможно не имеющей прецедентов в человеческой истории.

Отец Браун приступил к рассказу в своей обычной непринужденной манере. История эта началась в довольно респектабельной обстановке, за завтраком в пригородном доме достойной, хотя и не очень богатой семьи Бэнкс. Обычное обсуждение утренних газет в кои-то веки было прервано известием о загадочном происшествии неподалеку от дома. Таких людей иногда обвиняют в сплетнях по поводу соседей, но на самом деле они почти нечеловечески невинны в этом отношении. Деревенские жители действительно любят пересказывать правдивые или ложные слухи о своих соседях, но культура жителей пригородов такова, что они готовы верить всему, написанному в газетах, от греховности папы римского до мученической смерти короля Каннибальских островов, и в своем увлечении этими темами не ведают, что творится у них под носом. Однако в данном случае произошло совпадение двух видов сплетен, что стало чрезвычайно волнующим событием. В любимой газете семьи Бэнкс упоминался их пригород. Когда они увидели название, набранное печатными буквами, это стало для них как бы доказательством собственного существования. Еще недавно они были неизвестны и невидимы, а теперь сделались столь же реальными, как король Каннибальских островов.

В статье сообщалось, что некогда знаменитый преступник, известный под именем Майкл Муншайн и многими другими прозвищами, недавно вышел на свободу после длительного заключения за многочисленные кражи со взломом. Его местонахождение держали в секрете, но считалось, что он поселился в вышеупомянутом пригороде, который для удобства можно назвать Чизхэмом. В том же выпуске газеты была приведена сводка его наиболее громких преступных подвигов и дерзких побегов. Для подобных газет, предназначенных для вполне определенной публики, характерна уверенность в отсутствии памяти у своих читателей. Если крестьяне веками помнят таких героев-изгнанников, как Робин Гуд или Роб Рой, какой-нибудь клерк вряд ли вспомнит имя преступника, о котором он спорил в трамвае или вагоне подземки два года назад. Однако Майкл Муншайн выказал некоторое сходство с похождениями Робин Гуда или Роб Роя. Он был достоин остаться в преданиях, а не только в газетных статьях. Он был слишком умелым взломщиком, чтобы стать убийцей. Но поразительная сила, с которой он расшвыривал полисменов, как кегли, оглушал людей и связывал их, вселяла благоговейный страх, несмотря на тот факт, что он никогда не опускался до убийства.

Глава семьи, мистер Саймон Бэнкс, был более начитанным и более старомодным, чем остальные. Это был плотный мужчина с седой бородкой и изборожденным морщинами лбом. Он питал склонность к историческим анекдотам и мемуарам и хорошо помнил то время, когда лондонцы бодрствовали по ночам, прислушиваясь, не прозвучат ли шаги Майкла Муншайна, как раньше прислушивались к шагам Быстроногого Джека. В комнате находилась жена мистера Саймона – худощавая смуглая дама. Ее окружал ореол язвительной и немного надменной элегантности, потому что у ее семьи было гораздо больше денег, чем у семьи ее мужа, хотя и худшее образование, и она даже имела ценное изумрудное ожерелье, дававшее ей право на активное участие в любой дискуссии о ворах и воровстве. Здесь же находилась и их дочь Опал, тоже стройная и смуглая, которая считала себя медиумом, но не пользовалась в этом поддержкой других членов семьи, с подозрением относившихся к материализации духов с астрального плана бытия. Присутствовал и ее брат Джон, дородный юноша, особенно громогласный в проявлении своего безразличия к ее духовному развитию, а в остальном выделявшийся только своим интересом к автомобилям. Казалось, он постоянно находится в процессе продажи одного автомобиля и покупки другого, и в силу какой-то особенности, едва ли понятной экономисту-теоретику, ему всегда удавалось приобрести гораздо лучшую машину взамен той, что была побита или устарела. Был здесь также его брат Филип, молодой человек с темными вьющимися волосами, с подчеркнутым вниманием относившийся к своей одежде, что, без сомнения, составляет часть обязанностей помощника биржевого маклера, но, как неоднократно намекал сам маклер, не является их основной частью. И наконец, при этой семейной сцене присутствовал его друг Дэниэл Девин, тоже темноволосый и изысканно одетый, но с бородкой на иностранный манер, которая, по мнению многих людей, придавала ему угрожающий вид.

Именно Девин привлек внимание к газетной статье, тактично использовав ее как инструмент для отвлечения от начала маленькой семейной ссоры. Девушка-медиум повела рассказ о том, как ей привиделись бледные лица, парящие в ночи за окном, а Джон Бэнкс еще энергичнее, чем обычно, попытался высмеять это высокое откровение.

Однако известие о появлении нового и, возможно, беспокойного соседа вскоре заставило спорщиков забыть о своих раздорах.

– Какой ужас! – воскликнула миссис Бэнкс. – Наверное, он приехал совсем недавно, но кто бы это мог быть?

– Я не знаю никаких недавних приезжих, – сказал ее муж. – Пожалуй, кроме сэра Леопольда Пульмана из Бичвуд-Хаус.

– Мой дорогой, но это абсурд… сэр Леопольд! – После небольшой паузы она добавила: – Вот если бы кто-то указал на его секретаря, того субъекта с бакенбардами, то было бы понятно. Я всегда говорила, после того как он занял место, предназначавшееся для Филипа…

– Это пустяки, – вяло произнес Филип, сделав свой единственный вклад в разговор. – Ничего стоящего.

– Единственный, кого я знаю, – человек по фамилии Карвер, который остановился на ферме Смита, – заметил Девин. – Он живет очень тихо, но интересный собеседник. Кажется, Джон имел какие-то дела с ним.

– Он кое-что знает об автомобилях, – признал Джон, одержимый единственной страстью. – И узнает немного больше, когда прокатится на моей новой машине.

Девин слегка улыбнулся; Джон всем угрожал гостеприимством своего нового автомобиля.

– В нем есть нечто странное, – задумчиво сказал он. – Он многое знает об автомобильном деле, путешествиях и тому подобных вещах, но всегда сидит дома и ухаживает за ульями старого Смита. Говорит, что интересуется лишь пчеловодством, поэтому остается со Смитом. Довольно странное хобби для такого человека. Но я не сомневаюсь, что Джон немного растрясет его в своем автомобиле.

Вечером, когда Девин вышел из дома, на его смуглом лице застыло выражение глубокой сосредоточенности. Его мысли, пожалуй, были бы достойны нашего внимания даже на этом этапе, но достаточно сказать, что их практическим выражением было решение немедленно нанести визит мистеру Карверу в доме мистера Смита. По пути туда он встретился с Барнардом, секретарем владельца Бичвуд-Хаус, отличавшимся долговязой фигурой и большими бакенбардами, которые миссис Бэнкс воспринимала как личное оскорбление. Их связывало лишь шапочное знакомство, и разговор вышел короткий и поверхностный, но Девин нашел в нем пищу для дальнейших размышлений.

– Послушайте, – отрывисто сказал он. – Извините за вопрос, но правда ли, что леди Пульман хранит в доме очень ценные ювелирные украшения? Я не профессиональный вор, но слышал, что один из них околачивается где-то поблизости.

– Я посоветую ей присматривать за ценными вещами, – ответил секретарь. – Сказать по правде, я уже сам предупредил ее об этом. Надеюсь, она прислушалась к моим словам.

В этот момент сзади раздался жуткий вой автомобильного клаксона, и сияющий Джон Бэнкс притормозил рядом с ними. Когда он узнал, куда направляется Девин, то заявил, что тоже собирался ехать туда, хотя по его тону нетрудно было догадаться, что ему просто хотелось подвезти кого-нибудь. Поездка сопровождалась непрерывными похвалами в адрес автомобиля, особенно его приспособляемости к погоде.

– Закрывается наглухо, как коробка, – говорил он, – а открывается легко – все равно что открыть рот.

Но рот Девина оказалось не так-то легко открыть, и они подъехали к ферме Смита под звуки монолога. За воротами Девин почти сразу же нашел того, кого искал. Человек с вытянутым лицом и тяжелым подбородком, носивший соломенную шляпу с обвисшими полями, прогуливался по саду, засунув руки в карманы. Широкие поля шляпы скрывали верхнюю половину его лица в густой тени, похожей на полумаску. На заднем плане находился ряд освещенных солнцем пчелиных ульев, вдоль которых прохаживался пожилой мужчина, предположительно мистер Смит, в сопровождении низкорослого и ничем не примечательного спутника в черном облачении священника.

– Послушайте! – крикнул неугомонный Джон, прежде чем Девин успел вежливо поздороваться. – Я пригнал сюда машину, чтобы вы могли немного прокатиться. Вот увидите, она будет получше «Тандерболта».

Губы Карвера сложились в улыбку, изображавшую любезность, но имевшую мрачноватый вид.

– Боюсь, сегодня вечером я слишком занят для развлечений, – сказал он.

– Как хлопотливая пчелка, – заметил Девин. – Должно быть, ваши пчелы очень заняты, если весь вечер не отпускают вас от ульев. Я как раз думал, что…

– Что? – с холодным вызовом спросил Карвер.

– Говорят, что сено нужно косить, когда светит солнце, – загадочно произнес Девин. – Может быть, вы собираете мед при свете луны?

Глаза Карвера на мгновение вспыхнули из-под полей шляпы.

– Может быть, тут не обходится без лунного света, – признал он. – Но предупреждаю, что мои пчелы не только дают мед. Они могут больно жалить.

– Так вы собираетесь прокатиться? – настаивал Джон, не разобравший, о чем идет речь.

Хотя Карвер оставил угрожающе-много-значительный тон, принятый в разговоре с Девином, он ответил вежливым, но решительным отказом.

– Я не могу, – сказал он. – Мне предстоит еще много писанины. Если вам нужен спутник, может быть, вы будете любезны прокатить кого-нибудь из моих друзей. Это мистер Смит и мистер Браун.

– Отлично! – воскликнул Бэнкс. – Пускай все едут.

– Большое спасибо, но я вынужден отказаться, – сказал отец Браун. – Через несколько минут мне нужно идти на освящение церкви.

– Значит, вам суждено ехать с мистером Смитом, – почти нетерпеливо сказал Карвер. – Уверен, что он не откажется от автомобильной прогулки.

Смит широко улыбался и, судя по всему, не собирался отказываться от любых предложений. Это был подвижный маленький старик, носивший весьма откровенный парик – один из тех париков, которые выглядят не более естественно, чем шляпа. Желтый оттенок волос не вязался с его бескровным лицом. Он кивнул и добродушно произнес:

– Помню, ехал я по этой дороге десять лет назад в одном из таких механизмов. Возвращался из дома своей сестры в Холмгейте, и с тех пор ни разу не ездил тут на автомобиле. Растрясло нас изрядно, доложу я вам.

– Десять лет назад! – фыркнул Джон Бэнкс. – Две тысячи лет назад вы ездили на повозке, запряженной быками. Думаете, автомобили не изменились за десять лет, да и дороги тоже, если уж на то пошло? В моем салоне вы даже не почувствуете, как крутятся колеса. Вам покажется, что вы летите над землей.

– Уверен, Смиту хочется полетать, – настаивал Карвер. – Это мечта всей его жизни. Давайте, Смит, съездите в Холмгейт и повидайтесь со своей сестрой. Останьтесь на ночь, если хотите.

– Обычно я хожу туда пешком, поэтому действительно остаюсь на ночь, – признал старый Смит. – Не стоит беспокоить молодого джентльмена, особенно сегодня.

– Подумайте, как будет здорово, когда ваша сестра увидит, как вы подъезжаете в автомобиле! – воскликнул Карвер. – Вы просто должны поехать. Не будьте таким эгоистом.

– Вот именно, – жизнерадостно согласился Бэнкс. – Не будьте таким эгоистом. Это вам не повредит. Вы ведь не боитесь, верно?

– Ну что ж, – произнес мистер Смит и задумчиво моргнул. – Я не хочу показаться эгоистом и совсем не боюсь. Я поеду с вами, если вы так хотите.

Они уехали под прощальные возгласы и взмахи рук, что придало небольшой группе оставшихся вид целой толпы, провожающей своих любимцев. Но Девин и священник присоединились к этой церемонии только из вежливости, и оба чувствовали, что лишь настойчивость Карвера придала ей завершенный вид. Эта сцена создала впечатление, что он обладает незаурядной силой убеждения.

Когда автомобиль скрылся из виду, он повернулся к ним, словно собираясь извиниться, но выражение его лица свидетельствовало об обратном.

– Итак, джентльмены? – произнес он таким сердечным тоном, который прямо противоположен духу гостеприимства. Преувеличенная любезность – то же самое, что предложение уйти.

– Мне нужно идти, – сказал Девин. – Не стоит отрывать от дела хлопотливых пчел. Боюсь, я мало знаю о них; иногда я с трудом отличаю пчелу от осы.

– У меня водятся и осы, – ответил загадочный мистер Карвер.

Когда гости отошли на несколько ярдов по улице, Девин вдруг спросил:

– Довольно странная сцена, вам не кажется?

– Да, – ответил отец Браун. – Что вы думаете о ней?

Девин посмотрел на маленького человека в черном, и что-то во взгляде широко распахнутых серых глаз побудило его к откровенности.

– Я думаю, что Карверу очень хотелось сегодня ночью остаться в доме одному, – сказал он. – Не знаю, есть ли у вас какие-то подозрения.

– У меня могут быть подозрения, – ответил священник, – но я не уверен, что они совпадают с вашими.

В тот вечер, когда последние лучи заката меркли в сумраке сада вокруг семейного особняка, Опал Бэнкс с отрешенным видом проходила по темным пустым комнатам. Каждый, кто пристально посмотрел бы на нее в это время, заметил бы, что обычная бледность ее лица приобрела мертвенный оттенок. Несмотря на буржуазную роскошь, дом в целом навевал необычное уныние. В нем ощущалась печаль, свойственная старым, а не по-настоящему старинным вещам. Он был наполнен призраками ушедшей моды, а не исторических традиций; его отделка и украшения были достаточно современными, чтобы создавать впечатление ветхости. Тут и там викторианские витражи окрашивали сумрак в разные цвета, высокие потолки заставляли длинные комнаты казаться узкими, а в конце одной из таких комнат, где она прогуливалась, находилось круглое окно, обычное для зданий этого периода. Дойдя до середины комнаты, она остановилась и вдруг пошатнулась, словно невидимая рука отвесила ей пощечину.

В следующее мгновение донесся стук в парадную дверь, приглушенный закрытыми дверями в промежутке. Опал знала, что все домочадцы находятся на втором этаже дома, но не могла объяснить, что заставило ее самой подойти к входной двери. На пороге стояла приземистая и довольно потрепанная фигура в черном, в которой она признала католического священника по фамилии Браун. Девушка была лишь немного знакома с ним, но он ей нравился. Он не поощрял ее веру в потусторонние силы, но обходился без насмешек и находил серьезные аргументы против спиритизма. Казалось, он сочувственно относится к ее взглядам, но не разделяет их. Все это несколько смешалось в ее голове, поэтому она не поздоровалась с гостем и не подождала, пока он изложит свое дело, а сразу же сказала:

– Я так рада, что вы пришли! Я видела призрак.

– Не стоит расстраиваться из-за этого, – ответил он. – Такое часто случается. Большинство призраков – вовсе не призраки, а остальные не могут причинить никакого вреда. Это был чей-то конкретный призрак?

– Нет, – со смутным облегчением призналась она. – Меня напугал не он сам, а ужасная атмосфера распада, нечто вроде светоносных руин. Это было лицо, лицо в окне. Бледное, с выпученными глазами и похожее на изображения Иуды.

– Что ж, некоторые люди действительно так выглядят, – задумчиво сказал священник. – И осмелюсь предположить, что они иногда заглядывают в окна. Можно войти и посмотреть, где это произошло?

Но когда они вернулись в комнату, там уже собрались другие члены семьи, которые, будучи менее предрасположенными к общению с призраками, решили включить свет. В присутствии миссис Бэнкс отец Браун счел нужным перейти на формальный тон и извинился за вторжение.

– Прошу прощения за столь бесцеремонный приход, миссис Бэнкс, – сказал он. – Но боюсь, это дело имеет к вам определенное отношение. Совсем недавно, когда я был в доме Пульманов, мне позвонили и попросили прийти сюда для встречи с человеком, который собирается сообщить новость, возможно представляющую интерес для вас. Я не стал бы обременять вас своим присутствием, если бы не был нужен в качестве свидетеля того, что произошло в Бичвуде. В сущности, это я поднял тревогу.

– Что случилось? – спросила хозяйка.

– В Бичвуд-Хаус произошло ограбление, – серьезным тоном ответил отец Браун. – Ограбление и, к несчастью, нечто еще худшее. Драгоценности миссис Пульман исчезли, а ее злосчастного секретаря мистера Барнарда нашли в саду. Судя по всему, он был застрелен убегавшим взломщиком.

– Тот человек! – воскликнула хозяйка. – Думаю, он был…

Но тут она встретилась с невозмутимым взглядом священника, и речь внезапно изменила ей, хотя она не понимала, почему это произошло.

– Я связался с полицией, – продолжал он, – а также с другим ведомством, заинтересованным в этом деле. Они говорят, что даже поверхностный осмотр выявил следы, отпечатки пальцев и другие признаки известного преступника.

В этот момент беседа была нарушена появлением Джона Бэнкса, вернувшегося после неудачной поездки. Старый Смит все-таки оказался неблагодарным пассажиром.

– Он струсил в последнюю минуту, – с шумным негодованием заявил водитель. – Улизнул, пока я осматривал покрышку, когда мне показалось, что проколото колесо. Чтобы я еще раз пригласил такую деревенщину…

Но жалобы Джона почти не привлекли внимания из-за общего интереса к отцу Брауну и его известию.

– Скоро прибудет человек, который избавит меня от этой ответственности, – сдержанно, но весомо продолжал священник. – Когда я сведу вас с ним, то выполню свой долг как свидетель по важному делу. Мне остается лишь добавить, что служанка из Бичвуд-Хаус рассказала мне, как она видела лицо в одном из окон…

– Я тоже видела лицо, – перебила Опал. – В одном из наших окон.

– Ты вечно видишь какие-то лица, – грубовато заметил ее брат Джон.

– Важно видеть факты, даже если это обычные лица, – ровным голосом возразил отец Браун. – Полагаю, то лицо, которое вы видели…

Еще один стук в парадную дверь эхом разнесся по всему дому. Минуту спустя дверь комнаты отворилась, и вошел человек. Увидев его, Девин невольно приподнялся со своего стула. Это был высокий мужчина с прямой осанкой и бледным вытянутым лицом, которое заканчивалось тяжелым подбородком. Его лоб с высокими залысинами и яркие синие глаза Девин раньше не рассмотрел за широкими полями соломенной шляпы.

– Пожалуйста, не вставайте, – со спокойной учтивостью произнес Карвер, но в разгоряченном сознании Девина эта вежливость приобрела зловещее сходство со словами разбойника, который заставляет людей сидеть неподвижно под дулом пистолета.

– Прошу вас, сядьте, мистер Девин, – сказал Карвер. – С разрешения миссис Бэнкс, я последую вашему примеру. Мое присутствие здесь требует объяснения. Полагаю, вы подозревали, что я и есть тот самый прославленный взломщик.

– Я подозревал, – угрюмо буркнул Девин.

– Как вы сами сказали, не всегда легко отличить пчелу от осы, – сказал Карвер.

После небольшой паузы он продолжил:

– Меня можно назвать одним из более полезных, хотя и не менее надоедливых насекомых. Я сыщик и приехал сюда для расследования предполагаемых новых вылазок преступника, называющего себя Майклом Муншайном. Кража драгоценностей всегда была его специальностью, и сегодняшнее ограбление в Бичвуд-Хаус по всем техническим признакам является делом его рук. Отпечатки пальцев совпадают, но это еще не все. Наверное, вам известно, что во время его последнего ареста, а также в нескольких других случаях он носил простую, но эффективную маскировку в виде рыжей бороды и больших очков в роговой оправе.

Опал Бэнкс резко подалась вперед.

– Это он! – взволнованно воскликнула она. – Я видела его лицо в больших очках и с косматой рыжей бородой, как у Иуды. Я приняла его за привидение.

– Служанка в Бичвуде видела это привидение, – сухо заметил Карвер.

Он положил на стол какие-то бумаги и свертки и принялся бережно разворачивать их.

– Как я уже говорил, – сказал он, – меня послали сюда с целью выведать преступные планы этого человека, Муншайна. Поэтому я заинтересовался пчеловодством и остановился в доме мистера Смита.

Наступила тишина. Потом Девин вздрогнул и пробормотал:

– Вы же не можете всерьез говорить, что этот славный старик…

– Полно, мистер Девин, – с улыбкой сказал Карвер. – Вы думали, что я прячусь среди пчелиных ульев. Почему же он не мог делать то же самое?

Девин угрюмо кивнул, и детектив вернулся к своим бумагам.

– Когда я заподозрил Смита, то должен был как-то убрать его на время из дома, чтобы осмотреть его пожитки. Поэтому я воспользовался любезным предложением мистера Бэнкса, предложившего ему автомобильную прогулку. Обыскав дом, я нашел кое-какие интересные вещи, довольно необычные для невинного пожилого фермера, интересующегося только пчелами. Вот одна из них.

Развернув бумагу, он поднял длинный волосатый предмет почти алого цвета – накладную бороду, какие носят в театральных постановках. Рядом с ней лежали старые очки в массивной роговой оправе.

– Но я нашел кое-что еще, имеющее более прямое отношение к вашему дому, и это может служить оправданием моего сегодняшнего вторжения, – продолжал Карвер. – Я обнаружил памятную записку с названиями и примерной ценой разных ювелирных украшений, имеющихся в окрестности. Сразу же после тиары леди Пульман там упоминается изумрудное ожерелье, принадлежащее миссис Бэнкс.

Миссис Бэнкс, которая до сих пор рассматривала нежданного гостя с высокомерным недоумением, сразу же насторожилась. Ее лицо словно постарело на десять лет и стало гораздо более осмысленным. Но прежде чем она успела заговорить, Джон порывисто выпрямился в полный рост, напоминая слона, который собирается затрубить.

– Тиара уже пропала! – вскричал он. – Но ожерелье… я должен посмотреть, что с ожерельем!

– Неплохая мысль, – заметил Карвер, когда молодой человек выбежал из комнаты. – Хотя, разумеется, мы держим ухо востро с тех пор, как приехали сюда. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться с памяткой, которая оказалась зашифрованной, а отец Браун позвонил мне из Бичвуд-Хаус, когда я приближался к концу этой работы. Я попросил его поскорее прийти сюда с известием о краже и сказать, что я последую за ним. Поэтому…

Его речь была прервана пронзительным криком. Опал вскочила, указывая пальцем на круглое окно.

– Вот оно опять! – воскликнула она.

На какое-то мгновение они увидели нечто, развеявшее обвинения во лжи и истерии, которым девушка подвергалась слишком часто. Лицо, появившееся из серовато-синей мглы за окном, было бледным или побледнело оттого, что прижалось к оконному стеклу. Большие выпученные глаза, обведенные темными кольцами, придавали ему вид огромной рыбы, выплывшей из темносиних морских глубин и остановившейся перед корабельным иллюминатором. Но жабры или плавники этой рыбы имели медно-красный оттенок; они представляли собой ярко-рыжие бакенбарды и верхнюю часть рыжей бороды. В следующий момент лицо исчезло.

Когда Девин шагнул к окну, раздался вопль, от которого, казалось, вздрогнули стены дома. Крик был оглушительным и неразборчивым, но Девин, остановившийся на полушаге, сразу же понял, в чем дело.

– Ожерелье пропало! – крикнул Джон Бэнкс, заслонивший дверной проем своей огромной фигурой, и почти мгновенно исчез со скоростью гончей, преследующей добычу.

– Вор только что заглянул в окно! – воскликнул сыщик, который метнулся к двери вслед за убегавшим Джоном, который уже находился в саду.

– Будьте осторожны, – причитала миссис Бэнкс. – У них есть пистолеты и другие гадости!

– У меня тоже, – громыхнул голос бесстрашного Джона из темного сада.

Девин в самом деле заметил, что, когда молодой человек пробегал мимо него, он грозно потрясал револьвером, и от души понадеялся, что ему не придется защищаться от грабителя. Но он не успел додумать эту мысль, как в саду один за другим раздались два выстрела, породившие какофонию отголосков по темным углам. Потом наступила тишина.

– Джон мертв? – спросила Опал низким сдавленным голосом.

Отец Браун уже проник в темные недра сада и теперь стоял спиной к ним, всматриваясь во что-то.

– Нет, – ответил он. – Это другой человек.

Карвер присоединился к нему, и два силуэта, высокий и низкий, на мгновение загородили картину, озаренную зыбким и неверным лунным светом. Потом они отошли в сторону, и остальные увидели маленькую жилистую фигурку, лежавшую в изломанной позе, словно птица, подстреленная на лету. Фальшивая рыжая борода задралась вверх, пренебрежительно указывая в небо, и лунный свет играл на стеклах поддельных очков человека, называвшего себя Муншайном.

– Что за конец, – пробормотал детектив Карвер. – После всех своих похождений оказаться застреленным помощником маклера в пригородном саду!

Виновник происшествия рассматривал свой триумф более серьезно, хотя и с некоторой нервозностью.

– Мне пришлось это сделать, – сказал он, все еще отдуваясь после погони. – Очень жаль, но он выстрелил в меня.

– Конечно, будет расследование, – ровным голосом отозвался Карвер. – Но думаю, вам нечего опасаться. Револьвер выпал из его руки после первого выстрела, и он явно не мог выстрелить после того, как получил пулю от вас.

К этому времени они снова собрались в комнате, и сыщик собирал свои бумаги, готовясь к уходу. Отец Браун стоял напротив него и в мрачной задумчивости смотрел на крышку стола.

– Мистер Карвер, вы, безусловно, завершили это дело самым мастерским образом, – вдруг сказал он. – Я догадывался о вашей профессиональной принадлежности, но не мог представить, что вы так быстро свяжете одно с другим – пчел, бороду, очки, шифр, ожерелье и все остальное.

– Всегда приятно закрыть дело так, чтобы не осталось никаких вопросов, – отозвался Карвер.

– Да, – произнес отец Браун, не отрывавший взгляда от стола. – Я просто восхищен.

Затем он добавил с обычной скромностью, но в тоне его звучало беспокойство:

– Но думаю, будет честно сказать, что я не верю ни единому слову.

Девин подался вперед с неожиданным интересом.

– То есть вы не верите, что это взломщик Муншайн? – спросил он.

– Это взломщик, но здесь он ничего не крал, – ответил отец Браун. – Я знаю, что он не приходил ни сюда, ни в Бичвуд-Хаус, чтобы украсть драгоценности или погибнуть при попытке скрыться вместе с ними. Где драгоценности?

– Там, где они обычно бывают в таких случаях, – сказал Карвер. – Он либо спрятал их, либо передал сообщнику. Это работа не одного человека. Разумеется, мои люди обыщут сад и предупредят местную полицию.

– Может быть, сообщник украл ожерелье, пока Муншайн заглядывал в окно? – предположила миссис Бэнкс.

– Почему Муншайн заглянул в окно? – тихо спросил отец Браун. – Зачем ему понадобилось это делать?

– А вы как думаете? – дружелюбно поинтересовался Джон.

– Я думаю, что ему не хотелось заглядывать в окно, – ответил отец Браун.

– Тогда почему он это сделал? – требовательно спросил Карвер. – Что толку в подобном сотрясении воздуха? Ведь все это разыгралось прямо у нас на глазах.

– На моих глазах разыгрывалось много вещей, в которые я не верил, – сказал священник. – Вы тоже видели подобные вещи как на сцене, так и за ее пределами.

– Отец Браун, – с определенным уважением в голосе произнес Девин. – Вы расскажете нам, почему не поверили своим глазам?

– Да, я попытаюсь, – мягко ответил Браун. – Вы знаете, кто я и что делают такие люди, как я. Мы стараемся не слишком докучать вам. Мы стараемся дружить со всеми нашими соседями. Но вы не можете думать, что мы ничего не знаем и ничего не делаем. Мы занимается своим делом, но знаем своих ближних. Я очень хорошо знал убитого, поскольку был его другом и исповедником. Так что – насколько это вообще в человеческих силах – я понимаю, что творилось у него в голове, когда он вышел из своего сада сегодня днем. Его душа была похожа на стеклянный улей, полный золотых пчел. Было бы недостаточно просто сказать, что он честно ступил на правильный путь. Он был одним из тех великих кающихся грешников, которые добиваются большего покаянием, чем другие своей добродетелью. Я сказал, что был его духовником, но на самом деле это я обращался к нему за утешением. Мне было приятно находиться в обществе такого хорошего человека. А когда я увидел его мертвым в саду, мне показалось, что я услышал удивительные слова, произнесенные над ним и словно пришедшие из далеких времен. Вполне может быть, потому что если какой-то человек и может отправиться прямиком на небеса, то это он.

– Да бросьте, – нетерпеливо отмахнулся Джон Бэнкс. – В конце концов, он был осужденным преступником.

– Да, – сказал отец Браун. – Но именно осужденный преступник некогда в этом мире слышал обещание: «Ныне же будешь со Мною в раю».

Казалось, никто не знал, что делать с воцарившимся молчанием. Наконец Девин отрывисто произнес:

– Тогда как вы можете все это объяснить?

Священник покачал головой.

– Пока что я не могу все объяснить, – просто сказал он. – Я вижу несколько странных вещей, но не понимаю их. Кроме того, я не могу доказать невиновность этого человека, но я совершенно уверен в своей правоте.

Он вздохнул и поднес руку к своей большой черной шляпе. Когда он снял ее и снова устремил взор на крышку стола, в его глазах появилось новое выражение, а круглая голова с короткими прямыми волосами вдруг наклонилась под другим углом. Казалось, что он, словно фокусник, достал из шляпы необычного зверька. Но остальные собравшиеся за столом не видели ничего, кроме бумаг сыщика, безвкусной накладной бороды и очков.

– Господи, благослови, – пробормотал отец Браун. – Он лежит там мертвый, в бороде и очках!

Он резко повернулся к Девину:

– Здесь есть над чем поразмыслить, если хотите. Почему у этого человека две бороды?

С этими словами он вразвалочку выбежал из комнаты, а Девин, снедаемый любопытством, поспешил за ним в сад.

– Сейчас я ничего не могу вам сообщить, – сказал отец Браун. – Я пока не знаю, что нужно сделать. Зайдите ко мне завтра, и, может быть, я расскажу вам все от начала до конца. Когда я наведу порядок в своих мыслях… вы слышали этот звук?

– Это завелась машина, – ответил Девин.

– Автомобиль мистера Джона Бэнкса… – произнес священник. – Кажется, он ездит очень быстро.

– Во всяком случае, он сам придерживается этого мнения, – с улыбкой заметил Девин.

– Сегодня ночью он поедет быстро и далеко, – продолжал отец Браун.

– Что вы имеете в виду? – осведомился его собеседник.

– Я имею в виду, что он не вернется, – ответил священник. – Из моих слов он заподозрил, что мне что-то известно о нем. Джон Бэнкс уехал вместе с изумрудами и всеми прочими драгоценностями.

На следующий день Девин застал отца Брауна разгуливающим перед рядом ульев. У священника был опечаленный вид, но от него все-таки веяло безмятежностью.

– Я беседую с пчелами, – сказал он. – Знаете, сколько можно узнать от пчел! «Поющие зодчие этих крыш златых» – какая строчка! Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь позаботился о пчелах, – отрывисто добавил он.

– Надеюсь, ему не хочется, чтобы люди остались без внимания, когда весь улей жужжит от любопытства, – заметил юноша. – Вы были совершенно правы, когда сказали, что Бэнкс уехал вместе с драгоценностями, но я не понимаю, каким образом вы это узнали и что вообще можно было узнать.

Отец Браун добродушно моргнул, глядя на ульи.

– Иногда просто натыкаешься на разные вещи, и я с самого начала наткнулся на нечто странное. Меня озадачило убийство бедняги Барнарда в Бичвуд-Хаус. Еще когда Майкл был известным преступником, для него было вопросом чести, даже суетного тщеславия, добиваться успеха без необходимости убивать людей. Казалось невероятным, что теперь, когда он едва не стал святым, он вдруг вышел из себя и совершил грех, к которому относился с презрением, когда сам был грешником. До самого конца я ломал голову над происходящим и не мог ничего понять, за исключением того, что все не так, как кажется на первый взгляд. Свет забрезжил передо мной, когда я увидел бороду и очки и вспомнил, что вор появился в другой бороде и в других очках. Конечно, он мог иметь дубликаты, но по меньшей мере странно, что он не пользовался старыми очками и бородой, которые находились в хорошем состоянии. Опять-таки возможно, что он пошел на дело без них и ему пришлось доставать новые, но это маловероятно. У него не было никаких причин ехать с Бэнксом; если он действительно собирался на дело, то без труда мог положить свой реквизит в карман. Кроме того, бороды не растут на кустах. Ему было бы очень трудно вовремя раздобыть такие вещи.

Нет, чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что в этом деле с новой бородой и очками чего-то не хватает. А потом истина, которую я уже инстинктивно понял, начала доходить до моего рассудка. Он поехал с Бэнксом без всякого намерения прибегать к своей маскировке. Кто-то другой подготовил новый комплект, а потом нарядил его.

– Нарядил его? – повторил Девин. – Как это могло случиться?

– Давайте вернемся назад, – предложил отец Браун, – и посмотрим на дело через другое окно – то самое окно, в котором юная леди увидела призрак.

– Призрак! – повторил его собеседник и едва заметно вздрогнул.

– Она назвала это призраком, – сдержанно произнес маленький священник. – И, возможно, была недалека от истины. Она действительно из тех, кого называют спиритуалами. Ее единственная ошибка состоит в том, что она ставит знак равенства между спиритуальностью и духовностью. В этом смысле некоторых животных тоже можно назвать «спиритуалистами». Как бы то ни было, она очень чувствительна, и у нее не зря возникло впечатление, что лицо в окне было окружено ужасным ореолом смерти.

– Вы хотите сказать… – начал Девин.

– Я хочу сказать, что в окно заглядывал мертвец, – сказал отец Браун. – Мертвец, обошедший не один дом и заглянувший не в одно окно. Звучит жутко, не правда ли? Но в некотором отношении он являл собой противоположность призраку, ибо не был гримасой души, разлученной с телом. Это была гримаса тела, разлученного с душой.

Он снова моргнул, глядя на улей, и продолжал:

– Но полагаю, самое короткое объяснение можно дать с точки зрения человека, который это сделал. Вы его знаете: это был Джон Бэнкс.

– Последний, кого я мог заподозрить, – пробормотал Девин.

– Первый, кого я заподозрил, – поправил отец Браун, – насколько я вообще имею право кого-либо подозревать. Друг мой, нет плохих и хороших занятий или типов личности. Любой человек может стать убийцей, как бедный Джон; любой человек, даже тот же самый, может стать святым, как бедный Майкл. Но если кто-то иногда и проявляет особую склонность к нечестивым делам, чем все остальные, это жестокосердные бизнесмены. У него не было общественных идеалов, не говоря уже о религиозных убеждениях; он не имел ни джентльменских традиций, ни профсоюзного ощущения классовой общности. Все его заявления об удачных сделках, в сущности, были похвальбой человека, которому удалось обмануть других. Его насмешки над незрелыми мистическими устремлениями его сестры выглядели отвратительно. Конечно, ее мистицизм примитивен, но он ненавидел спиритуалистов только за то, что они говорят о духовности. Так или иначе, нет сомнения, что он главный злодей в этой драме; интерес представляет лишь оригинальный характер злодейства. Это был действительно новый и беспрецедентный мотив для убийства. Он использовал труп в качестве сценического реквизита – как чудовищную куклу или манекен. С самого начала он решил убить Майкла в автомобиле, чтобы потом отвезти его к себе домой и сделать вид, будто он убил его в саду. Всевозможные гротескные концовки вытекали из первоначального факта: в его закрытой машине ночью находилось тело известного взломщика, которого было легко узнать. Он мог оставлять свои следы и отпечатки пальцев, когда прижимал знакомое лицо к окну и снова забирал его. Возможно, вы обратили внимание, что Муншайн появился и исчез, пока Бэнкс вышел из комнаты, якобы для того, чтобы проверить, на месте ли изумрудное ожерелье.

В конце концов, ему осталось лишь положить труп на лужайку, выпустить по одной пуле из каждого пистолета, и дело было сделано. Оно так и не было бы раскрыто, если бы не вмешалась догадка о человеке с двумя бородами.

– Почему ваш друг Майкл сохранил старую бороду? – задумчиво спросил Девин. – Это кажется подозрительным.

– Для меня это кажется неизбежным, потому что я знал его, – ответил отец Браун. – Его жизненная позиция была похожа на парик, который он носил. Его маскировка на самом деле ничего не скрывала. Он больше не нуждался в ней, но и не боялся ее; ему казалось неправильным уничтожить фальшивую бороду. Это было бы похоже на заметание следов, а он не хотел прятаться. Он не прятался ни от Бога, ни от себя самого. Он вышел на свет Божий. Если бы его снова отправили в тюрьму, он был бы вполне доволен. Он не обелил себя, но облачился в белые одежды. В нем было нечто очень странное, почти такое же странное, как в гротескной пляске смерти, которую его заставили исполнить после кончины. Когда он улыбался и расхаживал взад-вперед среди этих ульев – даже тогда, в самом возвышенном и совершенном смысле, он был уже мертв. Он был неподсуден этому миру.

Наступила короткая пауза. Потом Девин пожал плечами и произнес:

– Все возвращается к тому, что в этом мире пчелы и осы очень похожи, не так ли?

Убийство на скорую руку

Эту загадочную историю о странных незнакомцах до сих пор помнят на узкой прибрежной полоске Сассекса, где сад большой и тихой гостиницы «Майский шест и гирлянда» смотрит прямо на море. В тот солнечный денек в гостиницу зашли два несуразных субъекта. Один из них был заметен издалека хотя бы тем, что носил блестевший на солнце зеленый тюрбан, водруженный над загорелым лицом с черной бородой. Другой выглядел еще более нелепо: желтоусый, с львиной гривой волос соломенного цвета, он носил мягкую черную шляпу священника. Его довольно часто видели проповедующим на пляже или дирижирующим деревянной палочкой на выступлениях хора общества трезвости; впрочем, он действительно никогда не входил в бар при гостинице. Прибытие этих необычных попутчиков было кульминацией истории, но не ее началом, поэтому ради того, чтобы тайное стало более или менее явным, лучше вернемся к началу.

За полчаса до того, как два примечательных субъекта вошли в гостиницу, где были замечены всеми, два других очень незаметных человека появились там же, оставшись совершенно незамеченными. Один из них был крупным мужчиной, привлекательным на тяжеловесный манер, но умевшим сливаться с окружающим, становясь частью фона. Лишь тщательный осмотр его обуви мог бы подсказать, что это полицейский инспектор в штатском, причем одетый весьма непритязательно. Другой, невзрачный коротышка, был облачен в поношенный наряд католического священника, но его никто не видел проповедующим на пляже.

Эти путники тоже оказались в просторной курительной комнате с баром по причине, определившей дальнейшие события этого трагического дня. Дело в том, что респектабельная гостиница под названием «Майский шест и гирлянда» находилась в состоянии ремонта. Те, кто любил ее в прошлом, были более склонны считать это надувательством или даже надругательством. Местный ворчун мистер Рэггли, эксцентричный пожилой джентльмен, потягивавший в углу вишневую наливку и цедивший ругательства, определенно придерживался такого мнения. Так или иначе, гостиницу тщательно избавляли от всех случайных признаков английского постоялого двора и деловито превращали – ярд за ярдом и комнату за комнатой – в нечто напоминающее безвкусные хоромы левантийского ростовщика из американского кинофильма. Иными словами, ее «отделывали», но единственная часть, где отделка была завершена и где посетители могли чувствовать себя удобно, представляла собой большую комнату, выходившую в прихожую. Ранее она носила почтенное название «трактир», а теперь загадочным образом стала «салуном», хотя по виду больше напоминала азиатскую кофейню. В новом убранстве преобладали восточные украшения: там, где раньше висели ружья, эстампы со сценами охоты и чучела рыб за стеклянными витринами, теперь красовались фестоны восточной драпировки, скимитары, кривые индийские сабли и ятаганы, словно владелец неосознанно готовился к появлению джентльмена в тюрбане. В действительности же немногочисленных посетителей приходилось препровождать в эту залу, потому что все остальные, более обжитые и уютные уголки гостиницы еще не были готовы к приему гостей. Возможно, поэтому даже редкие посетители не получали должного внимания, поскольку управляющий и его помощники были заняты другими хлопотами. Так или иначе, поначалу двум путешественникам пришлось некоторое время ждать в одиночестве.

Бар оказался совершенно пустым, и инспектор нетерпеливо звонил в колокольчик и стучал по стойке, но маленький священник опустился на скамейку и не выказывал никаких признаков спешки. Обернувшись, полисмен заметил, что лунообразное лицо его друга стало совершенно бесстрастным, как это иногда случалось; казалось, он пристально вглядывается в недавно украшенную стену через свои круглые очки.

– Могу предложить монетку за ваши мысли, – со вздохом сказал инспектор Гринвуд, отвернувшись от стойки, – раз уж никто не хочет брать мои монеты в обмен на другой товар. Похоже, это единственная комната во всем доме, где нет стремянок и ведер с побелкой, и здесь так пусто, что нет даже мальчишки-разносчика, который подал бы мне кружку пива.

– О, мои мысли не стоят ни пенса, не говоря уже о кружке пива, – ответил священник и протер очки. – Не знаю уж почему… но я думал о том, как легко здесь было бы совершить убийство.

– Как мило с вашей стороны, отец Браун, – добродушно произнес инспектор. – Вы видели больше убийств, чем положено любому священнику, а мы, бедные полицейские, коротаем время в ожидании хотя бы одного. Но почему вы решили… Ага, я вижу, вы рассматриваете все эти турецкие сабли и кинжалы на стене. Здесь много предметов, с помощью которых можно совершить убийство, если вы это имеете в виду. Но не больше, чем в любой обычной кухне: разделочный нож или кочерга тоже подойдут. Дело же не в орудии, а в намерении.

Отец Браун как будто собрался с разбегающимися мыслями и что-то промямлил в знак согласия.

– Убийство – это всегда просто, – продолжал инспектор Гринвуд. – На свете нет ничего проще. Я могу убить вас прямо сейчас с большей легкостью, чем достать выпивку в этом проклятом баре. Единственная трудность в совершении убийства – не выдать себя. Для нас беда в том, что убийцы очень застенчивы, а глупая скромность мешает им раскрывать свои шедевры. Они цепляются за навязчивую идею, что людей нужно убивать, не попадаясь на этом, даже в комнате, полной кинжалов. Иначе в любой лавке ножовщика было бы полно трупов. Кстати, это объясняет разновидность убийства, которое нельзя предотвратить, хотя вину все равно перекладывают на несчастных полицейских, которые что-то недоглядели. Когда безумец убивает короля или президента, это нельзя предотвратить. Нельзя заставить короля жить в угольном погребе или носить президента в стальной коробке. Любой, кто не прочь стать убийцей, может прикончить его. В этом безумец похож на мученика: он тоже не от мира сего. Настоящий фанатик всегда может убить любого, кого захочет.

Прежде чем священник успел ответить, в комнату ввалилась компания жизнерадостных коммивояжеров, резвящихся, словно стая дельфинов, и зычный бас крупного, сияющего здоровяка с такой же крупной и сияющей галстучной булавкой подействовал на управляющего, как свист хозяина на послушного пса. Он примчался с такой быстротой, на которую полицейский в штатском не мог и надеяться.

– Прошу прощения, мистер Джукс, – произнес управляющий с подобострастной улыбкой и откинул прядь густо лакированных волос, упавшую на лоб. – У нас сейчас не хватает рук, и мне приходится самому присматривать за всем.

Мистер Джукс был громогласен, но щедр: он заказал выпивку для всех, даже для почти раболепного управляющего. Мистер Джукс представлял очень известную и модную фирму, торгующую вином и крепкими напитками, и с полным основанием мог считать себя хозяином в таком месте. Он завел шумный монолог, объясняя управляющему, как нужно управлять гостиницей, а остальные прислушивались к его авторитетному мнению. Полисмен и священник устроились на низкой скамье за столиком в глубине зала, откуда наблюдали за событиями вплоть до того момента, когда инспектору пришлось самым решительным образом вмешаться в ход событий.

Вскоре, как уже упоминалось, в баре появились две поразительные фигуры, похожие на привидения: смуглый азиат в зеленом тюрбане и священник-нонконформист. Они были похожи на вестников злого рока, несущих беду. Свидетелем этого знамения стал молчаливый, но наблюдательный мальчик, последний час подметавший крыльцо, дабы не утруждать себя другими делами, толстый сумрачный бармен и дипломатичный, но рассеянный управляющий.

По утверждению скептиков, привидения имеют совершенно естественные причины. Человек с гривой соломенных волос в полу-клерикальном облачении был известен в роли не только пляжного проповедника, но и современного пропагандиста. Это был не кто иной, как преподобный Дэвид Прайс-Джонс, чей широко известный лозунг гласил: «Трезвость и Очищение для Нашей Родины и Британцев во Всем Мире». Он имел репутацию превосходного оратора и организатора, одержимого идеей, которая уже давно должна была привлечь поборников трезвого образа жизни. В соответствии с этой идеей подлинные сторонники сухого закона должны были воздать должное пророку Мохаммеду, который, вероятно, был первым трезвенником на свете. Преподобный связался с лидерами мусульманской религиозной мысли и в конце концов убедил одного выдающегося исламского деятеля приехать в Англию и выступить с лекциями о мусульманском запрете на винопитие. (Одно из имен этого деятеля было Акбар, а остальное представляло собой непереводимое звукослияние с перечислением атрибутов Аллаха.) Никому из вновь пришедших определенно не приходилось раньше бывать в баре, но они попали сюда волею случая, предполагая, что зашли в добропорядочную чайную комнату, но были препровождены в недавно отделанный салун. Наверное, все было бы хорошо, если бы великий трезвенник в блаженном неведении не подошел к стойке бара и не попросил стакан молока.

Хотя коммивояжеры были людьми добродушными, они невольно застонали. По залу поползли шутливые шепотки вроде «держись подальше от дурака, который просит молока» и «лучше приведите ему корову». Однако величественный мистер Джукс, чье благосостояние в сочетании с галстучной булавкой требовало более утонченного юмора, обмахнулся салфеткой, словно ему вдруг стало душно, и патетическим тоном произнес:

– Что же они со мной творят? Знают ведь, какое у меня хрупкое здоровье. Мой врач говорит, что любое такое потрясение может убить меня. Знают, но все-таки приходят и хладнокровно пьют холодное молоко у меня на глазах!

Преподобный Дэвид Прайс-Джонс, привыкший разбираться с критиками на встречах с общественностью, не нашел ничего лучшего, как прибегнуть к упрекам и увещеваниям в этой подвыпившей компании, где царила совсем другая атмосфера. Трезвенник-мусульманин воздержался как от замечаний, так и от спиртных напитков, чем, безусловно, выказал свое достоинство. Фактически в его лице исламская культура одержала тихую победу; он настолько больше напоминал джентльмена, чем коммерсанты, что его аристократическая отстраненность начала вызывать глухое возмущение, а когда Прайс-Джонс перешел на личности, напряжение стало почти физически ощутимым.

– Я спрашиваю вас, друзья мои, – произнес Прайс-Джонс с широким жестом публичного оратора, – почему наш восточный друг, которого вы видите здесь, подает нам пример истинно христианского смирения и самообладания? Почему он являет собой образец подлинного христианства, настоящей утонченности и джентльменского поведения посреди всех ссор и буйств в таких злачных местах? Потому что, какими бы ни были наши доктринальные различия, на его родной почве никогда не возрастал нечестивый росток хмеля или виноградной лозы, проклятый…

В этот решающий момент в зале появился краснолицый и седовласый Джон Рэггли, буревестник сотен бурных споров и завсегдатай трактирных склок. В старомодном цилиндре, сдвинутом на затылок, и размахивая тростью, словно дубинкой, он ворвался в салун как победоносная армия.

Джон Рэггли считался местным чудаком. Он был из тех людей, которые пишут письма в газеты, где их не печатают. Впоследствии эти письма появляются в виде гневных памфлетов со множеством опечаток, изданных за собственный счет и заканчивающих свой путь в сотнях мусорных ведер. Он ссорился с консерваторами и радикалами, ненавидел евреев и не доверял практически ничему, что продается в магазинах и даже в трактирах. Но за его выходками стояли факты: он знал все закоулки и любопытные подробности в жизни графства и к тому же отличался изрядной наблюдательностью. Даже управляющий по фамилии Уиллс испытывал определенное уважение к мистеру Рэггли, справедливо полагая, что пожилым джентльменам можно простить их причуды. Конечно, это не имело ничего общего с подобострастным почтением перед громогласным Джуксом, который был очень выгодным клиентом, но по крайней мере управляющий старался избегать ссор со старым ворчуном, отчасти из страха перед его острым языком.

– Вам как обычно, сэр, – произнес Уиллс, с широкой улыбкой наклонившись над стойкой.

– Это единственный достойный напиток, который у вас пока еще остается, – фыркнул Рэггли и резким движением снял свою старомодную шляпу. – Проклятье, мне иногда кажется, что единственная английская вещь, оставшаяся в Англии, – это шерри-бренди. Вишневая наливка действительно имеет вкус вишни. Можете ли вы найти мне пиво, которое имеет вкус хмеля, или сидр, имеющий вкус яблок, или любое вино, дающее хотя бы слабый намек на то, что оно изготовлено из винограда? Во всех наших трактирах занимаются дьявольским надувательством, которое в любой другой стране привело бы к революции. Могу вас заверить, мне кое-что известно об этом. Подождите, когда это появится в печати, и люди узнают правду. Если бы я мог сделать так, чтобы людей перестали травить всяким пойлом…

Тут преподобный Дэвид Прайс-Джонс снова выказал определенную бестактность, хотя считал благоразумие одной из своих главных добродетелей. Он попытался установить союзные отношения с мистером Рэггли, но пренебрег тонким различием между идеей о плохой выпивке и представлением о том, что любая выпивка – это плохо. Он снова попытался привлечь к спору своего молчаливого и степенного восточного друга в качестве утонченного иностранца, который стоит выше грубых английских нравов. Он даже неосторожно повернул разговор в сторону широких теологических взглядов и упомянул имя Мохаммеда, что привело к настоящему взрыву.

– Пусть Господь проклянет вашу душу! – взревел Рэггли, не отличавшийся широтой религиозных взглядов. – Вы хотите сказать, что англичанин не может пить английское пиво, потому что вино было запрещено в проклятой пустыне каким-то грязным старым пустозвоном, которого звали Магометом?

Инспектор полиции одним большим прыжком выскочил в середину зала. За мгновение до этого в облике восточного джентльмена, который до сих пор стоял совершенно неподвижно и только сверкал глазами, произошла замечательная перемена. Как и сказал его друг, он решил преподать пример истинно христианского смирения и самообладания. Он с тигриным проворством метнулся к стене, сорвал один из висевших там тяжелых ножей и метнул его, как камень из пращи, так что клинок воткнулся в другую стену ровно в полудюйме от уха мистера Рэггли. Нож, несомненно, воткнулся бы в самого мистера Рэггли, если бы инспектор Гринвуд в последний момент не успел дернуть бросавшего за руку и отклонить удар. Отец Браун остался на своем месте, наблюдая за происходящим прищуренными глазами и с чем-то похожим на улыбку в уголках рта, словно он разглядел нечто большее за обычной вспышкой насилия в ссоре.

В этот момент ссора приняла любопытный оборот, который остался бы непонятным, если не знать натуру таких людей, как Джон Рэггли. Краснолицый старый фанатик встал и шумно расхохотался, словно услышал самую удачную шутку в своей жизни. Вся его резкость и желчная ожесточенность куда-то испарились, и он с благосклонным вниманием разглядывал другого фанатика, который только что пытался убить его.

– Лопни мои глаза, – произнес он. – Вы первый мужчина, которого я встретил за двадцать лет!

– Вы предъявите обвинение этому человеку, сэр? – с сомнением в голосе поинтересовался инспектор.

– Конечно нет, – ответил Рэггли. – Я бы поставил ему стаканчик, если бы он мог выпить со мной. Я не собирался оскорблять его религию, и мне бы хотелось, чтобы у вас, паразитов, хватило смелости убить человека – не за вашу религию, потому что у вас ее нет, но хотя бы за оскорбление в адрес вашего пива.

– Теперь, когда он назвал нас паразитами, мир и спокойствие можно считать восстановленными, – шепнул отец Браун, обратившись к Гринвуду. – Но лучше бы этот лектор-абстинент воткнул нож в своего приятеля, который на самом деле был зачинщиком ссоры.

Пока он говорил, случайные группы, собравшиеся в зале, уже начали распадаться. Управляющий очистил комнату, предназначенную для коммивояжеров, и они перебрались туда в сопровождении мальчишки-разносчика, который нес поднос с заново наполненными бокалами. Отец Браун немного постоял, глядя на бокалы, оставшиеся на стойке. Он сразу же узнал злосчастный стакан из-под молока и другой, пахнувший виски, а потом обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть прощание двух диковинных персонажей, фанатиков Востока и Запада. Рэггли по-прежнему держался с преувеличенной вежливостью. В мусульманине сохранялось нечто темное и зловещее, возможно присущее ему от природы, но он откланялся с исполненными достоинства примирительными жестами, и все говорило о том, что беда миновала.

Но – во всяком случае, для отца Брауна – в воспоминании и толковании этих последних учтивых жестов между недавними противниками осталось нечто важное и недосказанное. Ведь ранним утром на следующий день, когда он вышел на службу в местном приходе, то увидел длинное помещение салуна с причудливыми азиатскими украшениями, залитое мертвенным бледным светом разгорающегося дня, в котором отчетливо проступала каждая мелочь, и одной из таких подробностей было мертвое тело Джона Рэггли, скрюченное в углу комнаты, в сердце которого торчал кривой кинжал с тяжелой рукояткой.

Отец Браун очень тихо поднялся наверх и позвал инспектора. Они вдвоем встали над трупом в доме, где никто еще не проснулся.

– Нам не следует делать очевидных предположений или избегать их, – сказал Гринвуд, наконец нарушив молчание. – Но стоит вспомнить то, о чем я вам говорил вчера вечером. Кстати, довольно странно, что эти слова прозвучали именно вчера вечером.

– Понимаю, – кивнул священник, глядевший перед собой немигающим совиным взглядом.

– Я сказал, что убийства, которые невозможно предотвратить, совершают люди с фанатичными убеждениями. Вероятно, этот смуглый тип думает, что если его повесят, то он отправится прямо в рай за то, что он защитил честь Пророка.

– Разумеется, это так, – сказал отец Браун. – Со стороны нашего приятеля-мусульманина, так сказать, было бы вполне разумно зарезать Рэггли. В то же время мы не знаем никого, кто мог бы иметь разумную причину для убийства. Но… но я подумал…

Его лицо вдруг снова стало непроницаемым, и слова замерли на губах.

– В чем дело? – спросил инспектор.

– Я знаю, это звучит странно, – отозвался отец Браун далеким голосом, – но я подумал, что в определенном смысле не имеет значения, кто воткнул в него нож.

– Это что, новая мораль или старая добрая казуистика? – поинтересовался его друг. – Что, иезуиты действительно увлекаются убийствами?

– Я не говорил, что не имеет значения, кто его убил, – сказал отец Браун. – Конечно, человек, который всадил в него нож, вполне может быть тем человеком, который убил его. Но он может быть и совсем другим человеком. Так или иначе, это было сделано совсем в другое время. Полагаю, вы будете обследовать рукоять кинжала на отпечатки пальцев, но не придавайте им большого значения. Я могу придумать несколько причин, которые могли бы побудить других людей воткнуть нож в бедного старика – не слишком поучительных, но все же не имеющих ничего общего с убийством. Вам придется воткнуть в него еще несколько ножей, прежде чем вы приблизитесь к истине.

– Вы хотите сказать… – начал инспектор, напряженно глядевший на него.

– Я говорю о вскрытии для определения подлинной причины смерти, – ответил священник.

– Полагаю, вы правы – во всяком случае, насчет кинжала, – сказал инспектор. – Мы подождем врача, но я совершенно уверен, что он подтвердит ваши слова. Здесь совсем мало крови. Нож воткнули в труп, остывший несколько часов назад. Но почему?

– Наверное, для того, чтобы взвалить вину на мусульманина, – ответил отец Браун. – Готов признать, это мерзко, но все-таки это не убийство. По-моему, здесь есть люди, которые стараются хранить секреты, но не обязательно являются убийцами.

– Об этом я еще не думал, – произнес Гринвуд. – А почему вы так решили?

– Вчера, когда мы вошли в эту ужасную комнату, я сказал, что здесь было бы легко совершить убийство. Вы решили, что я имел в виду это дурацкое оружие, но я думал совсем о другом.

В течение следующих нескольких часов инспектор со своим другом провел самое тщательное дознание обо всех, кто входил в гостиницу и выходил на улицу за последние сутки. Они выяснили, как распределяли напитки, чьи бокалы были вымыты или остались немытыми, и навели подробные справки обо всех, кто мог бы оказаться причастным к делу. Могло сложиться впечатление, что отравили тридцать человек, а не одного.

Выяснилось, что посетители попадали в здание только через парадный вход, примыкавший к бару; все остальные входы были так или иначе перекрыты из-за ремонтных работ. Мальчик, подметавший крыльцо перед этим входом, не смог сообщить ничего вразумительного. До появления поразительного «турка в тюрбане» и проповедника идей трезвости посетителей почти не было, если не считать коммивояжеров, которые зашли «пропустить по стаканчику на скорую руку», по их собственному выражению. Они держались вместе, но между мальчиком и теми, кто находился внутри, возникло легкое разногласие. Мальчишка утверждал, что один коммивояжер на удивление быстро пропустил свой стаканчик и вышел на крыльцо в одиночестве, но бармен и управляющий не заметили такого независимого индивидуума. И управляющий и бармен довольно хорошо знали всех путешественников и не сомневались, что их компания была тесной. Сначала они болтали и пили за стойкой бара, потом наблюдали, как их барственный предводитель мистер Джукс ввязался в не очень серьезную перепалку с мистером Прайс-Джонсом, и, наконец, стали свидетелями весьма серьезных препирательств между мистером Акбаром и мистером Рэггли. Когда им сказали, что можно перейти в «комнату для коммерческих совещаний», они так и сделали, а поднос с напитками последовал за ними, как трофей.

– Почти ничего ценного, – подытожил инспектор Гринвуд. – Разумеется, усердные слуги перемыли всю посуду, включая бокал старого Рэггли. Если бы все не были такими прилежными, сыщикам было бы гораздо легче работать.

– Да, – отозвался отец Браун, и на его лице снова появилась неуверенная улыбка. – Иногда мне кажется, что гигиену изобрели преступники. А может быть, реформаторы в области гигиены изобрели преступления – у некоторых из них вполне преступный вид. Все твердят о вонючих притонах и грязных трущобах, где гнездится преступность, но на самом деле все как раз наоборот. Их называют грязными не потому, что там совершаются преступления, а потому, что там преступление легко заметить. Зато в чистых, ухоженных и опрятных местах преступник может чувствовать себя как рыба в воде. Там нет глины, где могли бы остаться отпечатки ног, нет ядовитых отбросов; любезные слуги смывают все следы убийства, а убийца может задушить шестерых своих жен подряд и сжечь их трупы – и все из-за нехватки доброй христианской грязи. Может быть, я слишком увлекся, но дело вот в чем. Так получилось, что вчера я видел один бокал, о котором мне хотелось бы узнать побольше, хотя с тех пор его, конечно, уже вымыли.

– Вы имеете в виду бокал Рэггли? – спросил Гринвуд.

– Нет, я имею в виду бокал незнакомца, – ответил священник. – Он стоял возле стакана из-под молока, и в нем еще оставалось на два пальца виски. Мы с вами не заказывали виски. Я помню, как управляющий, когда радушный Джукс предложил всем выпить за свой счет, выпил «капельку джина». Надеюсь, вы не думаете, что наш мусульманин на самом деле был любителем виски, нахлобучившим зеленый тюрбан для маскировки, или что преподобный Дэвид Прайс-Джонс выпил виски с молоком, не заметив этого.

– Большинство коммерсантов заказывают виски, – заметил инспектор. – Они предпочитают этот напиток.

– Да, и они обычно следят за тем, чтобы получить свой заказ, – сказал отец Браун. – В данном случае все бокалы аккуратно собрали и отнесли к ним в комнату. Но этот бокал остался на месте.

– Наверное, это случайность, – с сомнением в голосе произнес инспектор. – Если кто-то забыл выпивку, ему могли принести новую порцию.

Отец Браун покачал головой.

– Надо видеть людей такими, какие они есть. Эти люди – некоторые могут называть их чернью, другие обычными работягами, кому как нравится. По мне, достаточно сказать, что в целом это простой народ. Многие из них добряки, которые рады вернуться к жене и детишкам, но попадаются и мерзавцы, которые обзаводятся сразу несколькими женами в разных местах или даже убивают своих благоверных. Но повторяю, в целом это простые люди, и, заметьте, немного подвыпившие. Совсем чуть-чуть: многие герцоги и оксфордские профессора – настоящие пьяницы по сравнению с ними. Но в таком расслабленном состоянии человек подмечает разные вещи и громко говорит об этом. Самый незначительный инцидент развязывает им язык; если пивная пена переливается через край кружки, он восклицает: «Тпру, Эмма!» или «Лей веселей!» Помяните мои слова – совершенно невозможно, чтобы пятеро таких балагуров сидели за столом и кто-то из них, вдруг оказавшийся без выпивки, не поднял бы крик по этому поводу. Возможно, они все бы подняли крик одновременно. Англичанин, принадлежащий к другому сословию, может спокойно подождать, пока ему не принесут выпивку. Но такой непоседа обязательно завопит: «А как же я?», или «Эй, Джордж, разве я вступил в общество трезвости?», или «Разве ты видишь на мне зеленый тюрбан, Джордж?» – и так далее. Но бармен не слышал таких жалоб. Я не сомневаюсь, что бокал виски, оставшийся в баре, был почти до дна выпит кем-то еще, о ком мы до сих пор не подумали.

– Кто бы это мог быть? – спросил инспектор.

– Поскольку управляющий и бармен не слышали о таком человеке, вы сбрасываете со счетов единственные действительно независимые показания – слова мальчика, который подметал крыльцо. Он сказал, что человек, с виду похожий на коммивояжера, присоединился к общей компании, вошел в бар и почти сразу же вышел обратно. Менеджер и бармен не видели его – во всяком случае, так они говорят, – но он успел получить бокал виски в баре. Давайте назовем его Скорой Рукой простоты ради. Знаете, я нечасто вмешиваюсь в вашу работу; при всем моем желании вы справляетесь с ней лучше, чем я. Я никогда не приводил в действие механизм полицейского расследования, не преследовал преступников и так далее. Но теперь я впервые в жизни хочу почувствовать себя полицейским. Я хочу, чтобы вы нашли Скорую Руку, последовали за ним хоть на край света, задействовали все инфернальные механизмы, раскинули сеть по всем странам и народам и, наконец, поймали его. Это тот человек, который нам нужен.

Гринвуд безнадежно пожал плечами.

– Но есть ли у него лицо, форма или любое другое видимое качество, кроме скорой руки? – осведомился он.

– Он носил шотландский плащ с пристегивающимся капюшоном, – сказал отец Браун. – Еще он сказал мальчику на крыльце, что должен попасть в Эдинбург на следующее утро. Это все, что помнит мальчишка. Но я знаю, что ваша организация разыскивала людей и по более скудным приметам.

– Вы принимаете это очень близко к сердцу, – немного озадаченно сказал инспектор.

Священник тоже выглядел озадаченным собственными мыслями. Он нахмурился, присел на скамью и резко произнес:

– Видите ли, вы не совсем правильно меня поняли. Все люди важны. Вы имеете значение, я имею значение. Это один из самых трудных моментов в теологии.

Инспектор непонимающе смотрел на священника, но тот продолжал:

– Все мы имеем значение для Бога… Бог знает почему. Но это единственно возможное оправдание для существования полисменов.

Полисмен не выказал радости по поводу космического оправдания своего бытия.

– В конце концов, закон по-своему прав, – добавил отец Браун. – Если все люди что-то значат, то каждое убийство тоже что-то значит. То, что было сокровенно создано по образу и подобию Божьему, не должно быть втайне уничтожено. Но…

Он резко выделил последнее слово, как будто пришел к какому-то новому решению.

– Но, если выйти за пределы этой мистической сферы равенства, я не считаю, что большинство ваших громких убийств имеет особое значение. Будучи практичным, здравомыслящим человеком, я понимаю, что кто-то убил премьер-министра. Но будучи практичным здравомыслящим человеком, я не думаю, что премьер-министр важнее кого-то другого. Если смотреть с позиции важности человеческой жизни, я бы сказал, что его практически не существует. Неужели вы полагаете, что, если бы его и других общественных деятелей завтра убили всем скопом, не нашлось бы других людей, которые бы точно так же вставали и разглагольствовали о том, что «были предприняты все необходимые меры» или «правительство держит этот вопрос под строгим контролем»? Властители дум современного мира не имеют значения. Даже подлинные хозяева мира значат не так уж много, а все, о ком вы когда-либо читали в газетах, и вовсе ничего не значат.

Священник встал и несильно хлопнул ладонью по столу, что с ним случалось нечасто. Тон его голоса снова изменился.

– Но Рэггли многое значил. Он был одним из горстки людей, которые могли бы спасти Англию. Сумрачные и одинокие, как заброшенные дорожные указатели, они стоят вдоль дороги, которая все время ведет под уклон и заканчивается в болоте алчности и наживы. Декан Свифт, доктор Джонсон и старый Уильям Коббетт – всех их называли грубиянами и нелюдимами, но все они были любимы своими друзьями, как того и заслуживали. Разве вы не видели, как этот старик с львиным сердцем встал и простил своего врага, как умеют прощать только настоящие бойцы? Он сделал то, о чем болтал этот проповедник трезвости: стал образцом христианской добродетели и подал пример другим христианам. Когда такого человека тайно и грязно убивают, для меня это важно – так важно, что не грех и прибегнуть к полицейскому механизму… Нет, не стоит благодарности. Поэтому для разнообразия я действительно хочу обратиться к вам за помощью.

Следующие несколько суток прошли в неустанных поисках. Можно сказать, что маленький священник привел в действие все армии и следственные инструменты королевской полиции, подобно тому, как маленький Наполеон двигал батареи и военные соединения в своем грандиозном стратегическом замысле, охватившем всю Европу. Полицейские участки и почтовые отделения работали круглосуточно. Полисмены останавливали машины, перехватывали письма и наводили справки в сотне мест, пытаясь напасть на след призрачной фигуры, безликой и безымянной, одетой в шотландский плащ и с билетом до Эдинбурга.

Между тем следствие продвигалось и по другим линиям. Полный отчет о вскрытии еще не пришел, но все были уверены, что речь идет об отравлении. Главное подозрение естественным образом падало на вишневую наливку, а главными подозреваемыми, естественно, оказывались служащие гостиницы.

– Скорее всего, это управляющий, – угрюмо сказал Гринвуд. – Мне он показался скользким типом. Может быть, причастен кто-то из слуг, взять хотя бы бармена. Он похож на обидчивого человека, и Рэггли, со своим неуемным темпераментом, мог ненароком задеть его, хотя потом всегда был щедр. Но в конце концов, как я уже говорил, главное подозрение падает на управляющего.

– Я понимаю, что главное подозрение падает на него, – сказал отец Браун. – Именно поэтому для меня он чист. Видите ли, мне кажется, что кому-то хотелось, чтобы подозрение пало на управляющего или на одного из слуг. Вот почему я сказал, что в гостинице легко совершить убийство… Но вам лучше самому расспросить его.

Инспектор ушел, но вернулся на удивление быстро и застал своего друга просматривающим документы, которые представляли собой нечто вроде досье с описанием бурной карьеры Джона Рэггли.

– Удивительное дело, – сказал инспектор. – Я думал, что потрачу несколько часов на перекрестный допрос этого скользкого лягушонка, потому что формально у нас нет никаких улик против него. Вместо этого он сразу же раскололся и со страху, похоже, выложил мне все, что знает.

– Да, – отозвался отец Браун. – Вот так же он испугался, когда нашел труп Рэггли, отравленного в его гостинице. Он настолько потерял голову, что не нашел ничего лучшего, как украсить труп турецким кинжалом и взвалить вину на мусульманина. Его самого можно обвинить лишь в трусости; он последний, кто мог бы воткнуть нож в живого человека. Готов поспорить, он долго собирался с духом, прежде чем воткнуть нож в мертвого. Он испугался, что его обвинят в том, чего он не совершал, и в результате выставил себя дураком.

– Пожалуй, мне стоит поговорить и с барменом, – заметил Гринвуд.

– Пожалуй, – согласился священник. – Сам я не верю, что это был кто-либо из работников гостиницы, уж слишком все подстроено, чтобы подозрение пало на них… Но послушайте, вы видели эти материалы о Джоне Рэггли? Он прожил очень интересную жизнь; хотелось бы, чтобы кто-нибудь написал его биографию.

– Я сделал заметки обо всем, что может иметь отношение к делу, – ответил инспектор. – Он был вдовцом, но однажды поссорился из-за своей жены с шотландским агентом по торговле земельными участками, который тогда жил в этих местах. Ссора была очень бурной. Говорят, он ненавидел шотландца; может быть, в этом причина… я понимаю, почему вы так зловеще улыбаетесь. Шотландец! Может быть, человек из Эдинбурга!

– Возможно, – сказал отец Браун. – Но также возможно, что он недолюбливал шотландцев, помимо личных причин. Любопытно, что тори, радикальные консерваторы, или как их ни называй, – иными словами, все, кто противился торгашескому движению вигов, – неприязненно относились к шотландцам. Это и Коббетт и доктор Джонсон… Свифт описал шотландский акцент в одном из своих самых язвительных пассажей, и даже Шекспира обвиняли в предубежденном отношении к ним. Пожалуй, тому была причина. Шотландцы жили на скудной сельскохозяйственной земле, которая потом стала богатой промышленной землей. Они были деятельными и способными людьми, искренне считавшими, что несут блага индустриальной цивилизации с севера. Они просто не представляли, что значат долгие столетия земледельческой цивилизации на юге. Их предки тоже были земледельцами, но нецивилизованными… Что ж, нам остается лишь ждать новостей.

– Едва ли вы дождетесь свежих новостей от Шекспира и доктора Джонсона, – ухмыльнулся полисмен. – Увы, мнение Шекспира о шотландцах не может служить уликой.

Отец Браун поднял брови, словно удивленный новой мыслью.

– Если подумать, даже у Шекспира можно найти неплохие улики, – сказал он. – Шекспир нечасто упоминает о шотландцах, но он любил высмеивать валлийцев.

Инспектор всмотрелся в своего друга; ему показалось, что он видит намек на живую игру ума за сдержанным выражением лица.

– Ей-богу, – наконец сказал он, – кто бы мог подумать, что подозрение повернется в эту сторону?

– Отчего же, – добродушно отозвался отец Браун. – Вы начали с фанатиков и сказали, что они способны на все. Вчера в баре мы имели удовольствие лицезреть самого громогласного, оголтелого и тупоголового фанатика современности. Если упрямый идиот с одной идеей в голове способен на убийство, то я отдам предпочтение своему преподобному валлийскому собрату Прайс-Джонсу перед всеми азиатскими факирами. Кроме того, как я вам говорил, его отвратительный молочный стакан стоял на стойке рядом с недопитым бокалом виски.

– Который, по вашему мнению, был связан с убийством, – задумчиво произнес Гринвуд. – Послушайте, я уже не понимаю, серьезно вы говорите или нет.

Инспектор продолжал всматриваться в лицо своего друга, сохранявшее непроницаемое выражение, но тут пронзительно зазвонил телефон, стоявший за стойкой бара. Гринвуд откинул доску, быстро прошел за стойку, снял трубку и прижал ее к уху. Несколько мгновений он слушал, а потом испустил возглас, обращенный не к собеседнику, а к миру в целом. Он снова прислушался, отрывисто вставляя между паузами:

– Да, да… приезжайте немедленно; если возможно, привезите его с собой… Отличная работа… Поздравляю вас.

Инспектор Гринвуд вернулся в зал помолодевшим человеком. Он важно опустился на табурет и уперся руками в колени.

– Отец Браун, я не знаю, как вам это удалось, – сказал он. – Вы как будто знали, кто убийца, когда мы еще не догадывались о его существовании. Он был никем и ничем – всего лишь незначительное противоречие в показаниях. Никто в гостинице не видел его, мальчишка на крыльце едва смог вспомнить его. Это был не человек, а тень сомнения, промелькнувшая из-за лишнего бокала из-под виски. Но мы поймали его, и это тот самый человек, который нам нужен.

Отец Браун встал, охваченный внезапным предчувствием и машинально сжимая бумаги, представлявшие большую ценность для будущего биографа Джона Рэггли. Вероятно, этот жест подвигнул его друга на дальнейшие разъяснения.

– Да, мы взяли Скорую Руку. Он действительно оказался проворным и неуловимым, как ртуть. Его только что поймали; по его словам, он собрался порыбачить в Оркни. Но это тот самый человек – шотландский торговец недвижимостью, который соблазнил жену Рэггли; тот человек, который пил шотландское виски в баре, а потом уехал на поезде в Эдинбург. Никто бы не узнал о нем, если бы не вы.

– Но я имел в виду… – растерянным тоном начал отец Браун.

В этот момент перед входом в гостинцу раздался лязг и рокот тяжелых автомобилей, и в дверях бара замаячили двое или трое полицейских. Один из них, которому инспектор предложил сесть, подчинился с одновременно довольным и усталым видом. Он с восхищением посмотрел на отца Брауна.

– Да, сэр, мы поймали убийцу, – сказал он. – Тут нет сомнений, потому что он едва не прикончил меня. Раньше мне доводилось задерживать крепких парней, но такой попался впервые: пнул меня в живот, словно лошадь копытом лягнула, и чуть было не удрал от пяти полисменов. На этот раз вы получили настоящего убийцу, инспектор.

– Где он? – осведомился отец Браун.

– В полицейском фургоне, сидит в наручниках, – ответил полицейский. – Лучше пусть остается там до поры до времени.

Отец Браун тяжело опустился, почти рухнул в кресло, и бумаги, которые он нервно тискал в руках, вдруг разлетелись по полу вокруг него, словно пласты слежавшегося снега. Не только выражение лица, но и все его тело создавало впечатление лопнувшего воздушного шарика.

– Ох… ох… – приговаривал он, как будто любое добавление было излишним. – Ох… Опять я это сделал.

– Если вы хотите сказать, что снова поймали преступника… – начал Гринвуд, но священник остановил его шипящим восклицанием, похожим на звук пузырьков в стакане с содовой.

– Я хочу сказать, что это случается постоянно, но не возьму в толк, почему. Я всегда стараюсь выражаться ясно, но другие вкладывают в мои слова совершенно иной смысл.

– Теперь-то в чем дело? – воскликнул Гринвуд, охваченный внезапным раздражением.

– Понимаете, я что-то говорю, – произнес отец Браун слабым голосом, который сам по себе передавал незначительность сказанного, – но что бы я ни говорил, в моих словах находят нечто большее. Однажды я увидел разбитое зеркало и сказал: «Здесь что-то случилось», а мне ответили: «Да, вы правы, двое мужчин боролись друг с другом, а потом один выбежал в сад», и так далее. Я этого не понимаю. Для меня «что-то случилось» и «двое мужчин боролись друг с другом» – совершенно разные вещи. Осмелюсь утверждать, я читал старинные трактаты по логике. То же самое происходит и сейчас. Похоже, вы все уверены, что этот человек убийца, но я не называл его убийцей. Я сказал, что это тот человек, который нам нужен. Это действительно так: я очень хочу увидеть его. Он мне нужен как единственный человек, которого у нас до сих пор нет в этом отвратительном деле, – как свидетель!

Полицейские, нахмурившись, смотрели на него, словно пытались осознать новый и неожиданный поворот в споре. После небольшой паузы священник возобновил свои объяснения:

– С первой минуты, когда я вошел в этот пустой бар, или салун, то понял, что все дело в его пустоте и уединении. У любого там была возможность остаться наедине с собой – иными словами, без свидетелей. Когда мы вошли, управляющего и бармена не было на месте. Но когда они были в баре? Какой смысл воссоздавать хронологию событий, если кто угодно мог оказаться где угодно? Сплошное белое пятно из-за отсутствия свидетелей. Я все же полагаю, что бармен или кто-то еще находился в баре незадолго до нашего прихода, поэтому шотландец смог получить шотландское виски. Но мы не можем даже гадать, кто отравил шерри-бренди, предназначенное для бедного Рэггли, пока точно не установим, кто и когда побывал в баре. Теперь я хочу, чтобы вы оказали мне еще одну услугу, несмотря на это глупое недоразумение, очевидно произошедшее по моей вине. Я хочу, чтобы вы собрали всех людей, побывавших в этой комнате, – думаю, всех их можно найти, если только мусульманин не отправился обратно в Азию, – а потом освободить несчастного шотландца от наручников, привести его сюда и расспросить, кто подавал ему виски, кто еще находился в баре и так далее. Он – единственный человек, чьи показания включают тот момент, когда произошло преступление. Не вижу ни малейших причин сомневаться в его словах.

– Но послушайте, – запротестовал Гринвуд, – выходит, мы возвращаемся к персоналу гостиницы? Кажется, вы уже согласились, что управляющий не может быть убийцей. Это бармен или кто-то еще?

– Не знаю, – безучастно отозвался священник. – Я не уверен даже насчет управляющего. О бармене мне вообще ничего не известно. Управляющий, возможно, о чем-то умалчивает, даже если он не убийца. Но я точно знаю, что существует единственный свидетель, который мог что-то видеть. Поэтому я и просил, чтобы полицейские ищейки отправились за ним хоть на край света.

Когда таинственный шотландец наконец предстал перед собравшимися, он оказался внушительным мужчиной, высоким, узколицым, с выступающими скулами, резко очерченным носом и пучками рыжих волос на голове. Он носил не только шотландский плащ-накидку, но и шотландскую шапку с завязывающимися лентами. Его насупленный и враждебный вид был вполне понятен, но каждый мог видеть, что такой человек будет оказывать сопротивление при аресте и не погнушается насилием. Неудивительно, что у него дошло до драки с таким задирой, как Рэггли, а обстоятельства его задержания убедили полицейских в том, что они имеют дело с типичным убийцей. Но он называл себя уважаемым фермером из Абердиншира по имени Джеймс Грант, и каким-то образом не только отец Браун, но даже инспектор Гринвуд – проницательный человек с огромным опытом – вскоре убедился, что сдержанная ярость шотландца была свидетельством его невиновности, а не вины.

– Мистер Грант, – серьезно сказал инспектор, без всяких объяснений принявший учтивый тон. – Мы хотим получить от вас лишь показания по одному очень важному факту. Я глубоко сожалею о недоразумении, из-за которого вы пострадали, но уверен, что вы не откажетесь помочь правосудию. По нашим сведениям, вы зашли в этот бар сразу же после открытия, примерно в половине шестого, и заказали бокал виски. Мы точно не знаем, кто из служащих гостиницы – бармен, управляющий или еще кто-то – находился в баре в это время. Будьте добры, взгляните на этих людей и скажите, есть ли среди них тот, кто подал вам виски.

– Да, он здесь, – произнес Грант с угрюмой улыбкой после того, как обвел присутствующих острым взглядом. – Я узнаю его где угодно, и вы согласитесь – такого здоровяка трудно не заметить. В вашей гостинце все слуги так же важничают, как он?

Взгляд инспектора оставался жестким и неподвижным, а лицо отца Брауна ничего не выражало, но на многих других лицах отразилась тень сомнения. Бармен был не особенно высоким и вовсе не спесивым, а управляющий недотягивал и до среднего роста.

– Мы хотим только опознать бармена, – монотонным, бесцветным голосом произнес инспектор. – Разумеется, нам известно, кто это, но нам нужно получить от вас независимое подтверждение. Итак…

Он внезапно замолчал.

– Да вот же он, – устало отозвался шотландец и указал пальцем.

Одновременно с этим жестом огромный Джукс, князь разъезжих торговцев, вскочил на ноги, словно разбушевавшийся слон, а трое полисменов вцепились в него, словно охотничьи псы в дикого зверя.

– Все достаточно просто, – сказал отец Браун своему другу спустя некоторое время. – Как я уже говорил, в тот момент, когда я вошел в бар, то сразу же подумал: если бармен оставляет зал без присмотра, ничто не помешает мне или вам зайти за стойку и всыпать яд в любую из бутылок, поджидающих своих клиентов. Разумеется, более практичный отравитель поступил бы как Джукс, то есть заменил обычное вино отравленным, потому что это можно сделать мгновенно. Он торгует спиртными напитками, поэтому для него не составляло труда держать наготове бутылочку шерри-бренди точно такого же образца. Конечно, есть одно условие, которое в данном случае удалось обойти. Если отравить пиво или виски, которое пьют многие люди, это приведет к массовой гибели. Но когда известно, что человек пьет что-то одно и не слишком популярное среди других – например, вишневую наливку, – это все равно что отравить его в собственном доме. Даже еще безопаснее, потому что подозрение моментально падет на служащих гостиницы, и даже если кто-то заподозрит одного из сотни клиентов, он ни за что на свете не сможет доказать это. Такое убийство можно назвать едва ли не самым анонимным и безответственным, какое может совершить человек.

– Но почему же убийца совершил его? – спросил инспектор.

Отец Браун встал и аккуратно собрал бумаги, которые уронил на пол в минуту растерянности.

– Разрешите привлечь ваше внимание к материалам будущей биографии под названием «Жизнь и письма Джона Рэггли», – с улыбкой сказал он. – А может быть, лучше обратиться к его собственным словам? На этом самом месте он намекнул, что собирается обнародовать скандал, связанный с руководством гостиниц. Обычное дело – сговор между владельцами и оптовыми продавцами спиртного, дающими взятки, чтобы их бизнес получил монополию на поставку всей выпивки, которую продают в гостинице. Никаких взаимных угроз и шантажа, просто махинация за счет клиентов, которых управляющий якобы должен честно обслуживать. Это уголовное правонарушение. Поэтому находчивый Джукс, знаток местных обычаев, при первой возможности заглянул в пустой бар, зашел за стойку и подменил бутылку. К несчастью для него, в этот момент в бар ввалился шотландец и потребовал виски. Ему поневоле пришлось сыграть роль бармена и обслужить посетителя, и он испытал большое облегчение, когда убедился, что тот лишь зашел выпить на скорую руку.

– Сдается, вы сами можете кого угодно обставить на скорую руку, – заметил Гринвуд, – особенно если говорите, что с самого начала что-то заподозрили в пустой комнате. Вы сразу же заподозрили Джукса?

– Да, он производил впечатление богатого человека, – уклончиво ответил отец Браун. – Знаете, когда у человека глубокий, сочный голос, обычно свойственный богатеям? Вот я и задумался, почему у него такой отвратительно богатый голос, когда все честные работяги вокруг него похожи на бедняков? Но, наверное, последние сомнения развеялись после того, как я увидел его сверкающую галстучную булавку.

– Потому что она была фальшивой? – с сомнением в голосе осведомился инспектор.

– Да нет, потому что она была настоящей, – ответил отец Браун.

Зеленый человек

Молодой человек в бриджах, с жизнерадостным и энергичным выражением лица играл в гольф сам с собой на поле, которое было расположено параллельно песчаному пляжу и морю, отливавшему серым в вечерних сумерках. Он не просто гонял мячик как попало, а практиковал отдельные удары с сосредоточенной яростью, словно маленький и аккуратный вихрь. Он быстро выучил много игр, но утрачивал интерес к ним немного быстрее, чем усваивал правила. Его губила склонность к замечательным предложениям, благодаря которым человек может научиться играть на скрипке за шесть уроков или приобрести безупречное французское произношение на заочных курсах. Он жил в разреженной атмосфере заманчивой рекламы и радужных надежд. В настоящее время молодой человек был личным секретарем адмирала Майкла Крейвена, владельца большого дома за парком, граничившим с полем для гольфа. Будучи честолюбивым, он не собирался до бесконечности оставаться личным секретарем у кого бы то ни было. Но он был достаточно рассудителен, чтобы знать, что лучший способ избавиться от секретарской работы – быть отличным секретарем. Соответственно, он был очень хорошим секретарем и разбирался с постоянно накапливавшимися завалами корреспонденции адмирала с таким же сосредоточенным усердием, с каким подходил к мячу для гольфа. Сейчас ему приходилось иметь дело только с корреспонденцией, и он был волен поступать по собственному усмотрению, потому что последние полгода адмирал находился в плавании, и, хотя теперь он возвращался домой, его не ждали в ближайшие часы, а возможно, и дни.

Широкой спортивной походкой молодой человек, которого звали Харолдом Харкером, преодолел гребень зеленого дерна, ограничивавший поле для гольфа, и, посмотрев на море через пески, увидел странное зрелище. Оно было нечетким, потому что небо, затянутое грозовыми облаками, темнело с каждой минутой, но на мгновение ему словно пригрезился сон из давно ушедших дней или драма, разыгрываемая призраками из другой исторической эпохи.

Последние лучи заката тянулись медными и золотыми полосами над темной полоской моря, которое казалось скорее черным, а не синим. Но еще темнее на фоне западного сияния, словно фигуры в театре теней, проступали резкие контуры двух мужчин со шпагами и в треуголках, как будто только что высадившихся на берег с одного из деревянных кораблей Нельсона. Это не было такой галлюцинацией, которая могла бы привидеться мистеру Харкеру, даже если бы он был подвержен галлюцинациям. Он принадлежал к сангвиническому типу людей с научным складом ума и с гораздо большей вероятностью вообразил бы летающие корабли будущего, а не боевые корабли прошлого. Поэтому он пришел к вполне разумному выводу, что даже футурист может поверить своим глазам.

Иллюзия длилась не более мгновения. То, что он увидел со второго взгляда, было необычным, но не фантастическим. Два человека, шагавшие по песку на расстоянии примерно пятнадцати ярдов друг от друга, были обычными современными морскими офицерами, но одетыми в почти экстравагантную парадную форму, которую офицеры по возможности стараются не надевать, за исключением больших праздников и визитов особ королевского рода. В человеке, идущем впереди, который не проявлял никакого интереса к своему спутнику, Харкер сразу же узнал своего работодателя: адмирал имел нос с высокой горбинкой и носил бородку клинышком. Человека, идущего позади, он не знал, зато понимал кое-что в обстоятельствах, связанных с парадной формой. Ему было известно, что, когда корабль адмирала стоит в соседнем порту, его посещает с официальным визитом некая высочайшая особа. Это объясняло их наряд. Но Харкер также был знаком с офицерскими обычаями и с поведением адмирала. Что могло заставить адмирала сойти на берег при полном параде, когда ему хватило бы пяти минут, чтобы переодеться в гражданскую одежду или хотя бы в обычную форму, – это ускользало от понимания секретаря. Такое обстоятельство выглядело крайне маловероятным и в течение многих недель оставалось одной из главных тайн этой таинственной истории. Зрелище этих пышных придворных регалий на пустынной сцене, разделенной между темным морем и песком, имело нечто общее с комической оперой.

Второй мужчина выглядел еще более необычно, несмотря на безупречную форму лейтенанта, и отличался еще более необычным поведением. Его походка была странно тяжелой и неровной; он то замедлял, то ускорял шаг, словно никак не мог решить, стоит обогнать адмирала или нет. Адмирал был глуховат и определенно не слышал шагов по мягкому песку у себя за спиной, но если бы кто-нибудь изучил эти отпечатки ног на манер сыщика, то мог бы выдвинуть двадцать предположений, от хромоты до танца. Смуглое лицо мужчины скрывалось в тени, но глаза то и дело стреляли по сторонам и поблескивали, выдавая его волнение. Один раз он пустился бегом, но быстро перешел на медленную и бесшабашную походку вразвалочку. Потом он, с точки зрения Харкера, совершил нечто немыслимое для любого офицера военно-морского флота его величества, окажись он даже в клинике для буйнопомешанных. Он обнажил шпагу.

В этот удивительный момент на грани чуда обе идущие фигуры исчезли за мысом на берегу. Изумленный секретарь лишь успел заметить, как смуглый незнакомец небрежным движением срубил головку прибрежного остролиста своим блестящим клинком. Казалось, он совершенно отказался от намерения догнать другого человека, но на лице Хэролда Харкера отразилось тяжкое раздумье. Некоторое время он стоял, размышляя, а потом зашагал прочь от берега к дороге, проходившей мимо ворот особняка и приближавшейся к морю по длинной кривой.

Именно по этому изгибу дороги и должен был прийти адмирал, принимая во внимание направление, в котором он шел, и исходя из естественного предположения, что он возвращается домой. Путь вдоль песков, ниже поля для гольфа, поворачивал в сторону от моря прямо за мысом, превращался в дорогу и вел к воротам Крейвен-Хаус. Туда со свойственной ему порывистостью и устремился секретарь в надежде встретить своего патрона, идущего домой. Но адмирал, по всей видимости, не собирался домой. Как ни странно, секретарь тоже объявился в доме лишь много часов спустя, и эта долгая задержка породила немалую тревогу и растерянность в Крейвен-Хаус.

За колоннами и пальмами этого чересчур величественного загородного дома ожидание постепенно сменялось беспокойством. Дворецкий Грайс, крупный мрачный мужчина, необычно молчаливый в общении как с господами, так и со слугами, выказывал признаки обеспокоенности, расхаживая по обширному холлу и поглядывая на окна со стороны парадного, выходившие на белую дорогу к морю. Сестра адмирала Мэрион, присматривавшая за домом в его отсутствие, сочетала орлиный нос своего брата с более чванливым выражением лица; она была разговорчивой и выражала свои мысли довольно бессвязно, хотя и не без юмора, а в минуты волнения ее голос становился пронзительным, как у попугая какаду. Дочь адмирала Олив была смуглой мечтательной девушкой, немного рассеянной, молчаливой и меланхоличной, поэтому разговор в основном вела тетя, что ее вполне устраивало. Однако Олив умела внезапно и заразительно смеяться.

– Ума не приложу, почему они еще не здесь, – заговорила старшая дама. – Почтальон видел, как адмирал идет по берегу вместе с этим ужасным Руком. И почему только его называют лейтенантом Руком?

– Наверное, потому, что он и есть лейтенант, – предположила меланхоличная молодая дама, оживившись на мгновение.

– Не понимаю, почему адмирал держит его при себе, – фыркнула ее тетя, словно речь шла о домашней прислуге. Она очень гордилась своим братом и всегда называла его адмиралом, но ее представления о распределении полномочий между флотскими офицерами были, мягко говоря, неточными.

– Да, Роджер хмурый и необщительный, но это, конечно, не мешает ему быть хорошим моряком, – сказала Олив.

– Моряком! – воскликнула ее тетя, издав одну из своих пронзительных попугайских нот. – По-моему, он не похож на моряка. «Полюбила моряка красотка», как пели в годы моей юности… Только подумать об этом! Моряк должен быть веселым, свободным и бесшабашным. А этот не поет моряцких песен и не танцует хорнпайп[5].

– Вообще-то адмирал тоже нечасто танцует хорнпайп, – заметила девушка.

– Полно, ты понимаешь, что я имею в виду, – парировала пожилая дама. – В нем нет ни бодрости, ни живости – ничего. Даже из этого паренька, секретаря, получился бы лучший моряк.

Трагическое выражение лица Олив преобразилось вместе с ручейком приятного и мелодичного смеха.

– Уверена, мистер Харкер станцует для вас хорнпайп, – сказала она, – и еще заявит, что выучил танец за полчаса по книжному руководству. Он всегда так учится.

Внезапно она перестала смеяться, посмотрела на напряженное лицо своей тетушки.

– Мистер Харкер тоже почему-то не приходит, – добавила она.

– Мне нет дела до мистера Харкера, – ответила тетя, встала и выглянула в окно.

Желтоватый вечерний свет уже давно сменился серым и теперь начал белеть от луны, восходящей над обширным и плоским прибрежным ландшафтом, где взгляд не останавливался ни на чем, кроме рощицы искривленных ветрами деревьев вокруг пруда и длинного, темного силуэта таверны «Зеленый человек», стоявшей на берегу. Повсюду, включая дорогу, не было заметно ни единого живого существа. Никто не видел ни человека в треуголке, раньше прошедшего вдоль берега, ни другую странную фигуру, следовавшую за ним. Никто не видел и секретаря, наблюдавшего эту картину.

Лишь после полуночи секретарь наконец ворвался в дом и разбудил жильцов. Его лицо, белое, как у привидения, казалось еще более бледным на фоне невозмутимой физиономии и солидной фигуры инспектора полиции. Багровое, тяжеловесное и безразличное лицо инспектора странным образом больше напоминало маску злого рока, чем бледные черты секретаря. Женщинам со всевозможными предосторожностями и околичностями сообщили, что тело адмирала Крейвена недавно выловили из водорослей и нечистот в пруду под деревьями. Адмирал утонул и был непоправимо мертв.

Каждый знакомый секретаря Хэролда Харкера легко мог предположить, что, несмотря на свое волнение, на следующее утро он постарался быть в центре внимания. Он увлек инспектора, с которым встретился прошлым вечером на дороге около «Зеленого человека», в отдельную комнату для частной консультации. Там он принялся допрашивать инспектора, как тот сам мог бы допрашивать неотесанного мужлана. Но инспектор Бернс был крепким орешком, либо слишком умным, либо слишком глупым, чтобы негодовать из-за подобных мелочей. Вскоре сложилось впечатление, что он далеко не так глуп, как могло показаться с первого взгляда, так как он избавился от назойливых вопросов Харкера в неторопливой, но методичной и рациональной манере.

– Итак, – произнес Харкер (в тот момент его голова была полна текстов из руководства под названием «Как стать сыщиком за десять дней»), – полагаю, мы имеем дело с классическим треугольником: несчастный случай, убийство или самоубийство.

– Не знаю, при чем здесь несчастный случай, – ответил полисмен. – Еще не стемнело, и пруд находился в пятидесяти ярдах от дороги, которую адмирал знал как свои пять пальцев. С таким же успехом он мог пойти и аккуратно лечь в лужу посреди улицы. Что касается самоубийства, это довольно смелое, но ничем не подкрепленное предположение. Адмирал был бодрым, преуспевающим и очень богатым человеком, почти миллионером, хотя, разумеется, это ничего не доказывает. Он выглядел совершенно нормальным и довольным личной жизнью, так что он был последним человеком, которого я мог бы заподозрить в желании утопиться.

– Итак, – повторил секретарь, понизив голос от восторга, – полагаю, мы подошли к третьей возможности.

– Полагаю, не стоит слишком спешить, – сказал инспектор, к вящей досаде Харкера, который вечно куда-то спешил. – Естественно, есть несколько обстоятельств, которые хотелось бы прояснить. К примеру, хотелось бы узнать о его собственности. Вам известно, кто ее унаследует? Вы его личный секретарь; вы знаете что-либо о его завещании?

– Я секретарь, но не настолько личный, – ответил молодой человек. – Его поверенные в делах – господа Уиллис, Хардман и Дайк на Сатфорд-Хай-стрит; думаю, завещание хранится у них.

– Хорошо, скоро я нанесу им визит, – сказал инспектор.

– Давайте сразу же отправимся к ним, – нетерпеливо предложил секретарь.

Не получив ответа, он дважды прошелся по комнате туда и обратно, а потом взорвал очередную бомбу.

– Что вы сделали с телом, инспектор? – поинтересовался он.

– Доктор Стрейкер сейчас обследует его в полицейском участке. Его рапорт будет готов примерно через час.

– Он не может быть готов так скоро, – заявил Харкер. – Мы сэкономили бы время, если бы встретились с доктором в адвокатской конторе.

Тут он замолчал, и его порывистый тон вдруг сменился некоторым замешательством.

– Послушайте, – сказал он. – Я хочу… сейчас нам нужно быть как можно внимательнее к молодой даме, несчастной дочери адмирала. Ей пришла в голову одна мысль, которая может показаться абсурдной, но мне не хотелось бы расстраивать ее. Она хочет проконсультироваться со своим другом, который сейчас находится в городе. Его зовут Браун. Он какой-то священник или пастор; она дала мне его адрес. Я не очень-то доверяю священникам, но…

Инспектор кивнул.

– Я сам не доверяю священникам, но вполне доверяю отцу Брауну, – сказал он. – Мне приходилось с ним работать над одним запутанным делом о краже драгоценностей. Ему следовало бы стать полицейским, а не священником.

Так и получилось, что когда они приехали в соседний городок, чтобы встретиться с доктором Стрейкером в адвокатской конторе, отец Браун уже сидел там, скрестив руки на ручке своего тяжелого зонта, и вел приятную беседу с единственным компаньоном фирмы, который оказался на месте. Доктор Стрейкер тоже прибыл, но, видимо, совсем недавно: он, аккуратно положив свои перчатки в цилиндр, поставил цилиндр на столик. Судя по кроткому и радостному выражению лунообразного лица священника и беззвучным смешкам пожилого седовласого адвоката, с которым он разговаривал, доктор еще не успел сообщить трагическое известие.

– Все-таки сегодня прекрасное утро, – говорил отец Браун. – Гроза прошла стороной. Я видел большие темные тучи, но вроде бы не пролилось ни капли дождя.

– Ни капли, – согласился адвокат, вертевший в руках ручку; это был мистер Дайк, третий партнер фирмы, – и на небе ни облачка. Отличный денек для отдыха.

Тут он обратил внимание на новоприбывших, отложил ручку и встал.

– Добрый день, мистер Харкер, как поживаете? – произнес он. – Я слышал, адмирала скоро ждут домой.

Голос Харкера глухо прозвучал в просторной комнате:

– Мне очень жаль, но мы принесли дурные вести. Адмирал Крейвен утонул, не успев добраться до дома.

В самой атмосфере приемной произошла перемена, хотя люди остались неподвижными. Оба смотрели на говорившего с таким выражением, словно невысказанная шутка застыла у них на губах. Оба повторили слово «утонул», переглянулись, а потом снова посмотрели на секретаря. На этот раз последовал залп коротких вопросов.

– Когда это произошло? – спросил священник.

– Где его нашли? – поинтересовался адвокат.

– Его нашли в пруду у побережья, неподалеку от таверны «Зеленый человек», – ответил инспектор. – Он был весь покрыт зеленой тиной и водорослями, так что сначала его трудно было опознать. Но доктор Стрейкер… В чем дело, отец Браун? Вам нехорошо?

– «Зеленый человек», – пробормотал отец Браун и поежился. – Извините… прошу прощения за мою слабость.

– Что вас расстроило? – спросил офицер полиции, внимательно смотревший на него.

– Наверное, то, что он был покрыт зеленой тиной, – ответил священник с нервным смешком. Потом он добавил более твердым голосом: – Я подумал, что это были морские водоросли.

Теперь все смотрели на священника как на сумасшедшего, однако следующее удивительное заявление исходило не от него. Мертвую тишину, повисшую в комнате, нарушил полицейский врач.

Доктор Стрейкер, даже судя по внешности, был незаурядным человеком. Очень высокий и угловатый, он одевался с официальной строгостью, но по старой моде, принятой в середине Викторианской эпохи. Несмотря на сравнительно молодой возраст, он носил очень длинную каштановую бороду, расправленную поверх жилета. По контрасту с бородой его лицо, с резкими чертами, но красивое на свой манер, казалось необычно бледным. В глубоко посаженных глазах просматривался слабый намек на косоглазие, не слишком вредивший его внешности.

Все обратили на это внимание, потому что он заговорил с неописуемой властностью, но сказал лишь следующее:

– Что касается подробностей, связанных с кончиной адмирала Крейвена, следует уточнить еще одно обстоятельство. – Он выдержал паузу и задумчиво добавил: – Адмирал Крейвен не утонул.

Инспектор стремительно повернулся к нему, на его лице был написан вопрос.

– Я только что осмотрел его тело, – ответил Стрейкер. – Причиной смерти явилась колотая рана в сердце, нанесенная узким клинком вроде стилета. Лишь после смерти, причем спустя некоторое время, труп спрятали в пруду.

Отец Браун разглядывал доктора Стрейкера с таким оживленным вниманием, какое он редко обращал на других людей. Когда группа людей, собравшихся в комнате, начала расходиться, он ненавязчиво присоединился к врачу, чтобы побеседовать с ним на улице. Их ничто не задерживало в конторе, кроме формального вопроса о завещании. Нетерпение молодого секретаря подогревалось профессиональным этикетом пожилого юриста. Но в конце концов – скорее благодаря тактичности священника, а не авторитету инспектора – последний был вынужден признать, что никакой тайны здесь не существует. Мистер Дайк с улыбкой сообщил, что завещание адмирала представляет собой обычный, ничем не примечательный документ, по которому все состояние переходит к его единственной дочери Олив, и нет никаких причин скрывать этот факт.

Врач и священник медленно шли по улице, тянувшейся за пределы городка по направлению к Крейвен-Хаус. Харкер со своей обычной энергией вырвался вперед, стремясь куда-нибудь попасть, но двое других больше интересовались беседой, чем дорогой. Высокий доктор обратился к низенькому священнику довольно загадочным тоном:

– Итак, отец Браун, что вы думаете об этом?

Отец Браун пристально посмотрел на него.

– Кое-что приходит мне в голову, но главная беда в том, что я едва знал адмирала, хотя и встречался с его дочерью, – ответил он.

– Адмирал был таким человеком, о которых говорят, что у них нет ни одного врага, – мрачно произнес доктор.

– Мне кажется, вы имеете в виду что-то другое, о чем лучше умолчать, – сказал священник.

– О, это не мое дело, – поспешно, но довольно резко ответил Стрейкер. – У него были свои причуды. Однажды он угрожал мне судом из-за операции, но потом, видимо, передумал. Меня не удивит, если он грубо обходился со своими подчиненными.

Отец Браун, который смотрел на фигурку секретаря, ушедшего далеко вперед, вдруг осознал причину его спешки. Примерно в пятидесяти ярдах перед секретарем дочь адмирала медленно брела по дороге к отцовскому дому. Вскоре Харкер поравнялся с ней, и все остальное время отец Браун наблюдал за безмолвной драмой двух человеческих спин, уменьшавшихся с расстоянием. Секретарь явно был чем-то взволнован, но если священник и догадался о причине его волнения, то сохранил ее при себе. Когда они подошли к углу дома, где жил доктор, он ограничился краткой фразой:

– Не знаю, можете ли вы еще что-нибудь рассказать.

– С какой стати? – отрывисто бросил доктор и ушел, оставив неопределенность по поводу того, мог ли он вообще что-нибудь рассказать, а если мог, то почему должен был это сделать.

Отец Браун продолжил путь в одиночестве вслед за двумя молодыми людьми, но когда он приблизился к входу в аллею адмиральского парка, то был остановлен девушкой, которая вдруг развернулась и пошла прямо к нему. Ее лицо было необычно бледным, а глаза сверкали каким-то новым и еще безымянным чувством.

– Отец Браун, – тихо сказала она. – Мне нужно как можно скорее поговорить с вами. Вы должны выслушать меня, я не вижу другого выхода.

– Конечно, – ответил он так же невозмутимо, как если бы уличный мальчишка спросил его, который час. – Куда мы пойдем?

Девушка наугад привела его к одной из обветшавших парковых беседок, и они опустились на скамью под густым лиственным пологом. Она начала сразу же, как будто могла упасть в обморок, если не облегчит душу.

– Хэролд Харкер говорил мне разные вещи, – сказала она. – Он говорил ужасные вещи.

Священник кивнул, и она поспешно продолжила:

– Речь идет о Роджере Руке. Вы знаете Роджера?

– Мне говорили, что товарищи-моряки называют его Веселым Роджером, потому что он никогда не веселится и выглядит как пиратский череп с костями, – ответил Браун.

– Он не всегда был таким, – тихо промолвила Олив. – Должно быть, с ним произошло что-то очень странное. В детстве мы были друзьями и часто играли в песке на берегу. Он был очень бесшабашным и твердил, что собирается стать пиратом. Можно даже сказать, что он мог бы пойти на преступление, начитавшись бульварных романов, но в его представлении о пиратстве было нечто поэтическое. Тогда он действительно был Веселым Роджером. Наверное, он был одним из последних мальчишек, хранивших мечту о бегстве из дома на борту корабля. В конце концов родителям пришлось согласиться на его поступление в военно-морской флот. Но…

– Да, – терпеливо произнес отец Браун.

– Но, должно быть, бедный Роджер разочаровался в своей мечте, – продолжала она, сверкнув одной из своих редких улыбок. – Морские офицеры слишком редко держат в зубах кинжалы и размахивают абордажными саблями или черными флагами. Впрочем, это не объясняет произошедшей с ним перемены. Он просто застыл, стал замкнутым и угрюмым, словно ходячий мертвец. Теперь он все время избегает меня, но это не имеет значения. Мне кажется, его сломило какое-то горе, которое меня не касается. И вот… если Хэролд говорит правду, то это не горе, а сумасшествие или одержимость дьяволом.

– Что сказал Хэролд? – поинтересовался священник.

– Это так ужасно, что не хочется повторять, – ответила она. – Он клянется, что видел, как Роджер крался за моим отцом в тот вечер. Потом он помедлил и обнажил шпагу… а доктор говорит, отца закололи стальным острием… Я просто не могу поверить, что Роджер Рук способен на такое. Он угрюмый, а отец был вспыльчив, и они ссорились друг с другом, но что такое ссора? Я не могу сказать, что сейчас заступаюсь за старого друга, потому что он ведет себя со мной недружелюбно. Но в некоторых вещах испытываешь твердую уверенность, даже если речь идет о старом знакомом. Тем не менее Хэролд клянется, что он…

– Хэролд много и часто клянется, – сказал отец Браун.

Внезапно наступила тишина; потом девушка сказала уже другим тоном:

– Это правда, он дает и другие клятвы. Хэролд Харкер только что сделал мне предложение.

– Я должен поздравить вас или скорее его? – поинтересовался ее спутник.

– Я сказала, что он должен подождать, но он плохо умеет ждать. – Она неожиданно и не к месту рассмеялась. – Он сказал, что я его идеал, его высокая мечта и так далее. Он жил в Соединенных Штатах, но почему-то я никогда не вспоминаю об этом, когда он говорит о долларах, – только когда он говорит об идеалах.

– Полагаю, прежде чем решить насчет Хэролда, вы хотите узнать правду о Роджере, – очень мягко сказал священник.

Девушка заметно напряглась и нахмурилась, а потом внезапно улыбнулась.

– О, вы слишком много знаете, – сказала она.

– Я очень мало знаю, особенно об этом деле, – спокойно ответил священник. – Но я знаю, кто убил вашего отца.

Она побледнела, вскочила с места и впилась в собеседника взглядом. Отец Браун скривил губы и продолжил:

– Я свалял дурака, когда впервые осознал это. Кто-то спросил, где его нашли, а потом пошли разговоры о зеленой тине и «Зеленом человеке».

Отец Браун тоже встал. Решительно сжав ручку своего громоздкого зонта, он обратился к девушке еще более серьезным тоном, чем раньше:

– Я знаю еще кое-что, и это ключ к ответу на все ваши загадки, но пока что я ничего вам не скажу. Конечно, это плохо для вас, но далеко не так плохо, как то, что вы воображаете. – Он застегнул пальто и повернулся к воротам. – Я собираюсь повидать вашего мистера Рука в хижине на берегу, недалеко от того места, где его видел мистер Харкер. Думаю, он живет там. – И священник направился к пляжу.

Олив была впечатлительной девушкой, возможно, даже слишком впечатлительной для того, чтобы оставлять ее в одиночестве, где она могла обдумывать намеки, брошенные ее добрым знакомым. Но отец Браун спешил потому, что хотел найти лучшее лекарство от ее тягостных раздумий. Таинственная связь между реакцией священника и случайным разговором о пруде и трактире распадалась в ее воображении на сотни зловещих символов. «Зеленый человек» становился призраком, увитым жуткими водорослями и бродившим вокруг под луной; вывеска трактира превращалась в человеческую фигуру, словно свисавшую с виселицы, а сам трактир – в темную подводную таверну для утонувших моряков. И все же отец Браун выбрал самый быстрый путь, чтобы развеять подобные кошмары во вспышке ослепительного света, еще более таинственного, чем тьма.

Еще до заката в ее жизнь вернулось нечто, снова перевернувшее ее мир с ног на голову. Некое желание, о котором она почти не догадывалась, внезапно оказалось исполненным. Это было словно сон, вроде бы старый и знакомый, но все же непостижимый и невероятный. Роджер Рук шел к ней по песку, и даже когда он казался точкой на расстоянии, она знала, что он преобразился. По мере приближения она видела, что его смуглое лицо лучится смехом и восторгом. Он подошел прямо к ней, словно они никогда не расставались, и взял ее за плечи со словами:

– Слава богу, теперь я могу позаботиться о тебе!

Она не знала, что ответила, но слышала собственный голос, бессвязно спрашивавший, почему он так изменился и выглядит таким счастливым.

– Потому что я счастлив, – ответил он. – Я услышал дурные вести.

Все заинтересованные лица, включая нескольких, которые не выглядели заинтересованными, собрались на садовой дорожке, ведущей к Крейвен-Хаус, чтобы выслушать уже окончательно формальное оглашение завещания и более практические советы адвоката в связи с кончиной адмирала. За седовласым поверенным в делах, вооруженным завещательными документами, стояли инспектор, облеченный властными полномочиями, и лейтенант Рук, оказывавший неприкрытые знаки внимания своей даме. Некоторые удивились, увидев высокую фигуру доктора, другие были озадачены, увидев приземистую фигурку священника. Харкер, этот Летучий Меркурий, вышел им навстречу из главных ворот и повел на лужайку, а потом снова убежал вперед, чтобы подготовиться к приему посетителей. Он сказал, что вернется мигом, и все, кто наблюдал за его неуемной энергией, вполне могли поверить этому, но пока что они застряли на лужайке перед домом.

– Напоминает мне пробежку во время игры в крокет, – заметил лейтенант.

– Этот молодой человек очень раздосадован тем, что жернова закона не могут поспеть за ним, – произнес адвокат. – К счастью, мисс Крейвен в курсе наших профессиональных затруднений и отсрочек. Она любезно заверила меня, что по-прежнему доверяет моей медлительности.

– Мне хотелось бы так же доверять его быстроте, – неожиданно сказал доктор.

– Что вы имеете в виду? – нахмурившись, спросил Рук. – Вы хотите сказать, что Харкер слишком проворен?

– Слишком проворен и слишком медлителен, – пояснил доктор Стрейкер на свой загадочный манер. – Мне известен по крайней мере один случай, когда он не был таким проворным. Почему он полночи околачивался возле пруда и у «Зеленого человека», прежде чем инспектор нашел тело? Зачем он встретился с инспектором? Почему он хотел встретиться с инспектором перед таверной?

– Не понимаю вас, – сказал Рук. – Вы намекаете, что Харкер говорит неправду?

Доктор Стрейкер промолчал, а седой адвокат по-стариковски добродушно рассмеялся.

– Я не имею против этого молодого человека ничего более серьезного, чем его своевременная и достойная похвалы попытка обучить меня моему собственному делу.

– Кстати, он попытался учить меня и моему делу, – заметил инспектор, присоединившийся к группе перед домом. – Но это не имеет значения. А вот если за намеками мистера Стрейкера что-то кроется, это имеет значение. Я вынужден попросить вас выразиться яснее, доктор. Возможно, мне придется немедленно допросить его.

– Вон он идет, – сказал Рук, когда подвижная фигура секретаря снова возникла в дверном проеме.

В этот момент отец Браун, который оставался безмолвным и незаметным в конце процессии, поразил всех остальных, особенно тех, кто знал его. Он не только быстро вышел вперед, но и повернулся лицом к собравшимся с почти угрожающим видом, словно сержант, приказывающий солдатам остановиться.

– Стойте! – почти сурово произнес он. – Прошу прощения, но мне абсолютно необходимо первым встретиться с мистером Харкером. Я должен сказать ему нечто известное мне и больше никому, нечто важное для него. Это может предотвратить весьма трагическое недоразумение.

– О чем вы толкуете? – спросил адвокат Дайк.

– О дурных вестях, – ответил отец Браун.

– Послушайте… – раздраженно начал инспектор, но вдруг встретился взглядом со священником и припомнил странные дела, которые ему довелось видеть в былые дни. – Ладно, если бы это был любой другой человек, кроме вас, то я бы сказал, какая наглость…

Но отец Браун уже не мог слышать его и секунду спустя уже беседовал с Харкером на крыльце. Они прошлись взад-вперед несколько шагов, а потом исчезли в темных недрах дома. Лишь через двенадцать минут отец Браун вышел наружу в одиночестве.

К удивлению собравшихся, он не выказал намерения войти обратно в дом, когда все остальные наконец собрались это сделать. Вместо этого он опустился на шаткую скамью под лиственной беседкой и, пока процессия исчезала в дверях, раскурил трубку и стал мечтательно рассматривать зазубренные листья над головой и слушать пение птиц. Никто, кроме него, не обладал таким здоровым и неистощимым аппетитом к безделью.

Отец Браун был окутан облачком дыма и рассеянными мечтаниями, когда входные двери снова распахнулись и из общей сумятицы к нему устремилось несколько фигур. Олив и ее молодой почитатель Рук без труда одержали победу в этой гонке. Их лица были озарены изумлением, а лицо инспектора Бернса, тяжело топавшего позади, словно слон в посудной лавке, раскраснелось от возмущения.

– Что все это значит? – выдохнула Олив, едва остановившись. – Он исчез!

– Сбежал! – выпалил лейтенант. – Харкер только собрал свой чемодан и сбежал! Ушел через заднюю дверь, перелез через живую изгородь и умчался бог знает куда. Что вы ему сказали?

– Обойдемся без глупостей, – перебила Олив. – Конечно, отец Браун сказал, что его преступление раскрыто, и теперь он убежал. Не могу поверить, что он оказался таким злодеем!

– Ну что вы теперь натворили? – спросил инспектор, выступивший вперед. – Зачем вы меня так подвели?

– Да, – отозвался отец Браун. – Что я натворил?

– Вы позволили убийце уйти! – вскричал Бернс, и его голос прозвучал как гром в тихом саду. – Вы помогли убийце уйти! Как последний дурак, я дал вам предупредить его, и теперь он уже за несколько миль отсюда.

– Это правда, в свое время я помог нескольким убийцам, – сказал отец Браун и задумчиво добавил: – Но, как вы понимаете, я не помогал им совершить убийство.

– Но вы все знали, – настаивала Олив. – Вы с самого начала знали, что это он. Вот почему вы так расстроились, когда нашли тело; вот что имел в виду доктор, когда говорил, что подчиненный моего отца может испытывать неприязнь к нему.

– И я о том же, – раздраженно бросил инспектор. – Вы еще тогда знали, что он…

Отец Браун спокойно кивнул.

– Да, – сказал он. – Я еще тогда знал, что убийцей был старый Дайк.

– Кто? – спросил инспектор и замер в мертвой тишине, прерываемой лишь птичьими трелями.

– Я имею в виду мистера Дайка, поверенного в делах, – сказал отец Браун с видом учителя, объясняющего первоклассникам элементарные вещи. – Седовласого джентльмена, который собирается огласить завещание.

Все стояли как статуи, глядя на священника, пока он снова аккуратно набил трубку и чиркнул спичкой. Наконец Бернс собрался с силами и нарушил гнетущее молчание.

– Ради всего святого, почему? – едва ли не яростно воскликнул он.

– Почему? – повторил священник и встал, задумчиво попыхивая трубкой. – Что касается его мотивов… Полагаю, пришло время сообщить вам – или тем из вас, кто еще этого не знает, – важный факт, который служит ключом к этому делу. Это большая беда и тяжкое преступление, но речь идет не об убийстве адмирала Крейвена.

Он вгляделся в лицо Олив и очень серьезно добавил:

– Я сообщу вам дурную весть прямо и в нескольких словах, потому что считаю вас достаточно храброй и, наверное, достаточно счастливой, чтобы стойко принять ее. У вас есть сила и возможность показать себя великой женщиной. Дело в том, что вы не являетесь богатой наследницей.

Снова наступила тишина, и он возобновил объяснение:

– Увы, большая часть денег вашего отца пропала из-за финансовых махинаций этого седого джентльмена, который, к моему прискорбию, оказался мошенником. Адмирала Крейвена убили, чтобы он не смог раскрыть правду о том, как его ограбили. Факт его банкротства и вашего бедственного положения – единственный ключ не только к убийству, но и ко всем остальным загадкам этого дела.

Я сообщил мистеру Руку, что вы лишились наследства, и он сразу же поспешил вам на помощь. Мистер Рук – замечательный человек.

– Да будет вам, – сердито буркнул Рук.

– Мистер Рук – настоящее чудовище, – произнес отец Браун с невозмутимостью ученого мужа. – Он представляет собой анахронизм, атавизм, пережиток каменного века. Из всех варварских предрассудков, вроде бы полностью искорененных и вымерших в наши дни, честь и независимость занимают первое место. Впрочем, я не раз сталкивался с вымершими предрассудками. Мистер Рук – ископаемое животное, плезиозавр. Он не собирался жить на средства своей жены и не хотел, чтобы его называли охотником за приданым. Поэтому он замкнулся в себе и вернулся к жизни лишь после того, как я принес ему добрую весть о вашем разорении. Он хотел работать для своей жены, а не находиться у нее на содержании. Отвратительно, не правда ли? Теперь обратимся к более светлому персонажу – мистеру Харкеру.

Я сообщил мистеру Харкеру о вашем банкротстве, и он в панике убежал. Не будьте слишком суровы к нему. У него есть и высокие, и низменные порывы, но они все перепутаны. В честолюбии нет ничего плохого, но он называл свои амбиции «идеалами». Старинное чувство чести учило людей не доверять успеху и говорить: «Это подозрительный доход; наверное, это взятка». Новая трижды проклятая мораль общественного блага учит людей ставить знак равенства между добром и наживой. Вот и все, что можно сказать о нем; в остальных отношениях он добрый парень, подобно тысячам таких же. Любование звездами и карьерный успех – все это для него «возвышенное». Хорошая жена или богатая жена – все это для него «общественное благо». Но он не был циничным негодяем, иначе бы он просто бросил вас или обобрал, судя по ситуации. Он не мог взглянуть вам в глаза; пока вы были здесь, у него оставалась еще половина разбитых идеалов.

Я ничего не говорил адмиралу, но кто-то сделал это. Каким-то образом во время последнего корабельного парада до него дошла весть, что его друг, семейный юрист, предал его. Он так разбушевался, что совершил поступок, на который никогда не пошел бы в здравом уме. Он высадился прямо на берег в парадном мундире и треуголке, чтобы поймать преступника, и дал телеграмму в полицейский участок; именно поэтому инспектор бродил возле «Зеленого человека». Лейтенант Рук последовал за адмиралом на берег, потому что заподозрил семейную беду и надеялся, что сможет чем-то помочь и снискать благосклонность одной юной дамы. Отсюда его нерешительное поведение. Что касается шпаги, которую он обнажил, когда думал, что находится в одиночестве, это дело воображения. Он романтический человек, с детства мечтавший о шпагах и морских приключениях, но оказался на такой службе, где разрешалось носить шпагу лишь раз в два-три года. Он играл с оружием, как мальчишка. Если вы этого не понимаете, я могу лишь сказать вслед за Стивенсоном: «Вам никогда не стать пиратом». Еще это значит, что вам никогда не стать поэтом и вы никогда не были мальчишкой.

– Я никогда не была мальчишкой, – серьезно сказала Олив. – Но думаю, я понимаю.

– Почти каждый мужчина будет играть с чем-то похожим на меч или кинжал, даже если это всего лишь нож для разрезания бумаги, – задумчиво продолжал священник. – Поэтому мне показалось очень странным, когда адвокат этого не сделал.

– Что вы имеете в виду? – спросил Бернс. – Чего он не сделал?

– Вы не обратили внимания, что во время нашей первой встречи в конторе адвокат играл с ручкой, а не с ножиком, хотя рядом лежал очень красивый стальной нож для разрезания бумаги в форме стилета? Ручка была пыльной и заляпанной чернилами, в то время как нож только что вычистили. Но он не играл с ножом: даже для убийц существуют пределы иронии.

– Послушайте, – сказал инспектор после небольшой паузы, словно человек, пробудившийся от сна. – Я не знаю, перевернулся ли я с ног на голову, и не знаю, дошли ли вы до конца, но я еще не дошел до начала. Откуда вы узнали про адвоката? Кто направил вас по этому пути?

Отец Браун коротко и безрадостно засмеялся.

– Убийца оступился с самого начала, – сказал он, – и я не пойму, почему никто этого не заметил. Когда вы принесли известие о смерти в адвокатскую контору, предполагалось, что там никто ничего не знал, кроме одного – адмирала ждут домой. Когда вы сообщили, что он утонул, я спросил, когда это произошло, а мистер Дайк спросил, где нашли труп.

Когда вам говорят о том, что моряк, возвращающийся из плавания, утонул, совершенно естественно предположить, что он утонул в море. Если его смыло за борт, или он пошел ко дну вместе с кораблем, или решил покончить с жизнью в водных глубинах, нет никаких причин ожидать, что его тело будет найдено. В тот момент, когда адвокат спросил, где нашли труп, я понял, что он знает, где его нашли. Он сам положил туда тело адмирала. Никто, кроме убийцы, не придумал бы такой маловероятный конец для моряка, как гибель в маленьком пруду в ста ярдах от моря. Поэтому мне стало нехорошо и я позеленел, осмелюсь сказать, как «зеленый человек». Я никогда не смогу привыкнуть к ощущению, когда вдруг узнаешь, что сидишь рядом с убийцей. Мне пришлось говорить иносказаниями, но любое иносказание, в конце концов, тоже что-то значит. Я сказал, что он был покрыт зеленой тиной, но мне показалось, что это морские водоросли.

Хорошо, что трагедия не может погубить комедию и что эти два жанра могут идти рука об руку. Единственный действующий партнер в адвокатской конторе Уиллиса, Хардмана и Дайка пустил себе пулю в лоб, когда инспектор вошел в дом, чтобы арестовать его. Тем временем Олив и Роджер перекликались на вечернем берегу, как они делали это, когда были детьми и играли в песке.

Преследование синего человека

Человек с унылой фамилией Магглтон с приличествующим унынием брел по солнечной приморской набережной. Он озабоченно хмурился, и многочисленные группы и цепочки уличных актеров, растянувшиеся вдоль пляжа, тщетно ожидали бы хоть какого-нибудь знака одобрения от него. Пьеро поднимали к нему бледные лунообразные лица, похожие на брюшки дохлых рыб, но это не улучшало его настроения. Ярмарочные негры с серыми от размазанной сажи лицами тоже безуспешно пытались вызвать у него проблески веселья. Магглтон был печальным и разочарованным человеком. Черты его лица, за исключением лысого насупленного лба, были впалыми и невыразительными, так что единственное броское украшение на фоне этой тусклой физиономии казалось особенно неуместным. Это были лихие военные усы выдающихся размеров, подозрительно похожие на фальшивые. Возможно, они и на самом деле были фальшивыми. Однако они могли быть выращены и специально, волевым усилием, поскольку являлись частью его профессии, а не склада личности.

Дело в том, что мистер Магглтон был частным сыщиком, бравшимся за разные мелкие дела, а сумрачная печать на его челе объяснялась крупной неудачей в его профессиональной карьере; так или иначе, она была связана с чем-то более серьезным, чем просто его унылая фамилия. По сути дела, он мог даже втайне гордиться ею, так как происходил из бедного, но честного семейства нонконформистов, претендовавшего на некую связь с основанием движения магглтонианцев, – единственным человеком, осмелившимся появиться с такой фамилией в человеческой истории.

Самой же непосредственной причиной его уныния и досады (во всяком случае, по его собственному мнению) было то, что он недавно присутствовал при кровавом убийстве всемирно известного миллионера и не смог предотвратить трагедию, хотя был нанят именно с этой целью с жалованьем в пять фунтов в неделю. Это объясняет, почему даже томная мелодия песни под названием «Скрасишь ли ты мой одинокий день?» не смогла наполнить его радостью жизни.

Кстати говоря, на пляже были и другие, кто мог проникнуться сочувствием к теме убийства и магглтонианской традиции. Приморские курорты служат излюбленным местом не только для пьеро, взывающих к страстным чувствам человеческой натуры, но и для проповедников, нередко специализирующихся на мрачном обличении человеческих пороков. Магглтону волей-неволей пришлось обратить внимание на одного пожилого оратора, настолько пронизывающими были его крики, если не сказать – вопли религиозного пророчества, заглушавшие звуки банджо и кастаньет. Это был высокий, разболтанный и угловатый старик, одетый в подобие рыбацкой фуфайки, с нелепо выглядевшими длинными отвислыми бакенбардами, которые не приходилось видеть после исчезновения определенной категории модников середины Викторианской эпохи. Поскольку у всех пляжных шарлатанов принято выставлять напоказ какую-нибудь вещь, словно они собираются продавать ее, старик демонстрировал обшарпанную рыболовную сеть, которую он обычно расстилал на песке, словно ковер для королевы, но иногда начинал бешено крутить ее над головой наподобие римского ретиария[6], готового пронзить трезубцем своего соперника на гладиаторской арене. Его речи всегда сводились к грядущему наказанию; его слушатели не слышали ничего, кроме угроз в адрес своих душ и тел. По настроению он был настолько близок к теме мистера Магглтона, что казался обезумевшим палачом, обращавшимся к толпе убийц. Мальчишки называли его Старым Вонючкой. У него бывали и другие причуды, помимо чисто теологических. Иногда он забирался в импровизированное гнездо, образованное железными опорами под пирсом, забрасывал сеть в воду и заявлял, что добывает себе пропитание рыболовством, хотя никто не видел его за рыбалкой. Иной раз случайные прохожие вздрагивали от громоподобных угроз, словно доносившихся из грозовой тучи, но в действительности звучавших с насеста под железной крышей, откуда сверкал глазами старый маньяк с нелепыми бакенбардами, свисавшими словно пучки серых морских водорослей.

Но сыщик мог бы поладить со Старым Вонючкой гораздо лучше, чем с другим священником, на встречу с которым он направлялся. Для того чтобы объяснить причину этой предстоящей, более важной встречи, следует указать, что после своего недавнего провала в деле с убийством бизнесмена Магглтон благоразумно выложил все свои карты на стол. Он рассказал о случившемся полицейским и единственному доступному представителю Брэма Брюса (так звали погибшего миллионера), его щеголеватому секретарю Энтони Тейлору. Инспектор полиции отнесся к нему с большим сочувствием, чем секретарь, но выразил свое сочувствие самым неожиданным образом. После некоторого размышления инспектор чрезвычайно удивил Магглтона, посоветовав ему обратиться к способному детективу-любителю, который, по его сведениям, находился в городе. Магглтону приходилось читать рассказы и романы о Великом Криминалисте, который сидит в своей библиотеке как некий интеллектуальный паук и плетет сеть теоретических построений, охватывающую весь мир. Он был готов к тому, что окажется на уединенной вилле, где его встретит эксперт в лиловом халате, или в мансарде, где этот чародей курит опиум и сочиняет акростихи, в огромной лаборатории или одинокой башне. К вящему своему изумлению, у края причала на людном пляже он встретился с маленьким коренастым священником в шляпе с широкими полями и с широкой улыбкой, который в тот момент прыгал по песку вместе со стайкой бедных детей, весело размахивая деревянной лопаткой.

Когда священника-криминалиста, которого звали Браун, наконец удалось отделить от детей (хотя и не от лопатки), он показался Магглтону еще более подозрительным. Он беспомощно околачивался среди дурацких аттракционов на морском берегу, говорил о случайных вещах и особенно увлекался рядами игральных автоматов, которые обычно бывают расставлены в подобных местах. Он с серьезным видом опускал пенсовые монетки, чтобы поиграть в гольф, футбол или крикет, исполняемый заводными фигурками, а потом занялся миниатюрными скачками, где одна металлическая куколка догоняла другую и перепрыгивала через нее. Но все это время он с большим вниманием слушал историю, которую рассказывал злосчастный сыщик. Однако его манера не давать одной руке знать, что делает другая с пенсовыми монетками, действовала Магглтону на нервы.

– Нельзя ли отойти и где-нибудь посидеть? – нетерпеливо спросил Магглтон. – У меня есть письмо, которое вы должны прочитать, если хотите составить какое-то представление об этом деле.

Отец Браун со вздохом отвернулся от прыгающих куколок, пошел вслед за своим спутником и сел на железную скамью, стоявшую на берегу. Магглтон уже развернул письмо и молча вручил его священнику.

Письмо показалось отцу Брауну довольно резким и странноватым. Он знал, что миллионеры не всегда утруждают себя хорошими манерами, особенно в отношении подчиненных, таких как частные сыщики, но в письме содержалось нечто большее, нежели обычная бесцеремонность.

«Дорогой Магглтон,

Никогда не думал, что мне придется снизойти до обращения за такой помощью, но это уже нестерпимо. За последние два года становилось только хуже и хуже. Пожалуй, вам нужно знать, в чем тут дело. Есть один грязный мошенник, который, стыдно сказать, приходится мне кузеном. Он был уличным зазывалой, бродягой, знахарем, актером и занимался прочими подобными вещами, но имеет наглость действовать под нашей фамилией и называет себя Бертраном Брюсом. Полагаю, он либо получил какую-нибудь мелкую работу в местном театре, либо пытается ее получить. Но вы можете быть уверены, что это не настоящее его дело. На самом деле он хочет загнать меня в угол и навсегда покончить со мной. Это старая история, и она никого не касается; было время, когда мы шли наравне в гонке за успехом, да и за тем, что люди называют любовью. Разве я виноват, что он оказался неудачником, а я добился успеха? Но этот мерзавец клянется, что еще сможет преуспеть, что он застрелит меня и убежит с моей… неважно с кем. Конечно, он наполовину сумасшедший, но вскоре попытается стать настоящим убийцей.

Я буду платить вам пять фунтов в неделю, если вы встретитесь со мной в домике у края причала сразу же после того, как причал закроют на ночь, и возьметесь за эту работу. Это самое безопасное место для встречи, если в наше время вообще остались безопасные места.

Дж. Брэм Брюс».

– Боже мой, – пробормотал отец Браун. – Похоже, это письмо было написано в большой спешке.

Магглтон кивнул и после небольшой паузы стал рассказывать собственную историю. Хорошо поставленный голос странно контрастировал с его неуклюжей внешностью. Священник отлично знал о тайном увлечении культурой речи у многих представителей нижнего и среднего класса, но даже его поразил превосходный, пусть и немного педантичный выговор собеседника, словно тот читал свою речь по книге.

– Я подошел к маленькому круглому домику в конце причала раньше, чем мой достопочтенный клиент. Я открыл дверь и прошел внутрь, пребывая в уверенности, что он хочет сделать нашу встречу как можно более незаметной. Впрочем, это была излишняя предосторожность, потому что причал очень длинный и никто не мог увидеть нас с пляжа или променада. Взглянув на часы, я понял, что вход на причал должен быть уже закрыт. На свой лад, мне было лестно, что клиент решил встретиться со мной в таком уединенном месте; значит, он действительно полагался на мое содействие и защиту. Так или иначе, мысль о встрече на причале после закрытия принадлежала ему, и мне оставалось лишь согласиться. В маленьком круглом павильоне стояло два стула, поэтому я просто сел и стал ждать. Ожидание продлилось недолго. Он славился своей пунктуальностью, и когда я посмотрел в маленькое круглое окно напротив меня, то увидел, как он медленно приближается, словно осматривая местность.

Я видел только его портреты, и то много лет назад. В действительности он выглядел гораздо старше, но сходство не вызывало сомнений. Его профиль был из тех, что называют орлиным, но он скорее напоминал седого и достопочтенного орла, давно сложившего крылья и ушедшего на покой. Тем не менее в его облике безошибочно угадывались властность, молчаливая гордость и привычка командовать, всегда отмечающая людей, которые создают большое дело и имеют много подчиненных. Насколько я мог видеть, он был неброско одет, в отличие от пляжных гуляк, почти весь день маячивших у меня перед глазами. Мне понравилось его элегантное пальто, подогнанное по фигуре, с отделкой полосками каракуля на лацканах. Разумеется, все это я заметил с первого взгляда, потому что уже встал на ноги и подошел к двери. Я взялся за ручку и испытал первое потрясение за этот ужасный вечер. Дверь оказалась запертой. Кто-то запер меня в домике!

Какое-то мгновение я стоял как громом пораженный, по-прежнему глядя в круглое оконце, за которым уже исчез орлиный профиль. Внезапно я увидел объяснение. Другой профиль, вытянутый, как у идущей по следу гончей, промелькнул в окне, словно в круглом зеркале. Я сразу же понял, кто это такой. Это был мститель – убийца, или будущий убийца, который долго преследовал пожилого миллионера на суше и на море, а теперь настиг его в этом глухом конце железного причала, подвешенного между сушей и морем. Конечно, я догадался, что именно он запер дверь.

Первый человек был высоким, но его преследователь был еще выше; этот эффект лишь немного уменьшался из-за того, что он выдвинул плечи и вытянул вперед шею, словно настоящий хищник, устремившийся в погоню за добычей. Теперь он походил на огромного горбуна. Но какие-то черты двух профилей – негодяя и его знаменитого родственника, – промелькнувших за стеклянным кругом, указывали на их кровное родство. Нос преследователя тоже напоминал птичий клюв, но он создавал впечатление опустившегося человека, потому его лучше сравнить не с орлом, а со стервятником. Его подбородок был покрыт щетиной, уже почти превратившейся в бороду, а горло несколько раз обернуто шарфом из грубой шерсти. Все эти мелочи не могут передать впечатления злобной энергии и мстительной решимости, вызываемого этой сгорбленной, широко шагающей фигурой. Приходилось ли вам видеть рисунок Уильяма Блейка, который иногда легкомысленно называют «Призрак блохи», а иногда, гораздо уместнее, «Видение кровной вины»? Там изображен такой же кошмарный крадущийся великан с ножом в одной руке и кубком в другой. У преследователя не было ни того, ни другого, но, когда он во второй раз прошел за окном, я собственными глазами увидел, как он вытащил револьвер из складок шарфа и стиснул оружие в руке. Его глаза зловеще сверкали в лунном свете, а взгляд с молниеносной быстротой перескакивал с одного места на другое, как у некоторых рептилий.

Преследуемый и преследователь трижды поочередно прошли за окном, прежде чем я окончательно пришел в себя и решил хоть что-нибудь предпринять. Я принялся трясти дверь; когда я снова увидел лицо ничего не подозревавшей жертвы, то стал бить кулаком в окно, пытаясь разбить его. Но это было окно с двойной рамой и чрезвычайно толстыми стеклами, расположенными так далеко друг от друга, что я сомневался, смогу ли добраться до наружной створки. Так или иначе, мой достопочтенный клиент не обратил внимания на шум и мои сигналы, и зловещее круговращение двух роковых масок продолжалось, словно в театре теней, пока у меня не закружилась голова от тревоги и безысходности. Затем они внезапно исчезли. Я подождал и понял, что больше они уже не появятся. Я знал, что наступил критический момент.

Дальше можно не рассказывать. Вы можете представить остальное – как я беспомощно сидел там, думая (или, вернее, стараясь не думать) о том, что происходит снаружи. Достаточно сказать, что в жуткой тишине, лишь подчеркиваемой немолчным шумом океана, раздалось всего два звука: хлопок выстрела и глухой всплеск.

Моего клиента убили в нескольких ярдах от меня, а я ничего не мог поделать. Не буду докучать вам описанием своих чувств по этому поводу. Но даже если я смогу оправиться от этой неудачи, тайна все равно остается.

– Да, – очень тихо отозвался отец Браун. – Но какая тайна?

– Как убийце удалось уйти, – последовал ответ. – На следующее утро, как только людей пустили на пристань, меня освободили, и я побежал к входным воротам в надежде узнать, кто ушел с причала после открытия. Не утруждая вас подробностями, могу сказать, что ворота представляли собой высокие железные двери, и пока их не открыли, никто не мог ни войти, ни выйти наружу. Смотрители не видели никого хотя бы отдаленно напоминавшего убийцу. Как вы помните, он имел весьма необычную внешность. Даже если бы он переоделся для маскировки, то вряд ли смог бы скрыть свой высокий рост или фамильный нос. Крайне маловероятно, что он отважился пуститься вплавь, поскольку море было очень бурным, да и в любом случае нигде нет следов его выхода на берег. Я видел лицо этого демона не один, а целых шесть раз и твердо убежден, что он не стал бы топиться в час своего торжества.

– Хорошо понимаю вас, – сказал отец Браун. – Кроме того, это совершенно не согласуется с его угрозами в адрес вашего клиента и его обещаниями приобрести всевозможные блага после совершения преступления… У меня есть одно соображение, которое неплохо было бы проверить. Как устроены опоры причала? Иногда они представляют собой целую систему железных свай, по которой человек может карабкаться, как обезьяна по деревьям в лесу.

– Да, я думал об этом, – согласился частный сыщик. – К сожалению, этот причал имеет довольно необычную конструкцию. Он очень длинный и опирается на большие колонны с крестообразными железными балками, но они расположены так далеко друг от друга, что я не представляю, как человек может перелезть с одной на другую.

– Я упомянул об этом лишь потому, что старик с длинными бакенбардами, который проповедует на пляже, часто забирается на ближайшую балку, – задумчиво сказал отец Браун. – Кажется, он там рыбачит во время прилива. Этот рыбак сам по себе очень странная птица.

– Что вы имеете в виду?

– Что ж… – медленно произнес отец Браун, крутивший пуговицу и рассеянно смотревший на зеленое водное пространство, поблескивавшее в лучах заходящего солнца. – Я попытался дружелюбно, но всерьез поговорить с ним о его склонности к совмещению таких древних ремесел, как рыболовство и проповедование. Кажется, я сделал вполне очевидное по такому случаю замечание о ловцах рыб и ловцах человеков. А он, прыгнув на свой железный насест, резко и зловеще каркнул: «По крайней мере, я ловлю мертвые тела».

– Господи! – воскликнул сыщик, вытаращившись на собеседника.

– Да, – сказал священник. – Это показалось мне довольно странным в обычном разговоре с незнакомцем, который играет с детьми на песке.

После очередной паузы сыщик, продолжавший пристально смотреть на священника, вдруг выпалил:

– Но вы же не думаете, что он как-то причастен к убийству?

– Я думаю, он может пролить некоторый свет на это происшествие, – ответил отец Браун.

– Это за пределами моего понимания, – признался Магглтон, – Не могу поверить, что кто-то способен пролить свет на это дело. Оно как бурные воды в непроглядной тьме… как та вода, куда он упал. Какая-то бессмыслица – крупный мужчина исчезает бесследно, словно мыльный пузырь, и никто… Послушайте! – Он внезапно замолчал, глядя на священника, который не сдвинулся с места, но по-прежнему крутил пуговицу и смотрел на волнолом. – Что вы имеете в виду? Куда вы так смотрите? Вы хотите сказать, что… что видите в этом деле какой-то смысл?

– Было бы лучше, если бы оно оставалось бессмысленным, – тихо сказал отец Браун. – Но если уж вы спрашиваете – да, полагаю, я вижу определенный смысл.

Наступило продолжительное молчание.

– Вон идет секретарь моего покойного клиента из гостиницы, – с неожиданной резкостью произнес злосчастный сыщик. – Мне нужно идти. Думаю, заодно я поговорю с этим безумным рыболовом, о котором вы рассказали.

– Post hoc propter hoc?[7] – с улыбкой спросил священник.

– Видите ли, секретарь мне не нравится, а я едва ли нравлюсь ему, – с грубоватой искренностью ответил его собеседник. – Он околачивается вокруг с массой вопросов, которые не могут нас привести ни к чему, кроме ссоры. Вероятно, он ревнует, потому что старик позвал на помощь кого-то другого, а не довольствовался советом своего элегантного секретаря. Что ж, до встречи.

Он отвернулся и побрел по песку к эксцентричному проповеднику, который уже занял место на прибрежном насесте и в зеленоватых отблесках походил на какой-то огромный полип или ядовитую медузу, раскинувшую свои жгучие волокна в фосфоресцирующем море.

Между тем священник безмятежно наблюдал за приближением секретаря, заметного даже издалека в пестрой толпе благодаря подчеркнутой опрятности и строгой выдержанности фрака и цилиндра. Не будучи расположенным к участию во враждебных действиях между секретарем и частным сыщиком, отец Браун все же испытывал слабую, хотя и необъяснимую симпатию к предрассудкам последнего. Секретарь, мистер Энтони Тейлор, был очень респектабельным молодым человеком, с внешностью под стать наряду. Его облик дышал твердостью и умом, да он и вообще был хорош собой. Бледный, с темными волосами, отпущенными сбоку немного ниже, чем принято, и словно намекающими на возможные бакенбарды, он держал губы более плотно сжатыми, чем большинство людей. Единственная черта, вызывавшая неодобрение священника, в описании выглядела гораздо более удивительной, чем на самом деле. Он производил впечатление человека, который разговаривает ноздрями. Плотно сжатые губы как бы подчеркивали ненормальную подвижность и чувствительность крыльев носа, так что казалось, будто он общается с окружающим миром, втягивая воздух и принюхиваясь с высоко поднятой головой, как собака. Это странным образом сочеталось с пулеметной скоростью его речи, которая выглядела почти непристойной в сравнении со столь элегантным и рафинированным обликом.

– Насколько я понимаю, никаких тел на берег не вынесло, – протараторил он с ходу.

– Во всяком случае, об этом ничего не сообщали, – согласился отец Браун.

– Никакого гигантского трупа убийцы с шарфом на шее? – осведомился Тейлор.

– Никакого трупа, – подтвердил отец Браун.

Губы мистера Тейлора сжались в плотную линию, зато его ноздри быстрым шевелением выразили презрительную насмешку. Когда он снова заговорил, то обменялся со священником вежливыми общими фразами, а потом отрывисто бросил:

– Вот идет инспектор; полагаю, он обшарил всю Англию в поисках шарфа.

Инспектор Гринстед, мужчина со смуглым лицом и седой эспаньолкой, обратился к отцу Брауну более уважительно, чем секретарь.

– Думаю, сэр, вам будет интересно узнать, что мы не нашли никаких следов человека, сходного по описанию с тем, который сбежал с пристани.

– Или не сходного по описанию, – язвительно заметил секретарь. – Смотрители причала – единственные, кто мог бы описать его, – никого похожего не видели.

– Мы обзвонили все вокзалы и установили наблюдение на всех дорогах, так что ему будет почти невозможно бежать из Англии, – сказал инспектор. – Мне действительно кажется, что он не мог уйти этим путем. Судя по всему, его нигде нет.

– Его никогда нигде не было, – заявил секретарь резким скрежещущим голосом, прозвучавшим словно выстрел из ружья на пустом берегу.

Инспектор выразил молчаливое недоумение, но лицо священника вдруг озарилось, и он спросил с почти деланым равнодушием:

– Вы хотите сказать, что этого человека выдумали? Что на самом деле это ложь?

– Ах, – удовлетворенно произнес секретарь, втянув воздух подвижными ноздрями. – Вы наконец додумались до этого.

– Я подумал об этом с самого начала, – возразил отец Браун. – Это первое, что приходит в голову, когда выслушиваешь ничем не подтвержденную историю о странном убийце на уединенном причале от незнакомого человека, не так ли? Проще говоря, вы имеете в виду, что Магглтон понятия не имеет, кто убил миллионера. Возможно, вы полагаете, что Магглтон сам убил его.

– Магглтон кажется мне обшарпанным и подозрительным типом, – сказал секретарь. – У нас есть только его история о пропавшем великане, и эта история слишком похожа на сказку. Даже его тон не вызывает доверия. Судя по его собственным словам, он провалил дело и позволил, чтобы его клиента убили в нескольких ярдах от него. Так что, по его собственному признанию, он круглый дурак и полный неудачник.

– Да, – согласился отец Браун. – Но мне нравятся круглые дураки и полные неудачники, которые сами признаются в этом.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – отрезал секретарь.

– Наверное, это происходит потому, что очень многие люди – дураки и неудачники без всякого признания, – печально произнес священник. После небольшой паузы он продолжил: – Но даже если он дурак и неудачник, это не доказывает, что он лжец и убийца. Вы забыли об одном внешнем свидетельстве, которое действительно подтверждает его историю. Я имею в виду письмо от миллионера, где говорится о его двоюродном брате и личной вражде. Если вы не докажете, что этот документ является подделкой, вам придется признать вероятность того, что Брюса преследовал человек, имевший реальный мотив для убийства. Или, вернее, фактически признанный и записанный мотив для убийства.

– Не уверен, что понимаю вас насчет мотива, – сказал инспектор.

– Мой дорогой друг, все имеют какой-нибудь мотив, – отозвался отец Браун, чье нетерпение склонило его к фамильярности. – Принимая во внимание, как Брюс сколотил свое состояние, подобно большинству миллионеров, почти для любого человека было бы совершенно естественно бросить его в море. Это почти автоматическая реакция, которая может возникнуть у каждого из нас. К примеру, мистер Тейлор мог это сделать.

– Что? – воскликнул Тейлор, и его ноздри возмущенно затрепетали.

– Я тоже мог бы это сделать, – продолжал священник, – nise me constringeret ecclesiae auctoritas[8]. Каждый человек, кроме самого высоконравственного, может принять такое очевидное и простое решение. Я мог бы это сделать, вы могли бы это сделать, мэр или булочник тоже могли бы это сделать. Единственный человек на свете, который, наверное, не смог бы этого сделать, – частный сыщик, нанятый Брюсом за пять фунтов в неделю и еще не получивший своих денег.

Секретарь немного помолчал, потом фыркнул и сказал:

– Если об этом действительно говорилось в письме, лучше проверить, не поддельное ли оно. На самом деле мы не знаем, не выдумана ли его история. Этот тип сам признает, что исчезновение горбатого великана невероятно и необъяснимо.

– Да, – согласился отец Браун. – Это мне нравится в Магглтоне: он умеет признаваться в своем неведении.

– Так или иначе, – настаивал Тейлор, трепеща ноздрями от возбуждения, – так или иначе, он не может доказать, что высокий человек с шарфом существует на самом деле, а все сведения, полученные от полиции и свидетелей, доказывают, что его никогда не было. Нет, отец Браун. У вас есть только один способ оправдать этого мелкого выдумщика, который вам, похоже, так нравится. Вам остается предъявить воображаемого убийцу, а как раз этого вы и не можете сделать.

– Кстати, – рассеянно произнес священник. – Кажется, вы пришли из гостиницы, где Брюс снимал номер?

Тейлор немного растерялся и едва не начал запинаться.

– Он всегда берет этот номер, – ответил он. – Эти комнаты практически принадлежат ему. На этот раз я не успел встретиться с ним в гостинице.

– Полагаю, вы с ним прибыли на автомобиле, – заметил Браун. – Или вы оба приехали на поезде?

– Я приехал на поезде и привез багаж, – нетерпеливо ответил секретарь. – Он задержался по какой-то причине. Фактически я не видел его с тех пор, как он уехал из Йоркшира около двух недель назад.

– Итак, – очень мягко сказал священник, – если Магглтон не был последним, кто видел Брюса возле бурного моря, вы были последним, кто видел его среди болотистых пустошей Йоркшира.

Тейлор заметно побледнел, но его скрипучий голос не выдавал беспокойства.

– Я не говорил, что Магглтон не видел Брюса на пристани, – сказал он.

– Да, но почему? – спросил отец Браун. – Если он выдумал одного человека на причале, почему бы ему не выдумать двух человек на причале? Разумеется, мы знаем, что Брюс существовал, но не знаем, что с ним происходило в течение двух недель. Вероятно, он остался в Йоркшире.

Резкий голос секретаря возвысился почти до крика. Весь его светский лоск куда-то исчез.

– Вы передергиваете! Хотите свалить вину на другого! Выдвигаете какие-то безумные обвинения лишь потому, что не можете ответить на мой вопрос!

– Давайте посмотрим, – задумчиво произнес отец Браун. – В чем состоит ваш вопрос?

– Вы прекрасно знаете, в чем он состоит, и еще лучше понимаете, что не можете ответить. Где человек с шарфом? Кто видел его? Кто слышал или говорил о нем, если не считать вашего жалкого лгуна? Если хотите убедить нас, предъявите этого человека. Если он вообще существует, то, может быть, скрывается на Гебридских островах или в Кальяо. Вы должны показать нам его, хотя я знаю, что это просто выдумка. Итак, где он?

– Думаю, вон там, – ответил отец Браун, помаргивая и всматриваясь в волны, омывавшие железные опоры причала, где на фоне зеленоватых отблесков маячили темные фигуры сыщика и рыболова-проповедника. – Я имею в виду в той сети, что сейчас плавает в море.

Несмотря на замешательство, инспектор Гринстед быстро овладел ситуацией и зашагал к пляжу.

– Вы хотите сказать, что тело убийцы попало в сети к старику? – спросил он.

Отец Браун кивнул и последовал за ним по галечному склону. В то же время незадачливый Магглтон повернулся и стал подниматься им навстречу, всем своим видом демонстрируя изумление и радость открытия.

– Это правда, – выдохнул он. – Убийца действительно попытался проплыть вдоль берега и, конечно, утонул в такую погоду. А может быть, и впрямь покончил с собой. Так или иначе, его занесло в рыболовную сеть Старого Вонючки. Вот что этот маньяк имел в виду, когда говорил, что ловит трупы.

Инспектор пробежал по берегу с проворством, недоступным остальным, и сразу же начал выкрикивать указания. В считаные мгновения рыбаки с помощью нескольких зевак и полисменов вытащили сеть на берег и раскатали ее вместе с уловом на влажном песке, еще отражавшем лучи заката. Секретарь посмотрел на то, что лежало на песке, и слова замерли у него на губах. То было тело огромного мужчины в лохмотьях, с широкими, немного сгорбленными плечами и костистым орлиным лицом. Длинный, сильно поношенный красный шарф, размотавшийся с его шеи, был похож на кровавое пятно. Но Тейлора интересовал не мокрый шарф и не фигура незнакомца; он смотрел на лицо покойника, а на его собственном лице недоверие боролось с подозрением.

Инспектор повернулся к Магглтону с гораздо более любезным видом, чем раньше.

– Это определенно подтверждает ваш рассказ, – сказал он.

Пока Магглтон не услышал, каким тоном были произнесены эти слова, он не догадывался, как мало доверия вызывала его история у большинства людей. Никто не верил ему… никто, кроме отца Брауна.

Поэтому, когда он увидел, как отец Браун отходит в сторону от группы зрителей, то едва не двинулся следом, но сразу же остановился, потому что священник снова проявил интерес к смертельным аттракционам с забавными механическими фигурками. Он даже увидел, как этот почтенный джентльмен роется в карманах в поисках монетки. Священник достал пенсовую монету и сжал ее между большим и указательным пальцем, но помедлил, услышав громкий и неблагозвучный голос секретаря.

– Полагаю, можно добавить, что чудовищные и дурацкие обвинения против меня тоже подошли к концу, – заявил он.

– Дорогой сэр, я не выдвигал никаких обвинений против вас, – отозвался священник. – Я не настолько глуп, чтобы предположить, что вы убили своего хозяина в Йоркшире, а потом приехали сюда и стали бродить по окрестностям с его багажом. Я сказал лишь, что могу выстроить более обоснованное дело против вас, чем вы против несчастного Магглтона, которого вы так энергично обвиняли во лжи. В то же время, если вы действительно хотите узнать правду об этом деле (а я уверяю вас, что она еще не вполне раскрыта), я могу дать вам намек, опираясь на ваши собственные слова. Очень необычно и существенно, что мистер Брюс, миллионер, за несколько недель до гибели отказался от своего привычного образа жизни. Поскольку вы подаете надежды в качестве сыщика-любителя, советую вам поработать над этой линией расследования.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил Тейлор.

Но он не дождался ответа от отца Брауна, который снова полностью сосредоточился на маленькой рукоятке автомата, заставлявшей одну куколку выпрыгивать наружу, а другую – перепрыгивать через нее.

– Отец Браун, почему вам так нравится эта глупая игра? – поинтересовался Магглтон, ощутивший слабый укол прежней досады.

– Тому есть причина, – ответил священник, внимательно смотревший в стеклянное окошко. – Дело в том, что в ней заключен секрет трагедии.

Он неожиданно выпрямился и серьезно посмотрел на своего спутника.

– Я с самого начала знал, что вы говорите и правду и неправду, – сказал он.

Магглтон мог только вытаращиться на него в ответ на эту шараду.

– Все очень просто, – продолжал священник, понизив голос. – Труп с алым шарфом на самом деле принадлежит миллионеру Брэму Брюсу. Никакого другого трупа не будет.

– Но двое мужчин… – начал было Магглтон и замолчал с открытым ртом.

– Вы превосходно описали обоих, и уверяю вас, я вряд ли забуду эту яркую сцену, – сказал отец Браун. – Осмелюсь утверждать, что вы обладаете литературным талантом и, наверное, можете добиться больших успехов в журналистике, чем в расследовании преступлений. Я помню практически каждую характерную особенность участников трагедии. Но видите ли, довольно странным образом эти особенности произвели на вас одно впечатление, а на меня – совершенно противоположное. Давайте начнем с первого человека, о котором вы упомянули. Вы сказали, что он держался властно и с большим достоинством. Про себя вы подумали: «Это настоящий магнат, капитан большой торговли, властитель рынков». Но когда я услышал об атмосфере властности и достоинства, то подумал: «Это актер; все в его поведении выдает актера». Вы не увидите такие манеры у президента Объединенной компании сетевых магазинов, но найдете их у актера, который играет призрак отца Гамлета, Юлия Цезаря или короля Лира. Вы не могли разглядеть, что его одежда на самом деле была ветхой, но обратили внимание на модный покрой и полоски меха на лацканах. Тут я снова подумал: «Это актер». Теперь, прежде чем перейти ко второму человеку, отметим кое-что, сразу же отличающее его от первого. Вы сказали, что второй не только был одет в обноски, но оброс густой щетиной, уже почти превратившейся в бороду.

Все мы видели потрепанных актеров, грязных актеров, пьяных актеров и совершенно опустившихся актеров. Но такой феномен, как бородатый актер, который выступает на сцене или хотя бы ищет работу, редко можно увидеть в этом мире. С другой стороны, опустившийся джентльмен или богатый эксцентрик едва ли не первым делом отказывается от бритья. Теперь мы имеем все основания полагать, что ваш знакомый миллионер находился в глубокой депрессии. Его письмо свидетельствовало об этом. Но он имел бедный и потрепанный вид не только из-за пренебрежения собственной внешностью. Разве вы не понимаете, что он фактически скрывался от всех? Поэтому он не приехал в гостиницу, а личный секретарь неделями не видел его. Он был миллионером, но решил побыть замаскированным миллионером. Вам приходилось читать «Женщину в белом»? Вы помните, как модный и утонченный граф Фоско, бежавший от тайного общества, был найден зарезанным в простой голубой блузе французского рабочего? Давайте ненадолго вернемся к манерам этих людей. Первый мужчина выглядел спокойным и сосредоточенным, и вы подумали: «Это невинная жертва». Но письмо «невинной жертвы» вовсе не было спокойным и сосредоточенным. Когда я услышал ваше описание, то подумал: «Это убийца». С какой стати он должен был выглядеть иначе? Он знал, что собирается сделать. Он уже давно принял решение, и если когда-либо испытывал колебания или угрызения совести, то избавился от них еще до того, как вышел на сцену – в данном случае на сцену убийства. Едва ли он испытывал страх перед этой сценой. Он не стал доставать пистолет и размахивать оружием. К чему? Он держал оружие в кармане, пока оно ему не понадобилось; возможно, он даже выстрелил из кармана. Другой возился со своим пистолетом, потому что сильно нервничал; возможно, раньше он не имел дела с пистолетами. Вы сказали, что его взгляд с молниеносной быстротой перескакивал с одного места на другое. На самом деле он незаметно оглядывался и старался заглянуть себе за спину. Он был не преследователем, а преследуемым. Но поскольку вы увидели его вторым, то могли воспринимать его лишь как преследователя. Это простая механика и математика. Каждый из них бежал за другим – совсем как эти.

– Кого вы имеете в виду? – спросил ошеломленный сыщик.

– Вот этих самых! – воскликнул отец Браун и хлопнул по автомату деревянной лопаткой, которую зачем-то держал в руке, пока говорил о зловещих тайнах. – Эти заводные фигурки всегда преследуют друг друга по замкнутому кругу. Давайте назовем их Красный и Синий, под цвет их нарядов. Я начал с Синего, поэтому дети сказали, что мистер Красный догонял его, но если бы я начал с Красного, все выглядело бы наоборот.

– Я начинаю понимать, – сказал Магглтон. – Кажется, все остальное совпадает. Фамильное сходство можно истолковать в обе стороны, и никто не видел, как убийца уходил с пристани…

– Никто не обратил внимания на убийцу, уходившего с пристани, – поправил священник. – Никто не просил их обратить внимание на спокойного, чисто выбритого мужчину в пальто с каракулевой подкладкой. Тайна его исчезновения опиралась на ваше описание сутулого великана с красным шарфом. Но простая истина заключается в том, что актер в каракулевом пальто убил миллионера с красным шарфом, и теперь мы видим его тело. Все точно так же, как с красной и синей фигурками. Вы увидели одного из них первым и неправильно угадали, кто покраснел от жажды мести, а кто посинел от страха.

В этот момент несколько ребятишек подбежали к ним по песку, и священник махнул им деревянной лопаткой, театральным жестом постучав по игральному автомату. Магглтон догадался, что это было сделано для того, чтобы отвлечь их внимание от ужасной груды, лежавшей на берегу.

– Еще одна пенсовая монетка, – сказал отец Браун, – и мы пойдем домой пить чай. Знаете, Дорис, мне нравятся игры, где действие идет по кругу, словно в хороводе. В конце концов, Бог устроил так, чтобы звезды и планеты водили небесный хоровод. Но в прочих играх, где один стремится догнать другого, где бегуны соперничают друг с другом, идут ноздря в ноздрю и обходят конкурентов, – там встречаются гораздо более отвратительные вещи. Мне нравится, что Красный и Синий всегда прыгают с неизменной бодростью. Они свободны, равны и не причиняют вреда друг другу. «О, друг мой милый, не целуй и не убий!» Добрый, добрый мистер Красный!

Он не изменится; блаженства не вернуть,

Но синева распахнута – твой вечный путь.

С некоторым чувством огласив эту примечательную цитату из Китса, отец Браун засунул лопатку под мышку, взял за руки двух детей и неторопливо побрел вдоль берега.

Примечания

1

И л а й ш а – англоязычный вариант имени библейского пророка Елисея, который был совершенно лысым.

2

Привидение-плакальщица, вопли которой предвещают смерть (шотландский фольклор).

3

Кроме инструмента (лат.). – Примеч. пер.

4

Слуги короля (лат.) – Примеч. пер.

5

Английский матросский танец. – Примеч. пер.

6

Ретиарий – римский гладиатор, вооруженный металлической сетью и трезубцем.

7

После этого – значит из-за этого (лат.).

8

Если бы меня не ограничивали принципы моего вероисповедания (лат.).

Content

Гилберт Кийт Честертон
Убийство на скорую руку: рассказы

Странные шаги

Невидимка

Лиловый парик

Проклятие золотого креста

Человек с двумя бородами

Убийство на скорую руку

Зеленый человек

Преследование синего человека

Примечания