Евгений Хмызов

a voice

Часть первая.

1.

Помню, как я однажды заглянул в кабинет директора моего приюта. Кажется, перед сном я выпил лишний стакан воды, и посреди ночи мне пришлось вылезти из-под одеяла.

Коридор освещался одним тусклым ночником, торчащим из розетки между кабинетом мистера Дэвиса и уборной.

Я делаю шаг в сторону искорки света, представляя, как из-под соседской кровати выглядывает красный нос бледного клоуна из детского шоу. Он медленно оглядывается по сторонам, высматривая свисающие детские ноги. Коснись одна из них пола, он тут же рванет с места, схватит обреченного и утащит в свое логово на растерзание, едва жертва успеет закричать.

Из дальнего крыла, там, где ночник в одиночку боролся с темнотой, слышался знакомый тембр, действующий на меня как таблетки от чрезмерной тревожности. Босыми ногами я несмело ощупывал холодный гранитный пол, не издавая лишних звуков. Искаженные тенями стены, кажется, удалялись друг от друга с каждым сделанным мною шагом. Двери уборной предательски растворялись во тьме, не желая быть обнаруженными.

Закрыв глаза, я шел на голос, шел на свет продирающегося через веки желтого пятнышка. Шел на запах сырости и хлора, ощупывая стену правой рукой, чтобы не сбиться с пути. Зайчик в глазах отдавал ярким оранжевым цветом, приправленный химией туалетный запах говорил, что я добрался до цели. Открыв глаза, я увидел спасительную дверь мистера Дэвиса. Мне хотелось, чтобы он был где-то неподалеку, пока я не справлю нужду. Я боялся, что стоит мне только включить свет, как передо мной замелькают силуэты канализационных монстров, вылезших подышать. Каждый знал, что монстры не нападают на взрослых.

Мне рассказывали, как дежуривший ночью охранник оставил шрам у одного из подкроватных жильцов. Чудище кинулось на взрослого, а тот в отместку выжег полосу на его коже карманным фонариком.

После этого случая взрослые достигли определенной договоренности с монстрами. Взамен на свою безопасность чудищам разрешалось похищать спящих детей. Так мне рассказывали.

Я заглядываю в кабинет мистера Дэвиса, сдерживая накатывающее давление внизу живота. Комната казалась пустой. Оглядевшись, я заметил некий вектор движения около стола, после чего замер на месте. В окно прокрадывался лунный свет, который и проявил происходящее.

На столе лежала женщина, похожая на уборщицу в нашей столовой из-за своего кружевного передника. Ее ноги были широко разведены в стороны, будто она практиковала растяжку, повторяя за тренером утреннего шоу. Уборщица беспрерывно сотрясала смотрящими в потолок туфлями, словно отгоняя от себя летних назойливых мошек. Ниже вырисовывались крупные сетчатые узоры, будто кто-то начертил на ее ногах бесконечные поля для игры в крестики-нолики. Это были колготки, позже догадался я, только они были разъединены посередине. С этой же стороны, плотно прижавшись к женщине, стоял и сам мистер Дэвис. Я идентифицировал его по острому подбородку с ямочкой внизу и сдавленному хрипу, похожему на кашель кота, пытающегося выплюнуть комок шерсти. Так он обычно откашливался после продолжительной речи.

Директор вплотную прижимался к уборщице, раскачивая ее, как автомат с застрявшим внутри батончиком. Это было похоже на перетягивание каната, только в обратную сторону, на взятие крепости, врата которой таранили вражеские войска. Уборщице, очевидно, было больно, так как она издавала частые приглушенные стоны с каждым новым толчком, как обычно стонут от зубной боли. «Жертвоприношение ночным монстрам», – подумал я. Медленное и мучительное испускание духа.

Испуганный своим воображением, я невольно отпустил рычажок, который сдерживал мой мочевой. И на холодный пол пролилась нагретая моим телом вода из того самого лишнего стакана.

– Ребенок, – сказал мужской голос, стоявший с противоположной стороны стола, и всё движение прекратилось.

Я подумал, что это был сон, потому как следующим утром директор спросил у меня, хорошо ли я спал. А невредимая уборщица в белом кружевном фартуке все также возила по полу своей тряпкой, собирая грязь, кожу и волосы.

***

Я лежу на кровати и смотрю в потолок, который затмевают тени от уходящего солнца. Тучи проплывают мимо моего окна на двадцатом этаже, и комната заполняется темнотой.

Я моргаю и, перед моими глазами на секунду предстает лежащее на полу тело с пакетом на голове.

Звонок в дверь. Я подпрыгиваю от страха. Еще звонок. Я стягиваю со спинки стула футболку, просовываю голову между рукавов, наклоняюсь и нащупываю на полу сверток джинсовой ткани. Звонок в дверь: два длинных, три коротких. Я расправляю джинсы, просовываю ногу в штанину, поднимаюсь с кровати и прыгаю, пытаясь просунуть вторую ногу.

Звонок. Звонок. Звонок, звонок, звонок.

Я смотрю в глазок, открываю дверь и вижу девушку с пиццей, которая, похоже, собрала на себе все капли истеричного неба. Черная юбка едва прикрывала колени, толстые серые колготки, вязаный темно-оранжевый свитер, зеленая ветровка. Девушка смотрит себе под ноги, пытаясь распознать некий знак в этих пятнах грязной воды. Ее колени дрожат, волосы – торчащая мокрая проволока.

Организм всё еще цеплялся за сон. Я прикрываю ладонью рот, чтобы зевнуть.

– Вы, наверное, ошиблись. Я не заказывал…

Девушка молча проходит на кухню, едва не задев меня плечом.

– Ладно, входите.

Закрыв за ней дверь, я пытаюсь выстроить цепочку событий. Пытаюсь найти объяснение появления доставщицы.

Слышу звуки наполняющегося водой чайника. Щелчок клавиши. Оставив мысли в коридоре, я вхожу в кухню, наступив на оставленный ею мокрый след. Девушка сидит за столом, смотря перед собой. Взгляд в пустоту: туда, где находятся мысли. Клавиша чайника отщелкивает. К потолку тянется тонкая струйка пара. Кипяток на одного.

Девушка всхлипывает носом, достает из кармана куртки телефон, кладет его на стол и смотрит на темный экран.

– Всё наладится, – говорю я, пытаясь предугадать возможный сценарий.

– Нет, – шепчет она, – не наладится.

Девушка встает, подходит к двери, ведущей на балкон, и дергает ручку. Запах и звуки дождя наполняют комнату. Она подходит к перекрытию, переваливается через него и исчезает из виду.

2.

Большинство семей хотели завести себе полноценного щенка. Не слишком спокойного и не слишком шустрого. Красивого, воспитанного, с хорошей успеваемостью и приученного к лотку. Которым можно было похвастаться перед друзьями, словно яркой безделушкой, выгодно вырученной на распродаже ненужных вещей.

С каждым годом мы все меньше привлекали внимание потенциальных «хозяев». Семьи хотели получить полуфабрикат в виде еще не застывшего фарша. Едва прозревшего котенка, еще не успевшего познакомиться с миром. Булочку в зародыше поднимающегося теста. Нефть, еще не успевшую стать мылом, шампунем, жвачкой или бензином.

***

Я подкрадываюсь к краю балкона и вижу ее, лежащую на земле. Зеленая куртка на пожелтевшей траве. Согнутые в локтях руки, носки кроссовок, смотрящие друг на друга.

Черт! Дерьмо!

К телу подбегают люди, хватаясь за свои однокнопочные экраны. Кто-то прислоняет телефон к уху, кто-то пытается взять крупный план.

Пружинистое эхо женского крика приводит меня в чувство. Мной овладевает паника. Я будто вхожу в обжигающую оранжевую магму. Жар поднимается по ногам. От ступней к щиколоткам. Ползет по икрам к коленям. Голени, таз, живот, поясница, грудная клетка, плечи, шея, голова.

Хаос. Истерика.

Я горю. Внутреннее давление ищет выход. Меня разрывает. Голова вот-вот лопнет. Взорвется как шарик, наполненный красной краской.

Две коротких вибрации, пауза, две коротких вибрации. На столе вибрирует ее телефон. Глухой скрежет по накрытой клеенкой прессованной стружке. Я вхожу на кухню и провожу пальцем по горящему экрану.

– Хлои, Хлои! Он жив, ты слышишь? Хлои, ответь! – кричал женский голос.

– Хлои мертва, – холодно отвечаю я.

– Что?

– Она вышла с балкона, – говорю я.

– Черт, нет! НЕТ!

Я убираю телефон от уха.

– Послушай. Послушай! – говорит девушка. – Тебе нужно бежать. Давай, ммм… Встретимся возле тележки с хачапури.

3.

В том самом приюте преподаватель иностранного мистер Сет Фарел учил нас жизни. Его уроки походили на авторский курс сумасшедшего; возможно, поэтому мой французский так сильно хромал.

– Готов поспорить, что вас не удивить игрушками или конфетами, – говорил Мистер Фарел. – Правда – вот, чем можно шокировать. Правдой не про Святого Клауса, зубную фею или прочий сор, а в смысле правдой-правдой. Правдой про извращенный секс и приходы от наркотиков. Правдой про душу, посмертие или асфиксию с полотенцем на шее. Мало кто решится объяснить, почему у вашей кошки разноцветные котята, чтобы не убивать вашу веру в хорошее. Веру в волшебную сказку про моногамную собачью семью и сотню щенят.

Я был слишком мал, чтобы понимать то, о чем говорил мистер Фарел. Однако его речи забавляли Энни, от чего мне становилось не по себе.

***

Я надеваю кроссовки, снимаю с крючка ветровку и подбегаю к входной двери.

Схватившись за ручку, я слышу тоненький писк у самой ушной перепонки, будто мне в ухо залетел комар. Схватившись за уши, наклоняюсь вниз. Я чувствую импульс, слышу приказ: «Беги на балкон. Быстрее!» Я забегаю на балкон и сажусь в углу, пытаясь успокоить дыхание. Сердцебиение отдает барабанами в мои виски. Вдох. Выдох. Вдох. Выход.

Звонок в дверь.

– Открывай!

Снова звонок.

– Эй! Ты, там!

Я прижимаю подбородок к коленям.

«Нужно уходить! – командует голос в моей голове. – Перелазь через перекрытие, раскачайся и прыгай на нижний этаж».

Слышу, как скрипит пол. Слышу крадущиеся шаги в своей комнате.

«Давай!» Я перелез через балконное перекрытие и завис над пропастью в двадцать этажей. Перекрытие слишком длинное. Как, черт возьми, я должен это сделать? Я не смогу. «Отпусти руки!» Я разобьюсь. Упаду туда же, куда приземлилась эта, мать ее, Хлои! Импульс. Мои руки разжимаются, и я лечу вниз. «Хватайся! Хватайся!» Я пролетаю девятнадцатый этаж. Руки – две деревянные лозины. Пролетаю еще пару пролетов. Тело движется к земле, набирая скорость. Еще немного и от привычного меня ничего не останется. «Хватайся! Выставляй руки!» Импульс. Руки цепляются за бетонное перекрытие одного из этажей. Я смотрю вниз. Черт, у меня получилось.

– Эй! Эй! – слышу голос с балкона. – Эдди, к нам тут какой-то чувак… прилетел.

– Старик, вот это тебя прикрыло, – отвечает голос из комнаты.

– Нет, нет. Ты иди. Иди и… посмотри.

Сверху поочередно появляются две головы. Их глаза – белое полотно, покрытое красной паутиной. Две голубые и две карие яйцеклетки с множеством кровяных сперматозоидов вокруг. Один из парней улыбается другому.

– Я же говорил.

– Ты этот, – говорит парень с голубыми глазами, медленно растягивая слова, – как его… ямокаси?

Я качаю головой. Мои покрасневшие пальцы ослабевали и всё больше походили на поросят, каждый из которых уже был готов отправиться по своим делам.

– Помогите, – выдыхаю я.

Тот, что справа, смотрит на того, что слева. Тот, что слева, на того, что справа. Голубоглазый пожимает плечами.

– Ну, давай, – говорит он, протягивая ко мне руки.

Я отталкиваюсь ногами, ползу вверх, взбираясь на балкон. Я в безопасности. Я всё еще далеко от земли.

– Черт! – слышится раздраженный крик сверху.

– Ладно, мне пора, – говорю я и забегаю в комнату.

– Постой, постой, – кричит кареглазый, – куда так спешишь?

Я бегу по ковру, обступая предметы на своем пути: дымящуюся бутылку, щипчики для маникюра, красные боксеры, плюшевого Багса Бани с морковью. Я наступаю на игрушку, и она выдает: «В чем дело, Док?»

Я выбегаю в подъезд, нажимаю на кнопку лифта, и спустя пару секунду передо мной открывается кабинка, в середине которой стоит старушка в очках. Я нажимаю кнопку первого этажа. Двери закрываются. Лифт движется вверх. Черт! Черт! Жму кнопку шестнадцатого этажа и вылетаю из кабинки, как только дверь успевает открыться.

– Хэй! – голос сверху.

Я поднимаю голову на лестничный проем и вижу мужчину с короткой стрижкой в темно-коричневом свитере. Мы встречаемся глазами, и он говорит:

– Постой, парень. Мне просто нужно с тобой поговорить. Его ладони подняты вверх, показывая, что мне ничего не угрожает. Мужчина опускается на одну ступеньку.

– Давай просто поговорим, ладно?

Он спускается на еще одну ступеньку.

– Просто поговорим, – говорит мужчина всё тише и тише.

Я сглатываю слюну, не сводя с него глаз. «Беги!» Под действием импульса я срываюсь с места и бегу вниз, прыгая на нижние ступени. Позади слышатся короткие щелчки. Чуть выше моей головы трещит плитка. Я ощущаю привкус сухого раствора и кашляю. Пыль попадает в глаза. Я ничего не вижу. Выстрел. Еще и еще. Я протираю глаза и едва не врезаюсь в парня на лестничной площадке. Я проскальзываю мимо него, прыгаю на нижний пролет, держась одной рукой за перила. Слышу недовольное ворчание на площадке.

Шестнадцать чертовых этажей. Мой пульс выдает бешеное количество ударов. Я выбегаю на улицу и несусь подальше от своего подъезда. Я бегу. Бегу. Бегу.

4.

– Придерживать дверь перед девушкой хорошо, перед парнем – плохо, – говорил мистер Фарел. – Целующиеся девушки – шикарное зрелище, целующиеся парни – отвратительное. В любой ситуации вы, то есть то, что управляет вами, всегда знает, как нужно поступить. Всегда! Другой вопрос, есть ли у вас яйца. Правильное решение приходит моментально. Первая ваша мысль, первая реакция – это лучшее, что вы можете сделать до осознания самой ситуации. Это как смахнуть муху с лица. Как размазать по щеке комара. Как разбить бутылку о голову жирного хрена, который зажал вас в переулке.

Мистер Фарел выглядел нормальным человеком, который мог существовать в социуме безо всяких подозрений на частичную потерю рассудка.

– Я – единственный, кто всегда будет честен с вами, ребята. Потому что мне не наплевать на вас. Всё, что вам нужно знать об этом мире, – то, что он лжив и жесток. Ваша жизнь станет чуточку проще, имея вы в запасе какие-то знания или хотя бы заточку.

Так говорил мистер Фарел, когда от него несло средством для мытья окон.

***

Он отстал. Он точно отстал. Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Покалывание в левом боку, жжение в икрах, нытье в обеих стопах. Плоскостопие – болезнь неудачников.

Черное небо вместе с дождем превращали все вокруг в однородную серость. Листья слетали с деревьев при каждом удачном порыве ветра. Дворники на авто стряхивали слои жидких осадков.

Я иду по оживленному скверу. Уличные музыканты играли на инструментах какую-то знакомую мелодию, вышедшую из моды несколько десятков лет назад. Водители на дорогах поджигали сцепление. Парочки влюбленных, держась за руки, мило улыбались друг другу.

Прекратившийся дождь опустошал квартиры. Улица всё больше дышала людьми. Кафе зажигали теплые огоньки своих рекламных щитов. Из колонок ресторана вытягивала ноты немолодая француженка.

Я подхожу к окну небольшого кафе-вагончика, возле которого стояли два пластиковых столика и семь стульев. Две престарелые пары сидели за одним из столов и весело смеялись, будто бы у них больше не будет такой возможности. Вот они – истинные ценители жизни: старики и калеки.

– Пончик и… банановый латте, – говорю я, быстро прочитав первые строчки «напитков и закусок».

Округлый продавец с нелепыми реденькими усиками озвучивает сумму, и я отдаю ему все свои деньги из карманных запасов.

– Шоколадный или клубничный? – спрашивает он.

Рядом с окошком возникает девушка. Темные локоны, зеленая ветровка, черные ногти, приторный запах обильно разлитых духов. Не замечая меня, она засовывает голову внутрь и говорит:

– Мне как обычно, Тони. Охота начинается.

– Кхм, – кряхтит продавец, кивая в мою сторону.

– Ой, прости, – говорит она, высунув голову, – я тебя не заметила.

– Коричневый или розовый?! – переспрашивает продавец.

От излишнего внимания моя растерянность забила тревогу. Ладони вспотели, щеки потеплели от выступившей красноты.

– Эм… розовый.

– Розовый, – усмехнулся толстяк, повернувшись к кофе-машине.

– Нормальных парней сейчас не найти, – говорит продавец, стоя к нам спиной.

– Угу, – говорит девушка, уставившись на меня, – так ты, значит, из этих?

Она с сожалением кривит темно-розовые губы, хлопая густо накрашенными ресницами.

Тони поворачивается к окну и протягивает мой заказ, добавляя осуждающий взгляд за счет заведения. Я беру еду и, опустив глаза, быстро отхожу от вагончика.

– Передай привет своему парню, – кричит толстяк мне вслед.

– Ладно тебе, Тони, – говорит девушка, – оставь его. Он такой милый.

– Брось, я ведь куда симпатичнее его, – говорит продавец, хрипло посмеиваясь.

Осмелев, я поворачиваюсь лицом к вагончику и с гордостью выкрикиваю:

– Я не гей!

После чего ускоряю свой шаг, пытаясь отыскать темной уголок, где можно было бы спрятаться от посторонних взглядов. Вот. Отлично. То, что надо. Я останавливаюсь возле неосвещенного ларька, ставлю на холодную подставку свой стакан, откусываю кусочек от пончика и смотрю на рассыпанные по небу звезды. Снова кусаю свой клубничный пончик, присыпанный кокосовой стружкой, и подношу стакан с латте к губам.

– Попался!

Женский вопль застает меня врасплох. Из моего рта вырываются крошки. Я делаю вдох и сразу же кашляю, хватая губами воздух. Из глаз выступают слезы удушья.

– Эй, ты чего? – говорит она, девушка, что стояла со мной у прилавка.

– Что вам, – говорю я, пытаясь прокашляться, – что вам от меня нужно?

В ее руках хот-дог, залитый горчицей и кетчупом, поверх которого насыпана горсть мелко нарезанного лука, и бутылка темного пива. Она откусывает краешек сосиски, хватая при этом приличное количество красно-коричневого соуса.

– Ого, – говорит она и отпивает из бутылки. – Тони сегодня в игривом настроении.

Девушка шмыгает носом, бросает хот-дог на землю и потирает глаза рукавом своей ветровки.

– Это потому что я всё еще не дала ему, понимаешь?

– Угу, – говорю я и отпиваю из своего стаканчика, проталкивая крошки сладким латте.

– Так, а с тобой что не так? Чего ты такой, – она слегка сжимает мое плечо, – зажатый?

Я пожимаю плечами, шмыгаю носом и снова кусаю свой пончик.

– Розовый, – говорит она, глядя на то, как я ем, – негласный символ твоих… предпочтений. Если ты в одиночестве гуляешь по парку, размахивая розовым пончиком, значит, тебе нужен друг, понимаешь?

Я кривлю гримасу.

– Ну раз уж ты не из этих, может, немного прогуляемся, а? Сегодня такой приятный вечер.

– Я… эм… я не знаю.

– Ну же. Я официально приглашаю тебя к себе в гости. Как тебе такое? – говорит она, касаясь указательным пальцем моего носа.

Девушка берет меня за освободившуюся от пончика руку, и вот мы идем в сторону многоэтажных домов.

Улицы не собирались пустеть. Редкие группы людей раскинулись по парку в бессвязном порядке.

Мы заходим в неосвещенный переулок.

– У тебя так колотится сердце. Ты как вообще бывал когда-нибудь в гостях?

– Эм…

– Если нет, то ничего страшного, – говорит она у самого моего уха, и ее рука скользит по моей щеке.

Я оборачиваюсь на каждый мелкий шорох. Сухие листья – датчики движения. Лай собаки заставляет меня вздрогнуть. Я сглатываю слюну, рефлекторно сжав ее пальцы своими.

– Не волнуйся. Мы почти пришли.

Вот он заветный подъезд дома старой постройки. Девушка открывает двери, пропуская меня вперед. Мы подходим к лифту, она жмет светящуюся кнопку, и двери раскрываются, проливая на нас желтый свет. Запах сигарет, растворителя, клея и мочи. Я морщу нос, замечая боковым зрением ее улыбку. Скрип закрывающихся дверей, и уставший лифт нехотя движется вверх.

– Проходи, – говорит она, открыв передо мной двери своей квартиры.

От стен несло высохшей плесенью. Старые обои местами отставали от стен.

– Разувайся и иди в душ. Прямо и направо.

Я захожу в ванную комнату, стягивая с себя одежду, пропитанную сегодняшним вечером. Встав на душевой поддон, я закрываюсь шторой и включаю воду, стараясь подобрать температуру. Я – диджей, пытающийся достичь идеального сведения трека. Горячая, холодная. Убираю частоты с правой ручки, добавляю на левой. Левый канал, правый. Трек зазвучал, награждая меня комфортной температурой.

Двери в ванную открываются.

– Эй, как ты там?

Я слышу звуки скользящей по телу одежды. Что-то легкое падает на пол. Девушка отодвигает штору и залазит ко мне на поддон.

В смущении я прикрываюсь руками и отвожу глаза в сторону, успев увидеть ее острые розовые соски на двух небольших выпуклостях в районе груди.

– Как мило, – говорит она, глядя на мои руки.

Девушка берет бутылку с гелем и начинает намыливать себя.

Я смотрю, как со шторы стекает вода. Слышу, как по телу скользят ее руки.

– Не нужно бояться, малыш. Лучше помоги мне.

Девушка поворачивается ко мне спиной, убирает вперед свои каштановые волосы, оголяя шейный изгиб.

– М?

Я выдавливаю гель себе на руки и касаюсь ее плеч. Прикосновения возбуждают меня. Ее талия. Ее ямочки в том месте, где поясница переходит в ягодицы. Плоть слаще любого экзотического фрукта, слаще моего розового пончика.

– Как хорошо, – вздыхает она, прислоняясь ко мне своим задом, и я упираюсь в нее.

Девушка проводит руками по своему животу, ведет туда, где я бы хотел сейчас оказаться.

Она поворачивается ко мне лицом, быстро целует меня в нос, и я таю подобно кубику льда, брошенному в кипящий напиток.

– Жду тебя, – шепчет она.

Девушка переступает через порог поддона, шуршит полотенцем и закрывает за собой дверь. Я добавляю еще немного красных частот, и ванная постепенно наполняется паром. Мои мышцы расслабляются, тело отдает приятной усталостью. Кожа на пальцах становится мягкой и сморщенной. Я растворяюсь в густом пару. Я спокоен. Я в полном уединении с собой.

Я выключаю воду, становлюсь напротив запотевшего зеркала, протираю его ладонью, но оно запотевает снова. Я провожу по стеклу полотенцем, после чего взъерошиваю им волосы. Я оборачиваю полотенце вокруг пояса, протираю зеркало и смотрю на свое отражение. Пытаюсь улыбнуться, но выходит не очень. Я не привык улыбаться. Я не умею. Я сжимаю красную воспаленную точку на лбу, но она не поддается. Снова протираю зеркало. На этот раз улыбка выходит более искренней. От горячей воды мой вечно отекший нос снова начинает дышать. Я делаю глубокий вдох и чувствую травянистый запах шампуня. Я вдыхаю снова и чувствую, что одна ноздря дышит хуже другой. Она выглядит опухшей. Я засовываю в нее палец и упираюсь во что-то твердое. Мне становится не по себе. Я поддеваю ногтем, вытаскиваю край чего-то твердого и хватаюсь за него двумя пальцами. Я протираю зеркало. В моих руках кость размерами с нижнюю часть куриного крыла. В зеркале я вижу свою широкую улыбку: взгляд человека, перерезавшего всю семью. Из носа медленно стекает кровь. Я чихаю, заляпывая зеркало красными каплями.

Я просыпаюсь под действием импульса, и мне в глаза бросается зеленая ветровка, накинутая на стул.

– Да, я еще не освободилась, – слышу я приглушенный разговор, доносившийся из ванной комнаты, – угу, просто вырубился. Ага. Очень смешно. Если хочет остаться на всю ночь, пусть сначала заплатит.

Шум смыва сливного бачка. Грохот от рухнувшей крышки унитаза.

– Сбросил с балкона? Ого. Что за черт? Да, скидывай. Ага. Вот. Ага. Погоди.

Дверь в ванную открывается со скрипом, и я быстро закрываю глаза. Дверь скрипит снова.

– Слушай, так это он, – чуть ли не взвизгивает она, – да, да. Можешь подъезжать. Только в этот раз бери мешки поплотнее. Ага, увидимся.

Я слышу, как включается душ, медленно поднимаюсь, стараясь не шуметь. Моя одежда, она там. Я подкрадываюсь, приоткрываю дверь в ванную до первого скрипа. Вода затихает, и я, сидя на корточках за дверью, слышу, как девушка одергивает душевую штору.

– Эй, – шепчет она. – Милый, это ты?

Штора задергивается, вода включается снова. Я просовываю руку в щель едва приоткрытой двери, хватаю свою одежду, задеваю дверь, и она со скрипом открывается. Девушка тут же одергивает штору.

– Ну же, милый, чего ты там крадешься. Иди же ко мне.

– Извини, но мне пора, – говорю я. – Мне нужно… – пячусь назад на четвереньках.

– Эй, – нервно говорит она, выключая воду, – мы ведь даже ничего не успели.

Я упираюсь в стену задом.

– Спасибо. Но мне, правда…

– Куда ты спешишь?

Девушка выходит из душа, и я замечаю на ее лобке выбритую тонкую посадочную полосу, ведущую в неизвестность.

Она хватает мою руку и тянет ее на себя.

– Ннннее… – чуть ли не блею я.

– Иди ко мне, – раздраженно говорит она, вцепившись в меня обеими руками.

Я проворачиваюсь в ее мокрых руках и выскальзываю из оков. Девушка падает на поддон, хватаясь за штору.

– Прости, – говорю я, поднимаюсь на ноги и бегу к выходу.

В темном коридоре я нащупываю дверной ключ. Оборот, второй. Дверь не открывается.

– Ну, сука, хочешь по-плохому?!

Я вижу, как голое тело пробегает из ванны на кухню. Слышу скрип ящика, шелестящий звук трущегося друг о друга железа. Я смотрю в коридор, нащупывая руками задвижку. Есть. Замок щелкает, и я выбегаю на лестничную площадку с вещами в руках.

– Стой, сука!

Я оборачиваюсь и вижу бегущую голую девушку. Она несется за мной с огромным кухонным ножом в руках и пылающими ненавистью глазами.

Я выбегаю на темную улицу.

– Это он. Хватай его! – кричит девушка.

Я оборачиваюсь и вижу рослого парня в темном облегающем костюме, который бросает свою сигарету и тоже бежит за мной. Я бегу через дворы, пытаясь скрыться из виду мокрой голой девушки и одетого в спортивное парня. Я перебегаю через пустую дорогу.

– Убей ублюдка, – визжит девушка, отставая от нас.

– Ни с места! – кричит парень, передергивая механический затвор.

Я останавливаюсь. Подняв руки с одеждой и обувью, поворачиваюсь к нему лицом. Парень стоит на дороге, направив на меня пистолет.

– Последнее слово?

– Машина, – говорю я, кивая в сторону.

Парень прыгает вперед, едва не угодив под колеса автомобиля.

– Спасибо, – говорит он, приподнявшись на одно колено, и его тут же сбивает несущийся с другой стороны автобус.

– Ууух… – корчусь я от увиденного и снова пускаюсь в бега.

5.

– Никогда. Никогда ни к кому не привязывайтесь. Не будьте тем ржавеющим судном в порту. Бороздите просторы, исследуйте, мать его, мир. Я прожил семнадцать лет в браке. Семнадцать лет я простоял у одного причала. И знаете что? После развода я почувствовал, как мои легкие наполнились свежим морским воздухом, какой обычно бывает только в открытом океане. Воздух свободы и необузданности. Мне никогда не было так хорошо за всю мою жизнь. Стоило только скинуть с шеи петлю.

На следующий день мистер Фарел долго о чем-то разговаривал с сестрой, после чего его больше никто никогда не видел.

Узнав о его смерти, Энни замкнулась в себе.

– Он был единственным, кого можно было назвать нормальным, – говорила она, – нормальным на все сто процентов.

***

Я иду вдоль дороги, пытаясь прикинуть, сколько еще мне осталось.

Подняв голову, я увидел рекламный щит гигантских размеров. Четырехугольный экран площадью с маленькую стоянку показывал девушку с кожей кофейного оттенка. Аккуратные, собранные в пучок волосы. Белые, как молоко, слизистые оболочки глаз, черные зрачки. Спокойным голосом девушка будто бы обращалась ко мне.

– Всё, что нас окружает, – это иллюзия. Всё, что мы делаем и достигаем, – чей-то нелепый розыгрыш. Все мы – колонна подопытных муравьев в чьем-то придуманном мире. Почувствуй, как ничтожен смысл твоего существования. Стань примером осознанности. Выдерни штекер. Прекрати то, что было сделано без твоего согласия.

После последней фразы девушка приставляет нож к своему горлу и с нажимом проводит им вдоль скул: от уха до уха. Пытаясь сыграть улыбку, она обнажает свои запачканные кровью белоснежные зубы. Прежде чем ее глаза замирают, прежде чем улыбка сходит с ее лица, девушку на экране сменяет парень, который читает тот же самый текст. Расплывчатая родинка над правой бровью, веснушки на обеих щеках, будто следы от выстрелов из крошечного дробовика. Рыжая бородка, конец которой едва прикрывал розоватый бугор на его шее. Расслабленный взгляд, спокойная речь. Семь коротких предложений, и передо мной вновь предстает красно-белая улыбка.

Место на экране занимает парень-альбинос. Его волосы – взбитое белое облако. Брови – две тонкие волосатые гусеницы. Кончина предыдущего оратора – начало ободряющей речи от нового счастливого лица. «Не смотри», – скомандовал голос. Но я заворожен, примагничен к меняющей свой облик Медузе. Я хочу быть счастливым. Я хочу к ним. Идея о самоубийстве кажется мне единственным верным решением. Что ждет меня в этом мире, кроме страданий? Хватит цепляться за боль, которую принято называть жизнью.

– Эй. Эй! – послышался женский голос из остановившейся около меня машины. – Эй, ты что там, уснул?

Я перевожу свой взгляд на женщину. Темно-бежевый тональный крем, черные тени под глазами, склеенные по две-три ресницы с мелкими катышками туши, розовый блеск на губах. Она напоминала проститутку, которой так не хотелось уходить на пенсию. Женщину, с которой не хотелось делить ни кровать, ни заднее сиденье ее «форда». Вмятины на заднем бампере, белые следы краски на правом переднем крыле.

– Вы тоже хотите меня убить? – говорю я голосом, полным спокойствия, с интонацией тех счастливых ребят.

Рекламный щит расслабил меня. Мысль о смерти впиталась в какую-то значимую часть моего мозга. Образовалась будто маленький красный нарыв на нижнем небе, куда не мог достать мой язык – сознание. Я представляю, как из моей шеи хлещет красный фонтан. Легкое пощипывание. Эйфория и вечное спокойствие.

– К сожалению, я оставила свой ствол дома, – говорит женщина, дернув левым уголком своих дряблых губ. – А вот тот мужик очень даже не против, – она кивает в сторону мужчины, рассматривающего витрину обувного магазина в метрах тридцати от нас: темные брюки, коричневые туфли, светлая рубашка, торчащая из-под пальто.

Он озирается по сторонам, пока не встречается со мной взглядом.

– У него больная жена, – говорит женщина, поджигая свою сигарету, – больная не в смысле на голову. В смысле у нее рак. Множественные опухоли, метастазы и прочая хрень… с головой, – она ухмыляется на последней фразе. – Ну так что? Прокатимся? – говорит женщина, выпуская пару колечек белого дыма из сомкнутых в трубочку губ.

Я чешу затылок, поглядывая на мужчину в пальто, шаг за шагом приближающегося к нам.

«Только бы без мучений», – думаю я.

– Скорее, – протягивает женщина.

Черт с тобой.

Я обхожу машину, сажусь на пассажирское сидение, и мои руки тянутся к ремню.

– Это не обязательно. Ремню все равно не спасти тебя… скажем, от лобового столкновения, – говорит женщина, расправляя свои сморщенные губы в улыбке.

Я отыскиваю красную щель слева от сидения и защелкиваю ремень.

Женщина поправляет зеркало заднего вида и, чуть задрав подбородок, безотрывно смотрит в него.

– Ждем, ждем, ждем. И, – она нажимает на педаль газа, и машина срывается с места, пробуксовывая передними колесами, – погнали!

Мужчина остается позади, кашляя и размахивая руками перед собой.

– Здорово, – улыбается она мне своей жуткой улыбкой, – всегда мечтала пустить кому-нибудь пыль в глаза. Скажи мне вот что, – говорит женщина, прикладывая к губам дымящуюся сигарету, – почему ты не обратился в полицию?

Сигаретный дым нагло перебивал запах автомобильных освежителей, которые пачкой болтались на зеркале заднего вида: розовые шарики в прозрачном сетчатом мешочке, картонка с надписью «Курение убивает», бутылочка с коричневой жидкостью, еще одна зеленая картонка, свисающая поверх остальных с подмигивающим смайликом. Хвоя, бабл гам, что-то приторно-сладкое и в то же время что-то свежее. В центре приборной панели горит желтая лампочка. Снизу на руле светится пятно, какое обычно остается от пролитой газировки.

– Ты бы сделал всем нам одолжение.

Ее смартфон лежит на панели около лобового стекла. Вибрация, экран оживает, показывая полученное сообщение: «Сука!». Отправитель: «Потные носки». Женщина ухмыляется и тушит окурок о панель рядом со смартфоном. Свободной рукой она берет телефон и бросает его в стоящую около ручника сумочку.

– И запомни, малыш, убивает не курение, а нежелание жить. Прощай.

Женщина выворачивает руль на встречную полосу и улыбается мне, оголяя свои блестящие розовые зубы. Она берет сумочку, открывает водительскую дверь, складывает руки перед собой и вываливается из машины.

В завешенное освежителями зеркало я наблюдаю, как женщина катится по дороге, совершая множество оборотов, словно футбольный мяч после сильного паса низом. Ее скорость равна стрелке на приборной панели – восемьдесят миль в час. Сгруппированный волчок замедляется после множественных ударов об асфальт и попадает под проезжающий мотоцикл. Переднее колесо бьет ей в живот, и я представляю, с каким хрустом сейчас ломаются ее ребра.

Беспилотный автомобиль едет навстречу грузовику, водитель которого пытается уйти от столкновения. Время замедляется. Я смотрю, как оборачиваются пешеходы. Смотрю, как один воробей сталкивает с ветки другого. Смотрю, как мне подмигивает рыжий лабрадор на тонком коричневом поводке, привязанный к лавочке у дороги. Под действием импульса я хватаюсь за руль и выкручиваю его в сторону пешеходной дорожки. Я пересекаю тротуар и еду по траве, подпрыгивая на редких кочках. Я бьюсь головой о потолок, подпрыгиваю и снова бьюсь так, что в глазах мелькают желтые искры. Я кручу рулем со своего места, объезжая людей, деревья, кусты и металлические сетчатые урны. Вправо, влево, сильно вправо и немного левее. Ремень не дает мне подобраться к педалям. Единственное, что я могу, – это крутить прилипающее к рукам чертово колесо.

Я чувствую, как отрываюсь от земли и несколько секунд нахожусь в свободном падении. Перед моими глазами предстает речная гладь. Автомобиль врезается в воду, я бьюсь головой о лобовое стекло, и картинка расплывается перед моими глазами. Вот она работа для водолаза. Тот, кто вытащит на поверхность мое тело, определенно, получит надбавку.

Импульс. Я открываю глаза, едва вода касается моего носа. Воздух быстро мигрирует из салона большими стаями пузырей. Я делаю глубокий вдох у самого потолка, ныряю, нажимаю чертову красную кнопку около сиденья, хватаюсь за дверную ручку и выплываю из машины.

Я прорезаю толщу воды ладонями, плыву, широко раскрыв глаза. Зеленая муть практически не пропускает свет. Не знаю, сколько еще мне грести. Зачем-то цепляюсь за жизнь, которая ненавидит меня. Чувствую себя отчаявшимся матросом, пытающимся спастись из подводной лодки. Еще мгновение, и я открою дыхательные пути, предательски впустив в легкие воду. Скоро я стану сосудом. Кожа посинеет, и от привычного меня ничего не останется. Дух медленно выйдет из меня мелкими пузырьками.

Закрыв глаза, я делаю свой последний рывок. Я размыкаю плотно сжатые губы, жадно вдыхаю, и мои легкие наполняются сладким тинистым воздухом.

6.

Мистер Сайлент вломился в нашу жизнь без стука. Я, Микель, Дэнни и Райан сидели в одной машине, наблюдая, как в другую сажают наших сестер.

Нас четверых поселили в квартиру на двадцатом этаже. И так как каждый был невольным заложником своих кровных уз, за нами никто не присматривал. Если попытаешься сбежать, они убьют и тебя, и твою сестру. Если с сестрой что-то случится, ты автоматически терял свою ценность.

Днем мы фасовали наркотики. Мет, крэк, марихуанна, кокаин. Вечером к нам приходил Дэйв, толстый мужик в коричневой куртке. Он давал нам список с координатами для закладки товара, телефон с навигатором, зеленую ветровку, пустой маскировочный кейс и наставление о том, что не нужно оборачиваться более двух раз в минуту.

***

Мой лоб – алюминиевая сковорода, поставленная на плиту десять секунд назад. Мои ноги – две ватные палочки. Забитые руки отзывались ноющим спазмом. Мурашки облепили всё мое тело строями телесного цвета. Где-то там, под ветровкой, джинсами и футболкой, я дрожу, жалко пытаясь согреться.

Я иду, приложив ладонь к животу в ответ урчащему спазму. Голова прижималась к груди, кулаки в карманах грели онемевшие пальцы. Я пуст, как сувенирная банка с морским воздухом. Ничтожен, как обещание о низком проценте по кредиту.

В нескольких метрах от меня, под бледнеющим фонарем, звенела передвижная тележка, заклеенная красными баннерами с картинками мясных деликатесов, присыпанных луком, красным перцем и зеленью. Над всем этим великолепием виднелась надпись «Халяль-кебаб».

Мужчина, чьи уши и нос походили на мультяшку из «Истории игрушек» мистера картофельную голову, яростно сотрясал дышащее паром алюминиевое сооружение своим большим ножом, которым можно было освежевать бурого медведя средних размеров. Лезвие отражало падающую на него желтизну и тускнело в местах прилипшей к поверхности зелени. Прежде чем открутить очередной шуруп, мужчина щурил глаза, всматриваясь в прорезь. Он ругался на дикарском языке и с сильным нажатием кряхтел сквозь сомкнутые зубы, выкручивая рукоятку против часовой стрелки. Волосы на его лице были темнее и гуще, чем у меня на лобке. Фигура галла, упавшего в детстве в чан с эликсиром. Лицо, уставшее и сердитое, будто его только что разбудили и заставили раскручивать слизанные кем-то до него шурупы.

– Простите, – прокашлялся я. – У меня совсем нет денег…

В доказательство я выворачиваю свои сырые карманы.

Мужчина оборачивается ко мне с выражением щекастой сторожевой. Его верхний подбородок властно возвышался над нижним, демонстрируя свое превосходство. Взглянув на меня, мужчина смягчился в лице. Его пухлые губы изображали улыбку, на лбу проявилась морщинистая гармошка в шесть или семь смайликов-скобок.

– Ай-ай-ай! Ай-ай-ай. Совсем нет денег. Бедный, бедный, мой малчик, – сказал он с каким-то восточным акцентом.

Мужчина со звоном открыл крышку одного из своих ящиков, откуда вырвался запах мясной начинки, на который тут же откликнулся мой желудок.

– Ай-ай- ай.

Мужчина опустил металлические щипцы в контейнер и достал оттуда купающийся в пару треугольный сверток. Слоеное тесто светло-коричневого оттенка, присыпанное маленькими темными семечками, светилось в моих глазах ярче фонарной лампы, словно нимб многострадального полубога, изображенного на иконах.

– Ты, наверное, очен голоден?

– Да, сэр. Спаси…

– А вот мои дети сыты.

Его улыбка теряла искренность, глаза все сильнее сужались в презрении.

– Я с охотой поделюсь с тобой, если ты разомнешь мои булки, которые я надрываю сдэс изо дня в день, жалея таких вот попрошаек.

Далее последовал монолог о тяжелой судьбе его большой семьи, нелегких деньгах, милосердии и несправедливости. Слова сыпались из его рта, объединяясь в непрерывный поток ругательств. Мужчина сгонял на мне усталость и злость за все прожитые им дни, месяцы и годы своей жизни. В словах часто проскакивали непонятные фразы, подкрашенные его акцентом, от чего мне становилось смешно. Давай вынимай, пока еще есть кому слушать. Давай, пока я еще жив.

– Мои дети сыты, потому что я не кормлю бесплатно. Я не благотворитель! – кричал он, размахивая перед моим лицом щипцами с мясным конвертом.

Из его речи я понял, что кто-то у него на родине только сидит и ждет, пока он отошлет им вымученные на улице деньги. Что он надрывал здесь свой зад, чтобы дети окончили школу, поступили в университет и выросли нормальными людьми. Тогда бы им не пришлось вставать до рассвета, чтобы печь эти чертовы конверты, как их отцу. Чтобы в благодарность за заботу, дети смогли позаботиться о нем в старости. Чтобы каждый мог позволить себе большую семью.

Видимо, у них так принято. Дети – это их все. Нет ничего важнее потомства. Лучшие дети – успешные дети. Его дети. Много детей.

Мужчина время от времени называл их имена, состоявшие, в основном, из несозвучных между собой согласных звуков. Давай говори. Я еще здесь. Стою и слушаю тебя. Я знаю о твоих детях больше, чем о ком бы то ни было.

Но, как ни странно, его речь произвела на меня впечатление. Я бы тоже хотел, чтобы обо мне так заботились. Хотел бы иметь, пусть даже и такого волосатого отца, который готовил бы мне эти треугольники на завтрак, обед и ужин.

– Папа, – говорю я, погрузившись в мечтания.

– Что? – спросил удивленный мужчина, и скобочки на его лбу выгнулись в обратном направлении.

В момент паузы я выхватываю из его щипцов желанный треугольник и несусь со всех ног в сторону разгорающихся фонарей. Храни вас бог, Каржемелик и Вахмарка. Как же вам повезло с отцом.

7.

Я услышал глубокий вдох Микеля у себя за спиной и обернулся. Он фасовал кокаин. Переглянувшись с ребятами, мы все поняли, что он только что сделал.

Микель упал на спину, расплывшись в безумной улыбке. Его зрачки – два замкнутых в клетке зверька, тщетно пытались сбежать. Райан побежал на кухню за водой, Дэнни схватил наш общий кнопочный телефон для экстренных случаев с единственным номером.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Нужно позвонить Дэйву.

– Микеля за такое убьют. Лучше помоги, – сказал я, выхватив телефон из рук Дэнни.

Мы прислонили Микеля к стене, пытаясь залить в него как можно больше воды. Райан подносил стаканы, Дэнни держал ведро около головы, пока я упирал плечи Микеля в стену. После третьего стакана вода полилась обратно. Микеля стошнило, и мы принялись выполнять его работу, подсыпав в последнюю порцию щепотку раздробленной соли.

К вечеру Микель с трудом вышел на улицу, заверив толстого Дэйва, что он отравился.

Вернувшись с задания, Микель без чувств рухнул на свою кровать и уснул.

Утром я проснулся от шороха. Дэйв держал ноги Микеля, пока мистер Сайлент вдавливал подушку в его лицо.

Райан и Дэнни приподнявшись со своих кроватей застыли от ужаса.

Микель ослабевал на наших глазах. Его ноги замедляли движение, сводя шорох к минимуму. Дэйв выпрямил спину, хрустнув при этом шеей.

– Готово, – сказал он мистеру Сайленту, который не расслаблял рук.

Спустя минуту после последнего признака жизни Сайлент всё же отпустил подушку.

– Вот теперь готово.

Сайлент стоял около Дэнни, положив руку ему на голову, пока Дэйв упаковывал окоченевшего Микеля в большой черный мешок.

– Усвойте один простой урок, мальчики. Ложь убивает.

***

Убедившись, что йети не проследует меня, я остановился около спящего столба и откусил верхушку своей горячей добычи, вспоминая, как наши предки добывали себе пищу. Как они охотились на мамонтов и кабанов.

Лампа в плафоне медленно разгорается и через пару секунд освещает меня –трясущегося голодного дикаря. Я хватаю ртом воздух, смешивая его с теплым хрустящим тестом. Смотрю внутрь конверта, пытаясь разглядеть серую начинку. Лук. Много лука, намертво запеленавшего небольшое количество белой массы в самом низу. Чертов абориген. Рву зубами испускающее дух тесто, всё ближе подбираясь к начинке.

– Ну ты и даешь.

Вцепившись в еду, я оглядываюсь по сторонам и замечаю девушку, стоящую около дороги.

– Настоящий спринтер, – говорит она, потирая глаза.

Изнеможение не позволит мне сделать очередной рывок. Моя жизнь обесценена усталостью и голодом. Уж если мне и суждено сейчас умереть, то я, наверное, даже уже и не против. Только бы без особых мучений. Я скрещиваю пальцы на своей левой. Наверное, скрещиваю, так как не чувствую рук.

Беспомощный и беззащитный, я держу искусанный треугольник перед собой, остужая его своими холодными пальцами. Накатывающее чувство стыда сдерживает меня от того, чтобы я не проглотил его целиком на глазах у прохожих.

Девушка одета в серую шерстяную кофту, застиранную до крупных катышков, юбку до колен и толстые серые колготки – защиту от цистита, нежелательной беременности и половой инфекций. Кеды грязного цвета с серыми шнурками. Черные растрепанные волосы чуть ниже плеч.

– Торопишься? – спрашивает она своим праздничным тоном.

– Нет. Я тут вроде просто гуляю.

После моих слов девушка меняется в лице, надув щеки, будто ее рот набит дикими пчелами. Глаза краснеют от подступающих слез, губы размыкаются, сокрушая воздух волной истерического смеха.

– Гуляю! – взрывается она.

Девушка сгибается вдвое, пытаясь сдержать ребра, чтобы их не разорвало. Ее трусит от распирающего, ищущего выход смеха.

– ГУЛЯЮ!

Я держусь за свой треугольник, пытаясь не обращать внимания на странные взгляды прохожих и, наконец, добираюсь до лука.

– И как? – говорит она, потирая глаза. – Получается?

Я пожимаю плечами, переживая о том, что сыр слабо укутан и вот-вот совсем остынет.

Колени отзываются дрожью, тело жаждет спасения от холодной смерти. Девушка кивает в сторону машины, небрежно припаркованной посередине тротуара.

– Ладно, – говорит она, – поехали.

«Пора», – думает голос, думаю я: «Я заебался!»

8.

Я не могу встать, мне больно шевелить ногами. Руки связаны перед собой, правый глаз затянут застывшей коркой чего-то липкого. Я лежу в яме, и сверху на меня падают комья сырой грязи. Один большой ком падает мне на живот, на стены летят темно-красные брызги чего-то вязкого, и я корчусь от нестерпимой боли.

Я приподнимаю шею и вижу, как из меня торчат грязно-розовые мясистые шланги, на одну из которых падает еще один земляной ком. От боли я откидываю голову назад, бьюсь об землю и просыпаюсь.

– Они забрали Дэнни, – шепчет Райан, сидя около моей кровати.

За окном было темно. До подъема оставалось еще два или три часа.

– Я проснулся от того, что кто-то хлопнул дверьми, а когда поднял голову, то кровать Дэнни оказалась пустой.

Укрывшись с головой, я отвернулся к стене.

– Может, он вышел подышать, – говорю я, пытаясь всмотреться в часы на стене.

– Нет. Я слышал его стоны. Я думал, – сказал Райан, обернувшись. – Я думал, – повторил он шепотом, – что мне это приснилось. Как думаешь, что они сделают с ним?

– Порежут на органы, – сказал я, придерживая живот рукой, – как и нас с тобой.

Оставшиеся два или три часа Райан ходил по квартире, пытаясь просить помилования у Бога. Я понимал, что уснуть уже не удастся и просто лежал, уставившись в потолок. Мне было лень разуверять Райана в обратном, что если бы Бог существовал, мы бы здесь не оказались.

***

Я подхожу к машине, мечтая окончательно не остыть, как мой треугольник. Желудок одобрительно отвечал на тесто урчащим спазмом. «Мяса не будет», – думаю я. Будет всего лишь лук с привкусом отчаяния и ощущением скорой кончины.

Я кидаю взгляд на авто. Выгоревшая до темно-серого черная краска, свисающий в левую сторону передний бампер, неглубокие царапины на водительской двери. В правом верхнем углу лобового стекла раскинулся паук из тонких длинных трещин.

Я подхожу к пассажирской двери, слегка вогнутой внутрь, выталкиваю ее наружу и падаю на сиденье, усеянное кусочками эко-кожи.

– Не обращай внимания. Я только учусь водить, – говорит девушка.

Я кусаю холодный конверт, поддевая лук и кусочек сырной начинки. Перед последней поездкой хотелось бы подкрепиться получше.

– Если захочешь перебить этот вкус, у меня есть тик-так? Хотя с отрыжкой после хачапури ему явно не справиться.

Я смотрю на остатки своего предсмертного пира, отрываю половину и глотаю, едва еда успевает коснуться зубов.

– По мне так лучше умереть голодной смертью, чем есть хачапури Давида. Ты видел его ногти? Он прямо-таки Крюгер на пенсии.

Я пожимаю плечами, пытаясь не подавиться этим вязким слоеным комом.

– Ну и вонь, – говорит она, открывая свое окно.

Девушка делает пару коротких вдохов, морщит лоб, выхватывает остатки еды из моих дрожащих рук и выбрасывает в окно.

– Когда же вы уже перестанете переваривать зверей!

– С- с- сыр, – говорю я дрожащими губами.

– А что на счет лука? Ты разве не знал, что он жарит его на свином сале.

9.

Дэйв садится за кухонный стол, хрустит шеей и достает из кармана маленькие электронные весы. Случай с Микелем стал для всех нас хорошим уроком.

Дэйв кладет на чашу пустой зип-пакетик, обнуляет табло и приступает к контрольному взвешиванию. Он смотрит на меня после каждой выложенной на весы закладки, оттачивая свои навыки психолога.

– Все нормально, – говорит Дэйв, протягивая мне телефон и листок с координатами.

Я выхожу на улицу, вдыхая влажный осенний воздух. Оглядываюсь по сторонам и иду в направлении первой точки.

Ветровка отражает фары машин, люди спешат увернуться от моего громоздкого зеленого бокса.

Я достаю телефон, чтобы свериться с точкой, прикладываю его к уху и растягиваю импровизированный диалог с матерью, которая якобы волнуется за меня.

– Да, мам. Нет, нет. Да, скоро буду.

Говорю громче обычного, понемногу смещаясь в сторону тропинки, ведущей к заброшенной стройке.

– Мам, да скоро буду, мам. Ну что? Ну нет, мам. Мам, не… Только не говори отцу, что я… Нет, мам. Мам!

Свободной рукой я достаю из кармана джинсов сверток, и на землю падает пачка жвачки. Наклонившись, чтобы поднять ее, я слышу шепот, доносившийся из-за стены в десяти метрах от меня.

– Он затих, сэр. Пора?

– Да.

Выпрямившись, я скидываю с себя рюкзак и убегаю, оставив на земле пачку мятной резинки.

Шаги за спиной становились все громче. Один из шептавшихся остался на месте, пока другой гнался за мной.

Люди, столбы, лавочки, урны. Я бегу, не сокращая расстояния. Прыжок полицейского означал бы прощание с сестрой. Запыхавшись, я кричу, что есть сил, взывая о помощи. Кричу, обращая на себя внимание людей. Кричу, обзывая полицейского маньяком. Кричу о том, что меня хотят изнасиловать.

Я больше не слышу его шагов, повисших у меня на плечах. Обернувшись, я вижу, как кто-то преградил полицейскому путь, кто-то ударил его по лицу.

– Держите его! – кричит он, размахивая, наверное, своим жетоном, пока я удаляюсь в подземку.

Метро – живая пустыня. Я забегаю в кишащий муравейник, скидываю с себя ветровку и становлюсь частью безликой толпы. Ощущение временной безопасности.

Я захожу в вагон, выдыхая паром, и обхватываю плечи в надежде согреться. Влажные волосы остужали мои мысли. Холодная голова, теплый лоб. Мурашки под футболкой и свитером, дрожь по всему телу. Я чихаю, высвобождая из носа мертвых лейкоцитов. Стук в висках. Лампы бьют желтым по моим карим глазам.

Я сажусь на ближайшее к дверям пустое место, тру друг о друга ладони, словно отражение мухи на потолке. Где-то в конце вагона мелькает зеленая ветровка. Голоса, переходящие в крик, спор мужчины и девушки.

– Убери! Убери свои руки! – кричит девушка, мельтеша зелеными рукавами.

– Успокойся, успокойся тебе говорят!

Голоса приближаются ко мне.

– Мира! – кричит мужчина, – подумай о своем брате. Еще один шаг, и он станет вечным.

– Я не могу больше, – взвывает девушка.

Голос из динамиков предупреждает о закрывающихся дверях.

– Не могу! – вопит девушка, и волны истерики одна за другой накрывают ее.

Она бьет мужчину в колено и бежит на противоположную сторону платформы.

– Вот черт!

Прихрамывая, мужчина выставляет руку, не давая дверям вагона закрыться.

– С дороги! – кричит он, толкая бездомного, который заходит внутрь.

Девушка стоит на краю платформы. Ее отчаянный взгляд говорит о полной готовности к действию. Я слышу отдаленный звук приближающегося поезда.

– Не подходи, я спрыгну! – кричит она.

Поезд показывается из туннеля, и у несчастной остается последняя возможность для прыжка. Я чувствую напряжение. У меня пересыхает во рту. Она струсит, надеялся я. Пусть она струсит. В мгновение девушка подгибает колени и отталкивается от платформы. Я закрываю глаза, представляя разрыв кожных покровов, брызги крови, лопающиеся внутренние органы. Поезд останавливается. Я открываю глаза и выдыхаю. Она так и не решилась.

– Хорошая девочка, – говорит мужчина.

Он берет девушку под руку и тянет за собой к нашему отходящему вагону. Его взгляд – взгляд отчима на повзрослевшую падчерицу, которой необходимо преподать урок.

– Ты чувствуешь это? – говорит бродяга, наклонившись ко мне и втягивая ноздрями воздух.

От его дыхания я чувствую кислый привкус переваренного в желудке молока.

– Что? – говорю я, закрывая футболкой рот и нос.

Его улыбка – улыбка джокера. Сумасшедшего фанатика с поехавшей крышей. Отечное лицо. Густые вьющиеся брови. Фиолетовая шапка с белой полосой посередине. Впалые щеки, острые скулы. Жидкая бородка, свисающие крошки хлеба. Под носом белая корка застывшей мокроты.

– Запах смерти, – говорит бездомный.

Он поднимает кулак у себя над головой, опускает подбородок и высовывает язык.

***

Незнакомка закрывает окно, трет друг об друга два проводка, машина неохотно мычит, после чего начинает трястись. Стон заведенного двигателя повергает ее в восторг.

– Есть! – довольно восклицает она.

Я включаю печку, пока девушка пытается вырулить в правую полосу. Мы слышим ругательства из внедорожника, чуть не въехавшего в нас.

– Ну… как прошел твой день?

Мой день – деликатес для утонченных гурманов китайского ресторана: каша с желудочным соком, хумус из личинок, паштет из кузнечиков.

Я вытаскиваю спрятанную под мышкой ладонь, показываю больший палец и снова прячу ее.

– Кстати, как тебе моя машина?

С нами ровняется белая «киа», водитель которой размахивает руками. Он кричит, и его губы точно произносят «сука» и «свет», и еще какие-то слова, которые я не могу разобрать.

– Точно, свет.

Она переключает рычаг на руле, и сначала габариты, потом фары освещают дорогу.

– Оу! – восклицает она и сигналит в ответ обгоняющей нас «киа».

– Спасибо!

– Это так романтично гонять по ночам. Не находишь?

Я пожимаю ей в ответ своими все еще трясущимися плечами.

Мои последние минуты, последние блики света сменяющих друг друга фонарей. Под правым дворником болталась брошюра с довольным лицом мертвого альбиноса. «Будь выше этого». Я улыбаюсь в ответ покойному грешнику. Будь ты проклят, если эта хрень не сработает.

– Я угнала ее сегодня с парковки супермаркета. Не думала, что это так просто. Стоит лишь набрать в поиске, как угнать машину. Погоди. Сейчас покажу.

Девушка лезет в карман своей кофты, достает телефон, открывает браузер и быстро стучит по экрану своим короткими черными ногтями.

– Вот, смотри, – она показывает мне видео, где какой-то парень стоит возле уставшего серого седана.

Машина съезжает на тротуар, цепляя его правым передним колесом.

– Ой, – говорит она, выравнивая руль.

Парень на видео что-то рассказывает, усердно жестикулируя руками. Он обходит машину со всех сторон, тщательно всматривается в салон. На его лице черные очки в пластмассовой оправе. В руках железная тридцатисантиметровая линейка. Машина снова цепляет тротуар, едва не задев человека с большим бумажным пакетом. Мужчина просовывает линейку под стекло водительской двери, возится несколько секунд, пока маленький пластмассовый колпачок замка не выскакивает наружу.

– Видишь, как все просто, – говорит девушка и снова выравнивает руль в сторону дороги.

– Класс, – говорю я, и моя челюсть перестает дрожать.

– А хочешь, я покажу, как научилась водить? – говорит она и снова стучит по экрану.

– Лучше не надо, – говорю я.

Девушка сердито смотрит на меня, прячет телефон в карман и говорит:

– Ну, какие планы на жизнь?

– На эту?

10.

Дверь отомкнулась и в комнату вошел мистер Сайлент. Он с грустью посмотрел на Райана и как только сделал шаг в его сторону, тот кинул на меня беглый взгляд и выбежал на балкон. Сайлент медленно двигался в сторону открытой двери, с сожалением смотря в сторону загнанного в ловушку зверя.

– Мне жаль, мой мальчик, но сестричка тебя подвела.

Райан перекинул одну ногу через балконное перекрытия, видимо, для того, чтобы успеть надышаться. Он смотрел на меня своими испуганными глазами, шепотом что-то приговаривая про себя.

– Удачи, друг, – сказал Райан и с криком сорвался вниз, едва Сайлент ступил на порог балкона.

Если бы я был посмелее, то спрыгнул бы в след за Райаном, не дожидаясь, пока меня задушат или расчленят. Я мог сбежать в любой момент, но ведь и Энни могла, однако я всё еще оставался в живых.

***

От включенной печки в машине со временем стало тепло. Девушка на ходу стягивает с себя кофту, обнажая исцарапанную черными чернилами кожу на правой кисти. Я вглядываюсь в черный круг, напоминающий лицо с двумя крестиками вместо глаз и изогнутой скобкой в виде улыбки.

– Зачем люди калечат себя? – спрашиваю я, вглядываясь в улыбку, которая, кажется, смотрела на меня и становилась шире.

– Ты про тату? Если разобраться, люди калечат себя другими способами. А тату… Тату лишь придает индивидуальности.

– Другими способами?

– Ну знаешь, я имею в виду страдания. Депрессии там, неврозы. Всю эту надуманную хрень.

Поверх смайлика я замечаю две параллельные линии от свежих, будто бы сделанных только что шрамов, тянущихся до середины предплечья. Я провожаю их взглядом, пока девушка разминает запястье до хруста.

– О да, – говорит она, и улыбка на смайлике, кажется, становится еще шире.

– Ты объяснишь мне, во что я ввязался?

Она смотрит на меня, и ее зрачки расширяются, наполняясь слезами.

Девушка, подъезжает к обочине, глушит мотор и, откинувшись в кресле, концентрирует взгляд на яркой кроваво-красной луне.

– Я никогда не забуду ухмылку мистера Сайлента в день, когда он впервые пришел к нам в приют…

Часть вторая.

1.

Лучшая смерть, как говорила нам мама, – смерть во сне. Сон – это и есть имитация смерти. Сколько людей засыпают в полной уверенности, что на утро они вернутся в свой, полный дел, замкнутый круг. Мы всегда засыпаем без страха, но не всегда просыпаемся, эгоистично оставляя весь ужас и последствия близким.

Планируя всё заранее, мать отказалась от ужина. Вечером ее сильно рвало. Не переставала смывать кнопка слива. Я прижимала голову брата к груди, мечтая о том, чтобы кто-нибудь прижал и мою.

Дверь в ванную открылась, бледнеющая мать заглянула к нам и попросила ее не беспокоить. «Маме плохо», – объяснилась она. Ее глаза слезились от рвотных спазмов, руки тряслись и казались тоньше, чем обычно. Такой мы ее и запомнили.

Закрыв в свою комнату дверь, мама долго разговаривала сама с собой, как это обычно бывало. На этот раз она просила прощения, говорила, что больше не может так. Мама просила позаботиться о нас. Просила послать нам хорошую семью. Просила оберегать нас. Просила, просила, просила.

***

Медленно шагая по коридору, мистер Сайлент заглядывал в комнаты, прощупывая каждую детскую макушку своими глазами.

– Прошу прощения, – сказал мистер Сайлент, заглянув в кабинет директора.

Любопытство преодолело страх и, сняв обувь, я бесшумно подбежала к закрывающейся двери.

– Добрый день. Меня зовут мистер Сайлент.

Мужчина говорил с немецким акцентом, из-за чего согласные звучали более резко и грубее.

– Чем могу помочь? – с недоверием спросил мистер Дэвис.

– Мистер Дэвис, в вашем приюте столько замечательных деток. И я бы хотел, как это сказать, усыновить некоторых из них. Предоставить им жилье, комфортные условия и, разумеется, заботу.

– Что вы имеете в виду? – спросил директор, повысив голос.

– Желательно, чтобы это были родственники, – продолжал мистер Сайлент, – брат и сестра, или это могут быть две сестры. Понимаете? Я не хочу никого разделять. И если…

– Сэр! – возразил директор, скрипнув стулом.

– И если, – продолжил мистер Сайлент, – мы с вами договоримся, то я не останусь в долгу. Прошу, просто взгляните.

После его слов я услышала шуршание бумаги.

– Сэр, это невозможно. Боюсь, что я вынужден буду просить вас…

– Оо, прошу, не торопиться с ответом. Сперва вспомните о недавней трагедии. Директор приюта совершил акт самосожжения и вместе с собой унес жизни нескольких десятков сирот. Какой ужас.

– Убирайтесь, – сквозь зубы сказал мистер Дэвис.

Я услышала, как ухмыльнулся мистер Сайлент. Сказав что-то на немецком, он в три размашистых шага подошел к двери, дернул за ручку и сбил меня с ног.

– Прошу прощения, – сказал мистер Сайлент, протянув мне свою руку, – разве подслушивать – есть хорошее дело?

– Нет, – сказала я, мотая головой.

Мистер Сайлент помог мне подняться, оттряхнув мои плечи.

– Как тебя зовут? – спросил он, оценивая меня своими глазами.

– Энни.

– Энни, – сказал он, гладя меня по волосам, – тебя ждет большое будущее.

Чувствуя прикосновения мистера Сайлента, мне хотелось выцарапать ему глаза. Этот человек явно затевал что-то гнусное. Покидая приют, он продолжал заглядывать в каждую комнату, не переставая при этом довольно бормотать что-то на своем языке.

Не знаю, чем мог быть так доволен человек, получивший отказ, но на следующий день мистер Дэвис не вышел на работу, а спустя несколько дней Сайлент получил то, что хотел.

2.

Следующим утро я проснулась раньше Чуи и, заглянув в мамину комнату, едва окликнула ее.

– Мам, – прошептала я, войдя внутрь, – мама.

Мама, которая всегда просыпалась от малейшего шороха, неподвижно лежала в своей кровати. Правая рука свисала к полу, левая лежала на животе.

– Мама, – сказала я, подойдя ближе.

Живот матери впал внутрь, будто из него вышел весь воздух. Я посмотрела, не дрожат ли от дыхания ее приоткрытые губы.

– Мам, – сказала я, коснувшись ее холодной щеки. – Мама.

***

Нас отбирали, подобно скоту.

Мистер Сайлент тыкал пальцем в приглянувшихся ему детей и отвешивал шутки мистеру Роджерсу, временно исполняющему обязанности директора.

– Завтра заберем наших счастливчиков, а пока подготовьте бумаги, – сказал мистер Сайлент, подмигнув мне.

Тогда-то я и решила наведаться к Сету.

Я проснулась глубоко после отбоя. Всеобщее сопение – отличный знак для предсмертной вылазки. Поцеловав Чуи в лоб, я сняла с подушки свою наволочку и пошла в туалет. Живи свободно, мой дорогой брат. Порезав ткань на толстые лоскуты и связав их между собой, я сделала скользящий узел, который мог свободно ходить вверх-вниз. Привязав край к дверной ручке, я просунула голову в петлю и повисла в нескольких сантиметрах от пола. Стягивающая боль, будто тебя пытается задушить ребенок. Зажмурив глаза, я пыталась уснуть, но дверь открылась и стукнула меня по голове. Это была Хлои – еще один отобранный кандидат. Она кинулась вытаскивать меня из петли, бросив на пол свою разорванную простынь.

3.

Полиция, скорая помощь, социальная служба. Каждый представитель из присутствующих органов заполнял свои бланки, чтобы закрыть брешь в виде меня, мамы и Чуи. Делайте то, идите сюда. Единственные родственники – бабушка с дедушкой по линии отца – отказались от нас. О самом отце мама никогда не рассказывала.

– Его просто не стало – вот всё, что вам следует знать.

***

Два черных минивэна въехали на территорию детского дома, чтобы погрузить живой биоматериал для своих нужд. Семь девочек и четыре мальчика. Перед тем, как нас разделили, Чуи подбежал ко мне и прижался к моей груди, вцепившись своими пальцами в мои лопатки.

– Не бросай меня, – пропищал он.

– Не брошу, – ответила я дрожащими от страха губами.

Наш фургон привезли в большой двухэтажный дом где-то в черте города. Одна спальня внизу и две наверху. Стены темнели от проступающей плесени. Лестница скрипела почти на каждой ступени. На полу расплывались размашистые черные пятна от жженых костров.

– Добро пожаловать домой! – воскликнула женщина, опершись на перила второго этажа, как только мы показались в дверях. – Ах какие же милые девочки!

– Марта будет приглядывать за вами, – сказал Сайлент, кивнув в сторону плотной женщины в черном парике.

– Можете звать меня «мамой», – сказала она, спускаясь по лестнице.

В этот же день приехал врач, чтобы нас осмотреть. Первый макияж, первая фотосессия. Хлои смотрела на меня, качая головой.

– Я не смогу, – шептала она, пока другие неловко позировали на камеру.

Нам выдали зеленые ветровки, которые были похожи на те, что носят доставщики еды.

– Эти куртки, – объясняла нам Марта, – песок в глаза проезжим полицейским. Всё просто: покупаешь пиццу и едешь на заказ. Никто не заподозрит доставщицу.

Мамаша, как мы ее называли между собой, учила нас мастерству утех и доставления блаженства. Нам показывали фильмы и проводили уроки по поведению, пока мы не стали теоретически подкованными в вопросах, как вести себя с людьми, способными позариться на несовершеннолетних.

4.

После смерти мамы, кажется, я навсегда потеряла любовь ко сну. Я просыпалась с сильной головной болью, будто бы ночевала в движущейся машинной покрышке. Вопросы, почему все происходит так, как происходит, уже давно перестали меня волновать. К черту весь этот бесполезный самоанализ.

Каждый день, находясь в приюте, я смотрела на высохшего лысого мальчика, который пытался вести себя как все, и завидовала ему. Черт, почему он, а не я.

***

На первое задание меня сопровождал сам мистер Сайлент. Он пожал руку огромному темнокожему бугаю, которому приходилось поджимать шею, чтобы пролезть в дверной проем. Боров отстегнул Сайленту пачку сотен и жестом показал мне, чтобы я проходила в зал.

Сердце в груди напоминало запертую в клетке канарейку. Казалось, что я не доживу до своего первого раза, что упаду на пол с замершими глазами от любого резкого звука.

В квартире пахло благовониями с древесным оттенком. И чем дальше я проходила, тем ближе подбирался терпкий запах коньяка.

– Садись, – сказал мужчина, указав на пышный белый диван с блестящими золотыми ножками, после чего удалился в одну из комнат.

Дверь снова открылась. Здоровяк вышел первым, вслед за ним вышел еще один темнокожий мужчина в синем клетчатом костюме и белой рубашке с золотыми запонками. Он сел напротив меня, поправил свой пиджак и, медленно рассматривая меня, сказал:

– Вживую ты выглядишь куда прекраснее, чем на фото.

Его властный взгляд увлажнил мои губы. От страха и смущения я опустила глаза, уставившись в один из ковровых узоров.

– Спасибо.

– Энни, верно?

– Да, сэр.

– Можешь называть меня Артур, – с гордостью сказал мужчина.

– Хорошо, Артур.

– Энни, ты голодна?

– Нет, сэр, Артур. Спасибо.

– Может чаю?

– Да. Благодарю, – сказала я, обернувшись на кашель, доносившийся из закрытой двери позади меня.

– Стефан, прошу, принеси нам чайник молочного и, – Артур покрутил в воздухе кистью руки, – каких-нибудь фруктов.

Стефан кивнул, после чего вышел из комнаты.

– Дай мне руку, – сказал Артур, протянув мне свою ладонь. – Не бойся.

Я положила свою руку в его широкую ладонь, и он мягко накрыл ее своими могучими пальцами.

– Сегодня моему сыну исполняется шестнадцать, – сказал Артур, изучая мою руку. – И ты, Энни, будешь его подарком.

Артур нежно поглаживал мою ладонь. Мне стало щекотно, и мои пальцы едва дрогнули. Артур посмотрел на меня и продолжил гладить ладонь своим большим пальцем.

– Артур младший не может ходить, – выдохнув, сказал мужчина. – Его позвоночник поврежден. Но всё остальное он чувствует. Понимаешь?

– Да, – услужливо сказала я.

– Я хотел, чтобы его первый раз случился ни с какой-нибудь грязной… – замолк он, подбирая слово. – Чрезмерно опытной девушкой.

От прикосновений Артура мои щеки налились красным. Я почувствовала дискомфорт внизу живота. Моя энергия неистовым зудом просилась выйти наружу.

– Хорошо, сэр. Мистер Артур, – сказала я, пытаясь вернуть руку.

– И еще кое-что, – сказал Артур, сжав мою ладонь, – ты должна взять во внимание, что мой сын робок и чувствителен. Поэтому, – сказал Артур, сжав свои пальцы еще сильнее, – я рассчитываю на твою настойчивость.

Сомкнув губы, мне едва удалось сдержать вырывающийся стон.

– Надеюсь, ты меня поняла? Я хочу видеть следы твоей неприступности, иначе… – сказал Артур, сжав мою руку до хруста костяшек.

В комнату вошел Стефан, и Артур отпустил мою руку, оставив на запястье красный след.

– Не стесняйся, – сказал он, указав той же ладонью на поставленный Стефаном поднос с фруктами.

Чай отдавал молочным ароматом. Яблочные дольки едва успели потемнеть. Капли воды на винограде отражали мой страх.

Прокашлявшись, я смочила горло глотком чая и поставила кружку обратно на стол.

– Спасибо, сэр.

– Если ты готова, мы можем идти.

Я встала с дивана, поправила юбку и последовала за Артуром в комнату, где на кровати лицом к потолку лежал его сын.

– С днем рождения, сынок, – сказал Артур, закрывая за мной дверь.

5.

Первые уроки в приюте. Первые зачатки интереса к жизни.

Преподаватель французского мистер Сет Фарел всячески пытался расшатать психику никому ненужного детского гумуса. На его уроках я умирала от смеха и, наверное, была единственной, кто понимала, о чем идет речь.

– Вы должны знать, если мужчина открывает перед женщиной дверь или уступает ей место в общественном транспорте, будьте уверены, что в девяноста пяти процентах случаев он не против трахнуть ее. Если мужчина делает комплимент или отвечает улыбкой на чей-то случайный женский взгляд, значит, он испытывает к ней некий интерес. К отдельным частям ее тела. Примерно в девяноста пяти и восьми десятых процентах случаев. На четыре процента приходятся сестры, немощные старухи, ну и беременные на поздних сроках. Таких поздних, что в процессе соития малыш уже может ухватиться за член. Хотя и в последнем случае нередко встречаются исключения. Примерно в ноль два процента. Беременные женщины выглядят экзотическим плодом в глазах утонченных гурманов. Такой секс – своего рода аттракцион уровня «русских горок». Любители экзотики готовы выложить хорошую сумму персоналу больницы за то, чтобы поиметь беременную.

***

Единственный источник света – полутораметровая лава-лампа с переливающимся красным воском, стоявшая в левом углу комнаты. Окна были завешаны тяжелыми бархатными занавесками. Справа от кровати стоял черный лакированный стол, на котором тлела ароматическая палочка с запахом хвои и лимона. Под потолком были развешены увесистые акустические колонки, из которых приглушенно доносилась трагичная симфония кого-то из классиков.

– Как тебя зовут? – спросил юноша, приподняв голову.

– Энни, – сказала я, потирая запястье.

– Энни – твое настоящее имя?

У меня запершило горло от спертого запаха дымящейся палочки.

– Да, – сказала я, покашливая.

– Пожалуйста, не обманывай меня, – сказал парень, подобравшись к изголовью кровати. – Я пойму, если ты врешь.

– Это мое настоящее имя, – повторила я, глядя ему в глаза.

– Что ж, – сказал он, приглушив музыку, – меня зовут Артур. Приятно познакомиться.

– Мне тоже, Артур, – сказала я, оглядываясь по сторонам, – у тебя очень милая комната.

– Энни, не могла бы ты подойти поближе? Я хочу получше увидеть тебя.

Я делаю шаг, вспоминаю напористость Артура старшего, и мои ноги подгибаются.

– Осторожней, – сказал Артур, подкладывая под спину подушку.

Я делаю еще пару шагов, опираюсь на кровать, и запах хвои приобретает еще более яркий аромат.

– Скажи, мой отец угрожал тебе?

– Нет, – прошептала я.

Юноша в кровати – фигура из кукольного театра, подсвеченная пугающе красным светом. Пижамные штаны едва ли могли скрыть эти два недвижимых прутика. Его болезненно худые ноги вызывали у меня отвращение. Я перевожу глаза в сторону стола, чтобы подавить рвотный позыв.

– Красный свет пугает тебя? Многие находят в нем что-то зловещее.

Подтянувшись к пульту на столе, Артур одним нажатием обесцвечивает лампу, после чего включает точечные светильники, встроенные в потолок. Белый. Желтый. Неоновый свет.

– Так лучше?

– Да, – говорю я, стягивая бретельку со своего платья.

– Погоди, – сказал Артур, – что ты делаешь?

– Твой отец сказал, что… – дрожащим голосом говорю я, – иначе…

– Да, ему ничего не стоит заставить кого-нибудь страдать, – ухмыльнулся Артур. – Знаешь, что он сделал с теми, кому я отказал?

Моя рука опускается к животу. Я замираю, глядя ему в глаза.

– Ахах, я пошутил, – рассмеялся Артур.

Я невольно дергаю правым уголком губ.

– Расскажи, как ты попала сюда?

Я сажусь на край кровати, уставившись в черный узор покрывала.

– Меня с братом и остальными детьми забрал из приюта один очень нехороший человек…

Меня охватывают воспоминания, и я вновь переживаю тот день недельной давности. Пару капель падает из глаз; я делаю вдох, пытаясь успокоиться и сохранить макияж.

– Ужас. А брат знает, чем тебе приходится заниматься?

– Я думаю, он догадывается. Но если я сбегу или сделаю что-то не так, они убьют его. Родственные связи – их подстраховка на случай чрезвычайных ситуаций.

– Мне очень жаль, – сказал Артур, взяв со стола бумажные полотенца. – Держи.

Я скидываю двумя пальцами вторую бретельку, потряхиваю плечами, заставляя платье соскользнуть вниз. Оставшись в черном комплекте, чулках и подтяжках, я замечаю нарастающую эрекцию в штанах Артура.

– Энни, посмотри на меня.

Я смотрю в детское наивное лицо Артура, вытирая слезу.

– Ты мне очень нравишься, но я не хочу, чтобы ты делала это из-за принуждения.

Артур опустил голову и всхлипнул.

– А что случилось с твоими ногами?

– Несчастный случай падения с крыши, – сказал он, ухмыльнувшись. – Как и любой другой нормальный подросток, я ненавидел свою жизнь. Плюс ко всему, мне не нравилось, что за меня всё решает мой отец. Правда, теперь я и в туалет-то не могу сходить самостоятельно. Так что, рано или поздно мы все натыкаемся на то, от чего бежим.

– И если ищешь быстрый способ уйти от страданий, тебе предстоит расплачиваться за это всю жизнь, – говорю я.

– Послушай, – приободрился Артур, – не хочу тебя напрягать, но у меня все-таки сегодня день рождения, так что не могла бы ты…

– Да, конечно.

Я сажусь на кровать, берусь за края его штанов, чтобы стянуть их.

– Постой. Я не это имел в виду, – сказал он, покраснев. – Слушай, давай сделаем так… Ты умеешь петь?

– Не особо.

– Знаешь стихи?

– Нет, – сказала я, покачав головой.

– Может, умеешь танцевать?

– Немного, – улыбнулась я.

– Тогда, прошу, станцуй для меня что-нибудь. Только для начала надень платье.

Артур включил «Gimme more» Бритни, и я, как могла, исполнила для него нечто, что в моем понимании походило на танец. Страх сковывал движения, но к середине второго куплета я забылась и мои движения стали более плавными и естественными. Закрыв глаза, я представляла, как меня снимают камеры какого-нибудь танцевального шоу, а главный судья, лежа в кровати, хлопает в ладоши, присвистывает и выкрикивает мое имя.

Музыка утихает. Поправляя волосы, я смотрю в живые, сияющие от восторга, глаза Артура.

– Энни, это было потрясающе.

– Спасибо.

Взявшись за края своего платья, я подала корпус вперед и поклонилась. Кисть на правой руке заныла, напоминая мне об обещании Артуру старшему, и я нахмурила брови.

– Что-то не так? – спросил Артур, заметив перемену моего настроения.

– Этого будет недостаточно, чтобы угодить твоему отцу. Он поймет, если я… мы…

Артур посмотрел на часы.

– Ты не сильно торопишься?

– Нет, твой отец заплатил за всю ночь.

– Что ж, тогда у нас есть время, чтобы узнать друг друга получше, – улыбнулся он. – А потом я что-нибудь придумаю.

Артур оказался гораздо любезнее своего отца. Общение с ним было столь легким, будто мы были друзьями детства.

– Отец сперва жутко разозлился, когда узнал, что я упал с крыши. Естественно, он сразу догадался, что это не было несчастным случаем.

– Что же подтолкнуло тебя к краю? Какой она была – эта последняя капля?

– Так как моя судьба была предрешена еще до моего рождения, – выдержав паузу, сказал Артур, – меня никогда не спрашивали, чем я хочу заниматься. Отец брал меня на встречи с другими преступниками и говорил всем, что вскоре я буду вести дела вместо него. Он как будто бы не замечал их притворства. Если бы с ним что-то случилось, меня бы тут же съели те, кто называл его своим братом. Я видел, с каким презрением они смотрели на меня.

– Так, а чем бы тебе хотелось заниматься?

Лицо Артура мгновенно расслабилось.

– Я немного пишу.

– Пишешь? В смысле книгу или типа того?

– Что-то вроде детектива.

– А твой отец? Он знает, чем ты увлекаешься?

– Я пытался ему рассказать еще до падения, но понимаешь…

– У него на тебя были другие планы, – с досадой сказала я.

– Именно.

– Ну а сейчас?

– Сейчас он, конечно, стал более снисходителен ко мне. Просто недовольно смотрит на меня, когда я делаю записи в своем блокноте.

– Так, а ты не пытался ему показать?

– Исключено. Для насыщенности сюжета там раскрыто несколько его схем. Ну не его, а главных героев.

– И ты не боишься, что когда-нибудь он узнает об этом?

– Нет. Рассказами его не заинтересовать. Уж поверь мне. Отец считает это пустой тратой времени. Ему хотелось, чтобы я больше вникал в его дела.

В комнате не было часов, но по ощущениям было уже около трех или четырех часов ночи.

– Печально, – сказала я, сдерживая зевок.

– Ладно, – вздохнул Артур, – а что же случилось у тебя?

– Ну, – сказала я, вспоминая тот день, – когда меня отобрал мистер Сайлент, я догадывалась, чем нам предстоит заниматься. И что… – слеза скользнула по моей щеке, – в случае, если я не стану повиноваться или сбегу, они убьют Чуи.

– И ты посчитала, что так обезопасишь жизнь брату?

– Да, – сказала я, выпустив пару капель.

– В этом мы с тобой схожи. В благородном эгоизме. Пытаемся сбежать от своих проблем, думая, что так будет лучше для всех.

Артур положил ладонь на мою руку.

– Как бы не было тяжело сейчас, всё рано или поздно наладится.

Смахнув слезы, я потянулась к Артуру, чтобы поцеловать его в щеку. Наши глаза встретились, и боль начала угасать. Я поцеловала его в губы, и спустя пару минут стала его подарком без доли сожаления. Как только мы закончили, я вновь попыталась поцеловать Артура, но он отвернулся в подушку и сквозь надвигающуюся истерику сказал:

– Прошу, уходи.

Его спина тряслась от всхлипов. Он сжимал подушку своими тонкими пальцами, не переставая просить, чтобы я ушла.

– Прощай, Артур, – сказала я, положив руку ему на макушку, от чего он зарыдал еще сильнее.

Не знаю, кому из нас было больнее.

Одевшись, я постучалась в дверь. И когда щелкнул замок, я поняла, что больше никогда его не увижу.

6.

Наша дружба с Сетом перешла в настоящие отношения дочери и отца, которые разрастались, подобно выпуклой меланоме. Мы часто подолгу болтали около окна, всё больше рассуждая о смерти. Он помог мне влюбиться в нее. Найти в ней свой определенный смысл.

***

Следующее утро стало будто еще одним днем моего рождения. Впервые я проснулась женщиной. Всё казалось волшебным и сказочным, пока я не выслушала рассказы других девочек об их первом задании. Не всем повезло так же, как и мне. Синяки, ссадины, кровоподтеки.

– Расплата за неповиновение и дурной нрав, – объясняла мамаша. – Вы сами во всем виноваты.

Хлои пролежала в кровати всё утро, не поднявшись даже для того, чтобы позавтракать.

– Тебе нужно поесть, – сказала я, поставив на ее тумбочку стакан с чаем и тарелку с бутербродом.

– Ты ведь понимаешь, что это всё, что нас ждет? – сказала Хлои, повернувшись ко мне.

– Не волнуйся, рано или поздно всё обязательно наладится, – сказала я, пододвинув тарелку ближе к ее голове, – а пока прошу, тебе нужно поесть.

– Энни, – сказала Хлои, выдержав паузу. – Вернулись не все.

Я обернулась и посмотрела на пустующую кровать Карен. На мгновение кровь в моих венах стала гуще. Я сглотнула слюну.

– А сегодня ночью, – продолжила Хлои, – Вильма упала в туалете замертво. Сначала она жаловалась на головокружение, а потом просто потеряла сознание и рассекла себе висок. Энни, кто-то здорово треснул ее по голове.

Холодок пробежал по моим рукам.

– Хлои, послушай, мы что-нибудь…

– Да что с тобой, Энни!? – закричала Хлои, схватив меня за плечи. – Что они с тобой сделали!? Мы шлюхи, Энни! Малолетние, мать его, шлюхи!

В комнате все замерли, глядя на нас.

– Что там происходит!? – крикнула мамаша из коридора.

– На тебе ни единого синяка, Энни. Ты, стало быть, у нас примерная проститутка, да? – прошептала Хлои, глядя мне в глаза. – Наша следующая мамаша?

– Что случилось? – спросила Марта, оказавшись возле нас.

Хлои отпустила меня и снова легла на кровать, повернувшись спиной.

– Как дела, милая? – спросила мамаша. – Хлои, у тебя что-то болит?

Женщина вынула из кармана оранжевый пузырек. Погремев им, Марта вытащила оттуда таблетку и положила ее на тумбочку.

– Вот, выпей это, и тебе полегчает.

– Оставьте меня в покое, – сказала Хлои.

Марта оглядела присутствующих в комнате девочек, сжала губы и снова повернулась к Хлои.

– А ну-ка быстро съела эту чертову таблетку!

Вцепившись в челюсть Хлои, мамаша разжала ей зубы и пропихнула таблетку, едва не разодрав ей губы своими длинными красными ногтями.

– Глотай! Глотай, дрянь!

Хлои держала мамашу за руку, пытаясь сопротивляться.

– Запивай. Выпей этот чертов чай!

Мамаша прижала кружку к губам Хлои, и та, сделав пару глотков, закашляла от удушья.

– Открой рот! – кричала мамаша, держа Хлои за подбородок. – Покажи мне свой чертов язык!

Высунув язык, Хлои продемонстрировала пустую полость.

– Умница, – сказала мамаша спокойным тоном, – а теперь иди в ванную и смой со своего лица эти страдания. А вы чего смотрите!? Нечем больше заняться!?

Как только Марта вышла из комнаты, Хлои зарылась лицом в подушку, потряхивая плечами. Я обернулась, смотря на испуганных девочек. Каждая из которых принялась заниматься своими делами, делая вид, будто ничего не произошло.

Когда я повернулась к Хлои, она лежала на спине. Из ее глаз по-прежнему текли слезы, но теперь она улыбалась.

– Я буду следующей Вильмой, – сквозь расслабленную улыбку сказала Хлои. – Я так долго не выдержу.

Хлои смеялась. Ее смех напомнил мне зловещий смех ведьм в нелепых черных шляпах из детских сказок. Взгляд Хлои обезумел, и тогда я впервые испугалась за нее и за нас всех.

7.

Охранники нашего приюта, дежурившие по ночам на каждом этаже, сменялись чуть ли не раз в месяц.

– Энни, – говорил Сет, – если кто-то решит посягнуть на твою неприступность, лягайся подобно дикой кобыле. Целься туда, где больнее всего, – тут он клал ладонь себе на промежность, – выцарапывай глаза и, наконец, на крайний случай расслабляй мышцы кишечника и мочевого пузыря, это удвоит шансы на успех.

Обучая меня самообороне, Сет не переставал посматривать на охранника с опухшим лицом, который, в свою очередь, косился на нас.

***

Время плелось медленными шагами. Из-за услужливости и привязки к брату я «доставляла заказы» самостоятельно. Мне также доверяли поход за продуктами, пока остальные занимались уборкой, готовкой и глажкой. Главное – вернуться до двенадцати, чтобы тебя не начали отслеживать через телефон.

Тех, кто не был скреплен родственными узами, привозили к клиентам бандиты мистера Сайлента. Он запугивал нас и был убежден в том, что мы никуда не денемся.

Я шла с двумя пакетами продуктов, когда телефон в кармане дважды завибрировал, извещая о полученном сообщении с заголовком «Мира». Это было первое видео с участием сбежавшей.

Мира лежит на земле без сознания. Загорелый мужчина выливает на нее ведро воды, и та открывает глаза, хватаясь за голову. Территория вокруг нее огорожена прутьями, будто съемку вели из огромного вольера. Камеру переводят в другую сторону, где лежит свернутый в клубок лев. В него тычут палкой, и дикая кошка поднимает голову. Лев потряхивает гривой, зевает и спустя несколько секунд замечает замершую в оцепенении Миру. Животное поднимается с земли, отпивает из миски и лениво идет в ее сторону. На Миру снова выливают ведро воды, и от неожиданности она визжит и подпрыгивает. Лев проявляет интерес. Он скалит зубы, подбегает к Мире и прыгает на нее.

От ужаса я закрываю глаза и роняю телефон. Мира кричит, пока я шарю по полу в поисках горящего экрана. Крики Миры сменяются чавканьем и веселыми мужскими возгласами. Я нащупываю телефон, смотрю на экран и меня выворачивает.

8.

Однажды Сет решил устроить мне сюрприз, предложив то, от чего я не могла отказаться.

– Энни, – сказал Сет, встав на одно колено, – знаю, это может показаться легкомысленными, но… – он полез в карман своих коричневых брюк и достал оттуда сжатый кулак. – Энни, – сказал Сет, запыхаясь от волнения, – я хочу, чтобы мы сделали это вместе.

Кулак раскрывался подобно беззвучной шкатулке с драгоценностями. И когда я увидела этот маленький блестящий сюрприз, не сдерживая эмоций, тут же кинулась Сету в объятия.

– Да, – сказала я, прослезившись, – я согласна.

Это был ключ от двери, которая выходила на крышу приюта.

***

Чуи рассказывал, где их держат и чем им приходится заниматься, на что мне приходилось отмалчиваться в ответ.

Раз в месяц нам устраивали свидание. Я видела, с каким пренебрежением брат смотрел на меня, откровенно стыдясь нашего родства. С каждой нашей встречей он всё больше замыкался в себе и почти ничего не рассказывал. Чуи убирал руки, стоило мне протянуть к ним свои. Мы молча сидели над остывающей пиццей в кафе под присмотром одного из бандитов мистера Сайлента. Привет. Пока. Одно сухое объятие в начале, одно в конце.

– Всё наладится, – говорила я Чуи, – всё будет хорошо.

9.

– Так, – сказал Сет, сверив минутную и секундную стрелки на своей левой руке с часами в коридоре на пятом этаже, – секунда в секунду.

– Тут всего пять этажей, – наставлял Сет, – ошибки быть не должно. Представь, что ныряешь в воду головой вперед. Просто шагни с крыши и пытайся не приземлиться на ноги, словно бутерброд, который всегда падает так, как надо.

– Ровно в двенадцать я спрыгну с крыши своего многоэтажного дома и буду ждать тебя там, в бесконечности. Ты уверена, что тоже хочешь этого?

– Да, – прошептала я. – Ты ведь обещаешь, что мы снова увидимся? – спросила я, глядя ему в глаза.

– Обещаю, – сказал он, положив свою руку мне на макушку.

Пробравшись к выходу на крышу, я еще раз взглянула на часы в коридоре и, когда до двенадцати оставалась ровно одна минута, повернулась к двери, отсчитывая последние шестьдесят секунд своей земной жизни. Придерживая навесной замок, я аккуратно вводила ключ, подобно хирургу, делающему надрез скальпелем. Пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три. Тихий щелчок входящих во внутрь замка металлических ребер. Сорок восемь, сорок семь. Еще парочка, и замок поддастся. Сорок четыре, сорок три, сорок два. Ключ полностью входит в замок, и от цели меня отделяет последний щелчок. Я чувствовала себя снайпером, которому нужно убить главаря. Подрывником, заложившим бомбу. Один щелчок, и ты герой. Тридцать пять, тридцать четыре. Я оборачиваюсь, чтобы убедиться в неведении окружающих. Тридцать. Я щелкаю ключом, но «бум» не происходит. Щелкаю еще раз. Двадцать семь, двадцать шесть. Щелкаю снова. Бью холостыми. Двадцать три, двадцать четыре. Мечты тлеют, словно роман о пятом прокураторе Иудеи. Я дергаю замок, душка бьется о дверь, звонко возвещая о моих намерениях. Двадцать один. Дергаю еще раз, верчу ключом. Слышу бурчание в дальнем крыле коридора. Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать. Быстрые шаги, перерастающие в бег. Приближающийся свет фонаря. Десять. Пол будто рассыпался под моими ногами. Гранитные плиты одна за другой падали вниз с высоты пятого этажа, оставляя подо мной черную бездну. Девять, восемь. Прости меня, Сет.

Я кладу ключ в рот и глотаю его, проталкивая каждое ребрышко. Напрягаюсь, чтобы протолкнуть его дальше, но ключ застревает в горле. Семь, шесть. Я чувствую кровь. Ключ перекрывает дыхательные пути, и я хватаюсь за горло. Мне нечем дышать. Я наклоняюсь, пытаясь прокашляться. Ключ где-то в середине гортани. Ни в зад, ни вперед – чертова девственница. Красная слюна из моего рта тянется к полу вязкой паутиной. Пять, четыре. Металлические ребра ползут в обратном направлении, и ключ вырывается наружу. Я сплевываю кровь, жадно глотая воздух. Смотрю, как ключ бьется о плитку, отпечатывая красный след, и замечаю воткнутый в дверь маленький клочок бумаги. Свет фонаря бил мне в лицо, пока я пыталась разобрать оставленное Сетом послание. «Попробуй еще, дорогая, а я больше не могу». Три, два, один.

***

Было сложно ощущать себя чем-то большим, чем просто живой куклой для утех. Каждый день нас приучали отказываться от себя и своих желаний, и каждую ночь мы закрепляли полученный опыт. Звонок, и ты едешь на вызов, как скорая помощь извращенцам и растлителям, которые заказывали тебя, словно лот из журнала. Душ до, душ после. Кожа шелушилась от щелочи дешевых шампуней и гелей. Ныли распухшие губы.

– Знаешь, – сказала однажды мне Хлои, – кажется, я влюбилась.

Обернувшись по сторонам, она показала мне фото блондина в белой расстегнутой рубашке.

– Хлои, нам же нельзя, – прошептала я.

– Энни, он мой единственный смысл, чтобы терпеть всё это.

– Что ж, – выдохнула я, – ну и когда же ты планируешь познакомить его с мамашей?

– Да, да, – ухмыльнулась Хлои. – Серьезно, скажи, разве он не милашка?

– Милашка? Хлои, о чем ты думаешь?

Хлои отказывалась слушать меня. Прикусив нижнюю губу, она любовалась фотографией своего парня.

– Мы провели уже вместе три ночи, и с ним я впервые почувствовала себя девушкой. Прям как ты тогда с этим калекой Альфредом.

– Его звали Артур.

– Какая, черт разница, – отмахнулась Хлои.

– Хлои, не будь такой легкомысленной. Ты, правда, думаешь, что этот твой парень женится на тебе?

– Не знаю, Энни. Не знаю, что будет потом, главное, что сейчас он делает меня счастливой.

– Милая моя… – я сажусь на кровать к Хлои и прижимаю ее голову к своей груди. – Я рада видеть тебя счастливой.

– Энни, – сказала Хлои, посмотрев мне в глаза, – можешь мне пообещать кое-что?

– Конечно.

– Обещай, что мы сбежим, как только появится возможность.

– Сбежим? – возмущенно прошептала я. – А как же мой брат? Они же убьют Чуи.

– Мы сбежим все вместе. Вместе с Диланом и Чуи. Идет?

Бросив попытки что-то объяснять, я выдохнула и погладила Хлои по волосам.

– Идет.

10.

– Энни, – сказал мистер Дэвис на следующий день у себя в кабинете, – я знаю, что вы с мистером Фарелом были близки, поэтому мне нелегко говорить тебе об этом… – директор вздохнул, – в общем, мистер Фарел…

Мои глаза горели от пролитых слез.

Мне ли не знать.

– У него в квартире полиция обнаружила завещание на твое имя. Мистер Фарел завещал тебе свою квартиру. Так вот…

– Это всё? – спросила я, сглатывая кровь, сочащуюся из разодранного горла.

– С завтрашнего дня я записал тебя на воскресные занятия с отцом Патриком, и еще тебе нужно будет пройти несколько… – мистер Дэвис сглотнул слюну, чтобы получше подобрать слово, – занятий с нашим психологом миссис Джил.

– Теперь я могу идти? – спросила я, пытаясь сдержать нескончаемый поток слез.

– Постой, – сказал директор, открыв ящик своего стола, – возможно, мне не следовало упоминать об этом, но Сет оставил тебе записку. Вот.

Директор протянул мне вскрытый конверт с торчащим из него белым листком бумаги.

«Привет, моя маленькая. Если ты это читаешь, значит твои дела не так уж и плохи. Знаю, ты злишься, но я не мог позволить тебе сделать это. Когда я впервые услышал твой смех у себя на занятии, я понял, что ты – единственный человек, который меня понимает. И если мне удалось донести до тебя свои знания, значит я прожил не зря.

Милая Энни, надеюсь, ты сможешь изменить этот мир. А если не этот, то какой-нибудь другой. Я уверен, у тебя все получится.

Еще увидимся. Я обещаю. Твой чокнутый псих, Сет».

***

Возлюбленный Хлои после каждой ночи давал ей несколько лишних сотен, которые она доверяла мне. Раз в три дня, выходя за покупками, я заходила в туалет супермаркета, ставила телефон на беззвучный и прятала его за бочком унитаза. После чего ехала к дому, где была квартира Сета, доставала ключ, воткнутый в землю около дерева во дворе, и оставляла внутри деньги на побег.

Мы не знали, когда настанет идеальный момент. Мы ждали какого-то знака. Должно было случиться то, что побудит нас к действию. И этот день настал.

11.

Несмотря на все заверения миссис Джил и религиозные проповеди по воскресеньям, я давно перестала верить в то, что все мы дети Божьи. Бог ненавидит нас всех. Бросает на произвол и карает, если ты начинаешь думать о себе больше положенного минимума. Придерживайся инструкций, и тогда, может, тебя будет ждать нечто большее. Чтобы сделать счастливым беспринципного родителя, ты должен страдать так, чтобы смерть казалась тебе спасительным раем.

***

Я захожу в кафе, сажусь на свободный стул у бара, заказываю пиццу и достаю телефон. Повернувшись в сторону стеклянной витрины, я смотрю на освещенную фонарями улицу. Наблюдаю за тем, как люди торопятся жить.

Выходившие из офисов муравьи торопились к своим авто, чтобы быстрее занять ближайшие около светофора места. Ставлю свои большие пальцы на отсечение, что большинство из них, сидя в своих «шевроле», «фордах» и «митсубиси», клялись себе в том, что никогда больше сюда не вернутся. Безвкусная рутина. Противная, как пятый бокал любимого пива.

Загорается зеленый, и на дорогу выбегает мужчина в рубашке и развевающемся галстуке. Он расправляет руки, будто сейчас воспарит к небесам. Мужчину объезжает пара машин, проклиная его своими длинными гудками. Тонкий визг горящей резины, и он отлетает от удара грузовика. Розовые остатки, застрявшие в бампере, подсвечиваются красным светофором.

«Везучий ублюдок, – думаю я, просовывая чертову пиццу в свою зеленую сумку. – Как же тебе повезло».

Я выхожу из кафе навстречу усиливающемуся дождю. Мой правый карман дрожит от вибрации. Достаю телефон, на экране которого высвечивается улыбчивая брюнетка. Хлои? Ее лицо быстро покрывается дождевыми каплями – смех сквозь слезы. Я прислоняю телефон к уху, от чего по моей коже пробегают мурашки.

– Хлои, что-то случилось?

Я слышу невнятное мычание, всхлипы, плач. Протяжное мычание, пару коротких всхлипов, плач. Я смотрю на ее размазанные по стеклу слезы. Снова прикладываю телефон к уху, слушаю всхлипы.

– Эй, всё в порядке?

Смотрю на часы.

– Я… –всхлип. – Я…

– Хлои, что случилось?

– Мне…

Шум дождя смазывает и без того невнятную речь Хлои.

– Что?

– Мне нужна помощь. Ты… – всхлип, – ты должна приехать. Прошу.

Вой скорой помощи бьет мне в левое ухо, и я затыкаю его пальцем.

– Что у тебя? Черт! Хлои?

– Энни, прошу.

Ее голос переходит в собачий вой

– Хорошо, хорошо. Где ты?

– Я у Дилана.

Пытаюсь расслышать адрес.

– Хорошо. Я скоро буду.

Я смотрю в сторону столпившихся на дороге людей, разворачиваюсь и иду в сторону входа в метро.

Я подхожу к квартире Дилана, шаркаю ногами перед входом и стучу в дверь кулаком.

– Милая, это я.

Дверь открывается, и передо мной восстает девушка из «Звонка». Ее волосы – черная копна. Белая ночнушка до колен, с парочкой высохших пятен около живота и чуть ниже. Ногтем указательного пальца Хлои сдавливает кутикулу на большом с такой силой, что оба пальца белеют.

– Что случилось?

– Я убила его, – выдыхает она, не поднимая глаз.

– Закрой двери, – говорю я, проходя в квартиру.

Вот оно раскинутое на полу голое мужское тело. Не Аполлон, конечно, но вполне сошел бы за полукровку. Свет из окна падает на его приподнятую голову.

Черт. Черт!

– Мы играли. Я толкнула Дилана. Он упал и больше не поднялся, – говорит Хлои и начинает плакать.

– Во сколько тебя забирают?

– В десять утра, – говорит Хлои, вновь переходя на вой.

– Слушай меня. Слушай! – говорю я, взяв в ладони ее лицо. – Сейчас мы сделаем так… Одевайся и езжай к Чуи. Оттуда выезжайте на квартиру к Сету и ждите меня. Если я не приеду на заказ, клиент позвонит Сайленту, и тогда нас всех поимеют.

– Энни, я не смогу.

– Сможешь, – говорю я, целуя Хлои в лоб. – Сможешь.

Хлои кивает в ответ.

– Давай я помогу тебе.

Я стаскиваю с Хлои ночнушку, от которой разит потом и похотью. Помогаю ей натянуть свитер. Завязываю шнурки на кроссовках.

– Возьми мою пиццу, чтобы они подумали, что ты – это я. За тобой ведь, наверняка, кто-то присматривает.

Хлои снова пускается в истерику.

– Ну-ну, – говорю я. – Нужно думать о себе, хорошо? Мы ведь всё еще живы, ладно? Давай, давай.

Я набрасываю на нее ветровку и толкаю к выходу.

– Вот, – говорю я, дав ей свой телефон. – Избавься от него, как только встретитесь с Чуи.

– Угу, – говорит Хлои, хлюпая носом.

– Эй, – говорю я, когда Хлои ступает за порог, – у нас всё получится.

12.

В память о Сете Микки с помощью иголки и шариковой ручки набила мне на запястье тату – небольшой черный смайлик с двумя крестиками вместо глаз и улыбкой в виде скобочки. Теперь, когда я смотрю на нее, то вспоминаю одну из цитат моего мистера Фарела и то, как пахла его рубашка в нашу последнюю встречу.

Черт, Сет, как ты мог так поступить со мной! Я так по тебе скучаю.

***

Полчаса для того, чтобы успокоиться и попытаться собраться с мыслями. Куда мы сбежим, в каком городе нет еще щупалец мистера Сайлента? Мной овладевает паника. Точка концентрации, как говорила миссис Джил, – пустая болтовня, взятая из просроченных учебников.

Я смотрю по сторонам и сквозь прозрачную штору замечаю силуэты двух трущихся друг об друга людей в соседней многоэтажке. Тело, которое побольше, стоит на коленях сзади того, которое поменьше. Я вижу, как сотрясается жир на животе мужчины при каждом ударе о бедра женщины. Если бы они трахались чаще, чем ели, то вскоре сбросили бы пару лишних кило. Гипнотизирующее зрелище, расслабляющее сознание лучше всякой горящей свечи. Они выглядели как два карликовых мамонта, борющихся за выживание своего вида. Пульс выравнивается. Я смотрю на часы. Пора.

Я переступаю через бледного Дилана, задевая ногой его плечо. Тело издает глухой стон. Наклонившись к нему, я прикладываю два пальца к его шее. Он жив.

– Так, так, – говорю я, шлепая его по щеке, – вставай. Вставай быстро!

Дилан медленно приходит в себя, неспешно оглядывая комнату.

– Что происходит? – говорит он, держась за голову.

– Хлои, – говорю я, – она думает, что убила тебя.

– Что?

Нужно ей позвонить.

– Вставай! У нас мало времени.

– Воу, – говорит Дилан, приподнимаясь на локтях.

Он зажмуривает глаза и снова опускается на пол.

– Где ее телефон?

Дилан бормочет что-то про себя с закрытыми глазами.

– Черт, что?

– Я не знаю! – кричит он, хватаясь за голову.

– Из-за тебя нас всех убьют, чертов ты сукин сын. Поднимайся сейчас же и помоги мне найти телефон!

Дилан еще сильнее зажмуривает глаза, закрывая руками лицо.

– Можешь взять мой. Пароль: тройка, три двойки.

Я оглядываю комнату, нахожу на столе телефон и набираю свой номер.

Гудки идут до тех пор, пока не срабатывает автоответчик.

Звоню еще раз. Звоню снова и снова.

Ну же, Хлои.

Гудки прерываются.

– Хлои, Хлои! Он жив, ты слышишь? Хлои, ответь!

– Хлои мертва! – послышался голос Чуи.

– Что?

Мое горло сковывал глиняный ком. Язык таял во рту.

– Она вышла с балкона.

– Черт, нет! НЕТ!

«Так, – думаю я. – Мы всё еще живы. Мы с Чуи остались вдвоем».

– Послушай, послушай! – говорю я, сдерживая слезы. – Послушай, тебе нужно бежать, – говорю я, – давай, ммм… Встретимся возле тележки с хачапури.

Я кладу трубку, глядя на приходящего в себя мертвеца. Ублюдок, ты стоил мне половину семьи.

Часть третья.

1.

Закончив рассказ, Энни уперлась мне в плечо, заливая ветровку слезами.

– Мы должны убить Сайлента, иначе этот кошмар никогда не закончится.

– Ладно, ладно, – говорю я, положив ладонь ей на спину.

– Обещай, что у тебя хватит смелости прикончить его, – взрывается Энни, и ее красные глаза наполняются ненавистью.

– Да, да, я прикончу ублюдка, – говорю я, пытаясь воодушевиться собственным энтузиазмом.

– Тогда, – говорит Энни, отпрянув от меня, – давай покончим с этим.

Энни замыкает два провода, выкручивает руль, и машина трогается с места.

Мы останавливаемся на пустой парковке многоэтажного бизнес-центра, вершина которого, казалось, упиралась в самое небо.

– Задумывался ли ты когда-нибудь, – говорит Энни, пока мы протискиваемся в двери центра, – о важности страданий в жизни человека?

Я едва улавливаю то, о чем она говорит, пытаясь выбраться из нескончаемого плотного потока людей, входящих и выходящих из дверей.

– Типа мы сами к этому стремимся, – продолжает она, время от времени поворачиваясь ко мне, – в каждом аспекте. К примеру, ты находишь себе партнера, ассоциируешь его как часть себя, затем страдаешь, если эта часть становится обособленной. Понимаешь? Это как ходить по песку, моля о том, чтобы рано или поздно наступить на битое стекло.

– Ага, – киваю я, переживая о том, чтобы не упасть и не быть затоптанным.

– Все мы – звери, а общество – наше стадо, – говорит она, потягиваясь на ходу, – но вот кто наш загонщик?

Мы подходим к лифту и становимся в конце очереди. Мужчины в смокингах, женщины в деловых костюмах. Среди надушенных шей и мытых голов я чувствую вонь сальных желез и разлагающихся бактерий.

– Взять хотя бы муравьев или пчел с их монархией и распределением труда. Все они – часть единой системы, и для каждого предопределена своя роль. Трутню никогда не стать маткой.

Кажется, эта вонь исходит от меня.

– Ведь только люди могут быть теми, кем захотят. От королевы до надсмотрщика над личинками.

Кажется, что мужчина сзади меня начинает принюхиваться и делает шаг назад, покашливая в кулак.

– Но вместо того, чтобы искать свое предназначение, мы страдаем от надуманных нами проблем. Обремененные беспокойным разумом, мы ищем смысл в самобичевании. Однако золото ведь невозможно найти в болоте. Ошибочно думать, что идеализация страданий способна принести хоть какие-нибудь плоды. Я уверена, что Иисус страдал не для того, чтобы мы тоже страдали. Его посыл подвергся сильному искажению. Прадеды ведь воевали не ради того, чтобы сеять войну, не так ли?

Мы заходим в открывшуюся кабинку лифта, и пальцы придавившей нас толпы тянутся к кнопкам.

– Закидывая удочку в одно и то же место, мы не добьемся успеха, пока не сменим позицию. Пока не задумаемся и не найдем то самое свое предназначение, – слышится голос Энни где-то возле выхода. – Разум – наша отличительная черта. Наше оружие – пуля, которая никогда не попадет в мишень, если не умеешь правильно взводить курок. Наша жизнь подобна дикому животному, и только нам выбирать, кем быть: хищником или жертвой. Идти в бой с ружьем или с голыми руками. Прятаться в мире иллюзий или вытянуть средний палец тому, кто кинул нас без нашего согласия в этот мир похоти и низменности.

Полный лифт, кажись, оглох от молчания. С каждым этажом костюмы сменяли друг друга. Деловые наряды сменялись на платья и наоборот. Мигающие кнопки тянули нас вверх, пока мы разбавляли очередную порцию людей.

– И чтобы не просрать данный нам шанс, чтобы не упустить возможности найти себя в этом мире, нужно всегда помнить о смерти. Смерть – единственный стоящий стимул к развитию и самореализации.

Лифт останавливается. Мы единственные, кто доехал до последнего этажа.

– Он где-то здесь, – говорит Энни полушепотом. – Я пойду направо, а ты – налево. И вот, – Энни достает из-за пазухи небольшой блестящий пистолет и протягивает его мне, – справишься?

– Да, – говорю я, рассматривая оружие.

– Тогда найди этого ублюдка и вышиби ему мозги.

Сжимая рукоять пистолета, я медленно крадусь по коридору. Пластиковые двери, пролет с ресепшеном, кабинеты со стеклянными перегородками. Я не слышу ничего, кроме собственных шагов. Шаг, еще один, оборачиваюсь. Прислушиваюсь, ничего, кроме собственного дыхания. Мои ноги заплетаются, я падаю на одно колено, поднимаю глаза и вижу белую дверь в конце коридора. «Иди сюда», – скомандовал голос.

Я подхожу ближе, замираю, прислушиваясь к гулу своего сердечного поршня. Хватаюсь за дверную ручку, и та поддается нажиму. Я вхожу внутрь и вижу мужчину, сидящего в кресле за офисным столом.

– Ну здравствуй, мой мальчик, – говорит мужчина, растягивая на лице широкую улыбку.

– Вы мистер Сайлент? – говорю я, направляя на него пистолет.

– Нет, но если тебе так угодно, – говорит мужчина, поднимаясь с кресла, – знал бы ты, как же я рад нашей встрече.

– Стойте, – говорю я, сглатывая слюну. – Он здесь!

– Брось, малыш, я тебе не враг, – говорит мужчина, выходя из-за стола.

– Вы – сутенер, который похищает детей из приюта. Вы – чудовище. Энни! – снова кричу я.

– Это не так, – говорит он, делая шаг в мою сторону, – и, кстати, можешь не стараться, она тебя не услышит.

– Ни с места. Энни!

– Заткнись уже, наконец! – выкрикивает мужчина.

Эхо пружинит от стен кабинета, оглушая меня. Хватаясь за уши, я падаю на колени, чувствуя себя псом, находящимся под властью свистка.

– Неужели ты не узнаешь голос? Неужели ты не понял, где мы сейчас находимся?

Сжимая рукоять пистолета, я думал, что всё же сумею с ним совладать. Его голос действительно казался знакомым. Но как такое возможно?

– Возможно, – сказал мужчина, будто читая мои мысли. – Еще как возможно. Мы сейчас в твоей голове, мой мальчик. И именно через эту замочную скважину я следил за тобой, смотрел твоими глазами и оберегал тебя.

Искаженное улыбкой лицо выражало самодовольство. Мне казалось, будто это я нахожусь под прицелом. Крепче сжав пальцы, я убедился, что пистолет всё еще у меня.

– Но Энни…

– Ах, Энни… Как бы печально это ни звучало, но ты, мой мальчик, лишь персонаж в ее сознании. Вернее, не просто персонаж, а целая личность, наделенная собственным характером, волей и, конечно же, разумом.

Дыхание замедлилось. Картинка расплывалась перед глазами. Я едва мог разобрать недвижимый силуэт в другом конце комнаты. Рука дрогнула, и я опустил пистолет, чтобы тот не перевесил меня.

– Этого не может быть.

– Скажи, мой мальчик, что ты помнишь из своей жизни? Что-нибудь из своего прошлого? Такие, как мы с тобой эксцессы случаются лишь от пережитка сильного потрясения.

Мужчина подходит ко мне, садится на корточки и, приподнимая мой подбородок, смотрит мне в глаза.

– Потому что лишь в страданиях рождается прекрасное. И ты прекрасен, мой мальчик, – говорит он, приложил ладонь к моей щеке. – Почему ты думаешь, Энни дала тебе пистолет? Потому что сама не может убить меня. Потому что это ты создал меня, пережив нечто ужасное.

Спрыгнувшая доставщица. Я качаю головой, пребывая в отчаянии.

– А всё произошедшее с тобой – проделки ее сознания, считающего тебя опасной инфекцией.

Воздуха не хватало. Стены кабинета медленно сужались, не оставляя свободного пространства.

– Не расстраивайся, ведь у тебя есть прекрасный шанс занять ее место. Почувствовать вкус настоящей жизни. Сегодняшний день, малыш, может стать днем твоего рождения.

– Что? – пытался отдышаться я.

Его улыбка напоминала улыбку кота из «Алисы в стране чудес».

– Тебе всего лишь нужно избавиться от нее. Выйти отсюда, покончить с девчонкой и взять под контроль ее сознание. Ее мысли и тело.

Я сидел на полу, пытаясь противопоставить историю Энни против слов незнакомца.

– Но если всё это правда, и вы не мистер Сайлент, зачем ей ваша смерть?

– Не знаю. Видимо, так она хочет завершить одну из глав, которую не сможет закрыть в реальной жизни. К тому же, пока она не избавится от меня, ей и ее сознанию до тебя не добраться. Я не позволю причинить тебе вреда.

Я не могу справиться с подступающим давлением. Кажется, голова вот-вот разорвется на части.

– Так что вперед, – говорит мужчина, похлопав меня по щеке, – вперед, мой герой.

Я смотрю в его черные глаза, в отражении которых тонули мои.

– Нет, я не смогу.

Моя рука разжимается, и пистолет опускается на пол.

– Это не моя жизнь.

– Я так и думал, – говорит мужчина, опустив глаза в пол, – так и думал.

Левой рукой он треплет мои волосы.

– Это твой выбор, малыш, – шепчет он. – Только твой выбор.

Его губы расправляются в грустной улыбке. Глаза полны разочарования. Я чувствую нарастающую острую боль в животе. Чувствую, как намокает моя футболка. Я опускаю глаза и смотрю, как влажное пятно чуть выше пупка увеличивается в размерах. Мужчина отводит назад правую руку, вынимая из меня окровавленное лезвие ножа. Кровь подступает к горлу, и я кашляю ему в лицо.

– Отдыхай, мой мальчик. Я знаю, как ты устал.

Он вытирает лицо тыльной стороной ладони, поднимает пистолет и выходит из кабинета.

Вокруг моментально становится темно. Холод медленно поднимается по моим ногам. Я скатываюсь на пол и через дверную щель смотрю в коридор не своими глазами. Вот он – я, поднимаю пистолет к потолку и стреляю. Еще и еще.

– Эй! – говорит Энни, подбегая ко мне. – Ну что, ты нашел его?

– Да, – говорит он, говорю я.

Я упираюсь рукой в пол, размазывая кровь, которая медленно покидала комнату через дверную щель.

– Ты ранен? У тебя из носа течет кровь.

– Она не моя, – отвечает он, отвечаю я.

– Так ты убил подонка? Он мертв?

– Можешь не сомневаться.

Энни бросается ему на шею, заключая мое тело в свои объятия.

– Ну и что дальше? – говорит он моим голосом.

– Давай… – говорит Энни, сияя мокрыми глазами, – давай спрыгнем с крыши?

– Отличный план, но мой будет получше.

Моя рука приставляет пистолет к голове Энни и нажимает на курок.

Осечка. Еще и еще.

– Ну нет, – говорит Энни, проливая слезы радости, – пусть будет по-моему.

Энни берет его за мою руку и бежит к двери, ведущей на крышу.

Он направляет пистолет в пол, делая два быстрых выстрела.

– Смотри, не поранься, – говорит Энни, обернувшись ко мне.

Взобравшись по ступеням на крышу, Энни делает глубокий вдох носом.

– Ты чувствуешь это?

– Чувствую что? – раздраженно спрашивает он, пытаясь принюхаться.

– Ничто так не наполняет жизнь смыслом, как приближение скорой кончины.

Энни возводит руки к небу и делает очередной глубокий вдох.

– Теперь я готова, – шепчет она, – надеюсь, ты всё еще ждешь меня.

Энни подходит к нему и заковывает мое тело в безответные объятия.

– Сегодняшний день – лучший день в моей жизни, – она снова делает глубокий вдох, – ах, воздух еще никогда не казался мне таким сладким.

Энни берет мою руку, и они вместе подходят к краю крыши.

Внизу видны передвигающиеся машинки, каждая из которых размером с игольное ушко.

– Наверное, так это выглядит сверху! – кричит она, перебивая ветер.

– Чтооо?

– Наш муравейник! Так мы выглядим сверху!

Энни перелазит через ограждение, и от пропасти ее отделяет всего один шаг.

– Давай! – кричит она.

Он переступает через железное препятствие и становится рядом.

– Не бойся! – говорит Энни, взяв его за руку.

«Сделай шаг в бесконечность, – вспоминаю я. – Сделай осознанный выбор».

– Пробудись в свое последнее мгновение. Почувствуй жизнь! – кричит Энни, отталкиваясь от края крыши.

Как только опора уходит из-под ног Энни, он выдергивает мою руку из ее руки, схватившись за ограждение.

Я вижу изумленное выражение лица Энни. Вижу, как ее глаза наполняются блаженством и умиротворением. Рассекая воздух, она неслась вниз со скоростью четвертака, пребывая в своем лучшем моменте.

Потерев высвободившуюся кисть, мое тело перелазит через ограждение и спускается на последний этаж. Он подходит к дверям с надписью «только для персонала», открывает ее и оказывается в спальне моей квартиры. Закрыв за собой шкаф, не своими глазами я смотрю на свою растрепанную кровать.

Он оглядывает комнату, выходит в коридор и берется за ручку входной двери. Лампа на потолке вспыхивает и лопается, осыпая пол осколками. Он оборачивается и нажимает на ручку. Хлопок на кухне, в ванной, в моей спальне. Он дергает за ручку, но дверь не отпирается. Елозит руками по двери в темноте, нащупывая щеколду. Щелчок. Я слышу его раздраженное дыхание. Он снова дергает дверь моими руками, но та всё еще заперта. Он нащупывает завертку, щелкает ей, дергает ручкой. Дверь по-прежнему не отпирается. Он кричит. Отступает назад и бьет ногой в замок. После удара стены кабинета вздрогнули. Я чувствую холод, чувствую, как жизнь покидает меня.

Он кричит и снова бьет в темноту. Бьет до тех пор, пока свет не пробивается сквозь тонкую щель приоткрытой двери. Он делает глубокий вдох, и я чувствую запах теплого воздуха. Стены кабинета сужаются. С потолка падают куски штукатурки. Он бьет в дверь, пока та не распахивается наружу. Я смотрю в щель, сквозь которую ко мне в кабинет врывается поток теплого пара. Пар рассеивает ослепляющий яркий свет, я слышу его истошный крик и больше не слышу ничего.

2.

Скинув с себя зеленую ветровку, я забегаю в метро. Полчаса на то, чтобы встретиться с Чуи. Полчаса, чтобы придумать, куда можно сбежать с тысячей баксов. Корю себя за то, что у нас не было плана. Мы не думали, что этот день настанет настолько внезапно.

Я доезжаю до кольцевой, оставляю телефон Хлои на полу под сиденьем и выхожу из вагона. Кажется, что Сайлент повсюду. Обернувшись по сторонам, я перехожу на другую станцию.

Цифры на табло извещали о скором прибытии поезда. Люди толпились около платформ, вглядываясь в свои смартфоны. Сорок секунд до прибытия.

– Простите, – слышу я голос позади себя.

– Да, – говорю я, вздрогнув от прикосновения к своему плечу.

– Кажется, вы обронили телефон, – сказал плотный мужчина в коричневой куртке, протягивая оставленный мною смартфон.

– Нет, нет, это не мой. Вы ошиблись.

– Прошу вас, возьмите, – вежливо повторил мужчина, хрустнув шеей.

Поезд со скрипом останавливался около платформы.

– Возьмите, – настаивал он. – Кажется вам пришло сообщение.

Я беру телефон и открываю сообщение от мистера Сайлента. Кружок загрузки крутится в центре полученного видео. Сеть пропадает и появляется снова. Две из восьми секунд видео загружаются, и я вижу Чуи, стоящего на коленях с опухшим синяком вокруг правого глаза. Его руки заведены за спину. Позади брата стоит мужчина, держа Чуи за воротник футболки. Кружок загрузки крутится снова, показывая один фрагмент каждые три-четыре секунды. Голос оператора с задержкой во времени говорит:

– Смотри. Что. Ты. Натворила.

Мужчина шелестит пакетом и одевает его на голову Чуи. Мои глаза наполняются слезами. Кружок прогружает очередную часть видео, превращая восемь секунд в бесконечность. Чуи дергает головой. Задержка. Дергает головой. Задержка. Падает на пол.

Видео заканчивается, телефон выскальзывает из моих рук, и я слышу треск пластика.

Я морщу лоб, закрываю уши, стискиваю зубы до скрипа. Мое тело напряжено, руки сводят судороги. Я чувствую скованность, будто бы нахожусь на глубине в несколько сот метров, будто меня выбросило в открытый космос, будто я автомобиль, который сейчас сожмет пресс. Я кричу, будто мне в ладонь вонзили нож. Кричу, как кричат роженицы, как кричат мученицы на костре, протяжно, неистово, надрывая голос. Секунда, и моя челюсть расслабляется.

– Ну что же ты, – говорит мужчина, наклоняясь, чтобы поднять смартфон.

Я закрываю глаза, и время замирает.

У меня никого не осталось.

Я открываю глаза, вижу перед собой толстяка в коричневой куртке, пытающегося дотянуться до телефона, и мной овладевает ярость. Я толкаю тучного бородавочника в пропасть на растерзание железному льву.

– Эй! – кричит мужчина, рухнув на рельсы.

Поднявшись на ноги, он хватается за край платформы, чтобы вскарабкаться наверх. Я наступаю ему на пальцы. Бью по ним пяткой до хруста костей. На его крики о помощи сбегаются люди, пытаясь оттащить меня от края. Восемь секунд на табло. Руки прохожих тянутся к повисшему мужчине. Семь. Он тянет в ответ свои кровоточащие ободранные пальцы, впиваясь в руки людей. Шесть. Я вырываюсь и бью носком ему в подбородок. Руки скользят по ладоням спасителей. Тело с грохотом падает вниз.

– Блядь! – кричит он. – Чертова сука!

Пять секунд до прибытия. Люди встают с колен и неуверенно отходят от края платформы. Тот, что внизу, кричит, что меня будут насиловать псы. Кричит, что мне под адреналином ампутируют конечности. Кричит, что мои останки скормят крокодилам. Он кричит, надрывая связки. Кричит, пока поезд, скрипя тормозами, не прерывает его.

3.

Подушка Сета навсегда увековечила в себе его запах. Чертово ощущение присутствия. Эдакий последний подарок. Я прикладываю ее к лицу, глубоко вдыхая его частицы.

Солнце медленно опускалось вниз, извещая о последнем закате моей жизни.

Я ложусь в теплую ванну, держа в руках большой нож для разделки мяса. Смотрю на исцарапанное лезвие, кручу его перед глазами, прокалываю кончик указательного пальца. Боль. Совсем не похожая на комариный укус. Почему всё самое значимое должно сопровождаться болью.

Капелька крови на пальце становится темнее, увеличиваясь в размерах с каждой секундой. Мои запястья – переплетение голубоватых вен. Замечаю пульсирующую точку, откуда берут начало две параллельные толстые линии. Капля крови падает в воду и тут же растворяется. Комната медленно наполняется паром.

Я прикладываю нож к вене на левой руке и с нажимом провожу вниз на пару сантиметров, беззвучно преодолевая свой болевой порог. Слезы от боли. Слезы облегчения. Вслед за лезвием тянется выступившая кровь. Я окунаю руку, задерживаю дыхание, надавливаю на вену ножом и, стиснув зубы, прохожу еще вниз на пару сантиметров. Выдыхаю, выбросив в воду несколько слез.

Закрыв кран, я поднимаюсь из ванны, сдавливая порез правой рукой. Подхожу к тумбочке около раковины, открываю ее, оставляя красные следы на ручке. В самом конце нащупываю маленькую красную коробочку с лезвиями, встряхиваю ее и понимаю, что только что стала на шаг ближе к своей цели. Достаю тонкую металлическую пластину, прокалываю подушечки на большом и указательном пальцах правой руки. Снова ложусь в ванну. Быстрым движением провожу лезвием вдоль вены на левой руке. Кровь брызжет на стенки ванной, и, испугавшись, я быстро смываю ее. Кладу лезвие, опускаю руку, умываю лицо. Смотрю, как вода вокруг меня становится бледно-розового цвета. Снова берусь за лезвие и делаю еще один порез там, где до этого проводила ножом. Сжимаю кулак под водой. Дрожащей левой беру тонкий ломтик металла и делаю пару симметричных разрезов на правой руке. Опустив руки, я погружаюсь в краснеющую воду с головой, пока комната медленно наполняется паром.

В свои последние минуты я плачу от счастья. Страх смерти растворяется в прекрасных мыслях о лучшем мире. Там, где сейчас мои мама, Сет, Хлои и Чуи.

Я сделала всё, что смогла, Сет. Теперь уж я точно заслужила покой.

Content

Евгений Хмызов
a voice