Наталья Анзигитова

Все как у людей

Эксперимент

Эксперимент явно затягивался – хомячки не спешили возобновлять знакомство. Самец, возвращенный в клетку после суточного отсутствия, направился к кормушке и, взяв в ручки-лапки кусок морковки, принялся его уписывать за обе щеки. Самочка, быстро обнюхала блудного супруга, забилась в угол и словно оцепенела. Записав это в журнал, Лиза тщетно ждала дальнейшего развития событий: самка не проявляла ни интереса, ни агрессии. На мгновение Лизе показалось, что хомячиха очень расстроена, но она тут же одернула себя: только без антропоморфизма! Этим словом ученые называют ошибочную тенденцию объяснять поведение животных с позиций мыслей и чувств, присущих только человеку. Увы, очень распространенное явление. И за примером не надо далеко ходить.

Некоторое время назад Макс – в виде исключения, заметьте – пригласил ее к себе на корпоративную вечеринку. С определенной целью: увидеть вытянувшееся лицо шефа, когда, представив Лизу, он сообщит, что его девушка не фотомодель, как можно подумать, а ученый, заканчивающий работу над диссертацией по поведению мелких млекопитающих. Макс обожал выглядеть оригинальным. Кого сейчас удивишь моделью, экономистом или юристом? А вот ученый-этолог с модельной внешностью – это да, это свежо и небанально. Дальнейшие шаги тоже были просчитаны. Шеф, конечно, уделит внимание такой необычной гостье, а стало быть, и ему, Максу. Таким образом, Макс получит шанс на приватную беседу и, возможно, поправит свое пошатнувшееся реноме. Изучая поведение зверюшек, учишься и людей видеть насквозь, усмехнулась своим мыслям Лиза.

Однако на деле в продуманную схему уложилось не все. Действительно, шеф начал расспрашивать Лизу о ее работе и узнал про серию опытов, в ходе которых самца из сложившийся пары пересаживают в клетку к посторонней самке. Там зверьки довольно быстро завязывают новый роман. Когда же Лиза возвращает самца «законной супруге», та его не принимает, потому что не узнает. Узнавание своих у зверьков происходит по запаху. А у вернувшегося «мужа» запах меняется, он пахнет чужой самкой. Но ведь новая подруга «мужа» тоже чувствует запах чужой для нее самки – «жены». Почему она его принимает? Над этой задачей Лиза сейчас и работает.

Сначала шеф пошутил, что у людей мужа, сходившего налево, жена тоже обычно встречает скалкой. Посмеялись. Но потом он вдруг на полном серьезе стал вопрошать ее, Лизу, какое моральное право она имеет причинять зверюшкам такие душевные страдания, тем более ужасные, что они, в отличие от людей, не могут их облегчить, напившись или поплакавшись кому-нибудь в жилетку. Неужели ей не стыдно разрушать столько звериных семей ради праздного – так и сказал, подумать только! – любопытства. Можно же было найти более гуманную тему для диссертации.

Лиза долго крепилась, но, в конце концов, вспылила, Максим их еле разнял и, естественно, идея приватной беседы рассыпалась в прах. После ресторана они поцапались.

– Твой далекий от науки шеф не может знать, что животные чувствуют на самом деле, – заявила Лиза.

– А ты-то откуда можешь это знать? – парировал Максим.

Эта фраза досадным образом врезалась в память и осталась там сидеть, как заноза. Все это глупости! Животных нельзя очеловечивать. Они живут инстинктами. Но, с другой стороны, и люди руководствуются инстинктом самосохранения, размножения… Старина Фрейд полагал, что ничего другого в нашей жизни и нет.

Ее размышления прервал телефонный звонок в соседней комнате. Трубку никак не брали – видно сотрудница отлучилась. А кто-то настырный на том конце все звонил и звонил. Посторонние звуки могли нарушить чистоту эксперимента. Пришлась идти. От двери Лиза обернулась – ситуация в клетке не изменилась. В трубке оказался Максим:

– Лиза, что такое, почему у тебя мобильник выключен? – завопил он.

– Я работаю, Макс. Мне нельзя пугать зверей.

– А-а, – успокоился он, – а то я уж не знал, что думать. – Ну, что пойдем куда-нибудь, я за тобой заеду?

– Максим, я же тебе говорю, я работаю, у меня опыт идет, я сегодня не могу, – Лиза говорила скороговоркой нетерпеливо поглядывая на дверь лаборатории и прислушиваясь. Пока там все было тихо.

– А завтра?

– Посмотрим. В зависимости… – и тут за дверью раздался пронзительный писк.

Лиза бросила трубку и опрометью кинулась в лабораторию. Самка по-прежнему сидела в углу, но уже в другом, а самец… самец лежал в центре клетки на боку, возле его горла набухала большая красная капля. Зверек несколько раз дернулся и затих, его блестящие черные глазки потускнели. Лиза чертыхнулась и пошла в виварий. Опыт не действителен – она не видела и не записала, как развивалась реакция агрессии. Значит, все надо начинать сначала с новыми зверьками.

Полка джунгарских хомячков в виварии была пуста. Лиза снова чертыхнулась, вспомнив, что утром приходила машина из Белогорловки, и она сама велела лаборантке отправить оставшихся зверей на биостанцию – ведь сегодняшний эксперимент должен был стать последним в серии. И вот на тебе! Но завершать серию все равно надо. Лиза схватила трубку:

– Алло, Макс, ты можешь отвести меня в Белогорловку? У меня звери кончились.

– Конечно, Лизок, завтра вечером съездим.

– Завтра поздно. Надо сегодня, на худой конец завтра утром. Максимчик, миленький, у меня семинар на носу, мне, кровь из носа, надо серию закрыть.

– Лизавета, утром – никак, я же работаю. А сегодня… понимаешь, мы уже договорились с мужиками в баре посидеть.

– Ну, извинись, посидите в другой раз! Скажи, что изменились обстоятельства.

– Слушай, Лиза, не слишком ли часто меняются обстоятельства? – Максим уже не скрывал раздражения. – Для меня ты сегодня была занята. Когда встает вопрос, хомяки или я, ты выбираешь хомяков. Но если мне выбирать между хомяками и друзьями, то я…

– Не хомяки, а хомячки, – прервала его монолог Лиза. – Это совершенно разные звери. Желаю хорошо провести время.

И положила трубку. Итак, до Белогорловки придется добираться самой.

На автовокзале выяснилось, что билеты на нужный автобус раскуплены. Дачный сезон, знаете ли. В принципе до Белогорловки можно добраться по железной дороге, менее удобно, но выбирать не приходилось. Теоретически она еще могла успеть на электричку – и Лиза помчалась туда. Она вылетела на платформу, когда до отхода оставалась какая-нибудь минута. И с лету врезалась в чью-то железобетонную грудь. Сумка отлетела в сторону, раскрылась, содержимое высыпалось. Обладатель груди извинился, будто это он, а не она, несся не разбирая дороги и кинулся собирать выпавшее. Лизе оставалось только присоединиться к нему. И, разумеется, как в плохом кино, они столкнулись лбами, одновременно с этим услышав шипенье закрывающихся дверей электрички. Замерев на секунду, они посмотрели друг на друга и… расхохотались.

– Давно у меня не было такого неудачного дня, – выдавила Лиза, умирая со смеху.

– Надеюсь, на сегодня я – ваша последняя неприятность, – он в шутливом раскаянии прижал руку к груди.

– Как знать, – возразила Лиза. – Мне еще как-то до Белогорловки нужно добираться. Придется искать машину.

– И вам в Белогорловку? – удивился мужчина. – Ну так поехали вместе. Может, вы мне подскажете, как там биостанцию найти?

– Вы тоже на биостанцию?! А к кому, если не секрет?

– Мне нужна Елизавета Романова. Вы ее часом не знаете?

– Вы… вы – Федор Громов? – догадалась Лиза.

Незнакомец радостно кивнул.

Громов, ученый из Новосибирска, работал над той же темой, что и Лиза. Они не встречались раньше, но переписывались и даже собирались готовить совместную публикацию. Перед семинаром он хотел увидеть белогорловский этологический полигон. Но Лиза, зашиваясь с опытами, решила отодвинуть его визит.

– Я же вам посылала электронку, что меня на биостанции не будет, и что мы сможем увидеться только на семинаре.

– Электронку не получал. А ваши планы, насколько я понимаю, к счастью, изменились. Удивительно, как это мы с вами встретились. Нас кто-то свел прямо как хомячков в эксперименте.

И они снова расхохотались.

– Знаете что, – решила Лиза, отсмеявшись, – раз уж мы упустили электричку, давайте не будем пороть горячку. Сегодня поговорим, обсудим статью, а утром двинем на биостанцию. Вы где остановились? Нигде? Ну, тогда поехали ко мне, – неожиданно для себя пригласила она.

Дома, предложив гостю располагаться, Лиза извинилась: ей надо было сделать несколько срочных звонков. Разговаривая по телефону, она исподволь наблюдала, как Громов прошел на кухню, вынул из сумки бутылку домашней наливки, баночку моченой брусники, варенье, копченую, судя по аппетитному запаху, дичь. По-хозяйски достал из шкафчика и порезал хлеб, а из холодильника – помидоры и зелень, поставил тарелки и стопки. Когда Лиза пришла на кухню, все было готово, в том числе и ее новое душевное состояние. Вся нервозность последних дней исчезла без следа. Лиза чувствовала покой и защищенность рядом с этим широкоплечим незнакомцем, который вел себя так, будто жил тут всегда. Ей и самой уже так казалось. Это ощущение не исчезло ни после ужина, когда они углубились в научную дискуссию, ни позже, когда удивляясь, что ничему не удивляется, Лиза лежала, прижавшись щекой к его плечу, пахнущему лесным ветром…

Дальнейшая жизнь потекла как полноводная река – ровно, уверенно, не замечая препятствий. Благодаря Федору, Лиза все успела и блестяще выступила на семинаре. Они очень быстро подготовили и сдали в печать запланированную большую статью и еще три маленьких, идея которых родилась по ходу дела. То, что дальше они будут вместе, даже не обсуждалось; они говорили об этом, как о чем-то само собой разумеющимся. Лиза неожиданно легко договорилась с начальством о переводе Федора из Новосибирска на работу в их институт.

Периодически звонил Макс, но Лизу не раздражали ни его звонки, ни перспектива неизбежного объяснения в скором будущем.

Жизнь споткнулась лишь однажды, когда, уезжая в Новосибирск улаживать дела, Федор обмолвился, что должен поговорить с женой.

– Ты женат? – выдохнула Лиза, чувствуя, что земля уходит из-под ног. – Так что же ты раньше…

Он ласково прикрыл ей рот ладонью и поцеловал в глаза – в один и в другой.

– Я не хотел тревожить тебя, родная. Это просто формальность. Мы с женой так и не смогли стать близкими людьми, у нас слишком разные жизненные ценности. И мы уже давно договорились, что разведемся, когда кто-нибудь из нас встретит свою настоящую половинку. К сожалению или к счастью мне повезло раньше, чем ей.

И он так посмотрел Лизе в глаза, что у нее внутри стало горячо от нежности.

– Знаешь, тогда на вокзале, я заметил тебя издали, – продолжал Федор. – Ты бежала такая тоненькая, длинноногая, грациозная как нимфа, а длинные светлые волосы, летели за тобой вслед. Почему-то я вдруг подумал: вот моя жена.

– А что, мы с ней… похожи? – осторожно спросила Лиза, боясь услышать положительный ответ.

– Нет. Совсем нет. Похожи только имена. Подумать только, всего одна буква – и такая разница, – Федор тихо засмеялся, привлекая Лизу к себе.

* * *

Придирчиво изучив свое отражение в зеркале, Лида осталась довольна. Невысокая, аппетитно сдобненькая жгучая брюнетка с задорными кудряшками. Мужчины от таких с ума сходят. В доме у нее всегда чистота идеальная, обед каждый день свежий, сама красавица и в постели заводная. Такую жену на руках носить надо. Холить, лелеять и одевать дорого. А Федька сидит допоздна на работе, с крысами своими, тоже мне работа для мужика! И ладно бы еще платили нормально. Лида как-то раз схитрила, сказала, что мама советует развестись, если Федя на нормальную работу не устроится. Так он что ответил! Ладно, говорит, давай разведемся. Лида, конечно, испугалась, но виду не подала. Сказала, вот найдет нормального мужика, тогда и разведемся. А он в ответ: хорошо, так и сделаем. Тоже, небось, струхнул, куда он без нее, кому нужен с такой зарплатой! Но ничего, вот вернется из командировки, все будет по-другому. С большими трудами ей удалось договориться, чтобы его взяли завскладом. Приличная мужская работа, задерживаться вечерами не нужно, а по деньгам и сравнивать нечего. Так Федька, услышав об этом, стал мрачным, замкнулся, на очередной вопрос буркнул «я подумаю» и укатил в командировку. Лида готовилась встречать его ультиматумом, но, похоже, не придется. Судя по всему, муж действительно подумал и принял верное решение. Лида поняла это по его особенным, мягким интонациям, когда он звонил предупредить, что задерживается.

Обед по случаю возвращения мужа она закатила по первому разряду. Потом они займутся любовью, а уже после поговорят о грядущих переменах. Так планировала Лида, но Федор ее опередил. Поймав суетящуюся жену за руку, он потянул ее к дивану:

– Сядь, Лида, давай поговорим.

– Давай, – с радостной готовностью закивала она.

* * *

Первые дни после отъезда Федора Лиза, кажется, даже не скучала. Сил, которые он вдохнул в нее, было достаточно, чтобы пережить разлуку без тоски. Он не звонил, она – тоже. Пусть спокойно завершит ту жизнь, она подождет. Но когда прошла неделя, Лиза все же набрала его номер. Мобильник не отвечал. Она позвонила Федору на работу.

– А кто его спрашивает? – осторожно осведомились в трубке.

Лиза назвала свою фамилию, добавив, что звонит по поводу совместных публикаций.

– Прямо не знаю, как вам сказать, – замялась трубка – Видите ли, Громова нет в живых. Его убили.

– Что? – Лиза была уверена, что ослышалась.

– Экспертиза установила несколько ударов тяжелым предметом по голове. Один пришелся в висок. Сейчас ведется следствие. По предварительной версии это жена на почве ревности. Алло? Вы меня слышите? Алло!

Лиза выронила трубку и медленно осела на пол. Потом подняла трубку, положила на рычаг и легла на диван лицом к стене. Сколько часов или дней провела она в таком положении, Лиза не знала. Периодически начинал трезвонить телефон, кажется, звонили и в дверь, но все это теперь не имело к ней никакого отношения. Лишь однажды какой-то особенно настырный звонок заставил ее пойти на контакт с внешним миром.

– Лизавета, ты куда запропастилась? – заорала трубка голосом Максима. – Срочно включай телевизор, новости по первому каналу. Летающую тарелку показывают. Взлетела прямо за кольцевой дорогой. Совсем близко засняли. Ты чего такая вареная? Спишь, что ли? Не заболела? Может к тебе приехать? Не надо? Ладно, давай досматривай. Пока.

Летающая тарелка. Как это нелепо и не нужно. Пусть больше никто не звонит. Никогда. Лиза взяла стакан воды, высыпала на ладонь пригоршню таблеток. Должно хватить. Она проглотила все и вернулась на диван.

* * *

Илла Пи занес последние данные в бортовой компьютер и направил модуль в сторону орбитальной станции. Серия экспериментов была завершена. Судя по процентному соотношению летальных исходов к общему числу экспериментов, а также на основе частоты возникновения суицидального эффекта, очевидно, что урбанизированная популяция гоминоидов данной планеты находится на достаточно низкой стадии развития. В основе подавляющего большинства их поведенческих реакций лежит репродуктивный инстинкт. Опыты по совмещению разнополых особей демонстрируют, что физиологические процессы, развивающиеся по типу стрессовых реакций способны полностью лишить их поведение рациональности. Следовательно, несмотря на зачаточные формы мыслительных процессов, они не могут быть отнесены к разумным существам.

Вторая попытка

Ночь была душной. Стоя у открытого окна, Ольга Николаевна смотрела на зарницы, мечущиеся по краю неба. Им в такт в голове вспыхивали горькие мысли. В последнее время они стали почти неотвязны. Это началось пару лет назад, сначала изредка, исподволь. Она и не заметила, как подкатившая депрессия лишила жизнь красок и смысла. Доктор, к которому насильно отвел ее муж, ничего серьезного не нашел и выписал легкий антидепрессант. Сын сходил в аптеку. Но разве можно таблетками переделать жизнь. Чтобы не огорчать близких, Ольга Николаевна аккуратно выбрасывала в унитаз по три штуки в день.

Знакомые считали ее счастливицей. Раньше она и сама так думала. Когда-то, окончив с красным дипломом филфак МГУ, к удивлению сокурсников и преподавателей, Ольга отказалась от предложенного места в аспирантуре и пошла работать переводчиком. Но недоуменно-осуждающий хор скоро сменился завистливо-восхищенным: с делегациями представителей советской науки и культуры Ольга объездила весь мир. В те времена сделать это за короткий срок представителю иной профессии было немыслимо.

В одной из поездок она познакомилась с перспективным ученым, вышла за него замуж и не прогадала. Ученый получил государственную премию, несколько правительственных наград со всеми причитающимися привилегиями и, вдобавок, имел хороший характер. После рождения сына Ольга и сама вернулась в науку, защитила кандидатскую, потом докторскую, занялась преподавательской работой. Студенты любили ее за невредный нрав и свежий взгляд на вещи. Войдя в возраст, Ольга Николаевна дала дорогу молодым, оставив за собой должность консультанта. Но учеников у нее только прибавилось за счет новой сферы деятельности. Копаясь на даче, Ольга Николаевна потихоньку увлеклась георгинами, собрала немалую коллекцию сортов, и, будучи человеком творческим, взялась создавать собственные. Дело пошло. Одни обладали чудесным ароматом, прежде не свойственным этому цветку, другие могли круглогодично цвести в горшке. Несколько зарубежных фирм даже приобрели лицензии на их выращивание и продажу. В интернете и бесчисленных садовых журналах активно обсуждались новинки от Гридневой, а их автора наперебой приглашали читать лекции и проводить семинары. Сил, слава Богу, хватало и на жизнь в социуме, и на внуков. Ольга Николаевна принадлежала к породе активных долгожителей: ее мама в своем почтенном возрасте читала без очков, и утверждала, что в современной моде нет ничего ужасного. В общем, грех, конечно, жаловаться, но разве все это могло сравниться с той жизнью, которую ей прочили когда-то!

В детстве Ольга Николаевна мечтала стать певицей и подавала надежды. Но не сложилось: простудилась, получила осложнение на связки, жизнь пошла по другому руслу. И вот теперь, выйдя на пенсию уважаемым специалистом совсем другой области, Ольга Николаевна стала то и дело мысленно возвращаться в давно минувшее время. Там она спорила с мамой, считавшей, что все к лучшему, поскольку пение – ненадежная профессия, шла к педагогам с просьбой порекомендовать хорошего врача, словом делала все то, чего не сделала тогда, потому что была ребенком и не знала, как надо поступить. Теперь вот знает, да что толку: нельзя отложить прожитую жизнь, как черновик, и начать все с чистого листа.

Ольга Николаевна занималась тогда в ансамбле детей железнодорожников. Запевать всегда поручали ей и еще одной девочке постарше, Вале. Взрослые говорили: «Валя Толкунова очень способная девочка, а Оля Гриднева – просто талант». И вот оно как обернулось. Вздохнув, Ольга Николаевна, улеглась в постель и долго ворочалась, смакуя обиду на судьбу.

Ночью ей приснилась летающая по комнате шаровая молния, а под утро – бабушка с дедушкой. Вернее, их голоса. Будто бы семья собиралась на дачу, бабушка руководила сборами, а дедушка с чем-то не соглашался, и они слегка ворчали друг на друга. Они всегда ворчали и при этом дня не могли прожить друг без друга. В день похорон бабушки, когда на поминках все садились за стол, дедушка вдруг захрипел и завалился набок. Похоронили и дедушку…

Скрипнула дверь. Ольга Николаевна открыла глаза. На пороге стояла бабушка. Живая. И какая-то очень большая.

– Доброе утро, Оленька, – сказала бабушка. – Подымайся, пора на дачу ехать.

Ольга Николаевна оцепенела.

– Оля, ну что ты так смотришь, бабушка с тобой поздоровалась, что надо сказать?

– Доброе утро, бабушка, – пискнула Ольга Николаевна детским голоском. Она точно знала, что уже не спит. Это что же получается, случилось то, чего не бывает?!

С давно забытой легкостью она вскочила с кровати. Но не до конца. Ноги не достали до пола. Поболтав ими немного, Ольга Николаевна спрыгнула вниз, оказалась бабушке по грудь и разрыдалась от смятения чувств.

– Оля, ну что за капризы с утра, ты же знаешь, я этого не люблю, – нахмурилась бабушка. Потом ее недовольство сменилось озабоченностью:

– А ты часом не заболела? Нет, лобик, вроде, холодный. Ну, давай-давай, одевайся и приходи завтракать.

На стуле Ольга Николаевна обнаружила голубое платьице в горошек (точно, было такое, в нем она одета на детской фотокарточке в зоопарке), белые носочки и трусики шароварчиками.

За столом сидели родители Ольги Николаевны, совсем молодые, как на старых фотографиях, и бабушка с дедушкой.

– Оля, почему взрослые всегда должны тебя ждать! – недовольно сказала мама. – Ты будешь наказана!

Ольга Николаевна, уже почти овладев собой, сказала всем «доброе утро», наскоро умылась и, забравшись на свободный стул, принялась за манную кашу. Вскоре она заметила, что за столом что-то не так. Дедушка шумно вздыхал и поглядывал в окно. Родители, ни на кого не глядя, ковырялись в своих тарелках, бабушка обеспокоенно переводила взгляд с одного на другого.

– Ну ладно, поторапливайтесь, так не долго и на электричку опоздать, – начал дедушка, вставая из-за стола.

– Мы с Николаем никуда не едем, – медленно проговорила мама, не отрываясь от тарелки. – Нам надо поговорить.

– Ну, как знаете, – в сердцах выдохнул дедушка, и Ольга Николаевна поняла, что это не начало, а конец разговора. – Ася, – дедушка повернулся к бабушке, – собирай ребенка, и едем.

– Ольга тоже не поедет, – тем же тоном произнесла мама, – она наказана.

– Машенька, ну ребенок-то причем! – всплеснула руками бабушка.

Мама поднялась и, молча, ушла к себе в комнату. Папа последовал за ней.

– Павлуша, ну ты уж поезжай один, как я их оставлю, дров бы не наломали, – зашептала бабушка.

Дедушка крякнул, взял приготовленную в прихожей сумку и вышел за дверь. Из родительской комнаты послышались раздраженные голоса.

– Оленька, давай-ка мы с тобой сходим, по бульварчику пройдемся, а заодно и в магазин заглянем, не привезли ли молоко, – засуетилась бабушка, вынося из кухни бидончик и прикалывая к волосам соломенную шляпку.

С жалостью глядя на ее трясущие руки, Ольга Николаевна неожиданно подумала, что эта старомодная сейчас шляпка будет последним писком там, у них, в двадцать первом веке.

– Мама, я же сказала, Ольга будет сидеть дома, – раздалось из комнаты родителей.

– Машенька, мы только за молоком… – просительно начала бабушка.

– Мама, сколько можно просить тебя не вмешиваться в дела моей семьи! – крикнула мама рыдающим голосом.

Теперь у бабушки дрожали еще и губы.

– Иди, Оленька, посиди у себя, я скоро вернусь, – она легонько подтолкнула Ольгу Николаевну за плечи.

Поворачиваясь, Ольга Николаевна зацепилась взглядом за висящий на стене отрывной календарь. Тридцатое июня. День памяти бабушки. Мама отмечала его всю жизнь и помнит даже сейчас, в свои девяносто с лишним. А год? Ольга Николаевна впилась глазами в календарь и вдруг все поняла. Год тот самый!

Сейчас бабушка выйдет с бидончиком из дому и больше они никогда не увидят ее живой. На поминках замертво упадет дедушка. Мама будет кричать отцу, что он убил ее родителей, а потом впадет в депрессию и перестанет его замечать. Промаявшись какое-то время, папа уйдет к женщине, из-за которой они ссорятся сейчас за закрытой дверью. Может и был у них какой-то флирт – а в какой семье без этого обходится? – но папа никогда не бросил бы их, поведи себя мама иначе. Он любил жену и ее, Ольгу Николаевну. Он мечтал видеть дочь певицей и так радовался ее успехам. Может, это в отместку ему, мама не приложила все силы, чтобы до конца вылечить Ольгу Николаевну от ларингита.

И вот в начале двадцать первого века кто-то там наверху, услышав и поняв чаяния Ольги Николаевны, вернул ее в середину века двадцатого, в тот самый день, который сыграл роковую роль в ее судьбе. Ей дали вторую попытку! Теперь, зная все наперед, обладая силой мудрости взрослого человека, она должна остановить колесо истории своей жизни и крутануть его в другую сторону! На это оставалась секунда – бабушка уже была в дверях.

– Бабушка! – отчаянно закричала Ольга Николаевна.

Загремел выпавший из бабушкиных рук бидончик, из своей комнаты выскочили родители.

– Что за вопли, Ольга! – возмущенно начала мама. Раздумывать было некогда.

– To be or not to be: that is a question

Whether ‘tis nobler in the mind to suffer

– продекламировала Ольга Николаевна.

– Что? – переспросила мама, прищурив глаза, словно это помогало лучше слышать.

– The slings and arrows of outrageous fortune

Or to take arms against a sea of troubles

And by opposing end them? To die: to sleep,

– продолжила Ольга Николаевна громче.

Родители непонимающе переглянулись.

– Что она говорит? Оля, ты чего? – растеряно пробормотала мама.

– Это Шекспир, монолог Гамлета, – тихо произнесла бабушка. Она училась еще в царские времена и до сих пор помнила три языка.

Облизнув губы, пересохшие от сознания важности момента, Ольга Николаевна перешла на немецкий:

– Habe nun, ach! Philosophie,

Juristerei und Medizin,

Und leider auch Theologie

Durchaus studiert, mit heißem Bemühn.

Da steh ich nun, ich armer Tor!

– А это «Фауст» Гете, – прошептала бабушка.

– Оля, это вы в школе проходили? – мама неуверенно попыталась вернуть голосу твердость.

– Ну, что ты говоришь, Маша, вспомни, в каком она классе! – урезонил ее папа.

– Да-да, ты прав, Николушка, это я так, от неожиданности, – залепетала мама. – Оленька, детка, скажи нам, откуда ты это знаешь?

– Я знаю это уже много лет, – торжествующе объявила Ольга Николаевна, защитившая диссертацию по сравнительному анализу поэтического стиля гениев европейской литературы.

В воздухе повисла тишина.

– А почему ты нам раньше ничего не говорила, – обрел, наконец, дар речи папа.

– Не зна-ю, – чтобы не переборщить, Ольга Николаевна, на всякий случай, поковыряла в носу.

– Наверное, она это по радио услышала, – осторожно предположил папа. – Но как ребенок без знания языка (тут Ольга Николаевна хихикнула) мог такое запомнить? Фантастика!

– По радио не читают Шекспира и Гете в подлиннике, – возразила бабушка.

– А это… точно они? – усомнился папа. – Вы не путаете?

– Образование, Николушка, это то, что остается, когда все забывается, – бабушка старалась говорить мягко, без назидательности, но против воли выпрямилась и вскинула голову.

– В Смольном институте мне дали хорошее образование. Оленька процитировала все правильно и с прекрасным произношением.

– Николенька, – мама взяла папу за руку, – а эта твоя знакомая, Нина, она ведь, психолог, кажется. Может, покажем ей Ольку?

– Погоди, Маша, – папа похлопал маму по руке. – Сначала надо подумать, что это даст. Начнут изучать, экспериментировать, лишат ребенка детства. По-моему, посторонних вмешивать пока не стоит, нужно самим разобраться. Это наша дочь, а не подопытный кролик. Если помимо пения у нее есть и другие способности, это должно пойти на пользу, прежде всего, ей самой, а не кому-то, кто сделает на этом себе диссертацию.

Мама согласно кивала.

Получилось, получилось, пела душа Ольги Николаевны! Какая она молодец! Теперь все пойдет как надо. Радость распирала ее изнутри и требовала выхода.

– Мам, пап, а можно я пойду, погуляю?

– Иди, Оленька, – произнесли родители одновременно, переглянулись и улыбнулись друг другу. – А мы пока все обмозгуем, – добавил папа, обнимая маму за плечи.

– Иди, Оленька, – повторила бабушка, погладив ее по голове. – А я пока твой любимый пирожок испеку.

Ольга Николаевна подпрыгнула и захлопала в ладоши. Ей удалось! Теперь бабушка не выйдет на улицу в расстроенных чувствах, не пойдет через дорогу, не глядя по сторонам, и не попадет под тот проклятый грузовик!

Ольга Николаевна съехала вниз по перилам, проскакала на одной ножке нарисованные перед подъездом классики и вприпрыжку побежала на бульвар. Там она заставила себя пойти шагом и сосредоточиться – нельзя позволить детскому естеству взять верх над разумным и опытным взрослым. Ребенок – форма, взрослый – содержание. Только так она достигнет цели.

Итак, ей дано то, что не давалось еще никому и никогда – прожить жизнь заново, не утратив уже нажитого опыта, зная, как будут разворачиваться события, где нужно подстелить соломку, а где – в полную силу использовать знания, которых нет еще ни у кого, кроме нее! К черту детей железнодорожников с их пионерскими песенками! Шлягеры Пугачевой, которые при прежнем ходе истории появились бы еще не скоро, она будет петь уже сейчас – это будут песни Ольги Гридневой, и слова, и музыка, и исполнение! При этом учтите ее возраст! Ее ждет всемирная слава!

Слава Богу, сейчас не двадцать первый век – бешеных денег на раскрутку не потребуется. Какой-нибудь конкурс самодеятельности, «Мы ищем таланты» или что там тогда было? В смысле, сейчас есть. Несомненно, ее заметят. Разумеется, надо слегка подучиться у хорошего педагога. Помнится, ее сын-музыкант говорил, что недавно помер такой – древний и чрезвычайно талантливый старичок из Гнесинки. Ивакин…Ивашкин… не важно, родители найдут – он ведь сейчас должен быть в самом расцвете сил. Поставит голос в лучшем виде! Кстати о голосе…

Ольга Николаевна запрыгнула на скамейку и запела, пританцовывая:

– Жил-был художник один,

Домик имел и холсты,

Но он актрису любил,

Ту, что любила цветы.

Ну, что ж, голосок, конечно, пока детский, но сильный, чистый и, главное, слушается, все удается без фальши! И насчет пританцовки – этого ведь сейчас не делают. Верхом раскованности считается степенное прогуливание по сцене. Ну, и отлично! Она первая введет это в моду. Взрослого бы осудили за развязность, а на ребенка будут только умиляться.

– Он тогда продал свой дом,

Продал картины и кров

И на все деньги купил

Целое море цветов.

– Что за песню ты поешь, девочка? – перед скамейкой стоял высокий дядя в дорогом костюме.

– Это песня, – Ольга Николаевна спрыгнула со скамейки, – эта песня… скоро будет очень популярна, – нашлась она.

– Я не сомневаюсь, – улыбнулся дядя. – А кто тебя научил так петь и двигаться?

– Никто. Я сама, – слукавила Ольга Николаевна.

– Са-ма-а!? – изумился дядя. – Тогда вот что, – он достал блокнот, что-то записал и, вырвав листок, протянул Ольге Николаевне. – Передай маме, и пусть она обязательно позвонит… впрочем, я там все написал. Только смотри, не потеряй.

– А вы кто? – не удержалась Ольга Николаевна, пряча листок в кармашек платья.

– Я? – улыбка дяди приобрела значительность, – Я – главный редактор музыкальных программ центрального телевидения. И такие девочки нам очень нужны. Хотя не «такие», а «такая». Ты ведь – единственная, уникум, хотя сама еще этого не понимаешь. Ты сейчас даже представить не можешь, как это хорошо, что мы встретились. Ну-ну, не смущайся!

Где ему было знать, что Ольга Николаевна потупилась не от застенчивости, а чтобы не выдать себя торжествующим блеском глаз.

– Знаешь, а хочешь мороженного? – предложил дядя, которому явно не терпелось как-то отметить свою удачную находку.

– М-м, – затрясла головой Ольга Николаевна, помня про ларингит.

– Почему? Ты не любишь мороженное? – удивился дядя.

– Люблю, но мне надо беречь голос.

– Ах ты, умница! – умилился дядя. – А чего бы тебе сейчас больше всего хотелось?

– Воздушный шарик, – выпалила Ольга Николаевна, потому, что этот атрибут праздника как нельзя лучше соответствовал восторгу, переполнявшему ее душу.

Они вместе дошли до киоска, а дальше Ольга Николаевна поскакала одна, подбрасывая и ловя огромный желтый шар, такой фантастически красивый на фоне синего неба. Как стремительно разворачиваются события, торопясь компенсировать годы серых будней! Даже если не серых, и не всегда будней, но, все равно, годы жизни, что была вынужденно прожита вместо написанной на роду. И вот теперь ей, единственной, ей, избранной, дана вторая попытка, вторая жизнь, много-много новых счастливых лет, наполненных ни с чем несравнимыми яркими впечатлениями, которые могут дать только огни сцены, аплодисменты, восторг зрителей, толпы поклонников – все то, чего она была несправедливо лишена когда-то. Да, в той, первой жизни она упустила свой шанс, зато теперь хорошо знает, как и какую удачу ловить за хвост!

Порыв ветра подхватил шарик, и Ольга Николаевна, смеясь от переполнявшей ее радости, побежала за ним, как за мечтой, неукротимо влекущей ее к счастью, к славе, к исполнению самых заветных желаний!

Услышав сбоку отчаянный визг тормозов, девочка не успела даже испугаться – все произошло слишком быстро…

Посттравматический синдром

– Ну, что, Сидоров, – оторвавшись от бумаг, доктор взглянул на меня поверх очков, – анализы нормальные, по всем показателям вы здоровы. Будем выписывать. А тот человек вам померещился. При падении вы сильно ударились головой. Видимо, на время потеряли сознание. Это было видение, что-то вроде бреда или галлюцинации. Посттравматический синдром. Забудьте об этом, и все будет хорошо.

– Как это «померещился»! – не понял я. – А милиционеры? Они же его тоже видели! Вы их спросите.

Доктор снял очки, потер переносицу, снова надел и устало посмотрел на меня.

– Сидоров, головные боли у вас прекратились, нервозность мы вам сняли. Но если вы будете продолжать настаивать, что в канализационной системе обитают люди, говорящие на тарабарском языке, лечение придется продолжить в другом месте, оно будет длительным и серьезным. Повторяю, по результатам обследования вы здоровы, но я не имею права выписывать человека, который будет сеять в обществе нездоровые настроения, отвлекая советских людей от их главной задачи – строительства коммунизма. Поняли меня? Идите и подумайте над тем, что я вам сказал. Хорошенько подумайте.

Я вернулся в палату и стал думать. Хотя, чего тут думать? Я все хорошо помню, нечего мне не мерещилось. Не люди там были, а один единственный псих, сбежавший из дурдома. Это его туда вернуть надо, а не меня психушкой пугать! Может им товарищ Сидюков сказал, что у меня с головой не в порядке? Ну, дали маху мы тогда с лопатами, не подумали, но к дальнейшему это отношения не имеет. Ведь как было-то.

Наш завод вместе со всей страной готовился к празднованию 40-летия Великой Октябрьской Социалистической революции. Меня, как передовика производства, удостоили чести пройти с колонной демонстрантов по Красной площади. Более того, мне доверили нести портрет Фридриха Энгельса. Справа от меня наладчик Ленька Ионов должен был нести портрет Маркса, а слева мастер Трофимыч – портрет Ленина. Для инструктажа нас вызвал парторг товарищ Сидюков. Наша задача, объяснил он, сделать так, чтобы портреты вождей мирового пролетариата величаво плыли над толпой, как бы указывая путь в светлое будущее. Чтобы все прошло достойно, мы должны как следует потренироваться, иначе классики марксизма-ленинизма при ходьбе будут раскачиваться вразнобой. Допустить этого нельзя, ибо только четкость и слаженность движения может олицетворять твердость и незыблемость нашей идеологической платформы.

Выйдя из помещения парткома мы некоторое время маршировали по коридору, отрабатывая слаженность движения. Потом Трофимыч сказал, что погода в праздник может быть ветреная, как сегодня. Поэтому надо взять в Красном уголке подготовленные портреты и отработать шаг в условиях, приближенных к боевым, то есть во дворе. Но портретов нам не дали. Дежурный по Красному уголку сказал, что мы получим их под расписку только утром 7 ноября, а раньше не положено. Тогда мне пришла в голову блестящая идея. Мы пошли к кладовщице тете Вале, которая в преддверие зимнего сезона уже выписала со склада лопаты для уборки снега. По весу обитые железом лопаты были примерно как портреты. По площади, правда, поменьше, но выбирать не приходилось. Подняв лопаты вверх, мы маршировали по заводскому двору, покрикивая друг на друга:

– Руки держи, у тебя Энгельс шатается, как алкаш после получки!

– А куда у тебя Маркс отворачивается, он со всеми или сам по себе?

– Ленин, Ленин, не высовывайся!

– Эт-то что такое!? – вдруг грозно взревел сзади голос товарища Сидюкова.

Мы обернулись. Товарищ Сидюков стоял весь багровый от негодования:

– Вам доверили святыню, а вы посмешище устраиваете! Завтра же сообщу начальнику цеха, чтобы выдвигал других кандидатов на демонстрацию. А с вами на партактиве будет особый разговор.

– Товарищ Сидюков, мы выполняем ваши указания – сказал я. – Вы сами сказали потренироваться, вот мы и тренируемся. С макетами.

– Я вам сказал эту провокацию устроить!? Да вы… да я… попробуйте только это еще кому-нибудь сказать!

Товарищ Сидюков аж пятнами покрылся.

– Немедленно уберите эти ваши «макеты» и чтобы я этого больше не видел!

– А на демонстрацию?

– А на демонстрации, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Иначе – разбор на партактиве.

Мы облегченно вздохнули.

Утром 7 ноября я отправился к месту формирования нашей колонны. Было холодно, пронизывающий ветер сек лицо снежной крупой, но настроение было отличное. Гордо и торжественно выглядела Москва, украшенная кумачом. Повсюду из громкоговорителей звучали песни о Ленине. От всего этого, от сознания оказанной мне чести, от радостного ожидания я шел с гордо поднятой головой. Вдруг моя нога потеряла опору, раздался глухой металлический лязг, и, больно ударившись, я полетел куда-то вниз.

Сверху снова лязгнуло и наступил полный мрак. В полете я еще несколько раз ударился обо что-то, с громким плеском упал в глубокую лужу и явственно услышал над собой:

– Уй, блин!

Если бы вам на голову свалился человек, что бы вы сказали? «Черт!», «твою мать!» или что-то в этом роде. А причем тут традиционное блюдо русской кухни? К примеру, толкнут вас в трамвае, а вы в ответ: «Щи да каша – пища наша». Может такое быть? Не может! Вот вам и первое доказательство, что это был псих. Но сразу я этого не сообразил. Я в тот момент вообще ничего не соображал. Только и мог спросить:

– Где я?

– В коллекторе, где ж еще! – досадливо отозвался голос.

– Это я что, в канализационный люк провалился?

– Выходит, провалился. Только где ты его взял? Тут люка уж лет пятнадцать как нет, с тех пор, как дом построили. Держи руку. Встать можешь?

– А вы кто?

– Да диггер я, диггер. Слышь, мужик, посвети телефоном, ты с меня фонарь сбил.

– Не знал, что работники москанализации называются диггерами, – пробормотал я, с трудом подымаясь на ноги.

– Ты телефон-то давай, – нетерпеливо перебил диггер. – Я свой сюда не беру, тут не ловит.

– Кто не ловит?

– Телефон.

– Кого не ловит?

– Да, мужик, ты, видать, хорошо головой приложился. Ну, телефон-то есть?

Постепенно смысл его слов стал до меня доходить. Вернее, полное отсутствие всякого смысла. Он – псих! Я оказался в канализации, в полной темноте, рядом с умалишенным! Так, спокойно. Сумасшедших нельзя раздражать. С ними надо говорить мягко и доброжелательно, тогда, может, и обойдется.

– Телефон у меня есть, – сказал я, – но он дома.

– А чего с собой не берешь? – поинтересовался псих.

– Он большой, его с собой брать неудобно, – я старался говорить спокойно и убедительно.

– Как это большой? – удивился псих. – А что за модель?

– У меня не модель, а настоящий телефон, – терпеливо объяснял я. – По нему можно разговаривать. Мне его недавно поставили.

Псих молчал, явно меня не понимая. Надо было вызвать у него правильные ассоциации, поэтому я добавил:

– Он у меня в прихожей на стенке висит, такой черный с белым диском.

Видимо, это был правильный логический ход, потому что, когда псих заговорил, голос его звучал уже не так решительно, как раньше:

– Ну, поставки-то разные бывают, особенно если из Гонконга, наверно и габаритные попадаются. Я, правда, не врубаюсь, зачем его на стенку вешать, но это кому как нравится. Только вот черно-белые дисплеи, по-моему, уже не выпускают. Ты уверен, что он новый, может ворованный?

У меня аж кулаки зачесались, эх, дать бы ему в морду за такие слова. Но, с другой стороны, он же псих, больной человек, отвечать за себя не может. В общем, я решил не связываться. К тому же, вспомнил, что в кармане пальто у меня должен быть фонарь-«жучок». Я его брал с собой, когда мы с дружинниками на ночное дежурство в парк ходили, и, кажется, не выложил. Вот кстати! Я заработал ручкой, «жучок» зажужжал и тусклым светом осветил психа. Как пить дать, сбежал из сумасшедшего дома. Одет он был в пижаму без полосок, с капюшоном, сшитую из необычного, видимо специального медицинского материала – что-то среднее между клеенкой и парашютным шелком.

– Во, блин! – восхитился псих на «жучок». – Откуда у тебя такой раритет?

– Это не раритет, это «жучок», – терпеливо пояснил я.

– Слушай, продай, а? За «капусту»?

Ориентироваться в потоке его бреда становилось все труднее, но я держался.

– Хорошо, выберемся отсюда, забирай так, – пообещал я. – Не надо мне ни капусты, ни моркови.

– Клево! – обрадовался псих. – А хочешь бартер? У меня разные прикольные штуки есть. – Я тебе прайс скину на мыло. Ты мне адрес оставь.

Адрес ему! Щас! Не хватало еще, чтобы он узнал, где я живу.

– У меня нет… мыла, – сказал я, пытаясь говорить на его языке.

– Ну, эсэмэской, – не отставал тот со своей галиматьей. – А то, заходи к нам на форум. Раритет. ру.

Отмахиваясь от него, я машинально крутанул фонариком.

– Это че у тебя за прикид? – поинтересовался псих, разглядывая в тусклом свете «жучка» мое насквозь промокшее пальто с цигейковым воротником и каракулевую ушанку, надетую по случаю праздника. Хорошо хоть она мне маловата и не свалилась при падении, а то бы тоже намокла.

Я уже совсем ничего не понимал в его бессвязной речи, поэтому промолчал. Псих тоже помолчал, будто что-то соображая.

– В люк, говоришь, провалился? – уточнил он.

– Ну, да.

– А может ты того… через портал?

– Сам ты того! – разозлившись и забыв об осторожности при общении с психами, я покрутил у виска и, поскольку ничего страшного не случилось, осмелев, добавил:

– Сам ты чериспартал!

Такого ругательства я никогда раньше не слышал. Мне понравилось. Звучное такое, смачное. Надо будет запомнить.

– А может, и я – через портал, – неожиданно согласился псих, задумчиво разглядывая слабую полоску света над головой. – Ну-ка посвети наверх.

И шустро полез по скобам, шелестя своей пижамой. Добравшись до верху, он крякнул, отодвигая люк, который после моего падения сам собой почти встал на место, и выбрался наружу.

– Во, блин! – раздалось оттуда. – Вылазь, мужик!

Я последовал за ним.

На улице все также мела крупа и звучала песня о партии. Псих с радостным изумлением крутил головой по сторонам, глазея на красные стяги и развешенные кругом портреты членов политбюро.

– Слышь, мужик, а ведь ты прав, это я через портал прошел. Ты раритет-то отдавать не раздумал, а то ведь мне не поверят!

Я протянул ему «жучок» и тут же услышал пронзительный звук свистка – к нам бежали два милиционера. Псих неожиданно показал им кулак, схватил «жучок» и быстро залез обратно в люк. Одного этого кулака бы достаточно, чтобы понять, что он из дурдома. Не потому, что кулак был показан представителям власти, а по тому, как он выглядел. Кулак сумасшедшего – все пальцы вместе, а один, средний, вскинут вверх. Вот, собственно, и все. Больше я его не видел.

Меня все праздники держали в милиции, выясняя, кем и с какой целью готовилась провокация в дни празднования Октябрьской революции, кто мой подельник, и куда он скрылся. Выходит, психа так и не поймали. Устанавливали мою личность, вызывали для дачи показаний товарища Сидюкова. Потом переправили меня в психоневрологическое отделение нашей больницы, где я и провел три недели. Приходившие навестить меня Ленька с Трофимычем рассказали, что портрет Энгельса нес сам товарищ Сидюков. Порывом ветра Энгельсом ударило по Ленину и тот перекособочился, но за всеобщим ликованием на это не обратили внимания. Можно сказать, все прошло нормально, жаль только, без меня. А вот мне-то теперь как дальше быть?

Диванчик

Вещи мы собрали еще с вечера. Рано утром Сергей заправил бензин и масло в бачок моторной лодки, а я вскипятила чайник и приготовила омлет из яичного порошка. Наскоро позавтракав, мы отправились на реку мыть посуду.

Приречный луг благоухает медом, заливается овсянка-дубровник, мир и покой. Зелень тайги на том берегу постепенно переходит в синеву, растворяясь в дали. Июнь здесь в Сибири – еще весна. Только что отгремели первые грозы, дав старт цветам и травам. Молодой лист душист и терпок. Птицы поют, как заведенные. Северное лето коротко. Все торопится в рост, в цвет, в гнездо, успеть дать потомство. Природа мудра, она одинаково оделяет своих детей, где бы они ни жили. Пусть здесь мало тепла, зато свет в избытке. И день, и ночь можно петь, цвести, наливаться соком.

Мы тоже рады светлым ночам. Экспедиция длится столько же, сколько навигация. Многое нужно успеть – отоспимся в Москве. Работаем группами по два-три человека. Мы с Сергеем вдвоем. Первый цикл работ завершен. Сегодня возвращаемся на базу. Три-четыре дня на анализ и обсуждения и снова разъедемся. Пока все идет по графику. Главное, с погодой везет, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Если смотреть сверху – не река, а зеркало. Банальное, конечно, сравнение, но чистая правда. А бережок, мягко говоря, высоковат. Я оступилась, выронила кастрюльку и, если бы не Сергей, последовала бы за ней на пятой точке. Муж отобрал у меня прочий скарб, и остаток пути я проделала, вцепившись в его плечо.

Вот, наконец, и вода. Мисками и ложками мы тревожим стайку шаловливых рыбок. Отыскав беглую кастрюльку, я скребла ее песком и не сразу заметила появление нового звука в звенящей птицами тишине. Такой низкий гул, будто идет очень большая самоходка. Но никаких судов на горизонте. А гул, между тем, приближается, причем подозрительно быстро.

– Смотри! – Сергей схватил меня за руку. Бирюзовая гладь реки выше по течению сделалась черной. Граница черноты стремительно неслась к нам.

– Быстро наверх! – скомандовал Сергей. Я начала было собирать ложки-плошки, но он крикнул "брось!" и мы, промчавшись по отмели, полезли по крутизне. Ну, кто же придумал такие высокие берега! Фу, наконец-то… Теперь бегом через поляну к бараку! Упругая волна воздуха ударила меня, швырнула на Сергея. С трудом устояв на ногах, мы добрались до двери и вдвоем еле открыли ее… Рев ветра, треск вырываемых с корнем деревьев, полет оторванных с крыши листов шифера – стихия, хаос. Вот тебе и на!

Мы обалдело смотрели в окно. Хорошо хоть стекла не выбило! Первый страшный порыв прошел, теперь это был просто хороший штормовой ветрюга. Начался ливень. Переезд на базу определенно откладывался до лучших времен. Я уселась за полевой дневник, Сергей – за карту, намечать будущие маршруты. Так прошло полдня. Дождь не стихал, ветер тоже.

Все продукты упакованы, а кушать, однако, хочется. Так, что тут у нас есть поближе? Сухое молоко, макаронные изделия… сойдет! Сварю-ка молочную лапшу. Отсыпав сухого молока и плеснув в него воды, я задумчиво водила в месиве ложкой, глядя в окно. Реки отсюда не видно, но и без того ясно, что вода в ней кипит белыми «барашками». Над угором появилась голова – кто-то поднимался от реки. Вот уже вырос в полный рост, одной рукой держит маленького ребенка, другой – чемоданчик, тоже маленький. На ребенке синий комбинезончик. Стоп! Откуда они тут взялись, в бурю, посреди тайги, в таком виде? Будто на автовокзал приехали!

– Сережа, к нам гости.

Муж оторвался от карты и непонимающе уставился на меня.

Войдя в барак, человек откинул капюшон плаща и, устало опустившись на нары, сказал малышу:

– Ну вот, Митька, здесь и переждем. Не возражаете, Сергей Петрович? – это уже мужу.

– Вы меня знаете? – Сергей достал сигареты и протянул гостю.

– Кто-же не знает начальника экспедиции Сергея Журавлева? Читали про вас в «Сибиряке». Фотографию вашу с Леной видели.

Ага, муж – Сергей Петрович, а я, как всегда, просто Лена. Между прочим, я на полгода старше. Недавно вообще смех был! Подплыли на лодке к теплоходу хлеба купить. Тетка-буфетчица как увидела у меня на руке кольцо, так и ахнула: "Как же тебя такую молоденькую мама замуж отдала!" Это в мои-то двадцать восемь! Ну, никак не выходит солидности нагулять. Хотя, вообще-то, конечно, грех жаловаться.

Гость, наконец, представился:

– Я из Горетово, директор школы, Виктор Анисимов. Не слыхали?

Что ж, будем знакомы, Виктор. Чего это тебя понесла нелегкая в непогоду, да еще, с дитем малым? Ну, ни черта эти мужики не соображают! А жена-то куда смотрит! В отпуск она, что ли, уехала? Решительно отбираю младенца у родителя. Снаружи Митька весь мокрый от речной волны. Внутри… ну, внутри, естественно, тоже мокрый. Так, теплая вода, условно чистый вкладыш от спальника, и вот уже завернутый Митька упоенно причмокивает молоком, которое я так кстати развела к их появлению.

– Ловко вы с ним управляетесь! – одобрил гость. – Своих-то, поди, нет еще?

– Свои на будущий год уже в школу пойдут.

Показываю на прикнопленную к стене фотографию Машки и Дашки.

Кстати, я же чуть не забыла ее здесь. Мамаша называется!

– Ух ты, близняшки! – восхитился гость. – И уже шесть лет! А я-то думал, вы еще девочка.

То-то же! Я раздуваюсь от гордости.

– А Митьке десять месяцев. Аккурат сегодня стукнуло. Ну, ничего, и он вырастет, – почему-то вдруг посуровел Виктор. Может, показалось?

Заводим обычный разговор случайных знакомых. Долго ли плыли из Горетово? Часа три. Когда выезжали, еще тихо было? Нет, первый шквал уже прошел. А лодка какая? «Казанка». Я холодею. В такую погоду и на "Прогрессе"-то мало кто поплывет даже в случае крайней нужды, а на легкой «Казанке» перевернуться и вовсе ничего не стоит, ее же швыряет, как щепку.

– Как же вы Митьку везли?

– Посадил рядом, укрыл плащом. Но как только первая волна ударила, он встал, колени мои обхватил, лицом в них уткнулся и все время так простоял.

Что-о?! Простоял?! В этой чертовой «Казанке» и усидеть-то взрослому человеку в волну трудно. А тут дите десятимесячное! Простояло!! Три часа!!! Со смесью ужаса и восхищения взираю на груду спальников, где сладко улыбается во сне героическая кроха.

– Ну, я одной рукой – за румпель, а второй его придерживал. Он то на ногах стоял, то на коленках. А сюда подъехали, смотрю, невмоготу ему. Вот и остановился…

Дальше выясняется, что по пути они перегнали почтовый катер. Скоро он будет здесь. Виктор предлагает, не дожидаться погоды, а плыть на почтовом. Что ж, это мысль. Надо только его не пропустить.

– Пойду, гляну, – Виктор выходит за дверь. Сила ветра такая, что ему не сразу удается ее открыть.

– Сереж, а если он догнал почтовый, что ж он не поплыл на нем дальше?

Муж поднял от карты отсутствующее лицо.

– Что, Лен? На почтовом? Кто его знает… а вообще, действительно странно. Знаешь, похоже, у него что-то стряслось. Больно уж торопится. Но раз сам не говорит… – и Сергей снова уткнулся в карту.

Возвращается Виктор с известием, что почтовый уже появился на горизонте. Начинается легкая суета – выносятся вещи, грузятся в «Прогресс». Когда почтовый уже близко, Сергей стреляет из ракетницы. Катер подходит по возможности ближе к берегу, разворачивается носом против ветра и сбавляет обороты. Теперь самое трудное – подплыть на лодке и выгрузиться. Ох, как бьет лодку о борт катера! Ой, лучше не смотреть! Фу, кажется, обошлось… Вторым рейсом «Прогресс» забирает меня с Митькой и подтаскивает к катеру викторову «Казанку» – ее мотор залит водой и не заводится. Сильные руки подхватывают меня, выдергивая из лодки на палубу катера. Снизу передают малыша. У перепуганного Митьки сосредоточенное лицо. Он сопит, и крепко хватается за меня ручонками. Интересно, он вообще плачет хоть когда-нибудь?

Обе лодки привязывают под борт. Катер прибавляет обороты, разворачивается и отходит от берега. Все, поехали!

В кубрике почтового нас ждет крепкий чай, крупно нарезанный хлеб, соленая рыба. Красота! Усаживаемся, соловеем в тепле… Катер качается как колыбель, спит Митька, чинно течет солидный мужской разговор о рыболовных снастях и лодочных моторах. Не то чтобы я не могла его поддержать, но уклад здешней жизни, в общем, не предусматривает мое в нем участие. Да и жарко уже становится от гудящей печурки, на которой без конца подогревают чайник. Дождь вроде кончился, и вообще потише стало. Пойду-ка на ветерок.

Перегнувшись через борт, смотрю, как нос катера режет волны на две упругие серебряные ленты. Они разлетаются в стороны, кудрявятся пеной и рассыпаются брызгами. Почему огонь и вода так притягивают взгляд? Бесконечно можно смотреть. И как бы мудреешь, понимаешь что-то, что нельзя объяснить словом. Говорят, память предков, генетическая память… А что это такое? Как оно работает?

– Вот как, Лена, в жизни бывает, – я чуть не кувыркнулась за борт от неожиданности, но Виктор этого не заметил, он тоже смотрел на воду. – Вот как бывает. Три года мы с ней нормально жили. Я для нее все делал, а она, паскуда, с заезжим молодцом на диванчике… в зале у нас стоял синенький такой диванчик в цветочек… в спальню-то вести видно постеснялась, а тут вот на диванчике… Я тогда неводить с мужиками ездил на всю ночь. Возвращаюсь утром – спит на диванчике. На столе бутылка, закуска засохшая… Чегой-то, говорю… Она как вскочит, забегала, ой, прости, Витенька, подруги заходили, заснула, прибрать не успела. А у самой губы вспухшие! У ней подруги – Зинка с пекарни, да Людка с магазина. Людка за товаром уезжала. А Зинка, та, правда, заходила, соседи мне потом сказали, и еще двое к ним пришли, строители. А потом Зинка с одним ушла, а эти остались… на диванчике… Да я тебе его сейчас покажу.

Из внутреннего кармана пиджака появляется фотография. С фотографии улыбается очаровательная брюнетка с ямочками на щеках.

– Кто это?

– Да я ж тебе говорю, это тот самый диванчик.

– А на диванчике кто?

– Это она… так вот ты видишь, вот он диванчик-то, на нем все и происходило.

Сочувственно качаю головой и двигаюсь в сторону кубрика. Виктор не отстает. В кубрике нет никого кроме спящего Митьки – Сергея как почетного гостя позвали на капитанский мостик – соучаствовать в ведении судна по бурным водам.

– И ладно бы еще, я ее честную взял, так она ж еще в девятом классе путаться начала. Деревня – не скроешь ведь ничего. Я ж ее, подлюгу, из грязи вытащил, учиться на курсы послал, секретаршей в сельсовет устроил, она ж мне по гроб жизни благодарна быть должна! Отблагодарила!.. на диванчике.

Виктор скрипнул зубами и выругался. Я мысленно его извинила.

– Она тогда, дрянь, после первого разу-то такой лапши мне на уши навешала – рукой махнул. Ладно. Забыто. Живем дальше. Даже диванчик, дурак, отремонтировал. Обивка-то на нем потерлась уже. Так перетянул. Зелененький сделал в клеточку. Здесь на фотографии-то он еще в цветочек? А, нет, уже в клеточку. Ну вот, живем. Поехал я в отпуск к матери. Они не ладят, один поехал. Возвращаюсь, соседи говорят, опять тут этот пасся. На зелененьком уже, стало быть. Ну, я ей: так мол и так, все мне известно. Она, курва, в ноги мне повалилась и опять за свое: он-де меня принудил и пригрозил, тебе рассказать, что я сама… а я и испугалась. Прости, мол, Витенька, в жизни больше никому не дам до себя пальцем коснуться, кроме тебя.

Пацана я тогда пожалел, пацан у нас был уже. А диванчик сжег. В огород вынес и сжег. Веришь-нет, не мог я на него смотреть больше. Так она, гадина, сама выносить помогала, в балок сбегала, канистру солярки принесла. Сгорел диванчик. И картошка в огороде сгорела. Снова живем. Смотрю, зачастила она на почту. А этого… который с ней… на диванчике… в поселке уже не было, уехал. Ну, я туда сходил, с кем надо поговорил, заплатил, конечно – а как же? И через некоторое время отдают мне письмо – ее письмо. Вот оно, читай. Что, темно здесь?

Так он истолковывает мой, выраженный мимикой и жестом, протест против столь недостойного занятия, как чтение чужих писем.

– Тогда, я сам тебе прочту.

Нет уж, только не это. Беру листок. Стараюсь не читать, но глаза против воли выхватывают обрывки фраз: "Игорек, любимый… живу воспоминаниями… сердце замирает… а если думаешь, что боюсь мужа, то не боюсь".

Ура, Сергей возвращается, я спасена. Отдаю письмо, качаю головой, развожу руками. Нет, оказывается, муж – только за сигаретами. Мы с Виктором опять вдвоем. Продолжаются мои мученья.

– Я ей ничего не сказал. Утром – она спала еще, у нее зуб ночью болел, под утро только заснула – Митьку одел, дверь снаружи на проволоку закрутил, и в лодку. Все! Бывай здорова, вспоминай свой диванчик!

– Куда же вы теперь?

– В Тын, а там – на самолет и в Новосибирск. У меня мать в Новосибирской области. Свой дом. Оттуда уже в Горетово телеграмму отобью, чтобы расчет выслали, и на развод подам. Разведут без звука. Я в Горетово большой человек, директор школы, а она – тьфу. Пока нас разыщет, дело сделано будет. Попомнит у меня диванчик!

– Митьку жалко, как же без матери…

– Она, что, мать? Истаскалась вся. Нужна она ему, такая! Я своей-то матери еще раньше написал про ее фокусы. Она мне так ответила: приезжай, Витя, не сомневайся, работа тебе найдется и мальца без твоей шалавы подымем. Сразу надо было ехать, а я еще надеялся на что-то. Мать-то моя сразу все поняла. Она у меня с пониманием. Митьке с ней хорошо будет. Здоровье у нее еще есть. Вырастим парня.

– Как же вы на новое место, в чем есть, без вещей?

– Вещи – дело наживное. Вот глянь-ка…

Виктор открыл свой чемоданчик. Я так и ахнула! Полон собольих шкурок! Темных и посветлее, блестящих, пушистых, волосок к волоску. Никогда не видела столько соболей сразу – здесь не принято хвастать соболиным фартом.

– Осенью на охоту сходил, белок сдал, а этих ей на подарок оставил. Она про них и не знает. Вот когда пригодились. Знаешь здесь на сколько? Хватит и вещи купить и на жизнь на первое время. Митька нужды знать не будет.

Вернулись Сергей с механиком. Проснувшийся от мужских голосов Митька потянулся ко мне и с нежной внятностью, присущей совсем маленьким детям, произнес: «Мама». Я глупо просияла, беря его на руки, и смущенно оглянулась.

– Вот-вот, ничего, он быстро ее забудет, – мстительно сверкнул глазами Виктор.

– К Уманску подходим, – сообщил механик.

Я оставила Митьку и выскочила на палубу. Стоящий на стрелке двух рек Уманск наплывал, разрастаясь как в сферическом зеркале. Вдоль берега сновали лодки. Одна явно направлялась к нам. Механик прищурился:

– Кому это там неймется? Пристанем же сейчас – так нет, лезут прямо под киль! Да это никак Кучеренко! Стряслось чего, что ли?

С лодки на палубу поднялся человек. Что-то сказал капитану, потом Виктору. Вдвоем с Виктором они спустились в кубрик. Я сунулась было туда же, но Сергей поймал меня за рукав.

– Так подъезжаем уже, Сережа, выходить будем, надо Митьку одеть и вообще…

– Не беспокойтесь, мамаша, без вас справятся.

– А, ну да… Сереж, а кто это к нам подъехал?

– Семен Кучеренко, уманский участковый.

Скоро они появились – Виктор с чемоданчиком и участковый с Митькой. Виктор шагнул к нам. Глаза его были прищурены, губы кривились.

– Эта тварь, оказывается, уже по всем поселкам радиограммы разослала. Везде меня встречают, и здесь, и в Тыне. Ребенка я у ней украл, видите ли. Я – отец этому ребенку! Но ничего, мы еще посмотрим, чья возьмет!

Участковый с Митькой сел в лодку. Отвязали викторову «Казанку», после нескольких попыток Виктор завел мотор. Они уехали. Катер пошел к пристани.

Через час Уманск уже медленно уходил за поворот реки. Стояли мало – из-за шторма катер вышел из графика. Сергей обнял меня за плечи:

– Иди вниз, Ленка, хватит на палубе торчать, простудишься.

Мы ехали дальше, в Тын, там базировалась экспедиция. Рано утром будем на месте.

А вечером следующего дня в дверь нашего тынского жилища постучали. На пороге – Виктор. С Митькой и чемоданчиком.

– ???

– А я тебе что говорил! – возбужденно сверкал он глазами. – Говорил, по-моему выйдет, вот оно и вышло! Что ж, участковый не мужик, что ли, не понимает? Посидели мы с ним, выпили. Я как порассказал про художества этой шлюхи, он и говорит: "Ладно, Виктор, я тебя не видел. В шторм ты прошел, на лодке, другим берегом". И своим сюда по рации сообщил, ну словом, чтоб они меня… тоже… не заметили. Все, рейс у меня через сорок минут. Не достанет она нас больше, пусть теперь локти кусает, да диванчик вспоминает! Летим с Митькой в новую жизнь. Попрощаться зашел. Не поминай лихом! А это вот тебе на память.

Из заветного чемоданчика возникает меховое чудо, темно-коричневое с проседью, с искрой, как здесь говорят. Как же давно мне хотелось соболью шапку! Но Сергей и слышать не хотел купить шкурку у охотников:

– Ты прекрасно знаешь, что это не-за-кон-но!

– Но ведь все так делают и у всех жены в шапках, – ныла я.

– Приедем в Москву, купишь в магазине.

– Ну да, втридорога! Что нам деньги девать некуда?

– Значит, пока в вязаной походишь.

Вот и весь сказ.

Пушистая мечта нежно ласкает мне руки. Я набрасываю ее Митьке на шею, связываю узлом лапы и хвост.

– Гы-ы, – радуется Митька и пускает пузыри на драгоценный мех.

– Спасибо, Виктор, но это слишком дорогой сувенир. Я не могу взять, извини.

Они уходят. Черемуховый цвет за окном бередит душу манящим ароматом.

* * *

Хрустальные сине-золотые дни начала сентября. Работа почти закончена. Скоро в Москву. Каждый раз в конце сезона мне немного грустно. Не то, чтобы домой не хотелось, совсем нет, наоборот, жду не дождусь схватить в охапку Машку-Дашку и расцеловать любимые мордашки (во, прямо стихи!). Но все-таки, все-таки… Уж больно шалым цветом расцветает тайга, больно щемящим ароматом наливается воздух, больно звучной становится тишина и шумы-шорохи в ней…

У реки солнце припекало почти по-летнему.

– Ле-е-на-а! – от стоящей поодаль самоходки ко мне бежал человек.

– Смотрю, девушка гуляет, в бинокль глянул, а это ты. ЗдорОво!

– Виктор! Вот это да! Какими судьбами?

– За оборудованием приехал. Оборудование пришло для горетовской школы. Сегодня погрузили, завтра с утречка двинемся. Самоходку-то видишь госпромхозовскую? Вот на ней.

– Так ты по-прежнему в Горетово?

– Ну. Оборудование вот получил. Прошлый год еще заказывал, только пришло. Вы-то как? Сергей здесь?

– Здесь Сергей, в конторе. Все нормально у нас. Сезон закончили, домой собираемся. А где Митька?

– Митька молодцом! В ясли ходит, говорить начал. Растет пацан.

– А что жена?..

– Да живу я с ней, – он махнул рукой и неожиданно просиял улыбкой, на миг затмившей блеск предзакатного солнца.

Все как у людей

Этим летом Маня с семьей жила в деревне. Нельзя сказать, чтобы ей там сразу понравилось: удобства на улице, вечно мокрая трава, непривычные запахи и странные звуки старого дома, который вздыхал и постанывал по ночам. Сухой треск крыльев мошкары, вьющейся вечерами под оранжевым абажуром, раздражал, вызывая желание прихлопнуть. Утомлял почти несмолкаемый ор соловья, такой громкий, будто тот засовывал голову прямо в форточку. Маня пыталась его выследить, но куст сирени был густым, а птаха – осторожной. И вообще, она скучала, потому что Василию здешняя жизнь наоборот сразу пришлась по вкусу. Он перезнакомился с соседями и частенько пропадал из дому. К тому же в реке водилась рыба, а в лесу и в поле дичь. Вечерами Василий похаживал на охоту или присоединялся к местным рыбакам.

– Что за радость часами пялиться на поплавок? И почему я все время должна сидеть одна! – ворчала Маня.

– Охота пуще неволи, Мусенька, – оправдывался Василий. – Потом, ты ведь не одна, а с Ксюшкой. Кстати, парное мясо и свежая рыба ребенку на пользу. Да ты и сама не отказываешься. А если скучно, пошла бы, вон, хоть с соседками поболтала.

– О чем мне с ними разговаривать! Вряд ли у нас найдутся общие темы.

– А ты попробуй. Вон по диагонали от нас живет вполне симпатичная…

– Кто? Эта коротконогая толстуха?

– Ты красива, но не унижай других.

– А что это ты ее так защищаешь, – щурилась Маня, – Еще и симпатичная, видите ли! Это не к ней ли ты захаживаешь вечерами, м-м?

Наверно, это глупо, и пусть лучше он не догадывается, но она ревновала. В самом деле, она ведь не знает его здешних друзей. Может среди них и подружки имеются?

– Да, будет тебе, – пытался предотвратить ссору Василий.

Но Маня уже завелась:

– И потом, как ты справедливо подметил, я не одна, а с ребенком и помню об этом в отличие от некоторых, которые совсем забросили родное дитя. Забыл, что случилось в день приезда?

Тогда они все втроем пошли прогуляться по деревне и едва свернули на соседнюю улицу, как на них с лаем набросился огромный ротвейлер. Заслонив жену и дочь, Василий бросил им: «осторожно уходите», а сам приготовился задержать пса, если тот вздумает кинуться следом. Пес с лаем скакал вокруг, но схватить не решался, а Василий все время поворачивался к нему лицом и смотрел в глаза. К счастью, довольно быстро на лай выскочил хозяин и затащил собаку во двор. Возмутительно, выпускать таких псов без поводка и намордника! На улице гуляют дети! И что характерно, этот хам даже не извинился.

Под впечатлением произошедшего Ксюшка сочинила песенку:

Мой папа самый сильный,

Мой папа самый смелый,

Мой папа всех на свете победит.

Мой папа самый умный,

Веселый и умелый,

И с ним не страшен никакой бандит!

И частенько распевала ее к вящему удовольствию Василия.

После того случая у Мани пропала тяга к прогулкам. По утрам хозяева дома, где они жили, на старенькой «Ниве» уезжали на работу в город, Василий, отдохнув после завтрака, отправлялся на поиски приключений, а Маня играла с Ксюшкой, бродила по саду или проводила время в уютном кресле-качалке на террасе. Вот и все развлечения.

* * *

В тот день после сытного обеда ее потянуло в сон, но на улице так орали куры, что заснуть было просто невозможно. Маня решила посмотреть, что там у них стряслось. Но стоило ей показаться за калиткой, куры угомонились и принялись чинно рыться в пыли. Сидя на обязательной деревенской скамеечке возле калитки и глазея на кур, она задумалась.

– Добрый день, Манечка! – раздался совсем рядом мурлыкающий голос. На скамейку подсел Борис, сосед из дома напротив. Очень, надо сказать, приветливый сосед. Маня частенько перебрасывалась с ним парой слов. Ей нравилось, что он держался так, будто они знакомы давным-давно. Да и вообще, он был ничего…

– Жара-то сегодня какая! Скучаете?

– Да вот, вышла взгянуть… тут шум какой-то был.

– А-а, это свадьбу гуляют на соседней улице. Что же вы не пришли?

– Куда? На свадьбу? Нас не приглашали.

– Да что вы, Манечка, это же деревня. Все соседи приходят запросто. Пойдемте сейчас!

– Нет, все-таки неудобно. И мужа сейчас дома нет.

– А-а… да… я говорю, жара-то какая. Водички попить не дадите? – Борис наклонился к Мане, касаясь ее уха усами. Ей стало щекотно и смешно. И тут Борис вдруг легонько прихватил ее ухо зубами. Маня так и подскочила:

– Вы что себе позволяете!

– Простите, не сдержался, – промурлыкал Борис, лаская ее взглядом, – как вам идет сердиться, киска!

– Я вам не … А вот и мой муж. Сейчас он вам разъяснит правила хорошего тона!

По разъяренному виду Василия было ясно, что он все видел, а, может, и слышал.

– Ступай в дом! – рявкнул он Мане.

Лучше было не возражать. Маня быстро, не оглядываясь, пошла по дорожке. С крыльца за кустами и деревьями ей было не разобрать слов. Доносился лишь низкий баритон Василия и срывающийся тенорок Бориса. Мане даже показалось, что она услышала звук удара, после чего голос Бориса сорвался в фальцет и стал удаляться. На дорожке показался Василий.

– Ну и слизняк оказался этот твой рыжий, – презрительно фыркнул он, – я и дать-то ему толком не успел, а он уж и скис.

Маня так и ахнула.

– Ты с ума сошел! Что про нас скажут! Как так можно!

– Только так и нужно! – рыкнул Василий, – А тебя, что, тоже надо поучить? Так мне не трудно! – и он влепил жене оплеуху.

Ох, надо было ему как следует ответить, но Маня только прошипела:

– Совсем спятил, идиот, ребенок же смотрит!

Действительно, перепуганная Ксюшка робко выглядывала из-за угла террасы. Василий сверкнул глазами и молча ушел в дом. Маня обиженно уселась на крыльце и стала смотреть вдаль. В вечереющем небе с визгом носились стрижи. Их стремительные виражи и пронзительные крики всегда завораживали Маню. Казалось, если посильнее напрячься, как следует сгруппироваться и правильно оттолкнуться, она тоже сможет взмыть над садом и рекой, отчаянно вопя от полноты жизни. Вот и сейчас это ощущение постепенно вытеснило обиду и овладело всем ее существом. Когда какая-нибудь птица проносилась особенно близко, у Мани даже безотчетно напрягались и начинали вибрировать мышцы. Чепуха, конечно, но как здорово было это себе представлять!

Из дома вышел Василий и сел рядом.

– Ладно, мир! – буркнул он. – Но запомни: ты – моя жена. Моя! Поняла?

– Поняла, – шепнула Маня и потерлась носом о шею мужа.

Все еще опасливо косясь на отца, на крыльцо вскарабкалась Ксюшка, слегка помедлила и ввинтилась между родителями. Немного помолчали. Потом Ксюшка замурлыкала свое: мой папа самый лучший, большой и справедливый…

– Устами младенца глаголет истина, – назидательно заметил Василий.

И всем сразу стало легко и весело.

* * *

Наступил июль – макушка лета. Соловей замолчал, дали задрожали в призрачном мареве, и даже куры стали ленивыми и нешумными.

После завтрака Маня умыла Ксюшку, которая до ушей перемазалась манной кашей, и, поскольку росы не было, отпустила играть на лужайку. Сухое утро переросло в душный день. К обеду Ксюшка приплелась домой вялая и капризная. Побыстрее накормив, Маня уложила ее спать и собиралась отдохнуть сама. Но не вышло.

– Ксюфа! – раздалось от калитки. По дорожке шла Маленькая Соседка. – А где Ксю-уфа?

– Ксюша спит, Милочка, – отозвалась Маня.

– А я хотю с ней игла-ать! Ксюфа-Ксюфа-Ксюфа!

– Не надо ее будить, Милочка, – попросила Маня. – Поиграй пока со мной.

– А ты умееф? – усомнилась Маленькая Соседка. – Ты зе больфая!

– Я не очень большая, Милочка, – засмеялась Маня. – Вот смотри. Бежим!

Они поиграли в салки, в прятки и еще в одну игру без названия. Потом Маленькую Соседку позвали обедать и она, покапризничав для порядка, ушла домой. Это было хорошо. Маня с облегчением вернулась на увитую диким виноградом террасу и устроилась в своем любимом кресле-качалке.

Было очень тихо. Птицы молчали. Даже шмелей не было слышно. Все будто затаилось, ожидая чего-то. А может быть, миром просто владела полуденная дрема. Маня отдалась ей без возражений. Во сне она еще некоторое время играла с Маленькой Соседкой. Потом с Ксюшкой. Потом они обе исчезли, и стало как-то неуютно. Потом тревожно. Потом страшно. Маня искала причину страха и нашла ее: спрятавшись в кустах, за ней следил ротвейлер с соседней улицы. Поняв, что обнаружен, пес кинулся на Маню. Она бросилась бежать к террасе, но террасы не было, и Маня все бежала и бежала по лужайке, а за ней гнался ротвейлер. Она слышала за спиной его глухой рык и напрягала все силы. От натуги у нее в глазах вспыхивали искры, а спасительной террасы все не было. Обернувшись через плечо, Маня увидела, что ротвейлер вырос до размеров дома и продолжал увеличиваться, как бы клубясь и нависая над садом и бегущей по саду Маней.

Ксюшка! – вспомнила Маня. – Надо спасать Ксюшку! Ведь такому будет мало меня одной. Меня ему не хватит, а надо сделать так, чтобы хватило. Как это сделать, Маня точно не знала, но выходило, что надо бежать, даже если этот клубящийся ротвейлер настигнет и проглотит ее. Так и случилось. С очередным громоподобным рыком, сопровождающимся фейерверком искр, Маня была проглочена, но продолжала бежать ради Ксюшки. На нее навалилась страшная тяжесть, что-то давило и угнетало, но она бежала и, кажется, добилась успеха: оно расступилось, и Маня опять оказалась на подобии лужайки. Но успех был иллюзорным, потому что ее вновь преследовал другой ротвейлер, находящийся внутри первого. Все повторялось по заданной схеме: второй ротвейлер тоже разрастался и клубился, и Маня поняла, что для спасения Ксюшки мало только бежать – нужно разорвать цепь циклических явлений, а сделать это в одиночку она не сможет.

– Васи-или-ий! – закричала Маня изо всех сил и проснулась. Но цепь циклических явлений не разорвалась. Вот он, ротвейлер, все так же клубится и рычит до искр из глаз. Хотя, если честно, с ротвейлером у него уже мало общего. Скорее всего, это черная туча, рокочущая громом и прыскающая молниями. Просто жуть, подумала Маня, вздрагивая от очередного разряда, и пошла в дом – Ксюшка там могла проснуться и испугаться. Помимо грома за окном нарастал какой-то тревожный гул. Первый порыв ветра был такой силы, что дом содрогнулся и как бы присел. Загрохотал слетевший откуда-то лист железа, и что-то с жалобным стоном рухнуло в саду. Частым горохом замолотило по крыше.

Ксюшки в комнате не было. Маня в растерянности обежала дом, и тут мир раскололся. Гул, что нарастал издали, достиг дома и стал нестерпимым. Маня выскочила на крыльцо и не увидела ничего за белой грохочущей стеной. Землю устилал слой круглых льдинок. Оскальзываясь на них, Маня помчалась по дорожке. Градины лупили ее по голове и спине. Почему-то Маня знала, что нужно бежать на реку, и, достигнув обрыва, почти сразу увидела светлую головку дочери. Скользя по льдинкам, Ксюшка пыталась карабкаться наверх, но с каждым шагом съезжала все ближе к воде. Маня кубарем скатилась вниз по обледеневшей тропинке, схватила голосящую Ксюшку, и в этот момент, град сменился ливнем. Глинистая тропинка, по которой Маня несла, Ксюшку в момент сделалась водопадом. Маня потеряла равновесие, и они обе оказались в воде, накрывшей их с головой. Когда Маня вынырнула, Ксюшка уже не кричала, и это было страшнее всего. Маня заставила себя сосредоточиться на борьбе с течением и каким-то чудом выволокла Ксюшку на берег. Ксюшка дрожала крупной дрожью и безумными глазами смотрела на мать. Маня чувствовала, что ее тоже начинает бить дрожь, тело онемело и не слушалось, а с неба и обрыва ни них продолжали нестись потоки воды. Собрав последние силы, Маня закричала, как кричала в своем страшном сне. С учетом шума ливня, это было безнадежно, но – о чудо! – над обрывом тут же появилась черная голова Василия. В следующую секунду он был рядом, схватил Ксюшку и полез наверх, цепляясь за траву и коряги. Маня последовала за ним.

Как они добрались до дома, Маня не помнила. Первым делом нужно было обсушить и обогреть Ксюшку, потом привести в порядок себя и только после Маня почувствовала страшную усталость. Последним ощущением было теплое плечо мужа, к которому, засыпая, она прижалась головой…

Когда они проснулись, их встретил душистый, чисто вымытый мир, безмятежно отражающийся в лужах и кокетливо сияющий каплями в лучах предвечернего солнца.

Услышав звук мотора, они вышли на крыльцо встретить хозяев, и, когда те подошли, неся продуктовые сумки, заговорили все разом. Маня сказала, что была такая невозможно черная туча, такие жуткие раскаты грома, страх, какой ливень и чудовищный ветер, она чуть с ума не сошла от ужаса и от криков Ксюшки, но хуже всего было, когда Ксюшка замолчала.

А Василий сказал, что он всегда говорил, что воспитание ребенка – это очень ответственно, но Маня, видимо, еще слишком молода, чтобы понимать это в полной мере, и, если бы он не подоспел вовремя, то неизвестно, чем бы все кончилось, то есть наоборот, известно, но об этом не хочется говорить, и вообще все хорошо, что хорошо кончается, и, в конце концов, на то он и глава семьи, чтобы обеспечивать ее безопасность.

А Ксюшка сказала, что она и не испугалась вовсе, то есть, конечно, очень испугалась, но позвала папу с мамой, и они пришли и спасли ее, иначе и быть не могло, потому, что мама самая лучшая, а папа самый сильный. И она затянула свою песенку.

Хозяева слушали и качали головами, глядя на сломанную яблоню и сорванную крышу сарая. Потом все поужинали, и наступил тихий и долгий летний вечер. Закат был сначала золотым, потом медным, а луна – сначала медной, потом серебряной.

Умыв и уложив Ксюшку, Маня вместе со всеми сидела на террасе. Подступали сумерки. Василий встал и с наслаждением потянулся.

– Пойду, пройдусь, пожалуй, – сказал он, – может, к соседям загляну.

Маня молча кивнула. Конечно, пусть идет. Почему бы мужу не прогуляться, когда все хорошо и спокойно. А она с удовольствием посидит тут, где весело вьется мошкара под уютным оранжевым абажуром, а за стеной сладко посапывает Ксюшка. И какая, в сущности, разница, к кому он сейчас пойдет! Дело не в этом, а в том, что в трудную минуту есть на кого положиться. Главное знать, что, когда нужно, он будет рядом, поможет, защитит, спасет. Чего же еще? Это и есть семья. Семь я. Хоть их сейчас только трое.

Василий мягко спрыгнул с крыльца и растворился в темноте. Точнее растворился он только для хозяев, пивших чай на террасе, а Маня еще долго следила за его удалявшейся тенью. Потом она тоже потянулась, запрыгнула на хозяйские колени и свернулась уютным клубком. Почувствовав на затылке руку, ласково перебиравшую ей шерсть за ушами, Маня блаженно зажмурилась и замурлыкала.

Пардон, месье

– Пардон, месье! Я вас не задел? Арабелла! Арабеллочка, солнышко, не ходи туда, упадешь, ушибешься! Играй тут, у скамеечки. А я сяду, посижу. Вы не возражаете, месье? Пардон, мы с вами раньше не встречались? А, да-да, вчера на вокзале. Я провожал… нет, месье, не внучку. Это была моя жена. Ничего-ничего, не извиняйтесь, я знаю, что выгляжу старше своих лет. Но, как это говориться… седина бобра не портит, так ведь? Хе-хе-хе.

Сегодня такая жара, месье, а здесь в парке, вроде бы, полегче. Арабеллочка, пойди сюда, котик, поздоровайся. Дай дяде ручку. Арабелла! Фу, как нехорошо! Что дядя про тебя скажет! Ну, иди, иди, играй. Она такая шалунья, месье, просто прелесть, моя дочка… доченька… дочурочка… Нет, к сожалению, на меня совсем не похожа. На жену? М-м-м… По-моему, больше всего она похожа на Марию. Мария кто? Как вам сказать… м-да…

В общем, Мария была у нас прислугой. В родительском доме. Сколько же мне тогда было? О, месье, что это была за женщина, хоть и прислуга! Знаете, есть такой редкий тип: талия тонкая, ноги длинные, а бедра и грудь – изумительной пышности. Да-да, вот именно, вроде Софи Лорен, но черты лица совсем другие. Так вот, месье, я за ней подглядывал. Когда она раздевалась у себя в каморке под лестницей. Знаете, в то время прислуга всегда жила в каморке под лестницей. Ах, месье, что это было за чувство… я – еще совсем мальчик, и в то же время уже не ребенок… короче, вы меня понимаете, вы ведь тоже были в таком возрасте, хе-хе-хе… Вот так подсматривал-подсматривал, потом поглаживал при случае, а потом… как же это произошло? В общем, она меня просветила. Ну, а дальше я уже не мог остановиться, месье, первое чувство и все такое. Продолжалось это… ну, какое-то время продолжалось. А кончилось весьма плачевно. Я застал ее с моим отцом. Застал в известном смысле. Не улыбайтесь месье, нет, вы улыбаетесь, я же вижу! Вам хорошо улыбаться, а представляете, каково мне было! Мой отец и моя первая любовь! Меня успокоить не могли, что-то вроде припадка случилось. Все открылось матушке. Марию, конечно, рассчитали. Так, когда они с дочкой уезжали, она в мою сторону даже не взглянула. Какова! Кухарка! Я не сказал, у нее была дочка? Звали ее… нет, не припомню.

Родители долго были в ссоре, но потом все сгладилось. А меня отдали в военную школу. Матушке казалось, что это поможет мне справиться с моими, как она сказала, порочными наклонностями. Знала бы она, как проводят свободное время мальчики в военной школе! Ну, да что уж там теперь!

Я закончил школу перед самой войной. Нет, месье, не на фронт, я служил при штабе. Говорят, война принесла много горя, а для меня это было едва ли не самое лучшее время: веселое офицерское общество, вино, девушки… Родителей, правда, убило. Бомбой. На войне, как на войне. Потом война кончилась. О, месье, что это был за праздник! Все девушки были наши. И вот одна за мной увязалась и не отставала никак. А сама-то замухрышка замухрышкой, тощая, смотреть не на что. Но ничего, веселая была, комнату мою хорошо убирала. Я не сказал? Наш дом был разрушен, и первое время я жил, где придется. Ну, и … о чем это я? Ах, да. Готовила, знаете ли, вкусно. И пела все время. Только чувствую, метит в жены. Пошли разговоры про прелестных малюток, про тепло домашнего очага – сами понимаете, месье, зачем мне это было нужно? Я делал вид, что не понимаю. Она, вроде, как поскучнела, а потом и вовсе стала где-то пропадать. Уйдет, а возвращается довольная такая! Мне говорит, что мама приехала, кондитерскую тут открыла, и она, дескать, к маме ходит. Ну, сами посудите, месье, нормальные люди навещают маму два раза в год, а тут два раза в неделю! Ясно, что нашла себе вариантик и планирует переметнуться. Поймите меня правильно, месье, я за нее не держался, но какой же уважающий себя мужчина потерпит такое отношение. В общем, однажды я пошел за ней. Незаметно, конечно. Она идет переулочками, переулочками, входит-таки, действительно, в кондитерскую, и в скорости в окошке на втором этаже свет загорается. Я не стал ждать, пока они его погасят и – туда. Прислуга пыталась, было, меня остановить, но в тот момент меня могла остановить только пуля в сердце. А, может быть, и не могла, не знаю, не пробовал.

Я ворвался как ураган, чуть дверь с петель не снес! Они так и оторопели. Сидят за столом, пьют кофе с пирожными. Две женщины. Одна – моя замухрышка, а вторая, месье, вы мне не поверите, Мария! Та самая Мария! Ну, расплылась, конечно, погрузнела, но не так чтобы до неузнаваемости. Я узнал ее сразу. И она меня, хоть и старалась не подавать виду, но я понял, что узнала. Такой оборот, прямо все дар речи потеряли. Первой моя замухрышка опомнилась. Проходи, говорит, дорогой, мы очень рады. Познакомься, мамочка, это мой друг, я тебе о нем рассказывала. И Мария тут достает еще чашку, наливает кофе и знакомится со мной как ни в чем ни бывало. Она-де столько хорошего обо мне слышала и так рада моему визиту. Пирожные, надо сказать, у нее были отменные. И кофе тоже. Не удивительно, что после войны ее дела пошли в гору. Оказывается у нее еще несколько кондитерских в разных местах и моя замухрышка, получается, чуть ли не завидная партия. Не люблю, знаете ли, когда меня пытаются обвести вокруг пальца. Когда мы пришли домой, я сказал так: "Мадемуазель," – сказал я, – "мне очень лестно внимание, которым меня окружили вы, а с сегодняшнего дня, и ваша матушка. Но, чтобы в дальнейшем не возникло недоразумений, должен предупредить, что я не планирую связывать свою жизнь ни с вашими пирожными, ни с вами лично!" Ну, может, по молодости, я выразился не совсем так, но смысл сводился к этому. Сказал и отвернулся к окну. Ни терплю, знаете, женских слез. Так вот, стою, жду. А сзади тишина. Потом стукнуло что-то, и шаги… Ушла. Совсем ушла. И даже ничего своего не забрала. Я думал, придет еще, не стал отсылать ее вещи. Нет, не пришла. Вот, месье, плоды хваленой демократии! Вот что позволяют себе представители третьего сословия! Да, что там говорить, теперь уже и слова-то такого не осталось! Н-да… И знаете, потом выяснилось, что очень скоро выскочила замуж, причем весьма удачно. Добилась-таки своего, кухаркина дочь!

Ну, да шут с ней! Главное, она мне больше не досаждала своим нытьем об уютном гнездышке – мне вовсе не хотелось его вить. Я снова был свободен, и вся жизнь была впереди! Арабеллочка! Не ходи туда! Пардон, месье. Арабеллочка, солнышко, пора баиньки. Нет-нет, лапочка, мы потом поиграем в песочек, а сейчас надо отдыхать. Иди-иди сюда, мой птенчик, ножками, ножками. Вот у-умница. Ложись в колясочку, вот так… баю-бай, баю-бай, поскорее засыпай… да-а, жизнь была прекрасна, месье.

Потом друзья начали женить и выдавать замуж своих детей, и я решил, что, пожалуй, уже пора. Но попадались все не те. Знаете, надо ведь, чтобы из хорошей семьи, и чтобы не стыдно на людях показаться. Пришлось еще подождать. Потом – кажется, я уже вышел в отставку – как-то познакомили меня… такая, знаете, тонкая, гладко причесанная. Клара. Одевалась строго, а украшения носила экзотические, с крупными камнями. Пикантный такой контраст получался. Родители у нее жили не то в Африке, не то в Индии и занимались… какое-то у них было подходящее интеллигентное занятие, то ли раскопки вели, то ли лечили кого-то. Так что украшения были из Индии. Или из Африки. Вообще-то мне нравятся женщины с изюминкой, чтобы носик вздернутый, губки пухленькие. Клара была не такая. Но все остальное подходило. Она получила филологическое образование и переводила стихи с какого-то языка. Или на какой-то. Ее печатали. В общем, я решил, что хватит искать, и не прогадал. Если Клара случайно встречала меня на улице с очередной подружкой, то никогда не узнавала. А может, она просто видела плохо? Да нет, как будто, очков не носила.

Но, знаете, месье, абсолютного счастья не бывает. Вдруг выясняется, что у нее есть дочь. А мы уже несколько лет как женаты. Я, естественно, в негодовании, а она – как ни в чем ни бывало. Я, говорит, не прошу у вас денег на ее содержание и не обременяю вас ее присутствием – чего же вам еще? Она живет у своего отца и ни в чем не нуждается. Вот кто водится в тихом омуте, месье. Я, конечно, пошумел, но не нарушать же приличия! Потом эта девочка даже приезжала к нам на каникулы. Очень миленькая. На мать совсем не похожа.

А родителей жены я так и не видел. Только на фотографиях. Очень-очень интеллигентная пара. Они не смогли приехать к нам на свадьбу из своих тропиков. А потом погибли. Их убил то ли лев в Африке, то ли тигр в Индии. Так этому тигру… то есть я хотел сказать, родителям Клары в Аф… в Индии местные жители даже памятник поставили. Клара ездила на открытие. Привезла фотографии. Такой, знаете ли, памятник… вот не скажу точно, как он выглядел, но надпись, как сейчас помню: господину и госпоже… м-м-м… э-э-э… короче, от благодарных… а вот за что же они их благодарили? Запамятовал.

Я говорил вам, что Клара была хорошей женой? Когда заболела, она даже как бы привязалась ко мне. Стала со мной разговаривать, рассказывала о детстве, о родителях – очень были культурные люди – о бабушке своей говорила с нежностью. Любила их, должно быть. Как-то разбирала фотографии и протягивает мне одну, совсем пожелтевшую. Вот, говорит, это моя бабушка в молодости, правда, красивая? А на фотографии, месье, на фотографии-то кто бы вы думали?! Мария, месье! Опять Мария, будь она неладна! Пардон, месье.

О, как бы я хотел, чтобы глаза меня обманули! Но, увы, все сошлось – кофейня, кондитерская – это была Мария! Какой это был удар, месье, какой удар! Столько времени выбирать достойную жену, чтобы жениться на кухаркиной внучке! Я был просто вне себя! Знаете, что я тогда сделал, месье? Я сказал: "Да, очень красивая". И все.

Ну и… о чем это я? Ах, да… Клара в этой Африке подцепила какую-то лихорадку. Долго болела, лечилась и, как будто бы, вылечилась, но что-то у нее внутри не заладилось, гниль какая-то завелась. Несколько лет она все чахла, чахла… Вы себе не представляете месье, какое это было для меня несчастье! Сколько моих денег ушло на врачей, лекарства, курорты всякие, а она все равно умерла. Потом еще похороны, соболезнования, просто кошмар, месье, словами не описать!

Дочка ее на похороны приехала. Она тогда как раз школу закончила, пансион свой. Я решил поступить благородно, месье. Я сказал ей: "Это дом твоей матери, Элен, ты можешь остаться здесь, пока не найдешь себе работу и жилье". А она возьми, да и останься. Правда, идти ей было особенно некуда. С отцом у нее размолвка вышла, и возвращаться к нему она не хотела. Вот и осталась. А потом, когда родилась Арабеллочка, мы сходили в мэрию, и я записал их обеих на свою фамилию – дочь и жену.

Элен очень хорошая девушка, месье, очень любящая! Она так любит свою подругу, просто жить без нее не может! Ездит к ней каждую неделю. Это недалеко. Часа два на поезде. Ее подруга тоже очень хорошая девушка. Нет, мы не знакомы, но Элен рассказывала. Серьезная девушка, работает в авторемонтной мастерской. Ну, нет, месье, может быть раньше это и выглядело бы странным, но сейчас другие времена, у девушек бывают самые необычные профессии. И потом она ведь может вести там бухгалтерский учет или что-то в этом роде, правда, месье?

Элен так скучает без нее, честное слово, иногда даже плачет по ночам. А тут слышу, говорит по телефону: "Все, Анри, я больше без тебя не могу". Мужское имя? Наверное, уменьшительное от «Анриетта». Элен всегда его так называет. То есть ее. Так вот, она сказала: "Все, Анри, я больше без тебя не могу!", собралась и уехала. И знаете, месье, мне даже кажется… Арабелла! Арабеллочка! Проснулась, ласточка моя, зайчик, цветочек мой! Посмотрите, месье, правда, она вылитая Мария? Ах, да, вы же не знали Марию! О, вы много потеряли, месье. Это была потрясающая женщина!

Арабеллочка! Рыбка моя! Что? Что такое? Почему слезки? Ну, пойдем, пойдем домой, радость моя. Ты, наверное, проголодалась, моя птичка? Пойдем, сварим себе ка-ашку. До свидания, месье, рад был познакомиться, всего вам доброго, поклон супруге! Как вы сказали? Не женаты? Пардон, месье.

Content

Наталья Анзигитова
Все как у людей

Эксперимент

Вторая попытка

Посттравматический синдром

Диванчик

Все как у людей

Пардон, месье