Роберт Кэрсон

НЫРЯЮЩИЕ В ТЕМНОТУ

Подлинная история двух искателей приключений, рискнувших всем, чтобы разрешить одну из загадок Второй мировой войны

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

Автор выражает признательность за любезную помощь и поддержку следующим людям.

Хизер Шродер из «Интернэшнл Криэйтив Менеджмент». Любой писатель может только мечтать о таком агенте, как Хизер. Она одновременно жесткий и неутомимый адвокат, ценитель великих историй, исключительный и страстный читатель и очень симпатичный человек. Я не могу представить себе какую-либо поездку без нее. Я также благодарен помощнице Хизер, Крисси Риккерс, которая прочитала мои труды и была очень терпелива.

Джонатану Карпу, моему редактору в издательстве «Рэндом Хаус». Джон, понял значение этой книги раньше меня самого. Он выделил самую суть этой истории и заставлял меня придерживаться именно ее, за что я буду всегда благодарен ему. До сегодняшнего дня я остаюсь счастливым восприемником его навыков рассказчика и по-прежнему восхищаюсь его грациозными и неспешными движениями, его манерами настоящего джентльмена. Когда я находился в Торонто, у меня состоялся короткий телефонный разговор с Джоном, в котором он обрисовал мне концепцию большой повествовательной документальной литературы. С тех пор я по-другому отношусь к своей работе. Благодарен также другим сотрудникам «Рэндом Хаус»: Джонатану Джао, помощнику Джонатана Карпа, за комментарии к моей книге; Деннис Амброуз, моему вдумчивому техническому редактору по производству (и аквалангисту вдобавок); Бонни Томпсон, великолепному литературному редактору и настоящему мастеру своего дела; Амелии Зальцман за тщательную проверку моей рукописи; а также Джине Сентрелло, Элизабет Макгуайер, Энтони Зиккарди, Кэрол Шнайдер, Томасу Перри, Сэлли Марвин, Ивану Гельду, Энн Годофф, Джин Мидловски, Кэйт Ким-Сентра, Клэр Тисне, Николь Бонд, Рэчел Бернштайн, Сюзанн Гутермут, Эриху Шоневайсу, Стейси Орнштайн, Бриджет Пекаж, Тому Невинсу, Джейси Апдайк, Дону Вайсбургу, Мартину Макграту, Эллисон Перл, Сэнди Поллак, Лиз Виллнер, Дэвиду Томпсону, Джону Гротону, Эндрю Веберу, Дэвиду Ундервуду Джэнет Кук, Питеру Олсону и Келль Руден.

Джону Чаттертону и Ричи Колеру. Только раз в жизни, если повезет, у писателя появляется шанс работать с истинным первопроходцем. В лице Чаттертона и Колера я встретил сразу двоих. Каждый из них исключительно умен и самокритичен. К тому же они прекрасные рассказчики — дар небес для любого автора. И каждый из них не жалел времени на меня. Они посвятили мне сотни часов на личные интервью, по телефону, на борту судна ныряльщиков «Искатель», когда мы колесили по автобанам Германии и когда, сгорбившись, изучали отсеки «U-505», захваченной немецкой подлодки, выставленной в Чикаго в музее. Я мог позвонить любому из них в полночь, и они инстинктивно знали, почему мне надо было услышать это немедленно, а не на следующее утро. Узнав этих людей, я стал понимать, что значит быть искателем. Я благодарен также супруге Чаттертона Карле Мадригал и супруге Колера Кэрри Бассетти, двум замечательным женщинам, которые переносили мои посягательства на личное время их мужей с добротой и гостеприимством.

Аннетт Кэрсон, одна из лучших писательниц, которых я знаю. Она неутомимо читала и редактировала мою рукопись, она же учила меня много лет назад, что хорошее письмо происходит от хорошего мышления.

Акселю Нестле, самобытному исследователю и мыслителю, настоящему джентльмену. Доктор Нестле был всегда любезным и точным, когда мне требовались его знания о субмаринах. Для меня честь общаться с таким человеком.

Джону Юрге, глубоководному неординарному ныряльщику, роль которого в определении принадлежности загадочной субмарины трудно переоценить. Его проницательность, знание деталей, преданность и интеллект (все это в мягких и скромных тонах) очень вдохновляли.

Вернеру Хиршману старшему механику «U-190». Никто с таким знанием дела и с такой поэтичностью не может рассказать о жизни на борту субмарины, как Хиршман. Он принял меня в своем доме в Торонто, возил меня в своей оранжевой «Карманн Гиа», рассказывал красивые и яркие истории о жизни офицера на борту подлодки. Я хорошо помню его рассказ о том, как скучающие по дому члены экипажа приютили на борту лодки муху, кормили ее и любили, как родную.

В Соединенных Штатах капитан Дэн Кроуэлл, Барбара Боулинг и Тим Рекварт великодушно делились со мной своим временем, опытом и воспоминаниями.

В Германии следующие люди открыли передо мной свои дома и поделились воспоминаниями: Ганс-Георг Брандт и семья Брандтов; Гизела Энгельманн; Михаэль Федровитц; Фридхельм Нойербур и Юрген Нойербург. Особая благодарность Герберту Гушевски, который в течение многих дней делился воспоминаниями, которые десятилетиями оставались для него болезненными и святыми.

Хочу также поблагодарить всех тех, кто дал мне интервью, благодаря которым эта книга стала лучше и полнее:

Это Дин Аллард, Бернард Кавалканте, Вилльям Дадли, достопочтенный Билл Гамильтон, Хэнк Киттс, Кэтлин Ллойд, Тимоти Маллиган, Гордон Вает и подполковник Грегори Вайденфелд.

Капитан Сэл Арина, Стив Белинда, доктор Фред Боув, Кевин Бреннан, Кип Кохран, Гарри Купер, капитан Ските Фринк, Ллойд Гэррик, Стив Гатто, Пит Гульери, Джон Хилдеманн, Джон Халбэрт, капитан Говард Клайн, доктор Льюис Коль, Джон Лаченмейер, Марк Макмагон, Джон Мойер, Эд Мерфи, Эндрю Нэгл, Том Паккер, капитан Билли Палмер, Джордж Плэйс, капитан Пол Регула, Даг Робертс, Пэт Руни, Сьюзан Руз, Дик Шоу, Брайан Скерри и Пол Скибински.

Патрисия Арисон, Фелиция Беккер, Лиза Биггинз, Клеменс Боркерт, Кэти Чаттертон, Берни Чаудхэри, Томми Кросс, Дон Дэвидсон, Билл Делмонико, Марти Дик, капитан Пол Хелпер, Хэнк Хоук, Джон Хопкинс, Чарльз Кинни, Фран Колер, Фрэнк Коллер, Фрэнки Колер, Джон Колер, Ричард Колер Старший, Джон Лако, Руби Миллер, Пол Мэрфи, Инге Обершелп, Эндрю Росс, доктор Норман Сакаи, Хайнц Шлей и великолепные кинематографисты Раш ДеНуер и Кэрк Вулфингер из «Лоун Вулф Пикчерз».

Эти люди верили в меня и помогли мне стать еще лучшим писателем: Дэвид Грэнджер, Питер Гриффин и Марк Уоррен из журнала «Эсквайр»; Джозеф Эпштайн из Университета Северо-Запада; Ричард Бабкок из журнала «Чикаго». Если бы не великодушие и терпение Бабкока, я бы не смог написать эту книгу.

У меня не хватает слов, чтобы отблагодарить семью Вишневски — Казимира, Евгениуша и Паулу — за то, что они окружили мою семью любовью и заботой, а это дало мне время и спокойствие души, необходимые для завершения книги.

И наконец, я благодарен своему сыну Нэйту, чья неподдельная радость жизни и доброта вдохновляет меня каждый день, а также моей жене Эйми Кэрсон, самому умному и самому доброму человеку из всех, когго я знаю. В заботах о нашем младенце и о продвижении собственной нелегкой карьеры Эйми часами говорила со мной о сюжете, бесконечно поддерживая меня всегда с неизменной улыбкой. Это через нее я вижу доброе в мире, которое иначе я бы не узрел.

Посвящается Эми — той, которую я искал всю жизнь,

и

Нейту — ищущему

Великолепие жизни простирается вокруг каждого из нас во всей своей полноте. Однако оно скрыто от глаз, оно где-то там, в глубине, невидимое и далекое. И все же оно существует — не враждебное, не упрямое, не бесчувственное. Если ты призовешь его верным словом, его настоящим именем, оно откроется.

Франц Кафка. Дневники

От автора

Несколько лет назад один из моих друзей поведал мне удивительную историю о том, что два аквалангиста обнаружили у побережья Нью-Джерси немецкую подводную лодку времен Второй мировой войны, экипаж которой (пятьдесят шесть человек) покоился на борту. Никто из представителей правительства, экспертов, историков и командования ВМС не имели представления о том, что это за подводная лодка, кем были моряки на ее борту и почему она оказалась у берегов Нью-Джерси.

Сначала я не поверил в эту слишком уж необычную историю. Однако она пробудила мои детские воспоминания. Я вспомнил, как школьные учителя водили нас в чикагский музей науки и техники, чтобы взглянуть на два его главных экспоната: действующий макет угольной шахты и U-505, немецкую подлодку, захваченную в 1944 году. Большинство ребят толпились вокруг угольной шахты с ее движущимися вагонетками и настоящими взрывчиками. Меня же привлекала подводная лодка. Эта, похожая на миногу, боевая машина с ее пугающими трубами, проводами, приборами и вооружением, выглядела более грозной, чем бомбардировщик или танк «Шерман». Глядя на то, как она стоит всего в нескольких ярдах от берегов озера Мичиган, я представлял себе, как этот невидимый охотник крадется вдоль тех мест, где я тогда купался. Я думал, что эта подлодка, могла подобраться на две, а то и на одну милю к моему собственному дому…

Я позвонил Джону Чаттертону и Ричи Колеру, двум ныряльщикам из Нью-Джерси, и спросил, могу ли я прилететь к ним и услышать эту историю. Мы встретились в доме Чаттертона, возле которого стоял его старенький мотоцикл «Ройал Энфильд», а рядом мотоцикл Колера — одна из последних моделей «Харлея». Чаттертон был профессиональным водолазом и участвовал в строительных работах в районе Манхеттена. Колер имел собственный стекольный бизнес. По выходным они ныряли в поисках останков кораблекрушений. Каждый был, по-своему, нормальным парнем.

Я пообещал особо не занимать их время, но четырнадцать часов спустя я все еще слушал их рассказ. Они говорили о находке не просто немецкой подлодки, а о загадке и приключении, говорили о морском соперничестве и жестоком противостоянии, о сопричастности к одержимому сообществу невероятно храбрых людей. Они рассказали мне и о своей интеллектуальной одиссее, в результате которой они стали опытными исследователями. Оказалось, что они просидели целую вечность за оригиналами документов, выучили кое-что из немецкого, искали ключи к разгадке за границей, выстроили оригинальные теории, бросили вызов профессиональным историками и, в конце концов, заново переписали страницу истории, которая давно уже считалась доктриной.

«Похоже на роман, да?» — сказал мне Колер со своим сочным бруклинским акцентом, заводя «Харлей». По дороге в аэропорт в этот день я едва мог поверить своей удаче. В лице Чаттертона и Колера я встретил двух на вид обычных людей, которые столкнулись с невероятно опасным миром, и разгадали загадку истории, в решении которой не сумели сдвинуться с места даже правительства. Любая из подробностей их рассказа скрывала в себе захватывающие возможности. Взятые вместе, они составляли сюжет для писателя, который дается ему раз в жизни. Я не смог отказаться от возможности написать эту историю аквалангистов, так же как они не смогли упустить возможность раскрыть тайну подлодки. В этом смысле, Чаттертона, Колера и меня уже что-то объединяло.

Итак, вот их рассказ. В нем все правдиво и точно. Ничто не придумано или по-своему истолковано, не никаких моих домыслов. Основу этой книги составляют сотни часов интервью с Чаттертоном и Колером, а также бесчисленные рассказы других ныряльщиков, историков, экспертов, родственников и прочих свидетелей описанных здесь событий. Диалоги (времен Второй мировой войны тоже) взяты непосредственно из моих бесед со свидетелями тех событий. При любой возможности я все проверял в многочисленных источниках.

Изучая опасности, сопряженные с обследованием глубоководных мест кораблекрушений, я был поражен фразой, которую аквалангисты произнесли, говоря о глубинах. «Загадочная подлодка, — сказали они, — лежит на такой глубине и в такой тьме, что временами мы могли делать не больше, чем исследовать тени». Вот тогда мне пришло в голову, что существуют тени, пронизывающие всю эту историю, — погибших моряков, Второй Мировой войны, кажущейся непогрешимости официальной истории вопросов, которые ныряльщики задавали себе. На протяжении шести лет Чаттертон и Колер ныряли за тенями. На протяжении шести лет они находились в удивительном путешествии. Я написал эту книгу, чтобы и вы могли стать его участниками.

ГЛАВА 1

КООРДИНАТЫ

Брилль, штат Нью-Джерси, сентябрь 1991

Жизнь Билла Нэгла изменилась, когда однажды в захудалом баре к нему подсел капитан рыбацкого судна и поведал о загадочном месте, которое он обнаружил на дне Атлантического океана. Вопреки всем ожиданиям, капитан пообещал рассказать Нэглу и о том, как можно добраться к этому месту. Моряки договорились о встрече на следующий день на шатком деревянном пирсе, ведущем к судну Нэгла «Искатель», которое он построил с единственной целью — преследовать удачу. В назначенное время рыбак не появился. Нэгл вышагивал взад-вперед, стараясь не ступать на совсем прогнившие деревянные доски пирса. Он прожил большую часть своей жизни на Атлантике и хорошо знал признаки наступления коренных перемен. Обычно это ощущалось накануне шторма или перед тем, как чье-то судно выбывало из строя. Однако сегодня он знал, что это произойдет в тот момент, когда рыбак вручит ему клочок бумаги с написанными от руки цифрами, которые и приведут его к подводной тайне. Нэгл вглядывался вдаль, пытаясь увидеть рыбака, но никого не было. Соленый ветер дул в направлении небольшого прибрежного городка Брилль, раскачивая суденышки у причала и осыпая Нэгла солеными брызгами. Когда водяная пыль осела, он наконец-то увидел приближающегося рыбака с небольшим мятым клочком бумаги в руке. Рыбак выглядел взволнованным. Так же как и Нэгл, он давно жил на Атлантике и точно так же знал, когда жизнь человека вот-вот должна измениться.

* * *

Под шепот близкой осени парадный вид Брилля стирается и уносится ветрами, а то, что остается, — это и есть настоящий Брилль, Брилль для местных обитателей. Это небольшой приморский городок в центральной части побережья Нью-Джерси, где живут капитаны и рыбаки, где владельцы лавок в любое время дня и ночи рады обслужить соседей, где пятиклассники могут отремонтировать драгер для ловли гребешка. Здесь всякого рода приживальщики и бродяги, хвастуны и по-настоящему бывалые люди остаются верными морю. После того, как разъезжаются туристы, в Брилле обозначаются городские сословия, граница которых — это едва различимая черта между тем, чтобы заработать на жизнь в море или быть смытым за борт.

«Искатель» выделяется среди судов, пришвартованных к причалу Брилля, но вовсе не благодаря своей 65-футовой длине, которая сразу же бросается в глаза, а благодаря ощущению (возникающему при виде потрепанного деревянного корпуса и зазубренных винтов), что оно многое повидало. Сконструированный самим Нэглом, «Искатель» был построен с единственной целью: доставлять аквалангистов к самым опасным местам кораблекрушений в Атлантическом океане.

Нэглу, худому загорелому торговцу подвесными механизмами года, было сорок лет, и если бы кто-нибудь увидел, как он ждал этого рыбака, в своей разодранной футболке, в сандалиях из секонд-хенда, сжимая в руке бутылку виски «Джим Бим», как лучшего друга, который помогает ему двигаться постепенно, он никогда бы не поверил, что в прошлом Нэгл был знаменитым человеком.

В двадцать с небольшим он был уже легендой среди искателей останков кораблекрушений, непобедимым в спорте, не оставляющим шанса своим молодым последователям. В те дни глубоководные поиски оставались уделом самых отчаянных ныряльщиков. Многие затонувшие суда, даже очень известные, так и лежали ненайденными на дне Атлантики, и охота за этими обломками, с их покореженным металлом и нераскрытой историей, полностью овладела воображением Нэгла.

Сокровища никогда не были целью искателей кораблекрушений северо-востока Атлантики. Испанские галионы, переполненные золотыми дублонами и восьмиугольными серебряными монетами, никогда не тонули в этой части океана, но даже если бы и тонули, Нэгла это не интересовало. Его целью были морские пути в районе Нью-Йорка и Нью-Джерси — воды, по которым во имя процветания и самой жизни Америки направлялись грузовые суда, океанские лайнеры, пассажирские суда и боевые корабли. Эти затонувшие суда время от времени дарили либо редкий экземпляр фарфора, либо ювелирные изделия, однако Нэгл и его соратники искали нечто иное. Они постигали историю, изучая очертания кораблей, словно выписанные самим Модильяни; они видели застывшие надежды той или иной страны, предсмертные ощущения капитана, нераскрытые возможности ребенка; они заново переживали сцены, которые не могли переиначить экскурсоводы, комментаторы или историки; они были один на один с жизнью именно в то ее мгновение, когда она значила для кого-то больше всего на свете.

И они делали это во имя поиска. Многие из корабельных обломков, осевших на большой глубине, никто не видел с тех пор, как на них в последний раз взглянули сами жертвы кораблекрушения, и они так и остались бы затерянными, а потом и вовсе исчезли бы. Несмотря на то что люди побывали даже на Луне, дно Атлантики остается неизученной, дикой пустыней, и кораблекрушения, как магниты, притягивают к себе отчаянных мужчин.

Нужно было обладать железной волей, чтобы делать то, что делал Нэгл в зените своей славы. В 1970-1980-х годах оборудование аквалангиста оставалось довольно примитивным и ненамного усовершенствовалось с 1943 года, когда Жак Кусто изобрел с другом систему баллонов и регуляторов, позволяющих людям дышать под водой. Даже на глубине 130 футов (предел, позволяющий человеку безопасно восстановиться; его рекомендует большинство организаций, готовящих аквалангистов) малейший сбой оборудования может привести к гибели самого опытного ныряльщика. В поисках наиболее интересных останков Нэгл и другие чемпионы этого вида спорта могли опускаться до 200 футов и глубже, буквально умоляя силы природы отправить их в следующую жизнь одним щелчком, практически упрашивая собственную душу оставить их. Люди умирали, и умирали часто, ныряя к останкам, которые так влекли к себе Нэгла.

Даже если оборудование и организм Нэгла выдерживали напор глубин Атлантики, его подстерегали другие опасности, выложенные, как на шведском столе, в разнообразное меню которого входила и смерть. Для зачинателей этот спорт был совсем не исследованным: не было старых знаний, передающихся от отца к сыну, того коллективного опыта, который, как правило, сохраняет жизнь сегодняшним ныряльщикам. Поучительные истории, эти спасательные тросы, которые получаешь за кружкой пива в кругу друзей, а также статьи в журналах и уроки в специальных классах Нэгл заучил досконально и хорошо помнил о них, когда погружался в глубины, невозможные для человека. Если Нэгл оказывался в безумных, ужасающих условиях (а они возникали бесчисленное множество раз в глубоководных местах крушений), то были все шансы, что именно он первым расскажет некую поучительную историю. Когда он и его собратья выживали, о них писали в журналах.

Нэгл погружался все глубже и глубже. Опускаясь на глубину свыше 200 футов, он творил такое, чего не могли до конца объяснить ученые: он отправлялся в места, куда никогда не решались заплывать аквалангисты-любители. Когда он проникал к останкам корабля на этих глубинах, то зачастую был одним из первых, кто видел это судно с тех пор, как оно пошло ко дну; первым, кто открывал сейф казначея после того, как его последний раз запирали; первым, кто видел пассажиров со времени их исчезновения в море. Но это означало также, что Нэгл действовал на свой страх и риск, поскольку у него не было схем, составленных предыдущими ныряльщиками. Если бы кто-то побывал до него на месте гибели корабля, он мог бы сказать Нэглу: «Смотри, не задень забортный бимс в районе камбуза, эта штука сдвинулась, когда я проплывал мимо. Все помещение может обрушиться и похоронить тебя, если ты все-таки зацепишься». Нэглу приходилось обследовать все самому. «Это одно, — скажут вам исследователи кораблекрушений, — когда ты проскальзываешь почти в полной тьме сквозь скрученные, изломанные лабиринты останков судна, где в каждом новом отсеке можно завязнуть в иле или оказаться погребенным под рухнувшими конструкциями. Совсем другое — делать это, не зная, что кто-то до тебя прошел здесь и остался жив».

Дно Атлантики в лучшие годы Нэгла оставалось неизученной пустыней, оно требовало от своих исследователей того же неугомонного характера, какой был у пионеров американского Запада. Первый же неудачный опыт при обследовании останков затонувшего судна мог склонить любого заняться чем-то благоразумным, — но не самых упорных. Первопроходцев, каким был и Нэгл, неудачи подстерегали чуть ли не каждый день, поэтому дилетанты и экскурсанты быстро исчезали; а те, кто оставался, похоже, принадлежали к другой породе людей. Они ориентировались в мире на физиологическом уровне, они были непредсказуемы в своих устремлениях. Они, не задумываясь, хватались за кувалду и выбивали бортовой иллюминатор судна, несмотря на то, что их учащенное дыхание ускоряло процесс наступления азотного наркоза — смертельно опасного накопления в мозгу азота, безобидного в иных обстоятельствах газа. Под водой права собственности отменяются вместе с исчезновением света; некоторые ныряльщики вырезали добычу из сетчатых мешков других ныряльщиков, следуя лозунгу: «Кто поднимает на поверхность, тот и владеет». Поединки на кулаках (в лодках и под водой) зачастую решали споры. Трофеи, поднятые с места кораблекрушения, оберегались, как нечто самое дорогое в жизни, иногда даже с помощью ножа. Можно сказать, что первые глубоководные ныряльщики к останкам кораблекрушений обладали некоторой долей пиратской крови, но только не Нэгл. В самые жестокие времена развития этого вида спорта он сохранял разум. Он поглощал научные труды, авторитетные справочники, романы, чертежи, любые материалы, которые обнаруживал по истории судов; он мог находиться на судоверфях одновременно нескольких эпох и строить суда вместе с портовыми рабочими. Он досконально разбирался в корабельных частях и питался жизненной силой, которую судно получало после окончательного соединения всех его деталей. Это проникновение в суть вещей обеспечило Нэглу двойное зрение: он одинаково хорошо умел видеть рождение и смерть корабля. Обычный ныряльщик, натолкнувшись на кораблекрушение, увидит лишь смешение погнутых стальных и сломанных деревянных частей, сплетение труб и тросов в этой груде металлолома, препятствие, скрывающее компас или другую ценную вещь. Он сунет свой нос, куда попало, и будет копаться, как щенок, в надежде найти какой-то объедок. Нэгл, оказавшись в аналогичной ситуации, мысленно восстановит поврежденные части и увидит корабль во всей его былой славе. Одной из величайших его находок был четырехфутовый медный свисток с «Чемпиона», судна на гребных колесах. Это был гордый сигнал, установленный на мачте и работающий от паропровода. Свисток был величественный, но самое удивительное в этой находке было то, что под водой он выглядел никчемным куском трубы. Пробираясь среди обломков, Нэгл использовал свое воображение, чтобы увидеть, как судно разломилось и пошло ко дну. Он знал его «анатомию», и, представив себе, как оно распалось на части, он мог видеть, куда опустился свисток, то есть именно туда, где и лежал на первый взгляд никому не нужный кусок трубы. После того, как Нэгл в один день поднял на поверхность два штурвала с британского танкера «Коимбра» (найти штурвал хотя бы один раз было редким явлением), его фото рядом с фото Ллойда Бриджеса поместили в рулевой рубке «Морского охотника» — ведущего чартерного судна ныряльщиков того времени. Тогда ему было двадцать пять лет…

Для Нэгла ценность находок, таких как медный свисток, состояла не в их эстетическом или денежном выражении, а в их символичности. Странно было видеть, как взрослые мужчины возятся с чашками и блюдцами, изготавливают солидные витрины для этих хрупких реликвий. Однако для таких ныряльщиков, как Нэгл, эти безделушки олицетворяли сам поиск, исследования без всяких карт. Телеграфный аппарат, выставленный в гостиной ныряльщика, — это больше, чем блестящий предмет, это заявление, которое гласит: «Если кто-то был в той рулевой рубке до меня, он не мог оставить там этот телеграфный аппарат».

Потребовалось всего лишь время, чтобы интуиция Нэгла привела его к легендарному пароходу «Андреа Дориа». Грандиозный итальянский пассажирский лайнер в условиях густого тумана столкнулся со шведским лайнером «Стокгольм» вблизи острова Нантуккет в 1956 году. Погиб 51 человек; 1659 человек были спасены до того, как лайнер затонул и лег на борт на глубине 250 футов. «Дориа» не была типичной целью Нэгла. Ее местоположение было хорошо известно, и ее исследовали ныряльщики с самого дня ее гибели. Однако «Дориа» влекла к себе известных ныряльщиков, как мифологические сирены. Она была наполнена ценными предметами даже по прошествии всех этих лет: сервизы из тончайшего итальянского фарфора, украшенные эмблемой судна, серебряные столовые приборы, багаж пассажиров, керамические плитки, расписанные знаменитыми художниками, оловянные блюда для шербета, драгоценности, таблички на каютах. И в те дни, и даже сегодня ныряльщик мог исследовать «Дориа» и беспокоиться только об одном: чтобы ему хватило силы, дотащить домой поднятые им трофеи.

Если бы «Дориа» предлагала всего лишь свои богатства, она не могла бы увлечь Нэгла такой безудержной романтикой. Настоящим вызовом для него была сложность исследования судна. Оно лежало на борту, что делало плавание очень опасным. Ныряльщик должен был ощущать мир в горизонтальном положении, чтобы нормально воспринимать двери на полу, а потолок справа. И лежало оно глубоко — 180 футов воды до одного борта и 250 футов до того места, где оно вгрызлось в океанский грунт. Люди иногда теряли ориентацию, или у них кончался воздух, или они теряли разум от азотного наркоза и гибли на «Дориа». Обломки лежали так глубоко, вокруг было так темно и опасно, что спустя десятилетия после крушения судна целые палубы оставались не исследованными. И именно эти палубы были целью поисков Нэгла.

Нэгл все-таки смог проникнуть в те части затонувшего судна, которые давно считались недоступными. Его каминная полка превратилась в миниатюрный музей «Дориа». Вскоре он решил поднять судовой колокол. Судовой колокол — это корона корабля, это его голос, и для ныряльщика нет большей награды, чем поднять его на поверхность. К сожалению, многим, даже очень известным ныряльщикам, так и не довелось добраться до этой реликвии. Нэгл серьезно вознамерился завладеть колоколом «Дориа». Люди считали его сумасшедшим — десятки ныряльщиков десятки лет искали колокол «Дориа», и никто уже не верил, что он вообще существует.

Нэгл взялся за работу. Он изучал схемы палуб, книги с фотографиями, дневники членов экипажа. Затем он сделал то, что делают немногие остальные ныряльщики: он составил план. Ему понадобились бы дни, а то и недели, чтобы осуществить задуманное. Но он знал, что ни одно зафрахтованное судно не будет ждать его над «Дориа» целую неделю. Поэтому Нэгл, скопивший неплохие деньги с тех пор, как занимался торговлей подвесными механизмами, решил приобрести собственное судно для погружений, судно, построенное по его проекту и с единственной целью — поднять колокол «Дориа».

Это и был тот самый «Искатель», 35-футовое каботажное судно класса Maine, построенное в Нью-Джерси фирмой Henrique. В 1985 году Нэгл нанял пять лучших ныряльщиков, людей, которые разделяли его страсть к исследованиям, и доставил их к «Дориа» за собственный счет. У ныряльщиков была одна-единственная цель — поднять судовой колокол.

Первые несколько дней обследования останков лайнера ныряльщики придерживались плана Нэгла, но ничего не нашли. Колокола там просто не было. В такой момент даже самые упорные искатели отказались бы от дальнейших попыток. Всего один день в открытой Атлантике на 65-футовом судне вывернет вас наизнанку, а Нэгл и его команда продержались четыре дня в 35-футовом корыте. Но человек нелегко сдается, если видит все в панорамном изображении. Нэгл оставил носовую часть «Дориа», где он вел поиск вместе со своей командой, и перешел к корме. Теперь приходилось действовать наугад, в одном из самых смертельно опасных мест во всей Атлантике, где еще никто не был. Однако, относясь к «Дориа» как к единому и живому организму, а не как к разрозненным 20-футовым кускам дерева и стали, Нэгл и его товарищи решились заглянуть в самые невероятные места.

На пятый день они нашли свой «золотой самородок» — колокол «Андреа Дориа». Люди приподняли его, выбили шкворень кувалдой и отправили добычу наверх в корзине мощного подъемника. Волна восхищения прокатилась по сообществу ныряльщиков. Согласно договору, Нэглу принадлежала половина колокола, другая принадлежала остальным пяти ныряльщикам; последний, кто останется в живых, будет владеть реликвией полностью. Нэгл уложил колокол, весивший 150 фунтов, в автофургон своей жены и попросил ее отвести его домой. Когда она прибыла на место, колокола в машине не оказалось. Она позвонила Нэглу и сказала: «Я не знаю, что случилось с колоколом!» Нэгл едва не получил сердечный приступ. Он позвонил в Дорожную полицию и спросил буквально следующее: «Никто не находил на шоссе огромный корабельный колокол?» На самом деле кто-то нашел его и сообщил в полицию: «Я тут что-то нашел, но не знаю, что это, похоже на большой колокол с надписью „Андреа Дориа“. У Нэгла чуть не случился еще один сердечный приступ. Он вернул себе колокол и застраховал его на 100 000 долларов.

Вскоре умом Нэгла завладела еще одна идея. Что если он будет постоянно использовать „Искатель“ как чартерное судно для ныряльщиков? Это позволит ему зарабатывать на жизнь, занимаясь любимым делом. „Я хочу стать человеком, который превратит это в профессию“, — говорил он друзьям. Он решил делать полдюжины рейсов к „Дориа“ каждый год, а оставшееся время уделить поискам „Каролины“, „Текселя“, „Норнесс“ и „Пан-Пенсильвании“ — крупных судов, так и не найденных через десятки лет после их гибели. Его семья, жена и двое детей, жили в Пенсильвании, а сам он теперь обитал в Брилле, где встречался с другими женщинами и вел холостяцкий образ жизни. Однако его жена все-таки надеялась, что когда-нибудь он вернется, и воспитывала детей в духе восхищения отцом, который занимается своим любимым делом и добивается успеха. Нэгл заказал второй „Искатель“, почти вдвое больший по длине, чем первое судно. Он был оснащен для доставки аквалангистов к местам крупных кораблекрушений, которые ждали своих первооткрывателей.

Но почти тут же бизнес Нэгла застопорился. И дело было не в том, что ему не хватало клиентов, просто он не мог с ними ладить. Это была проблема, несовместимая с фрахтовым бизнесом. Во время рейса с погружением настоящей работой капитана было занимать своих клиентов беседами (в конце дня, не говоря уже о конце недели, клиент, который хорошо платит, на самом деле очень хочет пообщаться на равных с бывалым моряком). Нэгл предполагал, что его делом будет бесконечная вереница походов к глубоким и опасным местам кораблекрушений, таких как „Дориа“ или „Чоапа“. Вместо этого его клиенты хотели попасть только на безопасные и близкие места кораблекрушения, такие как „Столт Дагали“, „Мохок“ и „Толтен“. Для Нэгла эти люди не были ныряльщиками, они были туристами. Он наблюдал за тем, как они поднимаются на борт „Искателя“ со своими новехонькими ярко-зелеными ластами (только подумать — ярко-зелеными!), выслушивал их глупые планы сфотографировать лобстеров или потрогать борт „настоящего“ затонувшего судна и не мог скрыть своего презрения к ним. Он организовал бизнес с целью поиска, а теперь оказался привязанным к клиентам, которых захватывало как раз то, что ничего искать не надо.

И Нэгл запил. „Джим Бим“ уживался с клиентами „Искателя“ не лучше, чем Нэгл. Прошло немного времени, и Нэгл начал грубить клиентам. Нередко он стоял рядом с рулевой рубкой своего судна и осыпал комментариями своих ошеломленных пассажиров. Он кричал: „Это не подводный поиск!“, или: „Вы только посмотрите на себя, салаги. Валите вы на. Карибы со своими зелеными ластами!“, или: „Вам, торговцам снаряжением для подводного плавания, хватает наглости продавать этот мусор со свалки нормальным парням, да вы просто жулье!“ К концу похода, после чрезмерно выпитого, он мог сказать и такое: „Уберите этих скотов с моего судна!“

Друзья и команда умоляли Нэгла: „Билл, ради Христа, ты не можешь так говорить с людьми, которые тебе платят. Это бизнес!“ Но Нэглу было все равно, это был не подводный поиск.

Он стал пить еще больше. В один из зафрахтованных рейсов Нэгл, никого не спрашивая, решил изменить маршрут и направиться к более сложному месту кораблекрушения — месту, которое захватывало его воображение и тянуло к себе. 150-футовая глубина, на которой лежало погибшее судно, была сверх возможностей ныряльщиков, находившихся на борту. Естественно, человек, зафрахтовавший судно, был взбешен: „Какого черта? Что ты делаешь, Билл? Мы должны были подойти к месту кораблекрушения на глубине 100 футов. Мои ребята не справятся с такой глубиной“. Нэгл проворчал: „Надо учить этих парней погружению с декомпрессией!“ После чего он заперся в рулевой рубке, и разговор был окончен. Нэгл отправился туда, куда хотел, — он не был поганым таксистом, он не был продажной душонкой, он не предал дух настоящих ныряльщиков. Когда наступили 1990-е, пристрастие Нэгла к бутылке привело к притуплению его великолепных навыков. Его лопатки выступали, как острые углы, на иссохшем теле, его желтоватая кожа и жесткие волосы являли картину самоотречения. Но плавал он все еще красиво, с такой же грацией, с какой ушедшие на покой чемпионы бейсбола подают мяч на встречах ветеранов. Однако опытные ныряльщики замечали, что его погружения к „Дориа“ становились менее частыми, что он уже не отправлялся туда, где до него не бывал никто. „Ладно вам, мне просто надо восстановить форму“, — говорил он своим немногим близким друзьям, а они воспринимали это как кодовую фразу: „Мне надо бросить пить“. В 1990 году Нэгл последний раз погрузился к „Дориа“ — нельзя совершать такой рискованный спуск к месту кораблекрушения без полной мобилизации каждой клеточки организма, что доказывали несколько мертвых тел, недавно появившихся на борту „Дориа“. Нэгл продолжал терять клиентов. Каждый день он говорил немногим людям, сохранившим его уважение, о том, как все было правильно в старые добрые времена, когда погружение было великим делом.

Такова была жизнь и бизнес Нэгла в конце лета 1991 года, когда Брилль затих на время межсезонья и вернулся к своему провинциальному ритму Нэгл проводил большую часть августовских дней, начищая „Искатель“ и размышляя о своем существовании. С заходом солнца он шел по территории причала, через грязную автостоянку, до того места, которое, похоже было поставлено туда специально для него самим Богом. „Харбор Инн“ („Портовый бар“) работал допоздна круглый год. Там подавали „Джим Бим“. А Нэгла мучила жажда.

Никто точно не помнит, когда его начали называть „Хоррибл Инн“ („Жуткий бар“), но каждый скажет вам, почему Даже самые заядлые курильщики задыхались от грибовидного облака сигаретного дыма, которое постоянно висело там. Запахи туалета беспрепятственно долетали до небольшого уголка, где готовили гриль. Тело прилипало ко всем предметам. Пьяные рыбаки малевали имена своих возлюбленных на грязных стенах. Однажды владелец решил смыть со стен многолетний слой никотина водяной струей и вызвал для этого полностью оснащенную команду. Когда те запустили свои мощные насосы, вода пробила в стенах дыры.

Следует упомянуть и о посетителях. В „Жуткий бар“ ходили немногие — его завсегдатаями были местные отчаянные парни. Байкеры, рыбаки, уличные хулиганы, судовые механики, искатели кораблекрушений — это и были постоянные небритые участники всех хороводов в „Жутком баре“. Эти мужчины (привести сюда даму было немыслимо) не интересовались пинболом или бильярдом, их не раздражало, что в этом заведении наполняли тарелки орешками, используя остатки с других тарелок. Посетители пили пиво и спиртное из пластиковых стаканчиков, тушили сигареты в этой же посуде. Бывали и драки. Нэгл безвылазно просиживал в „Жутком баре“. Однажды по Бриллю пронесся слух о том, что бармен вышвырнул Нэгла из бара за непристойное поведение, но никто в это не поверил. Городу не показалась невероятной мысль о его непристойном поведении; все гадали о том, что же можно было сделать такого непристойного, чтобы его выдворили из „Жуткого бара“.

А дело было так. В тот вечер Нэгл занял свое обычное место за барной стойкой и заказал себе „Джим Бим.“ А потом еще один. Полчаса спустя в бар степенно вошел тридцативосьмилетний капитан рыбацкого судна в грязной рубахе, чтобы оплатить счет за топливо. Это был Ските, обитавший на причале уже много лет и швартовавший свое судно всего в нескольких пирсах от „Искателя“. У него было небольшое дело. Он брал на борт всего 4–5 рыболовов за один раз, но управлялся с бизнесом хорошо, что в мире фрахтования рыболовных судов означало две вещи: он знал, где искать рыбу, и умел держать язык за зубами.

Найти рыбу, разумеется, было самым важным. Клиенты, нанимавшие рыболовные суда, не платили, если капитан отвозил их на безрыбье. Такие парни, как Ските, должны были уметь принюхиваться, смотреть в небо и произносить: „Джентльмены, я чувствую, что сегодня пойдет тунец“. После этого капитан должен доставить людей именно туда, к небольшим местам, обозначенным в потрепанных тетрадках, припрятанных в нижних ящиках стола в рулевой рубке. Иногда это означало место вдоль пляжа, иной раз это был долгий путь от берега к одной из впадин, и очень часто это означало путь к месту кораблекрушения.

Для рыбаков места кораблекрушений означали жизнь. Завалы стальных и деревянных обломков, которые могли похоронить под собой людей, становятся любимейшим местом обитания морских существ. Мелкие рыбы привлекают хищников, которые, в свою очередь, привлекают „своих“ хищников, — и так до бесконечности. Вскоре место кораблекрушения становится самостоятельной экосистемой. Океанические рыбы (такие как плавающие в открытых водах тунцы, треска и сайда) приходят сюда и нагуливают жир. Капитаны рыболовных судов здесь тоже „толстеют“.

Держать язык за зубами очень важно. Каждый капитан наемного рыболовного судна держал у себя официальный атлас с обозначенными местами кораблекрушений — тех, о которых знали все и которые регулярно прочесывались. Но самое большое значение имели секретные места гибели тех или иных судов, и эти секретные места делали из людей капитанов. На протяжении своей службы хороший капитан наемного рыболовного судна, такой как Ските, мог составить список из дюжин мест кораблекрушений, которые известны только ему и горстке других. Выходя в море, он мог обнаружить некоторые из этих мест, сканируя дно эхолотом в поисках неожиданных бугров. Ему мог даром сообщить об очень хорошем месте ушедший на покой рыбак, к которому Ските был добр. Он мог даже обмениваться координатами с другим капитаном, которому доверял. Чем больше мест кораблекрушений он знал, тем больше денег зарабатывал и тем больше клиентов желали попасть на борт его судна.

Капитаны рыболовных судов тщательно хранили свои секреты. Клиентам запрещалось брать с собой на борт навигационное оборудование или даже входить в рулевую рубку, чтобы они случайно не увидели координаты места. Если капитан замечал другое судно во время лова, он поднимал якорь, уходил с места и ждал, пока возможный шпион не удалится. Если другое судно пыталось следовать за ним после выхода из порта, он мог сделать зигзаг и увести преследователя неизвестно куда и ловить в этом месте пустоту, пока наблюдатель не исчезнет, потеряв терпение. Все время он должен был оставаться начеку, иначе мог потерять средства к существованию. До сих пор вспоминают одного капитана из компании „Викинг Флит“ в Монтауке. Он заработал целое состояние на том, что вывозил двух братьев на рыбалку. Однажды, когда он заснул, братья пробрались в рулевую рубку и сняли на видеокамеру его тетрадку с координатами. Год спустя „золотыми чертогами“ этого капитана стал центральный вокзал города.

Последние несколько лет Ските рыбачил в таком месте, которое встречается всего раз в жизни. Это было примерно в шестидесяти милях от Брилля. Он обнаружил это место одним туманным днем, ловя тунца на блесну (техника лова, когда рыбацкое судно тянет за собой одножильную лесу, воспроизводя в воде движение кальмаров и другой приманки и привлекая тунца). Поскольку во время блеснения рыболовное судно движется, капитан должен следить, чтобы поблизости не было других судов. В условиях тумана он это делает с помощью радара. Скитс следил за показаниями радара, и вскоре он обнаружил на экране другое судно. Но мигающая зеленая точка не двигалась, и это означало, что судно стояло на якоре. Для Скитса это было единственно верным знаком: судно, которое он видел на радаре, рыбачило в месте кораблекрушения.

Скитс резко дал лево руля и взял курс на судно, стоявшее на якоре. Прежде чем судно успело отреагировать, Скитс быстро все рассчитал и получил координаты. Выяснилось, что судно принадлежит его другу. Тот так передал Скитсу по радио: „Скитс, никогда не говори ни единой душе об этом месте! Это особенное место“.

Несколько дней спустя Скитс вернулся туда. Место действительно оказалось потрясающим: рыбакам достаточно было всего лишь забросить лесу, и на крючки тут же попадали целые стаи жирных тунцов, морских окуней и трески. Самым замечательным было то, что только Скитс и его друг знали об этом месте, а это означало, что он мог отправиться туда в любое время, не опасаясь, что другие капитаны уже успели собрать добычу.

Но странная вещь происходила со Скитсом каждый раз, как он попадал сюда. Даже когда он купался в этих щедрых дарах, он постоянно думал о том, что за объект лежит в основе этого подводного изобилия. Это было нечто очень крупное, судя по большому выпуклому зеленому горбу на экране эхолота. Оно было глубоко — примерно 190 футов. Оно было стальное; он мог определить это по хлопьям ржавчины, которые иногда прилипали к приманке. Кроме этого, он не мог определить ничего и был заинтригован. Что-то в этом месте взывало к его интуиции. Проведя всю жизнь в море, рыбак развил у себя способность отличать важное от пустого.

Из года в год, когда Нэгл встречал Скитса на автостоянке или видел, как тот моет свое судно или оплачивает чек за горючее в „Жутком баре“, он задавал ему один и тот же вопрос: „Слышишь, Скитс, ты не видел там мест кораблекрушений, на которых еще не были ныряльщики?“ Из года в год Скитс отвечал одно и то же: „Извини, Билли, ничего такого не видел“. Однако сегодня Скитс повернулся к Нэглу и произнес нечто совершенно другое: „Билли, я рыбачил в одном месте. Ты не поверишь. Тунец, сайда, вся крупная рыба“.

Нэгл оторвал взгляд от донышка своего „Бурбона“: „Да ну?“

„Это чистая правда, Билл. Около 60 миль от берега на большой глубине, на твоей глубине, может, 200 футов. Что-то очень большое. Тебе надо самому посмотреть. Мне кажется, там внизу что-то очень серьезное“, — сказал Скитс.

Даже после нескольких порций „Джим Бима“ Нэгл мог отличить пустые морские байки от настоящего мужского азарта. Он считал Скитса отличным капитаном и человеком, который знает океан. Он не сомневался, что интуиция Скитса его не обманывает. И все же Нэгл не мог и не решился бы просить координаты. Все, что есть у капитанов, — это их репутация, и просить об этом было бы наглейшим вторжением на чужую территорию.

Скитс сделал предложение: „Билли, я ищу место небольшого кораблекрушения в прибрежных водах, где крутятся гринды (черные дельфины). Я знаю, ты часто ныряешь в таких местах. Дай мне такие координаты, а я дам тебе свои. Но только держи их при себе, не показывай никому“.

Нэгл кивнул.

Они договорились обменяться координатами на следующий день, на борту судна Нэгла. В эту ночь Нэгл не мог заснуть в предвкушении встречи. В назначенный день он прибыл на место на час раньше и принялся вышагивать по сгнившему деревянному пирсу, ведущему к „Искателю“. Его нетерпение разгоралось все больше и больше. Эта встреча касалась не просто какого-то объекта на дне океана, он чувствовал, что она может перевернуть всю его жизнь.

Когда Скитс появился, Нэгл пригласил его в рулевую рубку „Искателя“. Они стояли в крошечном помещении, все стены которого были обвешаны навигационным оборудованием, тут же была полупустая бутылка „Джим Бима“ и сморщенный скаутский спальный мешок, в котором Нэгл спал еще с мальчишеских лет. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Билл, я хочу тебе что-то сказать, — произнес Скитс. — Это место, которое я нашел, оно нехорошее. Это место плохое, опасное. Там небольшая впадина, срез и сильное течение со стороны континентального шельфа, очень сильный поток…

— Да не волнуйся ты, Скитс…

— Я тебе точно говорю, Билли, это плохое место. Твои парни должны быть суперпрофи. При полном безветрии и штиле судно дрейфует со скоростью до трех узлов. Ты знаешь, что это значит; знаешь, насколько опасны нижние течения. И там глубоко. По моим расчетам, 200 футов. Я ничего не знаю о подводном плавании, но ты бы со своими парнями поостерегся.

— Да, Скитс, я знаю. Все знаю. Не бойся. Давай меняться координатами.

Они никак не могли найти чистый листок бумаги. Нэгл полез в карман и достал оттуда две салфетки для коктейля из „Жуткого бара“. Он написал свои координаты для Скитса: небольшая выпуклость, где водились гринды, к югу от Сисайдского выступа — обычное нагромождение глыб, которое обеспечивало хорошую рыбалку. Затем Скитс стал наносить показания своего LORAN-С (прибор для определения координат судна) поверх пятен арахисового масла, оставленных рукой Нэгла. Капитаны не должны открывать свои самые заветные координаты, но только Нэгл мог сказать Скитсу, что там, на дне; Нэгл был единственным из всех, кого знал Скитс, кто мог спуститься на глубину 200 футов. К тому же Нэгл производил впечатление порядочного парня, не из тех, кто растреплется или продаст координаты какому-нибудь рыбаку-конкуренту.

Скитс передал салфетку.

— Держи это при себе, — напомнил он Нэглу. — И ради Бога, будь осторожен.

Скитс выбрался из рулевой рубки, спустился по крутому белому деревянному трапу и вернулся на причал к своему судну. Нэгл последовал за ним некоторое время спустя, с ручкой в одной руке и намертво зажатой салфеткой — в другой. Он отправился в „Жуткий бар“ и заказал себе „Джим Бим“, после чего стал переписывать координаты Скитса на другую салфетку, но в кодированном виде. Нэгл хранил тетрадку с координатами на „Искателе“, но это были общедоступные данные (воруйте их, если хотите). А вот его бумажник был предназначен для вещей заветных. Можно убить Нэгла и украсть его бумажник, но все эти цифры без кода не будут значить ровным счетом ничего, а Нэгл никогда и никому этот код не давал. Он сложил другую салфетку и вложил ее в бумажник — хранилище его мечты.

Если Нэгл и мог сравнить себя с другим ныряльщиком, то им был Джон Чаттертон, крепкий, высокий и привлекательный профессиональный водолаз сорока лет, чей гремящий, приправленный Лонг-Айлендским акцентом голос стал звуковым оформлением наиболее важных современных погружений к останкам кораблекрушений. По будням Чаттертон участвовал в подводных строительных работах в районе Манхэттена, которые требовали наличия медного шлема и сварочного аппарата Broco на тысячу градусов. По выходным он разрабатывал некоторые из самых изощренных и дерзких погружений к останкам кораблей, которые ныряльщики когда-либо совершали в районе Восточного побережья. Когда Нэгл заглядывал в глаза Чаттертону, он видел там отражение своих лучших дней.

Они впервые встретились на борту „Искателя“ в 1984 году. Чаттертона особо не интересовало в этот день место назначения; он взошел на борт только для того, чтобы увидеть Нэгла — легенду. Вскоре после этого Чаттертон нанял „Искатель“ для похода к „Техасской башне“, старой радиолокационной станции ВВС, примерно в 60 милях от берега. Башня рухнула во время шторма в 1961 году, погребя под собой весь ее персонал. Она сложилась посредине, и ее основание покоилось на песке на глубине 200 футов, что делало погружение к ней особо опасным для всех, кроме самых опытных ныряльщиков. Однако ее вершину можно было спокойно обследовать на глубине 85 футов, что было под силу всем ныряльщикам, участвующим в походе.

Один из них все же переоценил свои силы. Он уже слыл отчаянным малым и никого не удивил, составив свой план погружения на дно. Достаточно скоро из глубины волн прозвучала одна из древнейших песен искателей кораблекрушений. Этот человек увлекся попыткой снять медную оконную раму. Его запас воздуха подходил к концу, но он очень хотел завершить дело и задохнулся. Вот насколько быстро это происходит на таких глубинах.

Теперь на дне очень опасного места крушения появился труп, и кто-то должен был его оттуда достать. Это была работа для Нэгла; как правило, он или один из его помощников, помощников капитана, совершал погружение с целью подъема тела на поверхность. Но они все только что завершили свои погружения и не могли вернуться в воду, пока из их организма не будет выведен накопившийся азот, а это процесс, который может занять несколько часов.

Тогда вызвался Чаттертон. Но так как ныряльщик, незнакомый с дном, может легко заблудиться и не найти обратную дорогу к „Искателю“, Нэгл спросил его, знакома ли ему запутанная топография места крушения. „Не очень, но я все равно спущусь“, — сказал Чаттертон. Такой ответ был Нэглу по душе.

Чаттертон достиг основания „Техасской башни“ и приступил к поискам. Достаточно скоро он обнаружил ныряльщика. „Выглядит неплохо для мертвеца“, — подумал Чаттертон. Он присоединил воздушные баллоны несчастного к подъемному мешку на двести фунтов и стал наполнять мешок воздухом до тех пор, пока тело не стало подниматься к поверхности. На всякий случай он привязал один конец длинной веревки к трупу, а другой к развалинам башни; таким образом, если что-то пойдет не так, тело можно будет снова найти.

Что-то действительно пошло не так. Во время подъема быстро уменьшающееся давление воды заставило воздух внутри герметичного костюма ныряльщика расшириться, что сделало его похожим на усопшего Человечка Михелина (Michelin Man). Как только тело всплыло, огромная волна сплющила подъемный мешок, и труп снова ушел на дно. Приближалась ночь, и было небезопасно кому-то снова нырять.

Чаттертон вызвался поднять тело утром. Это снова пришлось Нэглу по душе. „Искатель“ остался на месте на ночь; позавтракали доритос. И Чаттертон снова нашел тело. На этот раз бедняга не выглядел так уж хорошо. Его веки были объедены, зубы торчали наружу; он стал тем, что ныряльщики называют „пугало“. Нэгл втянул тело на борт после того, как оно появилось на поверхности. „Отличная работа“, — сказал он Чаттертону. — Ты хороший ныряльщик». После этого Нэгл и Чаттертон стали друзьями.

Вскоре Чаттертон был уже членом экипажа «Искателя». В 1987 году он совершил свой первый спуск к «Дориа». Он плавал вокруг нее, но ничего больше. Место кораблекрушения было настолько опасным, настолько ужасающим, что он поклялся никогда сюда не возвращаться. Во время этого же спуска Нэгл поднял на поверхность двухсотфунтовый деревянный знак с надписью «Берегись винтов» — самый красивый знак, который Чаттертон когда-либо видел. Он пожал Нэглу руку, поблагодарил за предоставленную возможность и произнес: «Билл, я достиг своей вершины. Одного раза достаточно». Однако Нэглу было виднее.

Чаттертон не мог забыть останки этого судна. Видя склоненное величие «Дориа», он улавливал отражения тайн, которые предлагают великие кораблекрушения всем тем, кто видит сердцем. Он вернулся. Огромные размеры «Дориа» поражали его: ныряльщик может потратить десять лет, погружаясь каждый раз на двадцать пять минут, но так и не увидеть всего. И он вернулся снова и удивлялся ощущению от таких мест, которые раньше ничего собой не представляли, волнению от присутствия в этом грандиозном хранилище мелочей, которые когда-то были важны людям. Вскоре «Дориа» завладела им полностью. Сгребая листья во дворе, наблюдая, как играют в футбол «Великаны», или проходя по молочному ряду гастронома, Чаттертон связывал воедино эпизоды своих погружений к «Дориа», и постепенно ему удалось сконцентрироваться. И вот — лоскутное изображение, состоящее из разрозненных спусков к останкам судна, превратилось в единую картину. «Вот почему я ныряю, — говорил он Нэглу. — Вот каким я хочу видеть настоящее подводное плавание».

Очень скоро Чаттертон начал проникать во все отсеки «Дориа» и находить там вещи, какие никто до этого не находил, даже Нэгл с соратниками в их самые славные дни. Известность о нем разносилась от судна к судну по всему Восточному побережью. Но он не переставал прислушиваться к Нэглу. Его восхищала способность Нэгла видеть всю картину целиком, представлять себе корабль в моменты его величайшей гордости, часами изучить схемы палуб и судовые журналы, ставить себя на место судового штурмана, составлять план погружений, исходя из всей структуры судна, когда на данный конкретный момент обследована только очень малая его часть. Его потрясало, что когда он поднимал на поверхность бессмысленные ржавые предметы из потаенных уголков «Дориа», Нэглу было достаточно взглянуть на них, чтобы точно определить, где был Чаттертон.

Но прежде всего он и Нэгл были единомышленниками: для них подводное плавание означало исследования, поиски неизвестного. Есть множество мест, куда нельзя добраться, ибо в представлениях Чаттертона и Нэгла мир был необъятен, но надо пытаться. Ты должен пытаться. «Что ты делаешь в этой жизни, — думали эти люди, — если ты не пытаешься?»

…На следующий день, после того как Скитс открыл ему свою тайну, Нэгл попросил Чаттертона о встрече на борту «Искателя». Они поднялись в рулевую рубку, после чего Нэгл запер за собой дверь и поведал своему другу историю Скитса. Что могло лежать на дне в этом месте? Они раскладывали перед собой версии, как карты в пасьянсе. Может это быть боевым кораблем или торговым судном времен войны? Почти невозможно — военные отчеты зафиксировали не много боевых действий в этом районе во время обеих мировых войн. Мог это быть «Корваллис», корабль, который, как говорят, затопил Голливуд во время съемок фильма о кораблекрушении в 1930-х годах? Есть такая слабая вероятность: считали, что создатели фильма потрудились зафиксировать лишь самые общие координаты места съемок, это была территория, включавшая в себя место, где рыбачил Скитс, и еще несколько сотен квадратных миль океана. А что если это вагон подземки? Вряд ли. Власти Нью-Джерси затапливали их с тем, чтобы способствовать развитию морской фауны, но такие места были тщательно отмечены.

Менее романтичные сценарии представлялись наиболее вероятными. Это могла быть просто груда камней или никому не нужная баржа-трубоукладчик. Скорее всего, это была старая мусорная баржа: городские власти набивали совсем старые шхуны мусором, отрезали им мачты и топили, где заблагорассудится.

Но возможно, только возможно, это было нечто серьезное.

Нэгл предложил план. Он и Чаттертон организуют поход к этому месту. Каждый наберет по шесть лучших ныряльщиков, способных пережить прыжок в неизвестное на глубину 200 футов. Это будет не простое путешествие — по шесть часов туда и назад в холодную сентябрьскую погоду. Каждый ныряльщик должен внести по сто долларов на горючее и прочие расходы. Нэгл и Чаттертон решили честно сказать своей команде, что, возможно там ничего нет, но стоит все-таки проверить.(Другие капитаны предлагали ныряльщикам «наисекретнейшие» рейды к «неизведанным» местам, но это всегда было мошенничество: ныряльщики спускались туда и находили в останках какой-нибудь никудышной рыбацкой лодки оранжевый ломик, недавно оставленный там другим ныряльщиком. При этом капитан, честно глядя в глаза ныряльщикам, говорил: «Знаете, парни, я этого сам не ожидал».)

Поход был назначен на День труда 1991 года. Нэгл и Чаттертон обзвонили всех хороших ныряльщиков, которых знали, но почти все отказались от приглашения. Даже самые известные из них, чей азарт должна была разжечь эта тайна, отказались от похода. «Я лучше потрачу деньги на что-то верное, чем гоняться за журавлем в небе», — было стандартным ответом. Один ныряльщик, Брайан Скерри, сказал Чаттертону: «Знаешь что, старик? Я слишком поздно родился. Век искателей кораблекрушений закончился». Вот так это было в 1991 году. Парни хотели гарантий. Нэгл и Чаттертон продолжали звонить.

В конце концов, исчерпав свои списки, они все-таки нашли двенадцать ныряльщиков. Чаттертон недоумевал: «Никто не хочет открыть ничего нового! Что, черт возьми, происходит, Билл?» Нэгл, всегда презиравший робких людей, посмотрел на красные крестики в своем списке ныряльщиков и сказал Чаттертону почти шепотом: «У этих парней не лежит сердце к поискам кораблекрушений, Джон. Ну просто не лежит».

Вскоре поеле полуночи 2 сентября 1991 года, когда весь Брилль еще спал, Нэгл, Чаттертон и двенадцать ныряльщиков, взошедших на борт, чтобы совершить исследовательское плавание, набивали «Искатель» баллонами, масками, регуляторами, ножами, фонарями и кучей прочего снаряжения. Им предстояло шестичасовое плавание к месту, Координаты которого дал Скитс. Некоторые просто улеглись и заснули, другие толкались вокруг сменного стола, делясь последними новостями из своей жизни, посмеиваясь над глупой затеей — погоней за грудой камней. В час ночи Нэгл по списку проверил людей, находящихся на борту. «Закрепите все оборудование», — сказал он тем, кто еще не спал, потом поднялся к себе в рулевую рубку. Чаттертон подал сигнал к переключению с берегового электропитания на генератор. Свет в судовом салоне мигнул, потом уступил место мощным кварцевым прожекторам, залившим заднюю палубу ослепительно белым светом. Один из ныряльщиков втянул на борт кабели питания и шланги водоподачи, отсоединил береговую телефонную линию. Нэгл включил зажигание спаренных дизельных двигателей, которые затанцевали, протестуя — чих-ворч-прыг-гррр… чих-ворч-прыг-прыг-прыг-гррр — против нарушения их крепкого сна.

Чаттертон убирал швартовы. «Носовой забран! Держать кормовой… так… так… О’кей!» — крикнул он Нэглу и швырнул тяжелый канат на причал. Теперь «Искатель» был готов к отходу. Нэгл переключил свет в рулевой рубке на приглушенный красный, проверил систему УКВ-связи, однополосную радиостанцию, LORAN-C и радар, затем по очереди запустил оба двигателя. «Искатель» изящно отошел от пирса и несколько минут спустя прошел под разводным железнодорожным мостом и взял курс на открытую Атлантику. Вполне вероятно, что все эти люди охотятся за мусорной баржей… Вполне вероятно, что век искателей кораблекрушений прошел… Но когда причал Брилля исчез из виду за их спиной, Чаттертон и Нэгл увидели на горизонте новые возможности, и в этот момент мир был идеальным и прекрасным.

ГЛАВА 2

НУЛЕВОЙ ОБЗОР

Поиски в глубоководных местах кораблекрушений — одно из самых опасных увлечений в мире. Есть немного других видов приложения сил, где природа, биология, снаряжение, интуиция и объект находятся в сговоре (вероломном и изощренном) для того, чтобы со всех направлений атаковать человеческий разум и рассеять его дух. Внутри корабельных обломков было найдено много погибших ныряльщиков, у которых оставался достаточный запас воздуха, чтобы подняться на поверхность. Они не выбрали себе смерть — скорее, не знали, как выжить.

Это увлечение лишь отдаленно напоминает один из своих вариантов, так хорошо знакомый широкой публике, — ныряние на курортах с одним воздушным баллоном. Искатели судов, затонувших на большой глубине, составляют лишь малый процент от двадцати миллионов сертифицированных аквалангистов во всем мире. Несчастные случаи с ними едва отражаются на общей блестящей картине безопасности в этом виде спорта — почти все его участники остаются в мелких тропических водах, их поддерживают партнеры, и им нужно не более чем полюбоваться подводным ландшафтом. В Соединенных Штатах из десяти миллионов сертифицированных аквалангистов, возможно, всего лишь несколько сотен спускаются на большую глубину к местам кораблекрушений. Для этих немногих значение имеет не только то, почувствуют ли они дыхание смерти и откажутся от увлечения. Если ныряльщик к глубоководным останкам судов будет заниматься этим спортом достаточно долго, он либо сам окажется на волосок от смерти, либо увидит, как умирают другие, либо, в конечном итоге, погибнет сам. Временами в этом спорте трудно сказать, какой из исходов худший.

Погружение к глубоководным местам кораблекрушений необычно и по другой причине. Поскольку обостряются изначальные человеческие инстинкты (дышать, видеть, бежать от опасности), любителю необязательно надевать на себя снаряжение, чтобы почувствовать угрозу Ему достаточно только увидеть, как рискуют эти люди, чтобы сопереживать ныряльщику и прислушиваться к его рассказам. Он поймет, почему самые лучшие из них бросают подводное плавание, узнает, почему большинству людей в мире и в голову не придет выходить в море по координатам рыбацкого капитана: 60 миль от берега и на глубину 200 футов, т. е., по сути, в никуда.

В процессе погружения ныряльщик сталкивается с двумя главными опасностями. Во-первых, на глубине более 66 футов его мыслительные и двигательные способности могут нарушиться (это состояние известно как азотный наркоз). По мере погружения на еще большую глубину признаки наркоза становятся более выраженными. Глубже 100 футов, где находятся самые известные останки кораблекрушений, его движения очень затрудняются, и ему необходимо проявлять мастерство и принимать решения, от которых зависит его жизнь.

Во-вторых, если что-то пойдет не так, ныряльщик не может просто взять и всплыть на поверхность. Проведя какое-то время на глубине, он должен подниматься постепенно, останавливаясь с заранее установленными интервалами, чтобы дать возможность организму адаптироваться к уменьшающемуся давлению. Он должен делать так, даже если он считает, что ему не хватает воздуха, что он задыхается и умирает. Запаниковавшие ныряльщики, которые устремляются к «солнцу и чайкам», рискуют заполучить кессонную болезнь, или в просторечии — кессонку. Тяжелые случаи кессонки могут привести к полной инвалидности, параличу или даже смерти. Ныряльщики, которые были свидетелями агонии, сопровождающейся корчами и криками во время приступов кессонки, клянутся, что скорее задохнутся и останутся на дне, чем станут подниматься на поверхность после длительного глубокого погружения без декомпрессии.

Почти все другие мириады опасностей, подстерегающих ныряльщика к глубоководным местам кораблекрушений, соседствуют с азотным наркозом и кессонной болезнью. Оба состояния — азотный наркоз и кессонная болезнь — связаны с давлением на организм человека. Во время игры во фрисби на пляже или поездки на автобусе, как известно, на человека воздействует давление в одну атмосферу, или 14,7 фунта на квадратный дюйм. При давлении в одну атмосферу жизнь представляется нормальной. Воздух, которым мы дышим на уровне моря, состоит из 21 процента кислорода и 79 процентов азота, он поступает в наши легкие с давлением все в ту же одну атмосферу. Кислород питает нашу кровь и ткани. Азот инертен и ничем особенно не полезен.

Все меняется под водой. На каждых 33 футах ниже поверхности воды давление увеличивается на одну атмосферу. Следовательно, аквалангист, гоняющийся за морскими коньками на глубине 33 футов, испытывает давление в две атмосферы, т. е. в два раза больше, чем на поверхности, но он едва это замечает. Однако кое-что происходит с воздухом, которым он дышит из своих баллонов. При том, что воздух по-прежнему состоит из молекул кислорода и азота в пропорции 21:79, с каждым вздохом он втягивает в свои легкие вдвое больше этих молекул. При давлении в три атмосферы в его легкие поступает в три раза больше молекул кислорода и азота и т. д.

Когда ныряльщик дышит под водой, лишние молекулы азота, которые он вдыхает в легкие, не ведут себя так безобидно, как на поверхности. Вместо этого они растворяются в крови и проникают в ткани — мышцы, суставы, мозг, позвоночник, в общем, повсюду. Чем дольше и глубже находится ныряльщик под водой, тем больше азота накапливается во всех органах и тканях.

На глубине, где давление составляет примерно три атмосферы, или 66 футов, азот начинает оказывать притупляющее действие на большинство ныряльщиков. Это явление и называется азотным наркозом. Некоторые сравнивают признаки азотного наркоза с алкогольной интоксикацией, другие — с состоянием после анестезии, а третьи — с действием эфира или веселящего газа. На небольших глубинах симптомы относительно мягкие: путаются мысли, замедляются движения, руки становятся неловкими, сужается периферийное зрение, чувства обостряются. Если ныряльщик погружается ниже, симптомы становятся более интенсивными. На глубине 130 футов, или при давлении выше пяти атмосфер, большинство ныряльщиков становятся недееспособными. У них все валится из рук, они едва справляются с самыми простыми задачами, такими как завязать узел; другие «тупеют от глубины» и должны сами себя убеждать в том, в чем они всегда были уверены. Если ныряльщик опускается еще ниже, скажем, на 170 или 180 футов, у него могут начаться галлюцинации, вплоть до того, что лангусты называют его по имени и дают глупые советы. Иногда ныряльщики осознают, что «впадают в транс» от звуков, которые им слышатся. Многие испытывают то, что называют «африканскими барабанами» (оглушительный стук в ушах собственного пульса), или могут слышать звук, напоминающий звонок будильника, оставленного под подушкой. Ниже 200 футов наркоз может вызвать искаженное восприятие страха, радости, горя, возбуждения и разочарования. Мельчайшие проблемы (куда-то подевавшийся нож или появилось немного ила) могут восприниматься как начало катастрофы и молниеносно перерасти в панику. Серьезные проблемы (кончающийся воздушный баллон или потеря подъемного каната) могут стать раздражающими мелочами. В такой безжалостной среде, характерной для глубоководных погружений к корабельным останкам, ошибочные суждения, чувства и затрудненные движения еще больше все усложняют.

Азот в дыхательной газовой смеси ныряльщика представляет собой еще одну проблему. Он скапливается в тканях при погружении на большую глубину и при долгом пребывании под водой. Как правило, это не опасно на небольших глубинах и при непродолжительных погружениях. Во время всплытия с больших глубин и после продолжительных погружений скопившийся азот поступает из тканей пловца в его кровоток. Скорость, с которой это происходит, определяет, пострадает ли пловец от кессонки или вообще погибнет.

Если ныряльщик поднимается медленно, давление сокращается постепенно, и скопившийся азот выходит из тканей организма в виде микроскопических пузырьков. Такое явление можно наблюдать, если медленно открывать бутылку газировки: если вы постепенно уменьшаете давление внутри бутылки, пузырьки остаются маленькими. Ключевым здесь является именно размер пузырьков. Только когда пузырьки азота в организме ныряльщика остаются микроскопично малыми, они выводятся через кровоток обратно в легкие, откуда освобождаются в процессе обычного дыхания.

Если же ныряльщик поднимается быстро, давление внешней среды падает стремительно. Это ведет к тому, что скопившийся в его тканях азот образует большие количества крупных пузырьков (так же, как если вы быстро открываете газировку). Большие пузырьки азота — это смертельные враги глубоководного ныряльщика. Когда они образуются вне кровотока, они могут сжимать сосуды, препятствуя кровообращению. Если это произойдет в суставах или вблизи нервных окончаний, результатом будут нестерпимые боли в течение недель, а то и всей жизни. Если это происходит в спинном или головном мозге, блокирование может вызвать паралич или иметь летальный исход. Если слишком много крупных пузырьков снова проникнет в легкие, их работа остановится, у пловца начнется удушье. Если чрезмерное количество крупных пузырьков проникнет в артериальную систему, ныряльщик может получить баротравму легких, или газовую эмболию, — состояние, которое способно привести к удару, слепоте, потере сознания и даже смерти.

Для обеспечения медленного подъема, при котором пузырьки азота остаются микроскопично малыми, глубоководный пловец намеренно останавливается на заранее определенных глубинах, чтобы позволить этим пузырькам выйти из его организма. Эти паузы известны как декомпрессионные остановки и оптимально рассчитаны учеными. Ныряльщик, использующий дыхательную смесь и проведший 25 минут на глубине 200 футов, может потратить целый час, чтобы выбраться на поверхность, останавливаясь сначала на глубине 40 футов и оставаясь на этой глубине в течение пяти минут, затем медленно поднимаясь и останавливаясь на десять минут на глубине 30 футов, на четырнадцать минут — на глубине 20 футов и на двадцать пять минут — на глубине 10 футов. Время, которое он затрачивает на декомпрессию, — это производная глубины и времени, т. е. чем дольше погружение и больше глубина, тем дольше декомпрессия. Вот одна из причин, по которой искатели кораблекрушений не остаются часами под водой; время декомпрессии при двухчасовом погружении может растянуться до девяти часов.

Азотный наркоз и кессонная болезнь — это смертельные опасности для искателей глубоководных останков кораблекрушений. Ныряльщик не должен даже подниматься на борт зафрахтованного судна, идущего к месту глубоководного кораблекрушения, если он не считается с этими смертельными угрозами.

Ныряльщики на северо-западе Атлантического океана добираются до мест кораблекрушений на зафрахтованных судах. У некоторых ныряльщиков есть собственные катера, но такие малые плавсредства не способны устоять перед грозной Атлантикой. Зафрахтованные суда, большинство из которых имеют длину больше 35 футов, построены, чтобы выдержать суровые условия океана. Ныряльщики, нанимающие такое судно, часто совершают по два погружения в день, но им приходится ждать по несколько часов между спусками, чтобы полностью освободиться от азота, который скапливается в организме. Поэтому фрахт судна в целях погружения может часто длиться целый день, а то и больше.

Опытный ныряльщик приходит на судно с планом. Перед плаванием он досконально изучает место кораблекрушения, схемы палуб затонувшего судна, запоминает его контуры, принимает решение о месте обследования, устанавливает реальные цели и способы их достижения. Он считает, что правильное ориентирование является ключевым для безопасности и успешных исследований на борту затонувшего корабля, и не собирается вести поиски наугад, как поступают многие искатели кораблекрушений в слепой надежде найти дорогой трофей. Он знал парней, которые поступали именно так, и, к сожалению, некоторые из них остались на дне. Хорошо продуманный план — это закон для опытного ныряльщика. За несколько дней до экспедиции он знает, что ему надо делать и куда он должен отправиться, поэтому он будет готов к непредвиденным обстоятельствам (а в атлантических глубинах все обстоятельства являются непредвиденными).

Снаряжение — это самый верный друг глубоководного ныряльщика. Оно ведет его в запредельный мир и остается проводником между ныряльщиком и его естественной средой. Интересно наблюдать за тем, с какой любовью ныряльщик защелкивает, укладывает, крепит и водружает на себя 175 фунтов снаряжения, пока не становится похожим то ли на предмет современного искусства, то ли на пришельца из фильмов 1950-х годов. В полном облачении он передвигается неуклюже, но все это снаряжение — его жизнь. Случись сбой в какой-либо из его частей, и он неминуемо попадет в беду. Ныряльщик надевает на себя снаряжение стоимостью в несколько тысяч долларов. А это: стробоскопический фонарь (головной и ручной), подъемный канат, молоток, ломик или кувалда, ножи, маска, ласты и ластодержатели, компенсаторы и наплечники плавучести, регуляторы, патрубок, компас, сетчатая сумка для трофеев и подъемные мешки для их отправки на поверхность, маркерный буек (или «сигнальная колбаса»), который выбрасывается на поверхность в случае непредвиденной ситуации, застежки, манометры и измерительные приборы, инструменты, табличка для письма и влагостойкий маркер, ламинированные схемы декомпрессии, неопреновые перчатки, шапочка, секундомер, грузовой ремень, ножные грузы, штаны «йон лон». Затем он пакует запасные комплекты некоторого оборудования. Вместо ненадежного мокрого гидрокостюма он выбирает утепленный, более дорогой, сухой костюм, который надевает поверх двух пар специального полипропиленового нижнего белья, еще надевает два воздушных баллона. И ему необходим каждый из этих предметов.

По мере приближения зафрахтованного судна к назначенному месту капитан использует навигационное оборудование, чтобы поставить судно в месте «с координатами» (или как можно ближе к месту кораблекрушения). Его помощники (как правило, два или три ныряльщика, работающие на борту судна) ищут надежную опору для ног на скользком баке судна и захватывают якорный канат. Якорь судна ныряльщиков — это стальная «кошка» с четырьмя или пятью длинными зубьями, что больше похоже на инструмент, который «Бэтмен» использует, чтобы лазать по крышам, чем на традиционный двухлапый предмет, который моряки татуируют у себя на бицепсах. Якорь крепится сначала примерно на пятнадцатифутовой цепи, затем на двухсотфутовом канате диаметром в три четверти дюйма. Когда капитан отдает команду, помощники бросают якорь, надеясь, что он опустится, куда нужно, и зацепится за обломки корабля.

Точный спуск якоря — очень серьезное дело. Якорный канат не просто удерживает судно на месте, для ныряльщика это пуповина, средство, с помощью которого он находит путь к месту крушения и, что еще важнее, дорогу на поверхность. Ныряльщик не может просто-напросто спрыгнуть с судна, погрузиться в воду и ждать, что он опустится прямо на обломки судна. К тому времени, как он войдет в воду, судно под воздействием течения может отдрейфовать на несколько сот футов, так что оно уже не будет стоять непосредственно над местом крушения. Но даже если судно останется прямо над местом кораблекрушения, ныряльщик, который спрыгнет и начнет спуск без якорного каната в качестве направляющего средства, окажется игрушкой океанских течений, которые бурлят в разных направлениях и на разных глубинах. Эти течения могут отнести его за сотни футов от места кораблекрушения. В темных водах глубин Атлантики, где зона видимости может не превышать и десяти дюймов, ныряльщик, опустившийся всего в нескольких футах от места крушения, будет годами бродить по дну, но так ничего и не найдет. Даже в редких случаях хорошей видимости на дне, скажем, сорок футов, самостоятельно спустившийся ныряльщик, который окажется в сорока пяти футах от места крушения, тоже его не увидит. В такой момент ему придется угадывать направление поиска, и если его отгадка будет неверной, он начнет бродить вслепую и вскоре потеряется. И только опустившись по якорному канату, ныряльщик может найти место крушения.

Путь вверх по якорному канату еще более важен. Если ныряльщик не сможет обнаружить якорный канат, ему придется подниматься и делать декомпрессионные остановки с любого места, где он окажется. Такой свободный подъем сопряжен с опасными последствиями. Ему в любом случае потребуется декомпрессия (процесс, который может занять час и больше, в зависимости от глубины погружения и времени, проведенного на дне), но без якорного каната под рукой, который помог бы ему удерживаться, ему будет гораздо сложнее останавливаться на глубинах, необходимых для правильной декомпрессии. А это чревато кессонной болезнью. Однако она станет всего лишь первой его проблемой. Без якорного каната, за который можно ухватиться, его будут во все стороны носить течения. Даже если ему удастся начать свой подъем прямо под судном, но он будет свободно подниматься с декомпрессионными остановками на протяжении часа, то при течении скоростью всего два узла (примерно две мили в час) он всплывет на поверхность более чем в двух милях от судна. На таком расстоянии он, скорее всего, судно не увидит, и с борта судна его тоже не заметят. Даже если он обнаружит судно, у него не будет надежды до него доплыть, поскольку он плывет по течению и на нем сотни фунтов снаряжения (в таких условиях даже самый отчаянный ныряльщик не сможет плыть долго). Конечно, он не утонет сразу, так как его снаряжение плавучее и его гидрокостюм и наплечники плавучести могут содержать воздух. Но паника близка. Ныряльщик знает, что в условиях Атлантики переохлаждение организма наступает всего через несколько часов, что даже если он проживет двадцать четыре часа, ткань его сухого гидрокостюма начнет размягчаться под воздействием соленой воды, выпускать воздух, и туда начнет просачиваться холодная вода. И вот тут наступит переохлаждение. Он знает, что никто на борту судна не уверен, всплыл ли он на поверхность. Команда может решить, что он застрял в обломках или его съели акулы. Для ныряльщика, затерянного в море, это, похоже, самый страшный исход.

Поскольку якорный канат — это одновременно и подъемный конец, слишком рискованно просто цеплять якорь-«кошку» за останки судна. Внизу может оказаться сильное течение, которое способно сдвинуть якорь и отцепить его. Поэтому якорь следует закрепить очень надежно. Это работа членов команды, которые спускаются к месту крушения и делают привязь. Закончив работу, члены команды отпускают белые пенопластовые стаканчики, которые, всплывая на поверхность, подают таким образом сигнал капитану и ныряльщикам о том, что якорный канат надежно закреплен. Белые стаканчики являются началом отсчета времени на судах с ныряльщиками, курсирующих в Атлантике.

Когда о всплытии стаканчиков сообщают ныряльщикам, они распаковывают свои комплекты и начинают надевать снаряжение. Облачившись, ныряльщик тщательно проверяет свои приспособления, ведь под водой у него не будет такой возможности. Если у него есть хоть малейшие подозрения в том, что что-то не так, он должен действовать немедленно, пока находится на борту судна.

Хороший ныряльщик виден по тому, как он надевает снаряжение. Он становится единым целым со своим оборудованием. Он знает, где должен находиться каждый элемент, каждый ремешок должен иметь идеальную длину, каждый инструмент должен быть подвешен в самом удобном месте. Его движения инстинктивны, его руки и предметы «исполняют балет» с подхватами, затяжками и захватами до тех пор, пока он не превращается в морское существо. Ему редко требуется помощь. Если другой ныряльщик приблизится к нему с намерением помочь, он, как правило, откажется, говоря: «Спасибо, не надо». Он предпочитает десятидолларовые ножи, а не стодолларовые, поскольку если потеряет дешевый, то даже под воздействием наркоза не станет рисковать жизнью, прочесывая дно, чтобы вернуть недорогую вещь. Ему совершенно безразличен внешний лоск его снаряжения, и он часто покрывает его надписями, наклейками и рисунками, рассказывающими о прежних глубоководных поисках. Он не признает неоновые расцветки (салаги, которые выбирают эти краски, выслушивают на борту судна самые резкие замечания по этому поводу). Будучи полностью снаряженным, хороший искатель кораблекрушений похож на двигатель немецкого автомобиля, а рядовые ныряльщики напоминают содержимое ящика для детских игрушек.

Полностью экипированный ныряльщик весом в 350 фунтов напоминает снежного человека. Ему требуется несколько секунд, чтобы прошлепать в ластах по скользкой палубе, и он может свалиться, если неожиданная волна ударит в судно. Дыша воздушной смесью из своих спаренных баллонов, или «дублей», он может пробыть примерно двадцать пять минут на месте кораблекрушения глубиной в 200 футов до того, как должен будет начать шестидесятиминутный декомпрессионный подъем.

Как только ныряльщик попадает в воду, его баллоны уже не кажутся такими тяжелыми, наоборот, кажется, что они уплывают от него. Он хватается за «бабушкину нитку» — желтый канат, протянутый под судном от кормы до якорного каната. Он приоткрывает клапаны на своем сухом гидрокостюме и компенсаторах, чтобы выпустить оттуда немного воздуха и получить некоторую степень отрицательной плавучести, и его тело едва заметно движется под самой поверхностью воды до того, как он остановится, похожий на призрак, на глубине всего нескольких футов. Он продвигается по «бабушкиной нитке», пока не достигнет якорного каната, затем выпускает еще немного воздуха и начинает медленно погружаться.

Как это ни странно на первый взгляд, но ныряльщик, исследующий глубоководное кораблекрушение, никогда не берет с собой напарника. Для любительского плавания с аквалангами система напарников — это закон. Ныряльщики держатся парами, готовые помочь друг другу. В прозрачных мелких водах такое напарничество — нормальная практика, поскольку ныряльщики могут делиться воздухом, если снаряжение вдруг выйдет из строя; напарник может поднять пострадавшего собрата на поверхность или освободить его от рыбацкой лесы. Они обеспечивают комфорт и спокойствие одним только своим присутствием. Но на дне Атлантики ныряльщик самых добрых побуждений может погубить и себя, и напарника. Ныряльщик, который с трудом протискивается в один из покореженных отсеков затонувшего судна, чтобы помочь другому ныряльщику, может сам застрять или закрыть видимость, и в результате ни один из них не сумеет выбраться. Ныряльщик, пытающийся поделиться воздухом или по-братски дышать с другим запаниковавшим аквалангистом (одно из главных условий в любительском подводном плавании), рискует жизнью. Задыхающийся ныряльщик на глубине 200 футов воспринимает собрата как последнее средство к спасению и готов убить его, чтобы добраться до запасов воздуха. Паникующие ныряльщики замахивались ножами на своих возможных спасителей, вырывали у них изо рта регуляторы и тащили их на поверхность в безумном стремлении как можно быстрее оказаться на воздухе.

Даже смотреть на оказавшегося в беде ныряльщика на большой океанской глубине небезопасно. На глубине 200 футов эмоции аквалангиста уже гипертрофированы в результате азотного наркоза. Стоит ему заглянуть в глаза ныряльщику, который решил, что погибает, эти глаза станут тут же его глазами, и он увидит сквозь панику этого человека весь набор ужасающих перспектив для себя самого. Он тогда либо сам впадет в панику, либо, что более вероятно, постарается спасти попавшего в беду товарища. Как бы там ни было, его жизнь в один момент трансформируется от спокойствия к ежесекундному ожиданию опасности. Нельзя сказать, что ныряльщики не могут или не работают сообща на месте кораблекрушения, они очень часто так делают. Хорошие пловцы, однако, никогда не надеются друг на друга в том, что касается безопасности. Их принцип — холодная, решительная независимость и спасение своими силами.

Спуск ныряльщика вниз по якорному канату не очень похож на падение. Как правило, у него уходит от двух до четырех минут, чтобы достичь обломков судна, лежащих на глубине 200 футов. Во время спуска он практически невесом. Когда ныряльщик спускается на несколько футов, мир вокруг него голубой и прозрачный: ему видно солнце, рассыпающее желтый горошек на пергаментную поверхность океана. Он не видит особой жизни на небольших глубинах, хотя тунец или дельфин может проплыть мимо и подивиться этому странному силуэту и шумным, сплющенным снизу пузырькам. Сам ныряльщик слышит два основных звука: шипение его регулятора при вдохе и громкое бульканье пузырьков при выдохе; вместе они образуют метроном его приключения. По мере дальнейшего погружения пейзаж меняется, как в ускоренной съемке: течения, видимость, естественное освещение и морская фауна резко меняются, и все это непредсказуемо. Таким образом, даже простое погружение вниз по якорному канату — это уже приключение.

Ныряльщик опускается на глубину 190 футов. Теперь он лицом к лицу с погибшим кораблем, искореженным, растрескавшимся и изломанным так, как никакой Голливуд не в состоянии отобразить в своих фильмах-катастрофах, когда обычные предметы «выворачиваются» и приобретают форму, противоречащую всем законам природы. Трубы, кабели и провода выглядывают из открытых ран, видны системы трубопроводов. Стаи рыб, как россыпи стекла, заплывают внутрь судна и покидают его. Судно окутано растительной жизнью, и можно различить только основные части — винт, руль и бортовой иллюминатор. Многое из остального надо мысленно восстанавливать и представлять до тех пор, пока судно не станет единым целым в восприятии ныряльщика. Только в редких случаях, когда видимость хорошая, ныряльщик может надеяться на то, чтобы увидеть затонувшее судно целиком. В противном случае он видит только поперечные разрезы. Туннельное зрительное восприятие при действии наркоза позволяет ему видеть еще меньше.

У ныряльщика есть приблизительно двадцать пять минут, чтобы поработать, прежде чем он должен будет начать подъем на поверхность. Если он нырнул с готовым планом, он направляется прямиком к зоне кораблекрушения, которая его интересует. Большинство ныряльщиков держатся исключительно снаружи затонувшего судна. Они спускаются, чтобы прикоснуться к судну, поискать разбросанные вокруг предметы или просто пофотографировать. Их действия спокойны и размерены. Дух судна, тем не менее, обитает внутри. Именно здесь зафиксирована история, именно здесь можно обнаружить застывшие кадры последних минут человеческой жизни. Внутри находится оборудование с капитанского мостика — телеграфный аппарат, штурвал и компасы, по которым определялся курс судна. Здесь иллюминаторы, здесь погребены измерительные приборы с пломбами международных и национальных морских властей, здесь под покровом ила лежат карманные часы, чемоданы и праздничные бутылки шампанского. Только внутри останков судна ныряльщик может найти медный судовой хронометр с гравировкой изготовителя, и, возможно, на его циферблате застынет время гибели корабля.

Интерьеры затонувшего судна могут оказаться ужасающим сочетанием пространств, в которых порядок вещей разодран в клочья, а линейность искривлена настолько, что присутствие человека здесь теряет логику. Обвалившиеся потолки блокируют лестничные проходы. Девятифутовые дверные проемы становятся двухфутовыми. Помещения, в которых дамы игра-, ли в бридж или в которых капитан прокладывал курс, теперь перевернуты вверх ногами или опрокинуты на бок, а то и отсутствуют вовсе. Здесь ванна может оказаться на стене. Если океан вокруг погибшего судна опасен, он, по крайней мере, постоянен и простирается во все стороны. Внутри останков опасность может подстерегать в каждой трещине. Беда, как правило, случается внезапно. И для многих внутренности затонувшего судна — самое опасное место, которое они когда-либо видели.

Ныряльщик, проникший внутрь затонувшего корабля, особенно если он намерен погрузиться туда глубоко, должен воспринимать пространство иначе, чем на суше. Он должен видеть в трех измерениях, впитывая в себя такие концепции направления: повернуть налево, опуститься вниз, подняться по диагонали и продвигаться вдоль шва направо (вне воды это не имеет никакого смысла). Он должен запоминать все — каждый изгиб, поворот, подъем, спуск — и делать это на основе немногих видимых ориентиров, при том что почти все вокруг усеяно актиниями. Потеряет ли он направление, изменит ли ему память, пусть на мгновение, он начнет сам себя спрашивать: «Проплыл ли я через четыре помещения, пока достиг каюты капитана, или только через два? Я плыл налево, потом направо и направо, или направо, налево и направо до того, как спуститься к этой орудийной башне? Перешел ли я на другую палубу, не заметив этого? Это та труба, которую я видел у выхода из судна, или одна из шести труб, которые я встретил, обследуя его внутренности?» Эти вопросы означают беду. Они, по всей вероятности, означают, что ныряльщик заблудился.

Ныряльщик, затерявшийся внутри затонувшего судна, в огромной опасности. У него уменьшается запас воздуха, и если он не найдет выхода наружу, он задохнется. Если он найдет выход, но почти израсходует воздух в своих баллонах, у него будет недостаточно дыхательной смеси, чтобы произвести соответствующую декомпрессию. Наркоз, шипящий в его голове, как заезженная пластинка, без конца исполняет крещендо: «Ты потерялся, ты потерялся, ты потерялся…» У него возникнет соблазн найти выход наугад, но он тогда превратится в ребенка, попавшего в комнату кривых зеркал. Его слепые движения, почти без всяких сомнений, заведут его в один из многих тупиков и ложный путей, каждый из которых дезориентирует его еще больше. А воздуха у него будет все меньше, и время его будет подходить к концу. Вот как затерянные подводные пловцы превращаются в трупы.

Даже если ныряльщик держит направление, он должен справляться еще и с проблемой видимости. На глубине в 200 футов океанское дно окутано тьмой. Внутри останков кораблекрушения еще темнее, иногда там просто непроглядная тьма. Если бы видимость была вопросом всего лишь света, головной и ручной фонарь ныряльщика стали бы простым решением. Однако останки судна наполнены илом и обломками. Малейшее движение ныряльщика — рука, протянутая к тарелке, удар ласта, поворот, чтобы запомнить ориентир, — может поднять ил и закрыть видимость. В условиях такой непроглядной темноты искатель глубоководных кораблекрушений — это в большей степени искатель теней, ищущий силуэты останков так же упорно, как и сами эти останки.

Пузырьки от акваланга тоже не помощники ныряльщику. Воздух, который он выдыхает, поднимается и срывает с места ил и ржавчину над ним.

Одним своим дыханием ныряльщик вызывает ливень из хлопьев ржавчины, величиной от сахарной крупинки до горошины. Пузырьки приводят в движение и горючее, которое во всех случаях вытекает из баков и оборудования, затем расплывается по всему пространству места крушения; горючее превращается в мелкую пыль, которая попадает на маску ныряльщика и ему в рот. Теперь видимость еще больше ухудшается. Уже нет таких понятий, как направо и налево. Понятия «там» тоже не существует. В дымке ила, ржавчины и горючего привычная ориентация невозможна.

Чтобы не поднимать клубы ила, ныряльщик учится перемещаться с минимальными движениями. Некоторые двигаются, словно крабы, используя только пальцы, чтобы подтягивать тело вперед, а их ласты остаются неподвижными. Они не отталкиваются, чтобы подняться или опуститься, а накачивают и спускают воздух из плечиков и компенсатора плавучести, который расположен между телом ныряльщика и баллонами и служит для контроля плавучести. Когда они попадают в заинтересовавшее их место, они могут прижать к себе колени и руки, отрегулировать плавучесть и начать работать, стоя на коленях, при этом едва касаясь пола.

Это всего лишь промежуточная мера. Ныряльщик, который проводит достаточное время внутри затонувшего судна, все равно нарушит «обзор»; вопрос только в том, как скоро и как серьезно. Лишь только поднимется ил, выпадет ржавчина и расплывется горючее, видимость внутри затонувшего судна может быть нарушена на несколько минут, а то и больше. Если даже ныряльщик великолепно ориентируется, он не сможет видеть достаточно хорошо, чтобы выбраться наружу, а если он будет совершать частые движения, клубы ила начнут разрастаться. В условиях нулевого обзора ныряльщик может находиться в пяти футах от выхода, но так и не найти его. Осознание этого обостряется в результате азотного наркоза, когда малые проблемы раздуваются под гром «африканских барабанов», а нулевой обзор может показаться самой большой проблемой из всех. Во всепоглощающей темноте растерявшийся ныряльщик становится кандидатом в без вести пропавшие.

Вопросы ориентации и видимости составляют полный набор проблемы правильного восприятия. Однако ныряльщику приходится мириться с еще одной опасностью внутри останков судна, и это, возможно, более страшная опасность, чем все остальные. В пароксизме затопления корабля его потолки, стены и полы начинают крушиться. Когда-то обустроенное пространство теперь разодрано в клочья и наполнено электрическими кабелями, проволокой, погнутыми металлическими стержнями, кроватными пружинами, заостренными обломками сломанного оборудования, ножками стульев, скатертями, кусками трубопроводов и другими угрожающими предметами, которые когда-то незаметно обеспечивали жизнедеятельность судна. Все это висит в оголенном виде в пространстве, где работает ныряльщик. Все это может в любую минуту порвать ему шланг, патрубок и дюжину других выступающих наружу частей, которые составляют жизненно важные компоненты его снаряжения. Запутавшись во всем этом, ныряльщик становится марионеткой. Если он начнет резко высвобождаться, то может окончательно завязнуть во всем этом хаосе и станет похожим на мумию. В условиях плохой видимости почти невозможно избежать этих сетей, нет ни одного опытного ныряльщика-искателя кораблекрушений, который не оказывался бы в подобной паутине.

Ныряльщик, затерявшийся или запутавшийся внутри затонувшего судна, оказывается лицом к лицу со своим Создателем. Оттуда доставали страшные трупы — глаза и рты открыты в ужасе, несчастный пловец так и остается потерянным, ослепленным, крепко зацепившимся и прижатым. И все же странная истина относится к этим опасностям: ныряльщика редко убивает сама по себе ситуация. Скорее, реакция самого ныряльщика — паника — определяет, будет он жить или нет.

Вот что происходит с запаниковавшим ныряльщиком, попавшим в беду внутри затонувшего судна.

Темп его сердцебиения и дыхания ускоряется. На глубине 200 футов, где каждый вздох, наполняющий легкие воздухом, должен быть в семь раз больше объема, который нужен на поверхности, запаниковавший ныряльщик может исчерпать запас воздуха в баллонах так быстро, что стрелки на его манометрах начнут опускаться в красный сектор прямо у него на глазах. Это зрелище еще больше ускоряет его сердечный ритм и дыхание, что, в свою очередь, уменьшает время на то, чтобы решить проблемы. Более интенсивное дыхание означает более серьезное состояние азотного наркоза. Наркоз увеличивает панику. Это уже заколдованный круг.

Он реагирует на панику мгновенно и энергично. Но в глубоководном месте кораблекрушения, где каждая опасность влечет за собой другую, отчаяние ныряльщика настежь открывает двери перед катастрофой. Потерявшийся ныряльщик, впавший в панику, например, начнет метаться в разные стороны, чтобы найти выход. Его движения поднимут клубы ила, что ухудшит обзор до такой степени, что он ничего не будет видеть. Ничего не видя вокруг, он начнет искать выход с еще большим отчаянием; в этих метаниях он может запутаться в каких-нибудь проводах или сдвинуть с места тяжелый предмет, висящий у него над головой. Он дышит еще тяжелее. Он видит, как его манометры показывают резкое падение давления воздуха в баллонах.

Конечно, ныряльщик может попытаться попросить о помощи. Под водой звук хорошо распространяется, однако почти невозможно определить направление, так что, даже если кто-то услышит его крики, вряд ли можно будет определить, откуда они раздаются. Когда человек попадает в западню на затонувшем судне, его мозг начинает выдавать декларации, а не идеи: «Я умру! Выбраться! Выбраться!» Ныряльщик умножает усилия. Иголки наркоза впиваются глубже. Тьма. Вероятно, это конец.

В 1988 году Джо Дрозд, опытный ныряльщик из Коннектикута, поднялся на борт «Искателя», чтобы исследовать останки «Андреа Дориа». Это был его первый поход к знаменитому месту кораблекрушения — его сбывшаяся мечта. Чтобы обеспечить безопасный спуск, он добавил третий баллон с воздухом (небольшой запасной баллон, или «пони-боттл») к своему обычному комплекту дублей. «На всякий случай», — решил он. Дрозд и еще два ныряльщика проникли в обломки сквозь «дыру Гимбела», удобный прямоугольник, проделанный в отсеке первого класса в 1981 году Питером Гимбелом, наследником огромной сети универмагов Гимбела. Вход чернеет на фоне темно-зеленых глубин океана и идет прямо вниз на 90 футов — зрелище, от которого застывает кровь даже у самых опытных подводных пловцов.

Вскоре после проникновения внутрь судна, на глубине примерно 200 футов, один из комплектов регулирующих клапанов на спине Дрозда запутался в 90-футовом желтом полипропиленовом шнуре, который оставил после себя в качестве ориентира другой ныряльщик. В идеальных условиях ныряльщик попросил бы своих партнеров распутать его. На глубине 200 футов, когда в действие вступает наркоз, условия никогда не бывают идеальными. Дрозд потянулся за ножом; чтобы обрезать шнур и освободиться. Но вместо того чтобы протянуть правую руку, как он всегда делал, он схватил нож левой рукой, возможно, потому, что запутался именно с этой стороны. Неуклюжее потянувшись для того, чтобы перерезать запутавшийся шнур, он случайно надавил на выпускающий клапан своего сухого гидрокостюма, чего он никак не ожидал. Когда Дрозд перерезал поймавший его шнур, воздух из его гидрокостюма начал выходить, придавая ему отрицательную плавучесть. Он начал тонуть. С глубиной возросло действие наркоза. Наркоз стучал в его ушах, как огромный барабан.

Падая, Дрозд стремительно приближался к умственному тупику. Каждый раз, когда он тянулся, чтобы обрезать шнур, он выпускал больше воздуха из своего гидрокостюма и становился тяжелее. Наркоз нарастал, блокируя нормальные мысли, например, о том, чтобы переложить нож в другую руку. Дыхание участилось, наркоз усиливался. В нарастающем кризисе своего положения Дрозд полностью израсходовал воздух в первом из спаренных баллонов и ошибочно переключился на «пони-боттл», вместо второго, полномерного баллона. Несколько минут спустя Дрозд освободился от шнура. Примерно в это же время два его партнера поняли, что он попал в беду, и поплыли к нему на выручку Наркоз свирепствовал, его сухой гидрокостюм обтянул его еще сильнее, тело погружалось все стремительнее, и он истратил весь воздух из того, что он считал вторым основным баллоном.

Напарники нашли его. Один из них схватил Дрозда и попытался выплыть с ним из «Дориа», но после потери воздуха из гидрокостюма Дрозд был тяжелым, как свинец. Ныряльщикам надо было что-то предпринять, чтобы не дать Дрозду опуститься глубже. Один наполнил собственный гидрокостюм дополнительным воздухом, увеличив свою плавучесть, чтобы схватить Дрозда и выплыть с ним из останков «Дориа». Но теперь, почти лишенный воздуха и верящий, что оба его основных баллона пусты, Дрозд был охвачен настоящим ужасом. Он брыкался и толкал своих спасителей, в результате чего ныряльщик, уцепившийся за него, потерял захват. Этот ныряльщик, имевший теперь чрезмерную плавучесть и отпустивший отяжелевшего Дрозда, служившего ему противовесом, пулей вылетел из входа в «Дориа» и устремился к поверхности океана, не имея возможности при таком резком подъеме выпустить воздух из гидрокостюма, который надулся и сделал его плавучим. С каждым футом он поднимался на меньшую глубину с меньшим давлением. Вскоре этот ныряльщик оказался на глубине 100 футов и продолжал лететь наверх к солнцу. Если он вынырнет на поверхность без декомпрессии, он может пострадать от серьезного повреждения центральной нервной системы или погибнуть. Он не мог ничего сделать, чтобы вытравить воздух из гидрокостюма во время этого стремительного подъема. Якорного каната нигде не было видно, и он продолжал подниматься.

А там внизу, внутри «Дориа», Дрозд выплюнул регулятор изо рта (физиологическая реакция, порожденная слепой паникой), и ледяная соленая вода стала проникать в его легкие. Он стал рефлекторно ловить ртом воздух. Его туннельное зрение сузилось до полной темноты. Оставшийся партнер предложил Дрозду свой запасной регулятор, но Дрозд, все еще с ножом, дико замахал на него руками, его мозг был распылен в миллионы направлений; наркоз был в полной, безумной силе. Затем Дрозд развернулся и поплыл вниз, вглубь останков, с полным баллоном воздуха за спиной, без регулятора во рту, все еще отбиваясь от кого-то руками, разрезая океан на клочья. Он продолжал плыть, пока не исчез в черноте затонувшего судна, — оттуда он никогда уже не вернулся.

Другой ныряльщик, оставшийся на глубине, также пораженный наркозом и ужасом происшедшего, был близок к панике. Он проверил приборы и убедился в том, чего больше всего боялся: он давно исчерпал лимит времени и должен был начать декомпрессию. Он приступил к подъему, полагая, что он единственный из троих, оставшийся в живых.

К счастью, со вторым напарником произошло чудо. На глубине примерно 60 футов ему удалось стравить воздух из гидрокостюма и замедлить подъем. В тот же момент он заметил якорный канат — поддержку в океане от самого Бога — и поплыл туда. Он ухватился за канат, как за самую жизнь. Он был спасен, он выжил и не пострадал. Ныряльщик, который до последней минуты пытался помочь Дрозду, завершил декомпрессию и тоже выжил, обезумевший от страха, но невредимый. Дрозд погиб, имея полный баллон воздуха за спиной.

Не все ныряльщики поддаются панике, как Дрозд. Идеальный ныряльщик учится подавлять эмоции. В тот момент, когда он дезориентируется, теряет видимость, запутывается в чем-либо или оказывается зажатым, миллионы лет эволюции тут же требуют от него борьбы или бегства, а наркоз приводит в беспорядок его мозг. Он зажимает свой страх и застывает до тех пор, пока его дыхание не замедлится, наркоз не ослабнет и к нему не вернется здравый смысл. Таким образом он преодолевает свою человеческую природу и становится каким-то иным существом. Таким образом, освободившись от инстинктов, он становится чудом природы.

Чтобы добиться этого состояния, ныряльщик должен знать складки и изгибы страха, поэтому, когда страх сковывает его внутри останков судна, он ведет себя с ним, как со старым знакомым. Процесс привыкания может занять годы. Для этого часто требуются занятия, практика, наставничество, размышления и огромный опыт. На работе ныряльщик кивает, когда босс сообщает последние данные о продажах, но думает о своем: «Что бы ни случилось внутри останков затонувшего судна, помни: если ты дышишь, с тобой все в порядке». Оплачивая счета и настраивая видеомагнитофон, он говорит себе: «Если ты попал в передрягу внутри затонувшего судна, притормози. Остановись. Мысленно поговори с собой и успокойся». По мере того как он обретет больше опыта, он будет размышлять о том, что советуют ему все известные подводные пловцы: «Полностью устрани первую проблему и успокойся, прежде чем заняться следующей».

Обычный ныряльщик иногда начинает изо всех сил выпутываться из трудной ситуации, чтобы никто из других ныряльщиков не заметил его неловкого положения. Дисциплинированный ныряльщик готов пережить такую неловкость в обмен на жизнь. Дисциплинированный ныряльщик также менее подвержен жадности. Он знает, что ныряльщики, занятые лишь поиском трофеев, уже не думают об ориентации и выживании. Он помнит даже под воздействием азотного наркоза, что три четверти всех ныряльщиков, погибших на «Андреа Дориа», умерли с полными мешками трофеев в руках. Он знает, что это наркоз подсказывает слова, когда, подняв шесть блюд, ныряльщик видит седьмое и думает: «Я себе не прощу, если это блюдо поднимет кто-то другой». Он внимательно слушает капитана зафрахтованного судна, например Дэнни Кроувелла, который пускает по кругу ведро битых тарелок и погнутого столового серебра и говорит своим клиентам: «Я хочу, чтобы вы все посмотрели на это добро. Вот за что погиб один парень. Мы нашли это в его мешке. Внимательно посмотрите. Потрогайте. Стоит ли отдавать жизнь за это дерьмо?»

Как только ныряльщик покидает место кораблекрушения, он отправляется в путь к судну с другими пловцами. Если все проходит хорошо, он ощущает душевный подъем и триумф; если он под сильным действием азотного наркоза, у него может быть очень плохое самочувствие. Он теперь не может расслабиться. Путь к поверхности полон своих опасностей, каждая из которых способна вывести из строя даже самых лучших.

Как только ныряльщик обнаруживает якорный канат, он начинает подъем. Но он не может просто-напросто подниматься вдоль каната, словно воздушный шарик. Если он будет невнимателен во время такого подъема (возможно, увидит акулу или задумается), то может подняться выше критических точек, установленных для правильной декомпрессии. Хороший ныряльщик, вместо этого, добивается нейтральной плавучести во время подъема по якорному канату. В этом состоянии, близком к невесомости, он может продвигаться вверх с помощью легчайшего подтягивания или толчка и никогда не окажется в состоянии свободного плавания (при котором пропускаются важнейшие остановки) даже если отвлечется. По мере подъема он постепенно выпускает воздух из своего гидрокостюма и компенсатора, чтобы сохранить нейтральную плавучесть и предотвратить внезапное всплытие.

При спокойной воде ныряльщик, осуществляющий подъем и декомпрессию, проведет час или больше в бездействии, замирая на декомпрессионных остановках. Примерно на 60 футах, глубине его первой остановки, солнце, возможно, вновь появится, а океан вокруг него станет теплее. Вода может быть прозрачной или мутной, полной медуз и других мелких существ. Чаще всего она будет зелено-голубого цвета. В этом невесомом переходе между двумя мирами, свободный от наркоза и от ужасных опасностей на глубине, ныряльщик может наконец-то позволить себе стать экскурсантом, взирающим на собственное приключение.

На поверхности он плывет вдоль судна или под ним, чтобы добраться до металлического трапа, спущенного в воду со стороны кормы. Ему остается только забраться на борт, чтобы завершить свое погружение. Однако в штормящем море металлический трап превращается в дикого зверя.

В 2000 году ныряльщик Джордж Плейс, поднявшийся на поверхность после обследования прибрежного места кораблекрушения, добрался до трапа на судне ныряльщиков «Орлиное гнездо». Бушевали волны, туман застилал горизонт. При очередном подъеме судна в вертикальной качке ступенька трапа ударила Плейса снизу вверх по челюсти. Оглушенный и почти потерявший сознание, он отпустил руку. Его затянуло течение, оно дезориентировало его и стало относить от судна. Суда с ныряльщиками бросают за корму «свободный конец» (привязанный к бую), чтобы уносимый ныряльщик мог схватиться за него и подтянуться назад к судну. Плейсу никак не удавалось дотянуться до этого конца. Ныряльщик, которого отнесло за «свободный конец», рискует по-настоящему потеряться. Плейса очень быстро уносило прочь. Человек, видевший все с борта, побежал предупредить капитана Говарда Клейна. А тем временем Плейс скрылся из виду, он пропал. Капитан не мог просто перерезать якорный канат и отправить «Орлиное гнездо» в погоню: на этом же самом канате другие ныряльщики проходили декомпрессию. Тогда он схватил аппарат дуплексной радиосвязи, вскочил в свой небольшой быстроходный катер «Зодиак» и отправился на поиски потерявшегося ныряльщика. В течение секунд в нарастающем безумии волн Клейн тоже исчез из виду. Минуту спустя он радировал на борт «Орлиного гнезда», что подвесной мотор на его «Зодиаке» отказал. Он тоже дрейфовал и в условиях сильного шторма мог видеть судно с ныряльщиками только между гребнями океанских волн. К тому времени супруга Плейса, которая была на борту «Орлиного гнезда», отправила по радио сообщение о бедствии. Ей удалось связаться только с одним рыбацким судном, но оно находилось в часе хода от места бедствия. На том судне пообещали установить связь с кем-нибудь поближе. После этого никто не мог сделать ничего, кроме как молиться о том, чтобы Плейс не потерял сознание в безбрежной Атлантике.

Через тридцать минут Клейн привел двигатель своего «Зодиака» в чувство. Но его к этому моменту отнесло слишком далеко, чтобы хоть как-то надеяться на возможность найти Плейса. Он вернулся назад к судну ныряльщиков. Спустя короткое время на борт «Орлиного гнезда» поступила радиограмма. Рыбацкое судно, находившееся поблизости, заметило Плейса — в пяти милях от судна ныряльщиков и живого! Он держался на плаву больше двух часов. Клейн, который теперь поднял всех своих нырялыциков на борт судна, забрал и Плейса, рыдающего, но целого и невредимого. После этого ныряльщики на борту «Орлиного гнезда» поверили в чудеса.

Плейсу оставалось десять секунд, чтобы завершить девяностоминутное погружение, но он оказался лицом к лицу со смертью. Это был еще один пример истины, которая довлеет над людьми, увлеченными поисками глубоководных мест кораблекрушения, и которая определяет жизнь тех, кто так любит этим заниматься.

Во время погружения к глубоко затонувшему кораблю никто не может быть в безопасности, пока не вернется на борт своего судна.

ГЛАВА 3

СИЛУЭТ СМЕРТИ

«Искателю» потребовалось двадцать минут хода, чтобы последние огоньки ночной жизни побережья Нью-Джерси исчезли под серо-голубым горизонтом. Ходовые огни, белые на мачте, красные по левому борту и зеленые по правому, обозначавшие «движется моторное судно», были единственным видимым свидетельством того, что четырнадцать человек решили испытать судьбу.

Нэгл и Чаттертон поставили управление судном на автомат. Пройдет шесть часов прежде, чем «Искатель» выйдет к заданным координатам. Внизу, в салоне, пассажиры стаскивали с себя одежду и укладывались на деревянные, больничного типа, койки, установленные вдоль стен. Большинство без труда находили себе удобное местечко. Каждый стелил поверх койки одеяло или спальный мешок. Никто не рисковал ложиться раздетым на синие гимнастические маты, считавшиеся на «Искателе» матрасами. Есть романтические запахи моря, однако подушка, которую годами давили потные и пропитанные соленой водой ныряльщики, такие ароматы не источает.

Этой ночью Нэгл и Чаттертон трудились в рулевой рубке, остальные ныряльщики спали в кают-компании. А именно:

• Дик Шоу, 49 лет, Пальмира, Нью-Джерси, руководитель, лаборатория физики плазмы, Принстонский университет;

• Кип Кохран, 41 год, Трентон, Нью-Джерси, полицейский;

• Стив Фелдман, 44 года, Манхэттен, рабочий сцены, Си-Би-Эс;

• Пол Скибински, 37 лет, Пискатэвэй, Нью-Джерси, подрядчик земляных работ;

• Рон Островски, возраст неизвестен, биография неизвестна;

• Даг Робертс, 29 лет, Монмаут-Бич, Нью-Джерси, владелец косметического бизнеса;

• Ллойд Гэррик, 35 лет, Йардли, Пенсильвания, химик-испытатель;

• Кевин Бреннан, 30 лет, Брэдли Бич, Нью-Джерси, профессиональный водолаз;

• Джон Хилдеманн, 27 лет, Крэнфорд, Нью-Джерси, владелец компании, занимающейся земляными работами;

• Джон Юрга, 27 лет, Гарфилд, Нью-Джерси, управляющий магазином для аквалангистов;

• Марк Макмэйхон, 35 лет, Флорам Парк, Нью-Джерси, профессиональный водолаз;

• Стив Ломбардо, 41 год, Стейтен Айленд, Нью-Йорк, врач.

Некоторые из этих людей прибыли по двое и планировали погружаться вместе: Шоу и Кохран, Фелдман и Скибински, Островски и Робертс, Макмэйхон и Юрга. Другие предпочитали нырять в одиночку, многие — из соображений безопасности. («Напарник не может запаниковать и убить тебя, — думали они, — если его нет».) Большинство знали друг друга по прежним походам к глубоководным местам кораблекрушений или хотя бы понаслышке. Все до этого искали «тайные координаты», но находили лишь баржи и нагромождения камней.

Атлантика была добра к «Искателю» весь вечер. Примерно на восходе солнца система LORAN-C запеленговала судно примерно в полумиле от заданного места. Нэгл отключил автопилот, сбросил обороты спаренных дизелей и повернулся к экрану эхолота. В салоне начали просыпаться ныряльщики, поскольку затихшие двигатели — это своего рода будильник для нетерпеливых охотников.

Нэгл плавно подвел судно ближе к точке с секретными координатами. На электронном дисплее эхолота появился силуэт.

— По этим координатам что-то есть, — сказал Нэгл Чаттертону.

— Да, вижу, — ответил Чаттертон. — Похоже на судно, легшее на борт.

— Боже, Джон, похоже, что и лежит оно глубже, чем двести футов. Пройду над ним пару раз, чтобы лучше рассмотреть.

Нэгл повернул штурвал «Искателя», дал резко лево на борт, разворачивая корму вправо, выводя судно на очередной маневр, потом на третий и на четвертый (как говорят, «стриг лужайку»). Всякий раз он следил, как объект на дне океана обретал и терял форму на экране эхолота. При одном маневре прибор показывал глубину залегания объекта 230 футов, при другом — 260 футов. Бреннан, Юрга и Хилдеманн взобрались по трапу и вошли в рулевую рубку.

— Что там у нас, Билл? — спросил Юрга.

— Это ниже, чем я ожидал, — сообщил им Нэгл. — И что бы это ни было, оно лежит глубоко, а это не очень радует. Думаю, надо будет погружаться на двести тридцать футов.

В 1991 году не было ныряльщиков с опытом погружения на 230 футов. Даже самые храбрые из них, рискнувшие исследовать «Андреа Дориа», почти никогда не погружались к ее самой нижней части, т. е. на 250 футов. Большинство держалось в районе верхней точки кораблекрушения, на глубине примерно 180 футов, а самые лучшие испытывали себя, погружаясь на 230 футов, возможно, раз или два в год. Однако Нэгл продолжал твердить, что объект на эхолоте, по всей видимости, лежит на глубине 230 футов. И что еще хуже, он, похоже, выступает из песка всего на 30 футов.

Чаттертон мог нырнуть на глубину 230 футов, и они с Нэглом составили такой план. Бреннан и Хилдеманн забросят якорь-«кошку». Чаттертон нырнет и осмотрит то, что лежит на дне. Если объект будет стоить того, чтобы к нему нырять, а глубина окажется разумной, он привяжет к нему якорный канат. Если это будет паршивая баржа или груда камней или если глубина действительно окажется 260 футов, он отпустит «кошку», вернется на поверхность и отменит погружение. Нэгл согласился.

К этому времени остальные ныряльщики собрались на палубе, под рулевой рубкой, в ожидании вердикта. Нэгл открыл дверь, вышел и наклонился над поручнем.

— Внимание, девочки, — вот что я обнаружил. Эта штука лежит на глубине 220 или 230 футов, и при том она глубоко зарылась. Это все равно, что нырять к «Дориа», а может, и круче. Джон собирается нырнуть первым и проверить все на месте. Если это поганая мусорная баржа, мы ее не будем трогать и устраивать погружение. Если это что-то стоящее и не лежит на глубине, которая проглотит нас заживо, — мы спускаемся. В любом случае, мы ждем Джона. Никто не погружается, пока Джон не скажет о’кей.

Чаттертон собирал свое снаряжение на юте и облачался, в то время как Нэгл пытался зацепиться за останки якорем-«кошкой». Когда якорь вошел в захват, Нэгл заглушил двигатели судна. «Искатель» и объект на дне океана теперь были связаны между собой. Нэгл спустился на ют, где Чаттертон еще раз проверял свои приборы. Вскоре все, кто был на борту, собрались вместе, чтобы получить последние инструкции Чаттертона.

«Дай мне шесть минут и потом слабину. Тогда у меня будет время, чтобы нырнуть вниз и осмотреться. Если эта штука никому не нужна или лежит слишком глубоко, я выброшу наверх два стаканчика. Когда вы увидите их, это будет означать, что я не стану ничего крепить. Вытягивайте якорь, а я поднимусь вместе с ним. Если же вы увидите один стаканчик, убирайте слабину, — значит, я уже закрепил „кошку“», — говорил он Нэглу.

Чаттертон обернулся к остальным ныряльщикам: «На всякий случай, чтобы не было никаких проблем: никто не ныряет, пока я не закончу декомпрессию, не вернусь на борт и все вам не расскажу. Всем ясно?»

Ныряльщики кивнули. Чаттертон прошел к краю судна, вставил регулятор в рот, натянул на лицо маску и сверил часы. Шесть минут. Нэгл сверил часы. Шесть минут. Нэгл вернулся в рулевую рубку, отключил питание системы LORAN-C, спрятал в ящик стола последние графики, которые начертил эхолот на термобумаге. Ему нравились эти парни; они были его пассажирами и друзьями, но он не хотел рисковать и показывать кому-либо координаты. Юрга, Бреннан и Хилдеманн вернулись на бак. Чаттертон встал коленями на леер и прыгнул в океан, боком.

Оказавшись под поверхностью, Чаттертон сразу же поплыл к якорному канату, затем схватился за него и выпустил немного воздуха из компенсатора, чтобы уменьшить плавучесть. Течение начало кружить и толкать его, причем в разных направлениях, так, что якорный канат изгибался в форме буквы S, и Чаттертону пришлось изо всех сил вцепиться в него и спускаться, держась двумя руками, силясь, чтобы его не оторвало.

В спокойных водах такой спуск может занять минуты две. Через пять минут после погружения Чаттертон все еще боролся. «Мне сейчас оторвет задницу, а они дадут мне слабину до того, как я доберусь до места», — бормотал он сам себе. Когда его часы отсчитали шесть минут, он приземлился на металлический объект, окруженный песком. Частицы белого вещества пролетали по диагонали мимо его глаз в бурлящей, темно-зеленой воде и напоминали рождественский снегопад в сентябре. В условиях слабой видимости (всего 5 футов) он видел только пятна ржавчины на металле, а над ним — закругленные поручни и какой-то овальный выступ. «Довольно странная обтекаемая форма для баржи», — думал он. Чаттертон посмотрел на свой глубиномер: 218 футов. Песок под ним был, похоже, на глубине 230 футов — крайний предел, на который могут погружаться люди. Он поискал высокую точку для крепления и заметил то, что показалось ему стойкой, примерно на глубине 210 футов. Пришла слабина, ей удалось добраться до него сквозь бурлящие сверху воды. Чаттертон взял якорь-«кошку», подплыл к стойке и привязал якорь к ней, обмотав всеми пятнадцатью футами цепи. Якорь был надежно закреплен. Он взял один пенопластовый стаканчик из сумки и выпустил его. Погружение состоится.

С борта «Искателя» команда всматривалась в волны. Когда появился сигнал от Чаттертона, Юрга бросился к рубке и настежь открыл дверь. «Он поднял один стаканчик! — кричал Юрга. — Мы будем погружаться!»

Команда убрала слабину якорного каната, крепко намотала канат на брашпиль и присоединилась к остальным ныряльщикам на юте «Искателя». Чаттертон проведет на дне, по всей видимости, двадцать минут, что будет означать для него потом час декомпрессии. Никто не двигался к своему снаряжению. Все ждали Чаттертона.

А на океанском дне Чаттертон прикрепил стробоскопический фонарь к якорной цепи. Белые частицы продолжали пересекать по косой линии черно-зеленую панораму океана, ограничивая зону обзора Чаттертона до десяти футов, не больше. В луче головного фонаря Чаттертон мог определить общие очертания корпуса судна. Однако этот корпус виделся ему плавно округленным, имеющим элегантную форму, созданную не для перевозки грузов или доставки припасов, а для незаметного скольжения. На глубине 205 футов он достиг верхней точки кораблекрушения и стал подтягиваться вперед, борясь с течением, крепко держась за конструкцию под ним, чтобы его не отнесло в сторону. С каждым новым футом продвижения вперед возникал новый кадр, выхваченный его пытливым головным фонарем, а предыдущая сцена уходила в черноту; таким образом, осмотр Чаттертоном объекта больше напоминал слайд-шоу, чем кинофильм. Он двигался медленно, чтобы запомнить каждое изображение. Значительная часть объекта была покрыта белыми и оранжевыми анемонами, скрывая силуэт того, что лежит внизу. Спустя несколько секунд, Чаттертон добрался до места, наполненного погнутыми и поржавевшими трубами, с путаницей обрубленных и обрезанных электрических кабелей, напоминавших всклокоченные волосы. Ниже этого вместилища сломанного оборудования, прилепившегося к останкам судна, лежали четыре неповрежденных цилиндра, каждый примерно шесть футов в длину. «Это трубы, — думал Чаттертон. — Это баржа для перевозки труб. Черт! Это, наверное, бункеровщик или баржа для вывоза отходов».

Чаттертон продолжал двигаться вдоль верхней части затонувшего судна. Наркоз начал гудеть в глубине мозга, как приглушенный музыкальный автомат. Через несколько секунд он обнаружил люк и остановился. (На баржах нет таких люков.) Затем подплыл ближе к люку, который располагался под углом к корпусу. Ему показалось странным подобное расположение люка: они предназначены для того, чтобы люди и предметы попадали внутрь судна, так что они должны вести прямо вниз. Чаттертон просунул голову в люк, и внутреннее пространство осветилось белым под лучом его головного фонаря. Это был отсек. Чаттертон был уверен в этом потому, что сохранились стены. Вспугнутая рыба с широкой головой и растопыренными усами проплыла мимо лица Чаттертона, быстро глянула прямо ему в глаза, развернулась и снова исчезла внутри обломков судна. Видимость в этом пространстве, защищенном от частиц, плавающих в океане, была отличной. Возле одной из стен лежал предмет. Чаттертон застыл, всматриваясь в его силуэт. «Эту штуку, — думал он, — не спутаешь ни с одним предметом в мире». Сердце Чаттертона отчаянно билось. Не привиделось ли ему все это? Может быть, наркоз действовал сильнее, чем он предполагал? Он закрыл глаза на мгновение и открыл их снова. Силуэт оставался на месте.

Стабилизаторы, винт, сигарообразный корпус… Силуэт из страшных книг и фильмов. Силуэт, пугавший его еще в детстве. Силуэт смерти!

Торпеда…

Целая, нетронутая торпеда.

Чаттертон напрягся всем телом. Он начал разговаривать сам с собой. Частично, чтобы проверить действие наркоза, частично — потому, что это было слишком важно, чтобы переживать это молча.

— У меня наркоз, — говорил он себе. — Я на глубине двухсот двадцати футов. Я выбился из сил, борясь с течением. У меня могут быть галлюцинации.

— Ты на субмарине, — отвечал он сам себе.

— В этой части океана нет субмарин. У меня есть книги. Я их изучал. Здесь нет субмарин. Это невозможно.

— Ты на субмарине.

— На меня действует наркоз.

— Такая форма присуща только торпеде. Помнишь эти обтекаемые края корпуса, которые предназначены для скольжения? Это подлодка. Ты только что обнаружил подлодку.

— Это потрясающее погружение.

— Нет, Джон, это больше, чем потрясающее погружение. Это как находка Священного Грааля.

Чаттертон убрал голову из люка. Минуту назад он понятия не имел, в каком месте кораблекрушения находится. Теперь торпеда стала для него маяком. Он знал, что подлодки выстреливали торпеды с обеих сторон, а это означало, что он был либо в районе носа, либо у кормы. Торпеда была ориентирована по течению. Чаттертон подумал, что если он отпустит руки и поплывет по течению, то вскоре доберется до одной из частей судна и легко определит, нос это или корма. Но как только он отпустил руки, течение внезапно очнулось и заревело, как бы изнутри самой субмарины — разъяренный выхлоп долго спавшей машины, теперь проснувшейся. Течение пронесло Чаттертона мимо якорного каната, стремительно таща его в конец затонувшего судна. Еще секунда, и его швырнет в пустоту. Он инстинктивно выставил перчатку, и тут что-то твердое ударило его по руке. Чаттертон ухватился за погнутый кусок металла в самом конце затонувшей субмарины. За этим металлом был только океан и песок… Он глубоко вздохнул и восстановил равновесие. Перед ним был край затонувшего судна.

Чаттертон видел раньше фотографии подлодок. Нос округлен и скошен вниз, в то время как верхняя часть кормы горизонтальна, чтобы можно было разместить под ней винты и руль. Он был впереди. Это был нос субмарины.

Он внимательно осмотрел морскую растительность и степень коррозии металла затонувшей субмарины. Нельзя было ошибиться в возрасте корабля, перед ним была субмарина времен Второй мировой войны. Он знал из книг, что в этом районе не было затопленных американских подводных лодок. Он снова посмотрел на останки погибшего судна. В какой-то момент он даже боялся об этом подумать. «Я на германской подлодке, — произнес Чаттертон вслух. — Я на германской подлодке времен Второй мировой войны».

Теперь Чаттертон исчерпал свой двадцатиминутный лимит пребывания под водой. Он поплыл назад к стробоскопическому фонарю, который ранее прикрепил к якорному канату, держась ближе к корпусу затонувшей субмарины, чтобы защититься от свирепого течения. Плывя, он рассматривал обтекаемые края корпуса, которые открывались перед ним, изящные изгибы, рассчитанные на скрытность, изгибы, которые и сейчас скрывали тайну.

Чаттертону пора было подниматься. Его первая по графику декомпрессионная остановка должна быть не выше 60 футов. По пути наверх, когда действие наркоза стало ослабевать, он начал спорить сам с собой: «Может, ты видел не торпеду. Может, ты видел вентилятор внутри баржи для перевозки труб. Когда люди возвращаются с глубины 230 футов, они каждый раз несут всякую чушь, а теперь и ты хочешь, как эти парни, сообщить еще одну глупую историю». Но он был уверен, что контролировал действие наркоза. Это была торпеда. Это был нос германской подводной лодки.

Чаттертон сделал первую остановку на глубине 60 футов. Вода освещалась солнцем и была теплая. Остатки наркоза испарились. Он с абсолютной четкостью мысленно воспроизвел силуэт торпеды. Каталог затонувших субмарин, который он изучал несколько лет назад, возник в его памяти, словно досье. Некоторые были в сотнях миль к северу, другие — в сотнях миль к югу. Здесь не было ни одной. А могла команда остаться на борту? Могла это быть германская подлодка с командой на борту, о которой не знал никто в мире, кроме него? Слишком фантастично. И что она делала в водах Нью-Джерси?

Чаттертон поднялся до 40 футов и завис в очередной раз. Теперь он вспомнил сон, который приснился ему несколько лет назад, о том, что он нашел загадочную субмарину. В том сне обнаруженная им субмарина была русская, и вся команда осталась на борту. Это был великолепный сон, но особенность состояла в том, что он тут же понял, что это сон, и понял это в первые секунды после пробуждения, поскольку такие чудеса в жизни никогда не случаются.

Чаттертон поднялся до 30 футов и сделал следующую остановку. У него было еще двадцать пять минут на декомпрессию до того, как он мог подняться на поверхность и рассказать остальным о своей находке. Ныряльщики на судне следили за пузырьками воздуха, которые поднимались вдоль якорного каната, и терпеливо ждали появления Чаттертона. «Меня это ожидание убивает, — сказал Бреннан остальным. — Надо что-то делать».

Бреннан, с длинными волосами, усами а-ля Фу Манчу и манерами «крутого и забойного парня», вполне сошел бы за менеджера гастролей Grateful Dead,[1] если бы не был на самом деле фанатичным ныряльщиком. Практически все ныряльщики на борту «Искателя» предпочитали современный сухой гидрокостюм, надежно защищавший от сорокоградусных температур (по Фаренгейту) на дне Атлантики. А вот Бреннан хранил преданность своему подранному, заклеенному эпоксидным клеем и залатанному мокрому костюму, который он одевал, если надо было достать потонувшую мототележку для гольфа или отремонтировать бассейн на задних дворах богатеев. Кое-кто считал своим долгом отпустить шутку о его старинном снаряжении: «Кевин, твой костюм относится к неолиту или мезозойской эре?»

«Вы, парни, хотите быть розовыми и теплыми, — парировал Бреннан. — Я носил этот же костюм, когда спускался к „Дориа“, дружище. К „Дориа“! Я в этой штуке подвижнее, чем вы все вместе взятые. И, черт возьми, если я хочу пописать, я писаю. А вы, лентяи в „сухих“ костюмах, должны все это таскать с собой. К чертям такое дерьмо! Я писаю!»

Ныряльщики слушали такое объяснение и только качали головами. В зоне «Дориа» было сорок градусов, и мокрый костюм согревал так же, как футболка. Но Бреннан поднимался на поверхность после девяноста минут в таких температурах, сжимая в руках какой-нибудь потрясающий артефакт или жирного омара. Ухмыляясь во весь рот, он вылезал из своего залатанного мокрого костюма, погружение за погружением, и каждый раз успешно. В нем, похоже, было что-то от самого Гудини.

По мере того как пузыри, которые выпускал Чаттертон, продолжали подниматься вдоль якорного каната, Бреннан облачился в свой фирменный минималистский наряд. Он не верил во все это запасное снаряжение и новейшие штучки и говорил, что парни выглядели в них, как новогодние елки. Бреннан считал, что чем меньше надето на ныряльщике, тем меньше может сломаться и тем быстрее можно нырнуть, если ждать больше нет сил.

Уже через несколько минут Бреннан махнул за борт «Искателя». Считанные секунды спустя он был рядом с Чаттертоном, который все еще зависал, все еще пытался совместить чудо своего открытия со здравым смыслом. Бреннан напугал его, похлопав по плечу, затем, подняв вверх ладони и пожав плечами: понятный всем знак «Что случилось?» Чаттертон достал планшет для письма и карандаш из сумки с принадлежностями и написал всего одно слово крупными жирными буквами: «СУБМАРИНА».

На какой-то момент Бреннан застыл. Затем начал кричать сквозь редуктор. Слова вылетали, как сквозь две подушки, но их можно было разобрать.

«Ты шутишь, Джон? Ты уверен? Это правда?»

Чаттертон кивнул.

Бреннан завопил: «О Боже! Вот дерьмо! Господи Иисусе!»

Бреннан был готов нырнуть прямо вниз к останкам корабля и забрать субмарину себе. Но это была не та информация, которую правильные крутые парни стали бы утаивать. Он устремился вверх по якорному канату, вынырнул на поверхность и выхватил регулятор изо рта.

«Эй, Билл! Билл!» — звал он Нэгла, который был все еще в рулевой рубке. Нэгл выскочил оттуда, думая, что Бреннан попал в беду (ныряльщик не выскакивает из воды и не кричит, пробыв там всего минуту, если только он не попал в передрягу).

«Какого черта случилось, Кевин?» — спросил Нэгл.

«Эй, Бил! Бил! Подумай только: Джон говорит, что там субмарина!»

Нэглу не надо было лишних слов. Он сбежал вниз по трапу рулевой рубки и собрал остальных ныряльщиков: «Чаттертон говорит, это подлодка».

До этого момента у многих ныряльщиков оставались большие сомнения в том, что стоит обследовать новое место кораблекрушения на глубине 230 футов, но слово «подлодка» развеяло все сомнения. Ныряльщики бросились к своему снаряжению. А Нэгл, доведенный алкоголем до бессилия и не способный на глубокое погружение, так и не сдвинулся с места. Бреннан снова вставил в рот регулятор, вцепился в якорный канат и направился вниз, показав двумя кулаками: «Дай дорогу!», когда миновал Чаттертона. Несколько минут спустя, когда Чаттертон поднялся к 20-футовой остановке, остальные одиннадцать ныряльщиков пролетели мимо него спешным порядком к только что открытому месту кораблекрушения. У Чаттертона не было возможности проинструктировать людей об опасностях и глубине залегания останков судна. Он не мог также сообщить информацию о субмарине, нижняя часть которой лежала на глубине 230 футов, а до ее верхней части было примерно 210 футов. Это предел возможного для дюжины людей, опьяненных поиском. Он не мог удержать их от погружения в тот же день.

Когда Чаттертон завершил декомпрессию, он проплыл под «Искателем» и взобрался по алюминиевому трапу на корму. Нэгл ждал, опершись о кормовой леер, пока его протеже, Чаттертон, снимал маску и переодевался. «Джим Бим» ослабил его мышцы и рефлексы, окрасил кожу в желтоватый цвет, но не затронул сердце искателя — ту его часть, которая все еще верила, что мир, затуманенный алкоголем, был украшен историями, полными тайн. Он медленно подошел к Чаттертону, прикрыл глаза ладонью от солнца и кивнул другу. Он хотел произнести нечто, подобающее моменту, поскольку это был день, о котором всегда мечтали такие ныряльщики, как он сам и Чаттертон. Вместо этого двое мужчин просто смотрели друг на друга.

«Я так понял, что мы молодцы», — сказал, наконец, Нэгл.

«Да, Билл, — ответил Чаттертон, похлопывая друга по плечу, — мы молодцы».

Целую минуту Нэгл только покачивал головой и твердил: «Проклятье!» Всеми фибрами своего ненадежного тела он стремился к океану так же, как растения тянутся к солнцу. Никогда еще он так отчаянно не желал нырнуть в глубину, как сейчас. Он уже давно не брал с собой снаряжение. Но, глядя на Чаттертона, он мысленно давно уже был в воде.

«Расскажи мне об этом, Джон, — попросил Нэгл. — Расскажи мне все. Каждую подробность, все, что ты видел, чувствовал и слышал».

Вплоть до этого дня Чаттертон не мог поведать Нэглу что-нибудь новенькое. Какие бы головокружительные исследования не проводил Чаттертон на «Дориа» и других крупных кораблекрушениях, Нэгл побывал там раньше него, и это заставляло Чаттертона забираться в еще более опасные и глубокие места, чтобы добраться в один прекрасный день туда, куда не заглядывал сам великий Билл Нэгл. По широко открытым, как у первоклассника, глазам Нэгла он понял, что этот день наступил. Он рассказал Нэглу все.

Закончив рассказ, Чаттертон ждал, что Нэгл начнет задавать технические вопросы, выуживать из него подробности о степени разрушения металла, толщине ила внутри торпедного отсека. Вместо этого Нэгл сказал: «Эта субмарина может меня изменить. Она может стать для меня стимулом, чтобы вернуть здоровье. Эта штука вернет меня к жизни».

Когда Нэгл помогал Чаттертону снимать снаряжение, 230 футами ниже другие ныряльщики приступили к обследованию останков подлодки. С того времени, как Чаттертон покинул субмарину, течение ослабло, позволяя тем, кто так хотел проплыть вдоль корпуса, сделать это без опасения выбиться из сил.

Островски и Робертс осматривали силуэт затонувшего судна и пологую верхнюю палубу, и оба признали в нем подводную лодку. Они плыли медленно, стараясь дышать ровно, несмотря на возбуждение, пока не зная, движутся ли они по направлению к носу или корме. Вскоре они достигли дыры в верхней части корпуса, которая, похоже, была проделана неким, направленным вовнутрь взрывом (сталь не выгибается так сама по себе). Они просунули внутрь головы, и свет их фонарей осветил целый зверинец из сломанных труб, механизмов, заслонок и переключателей. Они выгнули шеи и высветили электрические провода, свисающие с потолка, подобно птичьим гнездам. Их дыхание участилось — ведь именно в этом отсеке могла храниться тайна, и если быстро заплыть туда и выплыть, то можно установить принадлежность затонувшей субмарины. Но они все же не отважились заплывать туда, так как понимали, что там есть сотни ловушек, способных погубить нетерпеливого ныряльщика.

Шоу и Кохран осмотрели сигарообразный силуэт судна и оценили степень распада. У обоих был опыт обследования затонувших кораблей времен Второй мировой войны, и эти останки, по их мнению, подверглись той же степени разложения, что и те корабли, которые они видели. Большую часть времени они потратили на то, чтобы сдвинуть заслонку, которая заинтересовала Кохрана, но та никак не поддавалась.

Хилдеманн, который нырял один, испытал больше трудностей с тем, чтобы поверить, что груда металла, на которой он стоит, — субмарина. Все поменялось, когда он подобрался к носу затонувшего судна, возвышавшегося примерно на десять футов из песка, где он увидел длинную узкую трубу, торчавшую из корпуса. Он читал книги о подлодках и знал, что это была труба торпедного аппарата — выход в океан для этого снаряда.

Скибински и Фелдман решились отплыть на сорок футов от затонувшего судна, чтобы обеспечить себе более широкий обзор, — смелое решение на такой большой глубине и при такой плохой видимости. Они кивнули друг другу в знак согласия: подлодка. Эти ребята ныряли когда-то к «Техасской башне», одному из самых темных из всех глубоководных мест кораблекрушений на северо-востоке Атлантики, но здесь было еще темнее, поэтому они решили держаться ближе к стробоскопическому фонарю, прикрепленному к канату.

Макмэйхон и Юрга оставались над затонувшим судном. Они тоже поняли, что это субмарина. Поднявшись немного выше, они увидели балластные кингстоны вдоль корпуса — основу системы погружения подлодки. Минуту спустя Юрга обнаружил скошенный люк, который видел Чаттертон. Он тоже просунул туда голову и осветил внутреннее пространство, перед ним были хвостовые стабилизаторы и винт самого зловещего морского вооружения, когда-либо созданного. Ныряльщикам хотелось увидеть больше, но еще на борту «Искателя» они договорились о том, что на такой глубине их главной задачей будет держаться недалеко от якорного каната и оставаться живыми.

Бреннан, который добрался до судна первым после Чаттертона, дюйм за дюймом шел против течения в направлении того, что он принял за нос субмарины. Он позволил себе продрейфовать чуть дальше и оказался в двадцати футах спереди от затонувшего судна, затем он развернулся лицом к носовой части подлодки. Вытравив немного воздуха из компенсатора, он мягко опустился на песок и встал на колени. Он так и стоял, словно в молитве, в благоговении перед этой огромной, внушительной массой. Течение начало бесноваться, но Бреннан будто врос в песчаное дно. «Не могу в это поверить, — думал он. — Я знаю, что это подлодка. Я знаю, что она немецкая. Вы только посмотрите! Она идет прямо на меня, как в первых кадрах из „Das Boot“.[2] Я даже слышу музыку из фильма».

Сквозь пелену его удивления и наркоза внутренний голос сумел предупредить его о течении. Он поплыл назад, борясь с водой при каждом взмахе, пока не достиг якорного каната, в состоянии тяжелого наркоза, запыхавшийся и с головокружением. «Я никогда не оставлю в покое это затонувшее судно», — пообещал он себе и начал подъем к «Искателю».

В период 1939–1945 гг. Германия вооружила свой флот 1167 подлодками. Благодаря своей способности незаметно подкрадываться к неприятелю, каждая из них стала идеальным и ужасным отражением инстинктивного человеческого страха: тихая смерть таится повсюду, постоянно. Некоторые подлодки безнаказанно подбирались на расстояние нескольких миль от берегов США, достаточно близко, чтобы послушать по радио джаз и увидеть в свои перископы фары проезжающих авто. Всего за один месяц 1940 года немецкие подлодки потопили 66 кораблей, потеряв при этом всего одну боевую единицу. Тела убитых моряков с потопленных подлодками кораблей в течение всей Второй мировой войны выносило на американские берега. Зрелище было жутким. Но куда страшнее было осознавать, что убийцы могут быть где угодно, и их нельзя ни увидеть, ни услышать.

Из упомянутых 1167 германских подлодок 757 были потоплены, захвачены, уничтожены во время бомбардировок в своих портах или на иностранных базах, либо вышли из строя в результате аварии или столкновения. Из 859 субмарин, покинувших базы для патрулирования вдоль линии фронта, 648 были затоплены или захвачены в ходе морских операций. Таким образом, потери составляли более 75 процентов. Некоторые были потоплены кораблями или самолетами противника, экипажи которых не могли это подтвердить, другие наталкивались на мины, а некоторые гибли в результате отказа оборудования или ошибки кого-либо из команды. Поскольку большинство подлодок гибло под водой, о 65 из них не было никаких сведений. В мире глубин, не поддающихся исследованию, субмарины представляли собой непотревоженные могилы.

Однако вернемся к нашим ныряльщикам, успевшим подняться на борт «Искателя». Каждый из них был опьянен тем, что обнаружил погибшую субмарину. Все говорили о том, что это могла быть «U-550» — подлодка, по некоторым данным, затонувшая в Северной Атлантике и так и не найденная. (Это не могла быть американская «S-5»; многочисленные ныряльщики годами искали ее, обследуя океанское дно, и были уверены, что она лежит где-то недалеко от Мериленда.) Команда могла эвакуироваться — люк, похоже, открывали, хотя трудно было сказать наверняка. С субмариной, должно быть, произошло нечто разрушительное, так как никто не видел боевую рубку, наблюдательный пост и вход на верхней палубе субмарины с известными всем очертаниями, где находятся перископы и который служит центральным пунктом для капитана подлодки. Все задавали один и тот же вопрос: куда подевалась боевая рубка?

Пока ныряльщики спорили и обменивались мнениями, Юрга принес книгу «Эволюция и техническая история немецких субмарин», которую он взял с собой в экспедицию. Все ныряльщики стали внимательно рассматривать схемы и рисунки, чтобы сравнить их с увиденным на дне океана. Чаттертон узнал цилиндрические баллоны, которые он видел на погибшем судне, Юрга узнал кингстоны. Сомнений больше не могло быть — на глубине лежала немецкая подлодка.

Взволнованные, Чаттертон и Нэгл зашли в рулевую рубку. Якорь был поднят, Нэгл взял курс назад на Брилль. После этого состоялся его разговор с Чаттертоном один на один.

Это было историческое погружение, с этим они согласились, но открытие — это всего лишь полдела. Вторая половина задачи, и она значила все, состояла в идентификации судна. Оба с иронией относились к пловцам, которые гадали о принадлежности найденного ими затонувшего судна и не осознавали нелепость своих заявлений: «Мы нашли фарфор с датской маркировкой, значит, это затонувшее датское судно». Если Нэгл и Чаттертон просто объявят, что они нашли субмарину, что это будет за открытие? Но если с уверенностью заявить о принадлежности обнаруженной субмарины, дать ей имя, вот тогда будет написана история.

У Нэгла были и другие, более приземленные, причины, чтобы добиваться идентификации. Несмотря на свое истерзанное физическое состояние, капитан сохранил вкус к славе. Он знал, что идентификация субмарины гарантирует ему подтверждение его статуса легенды среди ныряльщиков и распространит его известность по всему миру, где не знают ни о боевом корабле «Сан-Диего», ни даже об «Андреа Дориа», но всегда настораживаются, услышав словосочетание «немецкая подводная лодка». Такая находка сделает его знаменитым, а точная идентификация судна привлечет новых клиентов. В редких случаях капитан судна ныряльщиков обнаруживает место кораблекрушения, а, по мнению ныряльщиков на борту «Искателя», он стал владельцем этой затонувшей подлодки. Значит, очень многие захотят совершать походы с человеком, который нашел пропажу, быть причастными к истории и лично знать того, кто в нее заглянул.

Нэгл и Чаттертон полагали, что будет достаточно погрузиться еще раз или два, чтобы поднять со дна некое четкое свидетельство с затонувшей субмарины: бирку, металлическую пластинку с названием изготовителя, дневник или что-то еще. А пока есть веская причина, чтобы никому не говорить ни слова о своей находке. Только что обнаруженная субмарина, особенно если она немецкая, привлечет внимание конкурентных ныряльщиков отовсюду. Некоторые могут даже попытаться выследить «Искатель» во время очередной экспедиции, чтобы установить координаты. Другие могут догадаться о примерном местоположении останков судна, потом подобраться к «Искателю», когда он будет на якоре в ожидании своих ныряльщиков, и он не сможет быстро сняться и уйти. Как только конкурент получит координаты, он тут же начнет действовать и украдет у «Искателя» признание и славу; не будет недостатка в пиратах, жаждущих нажиться на таком уникальном открытии. Но, по мнению Чаттертона и Нэгла, самая большая угроза исходила от одного человека, и им не надо было произносить имя того, от кого надо было пуще глаза хранить тайну об этом месте кораблекрушения.

Они имели в виду Белинду…

В 1991 году на Восточном побережье была всего горстка хорошо известных судов, обслуживающих ныряльщиков. Кроме уже хорошо знакомого нам «Искателя», там было судно «Уаху», базирующееся на Лонг-Айленде, — пятидесятифутовое, с корпусом из стеклопластика. Капитаном его был сорокапятилетний Стив Белинда, похожий на бочку, с лицом херувима и как будто весь сложившийся в гармошку под собственным 215-фунтовым весом. В 1980 году «Новости» объявили Белинду Королем Глубин, и, казалось, он и дня не мог прожить без того, чтобы не напомнить тем, кто его слушал, а особенно тем, кто не слушал, о своей коронации.

С того самого момента, когда Нэгл занялся фрахтовым бизнесом (это было в середине 1980-х), он и Белинда возненавидели друг друга. Никто, включая самих капитанов, понятия не имел, с чего вдруг возникла такая вражда, но в течение многих лет они осыпали друг друга взаимными обвинениями, словесными бомбами, наполненными шрапнелью, гибельной для репутации. Нэгл был запойным «бывшим», который подвергал опасности своих ныряльщиков и ругался с клиентами; Белинда был никчемный хвастун, который только и делал, что гонялся за наживой, выходил только к хорошо известным местам кораблекрушений, не утруждая себя поисками нового. Клиенты зачастую были вынуждены вставать на сторону того или другого; ныряльщик становился либо парнем Стиви, либо парнем Билли, но плохо было тому, кто признавался в этом. «Ты идешь на „Уаху“ на следующей неделе? — спрашивал клиента не верящий своим ушам Нэгл. — Да ты настоящий раздолбай, а не мужик! Да он оставит тебя с носом. Ты для него скот». На «Уаху» были аналогичные сцены, когда на борту появлялся ныряльщик, у которого хватало ума, чтобы заявить, как ему понравилось на «Искателе». Кто-то из команды «Уаху» мог во всеуслышанье сказать: «Полейте этого парня из шланга. От него воняет, как от „Искателя“». Когда один из клиентов «Уаху» признался в своей симпатии к Нэглу, он обнаружил книгу в твердом переплете, которую взял с собой почитать, на самом дне трюма. К 1991 году междоусобица Белинды и Нэгла стала притчей во языцех.

Для сторонников Нэгла враждебность Белинды была понятна: Нэгл был угрозой для титула Белинды. Конечно, Нэгл пил слишком много, но он оставался пытливым, оригинально мыслящим исследователем, мечтателем, человеком, который принимает вызов. И он был, как отмечало растущее число его клиентов, все-таки легендой среди ныряльщиков. Многие видели, что Белинда совершил всего лишь малую часть того, что сделало Нэгла таким известным, в нем почти не было того духа первооткрывателя, который присущ настоящему королю глубин. Белинда был явным перестраховщиком, человеком, который всегда пересидит штормовую погоду в порту, в то время как Нэгл всегда шел навстречу сердитым волнам. По мере того как росла репутация Нэгла как исследователя, клиенты переходили к нему на судно. Бизнес Белинды мог вполне выдержать такую миграцию, но вот чего он не мог пережить, так это непочтения к его «трону».

Однако вовсе не оскорбления Белинды беспокоили Нэгла, когда «Искатель» покачивался на волнах, находясь над загадочной субмариной. Он был уверен в том, что Белинда не остановится ни перед чем, чтобы перехватить у него находку. Он слышал истории о Белинде: если кто-то нырял с борта «Уаху», то должен быть отдать капитану любой из поднятых со дна трофеев, на который он укажет; Белинда, как бы шутя, говорил своим клиентам, что если они когда-нибудь поднимут судовой колокол с «Орегона», ныряя с «Уаху», то должны будут подарить его Белинде, иначе им придется добираться тринадцать миль до берега вплавь вместе с этой реликвией. У Белинды повсюду были друзья: в береговой охране, на других судах, среди рыбаков, в Ассоциации аквалангистских судов Восточного побережья, председателем которой он к тому же был. Нэгл был убежден, что если просочится хоть слово о найденной подлодке, Белинда начнет носом рыть землю, чтобы найти останки корабля, поднять трофеи и прославиться на весь свет.

Чаттертон считал, что даже если «Уаху» не найдет место крушения субмарины, это постараются сделать другие ныряльщики, желающие их обойти. Поэтому важнейшим условием должно быть сохранение тайны.

«Поскольку „Искатель“ зафрахтован на следующие две недели, — сказал Нэгл Чаттертону, — давай вернемся сюда 21-го, в субботу. Мы возьмем с собой только этих же парней, никого другого. Ребята пойдут с нами бесплатно, это будет награда для них. Только договоримся вот о чем. Никто из людей на борту ни единой душе об этом не скажет. Это наша субмарина».

«Согласен», — ответил Чаттертон.

Чаттертон оставил Нэгла управляться в рулевой рубке, сошел по крутому трапу и направился на ют. Он собрал всех ныряльщиков и попросил спуститься в салон для разговора. Один за другим ныряльщики расселись на койках, на полу возле тостера, под разворотами из «Плейбоя» на стенах; их волосы все еще стояли торчком от морской воды, у некоторых в руках были соленые крендельки или кока-кола. Чаттертон обратился к группе своим раскатистым голосом с лонг-айлендским акцентом.

«Это было классное погружение, — произнес он, — однако найти — это еще не все. Нам надо идентифицировать субмарину. Мы будем ее обследовать и писать историю. Мы с Биллом приняли решение вернуться на это место 21 сентября. Это будет частный рейс — приглашены только вы, парни. Больше никого не будет. Там, на берегу, найдется очень много ныряльщиков, которые убьют кого угодно, чтобы пойти с нами. Но они не пойдут. Поэтому, если вы решите не идти с нами, ваша койка будет не занята. Но мы должны держать все в строжайшей тайне. Одно только слово о том, что мы нашли субмарину, и человек двести будут наступать нам на пятки».

Чаттертон немного помолчал, и никто за это время не проронил ни звука. Он попросил всех поклясться хранить тайну «Каждый ныряльщик на борту, — сказал он, — должен присягнуть, что будет хранить молчание о том, что он видел сегодня на дне океана. Если другие будут спрашивать, что вы делали сегодня, отвечайте, что ныряли к „Паркеру“. И вообще, выбросите слово „субмарина“ из своего лексикона. Вы должны хранить молчание до тех пор, пока не будут идентифицированы останки судна. Это касается всех. Каждый из вас, парни, обязан с этим согласиться. Но если хоть один человек в этом салоне не в состоянии сохранить все в тайне, то следующее плавание будет, что называется, „лови-хватай“, открыто для всех. Поэтому я сейчас спрашиваю: все согласны?»

Надо сказать, что найм судна для погружения к затонувшему на глубине судну — не коллективное событие. Совместное присутствие на борту нескольких ныряльщиков — это всего лишь вопрос транспортировки, но не работы в команде; каждый составляет собственный план, ищет свои трофеи и делает собственные открытия. Ныряльщики к глубоководным местам кораблекрушения, как бы они ни были дружелюбны, предпочитают работать в одиночку, оставаясь один на один с океаном. В опасных водах это помогает им выжить. А теперь Чаттертон предлагает, чтобы четырнадцать человек стали единым молчаливым организмом. Подобные соглашения никогда не заключались на судах, фрахтуемых ныряльщиками.

На какой-то миг воцарилась мертвая тишина. Некоторым людям было особенно тяжело принять решение, ведь в этом плавании они встретились впервые.

Затем один за другим ныряльщики начали произносить по кругу:

— Я — за.

— Я тоже.

— Я не скажу ни единого лишнего слова.

— Рассчитывайте на меня.

— Мой рот на замке.

Итак, согласились все. Теперь это была только их субмарина!

* * *

«Искатель» парил назад к Бриллю на крыльях надежды. Ныряльщики по очереди листали книгу Юрги о немецких подлодках и пытались успокоить себя, выстраивая приблизительно такие предположения: «Мы знаем, что потребуется время на обследование, и оно, скорее всего, будет непростым, но если тщательно все сделать, можно быть уверенными в том, что мы идентифицируем эту субмарину». Однако в глубине души они прыгали от восторга и ликовали. Когда наступил вечер, они дали волю своей фантазии и стали выстраивать теории, объясняющие присутствие их подводной лодки, и в стремительном движении к дому все теории были возможны, каждая идея была вероятна: «Мог ли быть Гитлер на борту этой подлодки? Разве не было слухов, что в конце войны он хотел сбежать из Германии? Может быть, субмарина полна нацистского золота?» Шесть часов спустя, примерно в девять вечера, Нэгл на малом ходу причалил к своей стоянке, и ныряльщики принялись собирать снаряжение.

Один из ныряльщиков, Стив Фелдман, ожидал, когда Чэттертон выйдет из рулевой рубки. Из четырнадцати человек, присутствующих на борту этого судна, Фелдман считался новичком в спорте, имея всего десятилетний опыт. Он открыл для себя подводное плавание в возрасте тридцати четырех лет, после тяжело перенесенного развода. Он так увлекся плаванием с аквалангом, что мечтал стать инструктором, и с недавних пор вел курсы подводного плавания на Манхэттене. Многие из ныряльщиков на борту, включая Чаттертона, никогда не выходили с Фелдманом в море; чаще всего он совершал погружения в курортных теплых водах или за омарами (во время знаменитых набегов капитана Пола Хелпера по средам в водах неподалеку от Лонг-Айленда). Когда Чаттертон шел по юту, Фелдман остановил его.

— Джон, я хочу поблагодарить тебя, — сказал он, — это было крутое погружение. И оно важное, на самом деле важное. Не могу дождаться, когда пойдем туда снова. Я имею в виду, что я очень хочу вернуться, и я хочу сказать тебе с Нэглом спасибо за то, что взяли меня в такое плавание. Это как исполнение мечты.

— Для меня тоже, дружище, — ответил Чаттертон. — Это и есть мечта.

Тайна «Искателя» хранилась почти два часа. Около полуночи Кевин Бренная набрал номер своего близкого друга Ричи Колера, тоже из Бруклина.

В свои двадцать девять лет Колер был одним из самых опытных и отважных ныряльщиков к глубоководным местам кораблекрушений на Восточном побережье. Он был также страстным любителем истории и особо интересовался всем, что связано с Германией. Для Бреннана было бы предательством утаить такие удивительные вещи от своего друга. Колера пригласили бы в плавание на «Искателе», если бы не его натянутые отношения с Чаттертоном. Колер был одним из «парней Стиви», и, несмотря на то, что у него произошел полный разрыв с Белиндой, его отношения с Чаттертоном и Белиндой практически гарантировали, что его никогда не позовут с собой на погружение.

В спальне Колера зазвонил телефон.

— Ричи, эй, Ричи, проснись. Это Кевин.

— Который час?..

— Слушай, давай просыпайся. Мы нашли что-то очень стоящее.

— Что вы там нашли? Который час?

— В том-то и дело, Ричи, я не могу тебе сказать, что мы нашли.

Жена Колера повернулась на бок и сверкнула на него глазами. Он унес телефон на кухню.

— Кевин, прекрати говорить загадками. Говори, что вы там нашли.

— Нет, дружище, я дал клятву. Я обещал не говорить. Ты меня не заставишь.

— Слушай, Кевин. Если ты звонишь мне в полночь и говоришь, что вы нашли там что-то грандиозное, неужели ты думаешь, что я спокойно засну после этого. Выкладывай.

— Не могу, дружище. Я дал слово. Ты лучше попробуй угадать. Если скажешь правильно, я не буду отрицать.

И вот Колер, в нижнем белье, все еще с заспанными глазами, уселся за кухонный стол и стал угадывать. Пассажирский лайнер? Нет. Баржа? Нет. «Кайру»? Нет. «Каролина»? Нет. «Тексел»? Нет. Нет, нет, нет. Игра в отгадки продолжалась еще пять минут, ответ Бреннана каждый раз был отрицательным. Колер встал и начал ходить по кухне. Он раскраснелся.

— Кевин, дай подсказку! У меня полный тормоз.

Бреннан подумал. Затем с сильным, почти мультяшным итальянским акцентом он произнес:

— Это не надлодка, это…

— Что? — удивился Колер.

— Это тебе намек, — сказал Бреннан. — Хочешь — верь, хочешь — не верь. Это не надсудно, это…

— Ты что пьяный, Кевин?

— Это тебе подсказка, Ричи.

Пять минут Бреннан все повторял и повторял этот ключ к разгадке. Пять минут Колер ходил по кухне и клял своего друга, пытаясь заполнить пробелы и выстроить фразу, которую способен восстановить лишь бруклинец. И тут до него дошло: это не надлодка, это подлодка!

— Вы нашли подлодку?

— Черт возьми, да, Ричи, мы ее нашли.

Колер сел. Подлодка? В водах Нью-Джерси нет подлодок.

— Это должна быть «Спайкфиш», — выпалил наконец Колер, имея в виду американскую субмарину времен Второй мировой войны, потопленную в 60-х годах в качестве цели на учениях. — Точно, вы нашли «Спайкфиш».

— Нет, Ричи! Я стоял перед ней в песке на коленях, и я слышал музыку из «Das Boot» — да-да-да! Не говори никому. Это совершенно, совершенно секретно.

— Я сейчас же позвоню Биллу Нэглу, — сказал Колер. — Я должен участвовать в следующем плавании.

— Нет! Нет! Не делай этого, Ричи! Ты не должен никому говорить.

В конце концов Колер согласился оставить все в тайне. Так же, как Бреннан, в эту ночь он засыпал, мысленно прокручивая сцены из «Das Boot».

В тот же самый вечер Нэгл решил отпраздновать открытие. С каждым глотком горячительного идея о соблюдении такой тайны казалась ему все более эгоистичной, даже преступной. Звеня кусками льда в стакане, он решил позвонить Дэнни Кроуэллу, который был членом экипажа «Искателя», но в связи с деловыми обязательствами не смог пойти в плавание. Нэгл не стал говорить намеками: «Мы нашли немецкую субмарину, — пробормотал он. — Только никому ни слова».

На следующий день, когда Юрга вышел на работу в свой магазин для ныряльщиков, ему позвонил Джо Терзули, или Капитан Зеро, его приятель, капитан судна ныряльщиков. Терзули был лучшим клиентом магазина.

— Эй, Юрга, это Зеро. Как ваше погружение?

— Да, знаешь, неплохо. Это оказалось грудой камней, мы снялись и пошли на место гибели «Паркера».

— Что ж, ты хорошо провел время, — сказал Зеро. — Скоро увидимся, приятель.

Через пять минут телефон снова зазвонил. Юрга поднял трубку.

— Это Зеро! Я только что говорил с Ральфи, который говорил с Дэнни Кроуэллом, который сказал, что Нэгл сказал ему — это была субмарина!

У Юрги перехватило дыхание. Он с большой симпатией относился к Зеро, и ему было противно врать, но он дал клятву.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Зеро. Это были камни, дружище. Позвони Биллу.

Юрга положил трубку и стал быстро набирать номер Нэгла, пока до него не дозвонился Зеро.

— Билл, это Юрга. Что, черт возьми, происходит? Ты что, растрепался?

— Это все Дэнни Кроуэлл. Вот придурок! — взорвался Нэгл. — Я же просил его молчать!

Остальные ныряльщики, похоже, лучше умели хранить секреты. Кое-кто рассказал семье или друзьям-неныряльщикам, а другие не рискнули рассказывать даже своим женам. Вскоре весть о болтливости Нэгла дошла до Чаттертона. Он знал о слабости друга и не удивился. Он предложил, чтобы Нэгл сделал несколько разных заявлений: пусть в понедельник скажет, что нашел субмарину, во вторник — «Корваллис», в среду — «Каролину». И так — до тех пор, пока все перестанут ему верить. Нэгл пробормотал, что попробует. Чаттертон услышал звон льда в стакане. Им надо было удвоить бдительность, чтобы никто не увязался за ними в следующем плавании к месту кораблекрушения.

Две недели ныряльщики, переполненные ощущением тайны, провели в мучительном ожидании. Многие набросились на книги. Большинство работали индивидуально, дома или в местной библиотеке. Они изучали хроники кораблекрушений в регионе, сведения о субмаринах, исторические записи о боевых действиях на море времен Второй мировой войны. Они хотели больше узнать о любых субмаринах, которые, по сообщениям, затонули вблизи того места, где лежала их загадочная находка. Таким образом им удалось найти две субмарины.

В апреле 1944 года войска союзников потопили «U-550» в точке с координатами 40 градусов 9 минут северной широты и 69 градусов 44 минуты западной долготы. Эти координаты точно указывали ныряльщикам на район Нью-Джерси. Они бросились к своим навигационным картам и стали водить пальцами по меридианам и параллелям, пока не достигали пункта примерно в ста милях к северу от места загадочных останков, в принципе, в водах Нью-Джерси, но совпадение было неточным. И все же «U-550» оставалась ненайденной. Для большинства ныряльщиков разница в 100 миль была объяснима: возможно, место потопления «U-550» было зафиксировано неточно, возможно, «U-550» была только повреждена и прошла еще какое-то расстояние до места своей гибели. Что бы там ни было, «U-550» была единственной немецкой подлодкой, по имеющимся записям, потопленной в водах Нью-Джерси. Она стала для ныряльщиков самой вероятной версией.

Еще одним возможным вариантом была «U-521», потопленная в июне 1943 года в точке с координатами примерно 37 градусов 43 минуты северной широты и 73 градуса 16 минут западной долготы. И снова ныряльщики изучали свои навигационные карты. Это место находилось в водах Виргинии, приблизительно в девяноста милях к востоку от бухты Чинкотег. Хотя и не в водах Нью-Джерси, но этот пункт был всего в 120 милях к югу от загадочного места крушения. Так же, как и в случае «U-550», ныряльщики считали такое несоответствие объяснимым, поскольку «U-521» оставалась по-прежнему не найденной.

Ныряльщики звонили друг другу и, сдерживая дыхание, сообщали о своем открытии: нет никаких сомнений — это либо «U-550», либо «U-521».

Со своей стороны, Нэгл тоже провел кое-какие исследования по «U-550» и «U-521». Он дрожал от волнения, размышляя об этих историях и представляя себе последствия. Обе немецкие субмарины, по сообщениям, были потоплены недалеко от загадочного места кораблекрушения, и ни одна из них не была найдена. Для Нэгла это было подтверждением того, что найденная ими подлодка была «U-550» или «U-521». Он позвонил Чаттертону и попросил его заглянуть на «Искатель» после работы.

Ближе к вечеру Чаттертон поставил свой мотоцикл на парковку «Жуткого бара». Нэгла он нашел на задней палубе «Искателя» над кипой документальных данных, которые тот собрал. «Джон, поднимись на борт, ты должен это видеть, — позвал его Нэгл. — Ты готов выслушать несколько историй?»

После этого Нэгл устроил Чаттертону часовую лекцию о затоплении «U-550» и «U-521». С каждой новой подробностью Чаттертон становился все более уверенным, что ни одна из этих субмарин не была их загадочной подлодкой. Когда Нэгл завершил рассказ, Чаттертон покачал головой.

— Билл, это невозможно.

— Что значит — невозможно?

— Это ни одна из этих субмарин.

— Что за черт? Почему нет?

— Билл, посмотри на координаты места потопления «U-550». Это в ста милях от нашего места. Это огромное расстояние…

— Союзники могли ошибиться в координатах, — перебил его Нэгл. — Это было в пылу сражения. Кто-то ошибся. Это могло быть и опиской…

— Не могло, Билл. Там было три эсминца, которые сверили координаты, — посмотри на эти рапорты о нанесенных ударах. Ты хочешь сказать, что на трех боевых кораблях сделали три идентичные ошибки? Ты хочешь сказать, что на этих эсминцах знали, как найти Северную Ирландию, но не могли точно сориентироваться в американских водах?

Нэгл едва сдержался, чтобы не сказать грубость, и в глазах у него загорелась злоба. Чаттертон пожал плечами, как бы извиняясь.

— Ладно, тогда наше затонувшее судно — «U-521», — сказал Нэгл. — Если это не «550», значит, это чертова «521».

— Это и не «521», — сказал Чаттертон. — И тут речь идет о корабле ВМС Соединенных Штатов, который находится относительно близко от берега. Мы что, должны поверить, что ВМС не могут сказать, находятся они вблизи Балтимора или Брилля? ВМС не могут сказать, где они вообще? Как ты можешь быть в шестидесяти милях от берега и не знать, где ты?

У Нэгла на лбу проступили вены.

— Ладно, умник! Тогда которая из этих двух субмарин?

— Я не знаю, Билл. Но я уверен, что это ни та, ни другая.

Несколько дней спустя Чаттертон решил отправиться в Чикагский музей науки и техники, в котором была выставлена «U-505», немецкая подлодка типа IXC, захваченная союзными войсками в прибрежных водах Африки в 1944 году. Подлодку содержали в отличном состоянии, и она была открыта для публики. «Я хочу пройти внутрь субмарины и почувствовать ее, — сказал Чаттертон своей жене Кэти. — Я ничего не знаю о подлодках. Но я хочу попасть внутрь ее, постоять там и рассмотреть детали».

Авиакомпании требовали астрономическую сумму, чтобы лететь в середине недели и без предварительного заказа. Чаттертон заплатил. Он решил взять на работе выходной, несколько часов провести в Чикаго и в тот же вечер вернуться домой.

Чаттертон прибыл в аэропорт О’Хэйр в среду, 18 сентября. До возвращения «Искателя» к месту кораблекрушения оставалось всего три дня. Он взял такси до музея, который мог построить только Гаргантюа, и пошел по стрелкам, ведущим к подводной лодке. Он двигался вместе с нетерпеливыми приезжими школьниками, отвлеченно взирающими отставниками и немногими любителями военной техники и в уме высчитывал, сколько раз он сможет повторить экскурсию до обратного вылета в Нью-Джерси.

ГЛАВА 4

ДЖОН ЧАТТЕРТОН

В какой-то степени Чаттертона удивляло, что он до сих пор жив и может ходить по музеям. Он провел жизнь, полную труднейших испытаний, многие из которых могли закончиться смертью, и все эти эпизоды были немыслимы для экскурсантов, с которыми он стоял сейчас в очереди. Теперь, когда ему было сорок, он был женат, имел отличную работу, казалось, что его прошлая жизнь принадлежала кому-то другому. И все же, бывая в таких неожиданных для него местах, как этот музей, глядя на любой, самый незначительный предмет, он мог мысленно перенестись в прошлое. Выцветшая надпись желто-серой краской при входе вызывала в памяти 1970 год, заставляя его кровь бежать быстрее. Фотографии великого океана, висевшие на стенах вокруг, поднимали вокруг него волны его волшебного детства. Сегодня он, может быть, внешне и не отличался от всех, кто стоял позади и впереди него, но никто из этих людей даже не приближался к той жизни, которую прожил он.

Эта жизнь началась в сентябре 1951 года, когда у Джека и Патрисии Чаттертон появился первенец. Для 1950 года это была идеальная пара: Джек — выпускник Йельского университета, идущий вверх по служебной лестнице инженер аэронавтики компании «Сперри» (фантастическая работа в эру, когда слово «аэронавтика» ассоциировалось с образами марсиан и смертоносных лучей). Патриция — двадцатичетырехлетняя, только что закончившая карьеру манекенщица, чья стройная фигура и корона каштановых волос красовались когда-то на первоклассных подиумах, в том числе и за границей.

Когда Джону было три года, семья переехала в новый дом в сельском стиле в Гарден-Сити, фешенебельном пригороде Лонг-Айленда, в котором проживали менеджеры с Манхэттена, владельцы местных предприятий и знаменитый жокей Эдди Аркаро. Трудно было представить себе более подходящее место для воспитания ребенка. Гарден-Сити был безопасным и тихим местом, его дома с участками и цветное телевидение обещали американцам новый, более высокий уровень жизни.

Едва Джону исполнилось четыре года, Патрисия родила еще одного сына, Макрэя, названного так в честь ее отца. По мере того, как подрастали мальчики, росло и благосостояние обитателей Гарден-Сити. Целых четыре железнодорожных вокзала на Лонг-Айленде обслуживали город в то время, как большинство пригородных местечек довольствовались одним, и то, если повезет. У Чаттертонов был большой телевизор и электрическое отопление. У Джона был велосипед с цепной передачей, и он не скрипел.

Главным местом пребывания Патрисии был пляж. Она везла своих мальчиков сорок минут до Гигло-Бич, вдоль полосы барьерных островов вблизи южного побережья Лонг-Айленда. Здесь она выпускала на свободу Джона и Макрэя, которые улетали, как отвязанные воздушные шарики, их босые пятки огнем жег раскаленный песок, пока они не окунались в прохладу Атлантики. Отец Джона никогда сюда с семьей не ездил. Он был слишком занят, к тому же ему не нравились ни песок, ни соленая вода.

Соленая вода давала Джону ощущение жизни. Дома его мало что увлекало, в школе было так себе. Книги его занимали. С другом Микки Мэнтлом было тоже неплохо. Но когда он стоял по колени в воде Атлантики и вглядывался в горизонт, он как будто бы видел другой мир, о котором ему никто не рассказывал. Дома он стягивал через голову футболки, пахнувшие соленой водой, и это тоже была его жизнь.

Дома у Джона все было не так, как у друзей. Мать говорила с ним, не выбирая слова, и открыто выражала свои мысли. Отец Джона любил весело проводить время, но это не были игра в мяч, поездки на рыбалку, которые так любили отцы из телевизора. Джек часами просиживал дома за письменным столом, изучая уравнения из области аэронавтики и выкуривая свои ежедневные четыре пачки «Кента». Еще два мартини — и он был готов надеть вязаную шапочку и бегать трусцой по округе.

Джек стал прикладываться к бутылке все чаще, Патрисия попробовала уговорить его стать хорошим отцом. Он отреагировал тем, что стал еще больше работать, курить и пить. Патрисия решила, что, пока ее отец жив, ей будет лучше от Джека избавиться.

* * *

Отец Патрисии — Рэй Эммет Эйрисон — был отставным контр-адмиралом и героем ВМС, который десять лет командовал соединениями подводного флота в 1930-х, а во время Второй мировой войны водил боевые корабли. Для Патрисии не было лучшего примера храбрости, чести и верности, чем ее отец, адмирал Эйрисон. Он давно переехал в Южную Каролину — поближе к побережью. Она стала чаще ездить к нему, чтобы воспитывать мальчиков на примере деда.

Она рассказывала сыновьям о любви адмирала к подводным лодкам, о том, как жизнь каждого человека может зависеть от боевого товарища, о том, что даже самый «зеленый» матрос отвечал за боеспособность подводной лодки в той же мере, что и ее отец. Иногда она рассказывала истории о сражениях адмирала Эйрисона в водах Тихого океана во время Второй мировой войны. Но чаще она говорила мальчикам о том, что ее отец отличался от других мужчин. Она с гордостью рассказывала, как после войны отец, будучи сам на костылях, объехал всю Америку, чтобы посетить каждую семью погибшего моряка, служившего под его командованием, — он должен был лично сказать, как он ценил их всех. Патрисия рассказывала, как ее отец помогал семьям моряков деньгами и добрым словом, что превыше всего он ценил мастерство и упорство, что жизнь может не иметь границ для человека, у которого есть высокая цель и который никогда не сдается.

В третьем классе Джон однажды сыграл в школьной постановке роль Храброго принца. Это была не главная роль — та была отведена Прекрасному принцу. Ему не досталась и девушка, она тоже была предназначена Прекрасному принцу. В последнем действии его героя убивали. Но ему очень нравилась эта роль. Чем ближе была премьера, тем чаще он ловил себя на мысли: «Я и вправду похож на Храброго принца. Правда, я не так хорош собой, как Прекрасный принц, и девочкам я не нравлюсь. Но если у меня и есть что-то особенное, так это храбрость. Быть Храбрым принцем лучше, чем Прекрасным принцем. Я во что бы то ни стало должен быть бесстрашным».

Когда Джону исполнилось десять лет, перебранки между родителями стали постоянными. Он все больше времени проводил на пляже и развил в себе холодное чувство юмора и при этом смеялся каким-то особенным, утробным смехом, что поражало даже взрослых. «Твой парень похож на нас», — говорили друзья Патрисии. Тем летом кто-то из соседей разрешил Джону поплавать с простейшим аквалангом. Баллон был плавучий, так что мальчик оставался на поверхности. Но его голова была в воде, и он дышал (дышал в воде!), видел солнечные лучи, пронизывающие воду и устремляющиеся ко дну. Джону отчаянно хотелось спуститься, чтобы увидеть еще больше, но ему запретили нырять, и он напряженно думал, дыша под водой: «Если бы я мог спуститься туда, я бы узнал что-то настоящее».

В один из летних дней, когда Джону было двенадцать, он и его друг Роб Денигрис выехали из Гарден-Сити автостопом (в 1963 году это считалось в Америке безопасным предприятием). Они отъехали на 50 миль от дома, добравшись до небольшого местечка в графстве Саффолк. Джон и Роб пошли пешком по сельской дороге, высматривая что-нибудь интересное, что могло здесь встретиться, и вскоре наткнулись на старый дом в викторианском стиле. Место выглядело заброшенным: лужайка перед домом заросла, длинные ветви деревьев заслоняли окна со ставнями, внутри дома было тихо и темно, словно солнечным лучам надоели попытки туда, проникнуть. Мальчики осторожно приблизились. Они видели достаточно фильмов ужасов, чтобы проявить осторожность, однако полагали, что там, внутри, можно было узнать что-то о прошлом. Они толкнули дверь, и она открылась.

На втором этаже они обнаружили кипы газет не одного десятка лет давности, все еще неразвернутые. Они уселись на какие-то ящики и стали читать друг другу вслух разные истории — сказания о чужих людях из другого времени, заботы которых были им не совсем понятны. В подвале Джон нашел банки с консервированными фруктами (запас на несколько лет), и его поразил оптимизм, который исходил от этих банок: люди, жившие здесь, надеялись на то, что останутся в этом доме еще надолго, они думали, что станут наслаждаться сладостями и в будущем. Мальчики провели в доме несколько часов, даже не думая о том, чтобы причинить чему-либо вред. Когда наступили сумерки, они уложили все вещи на прежние места, даже старые газеты.

По дороге домой, снова автостопом, они пытались представить себе жизнь дома и его обитателей: банки с консервами указывали на присутствие женщины, окна не были заколочены досками, значит, обитатели покинули дом неожиданно, газеты мог оставить какой-то родственник через годы после того, как дом покинул последний его житель. Они выстраивали гипотезы, а время бежало.

Спустя несколько дней ребята хотели снова доехать автостопом до этого дома, но так и не смогли объяснить человеку, который подобрал их на дороге, куда им конкретно надо. Мальчики прошли по сельской дороге, но ничего не нашли. Они пытались найти дом на следующий день, и еще на следующий, однако каждый раз их попытки заканчивались неудачей.

Им отчаянно хотелось вернуться туда. Они предприняли полдюжины попыток, даже составляли карты, но так и не нашли дом и не узнали, где они побывали. Мальчики много путешествовали автостопом, но ни разу не встретили такое же интересное место.

Джон поступил в среднюю школу Гарден-Сити в 1965 году, когда первые морские пехотинцы высадились в Дананге. Он уже был высоким парнем, с коротко остриженными светлыми волосами и намечавшейся квадратной челюстью. Он легко заводил друзей, особенно среди парней, уважающих его необузданность, — черту, которая позволяла ему проехать автостопом пятьдесят миль или на полную вывернуть рукоять газа на мотоцикле.

В средней школе академические успехи Джона были неяркими. Однако к окончанию первого года он уже умел управлять впечатлениями, которые сопровождали его с начальной школы в виде неясных попутчиков. Гарден-Сити был изолирован от всего мира, как казалось Джону, со всех сторон закрыт защитным колпаком, который хранил обитателей от всего происходящего вокруг. Заботы их казались мелкими. Всех волновали такие вещи, как самый лучший загородный домик или дополнительные пневматические рессоры для нового «Мустанга», которые обещал поставить папа. Соседи утверждали, что они за соблюдение прав человека, и даже с пеной у рта доказывали пользу присутствия «черного мальчика» в средней школе, но в Гарден-Сити не жил никто из национальных меньшинств или из рабочего класса.

Учась в старших классах, Джон сохранил любовь к побережью. Но он даже и не мечтал о том, чтобы стать рыбаком мирового класса, или чемпионом по серфингу, или следующим Жаком Кусто. Помимо собственного деда, он не признавал никаких других героев. У него не было клички — факт, который, как он полагал, подытоживал его пребывание в средней школе. И его всегда сильно тянуло к океану. Каждый раз, когда он смотрел на Атлантику, он поражался грандиозности мира, лежащего за пределами Гарден-Сити.

В 1968 году, когда Джон учился в последнем классе, страна захлебывалась от сообщений об огромных потерях во Вьетнаме. У каждого было свое мнение по этому поводу, и Джон выслушивал всех. Но чем больше мнений воспринимал Джон, тем больше он подозревал, что эти люди ничего на деле, не знают. Не то чтобы он сомневался в их убежденности, фактически он восхищался их страстностью и чувствовал воодушевление эпохи, но его интересовала жизнь людей, стоящая за этими мнениями, и чем больше он спрашивал, тем больше убеждался в том, что мало кто хоть раз был в открытом мире и видел все собственными глазами.

К этому времени родители Джона развелись, и отец перебрался в Калифорнию. Однажды вечером он позвонил домой и спросил сына о его планах на будущее. Джон знал, что хотел услышать отец: он поступит в Йельский университет, а потом займется чем-то, достойным интеллектуала. Вместо этого Джон почувствовал, что сами собой из него вырываются совсем другие слова. Он сказал отцу, что хотел бы исследовать мир, но не как турист или интеллектуал. Ему нужны ответы на многие вопросы. Он сказал отцу, что еще не знает, куда отправится, но он должен это сделать, он должен увидеть все собственными глазами.

«Черта с два!» — взорвался отец. Дело в том, что Джек открыл собственное дело: изобрел «Бар-О-Матик», устройство, которое позволяет барменам разливать виски с содовой сразу по нескольким стаканам из одного крана. Он поднимался высоко, у него завелись деньги, и он решил, что Джон будет, работать у него на фирме.

— Это твой план, а не мой, — ответил ему Джон.

— Если ты этого не сделаешь, закончишь простым работягой.

Джон повесил трубку.

В начале 1969 года, во время последнего полугодия средней школы, одна из девушек в его классе ходила с черной повязкой на руке. Бомбардировщики «Б-52» провели недавно массированные рейды на цели недалеко от камбоджийской границы. Члены Американского движения протеста требовали, чтобы Соединенные Штаты оставили в покое Вьетнам. Девушка делала в этот день очень резкие заявления; она верила в свою антивоенную идею. Джон представлял себя солдатом, рискующим жизнью в бою, и думал, как бы он воспринял эту девушку с ее черной повязкой и поднятым кулачком, и не мог точно решить — он очень мало знал. А это было центральной жизненной проблемой Джона, прямо сейчас, в этом классе, рядом с этой девушкой и учениками, скандирующими «Да!» У него не было ответов. Он нигде не был и ничего не видел сам.

Джон ухватился за мысль: мир ему могут показать военные, вступив в армию, он сможет увидеть все собственными глазами. Он спрашивал себя, сможет ли убить человека или воевать за дело, которое потом будет, вероятно, презирать. И опять у него не было точного ответа. И тут его озарило: он может добровольно пойти в санитары. Как бы все ужасно ни выглядело, в качестве санитара он мог спасать людей вместо того, чтобы их убивать. Он мог оставаться с чистой совестью и самостоятельно искать ответы на самые важные вопросы мира.

Сначала он подумал о ВМС — войсках, в которых служил его дед. Но ВМС предоставляли особые условия для внуков своих героев, а Джон не хотел, чтобы его как-то выделяли. Другие войска не гарантировали получение конкретной специальности и только в сухопутных войсках ему пообещали сделать из него медика в обмен на четырехлетнюю подписку. Джон завербовался.

В январе 1970 года рядовой Чаттертон был приписан к нейрохирургическому отделению 249 общевойскового госпиталя в Осаке, Япония. Ему было восемнадцать. Каждый день в отделение доставляли раненых американских солдат: у одних не было задней половины черепа, у других были перебиты позвоночники, третьи метались в горячке, либо звали маму, либо лежали молча с перекошенными лицами. Чаттертон обмывал пациентов, делал перевязки, переворачивал их в постели, а они старались оправиться от ударов, нанесенных бездушными, жестокими машинами. Многие пациенты были ровесниками Чаттертона. Иногда солдат смотрел на него перед операцией и говорил: «Я парализован, парень». Находясь в отделении, Чаттертон пытался представить, что такое жизнь для человека восемнадцати лет, у которого нет половины тела.

Если какому солдату и везло в 1970-м, то этим солдатом был Чаттертон. Он ездил на поездах, пил пиво и часто обедал в местных «сукияки». Ему нравилась его напряженная и важная работа. Он видел мир, но был вдали от опасности. Но, наблюдая за искалеченными сверстниками, которых доставляли в отделение нейрохирургии, он стал задавать себе вопросы, которые не оставляли его в покое: «Что заставляет людей делать такое друг с другом? Почему это случается с нашими парнями? Что происходит по ту сторону горы?»

Чаттертон присматривался к раненым. Чаще всего он смотрел им в глаза, слушая инструкции врача о креслах-каталках и дыхательных трубках. Глаза пациентов, казалось, всегда были устремлены вдаль, как будто эти люди смотрели сквозь доктора. Чаттертону эти солдаты не напоминали героев из «Бригады легкой кавалерии». Они выглядели уязвленными, испуганными и одинокими. Но они были похожи на людей, которые знали нечто, чего не знал Чаттертон.

Шли месяцы, через отделение нейрохирургии проходили все новые и новые пациенты, и вопросы Чаттертона звучали все более настойчиво. Он поглощал газетные статьи, читал книги и искал собеседников, но все эти источники говорили только о политике. Они не могли объяснить, как мир мог дойти до всего этого. Он снова чувствовал, как тогда, на пляже, когда он был подростком, что ему все-таки придется пойти и увидеть самому.

Чаттертон стал говорить друзьям, что думает о переводе во Вьетнам. Их реакция была мгновенной и однозначной: «Ты спятил?!» Он обращался с просьбой к вышестоящим начальникам, но в ответ слышал, что служба в отделении нейрохирургии — одна из вершин солдатской карьеры. Он говорил им, что дело вовсе не в патриотизме или каком-то другом проявлении благородства: он просто хотел многое понять. Даже раненые уговаривали Чаттертона: «Не ходи, парень, это большая ошибка». Парализованный солдат твердил ему: «Оставайся здесь, отслужи свой срок и езжай домой. Я калека, но ты здоров, и ты должен уцелеть». Но Чаттертон подал рапорт о переводе. В июне 1970 года он был на борту самолета, направлявшегося в Чу Лай, Южный Вьетнам.

Чаттертон был приписан к 4 батальону 31 пехотной дивизии американской армии. После приземления ему приказали прибыть в батальонный медпункт на боевой позиции, недалеко от границы с Лаосом, место под кодовым названием Эл-Зи Уэст. Он прибыл на позицию поздним утром.

Примерно в полдень на позиции зазвонил телефон. Ответивший человек некоторое время молчал, потом пробормотал прямо в трубку: «Дерьмо». Вскоре все, кто был на позиции, зашевелились. Тыловой офицер вызвал Чаттертона: «Собирай вещи! Там при высадке из вертолета убили санитара. Займешь его место». Чаттертон не был уверен, что правильно расслышал, что сказал ему этот человек. Он сменял убитого санитара? Вертолет? Поле боя? Потом этот же человек начал рыдать, глаза его стали безумными, и этот взгляд Чаттертон видел у тех, кто переживал нервный срыв в японском госпитале.

Чаттертон стоял на месте, в то время как другие хватали оружие и снаряжение и обегали его странными зигзагами. Он не знал, куда идти и что делать. Минуту спустя, человек с нечесаными каштановыми волосами схватил его за руку и произнес: «Слушай, я тоже санитар. Я тебе помогу собраться». На вид санитару было года двадцать четыре. Он представился как Мышь. «Следуй за мной», — сказал Мышь.

Мышь привел Чаттертона к бункеру на огневой позиции. Пройдет несколько часов, прежде чем прибудет вертолет, чтобы доставить Чаттертона в джунгли. До этого Мышь обещал объяснить ему, что тут к чему. «Если хочешь, парень, мы можем поболтать, пока работаем», — сказал он.

В бункере Мышь набивал санитарную сумку Чаттертона полевыми медицинскими препаратами и инструментами: таблетки от малярии, тетрациклин, морфий, пластырь, ножницы, перевязочные пакеты. Он объяснял, как всем этим пользоваться в условиях джунглей — нелепые методы, но более быстрые, чем те, которым он научился в госпитале. Он одновременно говорил с Чаттертоном о Вьетнаме. «Ненавижу войну, — сказал Мышь. — Но я здесь. Я делаю для парней все, что могу. Я здесь, чтобы быть хорошим санитаром. Война не относится ко мне. Здесь быть хорошим санитаром — это моя жизнь».

Мышь маркировал таблетки от малярии и дизентерии, застегивал пряжки на снаряжении Чаттертона, советуя ему взять небольшую запасную санитарную сумку в дополнение к той, которую рядовые санитары считали достаточной. «Во время патрулирования, — говорил он Чаттертону, — отличный санитар держит свои медикаменты на случай травмы отдельно от всякой дряни от аллергии и колик в животе. Ты же не схватишь антигистамин, если кто-то получит пулю в голову. Ты отвечаешь за этих парней. Что до меня, то я всегда должен быть рядом с моими людьми. Единственное, что имеет значение, — это люди. Только они».

Чаттертон спросил Мышь о пистолете 45-го калибра, который висел у того на бедре: разве санитары не вооружаются лучше?

«Многие санитары таскают винтовки или автоматы, — сказал Мышь. — Единственная цель, с которой я ношу оружие, — это прикрыть парня, которого ранили. Я не хочу, чтобы противник прикончил парня, которому я помогаю, только из-за того, что я не вооружен. Но я не хочу носить наступательное оружие. Я не боец, я не беру с собой ничего мощного. Это вроде как символично. Это напоминает мне, зачем я здесь».

На два часа Чаттертон погрузился в философию Мыши. Мышь рассуждал о храбрости и преданности, во что Чаттертон верил и раньше, но о чем никогда не говорил вслух. На эти два часа Чаттертон забыл, что сегодня на ставку будет поставлена его жизнь.

Прибыл вертолет. Кто-то закричал: «Вперед!» Мышь помогал грузить ручные гранаты и пончо в вещевой мешок Чаттертона, а потом в последний раз проинструктировал, какой таблеткой что лечить. Чаттертон схватил каску и повесил на бедро кобуру с пистолетом 45-го калибра.

«Еще одна вещь, — сказал Мышь. — Неважно, что ты там будешь делать, но ты должен выжить. Тебе придется принимать решения. Если что-то произойдет, спроси себя: „Где я хочу оказаться через десять, двадцать лет? Как я буду относиться к этому решению, когда буду стариком?“ Вот вопросы для принятия важных решений».

Чаттертон кивнул и пожал руку Мыши, который оставался на позиции. Чаттертон думал о том, увидит ли он его когда-нибудь еще. Он сумел сказать только: «Спасибо, Мышь. Пока». После этого он забрался в вертолет и уселся на ящик с боеприпасами (никаких сидений или ремней безопасности), и машина поднялась в воздух, уходя за деревья и к солнцу, к настоящему Вьетнаму.

Вертолет выгрузил Чаттертона и несколько ящиков с припасами в джунгли, а затем снова растворился в небе. Чаттертону показалось, что прошла целая вечность, прежде чем послышалось шуршание за деревьями. Он повернулся на звук и увидел дюжину белых людей с грязными лицами, длинными волосами и всклокоченными бородами, мужчин, которые выходили из джунглей. Чаттертон подумал в первую минуту, что калифорнийская банда байкеров материализовалась во Вьетнаме. К нему приближались люди, одетые в разодранные футболки и штаны. Никто не носил каску, или бронежилет, или вообще какую-либо военную одежду. Они подходили ближе, и Чаттертону показалось, что у всех солдат одинаковое выражение лица — взгляд человека, который уже ничему не удивляется.

Солдаты вскрывали ящики с боеприпасами и снаряжались, при этом никто не сказал Чаттертону ни единого слова, включая еще одного санитара, приписанного к командному пункту роты. Время от времени они кидали на Чаттертона взгляд, полный презрения, в котором безошибочно угадывались слова, обычные для Вьетнама: «Ни хрена ты не знаешь. Ты долго тут не продержишься. Если нам будет нужна помощь, ты, скорее всего, обделаешься». Когда они закончили паковаться, один из них обронил в сторону Чаттертона: «Пошли». Эти люди выстроились в небольшую колонну. Они переходили на новую позицию. Во время перемещения они должны были попутно выслеживать и убивать южных вьетнамцев — по мере необходимости. Группа вошла в джунгли. Чаттертон вошел туда с ними, двигаясь в одной линии.

Они пересекали рисовые поля, давили ногами насекомых размером с хорошую птицу, перебирались через реки, полные аллигаторов, переступали через буйвола, убитого пулеметной очередью. Через час в джунглях прозвучали выстрелы. Взвод залег. Чаттертон залег последним. Пули, как горох, сыпались в грязь вокруг них. Чаттертон думал, что у него разорвется сердце. Когда стрельба прекратилась, он осмотрелся. Выражение лиц окружающих оставалось совершенно тем же, которое он увидел при встрече. Через несколько минут они двинулись дальше. Чаттертон взял себя в руки и присоединился к взводу. Когда его дыхание и мысли пришли в норму, он подумал: «Эти парни — сумасшедшие убийцы. Никто со мной не говорит. Где я, черт возьми, нахожусь? Что я наделал?»

Взвод провел ночь под раскаленной луной. Все спали, только Чаттертон не мог заснуть. На рассвете он увидел, как тигр скрылся в джунглях. На следующий день, когда жара была в самом разгаре, взвод дошел до края заброшенной деревни. По донесениям, в этих местах были вражеские солдаты. За исключением Чаттертона, люди во взводе были хорошо вооружены и готовы к бою, а особенно Джон Лако, по кличке Туз, двадцативосьмилетний оклейщик обоев из Нью-Джерси, которого Чаттертон определил как лидера во взводе. Лако (рост шесть футов и два дюйма, вес 220 фунтов) завершал свой третий рейд — ветеран, по вьетнамским меркам. Он нес пулемет М-60 и семьсот патронов в лентах, которые висели у него крест-накрест на груди: по определению времени, вооружен до зубов. Лако заслужил кличку Туз за то, что всегда оставлял игральную карту черной масти на груди убитого врага.

Взвод выстроился в одну линию и начал патрулирование. Вскоре они достигли высохшего рисового поля, которое обеспечивало хороший проход в холмистой местности. Они вышли на открытое пространство, высматривая неприятеля на возвышенностях. Лако поднялся на большой камень, чтобы лучше осмотреться. Неожиданно со склона холма прозвучали выстрелы. Пять пуль, две из них бронебойные, насквозь пробили его правое бедро. Он замер, положил оружие на землю и залег, частично замаскировавшись в траве двухфутовой высоты. Из его ран хлестала кровь. Остальной взвод развернулся назад и укрылся за грудой камней и комьев грязи высотой в десять футов, возле выхода в поле. Кто-то закричал: «Туза ранили! Санитар! Санитар!» Чаттертон и второй санитар поползли вперед. Они видели силуэт Лако в траве, примерно в пятидесяти футах от них. Он был открыт и представлял собой хорошую мишень. Однако противник его не добивал: скорее всего, ждали санитара, чтобы уложить сразу двоих.

Второй санитар взвода, старший для Чаттертона, вжался в укрытие, которым служила стена из грязи. «Чтоб его! Я туда не пойду», — сказал он Чаттертону.

Взвод смотрел на него. От Чаттертона ждали еще меньше. Все понимали, что никакой салага на второй день во Вьетнаме не станет соваться в зону обстрела. «Я его достану», — произнес Чаттертон.

Взвод снова примолк. Чаттертон удивился себе больше всех. Он стал снимать с себя снаряжение, все, кроме небольшой санитарной сумки, которую ему собрал Мышь. «Бог мой! Малыш таки собрался идти», — сказал кто-то.

Взвод начал занимать позиции, чтобы прикрыть его огнем. С каждым моментом зрение Чаттертона сужалось, а звуки джунглей становились все глуше и глуше, пока весь мир не наполнился его собственным учащенным дыханием и биением сердца. Чаттертон испытывал такие моменты в госпитале, в Японии. Он считал, что если ему придется принимать подобное решение, он поступит так, как его учил дед. Теперь, когда он приготовился в открытую ринуться к Лако, он думал: «Вот теперь я узнаю, кто я такой».

Чаттертон ринулся вперед, и сразу же с дальнего холма обрушился шквал автоматного огня. Пули вздымали грязь вокруг Чаттертона, но он продолжал бежать. На полпути к цели он увидел Лако, который так и лежал в траве. Он ускорил шаг. Впереди ревело стаккато автоматных очередей. Позади он услышал, как взвод ответил таким плотным огнем, что взорвалось само небо. Чаттертон ждал, что его сейчас убьют, ждал падения, но неясное чувство удерживало его от рывка назад, и это было чувство, что он не хотел прожить остальную жизнь, зная, что отступил. Секунду спустя он нырнул в траву рядом с Лако. «Я лежал там, и меня охватило онемение и шок, — вспоминал потом Лако. — И тут я вижу этого нового парня, и у него с собой было все, что нужно. Я его совсем не знал, даже по имени. Но он вышел прямо на линию огня. Парень рисковал жизнью».

Чаттертон укрылся в траве рядом с Лако. Пули рвали землю вокруг них. Чаттертон полез в сумку за ножницами, разрезал штаны Лако снизу доверху и проверил, не повреждена ли артерия. Нет. Лако можно было сразу выносить. Теперь задачей Чаттертона было оттащить его назад под прикрытие стены из грязи, а это расстояние в пятьдесят футов, которое тянулось как будто через весь Вьетнам.

Чаттертон думал взвалить Лако на плечи, но раненый боец был тяжелее его на пятьдесят фунтов. Чаттертон присел позади Лако и взял под руки. В землю вокруг них впилось еще несколько пуль. Чаттертон начал отталкиваться ногами назад, чтобы тянуть за собой Лако, продвигаясь каждый раз на длину его тела и постоянно ожидая пули. Через две минуты они были на полпути к грязевой стене; теперь взвод определил, откуда вел обстрел противник, и гасил огонь, направленный на Чаттертона и Лако. Вскоре оба были уже в десяти футах от стены, потом в пяти, потом позади нее. Солдаты бросились к ним. Еще через несколько секунд появились два американских боевых вертолета «Кобра» и накрыли склон, где засел противник, адским огнем. Вслед за «Кобрами» появился вертолет санитарной эвакуации «Хьюи» и забрал Лако, теперь уже в состоянии полного шока, в госпиталь.

Когда «Хьюи» исчез, Чаттертон свалился наземь. Его мучила жажда, он обессилел и едва соображал, где находится. Но он видел, что с людьми произошла перемена. Они с ним заговорили, хлопали его по плечу, они ему улыбались и называли его Док.

Идя через джунгли, кое-кто из взвода мог задуматься над тем, на какой такой полке хранилось до этого бесстрашие Чаттертона. Американские санитары во Вьетнаме были в той же шкуре, что и те, кого они сопровождали во время боевого патрулирования. Поскольку их работой было помогать раненым солдатам, санитарам часто приходилось бежать прямо туда, где сражение было самым ожесточенным, остерегаясь противопехотных мин, под огнем снайперов, стараясь не нарваться на мину-ловушку. При этом они сталкивались с еще более серьезной опасностью: зачастую противник хотел уничтожить их больше, чем кого-либо. Уничтожение взводного санитара означало, что солдаты оставались без помощи в случае ранения, а это сокрушительный удар по моральному духу подразделения.

В дни, последующие за ранением Лако, Чаттертон вызывался участвовать во всех патрулированиях взвода. Бойцы усмехались, хлопали его по спине, говорили, что санитар, который участвует во всех патрулях, берет на себя невероятный и смертельный груз. Внутри у Чаттертона все вибрировало. Он великолепно проявил себя в первом патруле, и чувство успеха захватило его полностью. Он и думать не мог о том, чтобы отказаться от первого дела в своей жизни, в котором он оказался на высоте, дела, в котором он мог достичь совершенства.

Каждый день в течение последующих двух недель Чаттертон выходил со взводом на патрулирование. Каждый день люди принимали на себя огонь. Чаттертон всегда устремлялся к раненому солдату, чтобы спасти его. И он всегда действовал по-своему. В то время как другие санитары залегали и ползли по грязи, чтобы их меньше было видно, Чаттертон просто срывался с места во весь свой шестифутовый рост — к черту весь этот вражеский огонь! Достаточно скоро он завоевал репутацию, которая была куда важнее, чем любые медали или почести. «Док, — говорили бойцы, — это бешеный сукин сын».

Чаттертон пробыл во взводе примерно две недели, когда пришла весть, что Мышь погиб. Его взвод захватил бойцов противника, и Мышь попросили присмотреть за пленниками. Вражеский снайпер пробрался к этому месту и выбрал себе цель. Он мог выбирать из нескольких американцев на линии огня, но Мышь со своим пистолетом 45-го калибра отличался от остальных, и враг, скорее всего, решил, что это офицер. Снайпер поймал Мышь в перекрестье прицела и выстрелил в него несколько раз.

Если у Чаттертона и были еще какие-то иллюзии по поводу Вьетнама, то после гибели Мыши их не осталось. Он поменял свой пистолет 45-го калибра на винтовку М-16. Он прибыл во Вьетнам, чтобы найти ответы на вопросы об Америке, о человечестве, и внезапно все стало очевидным: Америка не должна быть во Вьетнаме; люди убивали друг друга, потому что были зверьми. Теперь у него были ответы — большое дело, черт бы все побрал! Все же Чаттертон и дальше вызывался идти во все патрули и бегал спасать всех раненых. А когда он садился, прислонившись к дереву, чтобы отдышаться, он дивился тому, насколько жизнь становится наполненной, когда человек добивается совершенства, и начинал думать о том, что, возможно, отправился во Вьетнам совсем за другими ответами.

«Люди говорили об этом парнишке Чаттертоне, — рассказывает доктор Норман Сакаи, батальонный хирург. — Я с ним не встречался. Но первое, что вы слышали о нем, это то, что он ходит по краю. Это казалось мне невероятным. Санитары как-то не особенно рвались на передовую, даже участие в патруле было для них испытанием. Но чтобы на самый край!.. Я думал, что он ненормальный. Но люди говорили, что это не так, просто он был другой. О нем постоянно говорили».

Недели превращались в месяцы, Чаттертон присматривался к себе и к остальным во время боя, видел, как солдаты живут и умирают, проявляют мужество или срываются в отчаяние, он придавал огромное значение тому, как ведут себя люди, окружающие его, чтобы лучше понять, что значит жить правильно. Постепенно он выделил конкретные принципы, которые казались ему неоспоримыми, и хранил их в своем сознании, как средства первой помощи. Когда заканчивалась его шестимесячная подписка в качестве санитара в зоне боевых действий, он верил в следующее.

Если дело простое, кто-то другой его уже сделал.

Если ты идешь по чужим следам, то избегаешь проблем, которые тебе полезно решить самому.

Совершенство рождается из тщательной подготовки, увлеченности, концентрации и упорства. Упусти что-то одно — и станешь посредственностью.

Очень часто жизнь предлагает моменты принятия больших решений, перекрестки, на которых человек должен решить, остановиться ему или идти дальше; человек будет вечно сталкиваться с такими моментами.

Проверяй все: не принимай все так, как тебе кажется или как тебе говорят.

Легче всего жить на основе решения, которое зиждется на честном понимании добра и зла.

Тот, кого убивают, — это, как правило, тот, кто боится. Остается в живых парень, которому уже все равно, который говорит: «Я уже труп. И вообще, жив я или мертв, не имеет значения. Важно только то, чтобы я сам себя уважал». Это самая большая сила в мире.

Самое худшее из всех возможных решений — это сдаться.

Четыре месяца Чаттертон раздумывал о том, как правильно и неправильно жить, и продолжал вырабатывать свои принципы. Один патруль передавал кровавую эстафету другому, люди гибли, а его вера укреплялась. Он начинал думать, что именно за этими принципами отправился во Вьетнам, что, когда он ребенком вглядывался в бесконечность Атлантики и был уверен — мир гораздо больше по другую ее сторону, именно эти идеи взывали к нему, идеи о том, как должен жить человек.

В июне 1971 года, после завершения своего двенадцатимесячного срока службы, Чаттертон приехал домой, чтобы провести там две недели отпуска, а затем вернуться во Вьетнам и добровольно остаться еще на шесть месяцев. Мать поражалась ему. Ее сын не мог сидеть на стуле или спать на кровати — он располагался только на полу. Он ел с коктейльного стола, сидя на полу и скрестив ноги. Когда она просила его что-нибудь рассказать, он сначала молчал, а затем сквозь слезы говорил ей о людях, которым снесло полчерепа и которые звали своих матерей, о том, что такое голод, о том, как ему первый раз пришлось убить человека, о том, как он видел ужасы, каких не видел никто. Потом он снова замолкал.

Его мать позвонила другу семьи, у которого были большие связи среди военных. Она сделала все, чтобы Чаттертон не вернулся во Вьетнам. Его приписали к амбулаторному пункту в Форт-Гамильтоне, Бруклин, где он все возненавидел. Его направили к психиатру, где он изображал из себя то, что они хотели видеть, до тех пор, пока его не признали здоровым. Он женился на девушке, которую знал со средней школы, но вскоре понял, что это была ошибка, и через несколько месяцев брак был расторгнут. Такова была его жизнь в течение двух лет: он подгонял время, злился и запутывался, думал о будущем, пока не закончились четыре года, которые он был должен армии.

После этого Чаттертон решил бросить все.

* * *

С 1973 по 1978 год Чаттертон был занят поиском своей ниши. Он жил во Флориде, где пробовал работать в больнице и посещал колледж. После смерти отца от сердечного приступа в 1976 году (в возрасте сорока восьми лет) он переехал в Нью-Джерси и создал собственную небольшую строительную компанию в курортном городе Кэйп-Мэй. Но ни одно из этих занятий не давало ему ощущения совершенства, которое он получал во Вьетнаме, ощущения, которого не было в его жизни с тех пор, как он вернулся в Штаты.

Весной 1978 года Чаттертон пошел на причалы Кэйп-Мэя и попросил знакомого дать ему работу на местном судне, промышлявшем гребешок. День спустя он вышел в море. Люди объяснили ему суть дела: судно волокло две металлические сети, шириной десять футов каждая, по океанскому дну. Через каждые полчаса сети вытягивались наверх, и содержимое прикрепленных к ним кошелей вываливалось на палубу. Команда копалась в грудах океанской живности, отбирала гребешки, а все остальное выбрасывала за борт. Потом команда несла гребешки в отсек переработки и снимала с них створки. Когда Чаттертон спросил, что будет его работой, ему ответили: «Все».

Чаттертону сразу же понравилась ловля гребешка. Он научился резать и варить сталь, вязать узлы, связывать канаты, короче говоря, делать, все что требуется, как ему подсказывал внутренний голос. Он питался, как король, из рук корабельных коков с нечесаными бородами, которые понимали в гребешках и лангустах гораздо больше, чем шеф-повара самых дорогих парижских ресторанов. Но больше всего ему нравилось смотреть, как океанское дно оживало на палубе. Массивные сети поднимали со дна Атлантики все без разбора. Вместе с гребешками появлялись русские рыболовные сети, китовые черепа, бомбы, пушечные ядра, зубы огромных рыб и животных, мушкеты, невероятное количество всевозможных предметов с затонувших судов. Остальные члены команды относились к этим трофеям, как к мусору. Для них гребешки означали деньги, все остальное не имело значения и шло за борт. Для Чаттертона именно это все остальное было единственно стоящим уловом.

Капитан судна давал Чаттертону три тысячи долларов и десятифунтовую сумку гребешка за девятидневный рейс — королевское вознаграждение для 1978 года. Что еще лучше, у Чаттертона было свое место на судне. В этот год он еще несколько раз ходил в рейсы; некоторые были удачными, другие не очень, но ни один из них не прошел без того, чтобы заглянуть в океанский «комод с трофеями», что наталкивало его на мысли о своих собственных планах.

Он начал стаскивать домой предметы, поднятые со дна, пока его дом не стал похожим на пиратское судно из второсортного фильма. Телевизор стоял на клети для ловли лангустов, на стене висел китовый череп, китовые кости лежали на крыше, а на потолке была натянута русская рыбацкая сеть, в любой момент готовая сорваться на гостей, открывающих входную дверь.

В течение двух лет Чаттертон зарабатывал на приличную жизнь и изучал море в качестве ловца гребешка. Он часто думал о погружении с аквалангом, однако плотный и непредсказуемый рабочий график этого не позволял. Чаттертон дал себе слово, что, когда будет свободней, он наденет баллоны и увидит океан по-настоящему.

Однажды в 1980 году, после очередного удачного рейса за гребешком Чаттертон встретил Кэти Кастер, совладелицу крошечного припортового ресторанчика в Кэйп-Мэй. Кэти заинтересовала его после первой же рюмки. Многие женщины, которых он знал, предпочитали спокойную и размеренную жизнь, а Кэти была деятельной и открытой. Она выросла в близлежащем Атлантик-Сити, но сбежала оттуда, как только окончила среднюю школу, чтобы познать жизнь в Калифорнии. Она носила деревенские платья, овчинную дубленку, прическу а-ля Стиви Никс и колечки «недельки». Когда люди вспоминали Вудсток, она говорила, что не только была на этом рок-фестивале, но и жила в тамошнем городке.

Чаттертону, возможно, больше всего был по душе ее прагматизм. Кэти не ходила на девичьи сборища, типичные для многих женщин, которых он знал. Она холодно относилась к салонам красоты, а хождение по магазинам навевало на нее тоску. Ей больше нравился спорт, особенно на открытом воздухе, ей нравилось, что Чаттертон зарабатывал на жизнь в море, своими собственными руками.

Он, похоже, Кэти от себя не отпугивал. Ему было двадцать девять, но он не строил никаких планов на учебу в колледже. Он выходил в море на целые недели в самые жуткие штормы. Он еще далеко не нашел себя. Кастер уважала эти качества, и когда Чаттертон Сказал ей, что не знает, чего он хочет, она ответила, что все равно верит в него.

Кэти и Чаттертон стали жить вместе. Он купил ей пистолет 38-го калибра, который служил ей защитой, пока он был в море, а она оставалась дома. В стрелковом тире он восхищался тем, как она обращается с пистолетом; прежде ей никогда не доводилось стрелять, однако каждый раз она поражала мишени в самое яблочко. Это была его девушка. Оба не спешили вступать в брак или заводить детей, союз их был добровольным и без каких-либо условий. «Если женщина готова примириться с этими китовыми костями, — думал Чаттертон, — значит, она готова примириться со мной».

Пара прожила вместе меньше года, когда в 1981 году рынок гребешка свалился в бездонную пропасть, и заработки Чаттертона стремительно снизились. Ресторанчик Кэти закрылся, в результате чего их финансовое положение стало напряженным. Чаттертон подписался на изнурительный семнадцатидневный рейс. Когда в конце капитан выписал ему чек на 85 долларов, он понял, что пора бросать этот бизнес.

Дома они с Кэти обсуждали свое будущее. Срок положенных ему выплат за службу в армии истекал через год, в 1983-м, так что, если он планировал возобновить учебу в колледже, делать это надо было сейчас. Чаттертон увлекся компьютерами, считая, что за ними будущее. Он записался на курс программирования, и ему назначили время начала занятий.

Как-то накануне начала курса Чаттертон проснулся и сел в кровати. Он тряс Кэти, пока она тоже не проснулась. Она подумала, что ему приснился кошмар или что-то из его вьетнамской жизни. Она обняла его, так и не включая свет.

— Кэти, Кэти, Кэти…

— Джон, что с тобой?

— Я не могу стать программистом.

— Что ты такое говоришь?

— Я не могу провести всю жизнь перед светящимся экраном.

— Хорошо, хорошо. Как хочешь, чтобы ты только был счастлив.

— Я знаю, чем я теперь займусь. Я стану профессиональным водолазом.

— А что это такое?

— Я точно не знаю. Я пока не знаю, но мне кажется, это правильно… профессиональный водолаз.

После этого он спокойно заснул.

Чаттертон не знал, чем занимались профессиональные водолазы и где они работали. Но у него было ощущение, что облака рассеиваются и к нему пробиваются лучи света. На следующий день он выскочил из дома, чтобы купить журнал «Скин Дайвер». Там были объявления о курсах обучения профессиональных водолазов. Теперь идея представлялась ему совершенной. У него был опыт плотника, работы с металлом, он знал методы дыхания и погружения. Он умел жить в воде. Курсы предлагала специальная школа в Кэмдене. Два месяца спустя он ехал на своем пурпурном «Гремлине» в эту школу, чтобы стать хозяином своей новой мечты.

Чаттертон провел на занятиях всего несколько минут, чтобы заключить, что профессиональные подводные работы — это на самом деле его призвание. Инструктор сказал, что профессиональные водолазы делают карьеру в уникальной области, где приходится импровизировать и решать проблемы прямо на месте, работая во враждебной и быстро меняющейся среде. Чаттертон едва мог усидеть на месте. Это были как раз те условия, которые, как ему казалось, делали его особенным во Вьетнаме.

Его радовал мощный инструментарий профессии: двадцатипятифунтовый шлем «Деско Пот» из литой меди, воздушные шланги, соединяющие водолаза с воздушными генераторами наверху, толстые неопреновые перчатки, сухой гидрокостюм; все это ощущалось, как вторая кожа. После четырех месяцев занятий Чаттертон уже не понимал, как он мог прожить столько времени, не зная, что человеку могут платить за погружения под воду.

После окончания курсов Чаттертон устроился на работу в коммерческое предприятие, которое занималось водолазными работами в районе Нью-йоркского порта. В свой первый месяц он совершил, наверное, пятьдесят погружений, каждое само по себе уникальное по задачам и сложности. За одну только неделю ему могли поручить разбить подводную бетонную глыбу, или установить экспериментальный охват на опору вертолетной площадки портовых властей, или заварить проржавевшую опорную балку под Саус-стрит. Каждый раз он говорил боссам: «Я смогу».

Чаттертон сталкивался с чудовищными проблемами в водах под Манхэттеном. Он часто работал в условиях нулевого обзора: в туннелях, или пустотах, или под конструкциями, настолько заваленными илом и отложениями, что ему не было видно сквозь стекло шлема даже собственных перчаток. Ему поручали втискиваться в нечеловеческие пространства и делать при этом тонкую работу. Его толстые неопреновые перчатки притупляли чувство осязания. Зимой сухой гидрокостюм превращался в целлофановую обертку в ледяных водах Нью-йоркского порта. Ежедневные приливы действовали, как вандалы, разрушая его дневную работу.

Дома Чаттертон говорил Кэти: «Эта работа создана для меня». В воде он был сосредоточен, расслаблен, будучи зажат, как в смирительной рубашке, между стальными сваями, спокоен даже тогда, когда ничего не видел. Он вызывался исполнять любую работу, как в старые добрые времена.

Чаттертону нравилось бросать вызов самому себе. В дни, когда видимость падала до нуля, он вдавливался всем телом в щели, ощупывая все локтями, коленями, шеей и даже ластами, пока место работы не оживало, словно картина в его воображении. Он превращал в руки все свои части тела, одновременно упираясь в стену, скажем, лодыжкой, чтобы сориентироваться, — правая икра поверх важного набора разводных ключей, а ботинок просунут сквозь какое-нибудь отверстие в качестве барометра для контроля изменений в течениях. Проводя все больше времени под водой, он выработал у себя обостренное чувство осязания, благодаря которому он по различным вибрациям, которыми металл отражался на его ноже, мог отличить обычную сталь от закаленной. Зачастую ему достаточно было всего лишь коснуться предмета икрой или грузовым поясом, чтобы определить его характер и состояние.

Независимость Чаттертона от зрения позволила ему развить воображение. Он стал создавать сценарии своих погружений, представляя, как будет падать скоба, если он выпустит ее из рук, как он сможет переориентироваться в туннеле, если опорная свая даст трещину, как он протиснется сквозь трещину, если завалит передний вход полости. На следующий год он был уже уверен, что способен видеть разумом и телом так же хорошо, как он видит глазами, и это обеспечивало ему спокойствие, которому нельзя научить. Даже когда под водой что-либо шло не так, даже в полной темноте и нарастающем хаосе, он не паниковал, потому что верил в то, что способен видеть. Вскоре он стал погружаться в самые сложные и самые опасные места, какие только доступны профессиональным водолазам, ощущая обстановку телом, оборудованием, инструментами, будучи в полной уверенности, что он в безопасности, пока картины продолжают разворачиваться в его воображении. Береговые команды называли Чаттертона прирожденным пловцом.

При хорошей видимости он присматривался ко всему. Он изучал то, как предметы опускаются на дно, влияние течений на отложения, стадии разрушения металла, фигуры, которые выписывала вода в танце вокруг предметов, созданных человеком, направленность деревянных щепок, врывшихся в песок. Ему все было интересно. Все это, как он полагал, может пригодиться ему во время будущих погружений, хотя в данный момент он не знал, каким образом.

Он упорно занимался планированием. По дороге на работу он репетировал движения под водой так же, как артист балета представляет себе свое выступление, выстраивая очередность действий, и даже рассчитывал порядок, в каком он будет использовать инструменты, и он не входил в воду, пока не был уверен, что его план предусматривает все неожиданные ситуации. Он хорошо помнил, что происходило с теми солдатами во Вьетнаме, которые ждали начала боевых действий, чтобы продумать свои движения. Таким путем он сводил к минимуму необходимость принятия решений под водой, где любое число других факторов может поставить под вопрос все его расчеты.

В любых обстоятельствах Чаттертон отказывался сдаваться. Он начинал понимать, что профессиональный водолаз может быть отличным сварщиком, опытным взрывником, чемпионом по монтажу труб, но если характер и подсознание не заставят его закончить работу любой ценой, он никогда не будет одним из лучших. «Любой ценой» возникает у профессионального водолаза каждый день, и именно ради таких моментов жил Чаттертон. Он понял, что ради таких моментов он жил уже очень давно. Однажды он повредил шлемовые линзы для сварки. Их замена задержала бы выполнение всего проекта. Он решил варить без них, закрыв глаза. Люди на берегу только молча смотрели, когда Чаттертон вышел на поверхность со сломанными линзами и сказал: «Дело сделано, парни». Чаттертон ехал тем вечером домой, радуюсь тому, что нашел свое призвание, работу на всю жизнь, которая позволяет ему вновь достичь совершенства.

К 1985 году Чаттертон вступил в профсоюз портовых рабочих, перебрался в Хэкенсэк, Нью-Джерси, получал отличную зарплату и премии. Он посвящал много свободного времени плаванию с аквалангом на ближайших пляжах, особенно в районе католического приюта, поблизости от которого лежали два небольших затонувших судна: одно — металлическое, другое — деревянное, всего в нескольких сотнях футов от берега. Чаттертон неустанно исследовал их.

Эти два затонувших суденышка распалили жажду Чаттертона увидеть больше. Он зашел в клуб ныряльщиков, чтобы узнать, где поблизости есть другие места кораблекрушений. Работник кивком головы показал на кипу зеленых размноженных на мимеографе флайеров, объявляющих о предстоящих фрахтах судов для ныряльщиков, организованных клубом. Чаттертон пробежал глазами по смазанным буквам, вбирая в себя удивительные названия: корабль ВМС США «Сан-Диего», «Мохок», «Техасская башня». В расписании рейсов на август значилось имя, которое его поразило: «Андреа Дориа». Чаттертон едва мог в это поверить. «Андреа Дориа» было знаменитым судном, оно было историей. По телевидению показывали документальные фильмы об этом кораблекрушении. Чаттертон спросил служащего, нет ли свободного места на судне, идущем к «Андреа Дориа».

«„Дориа“ — это гора Эверест, приятель, — сказал ему работник, — это только для лучших. Люди погибают на „Дориа“. Начни с чего-нибудь попроще».

Чаттертон подписался на участие в рейсе к скромным прибрежным местам кораблекрушений. От каждого такого рейса он ждал истории, связанной с затонувшим судном. Он возвращался после этих погружений в таком приподнятом настроении, что Кэти неожиданно для самой себя записалась на курсы подводного плавания. Вместе они обследовали дюжины близлежащих мест кораблекрушений, и Кэти была вполне довольна такими погружениями. Но Чаттертон не хотел на этом останавливаться. Он решил получить сертификат-инструктора подводного плавания с аквалангом, и это был самый разумный путь, который он мог придумать, чтобы приготовить себя для погружения к «Дориа».

В конце лета 1985 года хозяин клуба ныряльщиков обратил внимание на страсть Чаттертона к исследованиям затонувших судов и предложил ему присоединиться к более опытным ныряльщикам, завсегдатаям клуба, на борту «Искателя», наемного судна, которым владел и управлял Билл Нэгл, один из легендарных подводных пловцов. Владелец клуба сказал ему: «Нэгл бывает иногда просто уродом, но у вас с ним, похоже, одинаковая страсть к нырянию».

«Искатель» был откровением для Чаттертона. Нэгл и его клиенты имели в комплекте спаренные баллоны, молоты, лапчатые ломики, запасные фонари и по три ножа. Они изучали схемы палуб, отходили достаточно далеко от берега, чтобы найти самые лучшие места кораблекрушений. Иногда они исследовали места с очень приблизительными координатами в надежде найти никому не известное затонувшее судно — порыв, который нравился Чаттертону, поскольку он был очень близок духу первых следопытов Америки, людей, которыми тот восхищался.

Нэгл едва взглянул на Чаттертона во время их первого совместного плавания, однако Чаттертон внимательно рассмотрел капитана. Нэгл крепко пил, это было абсолютно ясно еще до того, как судно отошло от причала, тем не менее он стремился к великой цели. Чаттертон держался ближе к капитану, слушая то, что тот говорит. «Какой это ублюдок, — ворчал Нэгл, — утверждает, что что-то там невозможно? Почему он не идет и не пробует?» Чаттертон записывался на участие в каждом новом рейсе «Искателя».

На борту «Искателя» Чаттертон стал замечать, что навыки, которые он получил на работе, похоже, сами собой переносятся на исследования затонувших судов. Он обнаружил, что его тянет в исковерканные и самые опасные части судна, потому что он знал, что может найти выход. Он был спокоен в условиях плохой видимости, даже когда грибовидные тучи ила накрывали останки судна черной пеленой, потому что знал, что умеет видеть телом. Он играл с неожиданностями (а уж их было предостаточно во время походов «Искателя»), потому что верил в понятие «любой ценой». Чаттертон вызвался поднять тело погибшего ныряльщика из руин «Техасской башни», в то время как никто из других новичков об этом даже не подумал бы. Чаттертон спускался к бедняге дважды.

В 1987 году Чаттертон сделал Кэти предложение. Он когда-то купил ей пистолет для защиты от грабителей, и Кэти из любви к оружию сделала карьеру спортивного стрелка. Она ездила по всей стране на соревнования и была на пути к получению нескольких национальных наград. Разлуки были мучительными для пары, напоминая дни, когда Чаттертон на целые недели выходил в море на лов гребешка. У них возникало чувство, что они живут обособленными жизнями. Они скучали друг без друга, когда Кэти уезжала.

Что касается Чаттертона, его жесткие личные требования к совершенству распространялись и на окружающих. Если друг, или родственник, или Кэти вели себя так, что Чаттертону это представлялось ненормальным, или, как он полагал, что-то шло вразрез с его главными ценностями, он мог несколько дней не разговаривать с таким человеком. Как-то один из его друзей пообещал прийти к нему в девять утра, чтобы помочь сгрести листья, а вместо этого появился в полдень. Чаттертон отвернулся от него и не общался с ним целый месяц: «Он ненадежный, я не могу так жить. Надежность — прежде всего».

Они поженились во время похода с погружениями в районе Ки-Уэст. Несколько месяцев спустя Чаттертон получил сертификат инструктора подводного плавания с аквалангом. Теперь он считал себя готовым принять вызов «Андреа Дориа». Нэгл организовал пятидневный поход к этому знаменитому месту кораблекрушения, естественно, что Чаттертон принял в нем участие. Поход был историческим и принес несколько трофеев, достойных музея. «Дориа» была теперь в сердце Чаттертона. Он стал мечтать о продолжении исследований. На «Дориа» были места, которые не видел еще ни один ныряльщик, места, которые считались недоступными. Но что означало на самом деле слово «недоступные»?

В первые месяцы 1988 года Чаттертон начал готовиться к возвращению в район гибели «Дориа». Он спрашивал себя, что же так притягивает его в этих обломках. По мере приближения похода к «Дориа» он, как ему показалось, все понял. Место кораблекрушения было огромным хранилищем тайн. Некоторые из этих тайн можно было разгадать во время обследования конкретных предметов. Другие тайны корабельных обломков были менее осязаемыми. Это были тайны самого ныряльщика. Место кораблекрушения давало человеку безграничные возможности познать самого себя, если он этого действительно хотел. Он всегда может продвинуться дальше, копнуть глубже, найти места, которые никто не освоил. Для Чаттертона места кораблекрушений постоянно предоставляли новые возможности, даже самые простые из таких мест: например, возможность оказаться перед лицом проблемы, которую на самом деле стоит решать, а это было для него величайшим счастьем, это был акт, который наполнял его жизнь смыслом. Он стал говорить товарищам, что погружения к затонувшим кораблям имеют большое значение для поисков самого себя.

В течение следующих трех лет Чаттертон освоился на «Дориа». Он проникал в проходы между каютами третьего, второго и первого класса, что было прорывом, который много лет считался невозможным. Это увлечение было известно своим духом стяжательства, однако Чаттертон раздавал бесценные трофеи с «Дориа», спрашивая своих товарищей: «Сколько нужно человеку чашек?» Он завоевал репутацию одного из лучших ныряльщиков к затонувшим судам на Восточном побережье; некоторые говорили, что он может быть одним из лучших в мире. Однажды Нэгл сделал ему комплимент, сказав: «Когда ты помрешь, никто не найдет твое тело».

По мере того как Нэгл все круче входил в штопор алкоголизма и равнодушия, Чаттертон во многом управлял бизнесом своего друга, так что «Искатель» оставался на плаву. Он, казалось, постоянно был в хорошем настроении, был готов отпустить остроту и засмеяться своим раскатистым смехом. При этом же он был способен на жесткую реакцию, если задевали его принципы. Он терпеть не мог праздности и отсутствия морали в других и относился к ним в этом смысле с той же строгостью, что и к самому себе. И жалок был тот, кто переходил ему дорогу.

В 1990 году он узнал о хозяине клуба ныряльщиков, который поднял человеческие кости с обломков «U-853», немецкой субмарины, потопленной в районе Род-Айленда. Чаттертон позвонил ему. К этому времени почти каждый ныряльщик на Восточном побережье знал имя Чаттертона.

— Я слышал, ты поднимаешь кости с «U-853», — сказал Чаттертон.

— Ну да. Слухи расходятся быстро, — ответили на другом конце провода.

— Кости у тебя дома?

— Да, дома.

— Какого черта? — взревел Чаттертон.

Человек нервно захихикал.

— Я не шучу, — сказал Чаттертон.

— Слушай, парень, они были нашими врагами. Мы победили.

Голос Чаттертона взорвался в телефонной трубке.

— Вот что я тебе скажу. Ты так гордишься тем, что делаешь. Я позвоню в газеты, и к тебе придут, чтобы взять интервью. Тогда ты сможешь с гордостью сказать им, что грабишь могилы, и все в этом штате станут считать тебя героем за то, что ты воруешь кости. Ты сможешь сделать на этом большие деньги. Я прямо сейчас звоню в газеты.

На том конце провода молчали.

— Чего ты от меня хочешь? — наконец спросил человек.

— Знаешь что? — произнес Чаттертон. — Я буду охотиться за тобой и не отстану. На той субмарине были моряки. Ты грабишь братскую могилу. Ты положишь эти кости на место, и не на корпус субмарины, а именно вовнутрь, туда, где ты их нашел, гнида. А потом ты позвонишь мне и скажешь, что ты все сделал. И только тогда я оставлю тебя в покое.

Неделю спустя прошел слух, что кости были снова внутри субмарины.

К 1991 году Нэгл пил уже так, что не мог нырять. Врачи говорили ему, что пьянство его убьет. И все же ночью, когда другие пассажиры спали, Чаттертон и Нэгл говорили об исследованиях, о том, что ныряние — это поиск, о том, как славно будет найти что-то новое и важное, что-то, о чем никто еще ничего не знает.

ГЛАВА 5

КОВАРНЫЕ ГЛУБИНЫ

Чаттертон зашел внутрь «U-505», немецкой подлодки времен Второй мировой войны, выставленной в Чикагском музее науки и техники. Повсюду, на стенах и на потолке, были размещены фантастические механизмы. Футуристический лес да и только: приборы, дисковые шкалы, трубы, трубопроводы, переговорные устройства, системы, клапаны, радиостанции, сонары, люки, переключатели, рычаги. Здесь каждый дюйм высказывался против идеи о том, что люди не способны жить под водой.

Самые большие свободные пространства едва имели четыре фута в ширину и шесть футов в длину, а во многих отсеках не могли стоять рядом два ребенка, пришедшие в музей. Чтобы перейти из отсека в отсек, член команды вынужден был прыгать головой вперед сквозь круглый проход с открытым стальным люком. Никто, включая командира, не располагал койкой, достаточной длины, чтобы как следует улечься.

Через наушники Чаттертон слушал рассказ экскурсовода о жизни на борту субмарины. Команда спала в три смены, лежа на маленьких койках. В переднем торпедном отсеке, самом большом помещении субмарины, возможно, две дюжины человек спали, работали и питались, сидя на запасах картофеля и консервов, контейнерах с колбасой и, как минимум, на шести готовых к бою торпедах. Сильные волны часто превращали субмарины, вроде этой, в подобие игрушки в ванне с водой, сбрасывая моряков с их коек и стряхивая единственный на борту подлодки варочный котел с плиты на камбузе. В условиях ледяных вод с труб на потолке капал холодный конденсат, застуживая членам команды шеи и головы. Очень часто единственным убежищем от холода был машинный отсек, где два великанских спаренных двигателя выбивали оглушительные симфонии металла, поднимая температуру до ста градусов и выше, при удушающей влажности, доводя до потери слуха некоторых механиков. Угарный газ, производимый двигателями, просачивался и действовал на психику, нарушал сон и становился единственным узнаваемым запахом в любом из блюд, которое старший кок мог соорудить на своем крохотном камбузе.

Чаттертон видел, что вентиляция была рассчитана на выживание, а не на комфорт. Смрад быстро распространялся по субмарине. Хотя в большинстве подлодок имелись две душевые кабины, или «водонапорные», одна, как правило, отводилась для хранения дополнительной провизии, а вторая обслуживала шестьдесят человек. Смыв был целым искусством, требовавшим подготовки; если действовать неправильно, то океанские воды могли затечь в лодку и даже потопить ее. В первые дни войны, когда субмарины проводили больше времени на поверхности, мусор выбрасывался за борт. Ближе к концу войны, когда командиры держали свои субмарины под водой, чтобы избежать обнаружения, экипаж изощрялся, так как мусор начинал «давить». Они набивали мусором торпедные аппараты и нажимали «пуск» каждые несколько дней (маневр, назвавшийся «Mullschuss», или «мусорный выстрел»). Вскоре запахи человека перебивали запахи мусора. На субмарине почти не было предусмотрено места для личных вещей, включая гардероб. Мало кто из людей имел смену нижнего белья, вместо этого у всех были «шлюшьи штанишки»: единственная пара черных шортов, под которыми прятались свидетельства месячного пребывания в море. Чаттертон думал: «Не могу поверить, что шестьдесят человек жили здесь месяцами, наводя при этом ужас на весь мир».

Чаттертон двигался медленно, следуя записанным на пленку указаниям экскурсовода и нажимая на портативном магнитофоне кнопку «Стоп» каждые несколько секунд, чтобы сориентироваться и что-то запомнить. Он изучал порядок, в котором были расположены полки, компоненты, приборы, полы, представляя каждый предмет под слоем анемонов и ржавчины после пятидесяти лет упокоения на дне Атлантики. Он вытягивал шею, рассматривая механизмы, заглядывая в зоны, куда доступ был запрещен, пытаясь увидеть хоть что-то: опознавательную бирку, табличку изготовителя, дневник с номером субмарины, чтобы он мог искать то же самое вНью-Джерси. Все, что он делал, раздражало посетителей. Он загораживал проходы, наталкивался спиной на детей, вертелся вокруг людей постарше. Когда гид просил его продвигаться дальше, он выходил из субмарины, вставал в очередь и ждал следующей экскурсии.

Потом он только делал вид, что нажимает кнопки на портативном магнитофоне. В офицерском отсеке он обнаружил деревянные шкафчики, которые чудом сохранились после полувекового пребывания под водой и могли содержать важные документы. Он простоял целых пять минут возле стола с картами, делая вид, что не слышит возмущенных возгласов у себя за спиной. Стол с картами находился под полками с навигационными приборами; если он найдет такие приборы в обломках его судна, у него, возможно, будет главный ключ к идентификации субмарины.

Он снова встал в очередь. На этот раз в его планы входило увидеть, как «U-505» пойдет на дно прямо из-под его ног. Находясь внутри лодки, он мысленно проигрывал фильмы, в которых субмарина тонула, попав под орудийный обстрел, в результате затопления водой, взрыва внутри, сбоя оборудования. Во время каждого фильма он представлял себе, как помещения прямо перед ним рушатся, как падают со стен инструменты, как складываются в гармошку полы, как нагромождаются обломки. Он представлял себе, где на корпусе судна пойдет трещина, которая даст возможность ныряльщику проникнуть внутрь, и через какие места он сможет проплыть наиболее безопасно. Он становился в очередь еще шесть раз, пока не выучил все эти фильмы, как эпизоды из «Медового месяца», и пока гид не стал ухмыляться, заметив то, как Чаттертон делает вид, что пользуется наушниками.

В аэропорту О’Хара он купил большой блокнот с желтыми страницами, ручку, розовый маркер и сделал набросок «U-505». Розовым он отметил места, где можно обнаружить таблички или другие полезные вещи. На полях он делал «Такие заметки: „Табличка изготовителя на перископе, сделана из меди, может оказаться ключом“. Садясь в самолет на Нью-Джерси, он думал: „Я сделал то, зачем сюда приехал. Я получил чувство, ощущение, впечатление от немецкой субмарины“.

Второй рейс к загадочной подлодке был намечен на субботу, 21 сентября 1991 года. Судовая роль и список пассажиров оставались без изменений, кроме одного добавленного и одного выбывшего: Рон Островски не смог участвовать по семейным обстоятельствам, Дэн Кроуэлл, капитан судна и давнишний член команды „Искателя“, который по причинам делового характера пропустил первый рейс, был теперь включен в список. По мере приближения важной даты ныряльщики едва могли спокойно усидеть на месте.

Некоторые из ныряльщиков, как, например, Даг Робертс и Кевин Бреннан, отсчитывали дни, проверяя на прочность свои приборы и окончательно подгоняя снаряжение. Другие, такие как Кип Кохран, Пол Скибински и Джон Юрга, продолжали изучать истории о немецких подлодках и их конструкцию, надеясь получить некие базовые знания, которые приведут их к разгадке тайны. Все наслаждались растущим напряжением. Искатели кораблекрушений всю жизнь проводили, мечтая о том, чтобы вписать что-нибудь в историю. Теперь их отделяло от этого всего три дня.

Возможно, никто не был так взбудоражен, как сорокачетырехлетний Стив Фелдман, старший по реквизиту на телестудии „Си-Би-Эс“ и ныряльщик, который в самом конце первого памятного рейса поблагодарил Чаттертона. Фелдман занялся плаванием с аквалангом десять лет назад, после внезапного развода, который выбил его из колеи. Фелдман был одиноким, толстым и депрессивным. Он курил „Парламент“ — сигарету за сигаретой. Друзья считали его добрым, ненавязчивым парнем и не могли видеть, как он терпит такую сильную боль. Они предложили ему заняться йогой, подводным плаванием с аквалангом, физической нагрузкой — всем, что могло вернуть его в мир. Со своим сочным Нью-йоркским акцентом он повторял: „Не-е-е…“

Однажды, пересилив себя, он посетил урок плавания с аквалангом. Под водой перед ним раскрылся другой мир. После этого он посвящал каждый свободный час изучению этого мастерства. Он сбросил вес и вернул свое прежнее лицо — красивые средиземноморские черты, густые черные усы и сияющие голубые глаза. Он бросил курить и отправился в спортивный зал, словом, делал все, чтобы стать очень хорошим ныряльщиком.

В течение последующих лет Фелдман нырял в мелких и теплых водах. Увлечение изменило его. Вода стала для него более надежным миром, местом, где человек мог быть тем, кем должен быть. Он нашел себе подружку. Он регулярно выходил по средам в „рейсы за букашками“ с капитаном Полом Хелпером, а потом готовил на кухне „Си-Би-Эс“ собственноручно пойманных лобстеров для рабочих сцены и актеров из мыльных опер. Он купил себе палатку, чтобы надевать снаряжение во время зимних погружений с пляжа.

Вскоре он занялся погружениями к затонувшим судам. Он редко отваживался уходить на глубину более 100 футов и осматривал обломки судов только поверхностно, однако был помешан на историях, связанных с этими кораблями. Он начал записываться на все рейсы к местам кораблекрушений, в которых мог принять участие. Как и у многих ньюйоркцев, у него не было машины, так что он частенько выстаивал возле своего дома на Девяносто седьмой улице (между Сентрал-Парк-Уэст и Коламбусом) с двумястами фунтами аквалангистского снаряжения за спиной и по бокам, пытаясь поймать такси. Большинство из них замедляли ход, чтобы рассмотреть марсианина, а потом устремлялись прочь. Друзьям Фелдмана нравилось за этим наблюдать, но больше всего их забавляли лица таксистов, когда те проезжали мимо него. Им нравилось и то, что это Фелдмана никогда особо не расстраивало, даже если ему приходилось стоять под дождем.

Фелдман являлся на зафрахтованные суда в том, что стало его фирменной униформой: бейсболка без всякой надписи, джинсы и футболка, в руках он держал коробку китайской лапши с арахисовым соусом, купленную на вынос. Как бы ни были высоки волны, каким бы ни было опасным погружение, он всегда ел эту лапшу, а пустая коробка в мусорном ящике могла служить точным свидетельством пребывания „Фелда“ на том или ином зафрахтованном судне.

Очень скоро Фелдман добился звания инструктора. Он стал погружаться к более глубоким местам кораблекрушений: 120 футов, однажды даже 170, но чаще нырял на мелководье в теплой воде, оставляя тяжеловесам в спорте право совершать безумства на Восточном побережье. Когда Пол Скибински, приятель, которого он знал по „рейсам за букашками“ с Хелпером, пригласил его пойти к координатам Билла Нэгла, он ухватился за такой шанс. Имена Нэггла, Чаттертона и „Искателя“ были легендарными, это был его шанс нырять рядом с лучшими.

Фелдман вернулся из первого рейса другим человеком. Он плескался бок о бок с великими людьми. Он коснулся дна на глубине 230 футов, а это намного глубже, чем он только мог мечтать. Он входил в тайную группу, которая была на пороге исторического открытия. Он мог быть одним из тех, кто определит принадлежность корабельных останков. В субботний день, назначенный для очередного рейса к субмарине, он купил большую коробку китайской лапши с арахисовым соусом и перетащил свое подводное снаряжение на улицу. Десять лет назад он чувствовал бы себя потерянным. Теперь, когда таксисты жали на клаксоны и проезжали мимо, он чувствовал, что отправляется именно туда, куда должен идти. Это было для Фелдмана главным в подводном плавании, всегда было главным: в воде, будучи независимым, человек мог стать тем, кем ему было предназначено стать, и когда такое происходило, невозможно было потеряться.

„Искатель“ отошел от своего причала в Брилле примерно в час ночи, он был на пути к загадочной немецкой субмарине. Ночь была тихой и навевала сон, но на этот раз никто не спал. Ныряльщики так представляли себе ситуацию: на борту было тринадцать пловцов, каждый из которых мог сделать по два погружения. Это означало двадцать шесть погружений, во время которых у всех был шанс поднять на поверхность предмет, который станет решающим для идентификации. Сегодня кто-то из них поднимет такой предмет.

Только один человек был крайне серьезным. В рулевой рубке Нэгл, похоже, нервничал. Он настраивал радиолокационную систему LORAN-C и выводил „Искателя“ из бухты.

— Что-то не так, Билл? — спросил Чаттертон.

— Я опасаюсь, что какой-нибудь сукин сын может нас обойти, — сказал Нэгл. — Просочилось слово, что у нас тут очень серьезное дело.

— Просочилось слово, да? — переспросил Чаттертон.

— Да уж, похоже на то, — сказал Нэгл.

— Интересно, как это могло случиться? — рассмеялся Чаттертон, и его гремящий голос донесся до салона внизу. — Если бы ты умел держать свой большой рот закрытым хотя бы один день, Билл, может быть, ты сегодня так бы не переживал.

— Я не единственный, кто проболтался.

— Слушай, Билл. Никто, кроме нас, не уходит на шестьдесят миль от берега в конце сентября. Белинда и эти парни не занимаются ничем интересным. Даже если бы они слышали, что у нас что-то серьезное, они слишком ленивы, чтобы что-то предпринять. Они хотят, чтобы мы сначала сделали для них самую трудную работу.

— Да, Джон, ты, наверное, прав…

— Стой! Билл, смотри! — разыграл его Чаттертон. — Там по правому борту Белинда! Он нас преследует!

— Иди ты к черту!

Шесть часов спустя „Искатель“ прибыл в назначенное место. Люди начали снаряжаться. Чаттертон должен был нырнуть первым и закрепить якорный канат, а потом продолжить погружение. В то время как другие ныряльщики собирались выбрать себе место и искать табличку или другой предмет, который поможет идентифицировать подлодку, Чаттертон планировал проплыть вдоль затонувшего боевого корабля, сориентировавшись на основе запомненного в Чикаго, не выискивая ничего, кроме впечатлений. Такая стратегия допускала, что другой ныряльщик сможет опередить его в деле идентификации субмарины, но Чаттертон полагался на свой метод. Он многое ставил во время погружений на тот принцип, что прежде всего должна быть подготовка, поэтому он не начнет сходу копаться в иле в надежде, что ему внезапно повезет.

Чаттертон спускался вниз по якорному канату. Видимость была приличной — примерно двадцать футов. Приблизившись ко дну, он смог разглядеть, что якорь-„кошка“ зацепился за металлическую массу, лежащую в песке рядом с подлодкой. Ее прямоугольный силуэт нельзя было спутать ни с чем: это была боевая рубка, пост наблюдения, который должен был находиться на корпусе субмарины. Он проплыл несколько футов вперед. Теперь он видел всю подлодку. Она лежала в песке, была целой и имела форму, как на всех фото из книг. Было одно только поразительное отличие: у этой субмарины в боку зияла огромная дыра, по вертикали примерно пятнадцать футов и до тридцати футов в поперечнике. Чаттертон разбирался в металле. Пробоина могла быть получена только в результате некоего катастрофического события. Это повреждение, возможно, и привело к тому, что боевая рубка оторвалась и рухнула в песок. Эта субмарина ушла на дно не по собственной воле.

Пробоина влекла к себе Чаттертона. Он мог заплыть внутрь и осмотреть пространство в поисках предмета, указывающего на принадлежность лодки, до того, как прибудут другие ныряльщики, но это было не по плану. Вместо этого он поплыл к верхней части затонувшего корабля, затем свернул влево, изучая топографию судна, мысленно создавая фильм и делая для себя заметки. Когда он приблизился к концу судна, обнаружил тот же люк для загрузки торпед, который он видел в первый раз. Этот люк, как он помнил, был на носу судна, следовательно, пробоина образовалась ближе к кормовой части субмарины. Цельный образ подлодки начал постепенно складываться в мозгу Чаттертона.

Чаттертон развернулся и поплыл в обратную сторону. Он почти достиг кормы до того, как его таймер погружения приказал ему плыть к якорному канату и подниматься на поверхность. Остальные ныряльщики, первые из которых уже начали погружение, непременно проникнут внутрь сквозь пробоину и начнут поиск. Но Чаттертон обрел то, зачем приходил сюда, — знание. Он мог оставить поиск на свое второе погружение, после того как изучит свою мысленную картину и определит для себя, куда конкретно он направится.

Когда Чаттертон поднимался вверх по якорной цепи, идущие вслед за ним ныряльщики достигли останков субмарины. Скибински и Фелдман проплыли сквозь пробоину недалеко от упавшей боевой рубки и начали исследовать завалы. Скибински нашел трубчатый предмет длиной в фут, что-то из оборудования, где, как он полагал, мог быть серийный номер производителя. В течение следующих нескольких минут он и Фелдман копались со всей серьезностью, оба пораженные наличием такой многообещающей массы обломков. Оба дали обещание начать подъем по якорному канату уже через четырнадцать минут, как бы они не увлеклись поисками. Часы Скибински показывали тринадцать минут. Он похлопал Фелдмана по плечу и показал рукой наверх. Фелдман утвердительно кивнул. Скибински направился к якорному канату и начал подъем. Чтобы оставить такой „Клондайк“, требовалась дисциплина, ныряльщики должны были неукоснительно придерживаться плана.

Поднимаясь, Скибински взглянул вниз на Фелдмана, который, похоже, осматривал что-то на подлодке. „Ему бы лучше перестать копаться“, — проворчал Скибински сквозь свой регулятор прежде, чем подняться вверх еще на несколько футов. Он снова посмотрел вниз, но на этот раз заметил, что нет пузырьков от регулятора Фелдмана. В подсознании начал шуметь наркоз. „Что-то не так, — сказал себе Скибински. — Мне надо спуститься и проверить“. Он спустился по якорному канату к другу.

Скибински схватил Фелдмана и развернул его. У того изо рта выпал регулятор. Глаза его не мигали. Скибински напряженнее вгляделся сквозь маску друга, но Фелдман продолжал смотреть на него широко открытыми глазами. Он не мигал. „Человек должен мигать, черт возьми! Прошу тебя, Стив, мигни!“ Ничего. Скибински закричал через регулятор: „Черт! Черт! Черт! Черт!“. „Африканские барабаны“ азотного наркоза начали свой ритмичный грохот. Он попытался вставить регулятор обратно в рот фелдману, но его рот оставался широко открытым, что означало: Фелдман не дышал, и Скибински снова закричал: „Вот чертовщина!“ Фелдман только смотрел на него в ответ. В мозгу Скибински сильно застучало, он стал тяжело дышать, что заставило стрелку манометра его запаса воздуха пойти резко вниз.

Скибински обхватил Фелдмана левой рукой. В мозгу проносились вопросы: „Наполнить костюм Фелдмана воздухом и отправить его на поверхность? Не могу, его убьет кессонка. Оставить Фелдмана здесь и самому спокойно подняться, выполняя декомпрессию? Я не могу бросить друга, я не могу бросить друга, я не могу бросить друга!“ Оставался только один вариант: он будет подниматься на поверхность вместе с Фелдманом. Иногда потерявшие сознание ныряльщики приходили в себя по мере всплытия, он точно слышал что-то подобное.

Все еще с отрицательной плавучестью, Фелдман был как свинец на руке Скибински. Скибински тянул его изо всех сил, хватая воздух и поднимаясь на одной руке вместе с другом по якорному канату. Фелдман выгнулся дугой под силой течения, руки свисали по бокам, ноги слегка врозь, глаза смотрели прямо перед собой. С каждым подтягиванием Скибински уставал все больше и вдыхал все больше дыхательной смеси. Он добрался до глубины 170 футов, 165, 160. Затем он увидел двух ныряльщиков, Бреннана и Робертса, которые спускались к нему.

Скибински отпустил якорный канат, чтобы передохнуть хоть немного. Мгновенно его и Фелдмана начало уносить течение. Скибински, зная, что у него на исходе воздух и что он может затеряться в океане за считанные секунды, начал отчаянно брыкаться, чтобы вновь ухватить якорный канат, борясь с течением. Он уже не мог удерживать друга. Он отпустил Фелдмана. Обмякший пловец стал быстро тонуть, лежа на спине, и уставившись пустыми глазами вверх, его рот открывался и закрывался, но пузырьков не было.

Робертс инстинктивно рванулся в сторону тела, но Фелдман продолжал тонуть. Робертс знал, что если отпустит якорный канат и устремится вслед за ныряльщиком, он может потеряться и сам. Но это была естественная реакция: он не мог позволить товарищу сорваться в пропасть. На глубине примерно 200 футов Робертс вытянул руку и ухватился за снаряжение Фелдмана, но тот, словно налитый свинцом, был таким тяжелым, что они оба буквально летели к песчаному дну. Робертс выправился и стал судорожно искать у Фелдмана компенсатор плавучести, или воздушный клапан гидрокостюма. Если ему удастся накачать воздух в снаряжение Фелдмана, ему будет легче доставить его на поверхность. Но снаряжение Фелдмана было в таком беспорядке, что Робертс так и не смог найти никакого устройства подкачки во всем этом хаосе. Робертс наполнил воздухом свой костюм, но даже это не остановило стремительное падение дуэта. Оба одновременно ударились о дно. Наркоз начал гудеть в мозгу Робертса. Он взглянул в лицо Фелдмана и не увидел признаков жизни. Он не видел затонувшей субмарины, он не видел якорного каната. Вокруг был только песок. „Я в центре пустоты“, — подумал он. — Я в черной-черной дыре. Я потерялся!»

В то время как Робертс сидел на дне рядом с Фелдманом, охваченный паникой, Скибински ухватился за якорный канат на глубине около 160 футов. Он выпучил глаза и бросился к Бреннану, проводя рукой по горлу, что означало, у него кончается воздух. Бреннан раньше видел подобный жест. Это была паника, растущая как снежный ком. Скибински потянулся к регулятору Бреннана. Бреннан увернулся: он не мог разрешить Скибински убить их обоих. Он потянулся назад к запасному регулятору и подал его дергающемуся Скибински. Скибински взял его и стал глотать запасной воздух Бреннана. Бреннан стал подниматься со Скибински, ненадолго останавливаясь для декомпрессии на 50, 40 футах, думая все время: «Если Даг еще жив, он, скорее всего, потерялся и сходит с ума. Он там один рискует жизнью, чтобы достать мертвого парня. У меня долг перед Дагом. Я должен достать Дага». На глубине около 30 футов Бреннан передал Скибински другому ныряльщику и ринулся в глубину, чтобы отыскать Робертса, становясь главным претендентом на исчезновение.

Сидя в песке рядом с Фелдманом на дне океана, Робертс проверил свои приборы. Он израсходовал 60 процентов воздуха, пытаясь поднять Фелдмана. Если он пробудет здесь дольше, у него не хватит воздуха, чтобы пройти обязательную декомпрессию. Тело Фелдмана лежало тут же, рот и глаза широко открыты. С усилением наркоза периферийное зрение Робертса сузилось: он мог видеть только прямо перед собой. Он размышлял: «Если я не выберусь отсюда как можно быстрее, мы тут будем лежать вдвоем: два трупа на дне океана». Якорного каната нигде не было видно. Ему придется подниматься самостоятельно, а это означало, что его может отнести на мили от «Искателя», когда он всплывет. Ему оставалось только молиться, что кто-нибудь на поверхности увидит, как он качается на волнах, до того, как его унесет в открытый океан и он в конце концов утонет.

Прежде чем подняться наверх, Робертс привязался веревкой к Фелдману. Таким образом, если кто-нибудь найдет его тело, они смогут найти и Фелдмана. Он неуклюже пытался обернуть веревку вокруг Фелдмана, но его двигательные способности были притуплены, и ему не удавалось сделать хороший узел. Он пробовал снова и снова. Наконец он закрепил веревку и начал подъем.

Робертс не знал точно, как долго он провел на дне. Он шел вверх. На глубине 100 футов к нему сквозь океан пробились первые лучики света, и случилось чудо: каким-то невероятным образом его принесло обратно к якорному канату «Искателя». Он привязал тонкую нейлоновую веревку, которая вела к Фелдману, к якорному канату, потом сымпровизировал декомпрессионную остановку. Бреннан догнал его через несколько секунд. Оба поднимались к поверхности.

Бреннан взобрался на борт «Искателя» первым. Чаттертон и Нэгл видели, как он поднимается по трапу, и поняли, что случилась беда: он пробыл в воде слишком мало.

«Там проблема, — сказал Бреннан, срывая маску. — В обломках погиб парень. Кажется, это Фелдман».

Чаттертон позвал Стива Ломбардо, врача, который собирался нырять, и попросил его остаться. Нэгл выскочил из рулевой рубки. Несколько минут спустя по кормовому трапу поднялся Скибински. Как только он добрался до последней перекладины, он сорвал маску и начал рыдать: «Он умер! Он умер!» Потом, до того как кто-то успел помочь ему, он выбрался из воды, перекинулся через леер и упал лицом на деревянную палубу «Искателя», с высоты трех футов. Чаттертон, Нэгл и Ломбардо бросились к неподвижному ныряльщику, думая, что он сломал себе шею. Они быстро перевернули Скибински на спину, пытаясь стащить с него снаряжение. Скибински едва сумел произнести: «Он мертв! Я не мог дышать! Мой регулятор! Он умер!» Чаттертон снял с него капюшон. Скибински был покрыт рвотой.

— Пол, послушай меня, — сказал Чаттертон. — Ты прошел декомпрессию?

— Не знаю…

— Ты должен мне ответить, — настаивал Чаттертон. — Ты сделал декомпрессию?

— Стив умер! — закричал Скибински прежде, чем его снова вырвало.

— ТЫ ПРОШЕЛ ДЕКОМПРЕССИЮ?

Скибински удалось кивнуть, подтверждая, что он прошел декомпрессию!

Следующим вынырнул Робертс.

— Там внизу Фелдман! Вы должны его вытащить! — закричал он.

Чаттертон не двигался, он смотрел на лицо Робертса. В нем говорила интуиция санитара. «Дай мне свою маску, — скомандовал Чаттертон. — У тебя может быть эмболия».

Чаттертон взял маску. Она была полна крови. Робертс откашлял еще крови через нос и рот. Кто-то закричал: «Вызывайте вертолет!» Чаттертон перешел на другой уровень спокойствия. Он глубже заглянул в рот и нос Робертса. Кровотечение остановилось. «Думаю, у него лопнул кровеносный сосуд, — произнес Чаттертон. — Это не эмболия. Дайте ему кислород на всякий случай. Нам не нужен вертолет».

Подышав кислородом и успокоившись, Робертс подтвердил, что Фелдман был без регулятора почти тридцать минут, что он привязал Фелдмана веревкой из своего мотка и что моток был прикреплен к якорному канату на глубине примерно 100 футов.

Чаттертон позвал Нэгла и Дэнни Кроуэлла.

— Прежде чем мы что-то сделаем, нам надо собрать всех на судне и убедиться, что люди в порядке, никто не ранен, никаких нервных срывов, — сказал Чаттертон. — Потом мы достанем тело.

— Кто пойдет? — спросил Нэгл.

— Пойдем мы с Дэнни, — ответил Чаттертон. — Мы члены команды, мы его и достанем.

Кроуэлл кивнул. Он и Чаттертон рассчитали, что им придется подождать еще два часа, пока азот, накопившийся у них после первого погружения, не выветрится, чтобы можно было снова спокойно входить в воду. Нэгл вернулся в рулевую рубку и запер за собой дверь. Ему надо было принимать еще одно решение.

Правила береговой охраны требовали, чтобы капитаны немедленно сообщали о пропаже ныряльщиков. Но нигде не было сказано, что он должен все бросить, чтобы сообщить по радиосвязи о гибели ныряльщика. В обычных обстоятельствах Нэгл или любой другой капитан сразу сообщил бы о смерти Фелдмана: это поступок порядочного человека, а береговая охрана могла бы ускорить обязательное расследование. Нэгл молча смотрел на радиостанцию. Если он свяжется с береговой охраной сейчас, то еще за пару часов до того, как Чаттертон и Кроуэлл только попытаются достать тело Фелдмана, они раструбят о местоположении останков подводной лодки каждому судну и моряку в радиусе тридцати миль. Каждый из них может использовать радиопеленгатор, чтобы снять координаты и украсть у него место кораблекрушения. Что еще хуже, он полагал, что у Белинды есть осведомители в береговой охране, и если он откроет свое местоположения (сейчас или чуть позже), это вопрос всего лишь времени, когда Белинда найдет субмарину и украдет славу «Искателя».

Нэгл придумал план. Он свяжется по радио с береговой охраной, только когда «Искатель» будет готов поднять якорь и взять курс на берег. Но и тогда он даст им приблизительные координаты места, где произошел несчастный случай. «На кой черт им нужно точно знать, где это случилось? — думал он. — Они в любом случае не придут сюда, чтобы забрать мертвого парня». Он вышел из рулевой рубки, так и не притронувшись к рации.

Через два часа после того, как поднялся Скибински, Чаттертон и Кроуэлл снарядились и отправились за Фелдманом. На глубине примерно 100 футов они нашли веревку Робертса, привязанную к якорному канату. Фелдман должен быть привязан к другому концу веревки на дне океана. Чаттертон спускался, чтобы достать тело. Он достиг дна. К веревке были привязаны маска и трубка Фелдмана. Тела не было.

Чаттертон знал, что случилось: в условиях туннельного зрения и заторможенных двигательных способностей Робертс привязал веревку к голове Фелдмана, а не к снаряжению или баллонам. Течение тащило Фелдмана по песку, как куст перекати-поле, веревка соскочила с головы, зацепив маску и трубку, и освободилась. Фелдман оставался лежать где-то на дне океана. Чаттертон и Кроуэлл, однако, исчерпали лимит времени и не могли продолжать поиски. Они вернулись на судно и собрали остальных пловцов.

«Послушайте, — произнес Чаттертон. — Нам надо спуститься и постараться найти парня. У него отрицательная плавучесть, так что он не может плавать на поверхности. Он в песке в районе затонувшей лодки. Не знаю, найдем мы ли его. Но искать надо».

Ныряльщики задержали дыхание в надежде, что он не скажет то, что он тут же произнес: «Будем прочесывать песок».

Мало что может оказаться более опасным во время погружений к затонувшим судам, чем прочесывание песка. Метод достаточно простой: ныряльщик привязывает конец из мотка своего ориентационного троса к корпусу затонувшего судна, затем отходит от судна по направлению течения. Когда он отойдет на расстояние примерно двадцать футов, он начинает описывать по песку дугу в 180 градусов, выискивая гребешков, предметы с судна… или утонувших пловцов. Если поиск не дает результатов, ныряльщик отпускает еще какую-то длину троса и описывает более широкую дугу. Жизнь ныряльщика зависит от его троса. Если он его потеряет (или он перережется об острые края обломков, или же он выпустит его из рук), он становится скитальцем в безликой стране, без каких-либо указателей, ведущих назад к затонувшему судну. Тогда ему придется всплывать самостоятельно, рискуя пострадать от поспешной декомпрессии, и, вероятно, всплывать на поверхность в милях от судна ныряльщиков, подвергая себя опасности и затеряться в открытом море.

Чаттертон спросил, нет ли добровольцев. Это была не простая просьба. День был на исходе, нервы у всех были натянуты, люди были легкой добычей для азотного наркоза. Да и никто уже ничем не мог помочь Фелдману.

Многие ныряльщики еще должны были ждать по два-три часа, чтобы выветрился азот, и они не могли идти в воду до наступления темноты. Нэгл не был готов физически к тому, чтобы нырять. Оставалось всего четыре-пять кандидатов.

Бреннан покачал головой.

«Парень уже мертв, — сказал он Чаттертону. — Я не хочу заработать кессонку или потеряться, чтобы помочь мертвому парню. Я и так чуть не захлебнулся из-за паники Скибински и сократил время декомпрессии. Течение теперь усилилось. Я ничего не могу сделать для этого парня. Я рисковать не буду».

Чаттертон не мог послать Робертса обратно на глубину. Скибински был эмоционально подавлен. Вперед вышли Джон Хилдеманн и Марк Макмэйхон. Они прочешут песок. Сначала пойдет Хилдеманн, поскольку он был единственным из ныряльщиков, кто еще не погружался. Если потребуется, за ним пойдет Макмэйхон.

На дне Хилдеманн прикрепил стробоскопический фонарь к якорному канату. Видимость была около тридцати футов. Течение проносилось вокруг него. Он отпустил немного длины троса. Он шел по дуге и осматривал океанское дно. Он был абсолютно один. Проклятая зелень воды становилась все жутче с каждым его шагом. Он нашел какие-то деревянные обломки, но больше ничего.

Следующим был Макмэйхон. Он привязал свой ориентационный трос к верхней части корпуса затонувшей субмарины, затем стал медленно отходить спиной вперед, отматывая сорок футов троса, и не отрывая взгляда от подлодки. Когда трос натянулся, он начал прочесывание, зависая на высоте в десять футов над океанским дном и увеличивая таким образом угол обзора. Ничего. Он отпустил еще двадцать футов и поплыл дальше по течению. Затонувшее судно превратилось в неясную тень, потом исчезло из виду. Теперь, куда бы он ни посмотрел, он видел только грязную зеленую воду, белые частицы, летящие по диагонали, и свой белый трос диаметром в одну восьмую дюйма, уходящий в темноту. Никакого тела. «Африканские барабаны» застучали громче. Он отпустил еще двадцать пять футов троса.

Из песка выскочил краб и заговорил с ним. «Иди дальше, Марк, — сказал краб. — Иди дальше, парень».

Макмэйхон был поражен. Он прекратил прочесывание и присмотрелся лучше. Из песка выныривали новые крабы и манили его своими клешнями. Все они в совершенстве изъяснялись по-английски. «Сюда, Марк, сюда, — говорили они. — Иди дальше…»

Макмэйхон думал, надо ли идти за крабами. Он глубоко вздохнул и начал говорить сам с собой. «Надо отсюда выбираться, — сказал он. — Со мной разговаривают крабы. Когда с тобой начинает говорить краб — пора домой».

На борту Макмэйхон сказал ныряльщикам, что вернулся ни с чем. К этому времени Фелдмана могло отнести миль на пять от судна. Приближались сумерки. Ужасно было оставлять погибшего пловца, это будет ударом для семьи. Но Чаттертон и Нэгл больше ничего не могли сделать. «Если мы продолжим поиски, погибнет кто-то еще», — произнес Чаттертон. Он и Нэгл приняли решение поднять якорь и идти назад к берегу.

В рулевой рубке Нэгл связался по радио с береговой охраной и сообщил о гибели ныряльщика. Было четыре часа дня, прошло пять часов с того момента, как он узнал о смерти Фелдмана. Когда из береговой охраны спросили его, почему не сообщили раньше, он ответил, что был занят, доставая остальных ныряльщиков из воды и организуя подводные поиски. Когда его спросили о месте, где произошел несчастный случай, он дал им приблизительные координаты, в радиусе нескольких квадратных миль вокруг места крушения подлодки, чтобы не позволить любителям поживиться за чужой счет (особенно Белинде) забрать то, что по праву принадлежит «Искателю».

Береговая охрана приказала Нэглу идти в Манаскван, Нью-Джерси, где, как они сказали, его будут ждать на причале. Пятичасовое плавание прошло в печальном спокойствии. Кое-кто из ныряльщиков пытался утешить Скибински, утверждая, что тот сделал для друга все, что мог. Многие размышляли о том, что могло послужить причиной несчастья. Все сходились во мнении, что у Фелдмана был глубоководный обморок — нередко встречающаяся внезапная потеря сознания, поражающая подводных пловцов по причинам, которых наука пока объяснить не может.

«Искатель» прибыл на пункт береговой охраны США в бухте Манаскван примерно в десять вечера. Каждого, кто находился на борту, приглашали в кабинет и просили писать объяснения по поводу несчастного случая, потом отпускали. По дороге домой этой ночью Скибински вспоминал разговор с Фелдманом за обедом, накануне вечером. Они обсуждали предстоящий рейс. Кто будет с ними, что они могут найти, принадлежность субмарины и особенно то, как они были счастливы, что у них есть такая возможность.

Ни с того ни с сего Фелдман произнес: «Когда придет время умирать, я хочу, чтобы это произошло во время погружения, потому что я это чертовски люблю». Теперь, приближаясь к дому, Скибински полез в бумажник за телефонным номером. На заправке «Экссон» он позвонил Бадди, близкому другу Фелдмана, и сообщил ему плохую новость.

Большинство ныряльщиков звонили женам и подругам уже с причала и сообщали о том, что случилось с Фелдманом. Они делали это для того, чтобы их женщины знали, что с ними самими все в порядке, и еще потому, что им нужно было, чтобы кто-то встречал их, когда они вернутся домой.

Бреннан вернулся после полуночи. После того как его девушка заснула, он позвонил Ричи Колеру. На этот раз он не стал изображать итальянский акцент и говорить с другом загадками.

— Ричи, дружище, это Кевин. Случилось что-то ужасное.

Голос Бреннана звучал настолько глухо, что Колер едва узнал его.

— Который час, Кевин?

— Ты знаешь Фелдмана?

— Нет, кто это?

— Он мертв.

— Кто такой Фелдман?

— Партнер Пола. Он погиб. Вот так, Ричи…

— Кевин, что стряслось? Давай сначала и медленно расскажи, что там произошло.

Бреннан смог выдавить из себя лишь основные детали.

— Это все, Ричи. Позвоню тебе завтра и расскажу подробно.

Колер повесил трубку. Он очень расстроился из-за погибшего ныряльщика. Но когда он ложился спать, его начала преследовать одна мысль, которая не оставляла его до самого утра: он должен заменить Фелдмана во время следующей экспедиции.

Бреннан позвонил на следующий день и поведал Колеру всю историю. После этого Колер говорил с ним откровенно: у обоих был крепкий характер, и они были по-бруклински прямы друг с другом.

— Кевин, ты должен помочь мне попасть на борт.

— Знаю, Ричи. Я поговорю сегодня с Биллом.

В этот день Бреннан обрадовал Колера. Нэглу идея показалась великолепной. Колер был опытным, крепким и упорным, одним из лучших искателей кораблекрушений на Восточном побережье. Он с головой погрузился в историю Второй мировой войны, разбирался в немецких документах и трофеях. В коварной глубине он чувствовал себя, как дома. И он не погибнет: это было последнее, чего хотел Нэгл после несчастного случая с Фелдманом.

Колера не включили с самого начала в список членов экспедиции по следующим причинам. Во-первых, Чаттертон недолюбливал Колера, не лично, а из-за тех людей, которых он представлял. Колер был членом печально известной команды «Атлантических искателей кораблекрушений», чрезмерно активной и эпатажной ватаги ныряльщиков, которые носили на своих джинсовых куртках нашивки с черепом и костями и черт знает что вытворяли на зафрахтованных судах. Они были бесстрашными и первоклассными ныряльщиками (Чаттертон отдавал им должное), но он презирал их алчность, стадный инстинкт, заставлявший их поднимать с затонувшего судна все до самой последней щепки, пока их мешки не распирало от трофеев, а их самих, как они думали, от мужественности. Никто из них, по мнению Чаттертона, не любил погружения во имя знаний, или поиска, или ради того, что может открыть это увлечение в самом человеке. Им нужна была блестящая мишура, и как можно больше.

Если бы принадлежность Колера к «Атлантическим искателям кораблекрушений» была его единственным недостатком, Чаттертон закрыл бы на это глаза. Он часто нырял вместе с членами этой ватаги, и некоторые из них ему нравились. Но Колер совершил куда более тяжкий грех, и этого Чаттертон забыть не мог: два года назад Колер и другие вышли в рейс, в результате которого «Искатель» мог оказаться в полном дерьме.

В конце 1989 года Чаттертону удалось пробраться сквозь узкое отверстие в обеденный зал для пассажиров третьего класса на «Андреа Дориа». Многие ныряльщики потратили годы на то, чтобы попасть в отсек третьего класса, но ни у кого это не получилось. Попав внутрь, Чаттертон увидел горы сияющего белого фарфора — больше, чем ныряльщики с «Искателя» могли бы поднять в течение нескольких лет. Чаттертон решил, что это хорошая возможность для Нэгла: ныряльщики готовы будут убить друг друга, чтобы попасть на борт «Искателя» и добраться до этой добычи. Проблема была в том, что мало кто, кроме Чаттертона, был достаточно опытен, чтобы проскользнуть через такой узкий проход. Он предложил безумный вариант: в следующий рейс он возьмет с собой горелку «Броко» для подводных сварочных работ и уберет одну из стальных перекладин, загораживающих проход. После этого туда сможет заплыть любой. Нэгл сказал ему: «Ты невероятный сукин сын».

Во время специального рейса «Искателя» к «Андреа Дориа» Чаттертон собрал горелку, присоединил к ней съемный кислородный баллон и шланги, которые подавали горючее. Под водой он переоделся в маску, к которой прикрепил щиток для сварки, и зажег «Броко». Горелка выплюнула слепящую струю из красных и белых искр, и вокруг сварочного прута, раскаленного до десяти тысяч градусов по Фаренгейту, закипел океан. В этот день ныряльщики «Искателя» подняли не меньше сотни ваз и тарелок с «Дориа» — это были первые предметы, поднятые из отсека третьего класса. Один из ныряльщиков снял все на видео, чтобы запечатлеть столь памятное событие. В конце экспедиции Нэгл собрал ныряльщиков.

«Уже не сезон, чтобы идти сюда снова, — сказал он. — Но первое, что мы сделаем в следующем году, — это вернемся сюда и выпотрошим третий класс».

Вскоре кто-то из команды «Искателя» стал предателем: исчезла копия видеопленки. Колер и другие пловцы из команды «Атлантических искателей кораблекрушений» смотрели пленку, поражаясь тому, как Чаттертон с помощью горелки «Броко» проложил себе путь. Невероятно! Когда перекладина упала и проход открылся, на видео засияла белая гора посуды внутри, которую будто насыпал сам Уолт Дисней.

Видеозапись длилась всего несколько минут, но Колер никогда не видел раньше такого изобилия. Каждая клеточка его тела жаждала этой легкой добычи, которая блестела в помещении, вскрытом благодаря усилиям Чаттертона. Но были и плохие новости: говорили, что Чаттертон и Нэгл собирались прийти обратно к «Дориа» в самом начале следующего сезона, задолго до того, как-капитаны большинства судов только задумаются о рейсах к этому месту. Задача «Искателя»- достать все предметы до последнего и не оставить ничего Белинде или клиентам «Уаху».

Зачастую в жизни ныряльщиков бывают знаменательные полосы. На этот раз такая полоса «весила» двести пятнадцать фунтов. Белинда спланировал собственный выход к «Дориа»: фрахт был организован за два дня до того, как на место прибудет «Искатель». Колер и другие могли быть там как раз вовремя, чтобы в ритме вальса зайти на территорию Чаттертона и взять столько, сколько смогут унести, оставив после себя почти полное опустошение к тому времени, как там появится «Искатель». Зная о вражде между Белиндой и Нэглом, Колер полагал, что для Белинды — это подарок богов. Однако идея прихода к «Дориа» раньше Нэгла была против моральных принципов Колера: нельзя отбирать удачу у другого. И все же перед этим видео нельзя было устоять — фарфор был великолепен, и ему не было конца. Колер встречался с Чаттертоном всего раз и мимоходом, поэтому не испытывал угрызения совести из-за жилистого парня с кислородной горелкой.

Он любил и уважал Нэгла, у него были только хорошие воспоминания о походах на «Искателе». Он также считал, что Белинда хвастун и всегда только на подхвате, ему был смешон его титул Короля Глубин. Однако фарфор был так хорош, что он не смог устоять.

«Запиши меня», — сказал он Белинде. Колер никогда до этого не видел Белинду в таком возбуждении накануне экспедиции.

Поход с Белиндой был назначен на 23 июня. Колер не распространялся о предстоящем рейсе. Но у кого-то совесть все же не выдержала. О подготовке к походу сообщили Нэглу, включая дату отхода «Уаху». Нэгл позвонил Чаттертону, пьяный и разъяренный.

«Надо что-то делать с этими уродами!» — кричал он в трубку.

Чаттертон разработал собственный план. Он и Глен Плокой, механик и постоянный участник походов на «Искателе», сделают металлическую решетку, чтобы заблокировать проход в отсек третьего класса, который расширил Чаттертон. «Искатель» пойдет к «Дориа» за два дня до рейса Белинды. Они наполнят сумки фарфором, потом Чаттертон и Плокой установят решетку. Когда туда прибудут ныряльщики с «Уаху», они найдут проход закрытым.

План показался Нэглу идеальным. Но Чаттертон никогда не останавливался на первой фазе любого плана. Он сформулировал дополнительные пункты.

• Он и Плокой придумают такую решетку, которую они смогут открывать и закрывать; если просто наварить решетку на проход, он закроется для всех, включая ныряльщиков с «Искателя».

• Решетка должна казаться для ныряльщиков с «Уаху» шатающейся и съемной, чтобы они потеряли время и оказались в дураках, провозившись с ней.

• Решетка должна позволять ныряльщику протискиваться сквозь крохотное отверстие, через которое Чаттертон изначально попал внутрь, так что если кто-то пожелает приложить усилия, как и Чаттертон, у него будет такая возможность.

Чаттертон и Плокой разрабатывали конструкцию в одном из классов местного клуба ныряльщиков. Они изучили видеопленку и сделали соответствующие замеры, затем набросали схему решетки размером пять на шесть футов. Это будет стальная решетка весом в триста фунтов. Вместо того чтобы приваривать ее, они укрепят решетку на цепях так, что она будет шататься, и ныряльщики с «Уаху» посчитают, что она едва держится. Они разработали устройство, которое можно открыть только с помощью сделанного на заказ разводного ключа, после чего попросили друга изготовить такой ключ. В конце концов они залили густой смазкой устройство с утопленным болтом, чтобы скрыть особенный характер запора. Ныряльщики с «Уаху» будут, как мартышки, пытаться открыть решетку обычными разводными ключами.

«Искатель» вышел к «Дориа» за сорок восемь часов до рейса, запланированного Белиндой. В течение двух дней ныряльщики были похожи на эльфов, набивающих мешки фарфором из отсека третьего класса. На следующий день Чаттертон и Плокой готовились установить решетку. Они сказали Нэглу, что хотят оставить знак для Белинды и ныряльщиков с «Уаху», что-то остроумное и тонкое, чтобы до тех дошло. Нэгл побагровел и предложил, как всегда, весьма непристойную фразу.

«Извини, Нэгл, но мы уже приготовили послание», — сказал Чаттертон.

Установка решетки прошла без сучка и задоринки. Решетка качалась, но с места не сдвигалась. Она выглядела легкой, но на самом деле была надежной. Чаттертон полез в сумку за табличкой, которую прикрепил к решетке. Заглавными буквами там было написано:

ЗАКРЫТО НА ПЕРЕУЧЕТ

ПОЖАЛУЙСТА, ИСПОЛЬЗУЙТЕ ЗАПАСНОЙ ВХОД

СПАСИБО

КОМАНДА И ПАРТНЕРЫ «ИСКАТЕЛЯ»

Судно Белинды вышло этим вечером к «Дориа». Когда «Уаху» оказалось над останками знаменитого судна, два члена команды нырнули, чтобы закрепить «кошку» как можно ближе к проходу в отсек третьего класса. Белинда заставил ныряльщиков тянуть спички, чтобы узнать, кто пойдет первым. Выиграли Колер и его друг из «Атлантических искателей кораблекрушений» Пит Гульери. Они составили простой план: наполнить столько сумок, сколько будет под силу. Ныряя, Колер чувствовал такой душевный подъем, которого никогда прежде не ощущал.

Ныряльщики спустились к затонувшему судну через минуту и тут же лицом к лицу столкнулись с табличкой Чаттертона. На какое-то время они застыли пораженные. Потом рассвирепели. Гульери тряс решетку. Колер колотил по ней кувалдой. Они осматривали решетку со всех сторон, пытаясь понять, как можно сбить замок. Оба работали в строительстве и понимали, как демонтируются конструкции. Они испробовали все хитрости, какие только знали. Ничего не работало. Колер чуть не потерял сознание от злости. Когда его запас воздуха подходил к концу, все, что он смог сделать, это снять табличку, оставленную Чаттертоном.

Когда ныряльщики вернулись на «Уаху», вокруг них собрались Белинда и остальные, чтобы послушать первый отчет.

«Как наши дела?»

Ныряльщики рассказали о решетке…

Белинда бегал по палубе, топал ногами и вопил от ярости. Кто-то предложил прикрепить решетку цепью к «Уаху» и вырвать ее. Белинда отверг идею, напомнив, что водоизмещение «Уаху» всего сорок девять тонн.

Когда Колер и Гульери сняли снаряжение, Гульери вдруг рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Колер.

— Надо отдать им должное, — сказал Гульери. — Они нашли это первыми. И эта решетка, на самом деле, хорошая работа. И это еще один плюс им.

Какое-то время Колер молча смотрел на партнера. Потом его глаза просветлели. Через секунду он тоже вовсю смеялся.

«Ты прав, — сказал Колер. — Мы хотели оставить их с носом, но они опередили нас».

Теперь, когда прошло уже несколько лет, Нэгл смог простить Колера. Подводные поиски — это жестокий бизнес, такие вещи случаются достаточно часто, и надо уметь забывать обиды. Колер в этот период резко порвал с Белиндой и навеки открестился от Короля Глубин. Для Нэгла Колер был единственным и естественным вариантом замены Фелдмана.

Другое дело — Чаттертон. Человек чести и принципов, он по-другому относился к тому, чтобы пойти в экспедицию вместе с ныряльщиком, который однажды пытался его обойти. Нэглу пришлось хорошенько над этим подумать. Он уважал Чаттертона больше, чем кого-либо еще. Но это было слишком важное погружение, это была история. Ему в команде нужны были лучшие ныряльщики. Он сказал Бреннану, чтобы тот дал Колеру зеленый свет.

Новость о смерти Фелдмана облетела все сообщество ныряльщиков. Повсюду знали, что «Искатель» нашел подводную лодку. С самого начала рабочей недели телефон Нэгла разрывался от просьб ныряльщиков взять их с собой, включая тех, кто отказался от самого первого рейса. Он пригласил двоих из этого числа: Брэда Шиарда, аэрокосмического инженера и подводного фотографа, а также Стива Макдугала, патрульного полицейского. Они заменят Ллойда Гаррика, который решил немного отдохнуть от погружений вскоре после несчастного случая, и Дика Шоу, который был готов нырять к «Дориа» и другим смертельно опасным затонувшим судам, но поклялся никогда не возвращаться на такие убийственные места, как эта субмарина.

Нэгл запланировал очередной рейс на место крушения подлодки на 29 сентября, всего через восемь дней после несчастья с Фелдманом. Колер прибыл на причал примерно в десять вечера, одетый в джинсовую куртку, украшенную с нашивкой с черепом и костями. Чаттертон был уже на борту и паковал свое снаряжение. «Эй! Мне помогут подняться? — крикнул Колер вверх с акцентом, испорченным слишком частыми посещениями Бруклина. — Как там водичка? Кто-то видел Кевина?»

Чаттертон, который только что шутил с другим ныряльщиком, умолк. Даже не посмотрев в ту сторону, он знал, что это был голос одного из банды мародеров с Восточного побережья, голос парня, который пытался обойти его на «Дориа». Он прервал беседу и сделал шаг к причалу, на котором стоял Колер. Все разговоры на борту разом стихли. Нэгл, который жил ради хорошей кровавой схватки, приник к стеклу рулевой рубки. Знаменитые ныряльщики обменялись взглядами, полными убежденности в своей правоте. Плечи Колера развернулись, как раз достаточно для того, чтобы надпись «Атлантические искатели кораблекрушений» на его спине расправилась, как крылья. Чаттертон терпеть не мог эту куртку и сделал еще один шаг навстречу. Однако никто из двоих не переступил черту. Прошло всего восемь дней с тех пор, как погиб Фелдман, и его до сих пор не нашли. Бреннан вышел вперед и сказал: «Привет, Ричи, давай сюда вещички». После этого Чаттертон продолжил паковать свое снаряжение, а Колер ступил на борт «Искателя», чтобы совершить свой первый поход к загадочной немецкой субмарине.

«Искатель» вышел из Брилля около полуночи. Колер и Бреннан оставались на палубе, наблюдая, как исчезает из виду береговая линия, и споря о предстоящей экспедиции. Колер предположил, как только впервые услышал о находке, что ныряльщики обнаружили «Рыбу-парусник» — американскую подлодку времен Второй мировой войны, потопленную в 1960 году в качестве учебной цели. Бреннан настаивал на том, что это была немецкая субмарина, и сказал Колеру: «Когда попадешь туда, сам поймешь. Услышишь музыку».

Чаттертон нырнул первым и закрепил «якорь-кошку». Его план был, как всегда, четким: снять видео, ничего не брать с лодки, вернуться с новыми сведениями. Он часто пользовался видеокамерами, которые фиксировали подводные нюансы, не поддающиеся человеческому глазу, затем просматривал записи на борту, изучая топографию затонувшего судна и планируя следующее погружение. Дома он много раз прокручивал эти пленки.

Чаттертон заплыл сквозь пробоину в борту субмарины и стал поворачивать камеру во всех направлениях, внимательно изучая способы, какими механический хаос, вырывающийся из потопленной подлодки, может схватить и утащить ныряльщика в западню. Затем он выплыл наружу и проплыл над затонувшим кораблем, сначала до носового торпедного люка, потом в район кормы, где из песка торчала всего лишь часть одной из лопастей винта. Когда его время вышло, он вернулся к якорному канату и начал подъем. И на этот раз он завершил погружение, не захватив с собой ни одного предмета.

За ним следовали Колер и Бреннан. Колер моментально узнал в узком корпусе затонувшего судна подводную лодку. Ныряльщики проплыли над судном в направлении кормы, пока не достигли открытого люка. Это зрелище заставило Колера замереть на месте: люки субмарины должны были оставаться закрытыми. Он посветил фонарем внутрь. Вниз, в темноту, вел трап.

«Они открыли люк», — думал Колер. Он представил себе, как лодка заполнялась водой, а люди с криками устремлялись к трапу, отталкивая друг друга, и открывали люк, чтобы спастись.

Колер убрал голову из люка, и они с Бреннаном начали подъем на поверхность. Колер надеялся найти какой-нибудь предмет, все, что угодно, с надписью по-английски, чтобы доказать, что эта субмарина — не что иное, как «Рыба-парусник», но не нашел ничего. Взобравшись на борт «Искателя», он | разделся и отправился в салон перекусить. Поодаль Чаттертон просматривал видеозапись по крошечному телевизору. Другие ныряльщики обсуждали свои находки. Как выяснилось, никто из них не нашел ничего стоящего.

Примерно в полдень Чаттертон снарядился для второго погружения. Бреннан, чувствуя легкую ломоту и боли в суставах после погружения, упаковал снаряжение и решил в этот день больше не нырять. Колер снаряжался в одиночку и собирался нырять сам. Он и Чаттертон никогда не думали о том, чтобы нырять вместе, однако нырнули почти одновременно.

На этот раз Чаттертон решил проникнуть в подлодку. Он поплыл к оторванной боевой рубке, которая лежала рядом с субмариной, как гангстер, сраженный пулей возле собственной машины. Единственная труба соединяла упавшую рубку с корпусом подлодки. По чертежам, которые Чаттертон видел раньше, он узнал в трубе один из двух перископов. Он заплыл внутрь боевой рубки, где другой конец перископа оставался в защитном металлическом кожухе — нечто вроде брони в форме спартанского шлема с секцией, вырезанной для окуляров. Чаттертон вспомнил о табличке изготовителя, прикрепленной к кожуху перископа, на фотографиях «U-505». Он развернулся и направился в командный отсек и стал искать табличку внутри приплюснутой боевой рубки, но не нашел там ничего. Любая вещь, идентифицирующая подлодку, которая могла существовать здесь, была либо съедена рыбами, либо стерта временем, либо разнесена вдребезги чудовищным взрывом. Вверху боевой рубки он увидел люк, который позволял команде входить и выходить. Люк был открыт.

Список личного состава «U-Who».

Ящик с запчастями, который нашел Чаттертон в электродвигательном отсеке. Обратите внимание на опознавательный номер в верхнем левом углу бирки на ящике — номер, который окончательно подтвердил принадлежность субмарины, и разрешил одну из последних загадок Второй мировой войны.

Мартин Хоренбург.

Мартин Хоренбург на борту «U-869».

Герберт Гушевски, радист «U-869».

Нойербург (крайний справа), салютующий флагу субмарины после приемки корабля 26 января 1944 года.

Гельмут Нойербург, командир подлодки.

Нойербург использовал увольнения, чтобы покатать своего двухлетнего сына Юргена на яхте и покачать на коленях свою маленькую дочь Ютту. Накануне приемки «U-869» он говорил с братом Фридгельмом. На этот раз он ничего не упомянул о нацистах, он просто посмотрел Фридгельму в глаза и сказал: «Я не вернусь».

Зигфрид Брандт, старший помощник капитана «U-869».

Когда брат Брандта Ганс-Георг спросил мать, почему она плачет над этим фото Зигфрида, прикорнувшего на борту «U-869», она сказала ему, что Зигги всегда так сидел, — это напомнило ей мальчика, дитя, и, хотя Зигги был уже гордым воином, она видела на этой фотографии своего маленького сыночка.

Франц Нэдель, торпедист «U-869».

Гизела Энгельманн, невеста Франца Нэделя.

«U-869» в море на учениях. Обратите внимание на олимпийские кольца на боевой рубке, которые обозначают, что субмариной командует выпускник военно-морского училища 1936 года — года проведения берлинской Олимпиады.

Ричи Колер и Гизела Энгельманн, Берлин, Германия, 2002 год.

Команда «U-869» после приемки, 26 января 1944 года. Трое офицеров стоят в нижнем ряду справа: Зигфрид Брандт (крайний справа), Гельмут Нойербург (в центре), Людвиг Кесслер (крайний слева).

Чаттертон сменил направление поиска и покинул боевую рубку. Теперь он смотрел на зияющую пробоину субмарины. Он заплыл внутрь, затем прошел сквозь узкий круглый люк, через который члены команды переходили от центрального поста и офицерского кубрика к отсеку акустиков и радиорубке. Переборка, к которой крепился этот люк, была вырвана по левому борту, и Чаттертон понимал, что это произошло под воздействием чудовищной силы. Он подтягивался вперед буквально кончиками пальцев, избегая чащобы из погнутых труб, зазубренного металла и разорванных электрических кабелей, которые повсюду свисали со стен и с потолка. Вода внутри субмарины была спокойная, частицы редкие и неподвижные. Шпангоуты подводного судна, целые и хорошо различимые, аркой выгибались на скругленном потолке. Чаттертон, похоже, находился возле отсека акустиков и радиорубки, напротив центрального поста. Он продолжал двигаться вперед, проплывая по левой стороне сквозь один прямоугольный дверной проход, а по правой — сквозь другой, пока не попал в пространство, заполненное изогнутыми трубками, с потрескавшимся металлическим полом. Что-то пробудило его интуицию. Он порылся в своих чикагских воспоминаниях, фильмах, которые мысленно снял о разрушавшейся в его присутствии «U-505». «Тут может быть шкаф, — думал он, хотя теперь он может совсем и не походить на шкаф». Он отплыл влево и направил вперед луч света. Темная рыба с седыми бакенбардами ринулась прочь. Он замер и позволил глазам привыкнуть. Перед ним возник силуэт шкафа, словно из облака пара. Он по-прежнему не двигался. Из шкафа, похоже, высовывались ободки глубоких и мелких тарелок. Он поплыл вперед и потянулся к фарфору. Глубокие тарелки можно было достать. Он подносил их к лицу. Сверху они были белые с зеленой каймой. Снизу была черная маркировка: 1942 год. Над датой были орел и свастика — символы гитлеровского Третьего рейха.

В это же время Колер завершал свое второе погружение. Он подплыл к открытому люку внутри пробоины в боку субмарины, но к этому моменту Чаттертон поднял уже достаточно мути, чтобы ухудшить видимость, так что Колер не стал рисковать. Вместо этого он решился проникнуть в упавшую боевую рубку и нашел там кусок переговорной трубы, с помощью которой общались члены экипажа, но на ней не было надписи. Он сунул обломок трубы в сумку и начал подъем на поверхность.

Чаттертон проверил часы и увидел, что пора подниматься. Фут за футом он шел обратно по своим следам, покинул подлодку и нашел якорный канат. Поднимаясь, он неудержимо радовался: его планирование и домашняя работа приносили плоды. Он подарит Нэглу одну из этих тарелок. «Представляю, какое выражение лица будет у славного капитана», — подумал он.

Примерно целый час Чаттертон и Колер поднимались и проходили декомпрессию, не подозревая, что находятся поблизости друг от друга. На глубине 30 футов Чаттертон догнал Колера и остановился прямо под ним. Колер слегка наклонил голову, чтобы взглянуть на сумку Чаттертона. Колер не мог удержаться: он жил ради трофеев и был не в силах устоять перед видом набухшей сумки Чаттертона. Он отпустил якорный канат и приблизился к Чаттертону. Ныряльщики оказались лицом к лицу. Кремово-белое сияние фарфора, похоже, осветило океан вокруг Чаттертона. Лицо Колера побагровело, а сердце бешено забилось. У Чаттертона в сумке была сама история; он мог ощущать ее запах. Он потянулся к сумке.

Чаттертон убрал сумку в сторону и закрыл ее плечом от Колера. Оба ныряльщика напряглись всем телом. Глаза их встретились. Ни один не двигался, казалось, несколько минут. Им обоим не нравилось то, что олицетворял собой соперник. Да и нельзя трогать вещи другого парня. Но по мере того как Чаттертон вглядывался в глаза Колера, он увидел, что в них нет ничего зловещего: парню просто до смерти хотелось взглянуть на фарфор. Чаттертон, не спеша, отвел плечо, потом протянул Колеру сумку. Сквозь слой ила тот увидел орла и свастику, после чего разбушевался, крича сквозь регулятор: «Тебе удалось! Не могу поверить! У тебя получилось!» Целую минуту он танцевал, как дитя, обнимая сумку, крутясь, шлепая и толкая Чаттертона в руку, отворачиваясь и снова смотря на сумку, чтобы поверить в то, что он это все видит наяву. Ныряльщики нашли немецкую субмарину!

Чаттертон изо всех сил защищался от проявлений радости Колера, тем временем они достигли очередной декомпрессионной остановки. Немного позже на борту «Искателя» Нэгл держал тарелки и тупо повторял: «Вот черт… вот черт…» Другие ныряльщики хлопали Чаттертона по спине и снимали его с тарелками в руках на фото.

«Искатель» шел назад к берегу, и многие ныряльщики отправились в салон поспать, а Чаттертон и Колер сидели рядом на холодильнике. Поход привел Колера в восторг и удовлетворил за один день все его страсти: к военно-морской истории, подлодкам, исследованиям и трофеям. Он ощущал себя частью истории. Некоторое время он и Чаттертон обсуждали конструкцию субмарины, ее повреждения и открытые люки. Ни один из них не вспомнил об «Атлантических искателях кораблекрушений», о Белинде или о прошлом.

«Знаешь, это было самое захватывающее погружение в моей жизни, — сказал Колер Чаттертону. — Такое бывает только раз. Но что мне понравилось больше всего, так это как мы с тобой рассматривали эти тарелки под водой. На какой-то момент ты и я были единственными в мире, кто знал, что это немецкая подлодка. Всего два человека во всем мире!»

Чаттертон кивнул. Он понимал, о чем говорит Колер. Он мог сказать, что Колер ведет речь не о погружении, а о жизни, и он подумал о том, что надо бы получше узнать этого человека.

ГЛАВА 6

РИЧИ КОЛЕР

Если когда-либо и рождался человек, которому суждено было нырнуть к неопознанной немецкой субмарине, то этим человеком был Ричи Колер.

В 1968 году Ричард и Франчес Колер перебрались с тремя маленькими детьми в дом в Марин-Парке. Это была плотно заселенная итальянско-еврейская община в Бруклине, где детишки помогали по хозяйству пожилым вдовам, а взрослые выращивали инжир на своих крошечных задних двориках. Ричард, двадцативосьмилетний хозяин стекольного бизнеса, был по происхождению немцем, чем очень гордился. Франчес, двадцати семи лет, имела сицилийские корни и гордилась этим не меньше. Они старались привить детям свои национальные традиции, особенно шестилетнему сыну Ричи, который был уже достаточно взрослым, чтобы оценить такие вещи. Однако они заметили, что с их мальчиком происходит нечто странное. Он читал запоем, но не типичные для первоклашек детские книжки с большими буквами и яркими картинками. Он изучал журналы «Нэшнл Джиографик», военную историю и все, что касалось космических исследований. Когда в доме уже нечего было читать, он начинал сначала, перечитывая все книги заново. Мать спрашивала его, не хочет ли он выйти во двор и поиграть с другими ребятами, погонять по улице и испачкаться. В ответ Ричи попросил ее подписаться на «Популярную механику». Франчес не знала, радоваться ей или звонить врачу. Она еще не встречала человека (маленького, да и взрослого), который так напряженно искал на все ответы.

Франчес купила сыну еще книг, и Ричи продолжал читать: военные биографии, рассказы о битвах, описания оружия, словом, все, где шла речь о храбрости. Вскоре Франчес вынуждена была просто выталкивать Ричи на улицу.

Когда мальчик узнал о космической программе «Аполлон», идея проникновения во враждебную среду, а затем ее покорения показалась ему чудесной и невероятной. Он прочел о Ниле Армстронге, и все встало на свои места: он станет астронавтом. Он пил «Танг» для восстановления энергии, оборачивал солдатиков в фольгу, создавая самодельные космические костюмы, и умолял мать купить ему «Свонсон ТВ-диннерз» — самый близкий прототип космической пищи из того, что продавалось в Бруклине.

Все это время отец напряженно наращивал стекольный бизнес. В промежутках он посвящал себя правильному воспитанию детей. Он ценил любовь Ричи к книгам, но хотел, чтобы мальчик окреп и в другом отношении, чтобы он выучил другие уроки, которые не печатались ни в одной из книг. Он учил Ричи выполнять физическую работу — дома, в мастерской, на яхте он поручал ему важные задания. В семь лет Ричи умел резать стекло, к восьми годам он умел обращаться с циркулярной пилой. Когда Ричи делал что-то не так, отец кричал: «Ты что, тупой?» или: «Не строй из себя придурка!». Ричи опускал голову; он боготворил отца и безумно не хотел разочаровывать самого сильного человека на свете. Мать Ричи возмущалась. «Как ты можешь? — говорила она. — Ты помнишь, как твой отец ранил тебя подобными словами. Как ты можешь так говорить с сыном?» Ричард Колер ничего не мог на это ответить.

Вскоре Ричи захотел порадовать отца даже сильнее, чем хотел стать астронавтом. После того как отец спросил его: «Ты все еще играешь с солдатиками? То есть с куклами?», он начал собирать модели боевых кораблей и самолетов. Когда отец брал его с собой на яхту и поручал важные задания, он дрожал от одной мысли, что может завязать не тот узел или провести судно слишком быстро к препятствию. От мысли о том, что его назовут тупым, канат падал у него из рук. И все же он самостоятельно вязал узлы и рулил в открытом океане, стоя рядом с отцом. Кто из соседских семилетних мальчишек мог это повторить? Вскоре Ричи мог делать вещи, не подвластные подросткам, и все только потому, что отец считал, что он сумеет, и делал все, чтобы у него получалось.

Ричи по-прежнему поглощал исторические книги, но его захватывала и другая сторона образования. Оба родителя прилагали все больше усилий, чтобы научить его гордиться собственным происхождением. Запахи сицилийской кухни Франчес, ее семейная привычка обниматься и трепать за щеки, оставлять следы губной помады, отказ от мяса по пятницам, откровенные проявления эмоций, соседи, кричащие на своих детей на сицилийском наречии, — это были признаки итальянских корней Ричи. У него были и внешние черты итальянца. В его густых черных волосах, уложенных а-ля Донни Осмонд, щетка застревала, как в ковре с жестким, спутанным ворсом. Его кожа была оливкового цвета, как на дне маминых импортных бутылок с нерафинированным маслом, глаза карие, словно древесная кора. Его брови опускались по краям, как руки футболиста, который ждет подачу, и это были говорящие брови — из тех, что вскидываются и опускаются, когда страстные люди рассказывают о своей жизни. Когда Ричи был молод, его брови находились в постоянном движении, даже когда он читал.

Отец Ричи считал, в свою очередь, что, будучи немцами, он и Ричи были частью работящего и честного народа, который не признавал ни бездумных трат, ни печалей. Его главной философией было: «Если хочешь больше, стань больше», и он не уставал повторять это для Ричи. Он требовал, чтобы Ричи гордился своим происхождением и никогда не позволял кому-либо в этой «кроличьей» общине (или кому-то вообще в мире) говорить ему, что он хуже потому, что он немец. У Ричи сложилась некая изначальная гордость за немцев после прочтения многих книг и просмотра исторических программ по ТВ, и он заметил, что, как бы люди не относились к немцам, они всегда уважали их стремление к совершенству.

Самыми неизгладимыми, вероятно, были воспоминания его отца о мистере Сигале, соседе, которого отец идеализировал в мальчишестве. Сигал, немецкий иммигрант, работал силачом в цирке и в прошлом объездил всю Германию, пока не сбежал оттуда после прихода к власти Гитлера. Сигал рассказывал Ричарду Колеру о той стране, которую так любил, стране ремесленников, из-под рук которых выходили удивительные вещи, стране выдающихся ученых и художников, хрестоматийных деревнях со старинными традициями, о спокойной уверенности в себе и всегда честной работе. До встречи с мистером Сигалом Колер никогда не задумывался о своем происхождении. После мистера Сигала Колер осознал, что он немец. Иногда отец Ричи, казалось, с головой уходил в воспоминания о мистере Сигале, будто снова становясь мальчишкой, и юный Ричи слышал тогда о том, как его отец называл мистера Сигала своим героем, и эта мысль захватывала его — мысль о человеке, настолько сильном, чтобы стать героем для его героя.

Ричи читал все больше о немецкой истории, особенно о Второй мировой войне. Он заметил, что по телевидению немцев часто изображали трусливыми крысами, и удивлялся, почему люди считали всех немцев такими плохими, когда именно это чудовище Гитлер чуть не погубил страну. Он читал о довоенной Германии и о том, как Гитлер пришел к власти. Как только в школе задавали писать реферат или обзор по книге, он писал работу с точки зрения немецкой стороны. «Фамилия Колер, — говорил он соседям, — происходит от немецкого слова шахтер».

Поглощая историю, он заметил, что думает о некоторых вещах не так, как его сверстники. Многие из них любили читать о войне и сражениях, но Ричи, похоже, больше интересовала жизнь простых солдат. Он размышлял об ужасных вещах, о которых его друзья не задумывались. О том, как солдаты, зажатые в окопах, писали письма о том, как рядовые больше всего скучали о домашних мелочах, о детстве летчика-истребителя, о том, что чувствовала семья, когда им сообщали о гибели сына. Когда он видел на фотографиях в книгах солдат, лежащих на поле боя, он надеялся, что этих книг нет в родных городках погибших солдат.

Хотя отец Ричи работал допоздна, он всегда находил время, чтобы заняться с детьми по выходным. Но он был не из тех отцов, которые таскают детей на бейсбол или ходят на школьные постановки. Если Ричи хотел побыть с отцом (а он всегда к этому стремился), ему приходилось соглашаться на условия отца, что всегда означало выход в море на яхте.

Зачастую он трепетал, когда отец следил за тем, как он завязывает беседочный узел или натирает воском хромированные леера, потому что знал: если ошибется, отец может обозвать его или сказать: «Не будь таким растяпой!» Если он делал все правильно, то он был на седьмом небе от счастья. Отец давал ему очень ответственные задания на борту яхты, и вскоре Ричи стал серьезно воспринимать отцовский принцип «во что бы то ни стало» — идею, которая не позволяла бросать незаконченное дело либо считать что-либо невозможным.

Вдали от берега мир становился необычайно широким в глазах семилетнего мальчика с пытливым взглядом. Отец Ричи любил рыбачить, и, как у всех рыбаков, у него была тетрадка с координатами — визитными карточками тайных мест. Зачастую они рыбачили в местах кораблекрушений, и когда они следили за отметками фарватера, Колер говорил сыну, что под ними, слой за слоем, лежат останки затонувших судов, и все — благодаря немецким субмаринам, фантастическим машинам-охотницам, успешно действовавшим в самых экстремальных природных условиях. Для Ричи, который мечтал о покорении экстремальной среды открытого космоса, идея о такой машине, действовавшей десятилетия назад, по соседству с его домом, казалась более поразительной, чем научно-фантастические фильмы, которые он смотрел по телевизору. Когда во время походов на яхте они оказывались в Рокавэй-Инлет, Ричи спрашивал о круглой каменной колонне, торчащей из воды и находящейся ровно на полпути между Бруклином и Бризи-Пойнт; она была похожа на замок. Отец объяснил, что во время войны инженерные войска использовали конструкцию, чтобы натягивать под водой стальные сети и не давать немецким подлодкам зайти в Джамайка-Бэй. «Ты можешь в это поверить, Ричи? — спрашивал отец. — Немцы приходили прямо сюда. Смотри, отсюда видно Верраццано Бридж. Вот как близко подбирались немецкие подлодки». Ричи был зачарован этими рассказами, но ни слова не говорил друзьям. Для него сведения о немецких субмаринах у парадного подъезда Америки были секретом, который могут знать только рыбаки, такие как его отец и он сам.

После того как отец рассказал ему об этих стальных сетях, Ричи пошел в магазин и купил модель немецкой подлодки и раскрасил ее так, что она выглядела пойманной в эти сети. Изучая навигационные карты отца, он поразился, увидев отмеченную на них потопленную немецкую субмарину «U-853», вблизи Блок-Айленда, район Род-Айленда, рядом с леденящей душу записью красными буквами: «ВНИМАНИЕ — НЕРАЗОРВАВШИЕСЯ БОЕПРИПАСЫ». Прошло двадцать пять лет с тех пор, как здесь рыскали немецкие подлодки, но и сейчас после них оставалось что-то, готовое ожить.

Одним солнечным теплым днем, когда Ричи было восемь, отец взял его покататься на водных лыжах в Дэд Хоре Бэй, в водах Милл Бэйсин, вблизи Бруклина. Это была небольшая акватория, где моторные лодки таскали за собой водных лыжников. В один из заплывов Ричи веревка провисла, и он свалился в воду: отец выключил двигатели. Колер развернулся на 180 градусов, крича Ричи: «Давай на борт! Давай на борт!», а затем выхватил сына из воды. Потом он начал медленно плавать кругами вокруг какого-то предмета. Отец сказал: «Иди в каюту и не смотри». Ричи сделал вид, что зашел в каюту, и продолжал смотреть, наблюдая за предметом, вокруг которого кружил отец, пока не смог различить, что это тело женщины. Он знал, что это женщина, потому что увидел купальник-бикини. Отец вызвал береговую охрану и продолжал кружить. Ричи присмотрелся поближе. Женщина лежала лицом вниз, длинные волосы расплылись по воде, ноги расставлены, из-под купальника выглядывали ягодицы, несколько симметричных белесых ран на спине и ляжках. Тело качалось на волнах в кильватере отцовской яхты. Сердце Ричи отчаянно стучало, но он не мог отвернуться. Он не плакал и не прятался. Он думал, как женщина могла оставаться в океане, и никто не знал, что она там.

К концу лодочного сезона отец Ричи решил научиться нырять с аквалангом. Дома Колер разрешал Ричи собирать и разбирать баллон и регулятор: он считал, что его трое детей должны быть в ладах с любой техникой, чтобы они не боялись прилагать к чему-либо руки. Он забросил снаряжение на дно семейного бассейна на заднем дворе, затем сказал Ричи нырнуть, собрать комплект и подышать с его помощью. Мысль о том, что он способен совладать с подводным миром, ставила Ричи в один ряд с ныряльщиками, которых он видел в фильме «Двадцать тысяч лье под водой».

Весь этот период Ричи по-прежнему много читал. Если бы кто-то наблюдал за ним, делая выводы только из этого, он бы причислил мальчика к вундеркиндам. Ричи не участвовал ни в одной спортивной команде и не играл на улице, как это регулярно делали соседские мальчишки. Он проводил большую часть своего времени за чтением или изготовлением моделей техники времен Второй мировой войны, которые он делал все более детальными. Но Ричи не был хлюпиком. Когда отец Ричи узнал, что громила с прической «Афро» по имени Винни поколотил Ричи после школы, он прошел целый квартал с Ричи, пока не нашел обидчика, и заставил сына отдубасить того. После этой драки соседские мальчишки по-другому смотрели на Ричи. Прошел слух, что если затронуть Ричи Колера, он может озвереть. Поэтому теперь его мало кто задевал.

Той весной, когда Ричи исполнилось девять, он, его отец и портовый механик вывели тридцатипятифутовую яхту класса «Викинг Спорт Фишерман» под названием «Лиза Франчес» в море на дневную прогулку. Теперь Ричи было разрешено быть штурманом, плавать в океане и даже смешивать для взрослых коктейль с водкой под названием «Отвертка» — он был важным членом экипажа. Колер давал Ричи штурвал и разрешал мальчику выводить судно из бухты в Атлантику. Через десять минут после отхода от причала Ричи резко вывернул штурвал, что заставило отца вздрогнуть.

— Что ты делаешь? — закричал он.

— Там впереди покрышка, и я не хотел на нее наткнуться, — ответил Ричи.

Колер перегнулся и посмотрел в воду.

— Это не покрышка, — произнес он.

Ричи прищурился, чтобы лучше рассмотреть плавающий предмет. Когда яхта подошла ближе, он увидел, что предмет, который он принял за автомобильную покрышку, оказался трупом мужчины. Человек лежал лицом вниз, руки широко расставлены, ноги болтались в воде, черную штормовку натянуло ветром на голову, словно саван. Когда яхта прошла мимо, волнами развернуло голову, и Ричи увидел лицо. Глаза были закрыты, щеки чисто выбриты, волосы залепили глаза. Под штормовкой была светлая водолазка. Кожа была белая. Мужчина был мертв.

Отец Ричи взялся за штурвал и развернул яхту. «Иди в каюту и не смотри!» — приказал он. Ричи, выходя из рулевой рубки, продолжал смотреть. Отец и один из его знакомых взяли десятифутовый багор и подтянули тело к яхте. Море было неспокойным и швыряло труп вверх и вниз, но руки мужчины положение не меняли; они так и оставались будто распятыми. Колер вызвал береговую охрану. «Поднимите тело на борт», — распорядился дежурный.

Колер знал, что если возьмет тело на борт, будет долгое расследование, а у него не было на это времени. Вместо этого он решился остаться возле тела и ждать прибытия береговой охраны. Пока власти спешили к месту преступления, Колер с друзьями упражнялись в черном юморе: «Проверьте бумажник! Нет ли там колец с бриллиантами».

Когда прибыл катер береговой охраны, оттуда связались с Колером по радио.

— Поднимите тело к себе на кормовые сходни и следуйте за нами.

— Ничего не выйдет, — ответил Колер. — Я оставлю тело и уйду, если вы не подойдете и не заберете его сами.

Эта фраза ужаснула Ричи еще больше, чем вид самого тела. Он не мог вынести мысли о том, что мертвое тело будет дрейфовать в море и затеряется там навеки. Он знал, что его отец говорил серьезно. Он молился, чтобы береговая охрана забрала мертвеца.

Катер береговой охраны маневрировал, чтобы подойти ближе в неспокойном море. Ричи по-прежнему не отрывал взгляда от лица мертвого мужчины и от его распростертых рук. Когда катер береговой охраны проходил мимо, Колер передал багор пограничнику, которого стошнило при виде тела. С катера Колеру приказали следовать за ними к берегу. Когда все прибыли на станцию береговой охраны, тело переложили на носилки. Изо рта мертвеца вытекала вода. Мальчик, возрастом примерно как Ричи, бросился к телу и закричал: «Папа! Папа!» Ричи дрожа! собирая в кулак все свои силы, чтобы не разрыдаться. Несколько минут спустя кто-то сообщил Колерам, что мужчина попал в шторм на парусном судне, его скинуло за борт, и он утонул. Сказали, что он был священником.

Всю дорогу домой Ричи думал о том, что было бы, если бы они с отцом не нашли священника. Прошел год с тех пор, как он видел в воде мертвую женщину, но Ричи не переставал размышлять о том, как можно оставлять людей в воде, если их любят близкие и им надо обязательно знать, где сейчас их любимые.

Когда Ричи исполнилось одиннадцать, отец взял его на погружение. Они пошли на причал, где стояла яхта Колера. Ричи проверил свои приборы, плюнул в маску, чтобы стекло не запотевало под водой, и похлопал себя по боку, чтобы удостовериться, что нож на месте. Когда все было наготове, он перекинулся боком в воду, как делали актеры в телесериале «Морские охотники». Нью-йоркские воды были очень грязными: повсюду плавали пластиковые стаканчики и окурки, блестели пятна нефти, тут же плавал и сломанный зонтик, поэтому Ричи едва мог поверить в красоту подводного пространства. Мимо него проплывали мечехвосты, вокруг шныряли мелкие рыбешки, медузы плавно двигались по течению. И по мере того как он перемещался в пространстве, в котором люди не должны были находиться, где немецкие субмарины проскальзывали под самым носом у всего мира, он понял, что вторгся в иное царство, совершил «прыжок астронавта», к которому так стремился.

К тому времени как Ричи исполнилось двенадцать, его родители разошлись, и отец стал встречаться с другой женщиной. В одну из февральских ночей 1975 года Франчес вошла на цыпочках в комнату, где спал Ричи. Она разбудила его, дала в руки чемоданы и сказала, чтобы он собирал свои вещи, а потом помог брату сделать то же самое.

— Куда мы едем? — спросил Ричи маму, потирая глаза.

— Мы едем во Флориду, — сказала Франчес. Она сама удивилась своему ответу. До этого момента она никогда не думала о Флориде.

В два часа ночи Франчес усадила троих детей в черный «Бьюик-Ривьера» и поехала к границе Нью-Джерси. На заправочной станции она купила карту дорог и поручила Ричи быть штурманом. Когда рассвело, она свернула на обочину, и они все немного поспали. Потом они ехали, пока семья не добралась до дома матери Франчес в Нью-Порт-Ричи, штат Флорида. Она не предупреждала мать о приезде. Розали Руоти поцеловала дочь и обняла внуков. Франчес поняла, что уже никогда не вернется в Нью-Йорк.

Через несколько недель после отъезда из Нью-Йорка Ричи отметил тринадцатилетие. Франчес вскоре купила себе дом поблизости. Ричи сказал отцу по телефону: «Я люблю тебя, а тебя нет рядом». Колер ответил, как мог: «Знаешь, дружище, я не могу ничего поделать. Мы с мамой не ладим». После нескольких таких звонков Ричи понял, что проведет свои последующие годы во Флориде.

Без малого в четырнадцать лет Ричи поступил в среднюю школу Гудзона, недалеко от дома. Однажды на улице, во время урока физкультуры, громадный мускулистый одноклассник начал задираться с высоким, худым, светловолосым мальчиком, которого Ричи помнил по урокам алгебры. Ричи подошел и посоветовал силачу прекратить разыгрывать из себя бычка. Но тот ответил: «Не суйся не в свое дело, или я…» Ричи направил свой кулак, как бывало на Тридцать третьей улице, прямо в подбородок парня. Бычок рухнул на бетонную площадку, а потом начал хныкать и что-то бормотать. Отец Ричи был прав: всегда бей, как только парень начнет рассказывать, как он намылит тебе шею.

Худенький паренек поблагодарил Ричи и представился как Дон Дэвидсон. Он пригласил Ричи к себе домой после школы. Комната Дона стала для Ричи открытием. С потолка свисало полдюжины моделей истребителей времен Второй мировой войны, каждая модель была настолько детальна, что их можно было принять за фотоснимки настоящих самолетов с близкого расстояния. Ричи лежал на спине, вбирая в себя это зрелище, и вскоре он оказался под кроваво-красным небом Филиппин в 1944 году, в районе залива Лейте; зенитные пулеметы рвали крылья вражеских машин, а пилоты выпрыгивали из горящих кабин. Дон нормально отнесся к тому, что Ричи лежал на полу. Он постоянно делал то же самое. На полках Дона было не меньше двух дюжин книг о Люфтваффе — гитлеровских ВВС. «Я немец, — сказал Дон Ричи. — Я увлекаюсь техникой Второй мировой войны, особенно немецкими конструкторами и их превосходным вооружением». Ричи рассказал Дону о Кригсмарин, немецком военном флоте, и о том, как немецкие подлодки были буквально на пороге Нью-Йорка, всего в миле или двух от парадной двери его собственного дома. Ричи сказал Дону, что и он немец. С этого момента мальчики стали лучшими друзьями.

Когда Ричи и Дону исполнилось четырнадцать, они записались на курсы подводного плавания с аквалангом и вскоре получили дипломы юношеского разряда. Они ныряли постоянно, ловили рыбу на острогу и даже встречались с акулами. Ричи чувствовал себя под водой совсем как астронавт: он мог исследовать запредельные миры, в отличие от ребят, которые сидели, скучая, рядом с ним в классе на уроках биологии или в комнате для самостоятельных занятий. Он восхищался изящно сделанным оборудованием, которое было одновременно защитой и пропуском в море. Он радовался независимости во время ловли рыбы на острогу. Такие охотники, как Дон и он сам, проводили целый час один на один с безграничным миром, без взрослых, полагаясь только на самих себя.

В старших классах средней школы Ричи прибился к отчаянной компании. Годы, посвященные изучению книг, рикошетом отозвались гонками на «Миллер Хай Лайф» по пляжу, набиванием водорослей в коробки из-под тридцатимиллиметровой кинопленки и разукрашиванием своего черного «Олдсмобиля — Катлэсс Сьюприм» 1974 года выпуска. Он одевался, как хиппи 70-х: волосы до плеч, редкие усы, обрезанные шорты, черная футболка рокеров с блестящим шелковым трафаретом. На флоридском солнце его и без того оливковая кожа приобрела цвет хорошо поджаренного хлебного тоста, челюсть становилась квадратной. Девушкам хотелось его потрогать. Его брови продолжали вести свою оживленную беседу.

В школе Ричи получал хорошие отметки, однако учителя в своих отчетах писали следующее: «Не прилагает усилий, делает только то, что ему хочется». Уличная храбрость, привитая ему отцом, проявлялась с готовностью.

Однажды, когда его четырнадцатилетний брат Фрэнк признался, что его терроризирует взрослый парень, шестнадцатилетний Ричи бил взрослого человека до тех пор, пока тот не заплакал. В другом случае Ричи и четверо игроков юношеской футбольной команды решили подшутить над старшими и подожгли их спортивную одежду сквозь решетку шкафчиков. Школа завела на них дело. В суде подросткам сказали, что, если они больше не будут попадаться, запись будет с них снята. После этого Ричи угомонился.

Учебный год близился к завершению, и Ричи задумался о будущем. Он больше не хотел ходить в школу: как бы ему ни нравилось учиться, ему надо было идти в мир и что-то делать, а не сидеть за партой и слушать. У него возникла идея поступить в ВМС. Таким образом он может жить на воде, путешествовать по миру работать с самыми великолепными на свете боевыми машинами. Может быть (и при этой мысли его сердце забилось еще быстрее), ему выпадет счастье служить на борту боевой субмарины. Не на громоздкой подлодке с атомными ракетами, а на гладкой, быстрой субмарине — охотнице и убийце.

В конце учебного года в День карьеры в школу пришел представитель ВМС. Ричи задал ему множество вопросов и узнал, что существуют программы подготовки морских офицеров для тех, кто получит наивысший балл во время теста на соответствие службе в Вооруженных силах. Эти программы гарантировали обучение по той специальности, которую выберет себе новобранец, — включая субмарины. Ричи подписался на участие в тесте и прошел его совершенно спокойно, набрав девяносто восемь баллов. Представитель ВМС США сказал, что его будут рады принять на службу. Он снова спросил о субмаринах.

Ричи заверили, что если он даст подписку ВМС на шесть лет, то ему гарантируется служба на борту подлодки. Ему представили контракт, где было зафиксировано такое обязательство. Ричи и его мать подписали бумаги. Многие годы в нем жила мечта стать астронавтом. Теперь, как бы странно это ни звучало, он сказал себе: «Я снова в игре».

После окончания средней школы Ричи и несколько дюжин других новобранцев приехали на автобусе во Флориду, на призывной пункт базы авиации ВМС. Над головой ревели истребители морской авиации. Новобранцы принесли присягу, и Ричи стал курсантом ВМС Соединенных Штатов.

Позже, в этот же день, офицер в голубом мундире вызвал Ричи к себе в кабинет и попросил сесть.

— Есть проблема, сынок, — сказал он. — Ты солгал в анкете.

— О чем вы? — спросил Ричи.

Офицер объяснил, что им стало известно об участии Ричи в поджоге в школе. ВМС не намерены разрешать кому-либо, замешанному в поджоге, служить на борту боевого корабля. Никогда!

У Ричи перехватило дыхание, он рассказал, что это была всего лишь шалость и что судья обещал аннулировать запись. Офицер разрешил Ричи продолжить обучение на офицерских курсах, но с оговоркой, что он никогда не сможет служить на борту военного корабля, затем он попросил Ричи подписать соответствующий документ. Ричи отказался. Через несколько часов Ричи был на улице, с разбитым сердцем и смутными мыслями. Он пробыл курсантом ВМС США всего один день. Его планы на блестящее будущее были перечеркнуты строгими правилами и ошибкой юности. Последующие несколько дней он шатался по округе, размышляя о жизни вообще и о том, чем он может заменить свой упущенный шанс. Ему ничего другого не пришло в голову, как вернуться в Нью-Йорк и работать там вместе с отцом.

Три года Ричи трудился допоздна и создал при отцовской компании филиал, в котором изготавливали зеркала. Не один раз он перебирал свое аквалангистское снаряжение, хранившееся в подвале «Фокс Гласс». Однажды его вызвали отремонтировать окна в центре подводного плавания в Уанта-Саут-Бэй, клуб ныряльщиков на восточной стороне Лонг-Айленда. Работая, он заметил фотографию ныряльщика в останках судна. Человек на фото, похоже, снимал краны с ванны. Колер спросил у Эда Мэрфи, владельца клуба, об этом фото. «Это „Андреа Дориа“», — сказал Мэрфи.

Колер читал в книгах об «Андреа Дориа» и знал, что судно затонуло вблизи Нью-Йорка, но он никогда не предполагал, что кто-то ныряет к его останкам. Мэрфи достал целую пачку фото с «Дориа». Это не были останки судов, которые Колер видел в районе Флориды, те, что были в клочья изъедены соленой водой и сдались под напором морской жизни. «Дориа» была похожа на творение Голливуда, с ее сохранившимися каютами, узнаваемым оборудованием, отголосками жизни и трагедии.

— Я хочу туда нырнуть, — выпалил Колер. Неожиданность этого заявления поразила его самого. Он три года не помышлял о погружениях.

— Нет, нет, нет, — возмутился Мэрфи. — «Дориа» — это то, чего надо еще достичь. Она лежит на глубине двухсот пятидесяти футов. Это для лучших ныряльщиков.

— Я был лучшим, — парировал Колер. Он рассказал Мэрфи о своем опыте охоты на рыб с острогой во Флориде.

— Это не охота на рыб, дружище, — сказал Мэрфи. — Но знаешь что, на эти выходные группа моих клиентов собирается на место крушения американского военного корабля «Сан-Диего». Это крейсер времен Первой мировой войны, который лежит в песке. Он подорвался на немецкой мине. Это интересное место. Можешь присоединиться. Корабль лежит на глубине ста десяти футов. Думаю, у тебя получится, бери с собой снаряжение.

— Я пойду туда, — сказал Колер.

Колер бросился в подвал «Фокс Гласс». Его снаряжение было в пыли и плесени. Он распаковал и почистил баллон, регулятор, маску и ласты. От его гидрокостюма исходил запах лежалого неопрена.

В те выходные Колер вышел к «Сан-Диего». Когда судно с ныряльщиками достигло места кораблекрушения, он начал снаряжаться. Другие ныряльщики посмеивались и покашливали. У Колера не было перчаток, капюшона, ботинок — только мокрый костюм в стиле фермера Джона, который не закрывал даже руки. Кто-то даже спросил, успел ли он посеять утром кукурузу.

— Там внизу ледяной холод, — сказал ему один из ныряльщиков. — Флорида далеко отсюда, парень.

— Да ладно, я буду в порядке, — ответил Колер.

Через минуту после погружения Колер дрожал от холода. Серо-зеленая вода была не теплее пятидесяти градусов (по Фаренгейту). Когда он достиг затонувшего судна, то увидел, что оно было перевертышем, или «черепахой». Он проплыл вдоль борта, отыскивая проход внутрь, и в итоге нашел отсек, открытый для океана. У Колера не было подготовки в раскопках, просеивании или в других методах поисков артефактов. Он просто сунул руку в ил и достал оттуда дюжину пуль. Вот это да! Он начал дрожать от холода всем телом. Он посмотрел на часы: он пробыл под водой всего пять минут. Он начал подъем, чтобы не умереть от переохлаждения. По пути наверх он рассматривал пули. Боеприпасы с Первой мировой войны попали прямо к нему в руки. Это было потрясающе.

После этого Колер стал приобретать соответствующее Северо-западу снаряжение для погружений к затонувшим судам: сухой костюм, перчатки, нож за пятьдесят долларов. Он записывался на все зафрахтованные рейсы клуба ныряльщиков. Он, похоже, инстинктивно тяготел к местам, богатым трофеями: зачастую он поднимал на поверхность предметы, мимо которых другие проплывали. Он бесстрашно передвигался по «Орегону», «Сан-Диего» и другим затонувшим судам, проникал в места, пугавшие даже инструкторов. Подводное плавание снова было у него в крови. Вдох и выдох океана, тарахтение двигателя судна ныряльщиков, серо-голубые воды бухты, белый мазок отражения Млечного Пути в полночной воде — все это напоминало ему о тех добрых временах, когда он выходил с отцом в море, о тех летних днях, когда отец был для него великаном, а вода могла понести мальчишку куда угодно.

Колеру казалось, что, занимаясь погружениями к затонувшим судам, человек может отправиться туда, куда ему заблагорассудится. Он прочел в журнале для ныряльщиков о группе энтузиастов, которые в 1967 году наняли судно, чтобы нырнуть к «Дориа». Один из этих парней, Джон Дьюдас, поднял со дна компас судна. Для Колера Дьюдас был человеком какой-то особенной породы. В дни, когда у ныряльщиков не было современных приборов, когда они замерзали в своих мокрых костюмах и молились, чтобы их наручные часы не наполнились водой, Дьюдас погрузился на 250 футов и достал нактоуз компаса с «Андреа Дориа». Для Колера, который начал распознавать удары «отбойного молотка» азотного наркоза и настоящее значение слова «холод», Дьюдас был первопроходцем, солдатом удачи, гладиатором и дельфином в одном лице.

По мере накопления опыта Колер создал собственную марку храбрости. Во время одного из погружений к «Сан-Диего» он протиснулся сквозь прогнившую дыру в отсек, темный от разлитого топлива. В условиях нулевой видимости он запихал в свой зеленый сетчатый мешок фарфор, светильники, подзорную трубу и сигнальные свистки, затем поделился всем этим изобилием со своими напарниками на борту судна. После этого погружения о нем упомянули в журналах для ныряльщиков. На других затонувших судах («Орегон», «Релиф», «Коимбра», «Резор») он вкапывался в ил и заплывал в обрушившиеся отсеки, а это самый верный способ потеряться. Он всегда уходил оттуда с достаточным запасом воздуха в баллонах. Чаще всего он выплывал из этих опасных помещений с добычей в руках. Все это время у него развивалась ненасытная страсть к трофеям. Чем больше он поднимал, тем больше ему было надо.

Однажды Колеру позвонил Мэрфи и позвал на конфиденциальную встречу. Он рассказал ему о группе из шести ныряльщиков, на самом деле — шайке, которая, как полагал Мэрфи, была с Колером одной крови. У шайки не было официального имени, но некоторые называли их «отчаянными». Они были страшны, говорил Мэрфи, в своем стремлении к добыче, а также в том, как они жили. Но они были одними из лучших ныряльщиков Восточного побережья.

— Они ныряют на сумасшедшую глубину, Колер, — продолжал Мэрфи. — Они выходят на такие места, на которые не выходит никто. Они похожи на тебя.

— Ты можешь меня познакомить? — спросил Колер.

— Послушай, кое-кто считает их пиратами, которые потрошат затонувшие суда…

— Ты просто должен меня познакомить, — сказал Колер.

Мэрфи пригласил всю ватагу на один из рейсов клуба ныряльщиков к «Орегону». Колер тоже был там. Мэрфи представил их друг другу. «Отчаянных» было шестеро — пять рабочих и один аэрокосмический инженер, и у каждого за плечами было, по меньшей мере, десять лет опыта глубоководных погружений к затонувшим судам. Они вели себя на борту шумно и вызывающе, но на месте кораблекрушения преображались. Колер наблюдал, как ватага трансформировалась в одно целое, — когда подавались друг другу сигналы рукой, и люди выстраивались, очевидно, по некоему плану. Они заталкивали одного из своих, Пинки, в небольшое отверстие в грузовом трюме со стороны кормы, затем по очереди набивали мешки рамами иллюминаторов, бутылками с контрабандным виски, тарелками и другими предметами, которые подавал им Пинки. Каждый член команды, похоже, предугадывал любое движение напарника, поэтому ни одного лишнего жеста не было, и максимальное количество трофеев переходило в их мешки. Колер никогда не видел настолько слаженной работы. Он вырос, восхищаясь красиво построенными машинами, и теперь ему казалось, что он может бесконечно наблюдать за действиями этих парней.

На поверхности «отчаянные» отмечали свою добычу, напиваясь пивом, ругаясь, на чем свет стоит, поглощая столько холодного мяса, что его хватило бы на плавучую деликатесную лавку. Они посмеивались: «Где, черт возьми, твои трофеи? Если тебе надо поймать лангуста, ты это можешь сделать с чертовой пристани». Колер улыбнулся и спросил, можно ли в следующий раз нырнуть с ними.

«Отчаянные» не любили посторонних, но им понравился Колер: парень не отставал от них в выпивке, он терпеть не мог тех же капитанов наемных судов, что и они, но лучше всего было то, что в нем был их пиратский дух. Они сделали ему предложение. «Ты отвечаешь за пиво, — сказали они. — Приносишь пиво и выходишь с нами в следующий рейс».

Колер устроил им водопад пива и потом еще целый год поил их. Он раньше не встречал людей, которые так крепко гуляли. «Отчаянные» устраивали дебоши в пиццериях накануне погружений, они выставляли голые зады перед проходящими мимо семейными яхтами, надевали пластмассовые свиные пятачки и хрюкали на капитанов соперничающих зафрахтованных судов, все это время поглощая столько выпивки и еды, что могли посрамить студенческую забегаловку. В промежутках между увеселениями они учили Колера тому, чему нельзя было выучиться ни за какие деньги.

Как армейские сержанты, они срывали с Колера его гражданскую экипировку и одевали его в снаряжение, подобающее великим искателям кораблекрушений. Его снаряжение? Это ерунда, вместо него надо купить вот что. Его фонари? Их место в мусорном баке, надо купить себе мощнее — это ведь Атлантика! Его нож за пятьдесят долларов? Слишком крутой. Пользоваться надо дешевым ножом, чтобы не искать его, если что, и не рисковать жизнью из-за какой-то железки. Уроки были четкими: если ныряльщик собрался туда, куда никто пойти до него не решался, у него должно быть соответствующее снаряжение.

Затем эти люди приступили к отсечению старого мышления. Они заставляли Колера изучать схемы палуб и фотографии, чтобы определить самые «хлебные» места кораблекрушения: ныряльщики, которые опускались на дно и вслепую шарили руками в поисках трофеев, никогда не поднимали наверх столько добра, сколько человек, знающий, что и где нужно искать. Они проповедовали коллективную этику, когда ватага работала вместе и делилась трофеями: Колер всегда должен быть готов взять к себе в мешок вещи другого ныряльщика и закончить за кого-то тяжелую работу или сделать что угодно, что будет способствовать наибольшей общей добыче. А как насчет ненасытности Коллера к трофеям? «Отлично, крошка, но только не внутри группы. Внутри группы, запомни это, никто никого не надувает!»

«Отчаянные» проводили свои самые лучшие уроки по пути к местам кораблекрушений, и их методика была древней и надежной. Они обсуждали, как угол наклона затонувшего судна открывал место, где лежат наиболее ценные вещи. Они объясняли, что красивее использовать мозги и стальной клин, в отличие от грубой силы и кувалды. Они были ходячими энциклопедиями несчастных случаев во время погружений. Они изучали опаснейшие ситуации, приступы кессонки, случаи гибели под водой, детально разбирая каждый такой случай, пока не доходили до его причины, чтобы предупредить его повторение. Много лет изучая, как погибали другие, они полагали, что ныряльщик, вооруженный такими знаниями, имеет меньше шансов закончить подобным образом.

Ныряльщики забрасывали Колера инструкциями к выживанию. Они учили его, что пока он дышит, с ним все в порядке, дни учили его реагировать на возрастающую панику спокойствием и контролем ситуации. Они вбивали в него страх перед стремительным, без декомпрессии, подъемом на поверхность, и когда они говорили: «Да я лучше перережу себе глотку, чем испытаю приступы кессонки», он им верил, потому что видел людей, которые поднимались на борт судна с кровавой пеной у рта и сдавленным сердцем. Они постоянно предупреждали об эффекте «снежного кома» — ситуации, когда ныряльщик игнорирует мелкую проблему-другую, чтобы оказаться перед лицом других проблем, которые, соединившись с первыми, обрекают его на гибель. «Всегда решай первую проблему, моментально и как следует, — говорили они, — или тебе конец».

Колер прислушивался к каждому слову. Когда они брали его к самым опасным местам кораблекрушений, он делал то, что полагается: набивал мешки и оставался целым. На следующий год он участвовал во всех рейсах, которые фрахтовали «отчаянные». Для этих людей Колер был салагой, тем не менее он привнес в их группу то, чего они до сих пор не видели. Парень не знал ни скептицизма, ни цинизма, у него не было недостижимых целей, не было чрезмерно великих идей. Он верил, как в Самого Бога, что они способны поднять колокол с носа «Коимбры», несмотря на то, что затонувшее судно имело четыреста футов длины, лежало в ледяной воде на глубине 180 футов и никто из ныряльщиков не был еще на носу этого судна. «Это отличный способ нас всех угробить, умник», — говорили они ему, кидаясь в него банками из-под пива. Но, как бы они ни смеялись над фантазиями Колера, как бы они ни старались сокрушить его уверенность, как бы их ни забавляло его раскрасневшееся лицо, когда он настаивал: «Это реально!», они все-таки задумывались над тем, что Колер может оказаться прав. Через месяц после того, как Колер предложил поднять колокол с «Коимбры», «отчаянные» вооружились дополнительными баллонами, разработали совместный план и стали первыми ныряльщиками, которые обследовали носовую часть затонувшего судна. (Правда, в тот день никому не удалось поднять колокол.)

Однажды по пути домой после погружения, разговор ныряльщиков коснулся солидарности. Они раздумывали над тем, чтобы увеличить свою команду и фрахтовать суда полностью для себя, таким образом экономя деньги и независимо решая, куда надо идти. Но для этого каждый член команды должен будет платить за фрахт независимо от того, выходит ли он в море или нет. Таким путем команда может добиться реального влияния.

Один за другим мужчины, участвовавшие в этом рейсе, произнесли: «Я — за». Теперь команде нужно будет иметь официальное название. Кто-то сказал: «Атлантические искатели кораблекрушений». Отлично! Другой предложил одеться в одинаковые ветровки. «Мы не чертова команда по боулингу», — ответили все. А как насчет одинаковых джинсовых курток с нашивками, изображающими череп и кости? Это подойдет. Теперь изначальные шесть членов команды должны избрать четырех дополнительных, и решение должно быть единогласным. Присоединиться к ним могли только лучшие ныряльщики, с соответствующим характером, которые уже погружались с ними и разделяли их жизненное кредо. Когда предложили Колера, были подняты вверх четыре больших пальца, а два опущены вниз. Он пал духом. Никто не произнес ни слова. После этого два члена команды, вдоволь потешившись над Колером, также подняли вверх свои большие пальцы. «Зубоскалы», — подумал Колер. Полилось пиво. Прозвучали клятвы верности. Так появились на свет «Атлантические искатели кораблекрушений».

Примерно в то же время, когда Ричи стал членом «Атлантических искателей кораблекрушений», он узнал от людей, что отец встречается с его бывшей подружкой, с которой Ричи жил год назад. Он напрямую спросил об этом отца, который сказал, что это правда, их отношения длятся уже много месяцев. Ричи был уничтожен. Целую минуту он не мог говорить.

— Как ты мог? — выдавил он из себя наконец.

— Я твой отец и могу делать все, что захочу, — ответил Колер-старший. — Если тебе это не нравится, вот дверь.

Дверь… Если он сейчас выйдет из нее, то назад уже не вернется. В понимании отца у человека, который решает уйти, пути назад нет. У Ричи комок подступил к горлу, а лоб покрылся красными пятнами. Его дыхание с шумом вырывалось из ноздрей. Он может сейчас отступить, пробормотать какую-нибудь резкую глупость, чтобы сберечь достоинство, спасти работу и будущее, отношения с отцом. Кроме того, он ведь больше не любил эту женщину, да и кто она такая, чтобы он из-за нее уходил из собственного дома? Он взглянул отцу в глаза. Тот даже не мигнул. Если Ричи сейчас уйдет, он потеряет этого человека, этого сильного человека, который знал океан, разбирался в бизнесе и укрепил самого Ричи перед лицом мира. Сможет ли он? Но у Колера было уже свое понимание о жизни. Он мог до конца выдержать что угодно, если знал, что это справедливо. «Я выбираю дверь», — сказал он отцу.

В тот день Ричи забрал свои вещи из подвала «Фокс Гласс». Пройдут годы, прежде чем он снова увидит отца.

Теперь ему надо было искать работу. Торговец стеклом назвал ему компанию, которая хорошо платит и сейчас подыскивает кого-то с таким опытом, как у Ричи. Через несколько дней он уже трудился в «Акт II Гласс энд Миррорз», компании, которая обслуживала Нью-йоркскую еврейскую ортодоксальную общину. Он поладил с владельцем и четыре месяца спустя стал прорабом.

Следующие два года Колер много работал и сделал компании имя. Владелец вознаградил его усилия, предложив стать своим партнером. Жизнь вновь была прекрасна. Летом он отдавал дань «Атлантическим искателям кораблекрушений». Океан до сих пор не встречался с подобной командой.

Пища была культом во время выходов команды в море. Ныряльщики брали с собой самые отборные мясные закуски, сыры, копченую колбасу пепперони и выпечку, и все — в количествах, достойных римских оргий. Если кто-то из парней брал приготовленный женой салат из помидоров с сыром моцарелла, другой обязательно старался превзойти его, взяв в следующий раз приготовленную женой на медленном огне свиную вырезку. Время от времени ныряльщики сами готовили на корме судна, на рашпере, бифштексы, цыплят, а иногда пойманную на острогу камбалу.

Дебош ценился еще выше обжорства. Зачастую, не предупредив капитана судна, команда вдруг кричала: «В воду!» и прыгала голышом в океан, не выпуская из рук пивные банки, а потом качалась на волнах. Ныряльщики брали с собой ружья и любили поупражняться в стрельбе по цели, подбрасывая вверх чучела животных. Когда мимо проплывала яхта с пассажирами в костюмах, с галстуками-бабочками, которые что-то отмечали, вся ватага кидала в эту яхту пивные банки и распевала свой крайне неприличный гимн.

Если гости вечеринки на проходящей яхте не достаточно обижались, банда довершала дело, выставляя голые зады.

У каждого члена «Атлантических искателей кораблекрушений» была своя кличка. Пит Гульери, старейший и самый сдержанный член организации, был Императором. Джефф Пагано был Ненавистником из-за своего постоянно мрачного расположения духа. Пэт Руни был Молотом из-за инструмента, который он постоянно таскал с собой под воду. Джон Лаченмейер был Вертлявым Джеком за то, что частенько ходил голышом. А вот Брэд Шиерд, аэрокосмический инженер, получил прозвище Членодел, благодаря куску дерева, из которого вознамерился сделать корпус для парусника, но это изначально больше напоминало фаллос, чем что-либо мореходное. Колер заслужил свою кличку во время дискуссии об опыте Ричарда Прайора с наркотиками. Поскольку по работе Ричи приходилось бывать в районах Бруклина, где большинство населения составляли наркоманы, он мог объяснить ватаге разницу между кокаином и крэком. После этого он стал Крэкнутым.

Примерно в это время Колер повстречал Фелицию Беккер, темноволосую и хорошенькую торговую служащую одного из своих клиентов по стекольному бизнесу. Она поняла его страсть к нырянию. Они поженились осенью 1989 года, и вскоре после свадьбы Фелиция забеременела.

Однажды вечером, в том же году, Ричи зашел пообедать в испанский ресторан в Бруклине. Он был один. Он сидел у барной стойки, и вдруг кто-то похлопал его по спине. Это был отец. Они не виделись друг с другом и не разговаривали пять лет. Старший Колер спросил, может ли он присесть рядом. Ричи предложил ему место.

«Ты скоро станешь дедом», — сказал Ричи. Отец даже не знал, что его сын женился.

Несколько часов подряд они рассказывали друг другу события своей жизни. Никто и словом не обмолвился о прежней подружке Ричи. Отец просил его вернуться в «Фокс Гласс», но Ричи сказал, что не сможет работать на кого-то после того, как он стал владельцем фирмы. Тогда отец предложил ему стать партнером и открыть свою стекольную компанию в Нью-Джерси, и Ричи согласился. Он держался своего решения — уступить пришлось отцу. Ричи был рад вернуться в семейный бизнес, но еще больше он рад был тому, что убедился: если он примет решение, то ничто, даже такой болезненный поступок, как уход от отца, не сломит его.

В 1990 году Колер и Фелиция отпраздновали появление на свет первого ребенка, сына. Колер работал на износ, а свободное время посвящал «Атлантическим искателям кораблекрушений». Их написанные вручную, снятые на ксероксе расписания погружений были коллекционными предметами в сообществе ныряльщиков. Календарь рейсов на одной странице был испещрен порнографическими картинками из дешевых мужских журналов. Одно из расписаний обещало: «Дегустация пива, уроки сквернословия, подглядывание за лесбиянками, стрельба из автоматического оружия, опять дегустация пива, избиение салаг… ну и отличные погружения». Еще одно гласило: «Если вы не согласны с пунктами программы, то нам такие ныряльщики не нужны». В центре листка помешались даты, суда и места кораблекрушений. Часто судном, которое фрахтовали ныряльщики, было «Уаху» — судно капитана Стива Белинды.

Какой-то период Колер без проблем выходил в море на «Уаху». Но в последнее время он начал ссориться с Белиндой, однажды они чуть не перешли на кулаки. Теперь Колеру нужно было другое судно, чтобы попасть к «Дориа». Он несколько раз нырял с «Искателя» Нэгла (к «Дэрли Чайн», «Бейдевинду» и к «Резору») и давно восхищался им как легендой. Несмотря на то, что у Нэгла была репутация человека грубого и нетерпимого, к Колеру он всегда относился с уважением. Колер подписался на участие в нескольких рейсах на борту «Искателя» в 1990 и 1991 годах. Хотя к тому времени делами Нэгла фактически управлял Чаттертон, он и Колер никогда не встречались на судне.

Осенью 1991 года Колер услышал о находке неопознанной немецкой субмарины. Эта новость не давала ему покоя. На несколько дней он превратился в тень собственных устремлений и желаний, он бесцельно бродил по помещениям на работе и дома, не замечая семью и друзей, не в состоянии разобраться в природе этого зова. Вскоре Бреннан позвонил и сказал: «Тебя берут». Эти слова вернули его в те дни, когда отец рассказывал ему о мистере Сигале. Дни, когда он гордился своей фамилией и тем, как немцы строили машины, и это заставило его перенестись через тысячи страниц, которые он прочел о Второй мировой войне, о людской храбрости и о металлических сетях, натянутых у входа в Нью-Йорк. Эти слова перенесли его на парусное судно, которое они с другом Доном собирались построить, чтобы обойти на нем мир, затем к людям из ВМС, которые обещали ему службу на подлодке, к снаряжению, которое он применял, чтобы проникнуть в чужие миры. Он знал, что должен быть причастным к этой неопознанной субмарине, потому что в течение двадцати девяти лет она была частью его самого.

ГЛАВА 7

НОЖ ХОРЕНБУРГА

Свастики на тарелках, поднятых Чаттертоном с подлодки, полностью завладели его воображением. Человек мог потратить всю жизнь на изучение истории нацизма и немецких субмарин, но в итоге обрести всего лишь информацию. Тарелки имели вес. Загнутые лучи свастики были шершавыми наощупь — даже с закрытыми глазами можно было узнать печально известный знак. Никто не заносил их в каталог, не оценивал и вообще не прикасался к этому фарфору после гибели субмарины, тарелки перекочевали из гитлеровского Третьего рейха прямо в гостиную Чаттертона, но, несмотря на столь мирный переход, они достаточно зловеще смотрелись на каминной полке.

Если кое-кто из сообщества ныряльщиков и не слышал о загадочной субмарине после гибели Фелдмана, то все изменилось после находки тарелок. Теперь казалось, что каждый разговор в любом из клубов ныряльщиков на всем Восточном побережье вращался вокруг субмарины и ее идентификации. Чаттертон и Нэгл были уверены, что такое внимание будет давить на самолюбие Белинды — Король Глубин не потерпит посягательств на свой трон. Хотя он пока что, по всей видимости, не знал о местоположении субмарины, друзья полагали, что это вопрос всего лишь времени. Он, воспользовавшись своими связями, обязательно выудит координаты у береговой охраны и отправится в море, чтобы разграбить их находку. В обычных обстоятельствах «Искатель» вернулся бы к субмарине на следующей неделе. Ныряльщики были уверены, что после одного-двух погружений субмарина выдаст свое имя. Однако наступил сезон штормов — то время года, когда возможности измеряются часами, а не месяцами. Привязанный к берегу, Нэгл вновь поклялся бросить пить и восстановить физическую форму, чтобы быть готовым к погружению в следующем сезоне. Чаттертон всего, не заметят обувь и начнут выискивать тарелки, или табличку производителя, или другие более ценные предметы. Если получится, думал Колер, он обыщет каждый ботинок, который ему попадется.

Затем Колеру пришла в голову другая идея, возможно, самая лучшая. Он слышал, что бывший командир немецкой субмарины Герберт Вернер жил в Америке. Но Вернер был не просто командиром, он написал книгу «Железные гробы» — мемуары, ставшие классикой жанра. Колер пролистал адресный справочник библиотеки, пока не нашел именно то, что искал. Вернер жил в Америке, и, более того, он жил в благословенном штате Нью-Джерси. Колер узнал номер его телефона и, дрожа от волнения, позвонил одному из самых известных командиров немецкой субмарины.

Ему ответили с легким акцентом.

— Алло, я хотел бы поговорить с мистером Гербертом Вернером, — сказал Колер.

— Я Герберт Вернер.

Сердце Колера застучало. Он может получить разгадку затонувшей подлодки еще до окончания телефонного разговора.

— Сэр, меня зовут Ричард Колер. Я ныряльщик. Мы с коллегами нашли затонувшую немецкую субмарину у берегов Нью-Джерси. Сэр, я звоню, чтобы…

— Все, что я мог сказать, я сказал в своей книге, — заявил Вернер ровным и сдержанным тоном. — Мне нечего добавить.

— Но я хотел бы спросить…

— До свидания, — мягко произнес Вернер и повесил трубку.

Колер целую минуту не мог положить трубку, потом заставил себя сделать это.

Прошли недели с тех пор, как со дна были подняты тарелки. Ныряльщики провели многие часы, исследуя загадку, но один факт звучал громче всех остальных: не было ни одного сообщения о потоплении какой-либо немецкой субмарины в радиусе сотен миль от места кораблекрушения. Чаттертону казалось, что его исследования с помощью архивариуса из Центрального архива ВМС зашли в тупик. И он, и Нэгл слышали, как Белинда прогревает двигатели «Уаху». Чаттертону пришла в голову мысль: почему не огласить новость о найденной немецкой подлодке на весь мир? Наверняка есть историки, или эксперты, или правительства, которые знали о затонувшей подлодке, почему не ускорить поиск, обратившись к тем, кто знает? «Искателю» по-прежнему будет принадлежать известность и слава первооткрывателя. Белинде и прочим не удастся перехватить первенство, тайна возобновил свои исследования. Если он не может проникнуть в затонувшую субмарину на дне океана, он постарается проникнуть туда с помощью архивных записей.

В то время как некоторые ныряльщики листали исторические книги в библиотеках, отыскивая ключ к загадочной подлодке, Чаттертон продолжал исследования по своему первоначальному плану: он отослал письменный запрос главному архивариусу Центрального архива Военно-морских сил США в Вашингтоне, округ Колумбия. Центральный архив был золотым фондом исторических документов военного флота, и именно на опыт архивариуса надеялся Чаттертон в том, чтобы откопать ценнейшую и пока неизвестную информацию. Ответ пришел лишь через несколько недель и состоял всего из одной страницы, содержащей обобщенные сведения. Коль скоро Чаттертону необходимо было пробиться сквозь завесу истории, ему пришлось безотлагательно заняться самостоятельными поисками.

Чаттертон был не единственным, кто приступил к серьезному изучению. У себя дома, в Нью-Провиденс, штат Нью-Джерси, Колер зарылся в собственную коллекцию книг о немецких субмаринах, зачитываясь далеко за полночь, и это несмотря на то, что его стекольная компания требовала от него быть бодрым уже на рассвете. По утрам он одним глазом смотрел в зеркало, когда брился, другим выбирал очередные названия из каталога печатных изданий Института ВМС, потом писал суммы на чеках, которые, как он надеялся, жена никогда не обнаружит. Он обратился в Германо-американский клуб по адресу: Рут 130, Бэрлингтон, Нью-Джерси, рассказав его пожилым участникам о загадочной немецкой субмарине. Потом он нанял помощников для перевода на английский язык приобретенных немецких книг.

Однажды он позвонил капитану судна ныряльщиков, который как-то говорил, что знаком с членом команды одной немецкой подлодки. Он попросил капитана разыскать этого подводника и узнать, может ли тот чем-нибудь помочь в деле идентификации затонувшей субмарины. Капитан пообщался с ветераном, потом перезвонил Колеру.

— Ищите ботинки, — сказал капитан.

— Что?

— Ищите ботинки. Если найдете в затонувшем судне ботинки, загляните внутрь. Этот человек говорит, что они все писали свои имена на стельках ботинок, чтобы никто другой не мог их носить. Они терпеть не могли, когда другие таскали их ботинки. Они прятали туда же наручные часы и драгоценности, а на этих предметах тоже иногда были их имена.

Колер решил, что будет искать ботинки. Никто из других ныряльщиков не додумается заглянуть внутрь старого сгнившего ботинка, они, скорее будет открыта благодаря исследованиям «Искателя». Идея была рискованной — кто-то может первым идентифицировать подлодку. Но Чаттертон был уверен, что сможет проконтролировать ситуацию. Он убедил Нэгла, что нужно написать пресс-релиз. Нэглу идея понравилась. «Укажи в конце мое имя и номер телефона», — сказал он Чаттертону.

В местной библиотеке Чаттертон нашел брошюру о том, как надо писать пресс-релизы. Этим же вечером он написал дома следующее.

ИНФОРМАЦИЯ ИЗ ПЕРВЫХ РУК — 10 ОКТЯБРЯ 1991 ГОДА

НЫРЯЛЬЩИКИ ОБНАРУЖИЛИ ПОТОПЛЕННУЮ НЕМЕЦКУЮ СУБМАРИНУ У БЕРЕГОВ НЬЮ-ДЖЕРСИ

Капитан Билл Нэгл и ныряльщики из Брилля, штат Нью-Джерси, осуществив погружение с борта зафрахтованного судна «Искатель», обнаружили потопленную немецкую субмарину времен Второй мировой войны всего в 65 милях от побережья Нью-Джерси, примерно на широте 40 градусов и долготе 73,30 градуса. Подлодка лежит прямо и в целом сохранилась, однако имеется серьезное повреждение, вероятно, от взрыва глубинной бомбы.

Субмарина лежит на глубине 230 футов, что делает ее доступной только для немногих, самых опытных, исследователей глубоководных мест кораблекрушений. Местоположение лодки было установлено в День труда, в ходе экспедиции «Искателя» с целью поиска неизвестных затонувших судов. Во время следующего рейса к затонувшей субмарине член команды «Искателя» Джон Чаттертон поднял с глубины две фарфоровые тарелки, на каждой имеется изображение свастики и дата «1942», что подтверждает принадлежность подлодки.

Предметы, поднятые с затонувшего судна, доказывают, что это немецкая субмарина времен Второй мировой войны, но какая конкретно? Нет никаких отчетов о подлодках, потопленных в радиусе 150 миль от этого места, а в немецких исторических документах нет записей о субмарине, пропавшей в водах Нью-Джерси. Ныряльщики с «Искателя» продолжат тщательные исследования затонувшего судна, чтобы определить его принадлежность и раскрыть тайну того, как оно оказалось в данном месте. Необходимо переписать короткий эпизод военно-морской истории.

Контакт: капитан Билл Нэгл.

Кевин Бреннан передал Чаттертону черно-белое фото одной из тарелок, чтобы приложить его к пресс-релизу. Чаттертон составил список информационных агентств, которые знал, — всего десять названий, включая местные газеты, «Ассошиэйтед Пресс», «Юнайтед Пресс Интернэшнл» и журналы для ныряльщиков. Он отправил пресс-релиз и фото по всем этим адресам.

На следующий день ответа не было. Прошло еще несколько дней. Чаттертон много раз проверял телефон Нэгла. Он звонил в телефонную компанию и просил проверить линию Нэгла. Телефон работал отлично. В конце концов Чаттертон позвонил Нэглу:

— Что ж, это не подействовало, — сказал он.

— Похоже на то, — проворчал Нэгл.

Несколько дней спустя у Нэгла затрезвонил телефон. Он перевел звонок на Чаттертона. Звонил репортер Нью-аркской «Стар-Леджер», влиятельной ежедневной газеты из Нью-Джерси. Репортер говорил устало и без особого интереса. Его вопросы были пронизаны скепсисом, будто его заставляли брать интервью у очередного Билли Боба, который нашел космический корабль у себя на заднем дворе.

«Ну что, вы там вроде нашли какую-то непонятную немецкую подлодку, так?» — спросил репортер.

Чаттертон сказал, что так оно и было. Репортер задал еще пару вопросов. На каждый из них Чаттертон отвечал подробно. К концу беседы репортер попросил о встрече с Чаттертоном у него дома. Через день он был на месте, делал записи и вертел в руках фарфоровые тарелки. Он сказал, что история достаточно хороша, чтобы поместить ее на первой странице.

На следующее утро Чаттертон прошел в махровом халате и тапочках к концу дорожки к дому и забрал из почтового ящика номер «Стар-Леджера». Внизу первой страницы он увидел заголовок: ОСТАНКИ НЕМЕЦКОЙ СУБМАРИНЫ ОБНАРУЖЕНЫ ВБЛИЗИ ПОЙНТ ПЛЕЗАНТ. К статье прилагалось фото, на котором Нэгл и Чаттертон рассматривали тарелки. Чаттертон забежал в дом и позвонил Нэглу. В статье было все: опасности глубоководных погружений, прошлая угроза присутствия немецких подлодок в американских водах, гибель Фелдмана, тайна происхождения субмарины. Там была также цитата профессора Генри Киттса, писателя и эксперта по немецким субмаринам. «Они определенно нашли немецкую подлодку, — заявил Киттс для газеты. — Загадка в том, как она оказалась там… В этом районе немецких субмарин быть не должно».

После статьи в «Стар-Леджер» началась целая информационная буря. Этим вечером телефоны Нэгла и Чаттертона разрывались от просьб об интервью на радио, телевидении и в печатных изданиях. История о находке немецкой субмарины, затонувшей вблизи Нью-Джерси, прозвучала и в международных средствах массовой информации. «Си-Эн-Эн» направила съемочную группу. Телерепортеры заставляли Нэгла и Чаттертона держать в руках тарелки свастиками наружу, в то время как они брали интервью у них двоих на борту «Искателя». Даже таблоид «Уикли Уорлд Ньюз» поместил на первой странице статью «НАЦИСТСКАЯ ПОДЛОДКА ЗАХВАЧЕНА КОРАБЛЕМ ВМС США!» История, невероятная даже по меркам этого издания, сообщала не только о субмарине, найденной в Нью-Джерси, но и о второй немецкой подлодке, которая вышла из какого-то немецкого порта, попала в завихрение времени и поднялась на поверхность только сегодня. Ее все еще молодая команда была убеждена, что в Германии правит Гитлер. Таблоид приводил слова «офицера ВМС из Вашингтона», который заявил: «Я не так много знаю о деформации времени, но это, похоже, единственное объяснение всей этой истории».

Телефон Чаттертона, промолчавший две недели после выхода пресс-релиза, теперь звонил так безжалостно, что не давал ему спать и есть. Его почтовый ящик был переполнен. Адрес на пакетах был предельно прост: Джон Чаттертон, ныряльщик, Нью-Джерси.

Многие письма приходили от людей, которые утверждали, что знают происхождение немецкой субмарины и причину ее потопления. Сыновья, матери, братья и внуки клялись, что их любимые родственники атаковали и потопили подлодку в ходе секретной миссии, которую правительство до сих пор не желает разглашать. Другие звонили, чтобы сказать о том, что засекретили информацию о субмарине. Третьи утверждали, что видели, как члены экипажа субмарины выплывали на американский берег, чтобы купить хлеба или сходить на танцы. Один пожилой человек позвонил и сказал, что, будучи подростком, встретил на рыбалке старого немца. «Мужик посмотрел на точку на карте того места, где мы тогда рыбачили, и сказал, что здесь он потерял свою субмарину, — сообщил этот человек Чаттертону. — Это было то самое место, где вы нашли ее останки». Позвонили несколько вдов, чтобы сказать, что их мужья топили немецкие субмарины, но так никогда и не дождались почестей. Один человек позвонил и тоном знатока сообщил, что загадку можно разрешить, просто сбив наслоения ила с боевой рубки, поскольку там всегда сбоку наносился номер подлодки.

Звонил еще кто-то и с сильным немецким акцентом произнес:

— Я ищу челофека, который опнарушил потлотку.

— Это я, — сказал Чаттертон.

— Што фы мошете кафарить о погибшем дайфере?

— Это был отличный ныряльщик. Произошло ужасное несчастье.

— Ефо сфали Фелдман?

— Так.

— Как этто пишется?

— Ф-Е-Л-Д-М-А-Н.

— Фелдман был ефрей?

Чаттертон тут же бросил трубку.

На другой день ему позвонил другой человек с сильным немецким акцентом. «Фаши пусыри нарушают покой морякоф», — сказал он и резко повесил трубку.

Чаттертон исследовал все истории, которые слышал, даже те, что казались невероятными. Истории о том, как люди с немецкой субмарины смешивались с населением Америки, были плодом больного воображения, лишь в редких случаях люди с подлодок попадали на американскую землю, и это были диверсанты и шпионы. На боевых рубках немецких подлодок действительно наносился их номер, как явствует из фотографий, но только перед началом Второй мировой войны. После этого любые обозначения либо стирались, либо закрашивались. Итак, пока что ни один из контактов Чаттертона не продвинул его ни на дюйм к разгадке тайны подлодки.

Колеру тоже звонили. Его имя упомянули в одной из газетных статей, и, как Чаттертон, он выслушивал членов семей, добивающихся почестей для своего родственника, который будто бы потопил субмарину пятьдесят лет тому назад. Ему звонили и коллекционеры.

— На лодке есть останки людей? — спросил один из них.

— Мы еще не знаем, — сказал Колер.

— Я хочу купить нацистский череп.

— Я этим не торгую.

— Я дам вам за череп две тысячи долларов.

— Я уже сказал, я этим не занимаюсь.

— Какого черта? Что значит — не занимаетесь? Мы победили! Ты что, любишь нацистов?

Как выяснил Колер, так называемые коллекционеры сердятся быстро, но он научился класть трубку еще быстрее.

Но не все звонки и письма поступали Чаттертону от членов семей, фанатиков или секретных агентов. Вскоре ему пришло письмо из немецкого посольства в Вашингтоне, округ Колумбия. Его написал Дитер Леонхард, капитан немецких ВМС. Письмо начиналось с сердечных слов, с признания открытия Чаттертона и предложения помощи в исследовании затонувшего боевого корабля. Тем не менее в самом низу страницы Леонхард четко обозначил позицию Германии:

«Федеративная Республика Германия сохраняет за собой право собственности на немецкие подводные лодки, независимо от того, находятся они в пределах национальных территориальных вод или нет. Потопленные немецкие боевые корабли принципиально считаются надгробиями над могилами моряков. Следовательно, погружения и обследования останков не разрешены без согласия на то со стороны германского правительства, в каковом согласии до сегодняшнего дня было отказано в каждом конкретном случае. Чтобы сохранить за останками статус надгробия, ФРГ запрещает любое проникновение внутрь своей субмарины времен Второй мировой войны и будет добиваться этого всеми юридическими средствами».

Чаттертон позвонил в канцелярию посольства, и его звонок перевели на Леонхарда. Чаттертон сказал ему, что получил письмо и будет благодарен за помощь в документах и исследованиях. Леонхард ответил, что будет счастлив помочь. Тогда Чаттертон выпалил свой главный вопрос: «Вам известно происхождение затонувшей субмарины?»

Леонхард сообщил, что его правительство часто полагалось в этом смысле на человека по имени Хорст Бредов, который содержит архив подводного флота в Куксхафен-Альтенбрухе, как на источник подобной информации. Он предоставил Чаттертону адрес и телефон. Затем Леонхард повторил то, что было заявлено в письме: германское правительство запрещает погружения к потопленной субмарине.

— К какой конкретно субмарине? — спросил Чаттертон.

— К той, что вы нашли.

— Да, но каково было конкретное задание этой подлодки?

— Не знаю.

— А ее точные координаты? — продолжал Чаттертон.

— Этого я тоже не знаю.

— Буду с вами честен, — сказал Чаттертон. — Я хочу быть почтительным. Но вы не знаете, что это за останки, следовательно, не можете заявлять на них права. Моя задача — идентифицировать затонувшую субмарину, нанести имя на памятник. И я буду нырять к ней, пока этого не добьюсь.

— Вы осознаете нашу позицию, мистер Чаттертон. Мы не желаем, чтобы ныряльщики погружались к этой субмарине и тревожили человеческие останки, которые могут быть на борту, и таким образом оскверняли могилу, — сказал Леонхард. — Мы не можем этого позволить и не позволим.

— Я это осознаю и не допущу, чтобы такое произошло, — ответил Чаттертон. — Моим приоритетом будет бережность и уважение. Даю вам слово.

Теперь Чаттертон понимал, в какой ситуации оказался Леонхард: он не мог дать ныряльщику официальное разрешение на обследование братской могилы. Тем не менее Чаттертон чувствовал, что Леонхард (который на протяжении всей беседы говорил ровным и дружелюбным тоном) не станет чинить ему официальные препятствия, если ныряльщик отнесется к останкам с должным уважением. Собеседники поблагодарили друг друга за уделенное время и положили трубки.

Примерно через неделю после появления первой статьи о субмарине у Чаттертона появилось несколько обнадеживающих нитей. Одна из них вела к Гарри Куперу, основателю и президенту «Шаркхантерз Интернэшнл», организации с тысячами участников, которая базировалась во Флориде и, как гласил устав организации, «имела целью сохранение истории „У-Ботваффе“» (немецкого подводного флота). Чаттертон был знаком с ее бюллетенями, перегруженными информацией и восклицательными знаками. В этих публикациях кустарного вида были интервью, интриги, исторические очерки, редакционные статьи, критика и даже время от времени тематические рекламные объявления. Несмотря на разбросанный характер этих рассылок, в состав «Шаркхантерз» входили американские ученые, бывшие командиры и члены экипажей немецких подлодок, профессора, ветераны ВМС США и другие эксперты. Купер пытался убедить Чаттертона присоединиться к «Шаркхантерз», утверждая, что организация обладает тесными и широкими контактами, которые, как он полагал, помогут раскрыть тайну. Купер задавал вопросы, которые до него никто не задавал: «На вашем затонувшем судне были навесные топливные баки? На корме вашего затонувшего судна было два торпедных аппарата или один?» «Ответ может быть составлен в ходе погружения, — объяснял Купер, — и это способно многое раскрыть о том, что касается типа субмарины и возможного года спуска ее на воду». Чаттертон решил обследовать останки судна с целью получения этой информации в ходе очередного погружения, а затем сообщить о результатах Куперу.

Однажды утром Чаттертону позвонил человек, который утверждал, что в 1942 году он якобы потопил немецкую подлодку с борта дирижабля. Месяцем раньше такое утверждение показалось бы Чаттертону откровением еще одного лунатика. Однако в ходе своих исследований Чаттертон узнал, что дирижабли были серьезной силой, заставлявшей немецкие подлодки держаться под водой. Они же сопровождали суда вдоль Восточного побережья. Он узнал также, что в какой-то период Второй мировой войны более полутора тысяч пилотов управляли дирижаблями, намного превосходившими по размеру современные рекламные прототипы. Он также узнал о том, что дирижабли были оснащены сложной противолодочной техникой, и даже был случай, когда дирижабль вступил в бой со всплывшей подлодкой, и в результате поединка субмарина была повреждена, а дирижабль упал. Поэтому Чаттертон выслушал этого человека.

— Я старик, и у меня не очень хорошая память, — говорил тот. — Я не помню всех подробностей. Но я точно знаю, что потопил немецкую подлодку с дирижабля.

— Рассказывайте дальше, сэр, я слушаю. Я действительно благодарен вам за звонок.

— Хорошо. Мы тогда базировались в Лейкхерсте, штат Нью-Джерси. Я атаковал немецкую лодку недалеко от того места и потопил ее глубинной бомбой. Простите, но это все, что я помню. Надеюсь, это поможет.

Чаттертон записал рассказ ветерана в блокноте и пометил для себя, что надо изучить любые отчеты, которые его человек из Центрального архива ВМС сможет достать для него и которые будут касаться обстрела немецких подводных лодок с дирижаблей в районе гибели обнаруженной лодки.

На следующее утро Чаттертон отправился в Эрл, на базу вооружений ВМС в графстве Монмаут, Нью-Джерси, где показал видеозапись затонувшей лодки экспертам по вооружению, боеприпасам и подрывному делу. Они смотрели пленку снова и снова. Они говорили между собой, используя специальные термины. Они пришли к согласию: повреждение боевой рубки субмарины, по всей видимости, произошло в результате взрыва, а не столкновения;

форма и направление разлома поврежденного металла указывает на то, что взрыв произошел снаружи подлодки;

повреждение было вызвано силой, намного превосходящей мощность заряда глубинной бомбы — оружия, которое союзные войска часто применяли против немецких субмарин.

Чаттертон все тщательно записывал. Он попросил экспертов, если их не затруднит, сформулировать версию о том, что же все-таки могло стать причиной такой ужасной пробоины.

«Мы не можем сказать с уверенностью, — ответил один из них. — Но предположительно лодка была поражена прямым попаданием торпеды».

Прямое попадание торпеды? По дороге домой Чаттертон сотни раз прокручивал в мозгу эту версию. Кто мог выпустить эту торпеду? История об американской подлодке, потопившей немецкую, попала бы в учебники истории, но чтобы нечто подобное произошло в районе места кораблекрушения, нигде не сообщалось. Одно было ясно: идея о том, что субмарина волочилась сюда из другого района с таким повреждением, как полагал Нэгл и допускали другие ныряльщики, казалась невероятной. По мнению Чаттертона, что бы там ни подорвало субмарину, все это произошло именно в том месте океана, где ее нашли ныряльщики.

Прошла всего неделя со времени появления статьи в «Стар-Леджере», а у Чаттертона была уже кипа информации из источников больших и малых. Но самая важная все еще должна была поступить.

Кое-какие сведения всплыли в ходе встречи дома у Нэгла, на которой присутствовали Нэгл, Чаттертон и майор Грегори Вайденфелд, изучавший историю Гражданского воздушного патруля (САР), — он связался с Нэглом через одного газетного репортера. Чаттертон слышал о САР: это была группа гражданских пилотов, организованная в 1941 года мэром Нью-Йорка Фиорелло Ла Гвардиа и другими, они пилотировали свои частные небольшие самолеты, участвуя в обороне прибрежных объектов. В любую из ночей приказчик магазина деликатесов, бухгалтер или дантист могли патрулировать в небе вдоль побережья Нью-Йорка и Нью-Джерси, охотясь за немецкими подлодками, имея парочку мини-бомб, подвешенных на скорую руку под крыльями самолета. Система вооружения была настолько кустарной, что пилотам иногда советовали не приземляться с бомбами, поскольку детонаторы могли сработать от толчка. Чтобы избежать этого, им рекомендовали сбрасывать бомбы независимо от того, обнаружили они субмарину или нет. Вайденфелд рассказал, что за время войны пилоты САР обнаружили больше 150 подлодок и сбросили глубинные бомбы на несколько из них.

— Мы потопили две субмарины, — сказал Вайденфелд. — Но нам так и не воздали должное.

— Я читал об этих случаях, — сказал Чаттертон. — Вы полагаете, ВМС неохотно поощряли гражданских.

— Точно так, — сказал Вайденфелд. — ВМС не хотели признавать этого, потому что общественность пришла бы в ужас, узнав, что для борьбы с немецкими подлодками нужны еще и гражданские лица и что эти подлодки подбирались так близко к нашим берегам. Как бы там ни было, одну субмарину потопили возле берегов Флориды. Вторая была потоплена в районе Нью-Джерси.

Чаттертон достал ручку. Вайденфелд продолжал рассказ: «11 июля 1942 года два наших пилота на самолете „Грумман Уиджен“ обнаружили немецкую подлодку примерно в сорока милях к северу от побережья Атлантик-Сити. Парни преследовали лодку четыре часа, пока та не всплыла на перископную глубину. Когда она всплыла, они сбросили трехсотдвадцатипятифунтовую глубинную бомбу. Бомба взорвалась, и они увидели масляное пятно на том месте, где была субмарина. Они сбросили вторую бомбу прямо в масляное пятно. Это было уничтожение, полное. Пилотов уже нет в живых. Но я годами добивался, чтобы этим парням воздали почести. Думаю, вы нашли их подлодку».

Чаттертон был увлечен этой историей. Вайденфелд сообщил точную дату’а координаты указывали на место примерно в двадцати пяти милях от затонувшей субмарины. Если Чаттертону удастся найти список субмарин, потопленных в американских водах в июле 1942 года (даже если по записям лодка была потоплена на некотором расстоянии от их места), он смог бы объяснить ее смещение к тем координатам, где они ее нашли, и разрешить загадку. Он поблагодарил Вайденфелда и пообещал сделать все возможное, чтобы решить вопрос о том, была ли это именно та лодка, которую поразили пилоты гражданского воздушного патруля примерно пятьдесят лет тому Назад. День спустя профессор Киттс отреагировал на историю в своем интервью для «Нью-Йорк Пост»: «Это самая разумная версия из тех, что я слышал до сих пор. Это вполне может быть именно та подлодка».

Примерно в это же время состоялся еще один необычный телефонный разговор. Звонил собиратель нацистских трофеев. Этот коллекционер, однако, не просил ничего продать.

— Помимо прочих вещей, я собираю фотографии командиров немецких подлодок, — сообщил он Чаттертону. — Я переписываюсь со многими из них. В том числе с Карлом-Фридрихом Мертеном, который был на восьмом месте в списке самых успешных асов подводных сражений Второй мировой войны. Он с огромным интересом прочитал о вашей истории в одной немецкой газете, и у него есть информация, которую он хотел бы прислать вам по почте, если вы будете так добры и дадите ему адрес.

— Разумеется, — ответил Чаттертон.

Спустя несколько недель пришли письма из Германии. В них Мертен благодарил Чаттертона и других ныряльщиков за усилия и поведал одну историю.

Его соратник Ханнес Вайнгертнер тоже был командиром подлодки и так же, как и Мертен, был назначен капитаном-наставником флотилии (это была престижная береговая должность). Вайнгертнер, однако, оставался по духу боевым офицером, и в 1944 году, когда ему почти исполнилось тридцать пять, покинул кабинет, чтобы снова спуститься в люк субмарины. Ему было приказано принять «U-851», тип IXD2, или подводный крейсер, — субмарину, предназначенную для самых дальних походов, а именно в Индийский океан для доставки припасов на дальневосточные немецкие базы и грузов для японских ВМС.

Как считал Мертен, назначение было для Вайнгертнера не совсем таким, какого он ожидал. Он полагал, что Вайнгертнер был истинным подводником, истинным в том смысле, что его боевой опыт и инстинкты — упорно выслеживать и уничтожать корабли противника — никогда не притуплялись.

«У меня было такое впечатление, что Вайнгертнер считал, что характер подводной войны особо не отличался от того времени, когда он командовал субмариной в сентябре 1939-го, — писал Мертен. — Я не был знаком с текстом приказа о походе, но подозреваю, что „U-851“ направилась не в Индийский океан, а к берегам США».

Мертену казалось логичным, что его соратник мог сорваться и пойти к Нью-Йорку.

«Я сам вполне уверен, что останки, которые вы нашли, это „U-851“», — заключал Мертен.

Слова «я сам» перекочевали из конверта авиапочты прямо в воображение Чаттертона. Благодаря письму Мертена он обладал теперь настоящей закрытой информацией, которую ему передал лично ас подводной войны. Это была теория, которая не попала в учебники истории и обошла стороной самих историков, но в ней есть зерно истины. Мертен знал своего друга, а теперь Чаттертон знал Мертена, и в этот момент он не помнил, когда в последний раз испытывал подобный восторг.

Как в случае с остальной информацией, которую собрал Чаттертон, он ничего не сказал Колеру о своих контактах с Мертеном. Хотя он восхищался энтузиазмом Колера на борту судна, он все еще относился к нему как к рядовому участнику погружения, человеку, чья страсть к трофеям, по всей видимости, преобладала над увлечением историей и спортом. Он поделился своими открытиями с Юргой, который продолжал изучать основные технические аспекты конструкции и устройства субмарин. Тот предоставил солидное научное дополнение всем теориям Чаттертона.

Постепенно в мозгу Чаттертона начала формироваться захватывающая идея. За эти две недели он связался с асом подводной войны, пилотом дирижабля, историком, председателем клуба истории подводной войны. Каждый из них осветил события, которых нет в книгах и которые иногда шли вразрез с тем, что в этих самых книгах написано. Для Чаттертона, с детства искавшего самые точные объяснения, пытавшегося увидеть все своими глазами, такое растяжение исторической канвы было открытием.

В то время как Чаттертон звонил повсюду, Колер зубрил все о подводных лодках, как студент перед выпускными экзаменами. Он посвящал каждый свободный момент попыткам понять устройство субмарины, ее появление на свет, эволюцию, порядок подчиненности на борту, навыки, необходимые подводнику. Значительная часть его исследований была движима главным мотивом: оказаться в положении, которое позволит ему поднять на поверхность тонны трофеев. За свою карьеру ныряльщика он не мог вспомнить такого момента, который он пережил, впервые увидев у Чаттертона нацистский фарфор. Держа тарелку в руках, он воспринимал ее, как образец совершенства. Он не мог тогда объяснить себе это ощущение, но он знал, что чувствует. Каждое свойство этого фарфорового предмета, которое делало кораблекрушение великим — история, символы, красота, тайна сливалось в одну сверкающую точку.

Шли дни, Колер все глубже погружался в исследования подводных лодок и вскоре обнаружил, что все больше внимания он уделяет книгам с описаниями жизни и обычаев подводников. Это его удивляло, так как его миссия была четко ориентирована на идентификацию и подъем предметов с затонувшей лодки. Чтение книг о людях не представлялось Колеру научной работой. Он как будто переродился: он ощущал внутренность подлодки не как машину, а как среду обитания человека. Он мысленно ощупывал мрачные, тесные стены, в которых эти матросы вели войну, чувствовал могильный холод заряженной торпеды напротив лица спящего человека, запах исподнего белья, не стиранного шесть недель, брызги слюны людей, бранящихся и прижатых друг к другу слишком близко и слишком долго, ледяную каплю конденсата, падающую на шею подводника, который завершает свою шестичасовую вахту. Да, техническая информация его интересовала, но техника (да и ничто другое) не заставляла его сердце биться так учащенно, как в те моменты, когда он думал о подводнике, который беспомощно ожидал, когда глубинные бомбы союзников начнут падать в воду все ближе к субмарине, вслушиваясь в тонкое, но угрожающее «пик… пик… пик…» сонара союзников — предвестник неотвратимого взрыва. Многие годы Колер верил в то, что немецкие субмарины были практически неуязвимы. Теперь он узнал о «sauregurkenzeit» («времени соленых огурцов») — годе, когда изобретательность союзников, техническое и материальное превосходство повернуло ход подводной войны так решительно, что немецкие субмарины иногда по несколько недель не могли потопить ни одного корабля противника, годе, когда охотники сами превратились в преследуемую дичь. Источник сообщал, что ни один из родов войск в истории войн не нес таких потерь, как подводники, и при этом они продолжали сражаться. К концу октября Колер уже думал о том, не остались ли члены экипажа на борту подлодки, знали ли их семьи, что они все еще там.

В то время как Чаттертон продолжал звонить повсюду и рассылать письма, просочились сведения о существовании «вражеского плана». Белинда узнал точные координаты места крушения субмарины и мог отправиться к останкам в любой день. Что хуже всего, координаты, как ему сообщили, Белинда получил непосредственно от Нэгла.

План состоял, как слышал Чаттертон, в следующем: Белинда организовал специальную экспедицию на место крушения, чтобы поднять на поверхность тело Фелдмана. Другой капитан предложил свое судно и топливо для похода, Белинда должен был обеспечить ныряльщиков, которые обследуют территорию в поисках тела. Со времени несчастного случая прошел месяц, течения были мощными и Фелдман не был внутри останков лодки. Чаттертон позвонил Нэглу домой. Было слышно, как в стакане звенят кубики льда.

«Да, Джон, я сдал координаты», — признался Нэгл.

Как объяснил Нэгл, однажды поздно ночью, когда он изрядно выпил, ему позвонил капитан другого судна ныряльщиков и его давнишний друг. Капитан заявил, что у него три набора координат и что он знает: один из них точно соответствует местоположению затонувшей подлодки. Нэгл слушал, как капитан произносит координаты. Тот не блефовал: один из наборов и вправду был верным. Даже находясь в пьяном угаре, Нэгл заподозрил, что Белинда выудил приблизительные координаты у своих приятелей из береговой охраны, а потом попросил этого капитана поискать в своей пухлой тетради более близкие координаты. Теперь последний, на правах друга, надеялся узнать от самого Нэгла точное местоположение. В иных обстоятельствах Нэгл за подобные попытки отгрыз бы ему голову. Но, будучи в состоянии ступора, все еще чувствуя вину за смерть Фелдмана и неспособность «Искателя» доставить тело погибшего ныряльщика домой, Нэгл пробормотал в отношении второго набора координат, что это «возможно» и есть правильный вариант.

Вскоре после того, как Чаттертон поговорил с Нэглом, у него зазвонил телефон. Это был Белинда. Он сообщил Чаттертону, что организовал экспедицию для подъема тела Фелдмана, и пригласил Чаттертона присоседиться.

Кровь прилила к лицу Чаттертона, он думал о том, чтобы принять приглашение, и был уверен, что Белинда забудет об основной заявленной цели экспедиции и разрешит ныряльщикам отправиться сразу к подлодке — за трофеями. Он потребовал, чтобы Белинда сказал о своих истинных намерениях, но тот твердил, что они выходят в море только для того, чтобы поднять тело Фелдмана. Чаттертон продолжал давить, спрашивая, где капитан «Уаху» намеревается искать тело. Белинда сказал ему, что они будут искать его вокруг затонувшей подлодки. Это было уже чересчур для Чаттертона, ние к самой подлодке, поэтому сказал ему все, что он думает об этом плане. Разразившись потоком брани, Чаттертон заявил, что не хочет иметь ничего общего с так называемой спасательной миссией, и повесил трубку.

Через несколько дней Белинда и несколько ныряльщиков осуществили свою экспедицию. Некоторые из ныряльщиков на самом деле добросовестно искали Фелдмана. Другие направились прямо к останкам подлодки. Никто не видел труп. По словам одного из ныряльщиков, участвовавшего в погружении, многие возвращались домой этим вечером под гнетущим впечатлением: это место кораблекрушения безумно опасно, там может погибнуть еще не один человек.

Новости о спасательной экспедиции дошли до Чаттертона и Колера через день. У них был всего один вопрос к знакомым ныряльщикам: удалось ли во время этой экспедиции идентифицировать подлодку? Ответом было то, что никто даже близко к разгадке не подобрался. Ни Чаттертон, ни Колер не удивились. Но это означало, что Белинда пойдет туда снова. Пока Нэгл и его «Искатель» будут оставаться на передних полосах газет, как они полагали, пиратский флаг Белинды будет реять на мачте его судна.

В один из дней, в начале ноября, сразу же после спасательной экспедиции Белинды, над Нью-Джерси светило солнце. Этот вид оживил Нэгла, и он позвонил Чаттертону.

— Мы можем выйти к субмарине еще раз, — сказал Нэгл. — Мы можем пойти в среду. Мы можем опознать эту штуку в среду. Ты идешь или нет?

— Я когда-нибудь отказывался?

Нэгл и Чаттертон обзвонили людей. Рейс планировался на 6 ноября 1991 года. После гибели Фелдмана два ныряльщика, принимавших участие в первой экспедиции, решили больше не испытывать судьбу возле этой подлодки, остальные согласились. Таким образом, у них было два свободных места, поэтому Нэгл решил позвонить знакомым.

Том Паккер и Стив Гатто были, вероятно, самой сильной командой глубоководных ныряльщиков-искателей кораблекрушений на всем Восточном побережье. В спорте, в котором партнерство зачастую отметалось из-за своей потенциальной опасности, Паккер и Гатто действовали как единый организм, предвосхищая каждое движение и намерение друг друга, что обычно приписывают однояйцевым близнецам. Многие в сообществе ныряльщиков называли эту команду «Пакко-Гакко» за ту синхронность, с которой они совершали свои погружения. Паккер входил в команду Нэгла, когда та подняла колокол с «Дориа». Несколько лет спустя Гатто поднял штурвал «Дориа». Они редко оставляли затонувшее судно, не подняв то, за чем пришли. Они сказали Нэглу, что пойдут, чтобы идентифицировать субмарину.

Ныряльщики собрались на «Искателе» для переклички ближе к полуночи. И на этот раз Колер появился в своей униформе: джинсовая куртка, наклейка с черепом и костями, надпись «Атлантические искатели кораблекрушений». Чаттертон покачал головой, увидев все это. Колер в ответ бросил взгляд, как бы говорящий: «Тебе что-то не нравится?» Оба промолчали. Память о Фелдмане все еще довлела над «Искателем». Все ныряльщики произнесли «я» или «здесь», когда называлось имя, потом прошли в салон без обычных каверз и шуток.

Лежа на своих койках в противоположных концах салона, Чаттертон и Колер мысленно отрабатывали планы погружений. Чаттертон использует свое первое погружение в двух целях. Во-первых, он последует совету Гарри Купера из клуба «Шаркхантерз» и осмотрит субмарину на предмет наличия навесных баков — прикрепленных снаружи емкостей, которые использовались для горючего на подлодках типа VII, наиболее распространенных в немецком подводном флоте. Во-вторых, но это в том случае, если у него останется время, он посмотрит, имеются ли на подлодке две кормовые трубы торпедных аппаратов — узкие цилиндры, с помощью которых выстреливаемые торпеды покидают лодку. Купер предположил, что подлодка, сконструированная таким образом, может быть одной из моделей более крупного типа IX, в то время как тип VII снабжен всего одной кормовой трубой торпедного аппарата.

В свою очередь, Колер нацеливался на орла и свастику. Все шесть недель он только и представлял, как сам найдет тарелку с этой символикой, как проникнет в тайну и представит свидетельство о том времени, когда все в мире могло повернуть куда угодно. Он не вынесет еще одного дня без обладания частицей истории. Он направится прямо к тарелкам.

На следующее утро Чаттертон снарядился раньше всех. Он, Паккер и Гатто закрепят якорь, затем первыми погрузятся к останкам субмарины. Они воспользуются нетронутой прозрачностью воды, но после себя оставят облака ила и взвесей для тех ныряльщиков, которые последуют за ними, а это затруднит поиск. Колер узнал об этом плане. Он бросился вверх по трапу к рулевой рубке, где мирно болтали Чаттертон и Нэгл.

— Билл, да кто, черт возьми, этот парень? — спросил Колер у Нэгла, показывая на Чаттертона.

— Что-то не так, Ричи? — спросил Нэгл.

— Он испортит мне всю видимость. Я иду за тарелками. Он был первым в прошлый раз. Дай мне сегодня пойти первым.

— Джон будет записывать все на видео, — сказал Нэгл. — Ты ныряешь после него. Не лезь вперед и не мути воду. Ему нужна для съемок прозрачная вода.

— Что? Почему он каждый раз ныряет первым? Он получает отличную видимость, а мы все должны копаться в иле и облаках всякой дряни. Где равные шансы?

— Послушай, Ричи, — вмешался Чаттертон. — Ты еще не знаешь, как там внизу…

— Ты прав, — перебил его Колер, — никто из нас не знает, как там, потому что никто из нас не может погрузиться туда при хорошей видимости. Я планировал сегодня пойти первым, я хотел поискать тарелки. Теперь Билл говорит мне, чтобы я отправлялся в другое место. Разве это честно?

— Первым идет Джон, он главный, — парировал Нэгл. — На этой субмарине полно места, Ричи. На первый раз обследуй какой-нибудь другой отсек.

Колер покачал головой и вернулся на палубу, вполголоса произнося изощренные ругательства, которые каждый раз заканчивались словом «Чаттертон». Его бесило решение Нэгла, но он выполнит приказ капитана на его собственном судне. Он обследует другой отсек затонувшей субмарины.

Когда ныряли Чаттертон, Паккер и Гатто, океан был спокоен, а по небу плыли легкие облака. Они прикрепили якорный канат к останкам лодки, прямо над поврежденным командным отсеком, затем жестами пожелали друг другу удачи и разделились. Чаттертон поплыл вдоль борта субмарины, чтобы отыскать подвесные баки, о которых говорил Купер. Он не встретил ни одного. Это было четким свидетельством того, что это не подлодка типа VII, и неоценимой информацией для дальнейшего обследования субмарины. Он осмотрит кормовые торпедные аппараты позже: чтобы проплыть такое расстояние, надо истратить слишком много ценного времени, отведенного на погружение. А сначала он проникнет в затонувшую лодку через центральный пост и запишет на видео свое продвижение к носовому торпедному отсеку.

Когда Чаттертон собирался проникнуть в центральный пост, он видел, как Паккер и Гатто все еще зависали над вскрытым взрывом отсеком. Он понимал язык жестов подводных пловцов. Двойка изучила паутину внешних опасностей, которыми грозила субмарина, и решила не бросаться к ее останкам, очертя голову. «Умницы», — подумал Чаттертон и заплыл внутрь. По крайней мере, на данный момент Паккер и Гатто не собирались идентифицировать затонувший корабль.

Центральный пост, полностью разрушенный, поскольку находился в эпицентре взрыва, был для Чаттертона как дом родной. Он изучал видеозаписи своих предыдущих погружений, как футбольный тренер просматривает фильмы, запоминая расстановку игроков и слабые места, предвидя пробежки и обходы, которые могут провести его сквозь мириады препятствий. Он не был на лодке шесть недель, но благодаря видеозаписям видел четкую логику хаоса, именно за этим чувством полного контроля он и пришел сюда.

Чаттертон скользил вперед через центральный пост, проскакивая между свисающими кабелями, обходя в танце мертвые механизмы, направляя камеру во все стороны, пока не миновал капитанскую каюту по левому борту и отсеки акустиков и радистов — по правому. Он легко прошел мимо камбуза к кают-компании — месту, где он нашел тарелки в сентябре. Теперь пора было двигаться к носовому торпедному отсеку — передней части подлодки. Однако путеводные видеозаписи, которые он запомнил во время предыдущих погружений, были неясными, так далеко он еще не заплывал. Если идти вперед, ему придется положиться на чутье и инстинкт.

Направив камеру вверх, Чаттертон медленно передвигал ластами и шел вперед дюйм за дюймом. Перед ним выросла деревянная перегородка: проход к торпедному отсеку был закрыт упавшим шкафом. Чаттертон подплыл ближе и подождал, пока вокруг него успокоится вода. Он медленно поднял правую руку на высоту плеча и раскрыл ладонь, затем застыл в этом положении, будто питон, готовый поразить жертву. Когда все в отсеке замерло, он резко выбросил руку вперед, ударяя ладонью в перегородку. Дерево рассеялось, облака опилок и обломков растеклись во все стороны. Чаттертон снова замер и позволил мертвой древесине осесть. Когда основная масса вещества опустилась и вернулась хоть какая-то видимость, Чаттертон заметил круглый люк-лаз, ведущий к торпедному отсеку на носу субмарины. Он заработал ластами и стал снова пробираться вперед.

Он остановился в кубрике унтер-офицеров — месте, где спали штурман, старший механик и главный радист. Чаттертон помнил еще с посещения чикагского музея, что в этом отсеке могут быть тарелки и прочие предметы. Он осмотрел обломки и горы отложений на полу по левому борту, чтобы увидеть знакомую белизну фарфора. И действительно, он увидел Что-то белое. Подплыл немного ближе. Но это была белизна иного рода. Он приближался, пока белый предмет не принял форму шара с пустыми глазницами, скулами, носовой полостью и верхней челюстью. Это был череп. Чаттертон остановился, чтобы дать осесть илу. Возле черепа лежала большая кость, возможно, плечо или голень, а рядом несколько костей поменьше. Чаттертон вспомнил открытые люки на палубе субмарины. Если люди и попытались покинуть подлодку, то, по крайней мере, нескольким из них выжить не удалось.

Теперь Чаттертону надо было принимать решение. Ему советовали обследовать карманы, обувь и другие личные вещи, которые он может обнаружить на подлодке. Там он, скорее всего, найдет серебряные наручные часы, или бумажник с именем члена экипажа, или, может быть, зажигалку, или портсигар, которые член команды мог отнести к гравировщику, чтобы тот нанес на них номер подлодки. Чаттертон знал, что одежда и личные вещи часто лежали возле костей. Он не двигался с места. Если он будет обследовать личные вещи, как бы он ни был осторожен, он может потревожить человеческие останки, а этого он делать не хотел. Он предвидел такую возможность после того, как обнаружил тарелки. Понимая, что лодка могла пойти на дно с людьми на борту, каждый раз, думая об этом, он приходил к одному и тому же решению. Это была братская могила, в которой лежали погибшие солдаты. Он не понаслышке знал, как выглядят погибшие солдаты и что значит погибший солдат в мире войн и маниакальных лидеров. Он видел, как жизнь покидает молодых людей, защищающих свою страну. И он знал, что, какая бы политика или справедливая идея ни руководила страной, солдат после смерти заслуживает уважения. Он также понимал, что ему, возможно, когда-нибудь придется отвечать перед семьей того, чьи кости сейчас лежат рядом с ним, и он не хотел бы оправдываться, что отодвинул останки, чтобы идентифицировать затонувший боевой корабль и получить немного славы.

Чаттертон отвернулся от черепа, чтобы не видеть его. Он взмахнул ластами и поплыл дальше, позволив останкам раствориться в черноте позади него. Через мгновение впереди возникли очертания носового торпедного отсека. Когда Чаттертон приблизился, то увидел, что круглый люк-лаз был открыт, но проход был загорожен частью разрушенного механизма. Чаттертон приподнял препятствие, сдвинул его в сторону и пробрался в отсек. Две торпеды, включая ту, что он видел снаружи подлодки в тот день, когда они ее обнаружили, лежали, устремленные и нацеленные вперед, и, похоже, были готовы к бою не меньше, чем во время Второй мировой войны. Видны были только две верхние трубы торпедных аппаратов, находящихся в помещении, другая пара лежала под несколькими футами ила и обломков, которые грудой поднимались к середине отсека. Чаттертон знал, что задвижки торпедных аппаратов иногда снабжались опознавательными бирками. Он также вспомнил, что торпедисты часто царапали свои клички или имена любимых девушек и жен на внешней стороне задвижек, Он поплыл вперед и стал искать подобные свидетельства, но все следы бирок или надписей были стерты временем и морской водой. Эти останки, даже на грани разгадки, отказывались выдавать свою тайну.

Чаттертон медленно водил видеокамерой во всех направлениях, пытаясь захватить как можно больше деталей для последующего изучения. Койки, которые когда-то крепились к стенам по левому и правому борту, больше не существовали. Коробки с продовольствием и припасами, рядом с которыми или прямо на которых спали торпедисты в этом отсеке, превратились в пыль уже очень давно. Механизмы для подачи тяжелых торпед в торпедный аппарат лежали тут же, в иле, рассыпавшиеся на части. Взгляд поймал белое пятно. Чаттертон направил фонарь на объект. Рыба скользнула сквозь трещину разбитого механизма, спасаясь от яркого света. В луче фонаря Чаттертон увидел человеческую кость, потом другую, потом десятки других. Много людей погибло в этом отсеке — месте, наиболее удаленном от развороченного взрывом центрального поста. «Господи Иисусе, что случилось с этим кораблем?» — тихо произнес Чаттертон сквозь регулятор. Он развернулся, чтобы плыть назад. Но еще до того, как он готов был начать обратный путь, он натолкнулся на бедренную кость, самую прочную и крупную кость человеческого скелета. Он отвел взгляд и медленно проплыл мимо нее, после чего покинул торпедный отсек.

После обследования повсюду кружился черный ил, который свел видимость к нулю. Чтобы выбраться из затонувшей субмарины, Чаттертону придется следовать карте, которая существовала исключительно в его голове. Ныряльщик начал продвигаться легкими толчками, буквально на кончиках пальцев, через отсеки, мысленно прокручивая назад записи проходов, предугадывая возможные опасности. Пробираясь через кубрик унтер-офицеров, он прижался к левому борту, чтобы не задеть человеческие останки, которые видел на пути сюда. Почти в полной темноте он продвигался через пространства, в которые не вошли бы другие ныряльщики в условиях хорошо освещенного школьного физкультурного зала. И снова он выжил благодаря приоритету знаний в ущерб желанию найти трофеи. Тщательная подготовка спасла его от целой паутины препятствий и ловушек. Чаттертон выбрался из лодки через центральный пост, подплыл к яркому стробоскопическому фонарю, который прикрепил к якорному канату, и начал свой девяностоминутный подъем на поверхность.

Все еще кипя от негодования из-за того, что Чаттертон снова первым отправился в носовой отсек субмарины, Колер решил обследовать корму затонувшего судна. Вспоминая зону поражения в верхней части кормы погибшего корабля, он думал о том, сможет ли попасть в необследованный отсек с этой стороны. Его чутье было великолепным. Эта часть субмарины была разворочена какой-то внешней силой — он мог это видеть по тому, как металл загибался вниз и вовнутрь лодки, и, хотя характер повреждений не шел ни в какое сравнение с разрушениями центрального поста, они давали достаточно пространства для того, чтобы храбрый ныряльщик мог приникнуть туда, куда ему надо. Колер завис над разверстой пробоиной, выпустил немного воздуха из компенсатора плавучести и плавно опустился в подлодку.

Оказавшись внутри затонувшей субмарины, Колер в туманном свете своего фонаря увидел силуэты двух спаренных торпедных аппаратов. Он сразу понял, где находится и что означает его находка: это был кормовой торпедный отсек, по всей видимости, немецкой субмарины типа IX (они строились для дальних и продолжительных походов). Хотя Чаттертон сам планировал осмотреть кормовые торпедные аппараты, Колер на этот раз его опередил. Всего за полчаса два ныряльщика ответили на два самых важных технических вопроса, касающихся загадочной немецкой субмарины.

Колер провел фонарем по всему отсеку. Под обломками он нашел металлическую бирку и эвакуационный комплект — спасательный жилет и небольшой акваланг, которые использовались членами команды для того, чтобы экстренно покинуть лодку. Пульс Колера участился. Это были предметы, на которых часто наносились личные данные. Он приблизил их к маске. Однако любые надписи, которые могли иметься на бирке, были уничтожены соленой водой. Акваланг тоже оказался чистым. Колер сложил все это в сумку и поплыл к торпедным аппаратам, чтобы лучше их рассмотреть. Так же как и Чаттертон, он знал, что задвижки торпедных аппаратов часто маркировались, а иногда члены команды писали на них имена любимых.

Колер так и не добрался до торпедных аппаратов. Двигаясь вперед, он вдруг заметил край белой тарелки, торчавший из ила. В самую точку! Он на руках подобрался к тарелке, стараясь не поднимать ила больше, чем нужно. Будут ли на фарфоре орел и свастика? Может ли это оказаться самой большой находкой? Колер едва себя сдерживал, чтобы не броситься вперед и не схватить тарелку. Медленно, медленно, медленно. Наконец он завершил свой десятифутовый путь. Он протянул руку и коснулся фарфора осторожнейшим образом. Тарелка согнулась. Колер отпустил ее. Она тут же приняла прежнюю форму. Колер сразу все понял. Он заслужил приз: нашел одноразовую тарелку — то, чего не изобрели еще в течение тридцати лет после того, как в море вышла последняя фашистская субмарина. Ныряльщики-новички часто удивлялись, когда находили современные предметы на борту старинных затонувших судов, но такой ветеран, как Колер, встречал банки из-под пива «Будвайзер», пластиковые бутылочки из-под лекарств, тампон «Котекс», даже воздушный шарик с динозавром Барни на столетних останках затонувших кораблей. Он понимал, что эти предметы выбрасывались с проходящих мимо судов, потом дрейфовали по дну океана, пока их не заносило в корабельные останки. Колер забрал тарелку и сунул ее в сумку. (Все равно, что нашел в парке салфетку от хот-дога.) Ил поднялся над образовавшейся пустотой. Открылся еще один белый предмет. На этот раз — не бумажная тарелка. Это была бедренная кость человека.

Колер похолодел. В отличие от Чаттертона, он никогда не видел костей в местах кораблекрушений и никогда не был вынужден принимать нравственное решение на глубине 230 футов, когда в силу вступает азотный наркоз. Он точно знал: он не могильный вор. Он не будет тревожить останки людей, чтобы достать трофеи. Но можно же покопаться рядом? Это было другое дело. Он снова взглянул на бедренную кость и похолодел еще больше. Дыхание еще более участилось.

Колер отошел на несколько дюймов назад, и его движение подняло очередное облачко черного ила, похоронившее кость так же быстро, как она и появилась. Он потратил последние шесть недель, изучая жизнь подводников, он прочувствовал их суровую и однообразную работу, постоянную опасность их походов, безнадежность их положения в конце войны. Все это было, однако, опытом разума. А тут — бедренная кость, самая прочная из человеческих костей, оторванная от того, что раньше было человеком. Эта кость была мостиком между книгой и воображением, и это заставило Колера задуматься. Вскоре на смену его ознобу пришло сожаление. Он внезапно подумал, что не хотел никого тревожить, когда осматривал место, где видел кость. Он решил вернуться на «Искатель». Колер пробирался вперед, пока не оказался под пробоиной в потолке, затем впустил немного воздуха в крылышки плавучести и выплыл из немецкой подлодки.

Через несколько минут он начал свой девяностоминутный подъем вверх по якорному канату. Некоторое время он размышлял над судьбой субмарины, в которой люди погибли, находясь так далеко от эпицентра взрыва. По мере декомпрессии вновь зазвучало крещендо его недовольства Чаттертоном. Он не мог вынести мысли о том, что другой ныряльщик портит видимость в золотоносной шахте трофеев под предлогом, что снимает видео! Таинственная подлодка, полная фарфора, а он, видите ли, снимает кино!

После того как Колер взобрался на борт «Искателя», ныряльщики собрались вокруг, чтобы рассмотреть акваланг для экстренной эвакуации, который он поднял. Кто-то сказал ему, что Чаттертон добрался до носового торпедного отсека. Для Колера это было уже слишком, и он решил еще раз поговорить с Нэглом.

В рулевой рубке, в герметичном костюме, с которого все еще стекала вода, Колер объяснял Нэглу, что он был до мозга костей одним из «Атлантических искателей кораблекрушений». Он говорил, что они всегда работали в одной команде, ради общей выгоды, и никогда не было всей этой дряни, когда кто-то всегда первый. В рубку зашел Чаттертон, закрыл дверь и заговорил почти шепотом.

— Я видел впереди черепа, — сказал он.

— Я видел большую бедренную кость на корме, — ответил Колер. — Ты записал череп на видео?

— Нет, я не записывал никакие кости.

— Что? Ты не записывал кости? Ты испортил всю видимость, чтобы снимать видео, и когда нашел человеческие останки, ты их не записывал? Какого черта ты там делал?

Какое-то время Чаттертон молчал. Нэгл махнул рукой, словно говоря: «Не впутывайте в это меня».

«Я намеренно их не снимал, — произнес Чаттертон — Речь идет об уважении».

Колер с явным раздражением кивнул в знак согласия и покинул рулевую рубку. В салоне он сделал себе сэндвич с арахисовым маслом и конфитюром, после чего расслабился. Ему надо было ждать три часа, чтобы из его организма испарился скопившийся там азот, прежде чем он сможет нырнуть в очередной раз. Чаттертон вошел несколько минут спустя, вставил кассету в видеомагнитофон и начал изучать запись своего первого погружения. Оба не проронили ни слова.

Чаттертон вернулся в воду первым. Его целью было осмотреть пространство в районе камбуза и кубрика унтер-офицеров, но так, чтобы не потревожить человеческие останки, которые он там видел.

Чаттертон без особых проблем добрался до нужного ему помещения. Он оперся о какой-то низко лежащий механизм и начал копать, пытаясь найти что-либо, похожее на шкафы. Он не нашел ни одного, но его рука натолкнулась на более мелкий предмет, который он принял за коробку. Через пару секунд он достал из ила и осадка ящичек для столового серебра, размером примерно одиннадцать на восемь дюймов, с отделениями для ножей, ложек и вилок. Желеобразная черная грязь образовала кокон вокруг ящичка и запечатала содержимое. Чаттертон присмотрелся и увидел очертания приборов в одном из отделений. Он уложил ящичек в сумку и вернулся к якорному канату. Возможно, на каком-то из приборов внутри есть дата или год.

Вскоре после того, как Чаттертон покинул субмарину, там появился Колер. На этот раз он отправился прямиком к передней части затонувшего корабля, именно туда, где Чаттертон обнаружил тарелки во время предыдущей экспедиции. Если ему придется пробираться через ил, поднятый Чаттертоном, пусть так и будет, но он набьет сумку.

Обзор был не так плох, как того ожидал Колер: он видел ориентиры, а для одного из «Атлантических искателей кораблекрушений» ориентиры означали жизнь. Он проплыл сквозь последние клубы мути, поднятой Чаттертоном, в кубрик унтер-офицеров. На это могли отважиться в условиях только что обнаруженных останков только он и Чаттертон. Он шарил рукой сквозь ил и отложения, отыскивая округлые белые ребра и нащупывая гладкие поверхности, которые означали для смекалистых ныряльщиков фарфор. Он нашел флакон из-под одеколона высотой в четыре дюйма с напечатанным немецким словом «Glockengasse», которое принял за фирменное название. Он помнил, что подводники обливали себя одеколоном, чтобы отбить запахи тела, неизбежные в условиях стодневных походов в затхлой подлодке, где о душе можно было только мечтать. Но он спустился сюда не за одеколоном — ему нужны были тарелки. Он возобновил поиски с новой силой, погружая руку в ил и осадок, словно дитя, которое копается в песочнице. Он не нашел ничего и стал копать активнее. Немного расчистив завалы, он натолкнулся на то, что назвал для себя полем, усеянным костями: черепа, ребра, бедренные кости, голени, предплечья. Его снова объял холод. «Я стою в братской могиле, — сказал он сам себе, — надо уходить». Он уложил флакон из-под одеколона в сумку и развернулся. Туча ила превратилась из мутной в черную. Колер глубоко вздохнул и на секунду закрыл глаза. Надо сориентироваться. Пока ты дышишь, ты в порядке. Он вспомнил путь сюда и мысленно прошел его назад. Он возвращался из лодки, будто идя по следу из светящихся точек. «Атлантические искатели кораблекрушений» обучили его прекрасно.

Ближе к поверхности Чаттертон привязал сумку к линю, прикрепленному к судну: он не рисковал забираться по трапу «Искателя» в неспокойном море, имея при себе такой хрупкий трофей. На борту он разделся и обсох, затем выловил сумку из воды. Вокруг собрались ныряльщики, чтобы посмотреть, что он поднял на этот раз. Чаттертон достал ящичек для столового серебра из сумки и просунул руку сквозь желеобразную слизь. Изнутри вырвался метановый запах тухлых яиц и бензина — последний протест против нарушения покоя. Со стороны зрителей послышались ругательства разной силы.

Первыми предметами были посеребренные вилки, прилипшие одна к другой. Однако эти вилки были изъедены под воздействием электролиза так сильно, что оставались только силуэты вилок, толщиной с рисовую бумагу, скорее, формы вилок. Нэгл выступил вперед: он видел такие предметы раньше и понимал, что малейшее усилие может рассыпать их в порошок. Он потянулся, чтобы разложить вилки на столе, желая лучше их рассмотреть. Его руки дрожали после многих лет запойного пьянства и нелегкой жизни. Он остановился и собрался с силами, как будто просил тело об одолжении, хотя бы на этот раз. Он хотел стать твердым на время, достаточное, чтобы явиться частью такого важного момента. Руки перестали трястись. Он взял вилки и, не дыша, отделил одну от другой, потом выложил на стол. На каждой из вилок было изображение орла и свастики с обратной стороны ручки, в ее самой широкой части. Нэгл осторожно перевернул их, выискивая любые другие отметки. Ничего больше не обнаружив, он сделал шаг назад и позволил себе снова дышать. Его руки стали трястись так сильно, что он с трудом затолкал их в карманы.

После этого из коробки были извлечены несколько ложек из нержавеющей стали. Они были еще достаточно прочны для того, чтобы есть утреннюю овсянку. Ложки разложили на столе для осмотра. На них не было никаких отметок. В коробке оставалось всего одно отделение — с ножами. Чаттертон присмотрелся ближе. Похоже, тут был всего один нож, с лезвием из нержавеющей стали и деревянной ручкой. Он порылся в остатках желеобразной массы и вынул оттуда нож.

Нож был покрыт грязью. Чаттертон окунул его в ведро пресной воды и начал тереть ручку между большим и указательным пальцами, чтобы удалить грязь. Когда грязь отслоилась, он почувствовал под пальцами вдавленные буквы. Он снова макнул нож в воду и сильнее потер ручку между пальцами. Большой палец нащупывал теперь другие буквы. Остальные ныряльщики подошли ближе. Чаттертон продолжал оттирать рукоять ножа. Последние комки грязи упали на стол. Под его большим пальцем, вырезанные вручную на ручке ножа, были буквы — имя. ХОРЕНБУРГ.

Несколько секунд никто не двигался и не говорил. Наконец Брэд Ширд, инженер по аэронавтике, вышел вперед и похлопал Чаттертона по спине.

— Что ж, прямое попадание, парень, — сказал Ширд. — Ты идентифицировал немецкую субмарину. Все, что тебе осталось, — это найти члена экипажа по имени Хоренбург. Поздравляю.

— Это, может быть, лучший трофей, который я когда-либо поднимал с затонувшего судна, — сказал Чаттертон ныряльщикам. — Этот парень вырезал на ручке ножа свое имя. Это не то же самое, что заводская бирка. Это как личное послание. И все, что мне надо, — это найти Хоренбурга. Тогда подлодка будет идентифицирована.

К этому времени Колер поднялся на борт «Искателя». Он и другие ныряльщики по очереди осматривали нож и поздравляли Чаттертона, каждый из них довольный, но и расстроенный тем, что не он идентифицировал затонувшую субмарину. «Позвони мне завтра, когда найдешь Хоренбурга, и дай знать, что это за лодка», — говорили ныряльщики Чаттертону. Паккер и Гатто, которые во время второго погружения проникли только на корму субмарины, жали Чаттертону руку.

Когда «Искатель» направился назад к берегу, Чаттертон присоединился к Нэглу в рулевой рубке и взялся за штурвал, после чего они принялись обсуждать события прошедшего дня. Через несколько минут вошел Колер. Нэгл предложил ему пива и пригласил остаться. Колер пробормотал новые поздравления Чаттертону. Нэгл чувствовал, что Колер все еще злится на решение Чаттертона нырять первым и, возможно, завидует тому, что именно Чаттертон нашел нож. Никогда не чуравшийся хорошей перепалки, особенно после нескольких банок пива, Нэгл начал раззадоривать ныряльщиков своим фирменным способом.

— Ричи, если тебе не нравится, что Джон ныряет первым, может, поставишь решетку и запрешь ее, — произнес Нэгл, нехорошо посмеиваясь, — А что, может, повесишь на решетке табличку: «Закрыто на переучет».

Оба ныряльщика знали, что капитан обожает потасовки, и не хотели становиться жертвами его забавы. Однако стычка из-за решетки на входе в «Андреа Дориа» назревала с тех пор, как Колер присоединился к экспедиции на затонувшую субмарину, и Нэгл поднес огонь к запалу.

— Может, поговорим начистоту, — сказал Колер.

— Отлично, — ответил Чаттертон. — Я тебе вот что скажу. Я терпеть не могу «Атлантических искателей кораблекрушений». Вы хотели поиметь меня на «Дориа».

— Да, точно, хотели, — произнес Колер.

— Если бы не один честный парень из вашей компашки, мы бы так ничего и не узнали. Я тебе не скажу, кто это был, но это, похоже, единственный из вас, у кого есть совесть.

— Послушай, — сказал Колер. — Я уже выяснил отношения с Биллом по поводу решетки. Ты хочешь извинений? Ты хочешь, чтобы я зарыдал и молил тебя о прощении? Ты этого хочешь?

— Мне не надо извинений, — ответил Чаттертон. — Мы вас обыграли в вашей же игре. Решетка была лучшей местью. Для меня все этим и закончилось.

— Да, вы победили, — сказал Колер. — Я не собираюсь себя высечь. Для меня там тоже все закончилось. И, кстати, я не люблю таких, как ты. Для тебя все уж очень серьезно в подводном плавании. Мы хоть знаем, как веселиться.

— Показывать задницы пассажирам на проходящих яхтах, печатать расписания рейсов на порножурналах и носить идиотскую униформу — это весело?

— Да, это весело. Тебе надо попробовать.

— Вот в чем ваша проблема, парни…

— У нас нет проблем…

— У вас полно проблем…

— Да пошел ты, — сказал Колер, допивая залпом последнюю банку пива. Он вышел из рулевой рубки обратно на палубу и сел на огромный кулер. Через пару минут Чаттертон сошел вниз по трапу и сел рядом с ним. Некоторое время оба молчали.

— Послушай, Ричи, — произнес наконец Чаттертон. — Мне не надо быть каждый раз первым во время погружений. Если ты не против того, чтобы закрепить якорь, давай будешь первым в следующий рейс. Но учти, эта привязка чревата. Если у тебя пойдет что-то не так, ты можешь потратить все время погружения на то, чтобы решить проблемы.

— Я не хотел все обгадить, — сказал Колер. — Я уважаю тебя. Просто хочу равных шансов.

Они снова помолчали. Потом Колер стал рассказывать Чаттертону о том, что подлодка означала для него гораздо больше, чем возможность наполнить сумку нацистскими трофеями. Он объяснил, что покупал и читал специальные книги, как одержимый, после их первой экспедиции к останкам субмарины, что, возможно, его немецкое происхождение имело некое отношение к тому, как влекло его это место кораблекрушения. Он говорил, что, при всем стремлении поднять трофеи с этой подлодки, он не менее увлечен историей подводной войны, восхищен людьми, которые вели ее. Он спросил, читал ли Чаттертон книгу Гюнтера Гесслера «Подводная война в Атлантике, 1939–1945», а потом подробно рассказал о ней. Чаттертону это не показалось типичным увлечением «Атлантического искателя кораблекрушений».

Он сходил в салон за пакетом крекеров с арахисовым маслом, а затем снова присел рядом с Колером.

«Слушай, — сказал Чаттертон. — У меня было много звонков и писем после того, как появилось сообщение в прессе. Думаю, кое-что из этого может тебя заинтересовать».

Следующие три часа Чаттертон излагал Колеру новости последних трех недель — о гражданском воздушном патруле, о пилоте дирижабля, о семьях и поварах, о доморощенных экспертах, о Гарри Купере из «Шаркхантерз», об асе подводной войны Мертене, об истории с его соратником Вайнгертнером, которому могло хватить духа, чтобы пренебречь приказом и повести свою подлодку типа IX вместо Индийского океана к берегам Нью-Джерси. Колер впитывал информацию и задавал бесконечные вопросы, и Чаттертон находил, что все они точны и непросты. С наступлением ночи «Искатель» зашел в небольшую бухту возле Брилля. Ныряльщики отправились в салон паковать вещи. Чаттертон попросил у Колера адрес.

— Ты собираешься мне что-то прислать? — спросил Колер.

— Я хочу прислать тебе видеозапись, которую снял сегодня, и другие, — сказал Чаттертон. — Ты должен пообещать, что не покажешь их никому и не выпустишь из рук… Я уже на этом раз обжегся, сам знаешь. Но я думаю, что это поможет тебе ориентироваться в затонувшей субмарине. Хочу тебе это доверить.

— Спасибо, приятель, — сказал Колер и быстро написал адрес. — Даю тебе слово.

Этой ночью Чаттертон взял найденный им нож и положил его на письменный стол. Имя ХОРЕНБУРГ читалось так же четко, как в тот день, когда член команды немецкой подлодки вырезал его на ручке.

«Кем ты был на борту? — задавался вопросом Чаттертон, глядя на ручку ножа. — Что произошло с твоей субмариной, и кем ты был в жизни?»

Он выключил свет в кабинете и пошел в спальню.

«Еще день или два, — сказал он себе, — и у меня будет разгадка тайны этой подлодки».

ГЛАВА 8

В ТУПИКЕ

На следующее утро после того как Чаттертон обнаружил нож, он приступил к поискам Хоренбурга. С этой целью он написал подробное письмо о своей находке и отправил его четырем экспертам, каждый из которых, как он полагал, был способен найти Хоренбурга и таким образом раскрыть тайну подлодки. Этими экспертами были:

• Гарри Купер, президент клуба «Шаркхантерз», у которого были обширные связи в сообществе подводников;

• Карл-Фридрих Мертен, ас подводной войны из Германии, с которым переписывался Чаттертон. Мертен считал, что загадочная подлодка это — боевой подводный корабль «U-851», которым командовал его близкий друг;

• Чарли Грутцемахер, руководитель Международного центра документации подводного флота в Дайзенхофене (Германия), известного хранилища информации о немецких субмаринах;

• Хорст Бредов, ветеран-подводник и основатель частного архива подводного флота в Куксхафен-Алтенбрухе (Германия), крупнейшего в мире хранилища документов, фиксирующих личный состав субмарин (правительство Германии часто направляло сюда многих исследователей).

По расчетам Чаттертона, чтобы получить ответ, потребуется не больше двух недель. Со своей стороны, Колер продолжал штудировать учебники истории, выискивая сведения о походах немецких подлодок к американским берегам.

В своих поисках Чаттертон и Колер разными путями стремились не только разгадать тайну. Каждый из них считал, что как только подлодка будет идентифицирована, они смогут рассказать о ней родственникам погибших моряков и выяснить то, как немецкая подлодка оказалась в американских водах, как она встретила смерть и как стала «белым пятном» истории. И если была на свете миссис Хоренбург, она заслуживает того, чтобы знать, почему ее муж покоится на дне океана, недалеко от побережья Нью-Джерси, и почему никому в мире неизвестно, что он лежит там.

Неделя прошла без ответа, потом еще одна. Чаттертон сидел у телефона, умоляя его зазвонить. Он искал бледно-голубой конверт авиапочты среди пачек рекламного мусора. В ожидании прошел целый месяц. Он снова разослал письма. Каждый ответил ему то же самое: произошла некоторая заминка, мы продолжаем работать. Сразу после Рождества, почти через два месяца после его первого запроса, наконец зазвонил телефон. Это был энтузиаст-исследователь подводных лодок, с которым Чаттертон недавно познакомился. У этого человека была новость.

— Нож ничего не даст, мистер Чаттертон. Вам надо снова идти к месту крушения.

— Что вы имеете в виду? Почему ничего не даст?

— Был всего один человек по имени Хоренбург, служивший в подводном флоте. И он никогда не бывал на западе Атлантике.

— На каких подлодках он служил?

— Он не помнит.

У Чаттертона перехватило дыхание. Только помехи на линии говорили ему, что тот человек все еще на связи. Наконец он выдавил из себя вопрос:

— Хоренбург жив?

— Он жив, — ответил собеседник.

— Он выжил после потопления лодки?

— Я этого не говорил.

— Что сказал Хоренбург?

— Он сказал, что это ничего не даст.

— Что он имеет в виду?

— Нож. Он не помнит о нем.

— Что он еще сказал?

— Забудьте это, мистер Чаттертон. Вам надо искать дальше.

— Минуту. Я бы хотел поговорить с Хоренбургом…

— Это невозможно. Он не говорит ни с кем.

— Прошу вас, скажите ему, что мне надо с ним поговорить. Это для меня безумно важно. Если это нож Хоренбурга, я хотел бы вернуть его владельцу.

— Он не хочет говорить.

— Вы можете, по крайней мере, сказать мне, на какой подлодке он служил?

— Он не помнит ничего. Вам надо начинать все заново. Простите, но больше я ничем не могу помочь. Мне надо идти. До свидания.

Чаттертон был поражен и никак не мог положить трубку. Хоренбург жив? Он не помнит нож? Он ни с кем не говорит? Чаттертон держал трубку возле уха, не замечая предупреждений автоответчика телефонной компании, пытаясь понять непостижимое: «Нож с именем члена команды… лучший трофей, который я когда-либо нашел… и это тупик?»

Следующие за этим дни Хоренбург был для Чаттертона навязчивой идеей. Этот человек пережил войну, дожил до почтенного возраста и отказывался объявить разгадку тайны. Но почему? По какой причине он не мог назвать хотя бы номер подлодки?

Через несколько дней Чаттертон получил ответы от Мертена, Бредова и Грутцемахера. Каждый по отдельности пришел к одному и тому же выводу: в немецком военном флоте служил всего один человек по фамилии Хоренбург — Мартин Хоренбург, Funkmeister, или старший радист подводной лодки. Его последний поход был на борту «U-869», субмарины, потопленной союзными войсками у берегов Африки в 1945 году. Вся команда этой подлодки, включая Хоренбурга, погибла во время потопления. Это был единственный поход, в который вышла «U-869». Произошло это в 3 650 милях от места гибели их загадочной субмарины.

Теперь Чаттертон был вне себя от злости. Он был уверен, что три его немецких источника (все — уважаемые эксперты) были правы в отношении Хоренбурга. Это означало, однако, что звонивший Чаттертону энтузиаст-подводник говорил не с Мартином Хоренбургом, если он вообще с кем-то говорил. Чаттертон тут же написал ему письмо и решил больше никогда с ним не общаться. И все же он не был уверен, что немецкие эксперты изучили вопрос досконально, как это сделал бы он сам. Может быть, существовал другой Хоренбург, и они его просмотрели. Чаттертон слышал о мемориале в честь подводников в Германии, где были написаны имена ветеранов субмарин, павших во время войны. Если он поедет в Германию, то увидит мемориал и прочитает все фамилии до последней строки, если понадобится, в поисках еще одного Хоренбурга. Действительно, если он поедет в Германию, он сможет также посетить музей подводного флота и покопаться в архиве Бредова. Он посмотрел на календарь. Март будет подходящим для этого месяцем.

Чаттертон пригласил Юргу и Колера поехать с ним в Германию. Колер, у которого был собственный бизнес, не мог освободиться на целую неделю.

Но приглашение его тронуло: Чаттертон был серьезен в своих намерениях и не позвал бы человека, которого не уважал, или на помощь которого не мог положиться.

«Я буду работать в Штатах, — сказал Колер Чаттертону. — Буду и дальше рыться здесь в документах».

Незадолго до мартовской поездки Чаттертону поступил телефонный звонок, непохожий ни на какой другой со времени начала бури в прессе. Пожилой человек представился как Гордон Вает, бывший офицер разведки авиации Атлантического флота во время Второй мировой войны. Он читал о находке ныряльщиков и спросил о том, какие шаги предпринял Чаттертон. Чаттертон рассказал ему о вялой переписке с Центральным архивом ВМС США.

«Если хотите приехать в Вашингтон, я буду счастлив представить вас руководителям центра, моим друзьям, — сказал Вает. — Может быть, они помогут вам найти то, что вы ищете. Я не стану преувеличивать свои возможности, но если смогу как-то помочь, то это доставит мне радость».

Чаттертон едва мог поверить в свою удачу. Вает побывал в самой гуще противолодочной войны, в разведке, а не где-нибудь. И у него были связи в Центральном архиве ВМС. Они условились о встрече в Вашингтоне в конце февраля. Когда Чаттертон повесил трубку, он думал о том, что поездка в Германию может и не понадобиться. Если кто-то и знал разгадку тайны, то это должно было быть правительство США. Теперь, при содействии Ваета, его приведут прямо к первоисточнику.

Несколько дней спустя Чаттертон провел четыре часа за рулем по дороге в Вашингтон. Он должен был встретиться с Ваетом в Центральном архиве ВМС США в 10 утра. Он прибыл на час раньше и поставил машину в районе Вашингтонской военной судоверфи — комплекса старинного вида с трамвайными рельсами, булыжными дорогами, библиотеками и учебными зданиями. Давно отслуживший свое боевой миноносец, стоящий на якоре в реке Анакостия, выглянул на Чаттертона из-за каменного строения, когда тот шел к архиву. Внтури Чаттертона приветствовал человек с белоснежными волосами. Это был Гордон Вает.

После знакомства Вает изложил свой план посещения архива. Он представит Чаттертона Бернарду Кавалканте, главе архивов боевых действий и всемирно известному эксперту по субмаринам, затем доктору Дину Алларду, директору центра. Эти двое, предположил Вает, имели доступ почти ко всему, что было известно в Соединенных Штатах о подводных лодках. Чаттертон едва дышал. Он верил, что был всего в нескольких минутах от разгадки тайны.

Вает проводил Чаттертона в кабинет Кавалканте. В этих помещениях, объяснял Вает, хранится подавляющее большинство донесений ВМС США, и Кавалканте, страстный историк, рожденный именно для этого, хранил их. «И он большой эксперт по подводным лодкам», — прошептал Вает, когда Кавалканте, худощавый человек среднего возраста в клетчатом пиджаке спортивного покроя и очках на кончике носа, появился из соседнего кабинета. Кавалканте тепло приветствовал гостей, но смотрел настороженно, как бы говоря: «О Боже! Еще один чокнутый знаток подлодок в моем кабинете».

Все трое сели, и Вает попросил Чаттертона рассказать свою историю. Чаттертон был немногословен: он с другими ныряльщиками нашел немецкую подлодку времен Второй мировой войны примерно в шестидесяти милях от побережья Нью-Джерси, они имеют достаточно трофеев, но их мало, чтобы идентифицировать субмарину. Он рассказал, что они прочитали не одну книгу по истории, но нигде не было упоминаний о немецких подлодках, обнаруженных в радиусе ста миль от места находки. Ныряльщики использовали навигационную систему LORAN-C при каждом возвращении к субмарине, следовательно, лодка лежала прочно. Они сделали видеозаписи, подборку которых Чаттертон привез с собой.

Какое-то время в кабинете царила тишина. Кавалканте посмотрел на Ваета с едва заметной усмешкой, обращенной скорее к нему, чем к Чаттертону. Он полез в стол и достал какие-то бумаги, которые должен был подписать Чаттертон. Если Центральный архив принимает видеозаписи, они должны быть соответствующим образом зарегистрированы. Никогда еще Чаттертон не чувствовал себя таким важным человеком. Кавалканте взял кассету, потом посмотрел Чаттертону прямо в глаза.

— Мы — Военно-морской флот США, сэр, — сказал Кавалканте. — Мы знаем достаточно много о том, что лежит в океане. Но мы не обязательно должны предоставлять эту информацию. Вы это понимаете, мистер Чаттертон, не так ли?

— Абсолютно так, сэр.

— У нас есть перечень затонувших судов в районе Восточного побережья. Мы отслеживаем это в военных целях, не в исторических, не для исследователей или… вы меня простите, ныряльщиков. Этот список у нас здесь. Но я не могу показать его вам. Мне очень жаль.

Сердце Чаттертона упало. Ответ был в стенах кабинета Кавалканте, но этот человек отказывается открыть дверь. Вает по-прежнему сидел, прямо и с достоинством, и молчал. Кавалканте тоже молчал. Чаттертон гадал, закончилась ли на этом встреча. Он не хотел так думать.

— Мистер Кавалканте, мне не надо видеть перечень, — сказал Чаттертон. — Меня интересуют только останки конкретного судна, в конкретном месте. Это для меня очень важно. Восстановить имена тех, кто лежит в этой братской могиле, будет справедливым по отношению к их семьям и по отношению к истории. Там, на дне, десятки погибших моряков, и, похоже, никто не знает, кто они и почему они там.

Кавалканте оперся подбородком на руку. Вает слегка приподнял голову, будто спрашивая: «Что дальше, Берни?» Кавалканте едва кивнул.

— Что ж, полагаю, что я сам могу взглянуть, — произнес он. — Но вы не можете получить какие-либо фотокопии информации и не можете ничего фотографировать.

— Хорошо, спасибо, — ответил Чаттертон. — Мне будет достаточно, если вы на словах сообщите мне то, что у вас может быть по этой затонувшей подлодке.

Чаттертон записал широту и долготу положения немецкой субмарины, передал листок Кавалканте, который тут же удалился в хранилище с документами. Вает усмехнулся и кивнул Чаттертону, говоря: «Отличный ход». Ответ будет получен через несколько секунд.

Спустя несколько минут Кавалканте вернулся с массивной папкой под мышкой и сел за стол. Он снова взглянул на Чаттертона, приподняв одну бровь.

— Вы уверены в этих координатах? — спросил он.

— Полностью, — ответил Чаттертон. — Мы были там трижды.

— Что ж, похоже, у нас нет никаких данных в отношении этого места. Там нет немецкой субмарины… или вообще чего-либо… по этим координатам.

Усмешка Ваета, сдерживаемая в течение всей встречи, уступила место широкой улыбке.

«Это удивительно, — произнес наконец Кавалканте. — Это просто удивительно. Давайте возьмем видеозапись и пойдем к доктору Алларду, посмотрим ее вместе. Ему следует с ней ознакомиться. Должен вам сказать, мистер Чаттертон, к нам обращается очень много людей, полагающих, что они обнаружили немецкую подлодку или что у них есть секретная информация о субмаринах. Почти всегда это не соответствует действительности. Но ваш случай просто удивительный».

Кавалканте проводил Ваета и Чаттертона в роскошный кабинет. Вскоре их приветствовал человек среднего возраста с волнистыми волосами с проседью, в очках в тонкой оправе, в галстуке «бабочка» и твидовом пиджаке. Человек представился как доктор Дин Аллард, директор центра, и предложил всем сесть.

Кавалканте принялся рассказывать: «Мистер Чаттертон, — сказал он, — нашел немецкую субмарину возле берегов Нью-Джерси, ее местоположение определено, возраст точен, характер повреждений определен, имеется видеозапись». Аллард выслушал все это с уставшим видом. Он слышал такие заявления не одну тысячу раз. Они всегда оказывались необоснованными.

Кавалканте помолчал немного для эффекта.

«Дело вот в чем, доктор Аллард, — продолжил Кавалканте. — Я проверил записи. Там ничего не должно быть».

Аллард медленно кивнул.

«Ясно, — сказал он. — Как я понимаю, у вас есть видеозапись, мистер Чаттертон. Мы можем ее посмотреть?»

Пока Кавалканте готовил кассету, Аллард вызвал в кабинет Уилльяма Дадли, своего заместителя. Аллард приглушил свет, и пять человек смотрели кадры, снятые Чаттертоном в боевой рубке и в носовом торпедном отсеке. Тихие восклицания «удивительно», «невероятно», «потрясающе» слышны были все сорок минут, пока не кончилась запись.

«Не могу поверить, что там немецкая субмарина времен Второй мировой войны, а мы ничего о ней не знаем, — сказал Аллард. — Мистер Чаттертон, если я снаряжу военное судно и пловцов, чтобы обследовать вашу находку, вы согласитесь сотрудничать с ВМС, чтобы идентифицировать подлодку?»

Чаттертону потребовалось какое-то время, чтобы оценить серьезность предложения. Он был парнем из Нью-Джерси с парой дыхательных баллонов, покоряющим океан на борту небольшого судна, которое может выдать не больше одиннадцати узлов. Аллард предлагал направить туда команду профессиональных водолазов, силу и ресурсы ВМС США, чтобы разгадать тайну. Он стал думать над витиеватым ответом, соответствующим моменту, но вместо этого смог произнести только: «Разумеется!»

Дадли сделал шаг вперед. Он был единственным в кабинете, кто не улыбался.

«Доктор Аллард, сожалею, но мы не можем этого сделать, — сказал он. — Как вы знаете, США подали в Международный суд жалобу на Францию по поводу корабля конфедератов „Алабама“. Суть вопроса состоит в том, что французы осуществляют погружения к американскому боевому кораблю, а мы заявляем о необходимости защиты того, что является братской могилой. Мы не можем одновременно с этим погружаться к немецкой братской могиле на территории США. Наша позиция в суде будет ослаблена».

Аллард некоторое время обдумывал этот аргумент.

«Да, ты прав, Билл», — произнес он. Он повернулся к Чаттертону: «Мне очень жаль. Хотя мы не можем отправиться туда и помочь вам с погружениями, но мы можем предоставить вам в архиве все, что нужно для исследований».

Аллард встал, снял пиджак и закатал рукава рубашки.

«Действительно, начнем прямо сейчас. Билл, найди, пожалуйста, для мистера Чаттертона буклет, где рассказывается о наших возможностях».

Дадли провел Чаттертона в свой кабинет. Он закрыл за собой дверь, обернулся и посмотрел Чаттертону прямо в глаза. «Не люблю я вас, — сказал Дадли. — Не люблю дайверов, которые таскают вещи с затонувших судов».

Чаттертон понимал его чувства. Некоторые ученые презирали ныряльщиков за их желание добраться до трофеев на затонувших кораблях. Чаттертон для себя все давно решил. Если он обнаружит, к примеру, корабль викингов, которому тысяча лет, он оставит его для археологов: на корабле викингов есть вещи, которые надо изучить и сохранить. Но если это судно времен Второй мировой войны, в отношении которого все известно и тщательно задокументировано? Чаттертон полагал, что у него все нормально сложится с Аллардом, Кавалканте и Центральным архивом ВМС. Он не будет настаивать на сотрудничестве с Дадли: «Ладно, я не в претензии».

Дадли и Чаттертон вернулись в кабинет Алларда, где присутствующие поблагодарили ныряльщика за то, что он принес настоящую тайну в стены Центральнго архива ВМС. Вает и Кавалканте затем проводили его в собственно архив, где представили Кэтлин Ллойд, архивариусу и правой руке Кавалканте. Кэтлин должна была оказывать Чаттертону всяческое содействие. Чаттертон поблагодарил Алларда, затем растворился с Ллойд и Ваетом в читальном зале, полном трудов действующих военных, писателей, ветеранов, историков и профессоров. Здесь Ллойд сообщила ему о четырех важнейших источниках, доступных ему. Каждый был для Чаттертона откровением. Кэтлин Ллойд имела в виду следующие документы.

Донесения о противолодочных боевых действиях: ежедневная хронология столкновений между союзными силами (кораблями, самолетами, дирижаблями, гражданским воздушным патрулем, вооруженными национальными гвардейцами на борту торговых судов) и вражескими кораблями, которые были опознаны как субмарины. Донесения могли включать в себя боевые столкновения, погони, обнаружения, сонарные контакты — все, что относится к преследованию немецких подлодок. Если в донесении шла речь о боевом столкновении, более детальный отчет под названием «Рапорт об атаке» мог прилагаться здесь же.

Боевые журналы восточного морского рубежа: ежедневная хронология значительных действий или наблюдений, осуществленных силами союзников на восточном побережье США. Такие наблюдения включали в себя все: от появления масляного пятна и загадочного клуба дыма до обнаружения спасательного жилета. В отличие от донесений о противолодочных боевых действиях, эти записи не касались немецких подлодок.

BdU КТВ — ежедневный отчет немецкого командования подводного флота (BdU), где подробно описываются действия их субмарин по всему миру. Здесь содержатся приказы подлодкам, зафиксировано содержание штабных радиограмм, приводится описание боевых действий. Лишь BdU КТВ, составленные до 16 января 1945 года, пережили войну — более поздние отчеты немцы уничтожили.

Файлы по отдельным субмаринам: досье ВМС США, содержащие информацию по отдельным немецким субмаринам. Здесь могли быть данные о типе подлодки, ее заданиях, походах, перехваченные радиограммы, донесения разведки, фотографии, допросы выживших, а также биографические данные командира лодки.

Мисс Ллойд предложила, чтобы Чаттертон начал исследование с донесений о противолодочных боевых действиях, проверив наличие рапортов о подводных столкновениях в районе загадочной затонувшей субмарины. Если он найдет такие донесения по району, близкому к месту кораблекрушения, он может запросить детальные файлы по этим случаям. Он может также сверить время событий с данными немецких отчетов по субмаринам, чтобы выяснить, какие подлодки направлялись к американским берегам. Кэтлин Ллойд принесла ему первые коробки с донесениями, маркированные «1942». Вает улыбнулся и пожелал ему удачи.

«Я собираюсь проверить здесь каждый клочок бумаги, если потребуется», — сказал Чаттертон.

С этими словами он сел и открыл первую коробку с донесениями о противолодочных действиях — «1942». Он начал с 1 января и пробегал страницы глазами в поисках координат в радиусе пятнадцати миль от места гибели подлодки.

Через несколько часов он закончил просмотр материалов, датированных 1942 годом. Он просмотрел более тысячи донесений, но в них не было упоминания ни об одном, которое произошло бы в радиусе пятнадцати миль от того места, где лежала загадочная подлодка. Вечером Чаттертону надо было возвращаться домой, но он позвонил жене и сказал, что пробудет в Вашингтоне еще два дня. На следующее утро он был первым в очереди к дверям архива. Он попросил коробки с пометкой «1943».

Чаттертон пролистал каждое донесение, за всю войну. За четыре года никто из союзных сил не вступал в бой с немецкой подлодкой в радиусе пятнадцати миль от места потопления их субмарины.

Чаттертон спросил мисс Ллойд, может ли он теперь изучить боевые журналы восточного морского рубежа. В них есть информация обо всем, что могло произойти в районе крушения, независимо от того, имеет это отношение к субмаринам или нет. Она принесла ему еще одну кипу бумаг. Так же, как и в случае с донесениями, он рылся в информации за все годы, пытаясь отыскать какие-либо намеки на действия в районе затонувшей лодки. Через два дня он покончил и с этим. За четыре года ни единого события (ни обломка, прибитого к берегу, ни спасательного жилета, ни тела моряка, ни масляного пятна, ни даже клуба дыма) не произошло в районе крушения. Создавалось впечатление, что район океана, где в загадочной подлодке лежали останки десятков моряков, во время войны просто не существовал.

Чаттертон справился у Кэтлин Ллойд, может ли он напоследок просмотреть некоторые файлы из других архивов. Она затерялась среди огромных стеллажей с формулярами и папками, а Чаттертон изучал бирки, не открывая коробки, листал аннотации для исследователей, чтобы узнать, что лежит внутри. Он пытался сориентироваться в мириадах возможностей архива, чтобы потом вернуться сюда с конкретным планом поиска. Он составлял план поиска в архиве так же, как план осмотра останков затонувшего судна: сперва получить небольшие начальные сведения, которые послужат затем канвой большого, серьезного исследования. Когда Чаттертон поднимал коробки и снимал резинки с конвертов из манильской бумаги, ему снова было двенадцать лет и, окруженный со всех сторон историей, он снова был в заброшенном доме, который нашел после дня путешествия автостопом. Только когда мисс Ллойд похлопала его по плечу и сказала: «Мистер Чаттертон, мы закрываемся…», он понял, что надо уходить. Он поблагодарил ее за свое трехдневное пребывание в архиве и пошел на автостоянку, веря, что может вернуться сюда и найти ответ, веря, что научится разбирать все эти записи, которые пока что не поддались ему, веря что сможет сделать это завтра, если будет время.

Две недели спустя Чаттертон и Юрга приземлились в Германии. С большим букетом цветов они отправились к мемориалу подводников в Мёлтенорте, недалеко от портового города Киля. На девяносто восьми бронзовых табличках были перечислены имена тридцати тысяч немецких моряков-подводников, погибших в годы Второй мировой войны, каждый — с указанием типа субмарины, на которой погиб. Ледяной дождь безжалостно лил за шиворот и превращал в разводы записи, которые ныряльщики взяли с собой. Три часа они водили пальцами по табличке с буквой «X», выискивая Хоренбурга. Они сумели найти только одного — Мартина Хоренбурга, старшего радиста, который погиб вместе с командой на борту «U-869» у берегов Африки (то, о чем говорили эксперты).

Этим же вечером Чаттертон позвонил Мертену, ветерану подводной войны, который недавно слег в постель. Чаттертон все же надеялся, что восьмидесятишестилетний Мертен чувствует себя достаточно хорошо, чтобы принять гостей и помочь в разгадке тайны затонувшей субмарины. На звонок ответил молодой человек и извинился: «Герр Мертен болен и не может принять посетителей».

Оставался только архив подводного флота в Куксхафене-Алтенбрухе, который принадлежал Хорсту Бредову. К этому времени Чаттертон достаточно хорошо осознал характер этого необычного частного хранилища. Ветеран подводного флота Бредов превратил собственный дом в архив, нагромоздив папки, фотографии, записи, памятные вещи и досье возле кухни и рядом с другими бытовыми помещениями. Только массивный якорь во дворе отличал дом Бредова от всех других в округе. Его начинание привлекло внимание правительства и историков, поскольку он располагал бесценными сведениями о подводном флоте. У Бредова были уникальные экспонаты, включаялисьма, дневники и фотографии.

Было ровно 9 часов утра, когда Чаттертон и Юрга нажали кнопку дверного звонка. Невысокий, лысеющий, шестидесятивосьмилетний мужчина в очках и с седой бородой открыл дверь и произнес с сильным немецким акцентом: «А! Герр Чаттертон и герр Юрга! Добро пожаловать в архив подводного флота. Я Хорст Бредов». За спиной Бредова виднелись шкафы с папками, которые, как часовые, охраняли дом, на стенах висели в рамках десятки фотографий, на которых были запечатлены члены команд подлодок в их более счастливые дни. Ныряльщики едва справились с сильным волнением: они полагали, что находятся в нескольких шагах от разгадки своей тайны.

«Все, что вы здесь видите, началось с одного-единственного листа бумаги! — воскликнул Бредов, раскинув руки. — Все ответы, которые вы ищете, — тут. Вам никуда больше не надо идти».

Чаттертон глубоко вздохнул. Бредов вот-вот идентифицирует затонувшую субмарину!

«Но прежде чем я дам вам ответ, хочу показать вам архив», — сказал Бредов.

Несмотря на то, что Чаттертон и Юрга сгорали от нетерпения, они сумели произнести: «Да, это звучит… великолепно».

Полтора часа Бредов водил ныряльщиков по всем помещениям своего дома, и все это время ныряльщики повторяли: «Великолепно! Как интересно», стараясь удержаться на месте, пока Бредов продолжал рассказ, совершенно не спеша раскрывать тайну.

Наконец Бредов сел за письменный стол и пригласил ныряльщиков сесть напротив. Он вынул из ящика стола узкий длинный листок бумаги с машинописным текстом. Сердце Чаттертона застучало. Бредов передал листок через стол, глядя вниз.

«Вот ваш ответ», — сказал Бредов.

Руки Чаттертона дрожали, когда он брал документ. Он перевернул листок: на нем Бредов напечатал названия семи немецких подводных лодок.

Чаттертон онемел. Юрга не двигался. Это был список подлодок, потопленных у восточного побережья Америки, — список, который есть в публичных библиотеках. Одна из потопленных лодок из этого перечня относилась к типу VII и не могла быть их загадочной находкой. Другие были потоплены в нескольких сотнях миль от найденного ими места крушения. На других оставались выжившие или были иные неоспоримые доказательства их принадлежности. Одна, «U-853», затронувшая недалеко от Род-Айленда, обследовалась уже много лет. Короче говоря, это были субмарины, которые ныряльщики вычеркнули с самого начала.

Чаттертон сделал глубокий вдох. «Со всеми этими субмаринами, сэр, есть проблема, — сказал он. — Ни одна из них не может быть нашей подлодкой».

«Это должна быть одна из этих лодок, — сказал Бредов. — Ваши координаты могут быть неверными». «Нет, сэр, — ответил Чаттертон. — Координаты, которые мы вам дали, совершенно точны. Мы возвращались к ней много раз».

Бредов наморщил лоб, а его щеки залились краской. «Если хотите, можете просмотреть мои папки, — хрипло произнес Бредов. — Я не знаю, что добавить».

Чаттертон и Юрга попросили разрешения пройти в другую комнату, чтобы поработать там самостоятельно. Им не оставалось ничего другого, как копировать судовые роли (списки личного состава) всех немецких подлодок типа IX, которые направлялись к восточному побережью США. Через два часа они посмотрели все, что смогли, но ни на йоту не приблизились к разгадке.

Когда они уходили, Бредов дал им последний совет: «Если на месте крушения вы найдете акваланг экстренной эвакуации, возможно, владелец написал на нем свое имя. Мы делали так довольно часто».

Чаттертон поблагодарил Бредова за подсказку и пожелал всего наилучшего. Этим вечером в холле гостиницы Чаттертон купил почтовую открытку и адресовал ее Колеру. На ней он написал: «Мы знаем больше, чем они. Надо снова идти к подлодке». Колер получил открытку через несколько дней и показал ее жене. «Эта открытка многое для меня значит, — сказал он супруге. — Это так непохоже на Чаттертона. Думаю, мы будем работать вместе долгое время. Я уверен, мы станем командой».

Вскоре после возвращения в Штаты Чаттертон позвонил Юрге и Колеру, назначив встречу в своем доме. Прищло время брать дело в собственные руки.

Колеру потребовалось целых восемь минут, чтобы добраться до дома Чаттертона. Оба годами жили в пяти милях друг от друга и даже не подозревали об этом. Чаттертон и Юрга сообщили Колеру о результатах своей поездки в Германию, и оба старались как можно лучше передать смятение Бредова, когда ему сказали, что его список не является ключом к тайне.

«Хочу сказать, что эта тайна не хуже тех, что есть в книгах, — заметил Колер. — Немецкая субмарина у нашего порога в Нью-Джерси. Она взрывается и тонет примерно с шестьюдесятью парнями на борту, и никто — ни правительство, ни ВМС, ни ученые, ни историки — даже не подозревают о том, что она вообще здесь есть».

Чаттертон рассказал о своих исследованиях в Вашингтоне: «Я просмотрел документы за всю войну, каждую страницу. У меня очки начали сползать. Комната завертелась в глазах. Ни одного происшествия не случилось нигде поблизости нашей затонувшей лодки за всю войну. Ничего».

Доставили пиццу и блок из шести банок кока-колы. Колер заплатил и забыл попросить сдачу. Никто не рискнул потянуться к тарелкам, боясь нарушить ход мысли. Ныряльщики наслаждались моментом.

— Думаю, мы все знаем из наших поисков, что сообщения о подлодках, выбирающихся на пляжи, о членах команды, посещающих костюмированные балы и покупающих хлеб в местных лавках, — всего лишь фантазии, — сказал Колер, шагая по комнате и используя треугольный ломтик пиццы с колбасой пепперони как указку учителя. — Помните, мы читали и о том, что нацисты пытались вывезти золото из Германии в конце войны? Или даже рассказы о том, как Гитлер бежал на подлодке после падения Берлина? А что если наша подлодка использовалась для чего-то подобного, тогда наверняка не будет ни одного упоминания о ней в отчетах, не так ли?

— Так! Так! Так! — закричали Чаттертон и Юрга со своего дивана. — Ты говоришь, на нашей подлодке мог быть Гитлер?

— Я этого не утверждаю определенно, — ответил Колер. — Я говорю о том, что нам следует думать не так узко. Нам надо рассмотреть все варианты, которые объяснят, почему никто в мире не знает, что эта подлодка и мертвые моряки на ней лежат возле Нью-Джерси. Если мы не рассмотрим любые версии, даже те, которые звучат дико, ответ может от нас ускользнуть. Поэтому хочу сказать вам, парни, эта тайна становится чертовски жуткой.

Минуту никто не говорил. Кончики бровей Колера вздрагивали в такт возможностям, которые по очереди приходили ему на ум. Он был готов идти до конца, во что бы то ни стало. Чаттертон, который вернулся из Германии опустошенным, теперь купался в наивной и прямой решимости Колера. Колер стоял на своем и смотрел Чаттертону прямо в глаза, слегка кивая и будто говоря: «У нас все получится». Чаттертон поймал себя на том, что кивает в ответ. Последний раз он видел такую силу духа во Вьетнаме, где человек мог бежать среди пуль по одной лишь причине: это было правильно.

«Ладно, пусть будут версии, — сказал Чаттертон, поднимаясь с дивана и уступая Колеру свое место. — Предлагаю начать их описание».

Чаттертон напомнил ныряльщикам, что две версии остаются по-прежнему убедительными: первая — подлодка была потоплена Гражданским воздушным патрулем 11 июля 1942 года; вторая — это останки «U-851», подлодки, которую, как полагал Мертен, его взбунтовавшийся друг повел к Нью-Йорку, нарушив приказ. Чаттертон предложил отправиться в Вашингтон и проверить эти две версии.

Примерно в десять вечера ныряльщики решили разойтись. Когда они в дверях надевали куртки, кто-то сказал: «Вы думаете, на борту и правда может быть золото?» Другой ответил: «А ты можешь себе представить, что там, на борту Гитлер?» А третий произнес: «Черт! Я теперь думаю, не правы ли ребята из „Уикли Уорлд Ньюз“ — может, наша подлодка пришла сюда из Германии через провал во времени». Тут все рассмеялись. Потом Чаттертон сказал: «Каким бы ни был ответ, он будет потрясающим». Теперь никто не смеялся, поскольку все знали, что это правда.

* * *

Через несколько дней после совещания в его доме Чаттертон вновь отправился в Центральный архив ВМС в Вашингтоне. Во время первой поездки он искал исторические записи о любых событиях, которые могли произойти в радиусе пятнадцати миль от места гибели подлодки, и вернулся тогда ни с чем. На этот раз он расширит поиск до радиуса в тридцать миль, потом до шестидесяти, если будет нужно.

Его исследования заняли четыре дня. Он ничего не нашел. Ни единого события или наблюдения не было зафиксировано в радиусе шестидесяти миль от места гибели лодки.

Во время следующей поездки, на этот раз с Юргой, Чаттертон сконцентрировал внимание на «U-851» — подлодке, которую, как полагал Мертен, его соратник Вайнгертнер повел в Нью-Джерси, чтобы более результативно охотиться за вражескими кораблями. Чаттертон рассказал Кавалканте, заведующему архивами, о теории Мертена, тот сразу заинтересовался идеей и приступил к собственному поиску.

Пока Чаттертон ждал, что найдет Кавалканте, он обратился к версии Гражданского воздушного патруля. Он задал себе главный вопрос: посылала ли Германия какие-либо субмарины к восточному побережью США в начале июля 1942 года, т. е. в то время, когда, как утверждали люди из ГВП, они потопили одну из них у берегов Нью-Джерси? Ответ должен быть в BdU КТВ — ежедневных отчетах, которые вело командование немецкого подводного флота. Чаттертон попросил, чтобы ему принесли эти отчеты в читальный зал.

Как выяснилось, несколько немецких субмарин охотились тогда в американских водах. Согласно отчетам, все субмарины, кроме двух — «U-157» и «U-158» — благополучно возвратились в Германию. Обе лодки — «U-157» и «U-158» — были типа IX, т. е. точно такого же типа, как и подлодка, которую нашли ныряльщики. Чаттертон запросил отчеты о боевых действиях, связанных с потоплением «U-157» и «U-158».

Согласно данным ВМС США, «U-157» была потоплена катером береговой охраны США к северо-востоку от Гаваны 13 июня 1942 года. Погибли все пятьдесят два человека на борту лодки. Событие произошло почти в двух тысячах миль от того места кораблекрушения, которое нашли ныряльщики. Отчет о боевых действиях был совершенно четким: было несколько свидетелей, со дна были подняты обломки, которые указывали на то, что лодка потонула там же, где была атакована. Чаттертон определил, что невозможно, чтобы «U-157» была их загадочной субмариной. Затем он проверил отчет о поражении «U-158». Этот случай оказался куда более интересным. 30 июня 1942 года американский самолет-амфибия обнаружил «U-158» недалеко от Бермудских островов: примерно пятнадцать членов команды субмарины находились на верхней палубе. Когда лодка попыталась совершить экстренное погружение, пилот сбросил на нее две глубинные бомбы, одна из которых попала в боевую рубку субмарины — практически невероятное попадание в десятку. Когда подлодка погрузилась, бомба взорвалась и, согласно отчету, уничтожила подлодку и всех членов экипажа в количестве пятидесяти четырех человек на ее борту. В соответствии с отчетом, был всего один свидетель — экипаж самолета. Поскольку обломки не были обнаружены или подняты, можно предположить, что «U-158» затонула не там, где была поражена.

Архив закрывался на выходные дни. Чаттертон сделал копии документов, положил их в конверт и пометил «РИЧИ». Колер идеально подойдет на роль исследователя последних дней «U-158».

Чаттертон и Юрга провели в Вашингтоне три дня. Когда они уже паковались, чтобы ехать назад в Нью-Джерси, к ним в читальный зал заглянул Кавалканте, и его сообщение имело эффект разорвавшейся бомбы.

«Как вы знаете, я провел кое-какие исследования по „U-851“, которая принадлежала другу Мертена, — сказал Кавалканте. — Во время войны наша разведовательная сеть в Германии добыла достоверную информацию о том, какой у этой субмарины был груз на борту».

Ныряльщики затаили дыхание. Всего несколько дней назад они размышляли о золоте, запрятанном на субмаринах.

«Как оказалось, „U-851“ была загружена тоннами ртути, которую надо было доставить в Японию, — сообщил Кавалканте. — Они провели анализ стоимости груза. По ценам 1945 года стоимость этой ртути составляла несколько миллионов долларов».

Чаттертон и Юрга чуть не упали со стульев. Они уже строили планы, как будут откачивать эту ртуть с затонувшей подлодки. Они поблагодарили Кавалканте и буквально ринулись к своей машине. Чаттертон долго вставлял ключ зажигания, и оба ныряльщика воскликнули в унисон: «Мы богаты!» По дороге домой они составили план: Юрга изучит текущие цены на ртуть, Чаттертон свяжется с адвокатом, который обеспечит юридическую сторону операции по подъему ртути. Они обсудили проблемы новой жизни в качестве миллионеров. Через несколько часов они увидели щит, приветствующий их в Пенсильвании. Их новый статус акул бизнеса привел к тому, что они пропустили поворот на Нью-Джерси.

На следующее утро Юрга позвонил отцу, который имел дело с торговцами металлоломом, и попросил узнать текущие цены на ртуть. Через час ему позвонил отец и сказал, что ртуть теперь считается токсичным отходом, и надо платить другим, чтобы от нее избавиться. Чаттертон и Юрга пробыли миллионерами ровно двенадцать часов.

Вооруженный отчетом о потоплении «U-158», Колер выехал в Вашингтон, чтобы провести собственное расследование. Вместо того чтобы повторять работу Чаттертона в Центральном архиве ВМС, Колер отправился в Администрацию национальных архивов и документов — хранилище Декларации независимости, Конституции и большинства важнейших документов Америки, включая многие военно-морские документы. Он узнал, что большинство захваченных немецких документов хранилось в Национальном архиве, и он с нетерпением ждал возможности изучить любую сохранившуюся информацию об интересующей его субмарине и ее командире.

В читальных залах Колер увидел имена многих писателей и историков, работами которых он восхищался еще с детства, — совсем не похоже на бруклинского парня, который ни дня не провел в колледже. Он запросил информацию о «U-158». Служащие принесли ему стопки папок и коробки с микропленкой, попросив Колера надеть белые перчатки, когда он будет изучать фотографии. Большая часть информации была на немецком, что вынуждало Колера хлопать других посетителей по плечу и спрашивать: «Это слово означает пулемет?», на что ему могли ответить: «Нет, это слово означает болтун». Он не сдавался, копируя восстановленные записи в журнале обреченной миссии «U-158» и записи ее прежних походов, надеясь узнать и понять Эрвина Ростина, командира субмарины. По окончании ему пришлось ждать, пока служащие ставили на его бумагах штамп «РАССЕКРЕЧЕНО» (тень плаща и кинжала), в связи с чем Колер подумал: «Я снова в игре».

Через несколько ночей Колер предложил собрать совещание дома у Чаттертона. Когда Чаттертон и Юрга устроились на диване, он принялся рассказывать историю, которую восстановил в результате своего расследования. 30 июня 1942 года, как~они уже знают, американский самолет-амфибия, патрулировавший в районе Бермудских островов, сбросил глубинную бомбу прямо в боевую рубку «U-158». Согласно донесению пилота, бомба взорвалась и потопила субмарину, убив всех членов команды на ее борту.

— Но что, если, — спрашивал Колер, разворачиваясь на пятках, — «U-158» всего лишь была повреждена? Или она полностью избежала повреждений? Ну, скажем, ее боевая рубка повреждена, но лодка все еще способна передвигаться. Что она предпримет?

— Она постарается вернуться в Германию, — сказал Юрга.

— Точно, — согласился Колер. — Особенно если срок ее похода истек, и у нее нет больше торпед. Но в этом случае у нее есть вариант лучше. Мои исследования показали, что у нее должно было состояться рандеву с «дойной коровой», одной из субмарин дозаправки, в открытой Атлантике. Так что можно предположить, что «U-158» взяла курс на северо-восток — к «дойной корове», чтобы пополнить запасы топлива и припасов, так?

— Так, — сказал Чаттертон.

— Вы готовы к тому, что последует? — спросил Колер. — Я говорю, что она так и не вышла в Германию или к «дойной корове». Я говорю, что командир Ростин подумал так: я в зоне обстрела Нью-Йорк-Сити, я иду к Нью-Йорку, чтобы топить американские корабли с помощью палубного орудия. Итак, он ведет свою субмарину к Нью-Йорку. Он доходит до Нью-Джерси, где Гражданский воздушный патруль обнаруживает его и «дает ему прикурить». Теперь «U-158» действительно повреждена. Она протянула еще несколько десятков миль, пока ее боевая рубка окончательно не отвалилась, и лодка затонула. Именно в нашем месте. Гражданский воздушный патруль так и не получает почестей, так как первый самолет заявил о попадании.

— Подожди-ка, — сказал Чаттертон. — Какой командир, будучи в своем уме, поведет поврежденную субмарину, без торпед, к северу, на Нью-Йорк, когда у него есть шанс отремонтироваться или убежать на восток?

— Я вам расскажу об этом командире, — парировал Колер. — Я многое о нем узнал. Его звали Эрвин Ростин. За несколько месяцев до этого, во время своего первого боевого похода, он потопил четыре корабля. Во время данного похода парень потопил тринадцать кораблей. Никто из командиров немецких подлодок за всю историю не имел такого убийственного результата за два похода. Этот Ростин — настоящий охотник. Он топил союзные корабли, как на учебных стрельбах. Он расстрелял из пулемета испанское судно и взял в плен его капитана! Я читал о выдающихся командирах немецких подлодок, о том, что они никогда не сдавались, о том, что поколение того времени было наполнено до краев жизненной силой. Ростина нельзя было сдержать, и им пришлось сообщать о награждении его Рыцарским крестом радиограммой, в то время как подлодка была все еще в море! Ростин не стал бы хромать домой, никогда и ни за что. Он был всего в тысяче миль от Нью-Йорка. У него все еще были враги, которых надо было убивать.

Чаттертон и Юрга возражали против версии Колера. Они настаивали, что командир подлодки, имея в запасе так мало топлива, никогда бы не рисковал своим кораблем и своей командой, чтобы стрелять с палубного орудия по кораблям противника. Они напомнили ему о Томе Клэнси, который предположил, что их подлодка была поражена дважды, прежде чем затонула именно в том месте, где они ее нашли. Колер не хотел сдаваться. Он попросил их представить себе время, когда весь мир считал немецкие подлодки непобедимыми. Он просил их представить себе время, в которое командиры немецких субмарин становились героями легендарных книг, историй, радиопередач, мемуаров, новостей и парадов. Чаттертон не должен был обязательно соглашаться с версией Колера, но он оказался под влиянием энтузиазма этого человека. Когда он смотрел, как Колер размахивает руками и сжимает кулаки, ему пришло в голову, что убежденность Колера была непоколебимой. Если кто-то не воспринимает написанную историю как нечто непреложное, то ему открываются миры новых возможностей.

Теперь была очередь Чаттертона говорить. Он признал, что Колер предложил захватывающую версию о том, что затонувшая подлодка — это «U-158», и гражданский воздушный патруль нанес ей смертельный удар. Но сейчас была его очередь рассмотреть вариант того, что это была «U-851», субмарина, которой командовал соратник Мертена — Вайнгертнер.

— Мертен знал этого человека, — сказал Чаттертон. — Он считает, что этот парень оставался в душе охотником. Ричи, ты говорил о том, как важно знать человека. Что ж, нам сообщил лично один из выдающихся подводников, что он знал этого человека и убежден, что тот отправился к Нью-Йорку. Вот почему нигде нет записей о пребывании «U-851» в районе нашей находки — субмарина имела приказ идти в Индийский океан. Вайнгертер не повиновался приказу, и когда он пропал, в Германии посчитали, что он затонул там, куда его направили.

— Я в это не верю, — парировал Колер. — Никто из командиров не нарушил бы приказ. Их бы за это расстреляли. Повести субмарину на Нью-Йорк, когда у тебя приказ идти в Индийский океан? Это вопиющее нарушение. Я много читал о командирах немецких подлодок. Никогда не слышал, чтобы кто-то из них вот так нарушал приказ.

Теперь пришла очередь Юрги. Он был специалистом в технических вопросах. Вот что он сказал: «У нас два варианта. Ричи нравится вариант „U-158“. Джону больше по душе вариант „U-851“. Очень похоже на то, что, на самом деле, это одна из этих двух субмарин. Я знаю, как все уладить. Согласно моим исследованиям, „U-158“ была оснащена палубным орудием. Но некоторые подлодки типа IX таким вооружением оснащены не были. В следующий раз, когда мы спустимся к лодке, мы будем искать следы палубного орудия. Если наша подлодка была построена без такого орудия, она не может быть „U-158“. Точка. Теперь, что касается „U-851“. Это была подлодка типа IXD — специальная модель, которую называли еще подводный крейсер. Подводные крейсеры были примерно на тридцать футов длиннее, чем обычные лодки типа IX. Все, что нам нужно, — это измерить затонувший корабль с помощью рулетки. Если длина корпуса составит двести восемьдесят семь футов — это подводный крейсер. Если корпус короче, то это не „U-851“. В наше следующее погружение мы немного посмотрим, немного поизмеряем и будем знать, какая из этих двух версий верна».

Ныряльщики пожали друг другу руки и разошлись по домам. Позже этим же вечером, ближе к полуночи, Колер встал с постели и вышел на цыпочках в кухню. Он нашел номер Чаттертона, который прилепил к дверце холодильника. Было слишком поздно, чтобы звонить, но он все же набрал номер: «Джон, это Ричи. Послушай, дружище, прости, что звоню так поздно… Когда я был в Национальном архиве, я нашел там несколько фотографий».

Колер описал изображения, которые видел: рука немецкого подводника, лежавшая на борту американского корабля. Только рука. С татуировкой, которая была совершенно четко видна на бицепсе. Было там и фото улыбающегося британского моряка, который держал ведро с кишками, под заголовком «10 футов человеческих внутренностей; одно человеческое легкое поднято из обломков потопленной немецкой субмарины». Было фото человеческой печени рядом с жестянкой шоколада из немецкого пайка. Он сказал Чаттертону, что много читал о подлодках, но почему-то достаточно романтично представлял себе то, как подлодка тонет: она дает трещину, начинает падать вниз, члены команды царапают переборки раз-другой, и потом все тихо тонут. Теперь, говорил он Чаттертону, он знает об этом гораздо больше. Он сказал, что эти фотографии заставили его подумать о людях на их субмарине, и он спросил Чаттертона, о чем могли думать моряки в те последние тридцать секунд перед тем, как мир разорвался на куски.

Чаттертон сказал Колеру, что видел подобные фотографии. Он описал одно фото, на котором были запечатлены тридцать немецких подводников на спасательном плоту, протянувших руки к вражескому кораблю, который только что их разгромил. Он рассказал о фотографиях, показывающих жуткие пробоины, которые делают в подлодках глубинные бомбы. Ужаснее всего, что много этих фотографий было снято ближе к концу войны, когда моряки выходили в поход на своих субмаринах, зная, что у них почти нет шансов вернуться домой. Он сказал Колеру, что не может себе представить, что думает человек в такие секунды.

Какое-то время на линии царила тишина. Затем Колер еще раз извинился за поздний звонок, а Чаттертон сказал, что звонок ему никак не помешал.

ГЛАВА 9

ПЕЧАЛЬНЫЙ СПИСОК

Первый в сезоне рейс к субмарине был запланирован на 24 мая 1992 года. К этому времени ныряльщики привыкли называть затонувшую подлодку «U-Who» (Ты кто?), но никто, особенно Чаттертон, не думал, что тайна будет сопротивляться им так долго. В межсезонье, в промежутках между поездками в Вашингтон, он даже посещал колдунов вуду.

Десятилетиями аквалангисты дышали старой доброй воздушной смесью из своих баллонов. В последние месяцы, однако, самые продвинутые ныряльщики, плавающие в теплых водах, отказались от воздуха в пользу смеси кислорода, гелия и азота, известной как тримикс. Эти ныряльщики не изобрели тримикс, скорее, они взяли военные и коммерческие технологии погружения, затем поколдовали над ними, чтобы заполучить желаемое. Как слышал Чаттертон, тримикс имел фантастические преимущества перед воздушной смесью во время глубоководных погружений. Он обеспечивал:

• более широкое периферийное зрение;

• более четкие локомоторные функции и координацию;

• более длительное время погружения;

• более короткое время декомпрессии;

• более низкий риск кислородной интоксикации и глубоководного обморока;

• отсутствие азотного наркоза.

Чаттертон полагал, что любое из этих преимуществ может совершить революцию в исследованиях кораблекрушений на северо-востоке. Все вместе они могут превратить ныряльщика к местам кораблекрушений в супергероя. Представьте себе обследование субмарины без барабанного боя в ушах, почти без страха перед наркозом, а главное — способность производить обследование дольше, лучше и в большей безопасности, чем когда-либо. Когда один флоридский ныряльщик предложил провести в Нью-Джерси конференцию, посвященную тримиксу, Чаттертон и Юрга немедленно заявили о своем участии.

Колер, однако, не спешил. Он тоже слышал о тримиксе, но считал, что если нечто представляется неправдоподобно хорошим, то стоит посомневаться. «Это колдовство, черная магия, — сказал он Чаттертону. — Ты собираешься экспериментировать на глубине двухсот тридцати футов? Внутри подлодки? Никто не знает, как действует эта газовая смесь на мозг и на весь организм. У тебя будут судороги или паралич, или она вообще тебя убьет».

Чаттертон и Юрга не передумали. Конференцию проводил Билли Динс, владелец клуба ныряльщиков во Флориде. За сто долларов участники получили буклет с фотокопиями статей и таблиц. Основные характеристики использования тримикса, известные как технологичное погружение, убедили Чаттертона. Заменив часть азота гелием, ныряльщик может уменьшить риск накопления азота в организме — главной причины многих бед, происходящих при погружении с обычной воздушной смесью. Преимущества, как утверждали, обеспечивают качественный скачок в том, что касается безопасности и эффективности.

Но были и потенциальные недостатки. Во-первых, отсутствовали соответствующие курсы обучения для ныряльщиков, или сертификационные агентства: ныряльщик экспериментирующий с этим новым достижением, действовал на свой страх и риск. Во-вторых, ныряльщик мог осуществить всего одно погружение в день, а не два, как обычно, поскольку тонкости испарения гелия из организма на поверхности еще до конца не изучены. В-третьих, поскольку ныряльщики во время декомпрессии дышали особым газом, нитроксом, им приходилось добавлять баллоны с нитроксом к своим комплектам, таким образом, их вес увеличивался. В-четвертых, клубы ныряльщиков на северо-восточном побережье США не держали у себя тримикс, если ныряльщику была нужна эта смесь, он делал ее сам. И, наконец, практически не было таблиц с инструкциями для ныряльщика о том, как долго проводить декомпрессию: это также было вопросом импровизации и эксперимента.

Когда конференция закончилась, Динс сказал Чаттертону и Юрге: «Если вы решитесь, вы будете единственными в вашей округе, кто будет это использовать. Мы не знаем точно, как это работает в холодной воде, поэтому вам придется стать первопроходцами».

К тому времени Чаттертон был готов стать первопроходцем. Он верил, что потребуется одно или два погружения, чтобы добыть доказательства принадлежности «U-Who». Он верил в свою ответственность перед семьями погибших моряков и перед историей. Он верил в то, что нужно заглянуть за горизонт, а «технологичное» погружение представлялось ему первым взглядом в неизведанное со времен Кусто.

Колер боялся за жизнь своих друзей и умолял их передумать. Он не понимал, зачем так рисковать, ведь столько удачных погружений уже было осуществлено до этого на месте гибели подлодки. Он предупредил Чаттертона, что смешивание таких огнеопасных газов под высоким давлением может привести к несчастью — одна искра может вызвать взрыв или пожар. Чаттертон только и мог сказать: «В том, что касается подлодки, Ричи, тримикс — это наше будущее».

В феврале, когда ныряльщики приготовились к самостоятельному изготовлению тримикса, пришло сообщение от береговой охраны: примерно в ста милях от Атлантик-Сити рыбацкое судно подняло на борт тело человека в сухом костюме ныряльщика, с аквалангом. Лицо человека было изъедено рыбами, на черепе осталась только коричневая воскообразная субстанция, на сместившейся нижней челюсти осталось пять зубов. Береговая охрана опознала тело Стива Фелдмана. Его подняли примерно в пяти милях от затонувшей подлодки. Он считался пропавшим без вести с сентября.

В январе 1992 года Чаттертон и Юрга приступили к самостоятельному изготовлению газовой смеси. Они арендовали пятифутовые баллоны с гелием и кислородом у местного промышленного поставщика газа, приобрели шланги высокого давления, точно отрегулированные муфты и манометры. Они решили изготавливать смесь в гараже Чаттертона. Чтобы дать себе шанс выжить в случае взрыва, Чаттертон будет стоять с наружной стороны гаража, просунув левую руку вовнутрь и манипулируя клапанами. «Я правша, — объяснял он Юрге, — если эта штука взорвется, то лучше я потеряю левую руку».

Неделями Чаттертон смешивал газы у себя в гараже, просовывая левую руку в окно, задерживая дыхание, ожидая взрыва. Вскоре он и Юрга стали экспертами в приготовлении смеси из 17 процентов кислорода, 30 процентов гелия и 53 процентов азота, которые, как они полагали, совершат революцию в их погружениях. Они купили таблицы погружений у инженера, который составил их в качестве хобби. Возможно, он был один из всего лишь трех людей в стране, которые попытались сделать это: он применил воображение и дерзость, рассчитав эти таблицы таким образом, чтобы можно было совершать погружения дважды в день. Ныряльщики приобрели новые, более крупные баллоны для акваланга. Когда стало теплее, они взяли снаряжение с новомодным газом и нырнули в пенсильванский карьер, регулируя плавучесть, подтягивая снаряжение, обучаясь дышать волшебной газовой смесью. В условиях мелководного карьера их мозг оставался кристально чистым, а координация движений была точнейшей, но дно Атлантики — совершенно другое дело, а внутренность субмарины — это уже совсем другая история.

Вечером 23 мая 1992 года ныряльщики собрались возле «Искателя» перед первым в этом сезоне погружением к «U-Who». Они хлопали друг друга по спине, осматривали новое снаряжение, обменивались новостями межсезонья. Все спрашивали Чаттертона и Юргу о тримиксе, а те отвечали одно и то же: «Думаю, мы выживем». Колер появился одним из последних. На фоне нового снаряжения Чаттертона создавалось впечатление, что Колер украл свой комплект из реквизита телешоу «Морские охотники» за 1958 год. На его спине красовались череп и кости «Атлантических искателей кораблекрушений».

— Ну, ты и динозавр, Колер! — закричал Чаттертон с борта судна.

— Может быть, — парировал Колер, увидев новые газовые баллоны Чаттертона. — Только я не спешу подохнуть.

Через несколько минут появился Нэгл. Мало кто видел владельца «Искателя» после окончания последнего сезона, когда он поклялся бросить пить и привести себя в норму для погружения. Ныряльщикам потребовалось некоторое время, чтобы придти в себя после того, что они увидели: кожа покрыта желтыми пятнами, волосы жирные, тело напоминало мятый костюм на проволочной вешалке, и, судя по всему, он давно не мылся. Он не взял с собой снаряжение для подводного плавания. Все старались отвести взгляд.

Ворчание двигателей «Искателя», которые доставят их туда, к их месту, было успокоительным средством для ныряльщиков: они дома не могли спать так мирно, как на этих жестких койках, покрытых грязными пятнами. В рулевой рубке Нэгл и Чаттертон по очереди стояли у штурвала. Чаттертон рассказал Нэглу о двух самых вероятных версиях (это либо лодка «U-158», либо «U-851»), а также о том, как Кроуэлл и Юрга собирались измерить субмарину и поискать следы палубного орудия — о двух простых проверках, которые могут стать подтверждениями основных теорий. Нэгл смотрел прямо вперед, желтые пятна от алкоголя на его лице в свете приборов приобрели красный цвет. Несколько минут он молчал. «Искатель переживет меня, — произнес он, — и погружения переживут меня. „Искатель“ будет еще долго выходить в море после того, как меня не будет».

Чаттертон ничего не ответил. Океанские брызги заливали ветровое стекло. Нэгл держал курс на «U-Who» — к величайшему месту кораблекрушения, которое может найти кто-либо из дайверов.

На следующее утро ныряльщиков ждала великолепная погода. Сияло солнце, а океан был гладким, как стекло. Отличная видимость, как они полагали, будет сохраняться до глубины не меньше ста футов. Чаттертон и Колер стали снаряжаться. Несколько недель назад они решили погружаться вместе, и теперь сверяли свой план. По данным Чаттертона, задвижки торпедных аппаратов — круглые крышки, которые закрывались после того, как торпеда заряжалась в торпедный аппарат, — имели на своей лицевой стороне бирку с номером субмарины. Во время первого погружения Чаттертон проберется к носовому торпедному отсеку, снимая все на видео, чтобы потом изучить запись на поверхности. Во время второго погружения он вернется туда же, проникнет в самый конец торпедного отсека и снимет бирки с задвижек. Если повезет, эти бирки помогут идентифицировать субмарину. План был классическим для Чаттертона: записать, изучить и вернуться туда же. Колер планировал изучить корму, чтобы найти в кормовом торпедном отсеке бирки с задвижек торпедных аппаратов или другие полезные предметы. Измерение длины корпуса субмарины оставалось за Дэнни Кроуэллом, а Юрга поищет следы палубного орудия. К концу дня все ответы будут получены.

Чаттертон и Колер погрузились сразу после восхода солнца. Ни разу они не видели Атлантику такой тихой и прозрачной, словно океан приготовился к этому знаменательному дню. Тримикс Чаттертона питал его легкие и мозг, подтверждая теорию: мышление оставалось ясным, а путь к мозгу для разрушительного азотного наркоза был перекрыт. На глубине 100 футов, в условиях чудесной видимости, они видели субмарину от носа до кормы. Если бы не смертельная рана в борту, она все еще была бы готова к войне — железная минога с торпедами, пушками, скрытная и смертоносная. До этого Чаттертон и Колер рассмотрели только двадцатидвухфутовые участки затонувшего корабля в условиях неспокойного океана. Теперь они видели боевую машину целиком. Ныряльщики погружались все ниже. На глубине 150 футов были четко различимы следы катастрофических последних мгновений субмарины: они до сих пор кричали сквозь зияющую пробоину в районе командного отсека. Только теперь, в такой прозрачной воде, можно было осознать всю мощь удара, который получила подлодка. Чаттертон и Колер переглянулись. Оба произнесли: «О Боже!»

Ныряльщики приблизились к обломкам и закрепили якорь-«кошку». Чаттертон все еще восхищался остротой своего зрения и быстротой рук, он не чувствовал действия наркоза. Колер следил за ним, ожидая признаков расстройства сознания или других симптомов, которые проявляются, если человек связался с черной магией. Чаттертон улыбнулся и подал Колеру знак — о’кей. Ныряльщики поплыли в разные стороны.

Чаттертон отправился на центральный пост, через командирский жилой отсек, затем через унтер-офицерский жилой отсек. Снова он увидел груды человеческих костей — черепа, голени, ребра, лодыжки. На этот раз, уже после зимнего погружения, он чувствовал некую общность с этими костями, будто он вернулся в дом к семье, которую знал. Он читал письма подводников, видел их лица на фотографиях, когда они тонули на подбитых шлюпках. Впервые Чаттертон ощущал, что эти люди, скорее всего, не возражали бы против того, чтобы он постарался установить их имена.

Чаттертон винтом шел сквозь множественные препятствия, уклоняясь от свисающего кабеля и зазубренного металла, пока не подобрался к носовому торпедному отсеку. Дыша тримиксом, он чувствовал себя непобедимым, его так и подмывало рвануться вперед и броситься прямо к опознавательным биркам, которые, как он полагал, были прикреплены к задвижкам торпедных аппаратов. Но он подчинился собственному плану и стал снимать на видео внутренность отсека, зная, что камера зафиксирует все сложности прохода, которые следует изучить на поверхности. Поснимав несколько минут, он развернулся, выбрался из затонувшей лодки и поднялся на поверхность.

С противоположной стороны Колер пробрался в кормовой торпедный отсек и приступил к поискам. Как и раньше, в этом месте он увидел бедренную кость, потом череп и несколько других костей. В прошлом году вид этих останков заставил Колера похолодеть. В этом году, после того, как он соприкоснулся с жизнью моряков-подводников, дрожью было охвачено все вокруг него. Когда Колер смотрел на череп и кости, он мог представить себе клетчатые простыни, на которых спали моряки, он мог слышать, как они поют свои песни.

Колер провел двадцать минут в поисках каких-нибудь ключей к разгадке, но не нашел ничего. Вернувшись на «Искатель», он и Чаттертон сравнили свои впечатления. Каждый провел в воде примерно девяносто минут. Тримикс Чаттертона, однако, позволил ему оставаться на подлодке тридцать минут, в то время как Колер пробыл там всего двадцать две минуты, после чего ему потребовалась длительная декомпрессия.

— Это все равно, что нырять на Карибах, Ричи, — сказал Чаттертон. — Чистая голова. Точные движения. Никакого наркоза.

— Спасибо, но я буду пользоваться тем, что меня до сих пор не убило, — ответил ему Колер.

В это время Кроуэлл готовился нырнуть и измерить длину затонувшей субмарины, а Юрга был готов к погружению с тем, чтобы найти следы палубного орудия. Юрга взял с собой клиента клуба ныряльщиков, в котором работал, представительного на вид врача скорой помощи по имени Лу Коль, который также был снаряжен дыхательными баллонами с тримиксом.

— Ты в нем уверен? — прошептал Чаттертон Юрге.

— Он испытал тримикс в этом году, во время менее глубоких погружений. Он говорит, что готов. Я буду рядом с ним, — ответил Юрга.

Коль надел маску, захватил ртом регулятор и боком нырнул с планшира. Чаттертон и Колер не могли поверить в то, что увидели через мгновение. Вместо того чтобы сначала выскочить на поверхность, как делают все ныряльщики, Коль устремился к океанскому дну, словно якорь. Ныряльщики наверху сразу сообразили, что произошло: Коль не отрегулировал плавучесть своего нового снаряжения с тримиксом и шел камнем на дно.

Те, кто уходил камнем на дно, испытывали жуткое давление, нарастающее по мере падения. Оно сжимало их костюм до состояния второй кожи. Стремительно нарастающее давление выбивало изо рта регулятор, рвало кровеносные сосуды, разрывало барабанные перепонки, вызывало тошноту и головокружение. И это еще до того, как люди ударялись о дно.

— Вот чертовщина, мы его потеряли, — сказал Колер. — Лу Коль погиб.

Но Чаттертон видел, что Коль достиг дна и что он все еще дышал: он видел пузырьки от его акваланга. Мозг Чаттертона заработал в замедленном темпе (16 оборотов в минуту), со скоростью мозга санитара во Вьетнаме, как в сложной боевой ситуации.

— Посмотри на его пузырьки. Он ходит по кругу, ищет подлодку. Значит, он жив, — сказал Чаттертон. — Юрга, я дам тебе линь. Иди на пузырьки и достань его.

— Джон, это слишком опасно, — сказал Юрга. — Это мое первое погружение с тримиксом…

— Я дам тебе линь, и буду держать его здесь все время, Ричи и я не можем идти в воду сейчас. Придется нырять тебе. Иди на пузырьки и достань его.

Юрга прыгнул в воду. Пока он спускался по спирали вдоль пузырьков от акваланга Коля, тот уже сумел сбросить свой грузовой ремень. Теперь, обретя положительную плавучесть, он начал быстро подниматься. Однако на глубине 150 футов у него кончилась дыхательная смесь: из его регулятора ничего не поступало. В этот момент Коль, игнорируя правила подводного плавания, решил ракетой лететь к солнцу. Через пару секунд он пробил головой водную гладь. «Теперь он ракета „Поларис“! — закричал Колер. — У него наверняка будет кессонка, если он вообще выживет».

Коль начал колотить руками по воде и метаться во все стороны. Но его не рвало и не трясло, что говорило Чаттертону о том, что Коль серьезно не пострадал.

«Он провел в воде минут десять, не больше, — закричал Чаттертон. — У него есть шансы».

Коль не мог плыть. Том Паккер и Стив Гатто прыгнули в океан, затянули его вверх по трапу и положили на стол для переодевания. «Дайте мне стетоскоп и пакет первой помощи», — приказал Чаттертон. Коллер срезал с Коля сухой костюм, Чаттертон снимал основные показатели состояния организма Коля, затем стал записывать данные о погружении и о состоянии ныряльщика, которые могут потом понадобиться врачам. Делая записи, он бесстрастно спрашивал: «Лу, тебе больно? Лу, ты меня слышишь?»

Коль не мог отвечать. Чаттертон сказал Нэглу, чтобы он связался с береговой охраной и вызвал спасательный вертолет. Он протолкнул таблетки аспирина в глотку Колю, заставил его выпить огромное количество воды, чтобы понизить содержание газа в крови, потом надел на него кислородную маску. Он использовал стетоскоп, чтобы послушать, нет ли бульканья в сосудах Коля, что характерно для эмболии. Минуту спустя Коль начал приходить в себя с таким видом, как будто его реанимировали в лаборатории сумасшедшего врача.

— Лу, мы вызываем тебе спасательный вертолет, — сказал Чаттертон.

— О нет, не надо, — ответил Коль. — Я в порядке, я прихожу в себя. У меня даже симптомов нет…

— Ты в порядке на данный момент, — сказал Чаттертон. — Но мы держимся всего лишь на аспирине и кислороде. У тебя будет кессонка. Ты не можешь сделать то, что ты сделал, без последствий. Тебе надо в больницу.

Чаттертон осветил фонарем глаза Коля. «Я не вижу признаков неврологических повреждений, — сказал он. — Но у тебя будет кессонка. Это всего лишь вопрос времени».

Ныряльщики продолжали успокаивать Коля, поддерживали его стабильное состояние с помощью воды и кислорода. С каждой минутой Коль выглядел все лучше и здоровей. Прошло еще несколько минут. Нэгл высунулся из рулевой рубки и объявил, что вертолет береговой охраны в пути.

«Парни, простите меня, — сказал Коль. — Этот рейс за мой счет. Плачу за всех по счетчику».

Чаттертон улыбнулся и разрешил другому ныряльщику немного побыть с Колем. Он пошел на корму «Искателя», чтобы помочь Юрге подняться на борт. Находясь в двухстах футах от кормы, Юрга помахал рукой Чаттертону. Чаттертон начал было махать в ответ, но его рука застыла в воздухе. Сзади к Юрге подкрадывалось восемнадцатифутовое чудовище.

— Акула! — завопил Чаттертон. — Юрга! Сзади! Акула!

Юрга обернулся, но в этот момент акула ушла под воду.

— Что? — кричал Юрга. — Я ничего не вижу!

Акула снова всплыла, приближаясь к Юрге.

— Акула! Сзади! — кричал во весь голос Чаттертон.

Юрга снова обернулся, но акула опять ушла под воду.

— Перестань морочить мне голову, — кричал Юрга. — Хватит. Не шути так!

Теперь даже при виде акулы Чаттертон не смог удержаться от смеха.

— Плыви, Чарли, плыви! — закричал он, повторяя фразу из фильма «Челюсти».

Юрга плыл. Акула преследовала его. Юрга плыл, что есть сил. В конце концов акула свернула в сторону и скрылась из вида.

Нэгл обрезал якорный канат и повел судно навстречу вертолету береговой охраны. Колю становилось все лучше, но вертолет забрал его. Впоследствии он испытает некоторую боль в суставах в результате кессонки, но полностью излечится. Скорее всего, его спасло то, что он провел на дне океана относительно короткое время, пробудь он там дольше и выскочи на поверхность без декомпрессии, такой опыт падения камнем на дно был бы последним в его жизни. Как бы там ни было, ныряльщики потеряли самый погожий из всех дней, в которые они выходили в море. Кроуэлл так и не смог измерить длину подлодки, Юрга не поискал следы палубного орудия, а Чаттертон не проник в торпедный отсек, чтобы найти бирки. Однако сезон только начинался. Это еще одна особенность походов к местам кораблекрушений. Пока ты жив, всегда будет еще один шанс.

Нэгл назначил следующий рейс к «U-Who» на 9 июня 1992 года. Доктор Коль насмотрелся на затонувшие немецкие подлодки на всю оставшуюся жизнь, поэтому его заменили два ныряльщика, непохожие ни на одного из тех, кого до сих пор знали Чаттертон и Колер.

Крис Руз, тридцати девяти лет, и Крисси Руз, двадцати двух лет, были отцом и сыном, однако благодаря идентичному жилистому телосложению и похожим средиземноморским чертам лица их считали братьями. Когда они улыбались, их можно было принять за близнецов: их глаза бегали, как лепреконы, под темными сводами бровей, обещая веселые проделки. Улыбались они часто, но спорили еще чаще.

Рузы пререкались постоянно, обмениваясь оскорблениями, нелестными эпитетами и колкостями по малейшему поводу, а чаще и вовсе без повода.

— Лучшее воспоминание о тебе — это пятно, которое я оставил на матрасе, — говорил Крис на борту судна в присутствии всех ныряльщиков.

— Ты старый ловелас, тебе со мной не равняться, — отвечал Крисси.

— Тебе повезло, что ты унаследовал мою внешность, иначе женщины на тебя не смотрели бы.

— А тебе повезло всего лишь с мамой, старая клизма, — парировал Крисси.

И так без конца. Рузы получили кличку Драчуны. Некоторых ныряльщиков шокировало то, как они общались между собой, но больше забавляло. Чаттертон и Колер наблюдали за всем этим с изумлением.

Но Рузы были, тем не менее, великолепными ныряльщиками. Они совершенствовали свое мастерство, начав с погружений в гроты — вид подводного плавания, известный своей тщательной подготовкой. Спелеологи зачастую избегали погружений к затонувшим кораблям из-за непредсказуемости и суровых условий, но Рузов притягивали места кораблекрушений благодаря нераскрытой истории и трофеям, которые можно было поднять. Спелеологи, которые решались нырять к затонувшим судам, делали это нечасто, с предельной осторожностью, отказываясь отойти хоть на йоту от своих непреложных правил и методов. Но это не относилось к Рузам. Они постоянно получали новые навыки и горели желанием их применить. Как и многие спелеологи, они имели опыт технологичного погружения и дыхания тримиксом и с готовностью обсуждали теорию и практику.

Когда Рузы ныряли, было сразу видно, что они одной крови. Они ныряли, как единая команда, и у них развилось некое шестое чувство, что-то вроде предвидения, которое приобретают люди после долгой совместной жизни. Под водой они были абсолютно преданы друг другу, всегда готовы пожертвовать своими интересами. Эта преданность (собственно, любовь) делали Рузов, пожалуй, самой сильной командой ныряльщиков.

Когда Нэгл пригласил Рузов присоединиться к экспедиции к «U-Who», Крисси поклялся, что именно он раскроет тайну. Он сказал Чаттертону, что, определив принадлежность затонувшей подлодки, он обессмертит имя Рузов, откроет новую страницу в мировой истории. На этот раз отец не стал его задирать.

«Это талантливые и опытные ныряльщики. У них вполне может получиться, — сказал Чаттертон Колеру. — Они могут стать теми, кому улыбнется удача».

Погода во время июньского похода была далеко не такая идеальная, как в мае, но ныряльщики не стали менять планы. Решили, что Чаттертон обследует носовые торпедные аппараты в поисках бирок с номером, Колер будет искать предметы, которые помогут в деле идентификации субмарины, Кроуэлл измерит длину затонувшей лодки, а Юрга определит, было ли на «U-Who» палубное орудие. Что касается Рузов, то они должны проникнуть внутрь и начать изучение субмарины.

Как и прежде, Чаттертон и Колер нырнули вместе и закрепили якорь. На этот раз Колер поплыл вперед с Чаттертоном, пытаясь отыскать глазами места, где команда хранила записи и личные вещи. Чаттертон проплыл сквозь носовую часть субмарины к торпедному отсеку, затем к задвижкам торпедных аппаратов. Он взял нож и начал счищать наслоения на задвижке. От нее отпали белые хлопья, открывая четкие очертания. Но никакой бирки не было. Ржавчина так разъела металл, что сохранилась только вмятина от бирки. Чаттертон упал духом. Он осмотрел остальные три задвижки торпедных аппаратов. Та же история. Полвека воздействия соленой воды и штормов поглотили разгадку. Когда Чаттертон разворачивался, чтобы плыть обратно и завершить погружение, он был разочарован: он был уверен, что бирки существуют, и разработал хорошо обоснованный план их подъема.

Колер, который следовал за Чаттертоном, оказался более удачливым. Находясь в жилом отсеке унтер-офицеров, он обнаружил кладовочку с ботинками и тапками, все еще в стройном порядке (левый-правый, левый-правый), так, как их оставила команда. Он взял один ботинок, надеясь на то, что подводник написал внутри свое имя. «Не похоже, чтобы вы, парни, это надевали, так что я возьму один», — объяснял он человеческим останкам, которые заполняли весь отсек вокруг него.

Затем Колер переместился к боевой рубке, которая лежала, отколовшись, на песке рядом с подлодкой. Внутри он нашел сидение, похожее на велосипедное. Он сразу же догадался, что это стул, на котором сидел командир лодки, управляя перископом. «Здесь, наверное, и погиб командир, — сказал Колер сам себе. — Если эта лодка вела бой, когда ее потопили, именно здесь должен был сидеть этот парень». На стуле, однако, не было никаких пометок, поэтому Колер не стал его брать. Он встретился с Чаттертоном возле якорного каната. Оба покачали головой. Никто из них не раскрыл тайну.

Когда Чаттертон и Колер проходили декомпрессию, Кроуэлл и Юрга приступили к выполнению своих заданий. Чтобы измерить длину лодки, Кроуэлл закрепил один конец судовой инспекторской рулетки на носу подлодки, затем поплыл к корме, отматывая ленту с катушки. Перед тем как начать погружение, он сделал засечку на отметке 250 футов — типовой длине субмарины типа IX. Если бы подлодка оказалась длиннее, это было бы неоспоримым свидетельством того, что затонувшая подлодка — «U-851», редкий тип подводного крейсера IXD, которым командовал Вайнгертнер, взбунтовавшийся соратник Мертена.

Кроуэлл медленно отматывал ленту рулетки, продолжая двигаться над палубой затонувшей субмарины. Лента свободно скользила с катушки. Когда он добрался почти до самой кормы подлодки, катушка дернулась. Кроуэлл посмотрел вниз. На ленте появилась его засечка. Затонувшая лодка имела длину примерно 250 футов. Подводные крейсеры имели длину 287 футов, значит, это не «U-851».

Когда Кроуэлл готовился к подъему, Юрга обосновался прямо перед поврежденным центральным постом. Он тщательно изучил схемы подлодок типа IX и точно знал, где искать лафет палубного орудия — явный признак «U-158», субмарины, которой командовал бесстрашный Эрвин Ростин. Юрга на четвереньках передвигался по палубе затонувшей лодки, представляя в уме чертежи, которые он тщательно изучал в межсезонье. Он обследовал соответствующую зону. Факт налицо: субмарина не имела палубного орудия. Это не могла быть «U-158». Итак, две основные версии ныряльщиков не подтвердились.

На борту судна все выглядели совершенно потерянными. Никто из них не мог выдвинуть ни одной жизнеспособной конкурирующей версии, равнозначной тем двум, которые были только что похоронены. Ныряльщики нехотя осмотрели ботинок, который поднял на поверхность Колер. Как и все в этот день, это не дало никакой информации. Вскоре на поверхности появились Рузы, но они тоже не нашли ничего существенного. Чаттертон и Колер нырнули еще раз, но, к сожалению, снова безрезультатно. Когда судно шло обратно в Брилль, ныряльщики поняли, что летний сезон для них закончился: это означало, что Нэгл начнет водить судно к «Андреа Дориа», чтобы заработать денег. Никто из них не знал, когда судно снова освободится, чтобы доставить их к «U-Who».

На следующий день после возвращения с «U-Who» Чаттертон написал письмо Карлу-Фридриху Мертену. Он объяснил, что ныряльщики измерили длину палубы затонувшей подлодки и пришли к выводу, что это не может быть «U-851», лодка, которую, как полагал Мертен, его соратник Вайнгертнер направил к Нью-Йорку. Мертен в ответ выразил Чаттертону благодарность за все усилия и согласился с выводом. Чаттертон не стал звонить майору Грегори Вайденфелду из Гражданского воздушного патруля: хотя ныряльщики исключили вариант «U-158», они все еще допускали, что потопленная подлодка была его добычей.

Следующие три месяца Нэгл ходил к останкам «Дориа», и даже когда у него появилось свободное время, чтобы пойти к «U-Who», помешала погода. Чаттертон все еще не мог поверить в то, что бирки на задвижках торпедных аппаратов субмарины, которые, как он думал, изготавливались из прочной латуни, были изъедены соленой водой. Он нашел адрес одного пожилого человека, проживающего в Южной Каролине, который строил подлодки на судоверфях Германии. Этот человек объяснил, что латуни тогда не хватало, поэтому таблички стали делать из металлических сплавов, которые не могли долго сохраниться в морской среде. Чаттертон поблагодарил его за информацию и уже, было, повесил трубку.

— Еще одно, если можно, — сказал старый судостроитель.

— Разумеется. Я слушаю, — ответил Чаттертон.

— Спасибо за то, что вы делаете. Спасибо, что переживаете за тех ребят, которые лежат на дне. У них больше никого не осталось.

Отношение к погибшим членам команды стало занимать Чаттертона и Колера все больше со времени последней экспедиции к «U-Who». Хотя никто из них не говорил об этом вслух, правда звучала все настойчивей: у них будет намного больше шансов идентифицировать подлодку, если они обследуют человеческие останки. Многие скелеты все еще оставались в одежде, в карманах которой могут находиться бумажники, монеты, персональные денежные купоны, любовные письма, карманные часы с гравировкой и все, что угодно. Такие вещи сохранялись на затонувших судах десятилетиями. Расстроенные и лишенные каких-либо нитей к разгадке, Чаттертон и Колер размышляли о разнообразных ответах, которые, быть может, лежат среди костей.

Чаттертон позвонил Колеру и назначил встречу в «Скоттиз Стейкхаусе», популярном близлежащем ресторане.

— Ты хочешь поговорить о людях, так? — спросил Колер.

— Да, — сказал Чаттертон. — Настало время.

Они обсуждали перспективу обследования человеческих останков. Кости, как было видно, хорошо сохранились, и личные вещи все еще могли находиться среди них. Единственный вопрос: как обращаться с этими останками? Каждый по очереди высказал свое мнение.

— Я говорю, мы должны оставить кости нетронутыми любой ценой, — сказал Колер.

— Согласен, — сказал Чаттертон. — Мы их не будем трогать. Если даже никогда не раскроем тайну.

Какое-то время оба сидели в молчании, удивляясь тому, что они приняли такие похожие и такие окончательные решения. Не спеша, они изложили свои позиции, после чего стало ясно, что они пришли к этому выводу по одной и той же причине. Они проговорили несколько часов. Их решение основывалось на пяти принципах.

1. Уважение к подводникам. Люди на подлодке были моряками и рисковали жизнью, выполняя долг перед своей страной. Несомненно, они имели право на уважение и право оставаться непотревоженными после смерти.

2. Уважение к их семьям в Германии. Никто из ныряльщиков не мог позволить себе заявить семье члена команды о том, что он нашел отгадку, покопавшись в карманах их погибшего любимого человека. Не хотели они и лгать семье этого человека, говоря, что ничего такого не делали, когда на самом деле они именно так и поступили.

3. Соблюдение устоев братства подводников. Будучи подводниками, члены команды субмарины рисковали жизнью под океанскими водами. Ныряльщики погружались в эту же среду, подчиняясь тем же законам, оказываясь перед лицом тех же опасностей, и все это порождало чувство братства и благоговения перед останками.

4. Защита престижа искателей кораблекрушений. «U-Who» попала в мировые новости, а Чаттертон и Колер были эмиссарами ныряльщиков. То, как они поведут себя, будет годами отражаться на отношении ко всем энтузиастам этого спорта.

5. Поступать правильно. Стремление к разгадке тайны сопровождается инстинктивным желанием поступать с останками моряков должным образом. Потревожить останки, чтобы найти разгадку, будет означать нарушить слово, которое они дали.

Чаттертон и Колер согласились с простым планом. Если они увидят предмет, который может помочь идентификации, скажем за черепом, они могут сдвинуть череп, чтобы взять этот предмет. Но они не будут искать свидетельства в самих останках, даже если будут уверены, что это даст результат. Более того, они выработают правила и потребуют их соблюдения другими ныряльщиками. Если понадобится, они будут силой их сдерживать.

По дороге домой Чаттертон размышлял о главной причине, по которой он решил оставить кости моряков неприкосновенными, о причине, которая была чересчур личной, чтобы говорить о ней даже с Колером. В большей степени, чем когда-либо, подводное плавание было теперь для Чаттертона отражением жизни. Принципы, благодаря которым он стал известным ныряльщиком, были теми же принципами, согласно которым он жил. Если он сейчас опустит нравственную планку из-за того, что расстроен, кем он будет тогда на самом деле?

Колер тоже умолчал об одной причине. Его немецкое происхождение, которым он так гордился с детства, заговорило с новой силой после обнаружения погибших немецких моряков. Он ни разу не засомневался в целях субмарины и безумии того, кто отдавал ей приказы. Будучи американцем, он сам атаковал бы подлодку, если бы патрулировал побережье Атлантики. Но он также осознавал, что эти погибшие люди — немцы. «Эти люди, — размышлял Колер, — мои земляки».

«Искателю» понадобилось три месяца, чтобы снова выйти к «U-Who». В сентябре ныряльщикам надо было до конца использовать все возможности: в начале осени погода непредсказуема, и это может стать последним в сезоне походом к подлодке.

Настроение ныряльщиков было в этот раз не таким уж оптимистичным, как прежде. Чаттертон и Колер надеялись теперь лишь на случайные находки, которые могут помочь в деле идентификации. Их разочарование, однако, не распространялось на Рузов. Как только отец и сын поднимались на борт «Искателя», они не прекращали свои бурные перебранки, язвя по поводу снаряжения, сексуальных способностей, возраста, навыков подводного плавания и семейных дел. Как и прежде, Крис мало говорил о том, что он хочет найти на субмарине. Крисси был более разговорчивым. «Я собираюсь идентифицировать затонувшую лодку, — говорил Чаттертону младший Руз. — Только я сделаю это».

Как и прежде, Чаттертон и Колер нырнули вместе и закрепили якорь. На этот раз Чаттертон поплыл к корме, проник в лодку сквозь пробоину в палубе и направился к кормовому торпедному отсеку. Из своих исследований в период межсезонья он узнал, что в этом отсеке есть вспомогательный пост управления рулем, на котором может иметься латунная бирка. Но когда он начал осматриваться, то увидел ботинок, потом спасательный жилет, потом несколько черепов, бедренных костей и других останков… Чаттертон почти не сомневался, что здесь можно найти разгадку лодки, но он развернулся и поплыл прочь.

Тем временем Колер решил плыть вперед. Когда он проник в унтер-офицерский жилой отсек, то увидел манжету темно-синей рубашки, которая, похоже, выпала из шкафа. Поскольку она лежала в стороне от человеческих останков, находящихся в отсеке, Колер решил, что может без зазрения совести взять ее. Как только он потянул к себе эту рубашку, из-под манжеты вырвался черный осадок. Когда облачко рассеялось, он увидел в рукаве кость предплечья. Колер оставил рубашку в покое и извинился вслух: «Прости, я не знал». Он вернул рубашку туда, где нашел, и направился к выходу. Проплыв несколько футов и приблизившись к камбузу, он направил фонарь под кусок дерева. Пустые глазницы голого черепа глянули ему прямо в глаза. Сердце Колера отчаянно забилось. Это был плохой день. Он снова извинился и направился прочь из затонувшей подлодки.

Второе погружение Чаттертона и Колера было таким же безрезультатным. Рузам, однако, повезло больше. На камбузе Крисси обнаружил кусок ткани, похожей на брезент, с напечатанными на нем немецкими словами. «Я не знаю, что эти слова означают, — говорил Крисси Чаттертону и другим ныряльщикам на поверхности. — Все, что я знаю, так это то, что эту штуку надо оттуда достать. Она там застряла. Но, похоже, она важная. Думаю, что сумею добыть ее в следующий раз. Это может быть то, что надо».

Всем ныряльщикам хотелось надеяться, что хорошая погода продержится хоть какое-то время. Когда Нэгл запустил двигатели «Искателя» и повернул назад к Бриллю, каждый, кто был на борту, очень хотел, чтобы до наступления зимы состоялся еще один поход.

В начале октября 1992 года Нэгл забронировал «Искатель» для последнего в этом сезоне рейса к «U-Who». На экспедицию отводится два дня, и состоится она после уикенда, который приходился на День Колумба. У ныряльщиков будет последний шанс.

Накануне похода Нэгл позвонил Чаттертону и умолял не брать его в экспедицию.

— Я совсем не в настроении, — ворчал Нэгл.

— Но это может быть решающим походом. Ты нам нужен, — сказал Чаттертон.

— Ты не понял, — взорвался Нэгл. — Какая будет разница, если я умру! Да пошла эта лодка, знаешь куда!

Чаттертон попытался приободрить друга, но он видел, какие перемены происходили с ним в это лето. Нэгл начал сезон с хорошими мыслями, теша себя надеждой, что, даже если он не сможет стать трезвенником и не восстановиться настолько, чтобы вернуться к погружениям, заслуга «Искателя» переживет его. Теперь, весь в желтых пятнах, со здоровьем более слабым, чем когда-либо, он не мог заставить себя даже вывести свое судно, чтобы осуществить одно из самых выдающихся погружений всех времен. «Ты и Дэнни, берите корабль, — сказал Нэгл, и было слышно, как звенит лед в его стакане. — Мне плевать. Идите без меня».

Вечером 10 октября ныряльщики собрались возле причала «Искателя» в Брилле. Никто не спрашивал, почему Нэгла не было в рулевой рубке.

Когда ныряльщики стали паковать свое снаряжение, Рузы устроили перебранку. На этот раз они разгорячились не на шутку. Ни отец, ни сын не могли себе позволить тримикс во время этой экспедиции, они сэкономили на этом несколько сот долларов.

— В этот раз, Крисси, ты должен был покупать тримикс, — негодовал Крис.

— Нет, это была твоя очередь, старик, — возражал Крисси.

— Нет, не моя.

— Твоя.

— Шаровик.

— Жлоб.

И так весь вечер.

На следующее утро Чаттертон и Колер нырнули первыми, что стало уже привычным. Пока Колер осматривал унтер-офицерский отсек, Чаттертон снова отправился в носовой торпедный отсек, чтобы поискать другие бирки. Он нашел несколько пластмассовых пластинок, но без опознавательных надписей. По дороге обратно он увидел согнутый лист алюминия, размером примерно с бульварную газетенку, который лежал среди груды обломков. В обычных обстоятельствах он не обратил бы внимания на такой мусор. Но в этот день что-то заставило его поднять этот предмет из общей груды и бросить его в сумку. Чаттертон больше не вспоминал о найденном предмете и вскоре начал подъем к «Искателю».

Наверху Чаттертон опорожнил сумку. Лист алюминия, с дырками от ржавчины, как в швейцарском сыре, и покрытый островками морской жизни, звякнул о стол для переодевания. Подошел Юрга, чтобы осмотреть его. Чаттертон развернул лист металла, словно это был журнал. Внутри были выгравированы чертежи — схематическое изображение механического устройства одной из частей субмарины. Чаттертон выхватил тряпку из ведра пресной воды и протер ею свою находку. Перед ними появился текст на немецком языке: мелким шрифтом, вдоль изъеденного нижнего края. Чаттертон поднес схему к самому лицу. «Bauart IXC. Deschimag, Bremen», — прочитал он.

«Постойте, — сказал Юрга. — Дешимаг, Бремен — это одна из верфей, где строили германские субмарины. Это означает, что затонувшая лодка типа IXC была построена в Дешимаг-Бремене. За всю войну там построили несколько дюжин субмарин типа IXC. Это очень важно для наших поисков».

Колер появился на поверхности несколько минут спустя. Так же как и Юрга, он осознал значение находки.

«Это действительно сузит наш поиск, — сказал Колер, похлопывая Чаттертона по спине. — Теперь надо идти домой, просмотреть книги, и у нас будет список IXC, построенных в Дешимаге. Это классно».

Ныряльщики погружались в этот день еще раз, но находок больше не было. Как бы там ни было, они думали о впечатляющем трофее Чаттертона. В этот вечер, когда «Искатель» перекатывался на волнах, привязанный к субмарине, Рузы восхищались чертежом и рассказывали Чаттертону о том, как они провели день. Оказывается, они почти вытащили кусок брезента, покрытый немецкими надписями, и думали, что им будет достаточно еще одного погружения, чтобы поднять его на поверхность. Все ныряльщики укладывались спать, полные надежд — это было самым удачным погружением во всем сезоне.

А в это время Атлантика решила помериться силами с ныряльщиками. Пока они спали на борту «Искателя», океан превратил судно в игрушку в ванне, сбросив некоторых с коек. Кроуэлл и Чаттертон решили запросить по радио сводку погоды. Прогноз был отвратительный: несмотря на то, что волны уже достигали высоты в пять футов, погода ухудшалась еще больше. В 6:30 утра Чаттертон спустился в салон и разбудил ныряльщиков.

— Надвигается непогода, — сказал он. — Кто думает нырять, пусть лучше отправляется прямо сейчас. После этого мы поднимаем якорь и идем домой.

— Ты ныряешь, Джон? — спросил кто-то.

— Не в такой день, — сказал Чаттертон.

Из четырнадцати ныряльщиков только шестеро встали с коек, чтобы снарядиться. Колер был первым и надел снаряжение без колебаний, через полчаса он прыгнул в океан. За ним последовали Том Паккер и Стив Гатто, потом Стив Макдугал — полицейский из Нью-Джерси. Рузы также поднялись с коек.

— Я не буду нырять, даже не думай, — сказал Крисси, выглядывая из иллюминатора. — Там слишком штормит.

— Котенок! — закричал его отец. — Бесхребетник.

— Ты что, старик, не слышал? — спросил Крисси. — Чаттертон сказал, что погода плохая, и будет еще хуже. Сам что ли не видишь?

— Если ты не можешь нырять в таких условиях, тебе нечего тут делать, — сказал на это Крис. — Не могу поверить, что ты мой сын. Ты меня позоришь!

— Ладно, старый ворон. Ты хочешь нырять? Хорошо, будем нырять. Пошли.

Минуту Крис молчал.

— Ладно, — произнес он, наконец. — Я тебя просто дразнил. Там, правда, слишком штормит. Давай пропустим на этот раз.

— Слишком штормит? Может, это для тебя слишком штормит, старикашечка, — сказал Крисси, перехватив инициативу. — Если у тебя духу не хватает, чтобы нырять, я пойду один. А ты оставайся тут с девчонками.

— Ты без меня не пойдешь, — сказал Крис. — Идем оба.

— Вас, парни, слишком много, — рассмеялся Чаттертон, выходя из салона. Рузы продолжали пререкаться, решая, что съесть на завтрак, бриться ли им, сколько должно длиться их погружение. Крис в шутку приказал Барб Лэндер, единственной женщине на борту, приготовить ему завтрак и помыть после него тарелки.

Снарядившись, Рузы еще раз обсудили свой план. Крисси вернется на камбуз, чтобы высвободить кусок брезента с немецкими надписями, зажатый стальным шкафом высотой от пола до потолка. Крис будет ждать его снаружи субмарины, а свет его фонаря будет маяком для сына, который пробудет внутри лодки двадцать минут, потом покинет ее. Стоя у стола для переодевания, Рузы надели на головы свои фирменные шлемы, похожие на хоккейные, и направились к планширу. Волны накатывали на корму «Искателя», валя набок одетого в ласты Крисси, словно малыша, который еще плохо умеет ходить. Следующая волна покачнула судно, и на этот раз Крисси грохнулся ничком на палубу. «Эй, Крис, — закричал Юрга. — Твой мальчик никак не попадет в океан!»

Наконец Крисси удалось перевалиться через планшир, за ним последовал отец, и их погружение началось. Команде потребовалась всего минута, чтобы достичь затонувшей подлодки и отправиться от якорного каната к пробоине, зияющей в районе центрального поста. Там Крисси отсоединил два небольших подвесных баллона, с помощью которых он будет дышать во время подъема, и уложил их на палубу субмарины. Затем он привязал один конец нейлонового шнура возле разорванного входа в подлодку и проскользнул внутрь, отматывая шнур с катушки, прикрепленной к его снаряжению. Таким образом, даже если видимость упадет до нуля, или он дезориентируется, или же заблудится, он сможет выйти по шнуру из подлодки и добраться к отцу. Спелеологи, такие как Рузы, называли это «идти по веревке», и для них это было как Закон Божий. Искатели кораблекрушений, однако, не доверялись шнурам (или подобным средствам), которые могли запутаться или оборваться о зазубренные внутренности затонувшего корабля.

Крисси понадобилась всего минута или две, чтобы пробраться на камбуз и приступить к делу. Кусок брезента, величиной с наволочку, над которым он так долго трудился, все еще лежал придавленный высоченным металлическим шкафом. У Крисси не было надежды сдвинуть этот массивный шкаф с места. Чтобы освободить брезент, он стал делать под него подкоп сквозь сгнившие обломки. Минут пятнадцать, наверное, Крисси копал руками, поднимая смерч из ила, заполнивший помещение и сведший видимость к нулю. Он продолжал копать и тянуть. Брезент начал вытягиваться из-под шкафа. Крисси тянул сильнее, грибовидные облака ила взрывами поднимались внутри помещения. «Африканские барабаны» звучали в его мозгу все громче. Он снова потянул, потом еще. Высвободилась очередная часть брезента, потом еще, и он продолжал вытягиваться, как шарф иллюзиониста. «Барабаны» звучали громче и громче, а Крисси был все ближе к разгадке тайны. До победного конца погружения ему оставалось, быть может, всего несколько секунд. Крисси снова потянул брезент, и вдруг стальной шкаф, лишенный опоры снизу, упал, обрушив все свои несколько сот фунтов стали на голову Крисси, зарыв его лицо в ямку, которую он только что выкопал. Крисси попробовал пошевелиться, но ничего не вышло. Он попал в ловушку.

Когда серьезность положения дошла до сознания Крисси, дикий зверь, он же азотный наркоз, вырвался из клетки и вонзил в него свои жуткие клыки. В голове стучало, мышление сузилось: он знал лучше, чем свое собственное имя, что на него навалилось чудовище, прижав его к полу. Он снова попытался сдвинуться, но не сумел. При падении шкаф заклинило между другими обломками — он стал частью саркофага, который захлопнулся и похоронил ныряльщика.

В это время Крис посмотрел на часы и увидел, что сын задерживается. Он не собирался проникать в подлодку, так как он не был знаком с отсеком, в котором работал Крисси. Но все же поплыл внутрь.

Крис нашел сына и принялся освобождать его из ловушки. Крисси рвался на свободу, но только быстрее сжигал остающийся в баллонах воздух и усугублял действие азотного наркоза. Крис продолжал действовать, и через несколько минут освободил Крисси. Теперь им надо было выбираться из подлодки. Крисси сверил время. Тридцать минут. Они с отцом пробыли под водой десять минут сверх нормы.

В обычных обстоятельствах Рузы пошли бы по нейлоновому шнуру Крисси, чтобы выйти из субмарины, к воздушным баллонам, которые были им нужны для подъема наверх. Но во время борьбы Крисси со шкафом шнур намотался вокруг брезента и превратился в скопище узлов. Наркоз стучал, как заводской пресс, в мозгу Крисси, делая его периферийное зрение туннельным и поджигая фитиль паники в его сознании. Они с отцом поплыли в направлении командного отсека и сумели выйти из субмарины через трещину между обшивкой и шпангоутом. Баллоны и якорный канат были теперь впереди ныряльщиков, всего в сорока футах от них. Все, что требовалось теперь Рузам, — это доплыть к корме, найти баллоны и начать подъем. Но, судя по всему, в ходе борьбы Крисси потерял ориентацию и решил, что смотрит совсем в другую сторону. Он развернулся и поплыл к носу — прочь от баллонов и якорного каната. Отец последовал за ним.

Рузы отчаянно искали свои баллоны. Крис, который отсоединил один из своих пристегивающихся баллонов снаружи лодки, оставшийся отдал Крисси. Прошла минута, а Рузы все продолжали поиски, но они были уже в 150 футах от запасных баллонов, а их наркоз взвинчивался все сильней с каждой минутой. Прошло две минуты, потом три, потом пять, но они так и не могли найти баллоны. Они поискали еще пять минут, так и не сообразив, что повернули не в ту сторону и были теперь далеко от баллонов и якорного каната. Крис посмотрел на часы — он пробыл под водой сорок минут. Они уже превысили лимит на двадцать минут. Их время декомпрессии, изначально шестьдесят минут, увеличилось до двух с половиной часов, но ни у одного из них не было достаточно воздуха в баллонах на такое время.

Ясно мыслящий ныряльщик, дышащий тримиксом, возможно, использовал бы оставшуюся газовую смесь, чтобы выжать оптимально эффективную декомпрессию. Однако Рузы отправились в эту экспедицию без тримикса и дышали воздушной смесью. Крисси, напуганный тем, что потерял свои пристегивающиеся баллоны и заблудился в останках подлодки, принял решение, которого всю жизнь безумно боятся ныряльщики: рвануть к поверхности. Отец последовал за ним.

Нэгл не раз говорил о ныряльщиках, которые ракетой летели к поверхности после длительного пребывания под водой: «Они уже мертвые, просто они этого еще не знают».

Рузы летели к поверхности. На глубине примерно 100 футов произошло чудо: во время своего стремительного подъема они вдруг увидели якорный канат, подплыли к нему и ухватились за него. Теперь у них был шанс: они могут провести декомпрессию, используя оставшийся воздух, затем подключиться к кислородному баллону, который свисал с борта «Искателя» на глубине 20 футов на случай непредвиденных ситуаций.

Крисси переключился со своих основных баллонов на пристегивающийся, который ему дал отец. Он сделал вдох из нового баллона и закашлялся: загубник порвался и подавал воду вместо воздуха. Этого было достаточно для Крисси. Он снова подключился к основным баллонам за спиной и ринулся к поверхности. И снова за ним последовал отец. Теперь Крисси ничто не могло остановить.

В рулевой рубке Чаттертон, Колер и Кроуэлл дрожали от холода: жестокие волны и сильнейший ветер состязались друг с другом. Вдруг они увидели, как на поверхность выскочили два ныряльщика, примерно в сотне футов прямо по курсу. Чаттертон присмотрелся и узнал хоккейные шлемы Рузов. Они поднялись на поверхность на час раньше графика! «О Боже! — сказал Чаттертон. — Что-то не так».

Чаттертон и Колер слетели вниз по ступенькам трапа рулевой рубки и бросились на бак «Искателя». Чаттертон поднял руку и приложил кончики пальцев к голове (общепринятый знак ныряльщиков «Вы в порядке?»). Ни один из них не ответил. Шестифутовые волны несли ныряльщиков к судну. Чаттертон и Колер видели их лица: оба, отец и сын, смотрели широко открытыми и часто моргающими глазами людей, только что приговоренных к смерти.

— Вы провели декомпрессию?! — закричал Чаттертон.

Ни один из ныряльщиков не ответил.

— Плывите к судну! — снова закричал Чаттертон.

Крисси задвигал руками и стал медленно приближаться к «Искателю». Крис тоже попытался плыть, но перевернулся набок и начал беспомощно брыкаться, как раненый карась.

— Крисси! Вы закончили декомпрессию?! — настаивал Чаттертон.

— Нет! — удалось прокричать Крисси в ответ.

— Вы рванули прямо на поверхность?

— Да, — ответил Крисси.

Колер побелел от такого ответа. Он помнил заповедь «Атлантических искателей кораблекрушений»: я скорее перережу себе глотку, чем брошусь к поверхности без декомпрессии.

Чаттертон схватил два каната, чтобы бросить их Рузам. «Искатель» взлетал и падал на бушующих волнах, как на ярмарочной карусели, и каждый взлет грозил сбросить Чаттертона и Колера в Атлантику. Восьмифутовая волна швырнула Крисси под «Искателя», когда корма судна поднялась над водой, словно топор палача. «Искатель» сверзался с темнеющего неба, а Крисси не мог увернуться в сторону. Чаттертон и Колер затаили дыхание. Бортовой киль судна понесся вниз и врезался в регулятор на баллонах Крисси, всего в нескольких дюймах от черепа, раздробив латунный механизм, выпустив мощную струю воздуха из баллонов. Чаттертон бросил канаты. Оба Руза сумели уцепиться. Чаттертон и Колер тянули ныряльщиков вдоль борта судна, направляя их из-под «Искателя» к корме. Кроуэлл побежал в рулевую рубку.

Он стал связываться по рации с береговой охраной Атлантик-Сити, но ответа так и не получил. «Сволочи, — думал он. — Я же объявляю Мэйдэй (вызов экстренной помощи)!»

— Мэйдэй! Мэйдэй! Мэйдэй! — кричал Кроуэлл в ручной микрофон. — Это судно «Искатель». Срочно запрашиваем эвакуационный вертолет. У нас пострадавшие ныряльщики. Подтвердите, пожалуйста.

Ответила станция береговой охраны Бруклина и выслала вертолет.

Чаттертон, Колер и другие ныряльщики продолжали тянуть Рузов к корме, в то время как нос «Искателя» вздымался и с грохотом обрушивался вниз. Крис очутился возле кормового трапа первым. Чаттертон бросился к нему.

— Крис! Поднимайся по трапу! — закричал Чаттертон.

— Поднимайте сначала Крисси, — буркнул Крис.

Чаттертон начал было настаивать, но вовремя остановился, увидев расширенные глаза Криса. В них он прочел только страх и уверенность — ту уверенность, которая возникает, когда судьба человека предрешена и свершится через несколько мгновений.

— О’кей, Крисси, поднимайся! — закричал Чаттертон младшему Рузу, державшемуся за канат примерно в десяти футах позади отца. Ныряльщики подтянули Крисси к трапу. Он закричал от боли.

— Я не могу двигать ногами! — кричал Крисси. — Черт! Черт! Больно! Как больно!

Чаттертон знал, что ныряльщики уже начали испытывать сильные компрессионные спазмы. Он и Колер оседлали планшир с обеих сторон трапа и просунули руки под Крисси, схватившись за нижнюю часть его баллонов, как за рычаг. «Искатель» поднимался и опускался под напором разбушевавшейся стихии, и каждый удар океана угрожал сбросить ныряльщиков за борт и раздавить Крисси под кормой. Молочная кислота жгла мышцы Чаттертона и Колера, которые, превозмогая все, удерживали пострадавшего молодого ныряльщика. В промежутке между ударами волн им удалось затянуть Крисси вверх по трапу, после чего он шлепнулся на палубу, как пойманный в сети тунец.

«Несите его на стол для переодевания!» — распорядился Чаттертон. Колер и другие потащили Крисси к столу и принялись срезать с него снаряжение. Медсестра Барб Лэндер заставила Крисси проглотить аспирин и выпить воду, потом дала ему кислородную маску.

— Мне хана, хана, хана! — вопил Крисси. — Я не могу двигать ногами.

Лэндер гладила его по голове.

— Ты в порядке, Крисси, — говорила она. — Ты уже на «Искателе».

Крисси брыкался и кричал, пытаясь сорвать с лица кислородную маску.

— Я не могу дышать! — кричал он. — У меня все горит! Меня прижала громадина! Я попал в ловушку!

Возле трапа Чаттертон занялся Крисом.

— Крис! Крис! Давай, теперь ты. Ты сможешь! Давай! — кричал Чаттертон.

Крис посмотрел в глаза Чаттертону.

— У меня ничего не выйдет, — сказал он. — Передай Сью, что мне очень жаль.

У Криса отвис подбородок, и его голова погрузилась в воду. Чаттертон и Колер, оба в обычной одежде, бросились в ледяную воду. Чаттертон схватил голову Криса и поднял ее над водой.

«Дай мне нож!» — закричал Чаттертон. «Искатель» продолжал вздыматься и падать в волнах Атлантики, заставляя Чаттертона и Колера нырять. Когда судно поднялось, Чаттертон закричал: «Мне надо срезать с него снаряжение!» Колер показал на нож, который висел в ножнах на предплечье Криса. Чаттертон схватил его и стал срезать лямки снаряжения ныряльщика. Потом Чаттертон взял Криса на руки и втащил его вверх по трапу, изо всех сил держась, пока «Искатель» взлетал и падал воду, а брызги застилали глаза. Колер всматривался внутрь маски Криса, моля о том, чтобы увидеть страх в его глазах, потому что страх означал, что Крис все еще жив. Крис смотрел прямо перед собой. Его вытащили на палубу «Искателя», его ласты тащились по залитой водой палубе. Чаттертон принялся делать старшему Рузу искусственное дыхание, но тот не подавал признаков жизни. Его кожа начала синеть. Колер бормотал: «Давай, Крис, не сдавайся… не сдавайся… не сдавайся…». Чаттертон продолжал делать искусственное дыхание рот в рот. Неожиданно Криса вырвало прямо в рот Чаттертону — ему пришлось отведать немного пепси-колы, которую они распивали утром. Колер вскочил на ноги, надеясь, что Крис пришел в себя, но во взгляде Чаттертона не было ни малейшей надежды. «Ричи, иди в рулевую рубку, — сказал Чаттертон со спокойствием, которое могло заглушить рев океана. — Возьми карандаш и бумагу. Запиши события и время. Обязательно запиши все, что делает Барб, и все, что говорит Крисси. Пусть она тоже фиксирует его состояние. Запиши все. Нам надо будет передать информацию береговой охране».

Чаттертон продолжал делать искусственное дыхание, но чем больше он прилагал усилий, тем большее сопротивление чувствовал. Это свидетельствовало о том, что кровь Криса превращалась в пену и сгустки. Через пять минут сердце Криса остановилось, кожа из синеватой стала пепельно-серой, белки глаз наполнились кровью. Чаттертон понял, что Крис умер, но продолжал вдыхать в него воздух. «Ты не оставишь человека в беде, даже если он мертв!»

Тем временем Барб Лэндер держала голову Крисси на коленях и убирала с его лица длинные русые волосы, а он метался и кричал, периодически теряя сознание.

— На меня напала громадина! — кричал он. — Чудовище прижало меня. Сволочь! Я все запорол!

Колер закусил нижнюю губу и делал записи.

— Отец! Что с моим отцом? — спросил Крисси.

— С отцом сейчас Джон, — сказал ему Колер. — Ему дали кислород, с ним все будет хорошо. Держись, Крисси. Ты можешь рассказать, что произошло?

Крисси успокоился и какое-то время говорил, находясь в полном рассудке. Он рассказал Колеру о том, что какая-то громадная штуковина рухнула на него и прижала к полу, что к нему подоспел отец и освободил его и что, пока они поднимались на поверхность, у него закончился воздух. Затем, так же быстро, Крисси стал почти невменяемым. «Я был внутри подлодки, и вот сволочь! Мне холодно! Мне жарко! Я не чувствую ног!»

Лэндер гладила его по голове.

«Пристрелите меня! — умолял Крисси. — Мне так больно. Принесите ружье и прибейте меня. Пожалуйста, прибейте меня! Папа! Папа!»

Все последующие полтора часа Чаттертон и другие ныряльщики делали искусственное дыхание мертвому Крису. Кроуэлл, обрубив якорный канат, взял курс тридцать градусов по ветру и, следуя инструкции береговой охраны, провел перекличку. Все ныряльщики ответили: «Здесь». Кроуэлл убрал антенны «Искателя», чтобы вертолет мог беспрепятственно приблизиться. Он приказал всем надеть спасательные жилеты, потом потребовал, чтобы все незакрепленные предметы перенесли в салон или закрепили на палубе, так как вращающиеся лопасти вертолета могли превратить валяющуюся маску в смертоносный снаряд или затянуть спальный мешок в ротор, что привело бы к катастрофе.

Ныряльщики увидели на горизонте оранжево-белый вертолет береговой охраны, который спешил к ним. Все, кроме Чаттертона, Колера и Барб Лэндер, побежали в салон, чтобы не мешать. Вертолет накренился и устремился к «Искателю», рев его турбин заглушал все остальные звуки, а его лопасти подняли вверх фонтаны воды, которые залили палубу. Вертолет завис прямо над носом «Искателя» и попытался зафиксировать позицию в порывах ветра. Мускулистый пловец-спасатель в оранжевом сухом костюме «Day-Glo», в перчатках, капюшоне, защитных очках и ластах прыгнул «солдатиком» из боковой двери вертолета прямо в океан: одна рука была прижата к животу, другой он придерживал маску — великолепный прыжок в бурное море. Всплыв на поверхность, он бросил санитарную сумку на палубу «Искателя» и взобрался на судно. Он никого не приветствовал и не стал давать инструкции, а направился прямо к Чаттертону. «Вы немного медленно делаете нажимы на грудь, — сказал спасатель, глядя сквозь круглые защитные очки. — Должно быть раз-два… раз-два…»

«Я делал ему искусственное дыхание девяносто минут, — ответил Чаттертон, все еще нажимая на грудь Криса. — Он мертв».

Спасатель развернулся и посмотрел на Крисси, у которого все еще был румянец на лице, он извивался от боли.

— О’кей, мы заберем обоих парней… по очереди, — произнес спасатель.

— Послушайте, — сказал Чаттертон спасателю. — Я вам говорю, он мертв. Нам понадобятся все наши молитвы, надежды и силы, чтобы вытащить молодого парня, который еще жив. Забудьте старика. Если бы он сейчас встал, он сказал бы то же самое.

— Мы так не делаем, — ответил пловец. — Мы забираем обоих. По одному.

Теперь Чаттертон снова был во вьетнамских джунглях. Пули пролетали мимо его ушей и барабанили по грязи. Вспомнились давно атрофированные навыки отбора раненых, которым требуется первоочередная помощь.

— Чтобы забрать старика, вам потребуется двадцать минут, — сказал Чаттертон. — Берите сына и как можно быстрее поместите его в рекомпрессионную камеру. Время, которое вы потеряете на отца, может стоить парню жизни. Я вас очень прошу. Оставьте отца.

— Нельзя, — настаивал спасатель. — Мы берем обоих. По одному.

Спасатель сообщил по рации на вертолет, чтобы тот приблизился и подал люльку. Через несколько секунд металлические носилки спускались на тросе к борту «Искателя». «Только ничего не трогать! — кричал спасатель. — У этой штуки столько статического электричества, что оно может свалить вас с ног. Пусть люлька сначала коснется леера и разрядится».

Люлька раскачивалась маятником на воющем ветру, потом коснулась леера и громыхнула разрядом статического электричества. Спасатель бросился к люльке, отстегнул ее и помахал вертолету, чтобы тот отошел немного в сторону и поднимал вверх меньше воды своим винтом.

Спасатель подтащил люльку к Крисси, укутанному в одеяло, — он все еще кричал о своих онемевших ногах и нападавших монстрах. Спасатель положил Крисси в люльку, скрестив ему руки на груди, словно мумии. Вертолет потащил трос над водой, пока он не коснулся судна. Чаттертон, Колер и спасатель подняли люльку с Крисси на планшир, прикрепили к ней трос, и вертолет поднял Крисси.

— Послушайте, я вас умоляю, — говорил Чаттертон спасателю. — Улетайте. От этого зависит жизнь парнишки. Надо еще двадцать минут, чтобы вернуть люльку и погрузить туда его отца, который уже умер.

— Нельзя, — твердил спасатель.

Чаттертон развернулся к Колеру.

— Ричи, возьми все данные, которые ты записал, все записи и показатели состояния пострадавших, описание погружения и положили их в водонепроницаемый пакет. Потом сходи в салон и возьми бумажники Рузов… там полный бардак, но ты сможешь их найти, если покопаешься. Положи бумажники в тот же пакет и убедись, что этот спасатель отчалит отсюда с пакетом.

Колер бросился в салон. Он переворачивал спальные мешки, отсыревшие вещевые мешки, пока не нашел оба бумажника, потом порылся в ящиках кухонного шкафчика и нашел там пакет с застежкой-молнией. Мисс Лэндер передала ему данные о пульсе, дыхании, температуре и давлении Крисси. Он вложил все в пакет и прочно застегнул. Когда он открыл дверь салона, ему в лицо ударили вода и ветер, который поднял винт вертолета. Колер пробился к корме и передал пакет спасателю, из рук в руки.

Теперь опускали люльку, чтобы забрать Криса. Чаттертон продолжал нажимать ему на грудь, бормоча: «Сукин сын, сукин сын…». В джунглях он побежал бы, чтобы спасти Крисси… и даже когда морские пехотинцы качали головами, он все равно бежал, потому что это было правильно и потому что в нем всегда было заложено, что надо бежать и спасать. Теперь, когда вертолет посылал вниз люльку, чтобы поднять мертвого человека, в то время как кровь еще живого парня кипела и душила его сердце, Чаттертону некуда было бежать, и эта безысходность подавляла его — в первый раз за всю жизнь он не мог бежать.

Потребовалось двадцать минут, чтобы погрузить тело Криса в вертолет. Когда оба Руза оказались на борту, вертолет опустил люльку в последний раз — для спасателя. Турбины взревели, вертолет устремился прочь, направляясь к медицинскому центру Джакоби (Бронкс), где была рекомпрессионная камера.

Один за другим ныряльщики выходили из салона и подходили к Чаттертону, каждый по-своему благодарил его. Все знали, что Крис умер, и все верили, что Крисси выживет.

Путь назад к Бриллю был мрачным, но не лишенным надежды. Рекомпрессия в условиях больницы может занять несколько часов, ныряльщики надеялись узнать о состоянии Крисси на следующее утро. Схема, нанесенная на металле, вселившая в исследователей столько оптимизма, лежала забытой, завернутая в полотенце, в судке для провизии «туппервэр».

Этим же вечером Барб Лэндер позвонила Чаттертону домой. «Крисси не выжил, — сообщила она. — Он умер прямо в барокамере».

Чаттертон положил трубку. За тридцать шесть лет было несколько тысяч погружений к «Андреа Дориа» — самому опасному из всех мест кораблекрушений, и за все это время погибло шесть человек. Всего за один год «U-Who» забрала три жизни. Чаттертон пошел к себе в кабинет. Месяцами он приходил сюда, чтобы рассматривать нож Хоренбурга, и задавал вопросы: «Кто ты? Что с тобой стало?» На этот раз глаза смотрели сквозь нож. Он просидел несколько часов, никого ни о чем не спрашивая.

ГЛАВА 10

ОШИБКИ ИСТОРИИ

Вскоре после гибели Рузов Чаттертон и Колер отправились на «U-Who», чтобы поднять потерянное снаряжение ныряльщиков. Они слышали о мучениях Крисси в рекомпрессионной камере в Джакоби (пузырьки в сосудах превратили его кровь в месиво). Колер выкурил тридцать сигарет по пути к затонувшей подлодке и все думал о том, как долго он будет отказываться от магического тримикса в пользу старой доброй воздушной смеси.

Внутри камбуза Чаттертон снял на пленку упавший шкаф и полки. Запутавшийся шнур, на который Руз-младший надеялся, как на ориентир, обмотался вокруг десятифутового куска брезента — именно его Крисси пытался достать. Теперь, когда вода была прозрачной, Чаттертон узнал в брезенте часть спасательного плота. Надпись на немецком представляла собой общую инструкцию по использованию плота. Снаружи затонувшей субмарины Колер обнаружил три пристегивающихся баллона, которые ныряльщики не смогли найти, потеряв ориентацию. Каждый был помечен — «Руз». Но на них не было имен: у отца с сыном воздух был на двоих.

Дома Чаттертон и Колер вернулись к исследованиям. Вооруженные информацией из найденной схемы, они изучали справочники, чтобы узнать все о субмаринах типа IXC, построенных на немецкой верфи Дешимаг в Бремене. Выяснилось, что пятьдесят две такие подлодки не вернулись из похода. Ныряльщики согласились друг с другом, что список из пятидесяти двух лодок можно было сузить. Они решили исключить все субмарины, на которых во время потопления выжили члены команды (если бы на их подлодке были выжившие, ее принадлежность была бы известна, были бы точные исторические записи), а также все субмарины, оснащенные палубным орудием. Ныряльщики уже определили, что «U-Who» была построена без палубного орудия, поэтому любая подлодка, построенная на верфи Дешимаг в Бремене с таким вооружением, не могла быть «U-Who».

Чаттертон и Колер отправились в Вашингтон, чтобы ознакомиться с соответствующими документами. Они узнали, что на двадцати двух из списочных пятидесяти двух потопленных лодок были выжившие. Таким образом, список уменьшился до тридцати субмарин. Из них десять были построены с палубным орудием, значит, оставалось двадцать, и одна могла быть их находкой.

— Одна из подлодок, перечисленных на этом тетрадном листке, — наша, — сказал Колер.

— Разгадка у нас в руках, — ответил Чаттертон. — Нам надо сузить и этот список.

Никто из них не помнил, когда они были так взволнованы. Это был настоящий поиск, это был порог открытия.

Дома, в Нью-Джерси, они заказали свой обычный столик в «Скоттиз» и предприняли «мозговой штурм». Им нужны были дополнительные исключающие критерии, чтобы сузить этот список из двадцати лодок. Чаттертон и Колер без промедления разработали план. Они вновь обратятся к BdU КТВ, боевым отчетам немецкого командования подводного флота, чтобы посмотреть, куда оно направляло или планировало направить субмарины, оставшиеся в их списке. Любая субмарина, которая, по данным немцев, действовала более чем в нескольких сотнях миль от восточного побережья США, будет исключена из этого списка. Как бы там ни было, немцы лучше других знали, где патрулировали их субмарины.

Ныряльщики планировали вернуться в Вашингтон на следующей неделе. Чаттертон исследует первую половину списка, а Колер — вторую. В полночь, накануне поездки, у Колера зазвонил телефон. В трубке молчали, единственным признаком того, что на другом конце провода кто-то существовал, было звяканье кубиков льда в стакане. Этот звук означал, что звонил Нэгл.

— Эй, Ричи, это я, — сказал Нэгл. — Ты думаешь, мы когда-нибудь установим, что это за подлодка?

— Разумеется, Билли, мы это сделаем, — ответил Колер. — Что случилось? Уже полночь.

— Я тут сижу один и думаю про эту подлодку. Ты знаешь, Ричи, иногда я хочу со всем этим покончить…

— Ты о чем, Билл?

— Ричи, у меня тут пистолет. Я сейчас разнесу свою чертову голову.

— Слушай, Билл, не говори ерунды. У тебя есть все, парень. Судно, хорошая семья в Пенсильвании, деньги, классный дом. Тебе надо водить судно в море, и только. Потрясная жизнь. Я бы с тобой поменялся.

— Ни черта ты не понимаешь! — взорвался Нэгл. — Фелдман погиб. Рузы погибли, мой старый друг Дьюдас погиб. Я вижу всех этих мертвых парней во сне, Ричи. Я должен…

Нэгл повесил трубку. Колер быстро нашел номер Чаттертона.

— Джон, это Ричи. Билл собирается застрелиться…

— Он иногда так делает, — сказал Чаттертон, все еще сонный. — Он в ужасном состоянии. Я пытался вмешаться, и его семья вмешивалась, и девушка тоже. Я возил его в реабилитационный центр. Знаешь, что он делает? Он не пьет несколько недель. Ему становится хорошо, достаточно хорошо для того, чтобы можно было снова выпить. Он выписывается, а по дороге домой заглядывает в винный магазин. Не думаю, что он себя порешит. Во всяком случае, не из пистолета. Скорее, оружием, которое он выберет, станет «Джим Бим».

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросил Колер.

— Мы все годами пытались что-нибудь сделать, — сказал Чаттертон. — Я не знаю, кто тут вообще может помочь.

Ныряльщики вернулись в Вашингтон и буквально атаковали боевые журналы немецкого командования подводного флота. Согласно немецким записям, восемнадцать из двадцати субмарин, значившихся в списке ныряльщиков, имели приказ оперировать или направлялись в районы, настолько удаленные от Нью-Джерси, что их не стоило рассматривать как варианты.

Следовательно, оставались две субмарины: «U-857» и «U-879». Согласно журналам, каждая из этих подлодок имела приказ атаковать потенциальные цели вблизи восточного побережья США. Последующая информация стала для ныряльщиков настоящей бомбой. Обе эти субмарины стояли в доке в Норвегии в начале 1945 года — в том же самом месте и примерно в то же самое время, что и субмарина «U-869», на которой служил Хоренбург.

— Это может объяснить, откуда там взялся нож.

— Точно, — сказал Чаттертон. — Возможно, Хоренбург дал этот нож парню с соседней подлодки. Может быть, он его потерял, и поэтому нож оказался на соседней субмарине. Может быть, его кто-то украл. С какой стороны на него теперь ни посмотри, присутствие там ножа логично. Одна из этих двух субмарин должна быть «U-Who». Это либо «U-857», либо «U-879». У нас теперь всего две подлодки.

Ныряльщики бросились листать книги по истории. Согласно документам, «U-857» была потоплена недалеко от Бостона американским военным кораблем «Густафсон», a «U-879» — боевыми кораблями США «Бакли» и «Рубен Джеймс» недалеко от Кейп-Хаттерас, штат Северная Каролина. Это, похоже, не оставляло никаких шансов на то, что загадочная подлодка была либо «U-857», либо «U-879».

— Поступим так, — сказал Чаттертон, — проверим записи о потоплении этих двух субмарин. Посмотрим сами, что говорят ВМС о том, как были уничтожены эти две лодки.

— Ты хочешь сказать, что они могли быть потоплены не в том месте, которое указано в исторических документах? — спросил Колер.

— Я говорю, нам надо проверить, — ответил Чаттертон. — У меня такое чувство, что проверять надо абсолютно все.

Был уже вечер, так что ныряльщикам пришлось собираться. Они нашли номер за тридцать пять долларов в пригородном мотеле. На следующее утро они вернулись в Центральный архив ВМС, горя нетерпением получить данные по оставшимся у них двум подлодкам, одна из которых была разгадкой их тайны.

Сначала ныряльщики просмотрели отчеты ВМС о потоплении «U-857» в районе Бостона, в которых сообщалось следующее. В ходе патрулирования Кейп-Код 5 апреля 1945 года «U-857» выпустила торпеду в американский танкер «Атлантик Стейтс», повредив его, но не потопив. В район были направлены боевые корабли ВМС США с целью обнаружения и уничтожения «U-857». Два дня спустя один из этих кораблей, эсминец ВМС США «Густафсон», с помощью сонара обнаружил подводный объект в районе Бостона. Он сбросил несколько глубинных бомб типа «хеджхог» в место, зафиксированное на экране сонара. Члены команды сообщают о том, что вскоре услышали взрыв и почувствовали запах топлива.

И это все. Никаких свидетельств о том, что субмарина всплыла, никаких маслянистых пятен на поверхности не видели. Ныряльщики не могли поверить в то, что прочли дальше. Эксперты ВМС, которые анализировали атаку «Густафсона», написали следующее заключение: «Полагаем, что, хотя, субмарина, которая, по имеющимся данным, находилась в этом районе, могла быть потоплена, этого не произошло в результате данной атаки. Следовательно, рекомендуем присвоить этому эпизоду степень „Е“ — вероятные небольшие повреждения».

— Минуточку, — сказал Колер. — Степень этого боевого отчета обозначена как «Б» — вероятное потопление.

— Да, но смотри сюда, — сказал Чаттертон, показывая на отчет. — Изначальная степень «Е» перечеркнута. Кто-то поменял ее на «Б».

Ныряльщики понимали, что означает такое изменение.

— Сукины дети! — сказал Колер. — Послевоенные эксперты изменили этот отчет!

Чаттертон и Колер только недавно узнали о послевоенных экспертах. В качестве исследователей ВМС они должны были после войны составить окончательный отчет о судьбе всех немецких подлодок. В большинстве случаев задание было ясным, а работа экспертов — простой. В редких случаях, когда не было данных по какой-то субмарине, эксперты с трудом «натягивали» объяснения — очень уж не хотелось им оставлять вопросительные знаки в исторических записях.

— Вот что, должно быть, произошло в этом случае, — сказал Чаттертон. — «Густафсон» не топил «U-857». Подлодка пережила атаку бомбами «хеджхог», прошла мимо Бостона, после чего все-таки затонула, но в другом месте. После войны экспертам потребовалось объяснение гибели «U-857», и они сказали: давайте поменяем степень «Е» на степень «Б». Им было плевать на то, что эксперты ВМС военного времени знали, что «Густафсон» не потопил субмарину. Они всего лишь хотели покончить с объяснением гибели «U-857», чтобы заняться другими делами.

Целую минуту ныряльщики только качали головами.

— Что ж, если «Густафсон» не потопил «U-857» возле Бостона, — спросил Колер, — что же тогда произошло с этой подлодкой?

— Нам придется самим это выяснить, — ответил Чаттертон.

Ныряльщики просмотрели различные немецкие документы, и через час у них появился ответ.

Согласно немецким рапортам, «U-857» получила приказ идти на юг, вдоль восточного побережья США. Она недавно атаковала судно в районе Кейп-Код. Нью-Йорк и Нью-Джерси находятся в двухстах милях от этого места, т. е. на юге.

Ни Чаттертон, ни Колер не могли пошевелиться. Это была подлодка, которая соответствовала всем критериям, которые они определили. Она, возможно, стояла в доке рядом с подлодкой, на которой служил Хоренбург, возможно, пережила атаку «Густафсона» и, согласно немецким данным, могла направляться в сторону Нью-Джерси.

— Это должна быть «U-857», — сказал Чаттертон.

— Думаю, мы нашли нашу субмарину, — ответил Колер.

Однако ныряльщикам предстояло просмотреть папки из коробки по «U-879». И тут они снова обнаружили следы вмешательства в историю.

За последние полвека различные эксперты дали три версии судьбы «U-879»: сначала ее объявили бесследно пропавшей, затем — потопленной в канадских водах, в районе Галифакса, далее — потопленной в районе Кейп-Хаттерас, штат Южная Каролина. Изучая другие документы, ныряльщики признали, что последний вывод немецкого историка Акселя Нистле о том, что «U-879» была потоплена в районе Кейп-Хаттерас, соответствовал истине. Но урок был таким же ярким и уже знакомым: «письменная» история ненадежна. Небрежные и неверные оценки попадали в официальные отчеты, и историки всего лишь предполагали, что оценки эти точны, а потом писали рефераты, в которых повторялись ошибки. Если человек не будет готов, как Чаттертон и Колер, забросить работу и потащиться в Вашингтон, чтобы копаться в горах поблекших оригинальных документов, спать в клоповниках, питаться «хотдогами» на улице, выбегать каждые два часа, чтобы сунуть четвертак в счетчик автостоянки, он будет и дальше думать, что в книгах по истории написана абсолютная правда. Уезжая в этот вечер из Вашингтона в Нью-Джерси, Чаттертон и Колер радовались удаче своего расследования — упорному поиску, который фактически доказал, что «U-Who» — это «U-857».

Теперь, вооруженные достаточным свидетельством того, что их затонувшая субмарина — это «U-857», Чаттертон и Колер решили использовать остаток межсезонья 1992–1993 года для окончательного подтверждения своей гипотезы.

Чаттертон поместил объявление в журнале «Просидингз» (издается Институтом ВМС США) о том, что он ищет информацию о потоплении боевым кораблем США «Густафсон» немецкой подлодки «U-857». На объявление откликнулись несколько членов команды «Густафсона», которым было уже по семьдесят с лишним лет. Чаттертон спрашивал их о том дне, когда они атаковали субмарину в районе Бостона.

Хотя этот эпизод войны был для них источником гордости на всю жизнь, никто из них не мог сообщить сегодня больше, чем тогда, в 1945 году. Они сбросили бомбы «хеджхог» и почувствовали запах машинного масла. Это все.

Чаттертону не хватило духа сказать этим людям, воинам, которые охотились за немецкими подлодками, защищая Америку, что потопления, которым они так долго гордились, возможно, и не произошло.

Во время одной из бесед член команды пригласил Чаттертона на предстоящую встречу ветеранов «Гризи Гаса» (Грязный Густафсон). Он попросил Чаттертона рассказать о своих поисках. Когда Чаттертон думал над приглашением, ему в голову пришла самая неожиданная мысль. Он бегал к раненым сквозь град пуль во Вьетнаме, он проникал под своды из искореженной стали внутрь поверженной субмарины, но он боялся, думая о выступлении перед этими пожилыми людьми в час их торжества. Он был уверен, что не может идти на встречу и говорить этим ветеранам, что история, которую они рассказывали внукам о потоплении немецкой подлодки, была неверна, что они ошибались, что «Гризи Гас» промахнулся. Чаттертон поблагодарил ветерана за приглашение и сказал, что не сможет приехать.

Со своей стороны, Колер приступил к поискам большого знатока немецких субмарин. В течение десятилетий Роберт Коппок был смотрителем британских отчетов, относящихся к немецким подлодкам, включая захваченные нацистские документы, и он все еще работал в Министерстве обороны Великобритании в Лондоне. Как сообщил Колеру один архивариус, никто так не разбирался в записях о немецких субмаринах, как Коппок. И ни у кого не было таких разветвленных связей в иногда весьма туманном мире историков, аналитиков и теоретиков подводной войны.

— Он все еще работает там? — спросил Колер.

— С незапамятных времен, — ответил архивариус.

На следующий день Колер позвонил в Лондон.

Сквозь пелену статических разрядов ему ответила женщина: «Скотланд-Ярд. Чем могу вам помочь?»

Колер подумал, что ошибся номером, но не решился повесить трубку, мысль о том, что его соединили со знаменитым форпостом борьбы с преступностью, была слишком захватывающей, чтобы вот так сдаться. Какое-то время он просто вслушивался в разряды статики, представляя себе мужчин в войлочных охотничьих шляпах, кричащих: «Совершено убийство!»

— Это Скотланд-Ярд. Вы меня слышите?

Наконец Колер произнес:

— Вероятно, я набрал не тот номер. Я хотел поговорить с мистером Робертом Коппоком из министерства обороны.

— Одну минуту, соединяю вас с мистером Коппоком, — сказала женщина.

Колер не находил себе места, ожидая услышать Коппока. Впервые в жизни он говорил с англичанином. По другую сторону Атлантики, в своем сводчатом кабинете с серыми шкафами до потолка, с казенной мебелью, окнами с матовым стеклом, седовласый Коппок, восседающий посреди документов об истории подводной войны, взял трубку.

«Ах да, ныряльщик из Нью-Джерси, — сказал Коппок. — Я слышал о вас, сэр. Слежу за вашим приключением с огромным интересом. Эта загадка весьма меня заинтриговала».

Коппок задавал Колеру очень подробные вопросы: об исследованиях ныряльщиков, об «U-Who», о том, с кем они связывались, о Хоренбурге.

Колер ответил на все вопросы, польщенный тем, что Коппок говорил с ним на равных, а не как с парнем из Бруклина, который опаздывал с заменой окна в заведении «Кентукки Фрайд Чикен» (с чем он действительно не успевал). Когда Коппок спросил, не появились ли у ныряльщиков какие-либо версии, Колер рассказал ему об «U-857».

Коппок внимательно его выслушал, потом согласился с тем, что Колер выдвинул убедительный аргумент в пользу того, что затонувшая в Нью-Джерси подлодка — это «U-857». Он спросил, хочет ли Колер, чтобы он просмотрел свои записи и источники и изучил вопрос глубже.

Колер чуть не выпалил «Черт возьми, конечно!». Вместо этого, он сумел произнести: «Да, сэр, я буду вам благодарен за содействие. Большое спасибо».

Ведя грузовик, чтобы спешно заменить окно в «Кентукки Фрайд Чикен», Колер позвонил Чаттертону.

— Джон, я говорил с Коппоком. Ему, должно быть, лет семьдесят пять, но он все еще в деле. Он работает в чертовом Скотланд-Ярде.

— Что он сказал? — спросил Чаттертон. — А вообще, ты даешь…

— Я ему изложил версию об «U-857». Он сказал, что это звучит «убедительно». Ему на самом деле понравилось, и он предложил проверить все по своим документам.

— Чудесно, — сказал Чаттертон. — Мы переживаем удивительное приключение.

— Так оно и есть, — сказал Колер. — Удивительное приключение.

Вскоре после того, как Колер поговорил с Коппоком, ныряльщики связались с Хорстом Бредовом и Чарли Грутцемахером в Германии, настояв на версии «U-857». Оба архивариуса выслушали доказательства, просмотрели собственные записи, задали несколько вопросов, потом согласились: «U-Who» — это почти точно «U-857». Колер вновь набрал Скотланд-Ярд (на самом деле Большой Скотланд-Ярд отличается от легендарного полицейского управления), чтобы еще раз поговорить с Коппоком. Их разговор был недолгим. Коппок сообщил Колеру, что он просмотрел записи и обдумал теорию ныряльщиков. Как и прежде, он вполне допускал, что ныряльщики нашли «U-857».

В первые месяцы 1993 года Чаттертон и Колер продолжали встречаться за пиццей и стейком. Они уже не раздумывали над принадлежностью «U-Who» — этот вопрос был решен. Вместо этого они начали представлять себе, как субмарина встретила смерть. К этому времени они проконсультировались с несколькими специалистами по вооружению. Обстоятельства указывали на одно: субмарина погибла в результате мощного взрыва, который мог произойти от попадания торпеды.

Но чья торпеда? Если бы подлодка союзников выстрелила в немецкую и поразила ее, это было бы обязательно отражено в отчетах. Могла ли одна из торпед немецкой подлодки взорваться изнутри? Невозможно, так как характер повреждений в результате взрыва указывал на удар снаружи подлодки. Оставалось единственное объяснение. Ныряльщики читали о случаях, когда система наведения торпед давала сбои, заставляя торпеду менять направление и идти к своей же субмарине. Эти отклонившиеся от курса торпеды назывались «бегунами по кругу», и они поразили несколько подлодок, выпустивших их.

— Представь, что ты Рудольф Премауэр, командир «U-857», — сказал Коллер Чаттертону за одним из ужинов в «Скоттиз». — Ты прошел через ледяную воду, минуя рой самолетов союзников, от Норвегии до США. Ты едва ушел от морских охотников в районе Бостона. Теперь ты в Нью-Джерси, в нескольких милях от Манхэттена. Ты видишь на некотором расстоянии цель, пускающую дым из трубы. Ты приказываешь команде занять места, забираешься в боевую рубку и поднимаешь штурмовой перископ. Захватываешь цель и отдаешь приказ: «Торпеда пошла!». Торпеда выстреливается из аппарата. Все замолкают и ждут отдаленного взрыва, но ничего не происходит. Потом из отсека акустиков радист докладывает тебе: «„Бегун по кругу“! У нас „бегун по кругу“! Наша торпеда идет на нас!» Премауэр приказывает начать срочное погружение — ведь это их единственный шанс. Теперь это бег наперегонки — субмарина против собственной торпеды, и единственный вопрос: сумеет ли подлодка погрузиться раньше, чем торпеда нанесет удар? Люди делают все, что в их силах, чтобы лодка нырнула. Есть ли у них двадцать секунд? Пять секунд? Никто не знает. Они используют все шансы. Слишком поздно. Семьсот фунтов тринитротолуола. Слишком поздно, черт возьми.

— И это объясняет, почему не было никакого отчета о происшествии в этом районе, — сказал Чаттертон. — Это, возможно, ночь, зима. Когда торпеда поражает субмарину, никто на судне, которое она хотела потопить, не слышал этого, поскольку все произошло под водой. Даже если бы кто-то слышал приглушенный взрыв, черт, это война: приглушенные взрывы звучат повсюду. Субмарина тонет, и никто понятия не имеет, что она потонула.

Минуту оба ковырялись в еде, не проронив ни слова.

— Представь себе, что чувствовал акустик, когда понял, что торпеда возвращается, — сказал Колер.

— Представь себе их уверенность в том, что другого не дано: либо ты умрешь насильственной смертью, либо «бегун по кругу» пройдет мимо, — добавил Чаттертон. — Никакой середины. Ты знаешь, что будет только так и не иначе.

На следующее утро Чаттертон начал рыться в стопке судовых ролей, которые он скопировал в архиве Бредова в Германии. В самом низу оказался список экипажа «U-857». Он пробежал по списку глазами: пятьдесят девять человек с такими именами, как Динст и Кауслер, Логфрен и Вулф. Некоторым из них было по девятнадцать или двадцать лет. Старшим акустиком был Эрих Краге, родившийся 14 марта 1917 года. Если субмарину уничтожила возвратившаяся торпеда, он, возможно, был первым, кто узнал, что она возвращается. Колер просматривал свои книги в поисках фотографий двадцатипятилетнего командира Премауэра. У Чаттертона и Колера было еще два месяца до начала следующего сезона погружений, сезона 1993 года, — достаточно времени, чтобы узнать о последнем годе сражений субмарины, годе, который поглотил людей, найденных ими на дне океана.

В 1993 году Колер собрал коллекцию книг о подлодках, достойную университетской библиотеки. Он разложил эту коллекцию на полу, как мальчишка раскладывает свои бейсбольные наклейки, и разделил ее пополам. Он даст первую стопку Чаттертону для изучения, вторую оставит себе. У них в руках была история людей, проведших последнюю кампанию подводной войны, людей, чьи останки лежали в найденной ими затонувшей субмарине.

Чаттертон и Колер засели в своих домашних кабинетах и начали с первой страницы: примитивные субмарины существовали еще во времена Войны за независимость. Оба задержались на второй странице: торпеда была изобретена британским инженером в 1866 году. Оба не остановились на третьей странице. Ныряльщики хотели знать, что произошло с их подводниками. Они пролистывали книги, чтобы прочесть последние главы, и нашли сотни страниц, буквально пропитанных кровью.

Оказалось, что к концу войны больше тридцати тысяч подводников (примерно из пятидесяти пяти тысяч всего личного состава) погибли, таким образом, уровень потерь составлял около 55 процентов. Ни один из родов войск Германии не нес таких потерь, продолжая при этом сражаться. А субмарины и дальше выходили в боевые походы. Но дела обстояли еще хуже. Немецкому подводнику конца войны, как выяснилось, пришлось, пожалуй, тяжелее всех. Субмарина, уходящая на задание в конце 1945 года (такая как «U-857»), имела шанс на возвращение из похода, равный всего 50 процентам. По статистике, срок жизни подводника в период похода едва дотягивал до шестидесяти дней. Те, кого направляли к американским или канадским берегам, не возвращались почти никогда.

В течение последних нескольких лет ныряльщики прочли дюжины книг о войне, но ни одна из них не потрясла их до такой степени, как эта, особенно ее последние страницы. Читая о бесчисленных потерях, они все же надеялись на более оптимистичный исход, не для нацистов или Германии в целом, но хотя бы для двух-трех подводников, для одного из этих парней, чьи ботинки они нашли аккуратно выстроенными в ряд на борту затонувшей «U-Who». Когда ныряльщики так и не обнаружили никакой надежды для подводников конца войны, они созвонились и сознались друг другу в том, что никогда еще не листали страницы с таким чувством, поскольку никогда до этого они не ощущали, что читают о людях, которые им знакомы.

Судя по всем отчетам, подводники, сражавшиеся в последние часы Второй мировой войны, воевали благородно и храбро, все это время зная, что их шансы на выживание практически равны нулю. Союзники предсказывали мятежи на борту этих обреченных субмарин, но такого ни разу не произошло. Союзники предсказывали, что эти обреченные подлодки будут сдаваться в плен, но такого тоже не было. В январе 1945 года, при том что союзники выслеживали и уничтожали немецкие подлодки с неумолимой регулярностью, Черчилль собрал высшие военные чины и предупредил их о «гораздо более высоком боевом духе», который проявляли экипажи немецких субмарин в море. (Именно то, что побеждаемые подводники продолжали храбро сражаться, не пытаясь выжить, заставляло Чаттертона и Колера читать дальше.)

В октябре 1940 года, победоносного для немецкого подводного флота, известного как счастливые времена, субмарины потопили тридцать три судна, потеряв всего одну лодку. Немецкие субмарины пережили еще одни счастливые времена в начале 1942 года во время операции «Барабанный бой», когда было осуществлено неожиданное нападение на американские корабли в районе восточного побережья США. В ходе этой атаки подлодки придвинулись так близко к американским берегам, что члены команды могли ощущать с палубы запахи леса, наблюдать, как по лесным дорогам разъезжают автомобили, настраиваться на американские радиостанции, передающие джаз, который немцы так любили. Первые недели «Барабанный бой» представлял собой кровавую бойню: субмарины выпускали торпеды по беззащитным кораблям. Части тела, горючее и обломки — все это выбрасывалось на сушу по всему Восточному побережью. В течение пяти месяцев небольшое количество подлодок потопили почти шестьсот кораблей в американских водах, потеряв всего шесть своих субмарин. Это было самое большое поражение ВМС США. В Германии вернувшиеся подлодки встречали с оркестрами, хорошенькие женщины дарили им цветы. Позже Черчилль писал: «Единственное, что по-настоящему пугало меня во время войны, — это угроза со стороны немецких подлодок».

В этом мире уже не безопасно быть Голиафом, если Давид становится невидимым.

Американцы, однако, не долго оставались такими уязвимыми. ВМС стали организовывать конвои: старая морская стратегия, когда боевые корабли эскорта сопровождали группы судов, идущих вместе. Теперь, когда немецкая субмарина обстреливала судно союзников, корабли эскорта оказывались на месте, чтобы обнаружить, догнать и уничтожить ее. По мере усиления конвоев добыча немецких подлодок свелась почти к нулю.

К военным усилиям США присоединились ученые американских лабораторий и университетов. Одним из самых мощных вооружений стал радар. В условиях полной темноты или сильного шторма самолеты и боевые корабли, оснащенные радаром, могли обнаружить всплывшую подлодку даже с большого расстояния. Привыкшие к комфортабельным условиям преимущественно надводных боевых действий, когда могли двигаться значительно быстрее, чем в погруженном состоянии, субмарины вдруг ощутили мощный напор со стороны самолетов союзников, которые появлялись в небе, словно по волшебству. По началу Карл Дёнитц, главнокомандующий немецким подводным флотом, недооценил опасность радара, и его подлодки продолжали гибнуть. Даже когда Германия наконец полностью осознала угрозу, субмарины не могли сделать ничего, кроме как погрузиться и выжидать под водой, что защищало их от радара, но делало слишком тихоходными, чтобы уйти от противника.

Подводная среда таила свои опасности. Корабль союзников, подозревающий, что поблизости от него находится вражеская подлодка в погруженном состоянии, мог воспользоваться сонаром — источником звуковых волн, чтобы выследить ее. Как только луч сонара отразится от металлического корпуса подлодки, она обречена: она не сможет уйти от противника, находясь под водой, и превращается в рыбу в бочке, если решит подняться на поверхность и отбиваться с помощью своих орудий.

Субмарины полагались на радио для связи со своим штабом. Однако их противники использовали и эту зависимость. Ученые разработали систему радиопеленга, известную как «Huff-Duff» (от HF/DF — высокочастотный радиопеленг), которая позволяла кораблям союзников, находящимся в море, фиксировать положение немецких субмарин. Теперь, когда субмарина пользовалась радиосвязью — даже чтобы дать погодную сводку, — она, таким образом, выдавала свое местоположение. Союзники, не теряя времени, направляли группу морских охотников к обнаружившим себя подлодкам.

Возможно, самым большим и убийственным прорывом союзников было раскрытие кода. С самого начала войны немецкие войска кодировали свои сообщения с помощью шифровальной машины «Энигма». Квадратное, похожее на печатную машинку устройство, было способно создавать комбинации из миллионов знаков, и эти комбинации, как полагало верховное немецкое командование, были нераскрываемыми. Это был самый надежный код, который когда-либо создавался. Дешифровальщики союзников оценивали шансы раскрытия кода «Энигмы» без ключа примерно в 150000000000000000000:1, но они все же пытались. Ушли годы исследовательского труда, в котором участвовали, в числе прочих, польские криптологи. В исследованиях помогли захваченная машина «Энигма» и ключевые документы. Целые команды криптографов, математиков, египтологов, ученых, специалистов по кроссвордам, лингвистов и шахматных гроссмейстеров месяцами атаковали «Энигму», построив при этом первый в мире программируемый компьютер, который должен был помочь им в их усилиях. Напряжение умственных сил и моральное давление могло сокрушить их самих, но они не сдавались, и через несколько месяцев, с помощью разведданных, они взломали код — это была одна из самых больших побед интеллекта в XX веке. К концу 1943 года союзники использовали перехваченные сообщения, кодированные «Энигмой», чтобы направлять соединения морских охотников к ничего не подозревавшим немецким субмаринам. Дёнитц подозревал, что «Энигму» могли раскрыть, но эксперты постоянно уверяли его, что вскрыть ее код невозможно. А тем временем союзники продолжали читать сообщения радиообмена и уничтожать немецкие субмарины.

К весне 1943 года немецкие подлодки оказались зажатыми в тисках союзников, для них не осталось безопасных мест во всем океанском просторе. В мае того же года союзные силы уничтожили сорок одну немецкую субмарину, это была катастрофа, которая стала известна как «Черный май» и которую Дёнитц охарактеризовал как «немыслимую даже в моих самых безумных предположениях». Счастливые времена уступили место Sauergurkenzeit, или времени соленых огурцов. Охотники первых лет войны превратились в добычу.

К началу 1945 года у немецких субмарин почти не было шансов не только нанести хоть какой-то урон противнику, но и вообще выжить. На смену элитным боевым кадрам, которые угрожали господством над миром в начале войны, приходили молодые, неопытные подводники. Бомбардировки союзников опустошали немецкие города, Франция была сдана, советские войска вступили на землю Германии. Находясь на борту субмарины, окруженный врагами, которые могли заранее знать все его шаги, член экипажа немецкой субмарины не мог даже и мечтать о безопасной дороге домой. Его Германия переживала падение.

Думая о последних годах подводной войны, Чаттертон и Колер, независимо друг от друга, почувствовали особую гордость за изобретательность и упорство союзников. Они гордились способностью Соединенных Штатов подняться против одной из самых ужасающих угроз в истории человечества и бороться с ней до тех пор, пока мир вновь не обрел безопасность. И все же ни один из них не мог забыть о членах экипажа, лежащих мертвыми в затонувшей подлодке, которую они нашли. Они не делились своими чувствами с женами, коллегами по работе или друзьями. Вместо этого они решили снова встретиться в «Скоттиз».

На этот раз их разговор отличался от тех, которые ныряльщики вели между собой во время предыдущих обедов. До этого Чаттертон и Колер говорили в более широком смысле — поиски, теории, стратегии, великие идеи о раскрытии тайны «U-Who». Теперь, имея представление о чувстве безысходности немцев в последний период подводной войны, они стали мыслить более узко, их идеи касались теперь жизни людей, останки которых им удалось найти.

Снова и снова они спрашивали друг друга: «Как эти люди могли продолжать сражаться?» Ответ частично содержался в высказывании Дёнитца, в котором он характеризовал команду субмарины. Он называл их «Schicksalsgemeinschaft» — сообществом, связанным судьбой, когда каждый человек «зависит от другого человека, поэтому они связаны клятвой». Для ныряльщиков такая братская общность казалась самым благородным чувством, и, похоже, именно это чувство характеризовало их дружбу.

Был еще один ответ, о котором оба ныряльщика думали, но о котором ни один из них не говорил вслух. Большинство людей, казалось им, шли по жизни, так и не познав самих себя до конца. Человек может считать себя благородным, храбрым или справедливым, думали они, но, пока это не пройдет настоящую проверку, оно так и останется всего лишь мнением. Это более, чем что-либо другое, поражало ныряльщиков в немецких подводниках, сражавшихся в конце войны: зная о тщетности своих усилий, они выходили в море, готовые нанести удар. Прощаясь в этот вечер, каждый из ныряльщиков думал, выдержат ли они такую же проверку. «U-Who» забрала уже жизни трех ныряльщиков. Чаттертон и Колер могут сейчас отступить и отказаться от попыток окончательной идентификации — они уже были уверены в принадлежности подлодки. По дороге домой в этот вечер оба думали так: «Что можно будет сказать обо мне, если я сдамся? Чего я буду стоить, если жизнь будет меня испытывать, а я даже не попытаюсь устоять?»

ГЛАВА 11

НЕПОЛУЧЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

В конце мая 1993 года, когда жители Брилля все еще раскачивались после зимней спячки, ныряльщики зафрахтовали «Искатель» для первого в сезоне похода к затонувшей рубмарине. К этому времени Чаттертон и Колер уже называли эту подлодку «U-857» и даже заявляли о своем открытии перед собраниями ныряльщиков. Многие задавали им вопрос, с какой целью они собираются продолжать поиски в таком опасном месте кораблекрушения теперь, когда они уже идентифицировали подлодку. Ныряльщики отвечали, что пока не найдут доказательств на самой лодке, все остальное будет оставаться только чистой гипотезой. Они до сих пор шли на такой риск вовсе не ради одних только предположений.

Первый рейс к субмарине был запланирован на 31 мая 1993 года, День Поминовения. По дороге к причалу «Искателя» Чаттертон и Колер ощущали небывалый подъем. Чаттертон сделал очень важные открытия на борту затонувшей подлодки и побывал в таких ее местах, в которые никто из других ныряльщиков заглянуть не отваживался. Он был неутомим в своих поисках, и его умозаключения привели к таким выводам, которые даже самые авторитетные в мире исследователи подводной войны не оспаривали.

У Колера были аналогичные ощущения. Два года тому назад он был ненасытным охотником за трофеями и одним из «Атлантических искателей кораблекрушений». Он жил, чтобы взметать дерьмо до самого неба, а в перерывах устраивать ад на земле. Когда он узнал о подлодке и ощутил душу ее экипажа, когда он увидел, как Чаттертон посвящал целые погружения видеосъемке для последующего исследования, как он проводил поиск с самого начала (и результаты этого поиска вносили изменения в написанную историю), челюсти его привычек разжались, и он воспринял себя не просто как ныряльщика, а как исследователя, который продолжает путь к конечному пункту своей детской мечты.

Но не все радовались таким переменам. В межсезонье некоторые дружки Колера из числа «Атлантических искателей кораблекрушений» яростно обвиняли его в предательстве. «Ну что, ты теперь ныряешь со своими новыми дружками, да? — спрашивали они, когда Колер находил время присоединиться к их походам. — Как тебе ныряется с этим гадом, который поставил решетку на „Дориа“?»

Какое-то время Колер очень болезненно реагировал на все их выпады. Эти друзья привели его в мир глубоководных исследований, и именно их наука помогла ему остаться в живых. Чаттертон видел, как все это неприятно Колеру, и всегда поддерживал его. «У твоих друзей есть планы на этот сезон, — говорил Чаттертон. — Снова погрузиться к „Орегону“, снова пойти к „Сан-Диего“. Что им надо, еще одна тарелка с „Орегона“? Еще одна ваза наподобие тех двенадцати, которые они уже нашли? Это — дерьмо, Ричи. Это противоречит духу ныряльщиков. Ты ведь на это не клюешь. Если бы клевал, ты бы не нырял к подлодке».

Колер всегда отвечал ему так: «Ты прав, Джон. Для меня все изменилось».

Все на самом деле изменилось, и настолько, что Колер посвятил часть межсезонья, чтобы перейти на тримикс. Он видел, как погружения Чаттертона и Юрги становились все более безопасными и эффективными благодаря новой газовой смеси. К тому же он считал, что Рузы погибли из-за того, что решили всего один раз вернуться к воздушной смеси. Колер действительно был охвачен такой решимостью, что бросил курить, чтобы улучшить свои физические возможности под водой.

Автомобильная стоянка Брилля казалась всем прибывающим на «Искатель» более безлюдной, чем обычно, однако, никто не удивлялся. Если гибель Фелдмана создала «U-Who» репутацию смертельной ловушки, то смерть Рузов окончательно закрепила за ней этот образ. В сообществе ныряльщиков поговаривали, что есть тысяча способов погибнуть в этом месте кораблекрушения, что если тебя не убьет глубина, то это сделают свисающие стальные прутья или беспорядочное нагромождение проводов внутри нее. Участие в экспедиции стоило дорого — 150 долларов только за доставку. Трофеи, достойные каминных полок, практически отсутствовали. Шумиха в прессе уже давно улеглась. Ныряльщики, спускавшиеся на такие глубины, хотели добычи, и они хотели жить. Большинство из них ответили на предложение идти к субмарине: «Спасибо, не надо».

Собравшиеся на борту «Искателя» ныряльщики пожали друг другу руки и начали обмениваться впечатлениями от межсезонья. Около полуночи со стороны «Жуткого бара» к «Искателю» направился человек, больше напоминавший скелет. Все смолкли. Силуэт приближался, волоча ноги через автостоянку, и вскоре подошел к причалу. «Это Билл», — прошептал кто-то.

Лицо Нэгла было совершенно желтым и покрыто багровыми шрамами. Волосы жирные, футболка грязная. Он весил не больше 120 фунтов, кожа свисала с ног, а оставшийся от живота бугорок был единственным воспоминанием о былых аппетитах этого человека. Под мышкой он нес бойскаутский спальный мешок, которым пользовался с тех пор, как был еще мальчишкой, тот самый, который он брал с собой, когда снял колокол с «Андреа Дориа», будучи одним из властителей подводного мира.

Ныряльщики с трудом изобразили приветливые лица. «Здорово, Билл, — сказал один. „Искатель“ в отличной форме, Билл», — подхватил другой. Когда судно отходило в эту ночь от причала, все на борту были благодарны, что Чаттертон и Кроуэлл тоже идут с ними.

По дороге к месту потопления «U-Who» ныряльщики в последний раз обсудили свою стратегию. Паккер и Гатто, возможно, одна из лучших команд ныряльщиков к затонувшим судам во всей стране, проникнут в машинное отделение. Помимо того, что в этом отделении помещались мощные дизельные двигатели субмарины, здесь же находились приборные панели, телеграфные аппараты и прочее оборудование, на котором мог быть выгравирован номер подлодки. До этого проход в машинное отделение был невозможен: он был заблокирован массивной частью воздухозаборной системы, упавшей с верхней части субмарины. Паккер и Гатто, тем не менее, были готовы устранить препятствие, даже если понадобятся веревка и несколько подъемных надувных мешков. В условиях замкнутого пространства это была рискованная операция. Но такой проход обеспечит дополнительное преимущество. Получив доступ в машинное отделение, ныряльщики смогут также пройти в соседний электродвигательный отсек — еще одно отделение, до сих пор недоступное для ныряльщиков.

План Чаттертона был проще. Он вернется в носовой отсек затонувшей подлодки — в радиорубку, отсек акустиков, жилой отсек командира, унтер-офицерский жилой отсек, т. е. зоны, которые он уже обследовал. Попав туда, он практически перестанет двигаться. «Это вопрос видимости, — объяснял он Юрге на борту судна. — Это все равно, что смотреть на большую кучу мусора, пока одна мелкая вещь в этой куче не начнет отличаться от всего остального. Я буду искать проблеск порядка в этом хаосе. Думаю, что если начну копать, то никогда не увижу ничего, кроме кучи мусора. Но, если я буду неподвижен, если я буду смотреть достаточно долго, думаю, я замечу что-нибудь».

У Колера был аналогичный план. Во время своих исследований в период межсезонья он видел десятки фотографий, на которых немецкие подводники держали в руках зажигалки или карманные часы с номером или эмблемой их субмарины. Так же, как и Чаттертон, он считал, что важные предметы находятся в передней части затонувшей субмарины, где члены экипажа спали и хранили свои личные вещи. Однако, в отличие от Чаттертона, он собирался копать, доверяя своим рукам заменить глаза в облаках черного ила, которые поднимутся в результате его усилий. Он был готов проникнуть куда угодно, но только в такие места, где, по всей вероятности, не было человеческих останков.

Утреннее солнце разбудило всех своим сиянием. Как и в прошлый сезон, Чаттертон и Колер нырнули вместе. Колер вдохнул в себя тримикс — колдовской газ, который, как он раньше свято верил, убивает своих языческих последователей. Он не умер. На глубине 100 футов он прислушался к своему сознанию, проверяя, нет ли наркоза, а Чаттертон смотрел, как Колер проверяет себя. Никаких «барабанов». На глубине 200 футов Колер остановился, чтобы увидеть окружающую обстановку. Если бы он дышал воздушной смесью на такой глубине, его зрение уже сузилось бы. «Невероятно, — подумал он. — Это все равно, что после портативного телевизора на кухне пойти в кинотеатр». Он знаком дал понять Чаттертону: «О’кей». Чаттертон расплылся в улыбке. Оба ныряльщика проникли внутрь затонувшей подлодки и поплыли к отсеку, в котором погибло так много членов экипажа, отсеку, в котором качество видимости сыграет ключевую роль.

Колер пробирался дальше, оказавшись в жилом отсеке унтер-офицеров — месте, которое было усеяно костями. Чаттертон остановился в жилом отсеке командира лодки. Он особо ни с кем не делился, но полагал, что у него есть шанс обнаружить здесь судовой журнал субмарины — КТВ. Предметы с читаемыми записями сохранялись и на более старых затонувших судах, и КТВ станет важнейшей находкой: непосредственный отчет о задании подлодки, цели, надежды, страхи и гибель. Если КТВ до сих пор существовал, только спокойный взгляд может его обнаружить. Чаттертон замер.

Поначалу беспорядок в жилом отсеке командира, как и ожидал Чаттертон, выглядел кучей мусора. Он расположился и стал вбирать в себя окружающую обстановку. Пока только мусор. Шли минуты, он продолжал всматриваться, и первые проблески порядка стали, как бы танцуя, отделяться от хаоса.

«Этот предмет имеет форму», — подумал Чаттертон, потянувшись вперед к кучке обломков. Он вытащил нетронутый кожаный ботинок.

«Этот кусок металла более гладкий, чем остальные», — размышлял он, протягивая руку к другой кучке мусора. На этот раз он вытянул сигнальную ракету.

«Этот коричневый предмет не природного происхождения», — думал он, просовывая руку сквозь груду деревянных щепок. Он вытянул индивидуальный акваланг экстренного всплытия — полный комплект с небольшим кислородным баллоном, дыхательным аппаратом и жилетом.

За двадцать минут Чаттертон нашел три важных предмета, которые просмотрел во время предыдущих посещений носовых отсеков. На каждом могли быть надписи. Акваланг мог быть наиболее вероятным таким предметом. Когда они были в Германии, Хорст Бредов настоятельно советовал ныряльщикам поднять именно это устройство — мини-баллон и прорезиненный загубник, которые подводники использовали для экстренной эвакуации с тонущей подлодки. Члены экипажа очень часто наносили внутри них свои имена. Во время подъема к «Искателю» Чаттертон ощущал особую гордость, хотя все это время он никак не мог объяснить себе ее причину. На глубине 20 футов, когда он увидел над собой качающееся на волнах судно, он все понял. Распознав красоту среди хаоса обломков, он совершил то, что сделало Нэгла знаменитым, а его давнишней мечтой было научиться нырять, как Билл Нэгл. Когда Чаттертон взобрался на борт, Нэгл с трудом притащился, чтобы осмотреть трофеи. Чаттертон ощущал душок от его тела и видел его грязные волосы. Он обнял капитана за плечи и попросил помочь ему снять снаряжение. Это было приятное чувство. Чаттертон думал, что его мечтой остается нырять, как Нэгл.

Колер взобрался на судно вслед за Чаттертоном и сбросил с себя баллоны. Он нашел только осколки кофейника, поэтому кинулся к столу, чтобы осмотреть находки Чаттертона. Ныряльщики поместили ботинок, сигнальную ракету и акваланг в ведро с пресной водой и начали их промывать. Нэгл достал сначала ботинок и оттер въевшуюся грязь полотенцем. Ныряльщики сгрудились вокруг, пытаясь рассмотреть имя, инициалы или другие надписи. Ботинок был чистым — хозяин не оставил на нем никаких пометок.

Затем Нэгл достал из ведра сигнальную ракету в форме патрона от дробовика. Ее выстреливал член экипажа в воздух из ракетницы в случае бедствия. Он потер ее круговыми движениями, словно кувшин с джином. В ответ появилась надпись на немецком. Но это было всего лишь название изготовителя и калибр ракеты.

Оставался только акваланг экстренной эвакуации. Он состоял из коричневатого спасательного жилета из прорезиненного брезента, черного растрескавшегося резинового шланга и оранжевого загубника, алюминиевого кислородного баллона величиной с термос, с помощью которого подводник мог дышать в экстренных ситуациях. Из трех поднятых со дна предметов он был в наихудшем состоянии. Большая его часть была изъедена океанской средой. Кислородный баллон был помят в середине и погнут, отчего потерял форму. Нэгл оттирал аппарат. Грязь отпадала. Надписей не было. Нэгл оттирал дальше. На Этот раз на рукоятке загубника появились крошечный орел и свастика.

— Там есть какое-нибудь имя? — спросил Колер.

Нэгл потер еще немного.

— Никакого имени, — сказал Нэгл. — Похоже, он мог принадлежать любому из них.

Надежды Чаттертона улетучились с борта «Искателя», испарившись в утреннем бризе.

— Ноль из трех, — сказал он. — Этот корабль — крутой сукин сын.

Он взял акваланг экстренной эвакуации и поместил его в свой кулер. «Стоит взять его домой, очистить и просушить, — сказал он, обращаясь к Юрге. — Кто знает, может быть, я увижу какие-то надписи, когда брезент полностью высохнет».

Паккер и Гатто поднялись по трапу с более оптимистичными новостями. Упавшая часть воздухозабора, перекрывшая вход в машинное отделение, во время межсезонья сдвинулась — подарок от зимних штормов. Внутри группа видела несколько инструментов и механических частей, на которых мог быть выгравирован номер субмарины. Еще одно погружение — и у них будет время, чтобы начать осмотр.

— Какую часть машинного отделения вы сумели увидеть? — спросил Колер.

— Немного, — ответил Паккер. — Было видно всего около десяти футов внутри. Там еще одно большое препятствие, которое загораживает дальнейший проход. Все еще невозможно проникнуть в электродвигательный отсек. Но, думаю, мы продвинулись достаточно далеко, чтобы найти что-то важное.

— Поздравляю, — сказал Чаттертон. — Думаю, у вас, парни, все получится.

Неспокойное море и резко ухудшающаяся видимость помешали завершить все следующие погружения. Когда Нэгл поднял якорь и деликатно разбудил двигатели судна, многие ныряльщики вслух мечтали о чудесных находках, которые Паккер и Гатто поднимут из машинного отделения, когда им предоставится очередная возможность. Сначала дискуссию возглавлял Чаттертон, вспоминая о сокровищах, которые он видел в таком же отсеке «U-505» в чикагском музее. Но вскоре после начала разговора Чаттертон стал молчаливым и все смотрел на свой кулер, представляя внутренность побитого временем акваланга экстренной эвакуации. Он думал о том, существует ли порядок внутри этого изломанного предмета, он думал об этой субмарине, в которой все было не так, как представлялось.

Чаттертон вернулся домой после экспедиции в День Поминовения около полуночи. Он спокойно распаковал снаряжение, стараясь не разбудить жену. Когда остался только кулер, он выудил оттуда акваланг экстренной эвакуации и пошел в гараж. Полки со всех сторон ломились от трофеев, поднятых с затонувших судов, превратив гараж в музей его подводных приключений. Он нашел место для потрепанного акваланга рядом с многолетним «урожаем» сервизных тарелок, столового серебра и фарфора с борта «Андреа Дориа». Он полагал, что потребуется несколько дней, чтобы его трофей полностью просох. Дома Чаттертон умыл лицо и подумал: «Паккер и Гатто будут теми, кто найдет доказательство принадлежности субмарины».

Несколько дней спустя Чаттертон отправился в гараж, чтобы проверить акваланг экстренной эвакуации. Когда он открыл двери, его взору представилось жуткое зрелище: разбитый фарфор был разбросан по всему полу, осколки стекла врезались шрапнелью в стены и потолок, толстая деревянная полка частично лежала на полу, частично свисала со стены. «Кто-то взорвал мой гараж, — произнес Чаттертон вслух. — Кто-то пришел сюда с бомбой».

Все еще ничего не понимая, он нашел метлу и стал подметать. Практически ничего из выставленного на полках не уцелело. Он продолжал мести. Среди мусора он увидел блестящий серебристый металлический предмет — это был кислородный баллон акваланга эвакуации, но он больше не был цилиндрическим и запаянным, теперь он был плоским, как вскрытый и выдавленный тюбик зубной пасты. «Проклятье, — подумал Чаттертон. — Взорвался кислородный баллон. Эта штука была действующей. Акваланг эвакуации поднял на воздух мой гараж».

Чаттертон внимательнее осмотрел расплющенный цилиндр. Взрыв сорвал с него полувековое наслоение — то, что нельзя было удалить обычным стиранием. Чаттертон поднес баллон ближе к глазам. На расплющенном металле была отпечатана надпись: 15.4.44.

Чаттертон тут же сообразил, что означает эта надпись, и побежал в дом, чтобы позвонить Колеру.

— Ричи, дружище, кислородный баллон взорвал мне гараж, — сказал он.

— Что?

— Акваланг для экстренной эвакуации. Помнишь кислородный баллон? Он был все еще заряжен. Я оставил его просохнуть в гараже. Наверное, он взорвался из-за коррозии. Все мои вещи с «Дориа», которые были в гараже, уничтожены. Мой гараж напоминает зону боевых действий. Но взрыв дал нам ключ, на баллоне есть дата: пятнадцать-точка-четыре-точка-сорок-четыре — по-европейски это означает 15 апреля 1944 года. Это дата гидростатического испытания, дата, когда баллон проверили и сертифицировали как годный.

— Это значит, что лодка вышла в море после 15 апреля 1944 года, — сказал Колер.

— Точно.

— Я мигом к тебе.

Чаттертон вернулся в гараж. Он взял метлу, но мести не мог. Только теперь до него дошло, как ему повезло с этим спасательным аквалангом. Он держал его целый час в сумке, проходя декомпрессию, вплотную рассматривал его на борту «Искателя», держал его вблизи бензобака своего грузового пикапа, двигал его по гаражным полкам. Пока он ждал Колера, его сознание полностью занимали две мысли. Во-первых, становилось очевидно, что их затонувшая лодка — это «U-857», которая вышла в поход в феврале 1945 года. И во-вторых, ныряльщики, по всей видимости, подошли к разгадке тайны слишком близко, и, как бы безумно это ни звучало, возможно, погибшие подводники начали защищаться.

Через несколько часов после взрыва в гараже Чаттертон позвонил майору Грегори Вайденфелду, историку Гражданского воздушного патруля, который упорно доказывал, что два обычных гражданина на частном самолете потопили немецкую подлодку в районе Нью-Джерси в 1942 году.

— Послушай, Грег, — сказал Чаттертон. — Мы нашли дату гидростатических испытаний спасательного акваланга, которая доказывает, что потопленная субмарина оказалась в этом месте в период после 15 апреля 1944 года. Это исключает вероятность того, что это была ваша подлодка. Мне жаль.

Некоторое время Чаттертону казалось, что он слышит, как Вайденфелд пытается взять себя в руки. Он не помнил никого, кто с таким пылом защищал воспоминания людей, обойденных почестями.

— Спасибо, Джон, — произнес Вайденфелд. — Это значит, что там есть еще одна субмарина, которую вам предстоит найти.

Через несколько дней Чаттертон получил известие о том, что его друг, ветеран подводной войны, Карл-Фридрих Мертен скончался в возрасте восьмидесяти семи лет. Известие не было неожиданным, поскольку Мертен болел последнее время. И Чаттертон знал, что с уходом из жизни Мертена, а также после прощания с Вайденфелдом закрылась одна из страниц в исследованиях ныряльщиков. В течение года Чаттертон, Колер и Юрга считали «U-157» (благодаря информации от Гражданского воздушного патруля) и «U-857» (благодаря сведениям Мертена о его соратнике Вайнгертнере) наиболее вероятными решениями разгадки. Они полностью свыклись с этими версиями и считали этих людей друзьями.

Погода и другие фрахты не позволили «Искателю» вернуться к «U-Who» до 31 июля. Поэтому ныряльщики едва могли усидеть на месте после того, как судно через два месяца после первой в этом сезоне экспедиции наконец вышло в направлении затонувшей подлодки. Это будет поход, когда Паккер и Гатто начнут поднимать трофеи из дизельного отсека.

На следующее утро Чаттертон и Колер нырнули и направились в сторону носовых отсеков субмарины — места, где, как они все еще полагали, можно найти предметы, идентифицирующие затонувшую подлодку. Как и раньше, Чаттертон внимательно рассматривал место, наполненное обломками. В жилом отсеке командира на самом видном месте он увидел бинокль. «Я был тут много раз, но никакого бинокля не было, — думал Чаттертон. — Я никак не мог его пропустить». Чаттертон поднял бинокль и поднес его к маске. Оптика частично отсутствовала, и большая часть прибора была покрыта морской растительностью. Если бинокль принадлежал командиру, возможно, под слоем налета было его имя. Последующие поиски Чаттертона многого не принесли. Все это время он думал о том, как символично было найти бинокль во время спуска, посвященного созерцанию.

Колер продолжал поиски в унтер-офицерском отсеке. Он тщательно избегал кладовочки, где были аккуратно расставлены ботинки подводников, а также других зон в отсеке, полных человеческих останков. В куче ила он увидел предмет, который принял за чашу, и поднес его к маске, чтобы рассмотреть. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что он держит в руках череп. Ил высыпался из глазниц и носовой полости. Год назад он поддался бы панике и швырнул бы этот череп назад в груду обломков. Но теперь он продолжал держать его и смотреть ему в глаза. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы установить ваши имена, — произнес Колер вслух. — Ваши семьи должны знать, где вы».

Пора было покидать затонувший корабль. Он взял череп и осторожно положил его так, чтобы тот мог смотреть внутрь отсека и на своих товарищей.

На поверхности Чаттертон и Колер отмывали бинокль. Прибор не был никак помечен. Теперь им не оставалось ничего, кроме как ждать возвращения Паккера и Гатто, отправившихся работать в многообещающем дизельном отсеке. Через час эта команда поднималась по трапу. Сумку Паккера распирало. Он раскрыл сетчатый контейнер и вынул оттуда манометр величиной с суповую тарелку — один из приборов, который, как знали из книг Чаттертон и Колер, имел на себе номер субмарины. Ныряльщики сгрудились, чтобы лучше все видеть. На алюминиевой шкале манометра были выгравированы орел и свастика. В остальном шкала имела только соответствующие слова и цифры. Паккер протер корпус манометра, и он почти рассыпался у него в руках. Так же, как в случае с табличками на задвижках торпедных аппаратов, прибор был изготовлен из дешевого недолговечного металла, который Германия применяла в конце войны из-за недостатка сырья. Вывод был неутешительным: другие предметы внутри дизельного отсека, включая опознавательные бирки, были, скорее всего, сделаны из такого же низкосортного материала и вряд ли пережили воздействие морской среды.

Сильнейшие течения заставили сократить по времени большинство из последующих погружений. Этим вечером, когда «Искатель» разрезал черно-голубую Атлантику по пути к Бриллю, мало кто из ныряльщиков мог придумать, о чем говорить. В рулевой рубке, пока Нэгл ворчал: «Эта проклятая подлодка…», Чаттертон сделал короткую запись в своем дневнике: «Что дальше?»

В течение следующих шести недель «Искатель» четыре раза выходил к затонувшей субмарине. Паккер и Гатто продолжали работать в доступной зоне дизельного отсека. Они собрали великолепные и интересные предметы: приборную панель, пластмассовые таблички, даже телеграф, устройство, с помощью которого отдавались команды, например: Стоп машина, Полный вперед и Погружение. Все надписи были технические; ни одна из них не идентифицировала подлодку. Дальнейший доступ в отсек был закрыт массивной стальной трубой, которая валялась в узком проходе между дизельными двигателями. Колер узнал в этой трубе эвакуационную шахту, вертикальный туннель с лестницей внутри, с помощью которого члены команды могли покинуть тонущую подлодку. Теперь, заклиненная между двигателями эвакуационная шахта, которая тянулась от пола до потолка, блокировала малейшую возможность прохода дальше в дизельный отсек и в соседний с ним электродвигательный. Потеря казалась небольшой, учитывая, что все те предметы, которые до сих пор подняли на поверхность Паккер и Гатто, не дали ничего в плане идентификации субмарины. Мало верилось в то, что в остальных технических отсеках находилась разгадка принадлежности затонувшей лодки.

— Парни, можете оставить себе все эти приборы, — сказал Чаттертон ныряльщикам. — Я заберу домой схемы.

— Боже, Джон, этот набор хирургических инструментов — классная находка, единственная в своем роде, — произнес кто-то. — Ты не можешь от нее отказаться.

— Я хочу идентифицировать подлодку, — ответил Чаттертон. — Набор для этого бесполезен. Он ваш.

Во время следующей экспедиции Чаттертон обнаружил в жилом отсеке командира хронометр — часы, по которым сверялось время на субмарине. Это было еще одной важной находкой. Так же, как в случае с набором хирургических инструментов, он увидел хронометр, который лежал на видном месте в отсеке командира — он осматривал его множество раз. На поверхности Чаттертон осмотрел изящный прибор в надежде найти свидетельство принадлежности лодки. Однако кроме орла и свастики на нем не было никаких других пометок. Чаттертон размахнулся, чтобы швырнуть хронометр в деревянном футляре за борт.

— Какого черта ты делаешь? — спросил подбежавший к нему Колер.

— Эта коробка ни о чем нам не говорит, — сказал Чаттертон.

— Это потрясающая находка! Ты спятил? Это находка всей твоей карьеры!

— Это не имеет значения.

— Дай мне часы и футляр, — попросил Колер. — У меня есть один знакомый реставратор. Дай мне все это, и я принесу тебе красоту, которую ты поставишь дома.

— Делай что хочешь, Ричи.

— Боже, Джон, что с тобой происходит?

По пути назад в Брилль этим вечером Чаттертон рассказал Колеру о том, что же с ним происходит. Он начал сезон погружений с горячим оптимизмом, уверенный, что присущие ему упорный труд, тщательное планирование и интуиция окупятся и приведут его к идентификации субмарины. Теперь, когда прошло четыре месяца и сделано шесть рейсов, его обуревают самые разные безумные мысли. Он впервые обеспокоился тем, что «зеленый» ныряльщик заберется по трапу «Искателя» с опознавательной биркой, прилипшей к ласту, став случайным, но официально признанным открывателем номера «U-Who».

«Меня не волнует то, кто получит признание, — говорил он Колеру. — Просто это будет означать, что мой подход не действует».

Его беспокоило то, как они с Колером могли проглядеть такие важные предметы во время предыдущих экспедиций, чтобы обнаружить их сейчас на самом видном месте. «Как будто члены экипажа выдают мне все эти предметы по одному, — сказал Чаттертон. — Но это не то, что мне нужно».

Как будто они говорят между собой: «Эй, давайте отдадим ему бинокль, он возьмет его и уберется».

Колер отставил в сторону свое пиво. «Послушай, Джон, у нас получится, — сказал Колер. — Если мне даже придется грести сюда на каноэ, я все равно доведу дело до конца. Я с тобой. Я верю в то, что мы делаем. Давай и дальше стараться. Ты мне только скажи, что нужно, и я это достану. Мы не отступим».

Вот тогда Чаттертон понял, что значил Колер. Он был первоклассным ныряльщиком, одним из лучших, страстным и творческим исследователем. Но самое главное — он верил в их дело, и когда Чаттертон смотрел, как Колер протягивает ему руку для пожатия, он знал, что это был самый важный момент. В поиске, который требовал от людей настоящего познания самих себя, непоколебимая вера в то, что у них все получится, преодолела все невзгоды. Чаттертон пожал Колеру руку. «Мы не отступаем», — сказал он.

Даже когда пришел октябрь, Чаттертон и Колер полагали, что сумеют выжать еще один или два похода к «U-Who». Нэгл, однако, был другого мнения. Отощав почти до состояния скелета, он уже не был в состоянии командовать «Искателем».

Его дела приходили в упадок. Когда к нему обращались клиенты по поводу фрахта, Нэгл говорил буквально следующее: «О, это отличный заказ, но как насчет вот чего. Да пошли вы все! Я умираю! Мне плевать на вас и ваши лучезарные улыбки, на ваши затонувшие в искусственных рифах поганые корабли! Мне всегда было на вас наплевать! До вас не доходит? Я скоро умру! До свидания!» Сезон завершался, и Чаттертону было больно смотреть на своего старого друга и наставника.

В октябре подружка Нэгла срочно доставила его в больницу с горловым кровотечением. Из-за многолетнего алкоголизма у него было варикозное расширение вен в горле, и теперь произошел разрыв этих вен. Врачи в экстренном порядке направили его в операционную и прижгли поврежденный участок. В реанимационном отделении ему сказали: «Еще пятнадцать минут, и вы истекли бы кровью. Если будете и дальше употреблять алкоголь, даже по одной порции, в следующий раз мы можем вас не спасти».

Подружка порвала с Нэглом, пока тот был еще в больнице. Она не могла смотреть, как он убивает себя. Через несколько недель Нэгл выписался из больницы и по дороге домой зашел в винный магазин. В этот вечер, осушив почти целую бутылку водки, он истек кровью и умер. Билл Нэгл, один из самых выдающихся ныряльщиков всех времен, человек, который поднял судовой колокол с «Андреа Дориа», умер в возрасте сорока одного года.

Ныряльщики со всего северо-восточного побережья США собирались приехать в Пенсильванию на похороны Нэгла. Чаттертон, один из ближайших его друзей, ехать не собирался. Колер не мог понять такого решения.

— Что значит, ты не поедешь на похороны? — спросил Колер.

— Человек в ящике — не Билл Нэгл, — сказал Чаттертон. — Человек в ящике убил моего друга.

— Ты должен поехать, — настаивал Колер. — Ты должен попрощаться с другом.

Чаттертон не смог заставить себя поехать. На похоронах Колер и другие ныряльщики подняли гроб с Нэглом. Помогая нести Нэгла к могиле, он все удивлялся тому, насколько легок их груз. «Будто внутри никого нет», — думал он и именно в этот момент, как никогда, очень хотел, чтобы Чаттертон оказался рядом.

Со времени обнаружения «U-Who» прошло три сезона. Несмотря на уверенность в том, что затонувшая лодка — это «U-857», Чаттертон и Колер ни на шаг не продвинулись к доказательству своей гипотезы, они были практически на том же месте, что и в 1991 году.

Когда зима заявила свои права на Нью-Джерси, Чаттертон заметил, что его брак дает трещину. Пока он бился над тайной «U-Who», Кэти стала одной из мировых чемпионок по стрельбе из пистолета. Несовпадающие графики сокращали время, которое пара проводила вместе, а разные интересы наполняли их совместное время неловкостью. Когда Кэти спрашивала его, почему он так одержим тайной этой подлодки, Чаттертон отвечал ей: «Это для меня проверка. То, как я поступаю с этой подлодкой, говорит о том, какой я человек».

Ни Чаттертон, ни Кэти не опасались за отдаленное будущее их брака, они все еще любили друг друга и давали друг другу возможность заниматься любимым делом. Но иногда, когда Чаттертон отрывал взгляд от письменного стола и понимал, что они не разговаривали с Кэти уже несколько дней, это напоминало ему о том времени, когда он был ловцом гребешка. В то время довольно часто на тянувших сети рыбаков падала тень, заставляя людей пристально вглядываться вдаль, чтобы увидеть ее источник, а это всегда была огромная волна, готовая наброситься на судно. Теперь, сидя дома, Чаттертон начал ощущать эту тень.

Дома у Колера, в пяти милях от Чаттертона, волна уже ударила в судно. Больше года он и его жена Фелиция ругались по поводу его отсутствия в семье — это было тяжело для нее, для двоих маленьких детей, для десятилетней дочери Фелиции от первого брака. Она терпела неизбежное зло в виде стекольного бизнеса Колера: компания разрасталась и требовала почти постоянного внимания по мере того, как Колер ее расширял. Но она менее терпимо относилась к тому, как Колер проводил свое свободное время. Он посвящал почти каждый день в году «U-Who» — нырял к ней, исследовал ее, встречался с Чаттертоном, мотался в Вашингтон. У них с Фелицией случались практически ежедневные стычки. Фелиция постоянно твердила: «Если ты откажешься от ныряния, наша семейная жизнь улучшится». Эта заезженная пластинка вывела Колера из себя. К Рождеству 1993 года их союз был расторгнут. Она переехала с детьми в Лонг-Айленд, а он снял холостяцкое жилье на северо-восточной оконечности побережья Джерси. Он настоял на праве видеться с детьми каждые выходные.

Месяц или два Колер наслаждался вновь обретенной свободой. Он встречался с молодыми красотками, танцевал в ночных клубах, беспрепятственно читал свои книги о субмаринах. Но он скучал по своему сыну Ричи, дочери Никки и падчерице Дженнианн. Воскресных посещений явно не хватало. Он начинал подумывать о воссоединении с Фелицией, но полагал, что она на это не согласится, если он не бросит подводное плавание, а это для него равнозначно отказу от еды. Когда февраль 1994 года заморозил пляжи возле его дома, он твердо решил, что надо что-то менять, он не мог больше без детей, которых когда-то каждый день провожал в школу.

В конце февраля на имя Чаттертона и Колера пришло письмо от Роберта Коппока из Министерства обороны Британии. Стоя в халате и держа в руке чашку кофе, Чаттертон начал читать:

«U-869»… получила [первоначальный] приказ следовать к восточному побережью США [и] патрулировать в зоне… примерно в 110 милях к Юго-Востоку от Нью-Йорка…

Чаттертон онемел. «U-869» была субмариной, на которой служил Хоренбург. Как предполагали, у нее был приказ идти к Гибралтару.

«U-869»… могла не принять [новую] радиограмму, приказывающую ей идти к Гибралтару…

Сердце Чаттертона чуть не выпрыгнуло из груди.

Ввиду состояния атмосферы… абсолютно возможно, что [новая] радиограмма командования, приказывающая «U-869» следовать к Гибралтару, не была принята подлодкой…

Теперь у Чаттертона закружилась голова.

Следовательно, из-за отсутствия каких-либо существенных доказательств того, что «U-869» получила радиограмму командования с приказом идти в район Гибралтара, а также ввиду наличия ножа и близости затонувшей субмарины к изначальной зоне патрулирования «U-869», я бы заключил, что вероятность того, что затонувшая подлодка это «U-869», нельзя отбрасывать.

Чаттертон бросился к телефону и позвонил Колеру.

— Ричи, нам с тобой только что пришло невероятное письмо от Коппока. Это атомная бомба. Ты не поверишь…

Билл Нэгл в 1991 году с крупной добычей из кают второго класса Андреа Дориа.

«Искатель» был построен с единственной целью: доставлять аквалангистов к самым опасным местам кораблекрушений в Атлантике.

Соленая вода дарила Джону непередаваемые ощущения.

Джон Чаттертон готовится к одному из первых погружений к затонувшему судну. Уэст Лонг-Бранч, штат Нью-Джерси, лето 1983 года.

Ричи не переставал удивляться, как можно оставить людей в море, если дома их близкие не знают, где они сейчас.

Ричи Колер — Король Морских Охотников и один из «Атлантических искателей кораблекрушений».

Вид сверху на лафет зенитного орудия на верхней палубе субмарины.

Карл Дёнитц и подводный террор. Журнал «Тайм», 10 мая 1943 года.

Стив Фелдман.

Первый ключ: тарелка с орлом и свастикой, найденная Чаттертоном, датирована 1942 годом.

Джон Чаттертон и Ричи Колер с великолепными трофеями с борта «U-Who». Но ни один из предметов, однако, не помог идентифицировать затонувший корабль.

Джон Юрга (слева) и Джон Чаттертон на борту «Искателя».

Перископ субмарины, лежащий на дне океана, возле подлодки.

Тапка на резиновой подошве из унтер-офицерского отсека. Члены команды носили мягкие тапки во время торпедных атак, чтобы противник их не слышал.

Капитан «Искателя» Билл Нэгл, попав в мировые новости после обнаружения в 1991 году загадочной немецкой субмарины в водах Нью-Джерси, дает очередное интервью.

Носовой торпедный отсек «U-505», выставленной в музее Чикаго.

В таком же отсеке затонувшей подлодки Чаттертон надеялся обнаружить опознавательную бирку. Задвижка торпедного аппарата на «U-Who».

Залепленный грязью ящичек для столовых приборов, найденный Чаттертоном. На дне лежит нож с вырезанным на ручке именем члена экипажа.

Джон Чаттертон с ножом Хоренбурга в руках.

Нож Хоренбурга, крупный план.

Вентиль внутри субмарины.

Металлическая схема, обнаруженная Чаттертоном. Этот предмет подтвердил тип субмарины и судоверфь, где она была построена.

Несколько предметов, поднятых с борта «U-Who» Ричи Колером, включая металлическую схему, шкалу телеграфа из дизельного отсека, инструкции по использованию спасательного комплекта, стеклянный флакон из-под одеколона.

Один из стальных люков субмарины, распахнутый силой мощнейшего взрыва.

Рискованный трюк: Ричи Колер пролезает в дизельный отсек через люк из центрального поста.

Крис Руз (слева) и его сын, Крис Руз-младший, на борту «Искателя» после погружения к «Андреа Дориа» в 1992 году.

Ориентировочный трос Крисси Руза, запутавшийся после его отчаянных попыток выбраться из субмарины.

— Не тараторь! — сказал Колер. — О чем там говорится?

— Там говорится вот о чем: «U-869», подлодка Хоренбурга, которая, как считают историки, была потоплена возле Гибралтара, имела изначальный приказ идти к Нью-Йорку. И не просто к Нью-Йорку, а прямо к югу от Нью-Йорка, т. е. к нашему месту кораблекрушения! Там говорится, что позже командование поменяло этот приказ: лодка должна была идти к Гибралтару. А теперь готовься, РиЧи, я цитирую: «Абсолютно возможно, что (новая) радиограмма командования, приказывающая „U-869“ следовать к Гибралтару, не была принята подлодкой…»

— А как насчет донесений о том, что «U-869» была потоплена союзными кораблями охранения в районе Гибралтара? — спросил Колер.

— Мы видели, какими точными бывают эти донесения, не так ли?

— Невероятно. Я потрясен.

— Ричи, ты можешь организовать конференц-связь с Коппоком из своего офиса? Мы должны спросить его, откуда у него такая информация.

— Я уже набираю номер, — сказал Колер.

Через мгновение в Большом Скотланд-Ярде зазвонил телефон. У Коппока было всего несколько свободных минут. Он сообщил ныряльщикам, что его информация была отобрана при чтении перехваченных радиограмм между «U-869» и командованием подводного флота. Перехваченные сообщения, а также их расшифровки силами американских взломщиков кода, сказал он, можно найти и в Вашингтоне, округ Колумбия.

Чаттертон и Колер были поражены. Они видели донесения радиоперехвата, но им и в голову не приходило читать сообщения, относящиеся к «U-869» — подлодке, которая, как уверенно утверждали военные историки, была потоплена возле Гибралтара. Никто из экспертов, к которым они обращались (включая Коппока), об этом тоже не подумал.

«Я еду завтра в Вашингтон и посмотрю все лично, — сказал Чаттертон. — Вся разгадка должна быть там».

Колер хотел присоединиться к Чаттертону в Вашингтоне, но не мог выкроить свободное время. Вместо него Чаттертон взял с собой Барб Лэндер, которая уже давно ныряла с ними к «U-Who» и проявляла живейший интерес к истории субмарины. Чаттертон обещал позвонить Колеру и подробно рассказать обо всех обстоятельствах, которые откроются.

Чаттертон и мисс Лэндер сначала направились в Национальный архив, где попросили принести им подборку донесений разведки Десятого флота о немецких подлодках, начиная с 8 декабря 1944 года — с того самого дня, в который «U-869» отправилась на войну. Работники архива выкатили для них тележки с документами, которые были помечены «УЛЬТРА — СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Чаттертону было знакомо обозначение «Ультра»: под этим словом скрывался перехват и расшифровка союзниками радиограмм, закодированных на «Энигме». Даже спустя много лет после войны немногие знали, что союзники взломали код «Энигмы» и читали немецкую переписку. Теперь Чаттертон и Барб Лэндер должны были тоже прочесть ее.

Ныряльщики просматривали донесения военно-морской разведки США. Они нашли рапорт, датированный 3 января 1945 года. Военно-морская разведка перехватила радиограммы между «U-869» и немецким командованием. Шифровальщики сообщали следующее: «Подводная лодка („U-869“), которая, по имеющимся данным, находится в центральной части северной Атлантики, получила приказ следовать в пункт, расположенный примерно в 70 милях к юго-востоку от подступов к Нью-Йорку».

Чаттертон едва мог поверить в прочитанное — это определяет местоположение «U-869», полностью совпадающее с координатами затонувшей субмарины, которую они нашли. Он продолжал листать документы. В отчете, датированном 17 января 1945 года, разведка ВМС сообщала: «Подводная лодка „U-869“ (Нойербург), направляющаяся к подступам Нью-Йорка, по имеющимся данным, в настоящее время находится примерно в 180 милях к югу-юго-востоку от Флемиш-Кэп… Ожидается, что она прибудет в район Нью-Йорка в начале февраля».

Чаттертон проверил свой список экипажа. Нойербург был командиром «U-869». Он читал дальше, а сердце его билось все сильнее. Согласно отчету от 25 января 1945 года, радиоперехват ВМС отметил проблемы в связи между «U-869» и немецким командованием: «Подводная лодка, по имеющимся данным, находится к югу от Ньюфаундленда. Она направляется к подступам Нью-Йорка, хотя ее местоположение точно не известно из-за путаницы в приказах, а также в связи с тем, что немецкое командование предполагает, что лодка движется к Гибралтару… [Но], в соответствии с радиограммами, которые она получила ранее, можно предположить, что „U-869“ продолжает путь к своему изначальному пункту назначения недалеко от Нью-Йорка».

— Не могу в это поверить, — сказал Чаттертон, обращаясь к Лэндер. — У них был приказ идти прямо к нашему месту. Командование изменило приказ, собираясь отправить субмарину к Гибралтару. Но, похоже, «U-869» так и не получила этот приказ. Она продолжала продвигаться к Нью-Йорку.

— Ого! — воскликнула Лэндер. — Читай, что дальше сообщают ВМС.

«„Кор“ начнет прочесывание в поисках этой подлодки перед тем, как принять меры против других подлодок, запеленгованных во время передачи сводок погоды в Атлантике», — значилось далее в отчете.

— Боевой корабль США «Кор» был авианосцем, приписанным к противолодочному соединению, — сказал Чаттертон. — ВМС точно знали, куда идет «U-869», и ждали ее там в засаде.

Чаттертон бросился к таксофону, чтобы сообщить Колеру о новых сведениях.

— Невероятно, — сказал Колер. — ВМС послали группу морских охотников за «U-869», но так ее и не достали, даже не обнаружили: мы бы знали, если бы они ее нашли. Субмарины не уходили от соединений противолодочных кораблей в 1945-м, Джон. Этот Нойербург был еще тот командир.

Минуту они оба молчали.

— Мы нашли вовсе не «U-857», — произнес, наконец, Колер. — Мы нашли «U-869».

— Мы нашли «U-869», — сказал Чаттертон. — Это была «U-869» с самого начала.

Все еще не выясненным оставался вопрос с донесением о потоплении «U-869» в районе Гибралтара двумя кораблями — «Л’Индискре» и боевым кораблем США «Фаулер». Во всех военно-исторических книгах было написано именно так. Чаттертон и Лэндер побежали в Центральный архив ВМС и запросили отчеты об атаковании и потоплении «U-869». Через несколько минут они смотрели на то, как была исковеркана история.

28 февраля 1945 года американский эсминец охранения «Фаулер» установил сонарный контакт в районе к западу от Рабата, к юго-западу от Гибралтара. «Фаулер» сбросил тринадцать глубинных бомб. Последовало два взрыва, и на поверхности были замечены предметы «неустановленного происхождения». «Фаулер» сбросил еще несколько глубинных бомб. Когда дым рассеялся, протралили зону, где плавали предметы, которые «имели вид комков и шариков нефтяной слизи, но образцы подняты не были». Эсминец прочесал район в поисках других свидетельств, но ничего не нашел.

Несколько часов спустя французский патрульный корабль «Л’Индискре» установил сонарный контакт в этом же районе, что «вынудило большой черный объект всплыть на поверхность и тут же погрузиться». Корабль не смог идентифицировать объект и не нашел никаких обломков.

Разведку ВМС не впечатлили атаки и представленные шаткие доказательства. Она присвоила обеим атакам степень «Джи» — никакого ущерба.

Но Чаттертон, читая донесения, заметил, что послевоенные аналитики вскоре поменяли степень «Джи» на «Би», т. е. возможное потопление.

— Зачем они это сделали? — спросила Лэндер.

— Я видел такое раньше, — ответил Чаттертон. — Послевоенные аналитики стремились установить местоположения пропавших немецких субмарин. Одной из них была «U-869». У аналитиков не было сведений о перехваченных радиограммах (тогда это было совершенно секретно), поэтому они не знали, что «U-869» шла к Нью-Йорку. Они проверили немецкие документы. Немцы полагали, что, получив новый приказ, «U-869» направляется к Гибралтару. Послевоенные аналитики прочитали об атаках «Фаулера» и «Л’Индискре» возле Гибралтара, связали эти атаки с «U-869», изменили степень «Джи» на «Би», и дело сделано.

Чаттертон снова побежал к таксофону. Он сказал Колеру, что авторы исторических книг опять ошиблись.

— Мы нашли «U-869», — сказал Колер. — Мы нашли Хоренбурга, да?

— Хоренбург был там все это время, — сказал Чаттертон. — Подумай об этом, Ричи. Если возникли проблемы с радиосвязью между «U-869» и центром, Хоренбург был в самой гуще этого. Он был старшим радистом. Послушай Ричи, у меня кончаются деньги. Но скажу тебе одно: Хоренбург наверняка находился там во время всей этой истории.

ГЛАВА 12

«МЫ НЕ ВЕРНЕМСЯ»

Судоверфь Дешимаг, Бремен, Германия.

Январь 1944 года.

Холодным утром нового года, когда в Берлине все еще тлели руины от последних британских бомбардировок, сотни молодых людей съезжались в район верфей Дешимаг в портовом городе Бремен, чтобы начать подготовку к морской службе. Многие везли с собой лишь чемоданчики с одеждой и, возможно, фото любимых и талисманы на счастье. Примерно пятидесяти из них сообщили, что они станут экипажем субмарины с временным номером «W1077». А через несколько дней эта субмарина вступит в строй под номером «U-869».

Всего лишь горстка из парней имела опыт службы на подводном флоте, многие пошли на эту службу либо добровольцами, либо были отобраны благодаря имеющимся техническим навыкам и предыдущему опыту. В среднем, это были юноши не старше двадцати одного года, почти половине (22-м) из них не было и двадцати, включая одного семнадцатилетнего паренька. Все они были бесконечно далеки от экипажей образца 1939 года, когда У-Ботваффе набирала лучших из лучших.

Среди самых опытных моряков, приписанных к «U-869», был Герберт Гушевски, радист и ветеран трех боевых походов на борту «U-602», которому был всего двадцать один год. Гушевски считал себя счастливчиком, потому что выжил. Он получил приказ сойти с «U-602» прямо накануне ее последнего рокового похода, тяжелые потери среди личного состава подлодок привели к нехватке радистов, и его навыки понадобились в другом месте. Гушевски был тогда ужасно расстроен — члены экипажа были ему как братья, а сама подлодка стала для него родным домом. «U-602» вышла в район Средиземного моря и не вернулась из похода.

Когда Гушевски распаковывал вещи этим вечером в Бремене, кто-то постучался в дверь.

— Кто там? — спросил Гушевски.

— Член экипажа, — ответили ему.

Гушевски открыл дверь. Человек с волнистыми русыми волосами и темными, как у пикового валета, глазами спросил, может ли он войти. Человек представился как Мартин Хоренбург, старший радист, приписанный к «U-869». Он сказал, что будет рад служить вместе с Гушевски.

Гушевски пожал Хоренбургу руку, но сердце его упало. Он ожидал, что именно он будет старшим радистом. Однако Хоренбург был выше по рангу — Funkmeister (мастер-радист). Они немного пообщались прежде, чем пожелать друг другу спокойной ночи. «По крайней мере, — думал Гушевски, закрывая дверь, — этот парень кажется умным, способным и покладистым. Похоже, что Хоренбург — человек чести».

Общий сбор команды состоялся только через пару дней. Накануне несколько человек, приписанных к «U-869», включая Гушевски и Хоренбурга, поднялись вверх на фуникулере верфи Дешимаг, надеясь увидеть свою подлодку. За воротами дизельные выхлопы, смешиваясь с запахами моря и рыбы, обволакивали территорию ароматом морской войны. Они спросили, где стоит их «U-869». Охранник указал им на один из причалов.

Да, там она и стояла. Продолговатый и скрытный сигарообразный корпус спускался под углом к воде со стороны носа и кормы. Она была похожа на бровь, которую море приподняло, чтобы рассмотреть нечто интересное. Со всех сторон она была выкрашена в маскировочный серый цвет, который совершенно невозможно отличить от рассвета до заката или от заката до рассвета, — вот так сутки напролет субмарины представляют собой смертельную угрозу. К боевой рубке «U-869» были прикреплены олимпийские кольца в знак того, что ею будет командовать выпускник морского училища 1936 года, года проведения берлинской олимпиады. Какое-то время Гушевски стоял, потрясенный видом этой боевой машины. Во всех отношениях — вооружение, размер, конструкция — она, похоже, превосходила лодку типа VII, на которой он служил до этого. «Никакого сравнения, — думал он. — Это великолепная лодка. Она совершенно другая».

В течение нескольких недель команда «U-869» вместе с другими подводниками проходила на верфи общую подготовку. Они не знали только трех старших офицеров подлодки — командира, старшего помощника и старшего механика. Пока лодка не пройдет приемку в конце января, они могут только гадать о том, какие люди поведут их за собой на войну.

Приемка была назначена на 26 января 1944 года. В этот день члены команды, приписанные к «U-869», одетые в морскую форму, шли к причалу, где стояла подлодка. Это был первый раз, когда люди собрались вместе как экипаж. Офицер скомандовал «смирно» и начал перекличку: «Бризиус, Дагг, Дитмайер, Дитц…», пока все члены экипажа не подтвердили свое присутствие. Все это время подводники пытались боковым зрением рассмотреть стоящего в стороне высокого, широкоплечего и очень красивого брюнета. Он своими темными, пронзительными глазами наблюдал за происходящим. Они знали, что это их командир, — видели военную выправку и уверенность в его спокойном дыхании, силу в его лице с тевтонскими чертами. Парни выросли в стране, где на стене в каждом доме непременно имелось изображение героического и непобедимого командира подлодки, человека, которому все было по плечу. Теперь, в лице двадцатишестилетнего Гельмута Нойербурга, этот образ ожил.

Подводники взобрались на борт субмарины и построились в три ряда на юте, руки по швам, по стойке смирно. Капитан третьего ранга Нойербург смотрел поверх голов своих людей, поверх моря, в сторону Германии. К этому времени команда знала, что это первый рейс Нойербурга в качестве командира, некоторые даже шептались о том, что он был до этого пилотом Люфтваффе, а потом пошел добровольцем на подводный флот. Нойербург обратился к экипажу из-за «решетки зимнего сада».[3] Он произнес краткую речь на безупречном немецком языке, голос звучал по-военному строго. Он сказал всего несколько слов, официально и без эмоций. Но этих слов вполне хватило, чтобы даже такой ветеран, как Гушевски, подумал: «Этот человек очень храбр и опытен. Такому голосу не станешь перечить. Такому человеку лучше повиноваться».

Закончив речь, Нойербург приказал поднять корабельное знамя. Когда полотнище достигло верхушки флагштока, Нойербург салютовал ему не общепринятым нацистским «хайль», а по военному уставу. «Лодка готова к походу», — объявил Нойербург.

Церемония подошла к концу. Никто не дарил Нойербургу модель субмарины, как предыдущему командиру Гушевски на «U-602». Военный оркестр не исполнял бравурные мелодии. Люди просто сошли с борта и вернулись на берег. «Теперь другие времена», — подумал Гушевски.

Этим вечером офицеры и команда «U-869» собрались в небольшой гостинице Бремена, чтобы отметить событие. Рядом с Нойербургом сидели его первый помощник Зигфрид Брандт, в возрасте 21-го года, и старший механик, тридцатилетний Людвиг Кесслер. Гушевски осмотрел просторное помещение и осознал, что происходит с Германией. Два года тому назад он присутствовал на обеде в честь приемки «U-602» — это был роскошный пир с жареной свининой, клецками и вином, после чего была вечеринка для команды в знаменитом гамбургском районе Риппербан. Там члены экипажа посмотрели мюзикл, сидя в специально забронированных рядах, потом кутили до утра. В этот раз не было никаких вечеринок. Люди ели селедку и вареную картошку на незастеленных столах, запивая все это пивом. Общались сдержанно.

Но все же Гушевски чувствовал большой душевный подъем, потому что его брат Вилли приехал в Бремен, чтобы повидаться с ним. Гушевски заранее попросил повара за дополнительную плату приготовить порцию для Вилли. Повар оказал такую услугу, и Вилли присоединился к брату и экипажу во время обеда. Нойербург поднялся со своего места и подошел к братьям.

— Что здесь делает этот человек? — спросил Нойербург.

— Это мой брат, герр капитан, — ответил Гушевски. — Он специально приехал из Бошуна, чтобы попрощаться со мной.

— Он не член команды и, следовательно, не может находиться в одном помещении с ней, — сказал Нойербург и повернулся к Вилли. — Вы должны немедленно покинуть помещение. Пообедайте, пожалуйста, в другом помещении гостиницы. Ваш брат может прийти к вам после десяти вечера. А сейчас ступайте.

Гушевски был потрясен. Он восхищался капитанами, которые строго придерживались военного устава. Но он также молил Бога о том, чтобы «U-869» оказалась под командованием человека с сердцем. Глядя, как его брат уходит, неся тарелку с едой, он подумал, что Нойербурга вряд ли можно причислить к таковым.

Обучение на борту началось сразу после приемки «U-869». Проскользнув сквозь три палубных люка субмарины, члены команды оказались в стране чудес техники. Масса механизмов, измерительных приборов, шкал, труб и проводов покрывала каждый сантиметр, во всех уголках подлодки пахло свежей краской и маслом. Все часы показывали берлинское время, как узнали моряки, и так будет всегда, в какой бы части света не патрулировала субмарина. Нигде не было видно ни единого фото — ни Гитлера, ни Дёнитца.

Несколько последующих дней члены команды, грузили на подлодку припасы и знакомились с распорядком. Никто не должен был отдавать честь офицеру, находясь на борту корабля, а офицеры обращались друг к другу по имени. За считанные дни, при том что лодка находилась все еще на базе, между членами команды начали складываться особые отношения: каждый из них, возможно, почувствовал то, о чем сказал Дёнитц несколько лет назад: команда подлодки становилась «Schicksalsgemeinschaft» (сообщество, связанное судьбой).

С самого начала команда присматривалась к Нойербургу. Каким бы ни было задание, он оставался хладнокровным и сдержанным — олицетворение военной дисциплины. Проходя мимо офицерского отсека, члены экипажа ожидали услышать какие-нибудь шутки, но слышали только серьезные разговоры капитана с Брандтом и Кесслером, причем всегда — на правильном немецком языке. Он никогда не называл оборудование подлодки на жаргоне, не ругался бранными словами. Даже когда новости об ухудшении положения Германии просочились в Бремен, Нойербург не выказал ни страха, ни сомнений. Вместо этого, он говорил о долге, а когда он не говорил о долге, он действовал, молчал и вообще вел себя так, будто долг был главным принципом его жизни. Хотя от морских офицеров требовали отказа от членства в какой-либо политической партии, включая нацистскую, команда, наблюдая за его поведением, думала, что его сердце не может не принадлежать национал-социалистам. Однако никто не спрашивал о его предпочтениях. После того как капитан провел с экипажем первые недели подготовки, все почувствовали, что этот человек скорее умрет, чем нарушит приказ.

Но сколько бы члены команды не размышляли о личности Нойербурга, они почти ничего не знали о его жизни. Он был пилотом морской авиации (это он им успел рассказать), и его только недавно перевели на подводный флот. Некоторые члены команды гадали, не поступил ли Нойербург на субмарину, чтобы «подлечить горло» (жаргонное выражение, которое обозначало желание офицера заслужить Рыцарский Крест, который носили на шее). Однако Нойербург никогда не говорил о своих мотивах. Кто-то однажды видел на причале его жену, поразительно красивую женщину, но и о своей семье Нойербург тоже ничего не рассказывал.

Его скрытность не подрывала веру людей в командира. Но если и была тайна, которая занимала членов экипажа «U-869» в первые дни подготовки, эта тайна все же касалась жизни человека, который был назначен, чтобы руководить ими.

В возрасте девятнадцати лет Хельмут Нойербург, уроженец Страсбурга, решил пойти на службу в военно-морской флот. Этот выбор мог удивить тех, кто его знал. В юном возрасте он проявил удивительный талант к игре на скрипке и большие способности к рисованию карикатур (среди них были и такие, на которых он зло высмеивал некоторых взрослых из своего окружения). Он защитил аттестат зрелости, что было условием дальнейшего обучения. Его близкие ожидали, что он посвятит себя искусству и добьется больших успехов. Это, возможно, и было целью поступления Гельмута в военные моряки: он знал, что если подпишется на несколько лет службы, то после увольнения получит приличную сумму, которую сможет потратить на свое образование. Он никогда не помышлял о службе на борту подводной лодки. Будучи мальчишками, они с братом Фридгельмом говорили о подлодках, но ни один из них не мечтал служить на них. «Слишком большая цена за звездную славу, — говорили они друг другу. — В подлодке ты очень быстро становишься жертвой».

Итак, Гельмут стал морским кадетом 1936 года. (Тогда курсы обозначались годом набора, а не годом окончания.) Он получал отличные оценки по большинству предметов и был одним из первых в механике и английском языке. Ближе к выпуску он создал оркестр и сочинил песню курса, за что удостоился специальной награды от Эриха Редера, командующего Немецким военным флотом. По окончании курса он приступил к подготовке в качестве пилота военно-морской авиации. К 1940 году он совершал разведывательные полеты в Северном море, в районе Англии, а однажды даже посадил в кабину во время одного из полетов своего близкого друга, немецкого пастуха. Следующие три года он продолжал летать, обучать других пилотов и получать отличные отзывы. Но если военная карьера Гельмута внешне выглядела идеалом для национал-социалиста, его сердце и разум говорили ему другое, нечто совершенно запретное.

Хотя Гельмут не решался открыто высказываться против нацистского режима (офицера могли казнить за такое), он особо не сдерживался, когда говорил с Фридгельмом, служившим в одной из бронетанковых дивизий. Во время встреч с братом он говорил о том, что политика нацистов приведет Германию к краху. Фридгельм приходил в ужас от того, что Гельмут мог говорить так в присутствии посторонних.

«Ты с ума сошел! Разве можно говорить об этом так громко? Люди подслушивают повсюду), То, что ты говоришь, очень опасно!»

Но Гельмут не мог молчать. Однажды после беседы с одним нацистским начальником, Гельмут сказал Фридгельму (они тогда встретились недалеко от Нюрнберга), что антисемитские воззрения «отвратительны» и «тошнотворны». Фридгельм умолял брата замолчать. «И у стен есть уши, Гельмут! — предостерегал Фридгельм. — Все прослушивается. Пожалуйста, осторожней с тем, что ты говоришь. Это может плохо кончиться».

В 1941 году Гельмут женился на Эрне Маас, дочери владельца пивоварни. Ей был двадцать один год. Умная, красивая и энергичная Эрна тоже была страстной противницей оголтелой военщины. Оба любили друг друга беззаветно. Дома Гельмут собирал американские пластинки с джазом, который был запрещен нацистами, настраивал приемник на «Би-Би-Си», чтобы узнать новости о войне, — еще одно преступление военного времени. Однажды утром, бреясь перед зеркалом, он услышал сообщение «Би-Би-Си» о вступлении американцев в войну. «Мы уже проиграли», — сказал он Эрне.

Он продолжал видеться с Фридгельмом при любой возможности. Он продолжал свои разговоры. «После войны я избавлюсь от этого платья», — сказал он брату, имея в виду военную форму.

В 1943 году Нойербургу и другим был предложен выбор: они могут остаться в морской авиации или пойти служить на подводный флот. Тот, кто останется в морской авиации, будет немедленно отправлен на фронт, тот, кто пойдет служить на субмарины, проведет год или больше на курсах подготовки прежде, чем снова отправится на войну. Нойербург был отцом двухлетнего сына и годовалой дочери, поэтому он выбрал подлодку, хотя не питал никаких иллюзий по поводу ее безопасности. Сообщив Фридгельму о своем решении, он сказал, что, по его мнению, люди на подлодке — это «Himmelfahrtskommando» (команда, которая подчиняется непосредственно небесам).

Нойербург провел двадцать один месяц на курсах подготовки к службе на субмарине, используя все увольнения, чтобы покатать своего двухлетнего сына Юргена на яхте и покачать на коленях маленькую дочку Ютту. Накануне приемки «U-869» он говорил с Фридгельмом. На этот раз он ни словом не обмолвился о нацистах, он просто посмотрел брату в глаза и сказал: «Я не вернусь».

По окончании подготовки подлодку загрузили провизией и припасами. Команда вышла на «U-869» из Бремена в конце января 1944 года и направилась в Балтийское море, чтобы пройти там боевую подготовку в течение нескольких месяцев. С этого момента у нее больше не будет постоянной базы приписки, инструкции будут поступать прямо на борт, а лодка будет заходить в разные порты Балтики.

К этому моменту сведения о «черном мае» 1943 года, когда союзники уничтожили сорок четыре немецкие подлодки, дошли даже до рядовых членов экипажа. Докеры шептались о количестве субмарин, которые не вернулись из походов. Слухи о техническом превосходстве союзников гуляли по казармам военных моряков. Хотя мало кто говорил об этом вслух, экипаж «U-869» почти наверняка знал о том, что мир для подводников кардинально изменился.

Начальная подготовка на «U-869» включала в себя проверку уровня шума под водой, ремонт перископа, учебные стрельбы из зенитного орудия. (Хотя «U-869» была построена без палубного орудия для ведения огня по боевым кораблям противника, у нее на борту оставалось зенитное вооружение.) Они упражнялись в «катании» — сложном искусстве резких разворотов и быстрых погружений, пока члены команды не доходили до полной тошноты и полного мастерства: теперь они полагали, что сумеют провести 250-футовую субмарину даже по ручью. Кое-кого на борту рвало очень долго, до тех пор, пока их внутренности не привыкали к подводной жизни. Других тошнило от выхлопа дизелей и шума. Но опытные люди, такие как Гушевски, знали, что худшее еще впереди.

Февраль ушел на то, чтобы люди узнали свою работу и друг друга. Торпедисты, как правило, общались с торпедистами, механики — с механиками. В радиорубке Гушевски и Хоренбург вышколивали двух «Oberfunkmaate», или младших радистов, одному из которых было восемнадцать, другому — девятнадцать. При том что Гушевски все еще чувствовал некоторую обиду на Хоренбурга, обошедшего его по должности, со временем он убедился, что это был отличный радист и порядочный человек. Очень скоро они работали абсолютно синхронно, как единая команда: один кодировал сообщения Нойербурга, а другой их передавал. Они стали друзьями.

В дополнение к другим обязанностям радист запускал фонограф и настраивал музыку по радио для команды. Однажды в одном из портов Гушевски нашел радиостанцию, передававшую музыку Гленна Миллера, которую, как он знал, любила команда. Он прибавил громкость. Все стали притоптывать и прищелкивать пальцами. Затем без предупреждения диктор прервал музыку и объявил: «Одна из ваших субмарин вышла в поход и через два дня пропала. Мы обнаружили части тел и обломки. Через несколько дней мы узнаем имена членов команды и командира». Гушевски быстро посмотрел на шкалу приемника. Он понял, что это было «Радио Кале» — британская пропагандистская станция, которая вела психологическую войну против немцев. Не успел Гушевски убрать звук, как в радиоотсек из своей каюты напротив ворвался Нойербург.

— Вы с ума сошли? — возмущался Нойербург. — Вы настраиваетесь на вражескую станцию! Вся команда слышала это! Как вы могли?

— Я включил ее из-за хорошей музыки, — ответил Гушевски. — Когда я понял, что происходит, сообщение уже прошло.

— Вот что я вам скажу, — негодовал Нойербург. — Второй раз вы так не сделаете.

Нойербург развернулся и удалился в свою каюту. Хоренбург придвинулся к Гушевски и похлопал его по плечу.

— Не переживай, Герберт, — произнес Хоренбург. — «Радио Кале» может поменять частоту в любой момент, ты никогда не угадаешь, где на него наткнешься. Они транслируют даже немецкую музыку, они знают песни, которые мы любим. Не унывай из-за этого, дружище. Это могло случиться с любым радистом, даже таким опытным, как ты.

Если Нойербург и произвел на команду впечатление человека строгого и непреклонного, никто его за это не корил. Каждый день на Балтике он разъяснял команде, какие опасности их ждали в реальной боевой обстановке, и по мере приближения их неминуемого военного похода подводники все внимательнее присматривались к командиру. Они предугадывали его движения, узнавали его привычки, видели в его глазах ту храбрость, которая могла поддержать почти шестьдесят человек, когда начнут рваться глубинные бомбы, когда их начнут обстреливать вражеские самолеты. Мало кто мог поспорить с тем, что их командир — воплощение силы, правоты и долга, человек, который требовал безупречности от команды не только потому, что это поможет ей выжить, но и потому, что он считал это непременным качеством мужчины.

В то время как Нойербург вызывал уважение и даже страх, его первый помощник, Зигфрид Брандт, двадцати одного года от роду, стал настоящим любимчиком команды. Это был человек небольшого роста, чуть больше пяти футов, с очень теплым, дружелюбным взглядом и спокойным голосом. Казалось, что он всегда улыбается. В условиях субмарины, когда между офицерами и рядовыми складывались тесные личные отношения, Брандт был, похоже, органичной частью команды. Он шутил с моряками во время вахты, задавал серьезные вопросы об их семьях, любимых девушках, родных городах, выслушивал страхи и опасения, которых, по уставу, они не должны были иметь. Хотя Брандт досконально знал правила военных взаимоотношений, он редко настаивал на их выполнении во время погружений, предпочитая разговоры по делу и дух братства, который возникал тогда, когда моряки верили, что могут свободно дышать в присутствии начальников. Однажды, когда Гушевски рассказал известный анекдот о заносчивом боевом офицере, Брандт так смеялся, что присутствующие думали, он потеряет сознание. Отдышавшись, он стал умолять: «Прошу, расскажи еще раз! Я никогда этого не слышал!» Гушевски рассказал снова и подумал: «Я никогда бы не рискнул рассказать этот анекдот Нойербургу».

При том что Брандт чувствовал себя своим человеком среди команды, он выполнял возложенные на него обязанности с абсолютной серьезностью. Первый помощник руководил вахтами на мостике, содержал торпеды в заряженном и боеспособном состоянии, руководил торпедными атаками в надводном положении субмарины. Если командир погибал или выбывал из строя, первый помощник принимал на себя командование подлодкой. Хороший первый помощник зачастую получал под свое начало собственную субмарину. В службе Брандт был безупречен и личным примером, а не понуканиями, требовал того же от команды. Нойербург ценил такую преданность и профессионализм. Составляя планы или общаясь, оба офицера, похоже, действовали синхронно и имели единый разум. Хотя Нойербург не совсем одобрял тесные отношения своего первого помощника с командой, он это никогда не высказывал, так что по прошествии нескольких недель многие члены экипажа привязались к Брандту, а многие задумывались о жизни этого еще совсем молодого человека, который готов был взять на себя страхи стольких людей. Никто не мог себе представить, что Брандт, с его легкой улыбкой и готовностью поддержать соратника в любой момент, считал, что руководит подготовкой команды к плаванию в железном гробу.

Еще до поступления на военный флот молодой Зигфрид Брандт из Зинтена (Восточная Пруссия) был известен в городе как «aufrechter Mensch», т. е. порядочный человек. Зигги, как его все называли, рос добропорядочным протестантом и безупречным бюргером. Он был старшим среди троих сыновей у родителей, сердца которых были открыты перед миром новых идей и людьми иной веры. Несмотря на это, семья свято придерживалась своей религии, которая жестко отвергала нацистскую веру в тысячелетний рейх. Когда Брандты шли в церковь, нацисты осмеивали их веру и напоминали отцу Зигфрида, Отто, что по воскресеньям Зигги должен был посещать совещания руководства «Гитлерюгенда». Отто говорил сыну: «Ты можешь ходить на встречи своего руководства трижды в месяц, но в последнее воскресенье ты должен ходить только в церковь». Такое наставление бесило членов местной ячейки нацистской партии, которые могли бы бросить Отто в тюрьму за подобную дерзость, если бы он не послужил так геройски Германии в Первую мировую войну. Сражаясь за Германию, Отто потерял левую ногу, и у него никак не заживала рана в груди.

В средней школе Зигги и двое его лучших друзей принесли клятву — странный и даже рискованный акт во времена усиления власти нацистов. Они поклялись, что будут вести себя согласно истинно прусским принципам: дисциплина, порядок, честь, терпимость, надежность и преданность. Этими понятиями, а не какой-то другой идеологией, они будут руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Ближе к окончанию Зигги средней школы (и во время приготовления Германии к войне) нацисты становились все менее терпимыми к Брандтам. Семья продолжала исправно посещать свою церковь. Отто отказался от членства в партии. А теперь еще мать Зигги, Элиза, говорила нацистам из местной ячейки, чтобы они оставили в покое Норберта, ее среднего сына. Норберт, в отличие от Зигфрида, не блистал успехами в учебе, видимо, страдая синдромом необучаемости. Нацисты такой урон для арийского генофонда считали неприемлемым, они сказали Элизе, что собираются стерилизовать Норберта. Она много раз посылала их к черту, но они угрожали отправить ее в концентрационный лагерь, несмотря на то, что она была замужем за героем войны, а ее старший сын готовился поступить добровольцем на военный флот. Напряженность между нацистами и Брандтами росла.

После средней школы Зигги пошел добровольцем на военный флот. В 1941 году он начал подготовку к должности морского офицера. Когда он приезжал домой на побывку, его младший брат Ганс-Георг, подслушивая, узнал, что Зигги отпускает шутки в адрес Адольфика — саркастические замечания по поводу того, какой Гитлер «величайший», и как Гитлер «знает все», и как Гитлер «знает о военном флоте больше, чем все адмиралы». Даже в свои одиннадцать лет Ганс-Георг понимал, что его брат не симпатизировал и не доверял Гитлеру.

Какое-то время Зигги служил на борту минного тральщика. Дважды он был участником боевых действий, а во время второго похода корабль был потоплен, и ему пришлось бороться за жизнь в открытом море. Позже, когда руководство флота искало добровольцев для службы на субмаринах, Брандт поднял руку.

В феврале 1943 года подлодка «U-108», на которой служил Брандт, подверглась бомбардировке атаковавших ее британских самолетов и обстрелу с эсминцев в Атлантике, к западу от Гибралтара. Боевая рубка была серьезно повреждена, и субмарина потеряла способность к погружению. Подбитая лодка, будучи беззащитной мишенью для вражеских самолетов и кораблей, которые могли появиться в этом районе, тащилась по поверхности к своей базе в Лориен, Франция. Ей удалось добраться до места, однако этот опыт оставил глубокий след в душе Брандта. Во время атаки он умолял командира осуществить погружение, но тот выбрал позицию ожидания. Когда на них пикировали самолеты противника, Брандт видел, как командир рассматривал фотографии детей: пример того, как сражение на борту подлодки может сковать нервы самого выдержанного офицера.

Во время отпусков домой Брандт и его друг Фритц слушали джаз и свинг, беседуя о безнадежности войны. Они по-прежнему отпускали остроты по поводу Гитлера, сомневаясь в его лидерстве и способности принимать решения. Помимо прочего, став офицером, Брандт еще больше презирал Гитлера и с негодованием думал о том, что он сам и многие другие военные были всего лишь винтиками колоссальной машины.

Брандт провел значительную часть уходящего 1943 года, готовясь к службе на подлодке. Примерно в это время его брат Норберт, которого нацисты грозились стерилизовать, вступил в армию. Члены местной нацистской партии в Зинтене продолжали изводить Отто и Элизу в связи с их верой и отказом вступить в партию, игнорируя тот факт, что Зигги был офицером подводного флота. Угроза депортации в концентрационный лагерь постоянно нависала над семьей Брандтов.

Ближе к октябрю 1943 года Брандта назначили первым помощником подводной лодки новейшего типа IX «U-869», строившейся на верфи Дешимаг в Бремене. Он познакомился с командиром лодки Гельмутом Нойербургом и старшим механиком — несколько меланхоличным человеком по имени Людвиг Кесслер. Во время боевой подготовки Брандт проявил себя как превосходный профессионал, верный долгу и готовый умереть за Германию. Во время поездок домой он упоминал о «U-869» как о «нацистской подводной лодке», произнося слово «нацистская» с сарказмом и презрением. Иногда брат Ганс-Георг, уже тринадцатилетний, слышал, как его брат называл свою подлодку «железным гробом».

Команда «U-869» продолжила подготовку до весны 1944 года, волнуясь накануне первых инспекторских проверок, которые называли «Argu-Front» (фронтовыми испытаниями) и которые должны были пройти возле польского рыбацкого полуострова Хела. В море первый помощник Брандт руководил одной из трех вахт, в то время как капитан Нойербург мог принять участие в любой вахте. Оба казались команде сильными и опытными людьми, хотя Нойербург по-прежнему с трудом протискивал свое длинное тело и широкие плечи сквозь узкий палубный люк, ведущий в центральный пост.

В период с марта по октябрь 1944 года «U-869» прошла пять фронтовых испытаний. Каждый раз Нойерберг проявлял себя отлично, командуя подлодкой и пуская торпеды со снайперской точностью. Точное поражение торпедами учебных целей прибавляло уверенности команде «U-869», наблюдавшей за действиями Нойербурга, а их вера в него как лидера укреплялась. Во время тревог или учебных нештатных ситуаций, а также погружений, экипаж действовал быстро и умело: единый организм с коллективным рефлексом воспитывался на беспрестанных учениях и на трезвом осознании опасностей, перед лицом которых они находились. На каждом этапе боевых испытаний Нойербург не выказывал ни страха, ни беспокойства. Так же как знаменитые асы подводной войны, легенды флота, увлеченно читавшие романы в то время, когда вокруг их субмарин рвались глубинные бомбы, Нойербург оставался спокойным, какой бы угрожающей ни была ситуация. Команда прониклась к нему еще большим уважением.

Но, несмотря на растущий профессионализм и сплоченность боевой единицы, члены экипажа «U-869» оставались реалистами. Они знали, что всего лишь горстка из них обладала опытом службы на субмаринах. Многие знали или подозревали о том, что союзники обладали противолодочной техникой, которой немецкий военный флот не мог ничего противопоставить. Когда Гушевски служил на борту «U-602» в 1942 году, ее команда часто веселилась, но на «U-869» мало кто проявлял легкомыслие.

Монте-Кассино пал. Союзники высадились в Нормандии. Родные города подводников подвергались бомбежкам. Десятки немецких подлодок пропадали без вести или гибли во вражеских водах. Германия, как было ясно многим, находилась на грани полного краха.

Тем не менее никто не решался говорить о своих опасениях в открытую. Бойца, который критиковал Гитлера или военную политику, могли обвинить в «Wehrkraftzersetzung» (подрыве военной власти) и судить военным трибуналом. Никто не был уверен в том, кому можно доверять. Гушевски не видел веселья среди команды «U-869», но не видел он и стычек, которые частенько возникали на «U-602» — никаких яростных перебранок из-за того, что люди перенапрягались или страдали клаустрофобией на борту субмарины. Мрачные и серьезные, члены экипажа «U-869» держались по большей части особняком. Гушевски с грустью отмечал, что никто ни с кем не задирается.

В начале лета 1944 года, когда лодка стояла у причала в Готенхафене, Нойербург устроил для экипажа праздничный обед прямо на борту. Брандт и старший механик Кесслер были отправлены на берег. Крепкий шнапс и пиво свободно разливались на субмарине, подавалась отличная еда, по громкоговорителям лодки транслировалась популярная музыка. Вскоре многие моряки опьянели. За все это время Нойербург выпил едва ли два глотка. Он просто наблюдал за людьми, изучая их поведение, прислушиваясь к тому, что они говорят. Даже находясь в подпитии, команда, похоже, догадывалась о цели вечеринки: Нойербург проверял их, нащупывая слабое место каждого человека, ожидая любого признака неповиновения ему, или, как многие думали, нацистской партии. Возле своей радиорубки Гушевски пил, не спеша, и думал: «Это нечестно. Так нельзя испытывать людей». Однако никто из членов экипажа не произнес ни одного крамольного слова, не выказал сомнений. Когда вечер закончился, Гушевски подумал: «Брандт не стал бы проверять команду таким способом. Эти двое совершенно разные».

Вечеринка, устроенная Нойербургом, заставила некоторых членов команды еще раз задуматься о его принадлежности к нацистской партии. Хотя офицерам было запрещено членство в какой-либо партии, Нойербург выказывал такую приверженность долгу, так строго придерживался устава, что немногие удивились бы, прояви он симпатию к нацистам.

Однажды, когда Нойербург поднимался на борт «U-869», команда приветствовала его криком «хайль» вместо приветствования, положенного по военному уставу. После недавнего покушения на Гитлера вышел новый приказ правительства: боевые офицеры должны салютовать друг другу партийным приветствием «хайль». Нойербург набросился на команду и сказал, что требует от них уставного приветствия и что «хайль» никогда не будет звучать на борту его субмарины. Некоторые члены экипажа попытались рассказать ему о новом приказе. Нойербург ответил, что его это не интересует. «Хайль» больше никогда не прозвучит на борту «U-869».

Теперь Нойербург стал еще более непонятным для команды, инцидент в Хеле только сгустил тайну вокруг его личности. Когда экипаж готовился ко сну, Нойерберг объявил, что они все должны проследовать в особые казармы, построенные в густом лесу полуострова. Там, внутри, Нойербург роздал «Stark-Bier», хорошее крепкое пиво, потом попросил моряков расставить стулья по кругу. Сам он, находясь в центре этого круга, взял гитару и начал на ней играть, причем мастерски. Это потрясло команду: никто не знал, что у него такой музыкальный талант. Нойербург призвал подводников присоединиться к нему и исполнить с ним песни, полные негромкого патриотизма. Некоторые пели, другие только притворялись. Никто не задавался вопросом о мотивах поведения Нойербурга. Они видели по тому как он пел, и по тому, как он смотрел куда-то вдаль, перебирая гитарные струны, что музыка рождается у него в самом сердце. В одиннадцать вечера Нойербург и команда возвратились в свои обычные казармы.

Одним из членов экипажа, который по-настоящему подпевал командиру, был девятнадцатилетний торпедист Франц Нэдель. Во время подготовки на борту «U-869» Нэдель сохранял верность двум людям: Гитлеру с его нацистской партией и своей невесте Гизеле Энгельманн, которая презирала Гитлера и нацистов так же сильно, как восхищался ими Франц. Имя Гизелы он написал на одной из задвижек носового торпедного аппарата.

* * *

Франц и Гизела познакомились в 1940 году, когда Гизела участвовала в программе «Гитлерюгенда», развернутой в сельской местности, а Франц был подмастерьем мясника. Ему было пятнадцать, ей четырнадцать. Это была любовь с первого взгляда. Он восхищался ее свободой мышления, зажигательной натурой и отзывчивым характером. Она была в восторге от его ума (он был не по годам проницательным человеком, мыслителем). Она наслаждалась его искренним смехом, даже тем, как он говорил на литературном немецком языке с отчетливым раскатистым «эр», характерным для его родных мест недалеко от Штеттина (Щецин). Она восхищалась тем, как Нэдель мастерски работал в мясной лавке: он надзирал за убоем животных с таким знанием дела и хладнокровием, которых она никогда не видела у мальчишек в своем родном Берлине. Уже через неделю они стали парой. Он называл ее Гила, она его — Френца. Они знали, что пойдут по этой жизни вместе.

Пара была неразлучна. Когда он играл на аккордеоне в оркестре, который организовал вместе с друзьями, она им подпевала. Собирались толпы, когда они исполняли свою любимую песню — французскую мелодию с такими словами: «Возвращайся домой, Цюрих, возвращайся. Я жду тебя. Ты счастье мое». Она считала, что в жизни человека бывает только одна любовь, и что этой любовью для нее был Франц Нэдель.

Мягкая натура Франца, однако, никак не вязалась с одной его страстью. Его безмерно увлекали подводные лодки. Он говорил о них постоянно, обещая поступить на службу в подводный флот, когда придет его время служить в армии. Гила умоляла его передумать.

— Это плавающие гробы, — говорила она ему. — Иди на канонерку или крейсер. Куда угодно, только не на подлодку.

— Нет, Гила, — повторял он снова и снова. — Я хочу на подлодку.

Гила говорила ему, что понимает его, но у нее были сомнения по поводу политических взглядов Франца. Нацисты бросили в тюрьму его отца, мясника, за антигитлеровские воззрения. Нэдель почти не говорил о мытарствах своего отца, но его мать рассказала Гизеле о том, что ее муж провел взаперти значительное время прежде, чем его отпустили. Нэдель любил отца, но он все равно симпатизировал Гитлеру и верил в возрождение Третьего рейха.

Отца Гилы тоже арестовали нацисты. Несколько месяцев он снабжал едой и припасами семью евреев, прятавшихся в подвале близлежащего дома. В 1942 году люди из Гестапо обнаружили эту семью. Они подвесили мужчину к потолку за ноги, обливали его ледяной водой и кричали: «Кто вам помогал?» Когда этот человек не смог больше выдержать, он признался, что это отец Гилы дал им укрытие в подвале. Люди из Гестапо привели еврея в дом отца Гилы, где тот показал на него и сказал: «Простите меня. Я не мог больше вынести». Отца Гилы арестовали и отправили в концентрационный лагерь Дахау, где он и находился в то время, когда встретились Гила и Франц. Когда Гила спрашивала его, как он мог симпатизировать нацистам, несмотря на то, что они бросили в тюрьму их отцов, Франц только говорил: «Мне очень жаль, что так получилось, Гила».

И все же Гила очень любила Франца. Он был добр и внимателен к ней, и он верил в их счастливое будущее. Когда Нэдель в 1943 году начал подготовку к военно-морской службе, пара объявила о помолвке. «Я позабочусь. обо всем, что нам будет нужно, — обещал он. — Когда война кончится, у нас будет свой дом, даю тебе слово».

В этом же году, когда Нэдель приехал с курсов основной подготовки на очередную побывку, Гила ждала его в доме его матери. Там она увидела на стене фотографию Гитлера и взорвалась: «Боже праведный! У вас висит его фото!»

Не успела мать Нэделя отреагировать, как Гила вырвала фото из рамки и выцарапала глаза Гитлера ногтями, после чего положила изувеченное фото на постель своего жениха.

— О, Боже, что он сделает, когда вернется и увидит такое? — думала мать Нэделя.

— Хочу, чтобы он это видел! Пусть лежит! — сказала Гила.

Приехав домой, Нэдель увидел поруганное изображение вождя.

— Как ты могла? — кричал он на свою невесту. — Как ты могла выколоть глаза Гитлеру?

— Гитлер — сволочь! — кричала она в ответ.

Они стали спорить еще громче. Нэдель защищал Гитлера и Третий рейх, Гила отвергала его взгляды. Спор закончился тем же, чем всегда, ведь они любили друг друга.

Спустя несколько дней после того, как Нэдель вернулся на курсы подготовки, Берлин подвергся массированной британской бомбардировке. Когда взрывы смолкли, Гила нашла фотографию Гитлера и забралась на столб одного из газовых фонарей, освещавших улицу Она прикрепила фото к самой верхушке — Гитлер сверху смотрел на опустошение Германии. Она стала поносить его имя. Подошел полицейский и предупредил, что Гестапо уже в пути.

— Можешь поругаться еще немного, Гизела, — сказал он. — У тебя есть пятнадцать минут на проклятия. Еще немного, и они заберут тебя.

— Вы свиньи! — кричала Гизела. — Вы уже забрали моего отца. Теперь хотите забрать и меня, да?

— Пятнадцать минут, — произнес полицейский.

Меньше чем через год Нэдель оказался на борту «U-869». Он рассказывал Гиле, что восхищается капитаном Нойербургом и доверяет свою жизнь команде субмарины. «Когда мы в море, у нас никого больше нет, кроме нас самих», — говорил он.

Подготовка на Балтике продолжалась вплоть до летнего мертвого сезона. По вечерам команде «U-869» разрешалось оставлять казармы и проводить свободное время в городе. В более счастливые времена экипажи подлодок были почетными посетителями ночных клубов, желанными партнерами в танцах для самых привлекательных местных девушек. Теперь команда «U-869» нашла многие бары и ночные клубы запертыми. Но мало кому хотелось танцевать, теперь только пиво могло заглушить страхи людей. Когда подводники находили кафе с оркестром, они лишь сидели, одетые в свою униформу, и слушали музыку.

Этим летом первый помощник Брандт отправился в краткосрочный отпуск, чтобы повидать семью в Зинтене. Он играл со своим тринадцатилетним братом Гансом-Георгом, затем наслаждался индейкой и яичницей с беконом. Мать постаралась. Когда наступил вечер, Брандт и отец прошли в кабинет и закрыли за собой дверь. Ганс-Георг на цыпочках подошел к двери и прижал ухо к замочной скважине.

«Я беру с собой пистолет в поход на „U-869“, — говорил Брандт отцу. — Не буду дожидаться конца, если что-то случится».

Сердце Ганса-Георга забилось. Что имел в виду его брат, говоря «не буду дожидаться конца»? Их вера запрещала лишать себя жизни. И все же Зигги сказал, что не станет ждать конца. Ганс-Георг напряг слух, чтобы узнать больше.

«Ручаюсь, — продолжал Брандт. — Я могу полностью положиться на каждого из моих людей. От самого молодого матроса до капитана Нойербурга, каждый человек на борту „U-869“ — мой товарищ».

В конце отпуска Брандт, одетый в военную форму, поцеловал брата, родителей и попрощался. Но прежде чем выйти из дома, он сел за фортепьяно. Он спел свою любимую песню «Ла палома» — грустную песню моряка со словами «Прощай, моя голубка». Мать кусала губы и просила его прекратить. Все обнялись. Через мгновение Брандт шел по улице — назад к «U-869».

Некоторое время спустя Брандт пригласил Ганса-Георга и мать приехать на подлодку в Пиллау где команда проходила подготовку. Ганс-Георг сгорал от нетерпения, пока они ехали в поезде: скоро он увидит настоящую, готовую к сражениям подводную лодку, на которой его брат служит офицером! В порту Брандт посадил брата и мать на катер, который доставил их в дальнюю гавань, где швартовались военные корабли. Когда катер приближался к гавани, Ганс-Георг сразу узнал «U-869» — массивную, магическую военную машину серого цвета, абсолютно новую, гордую и непобедимую. Олимпийские кольца охраняли боевую рубку субмарины, защищая его брата от всех опасностей.

Брандт пригласил Ганса-Георга взойти на палубу подлодки, одновременно извиняясь перед матерью: капитан Нойербург не пускал женщин на субмарину, считая это плохой приметой. Если она не против того, чтобы подождать, он организует Гансу-Георгу экскурсию. Она с улыбкой согласилась. Сердце Ганса-Георга отчаянно забилось. «Это величайший момент, — думал он. — Ни у кого в школе нет такого брата, как у меня».

Братья Брандты прошли по шаткому деревянному трапу к подлодке. Когда они взошли на палубу, Ганс-Георг увидел там человека в шортах и с шарфом на шее, который лежал на спине и загорал. Человек увидел Брандтов и поднялся. Ганс-Георг поклонился, как приличествовало молодому человеку в такой важный день. Человек пожал Гансу-Георгу руку.

— А, это Брандт-младший! — воскликнул он.

— Капитан Нойербург, это мой брат Ганс-Георг, — сказал Брандт. — С вашего разрешения я покажу ему лодку.

— Разумеется, — ответил Нойербург. — Для нас честь приветствовать его как гостя.

Ганс-Георг стоял с широко открытыми глазами. Всю свою жизнь он верил в то, что командиры подводных лодок не такие, как все. Теперь он видел перед собой такого командира, высокого, красивого и сильного. И когда он шел с братом по палубе, он знал, что переживает совершенно удивительный день — день, когда он увидел командира подлодки на борту своего боевого корабля в шортах.

Брандты спускались по гладкой, недавно окрашенной лестнице боевой рубки. Внутри Ганс-Георг замер при виде техники, которая покрывала стены и потолок субмарины. Неужели кто-то мог знать назначение всех этих приспособлений? Брандт начал экскурсию. Ганс-Георг был смышленым и ничего не трогал. Брандт показал своему брату дизельные двигатели, электродвигатели, радиорубку, торпеды. Повсюду пахло смазкой. Брандт показал Гансу-Георгу свою койку. Мальчик взглядом спросил его: «Можно мне?» Брандт кивнул в знак согласия. Через секунду Ганс-Георг уже восседал на койке брата.

Внизу Брандт показал брату перископ: «Можешь посмотреть в него».

Младший Брандт вцепился в рукоятки перископа так, что у него побелели пальцы, и припал к объективу. Он видел перед собой военные корабли, стоящие в гавани, причем так близко, что мог читать их названия, и пока он рассматривал корабли, брат подробно объяснял ему, что он сейчас видит: Брандт-старший знал названия всех кораблей, которые были в море. Даже притом, что это была подводная лодка, предназначенная для войны, даже притом, что Ганс-Георг знал, что его брат скоро уйдет в поход, он чувствовал себя в безопасности. Зигги был рядом. «Ни у кого, — думал он, — нет такого брата, как у меня».

30 августа 1944 года «U-869» находилась на базе соединения субмарин в Штеттине. Большая часть города лежала в руинах после бомбардировок союзников. Этой ночью членов команды, спящих в своих казармах, поднял на ноги вой сирен воздушной тревоги. Некоторые бросились в подземные убежища. Другие, включая Гушевски, оставались в постели, полагая, что приближающиеся самолеты минуют Штеттин. Но когда Гушевски услышал огонь зенитной артиллерии с борта германских кораблей, он понял, что целью налета были именно они. Он вскочил с койки и бросился в подземное убежище. По дороге он увидел, что несколько человек оставались в соседней казарме. Он распахнул дверь. «Люди! Бегите! — закричал он. — Нас будут бомбить!»

Гушевски слышал, как падали бомбы. Он кинулся к подземному убежищу, но входная дверь оказалась закрытой. Он, что было сил, стал колотить в нее. Один из членов экипажа открыл дверь, и Гушевски запрыгнул внутрь. Бомбы начали рваться. Команда пережидала бомбежку в бункере. Когда опасность миновала, люди осмотрели территорию. Там, где стояли казармы, зияли огромные воронки. Нойербург и Хоренбург рассматривали обугленные трупы. Гушевски смотрел на своего командира и экипаж. Никто не произнес ни слова, но он мог читать их мысли. Каждый, как он полагал, думал вот что: «Война проиграна. Почему же нет мира?»

После изнуряющей летней жары, когда температура внутри субмарины достигала 110 градусов,[4] пришла прохладная осень. Оставалось всего несколько недель до того, как лодке будет приказано выйти в поход. Но в октябре на субмарине разразился скандал.

Ночью, когда «U-869» стояла на якоре, а большинство членов экипажа спали на берегу, кто-то украл с камбуза лодки большой кусок ветчины. Когда кок обнаружил пропажу, он сообщил об этом Нойербургу, а тот сразу же объявил общий сбор экипажа. Воровство у товарищей было редким явлением на подлодке и считалось тяжким преступлением в сообществе, связанном судьбой. Нойербург негодовал перед строем.

«Я не могу обещать, что не отдам виновного в краже под трибунал», — кричал он.

Минуту никто не шелохнулся. Затем третий механик Фритц Дагг, которому исполнился двадцать один год, вышел вперед. «Не хочу, чтобы кого-то зря обвиняли, — сказал он. — Я украл ветчину».

Нойербург увел Дагга в свою каюту. Команда в ужасе ждала наказания, которому непременно подвергнет Нойербург общего любимца Дагга. Через несколько минут Дагг вышел из каюты Нойербурга. Командир не стал его наказывать и приказал экипажу заниматься своими делами. Вся лодка вздохнула с облегчением. Гушевски восхищался таким решением, он полагал, что Нойербург поверил в то, что Дагг раскаивается в краже и наверняка понимал, что Дагг, отличный моряк, не сможет служить нормально, если его и дальше будут стыдить. Все приветствовали Дагга, когда тот вернулся к товарищам, и никто на него не злился. Война становилась безнадежной, но, по крайней мере, еды хватало на всех.

К концу октября экипаж «U-869» знал, что их первый военный поход состоится через неделю или две. Брандт взял увольнительную на один день, чтобы повидаться с семьей в Зинтене. Отец собрал всех в гостиной, и они помолились. Зигрфрид был в офицерской форме, он даже не стал брать с собой сменную одежду. За окном большими хлопьями падал снег. Отто Брандт молился о мире и благополучном возвращении сыновей Зигфрида и Норберта. Он молился о наступлении времен, которые, казалось, были в какой-то далекой, другой жизни, времен, когда его семья могла обедать, петь и спокойно просыпаться по утрам, не боясь ничего.

Брандт вернулся на «U-869». Ему было положено еще несколько дней отпуска, но он отдал свои дни женатым членам команды, чтобы они могли больше времени провести с семьями. Оставшись один, он сидел на своей маленькой койке на борту субмарины и писал письма родным.

«Вчера я узнал, — писал Брандт в одном из писем, — что Фритц С., радист, с которым я постоянно встречался на берегу, не вернулся из похода. Это была его первая отправка на фронт. Всего пару недель назад мы вместе сидели в ресторане. Это жизнь — жестокая и неумолимая».

В середине ноября онвложил в конверт два своих небольших фото и короткую записку, в которой просил семью: «Пожалуйста, думайте обо мне». На одном из фото он сидя спал на палубе «U-869», поджав колени к груди, опершись спиной о боевую рубку и склонив голову. У матери Брандта было много его фотографий, но эта была единственная, над которой она расплакалась. Когда Ганс-Георг спросил ее, почему она плачет, мать сказала ему, что Зигги всегда так сидел. Это напомнило ей детские годы сына, и, хотя Зигги уже был гордым воином, на этой фотографии она вновь видела своего маленького мальчика.

В конце ноября Брандт послал семье еще одно письмо. Там было написано:

«К тому времени как вы получите мое письмо, я уже уйду в поход… Я так рад, что получил весточку от Норберта, теперь мне будет спокойнее. Поздравляю Ганса-Георга с днем рождения. Надеюсь вернуться домой ко времени его конфирмации. Также желаю вам всем веселого, благословенного, спокойного Рождества и Нового года. Рождество — это праздник всей семьи, даже если на этот раз я буду с вами только мысленно. Когда мы помним друг друга, мы помним и о том, как нам хорошо было вместе. Пожалуйста, не забывайте обо мне, когда соедините руки в молитве, поддерживая друг друга. Будем с нетерпением ждать нашей встречи».

Пока Брандт писал письма, a «U-869» готовилась к первому боевому походу, Нойербург последний раз съездил домой. Он поступил на подводный флот именно ради такой возможности и с 1943 года в полной мере ее использовал. Приезжая домой, он всегда снимал военную форму и переодевался в гражданское, чтобы вернуть себе образ «Mensch» — человека. Он часто брал своего трехлетнего сына Юргена на парусные прогулки, катал его на спасательном круге, привязанном к корме яхты, разрешал ему быть «капитаном корабля». А иногда, к вящему ужасу своей супруги и невероятному восторгу сына, он сажал его в маленькую тележку, привязывал ее к велосипеду и жал на педали. Он любил фотографировать Юргена и свою дочурку Ютту. Однажды он даже послал одну из фотографий Юргена в компанию, производящую детские присыпки, чтобы фото использовали в рекламе. По ночам он и Эрна, из-за его учебы проводившие большую часть своей семейной жизни в разлуке, слушали музыку, разговаривали, и любовь их крепла. Он никогда не упоминал свою боевую учебу или предстоящую миссию, сказал лишь о том, что на борту «U-869» отличная и сплоченная команда и что он восхищается первым помощником Зигфридом Брандтом, и не только его профессионализмом, но и тем, как тот стал другом и товарищем для всего экипажа. Считая дни, оставшиеся до похода «U-869», он и Эрна делали записи в «Детском ежедневнике» — дневнике, который вели для Юргена и Ютты. Его последняя запись, сделанная для Юргена перед тем, как «U-869» вышла в поход, завершалась так.

«Несколько дней назад злые „томми“[5] сбрасывали много бомб, и был очень большой грохот. Ты был совсем спокоен и спрятал свою маленькую головку под мамино пальто. Ютта смеялась, когда гремели взрывы, и она была спокойна. Это была страшная ночь, и, как ты сказал, много домов упали. В нашем доме тоже был ужасный беспорядок. С тех пор ты не любишь спать один, и ты хочешь баиньки с мамой. Даже ты, мой маленький проказник, начинаешь понимать, какая страшная эта война.

Скоро папа должен будет выйти в море на своей подлодке, и мы горячо надеемся на то, что скоро встретимся, здоровые и в мирное время. А ты снова будешь с мамой и Юттой ждать меня, а потом радостно закричишь: „Мамочка, папа идет!“

Пусть это время наступит скоро. Пусть рука Господа защищает вас, дорогие мои, от ужасных вещей, защищает и хранит вас до того времени, пока светлая и спокойная пора не воссоединит нас. Тогда солнце снова будет светить на вас, дети мои, а особенно на ваших родителей, которые живут только для вас и ради вас, и неописуемое счастье сделает нашу жизнь снова стоящей и наполненной смыслом.

С большой любовью,

папа».

В середине ноября подлодке «U-869» оставалось всего несколько дней до военного похода. Как было принято, экипаж придумал флаг и девиз как эмблему лодки. Возможно, вдохновленные фильмом «Белоснежка», который подводники смотрели вместе накануне, они выбрали себе девизом «Хей-хоу!», они написали это поверх изображения подковы и номера 869. Под всем этим они написали слова популярной песни, которую пела шведка Зара Леандер. А именно: «Знаю, однажды чудо случится, и жизнь, как во сне, для меня закружится».

«U-869» должна была отправиться на войну ориентировочно 1 декабря 1944 года. В последние часы перед отходом один из друзей Нойербурга, врач, сделал ему тайное предложение. Он напишет письмо в командование военно-морского флота о том, что Нойербург заболел и слишком слаб, чтобы командовать подводной лодкой. Эрна умоляла мужа принять предложение — она знала, что субмарины не возвращаются из походов. Нойербург поблагодарил доктора. Он тоже знал, что подлодки не возвращаются, но у него был долг перед Германией и экипажем. Он отказался.

Когда Нойербург прощался с семьей, Эрна заметила, что он кое-что не взял.

— Ты забыл свои золотые карманные часы, Гельмут, — сказала она.

— Нет, — ответил Нойербург. — Пусть они будут у вас, считайте минуты до моего возвращения.

Примерно в это же время торпедист Франц Нэдель и несколько его товарищей с «U-869» ехали домой к его родителям на прощальный ужин. Его невеста Гила прижалась к нему. Мать пошла на кухню, чтобы подать выпивку и закуски. В других обстоятельствах Нэдель с друзьями уже болтали бы, пели и наслаждались свободой. Но они сидели в гостиной, все еще в форме, смотрели прямо перед собой и молчали. При виде этого улыбка Гилы медленно исчезла. Она вглядывалась в их лица. Один из них вдруг заплакал, потом другой, а затем все сразу.

— Что случилось? — спросила Гила, бросившись к Нэделю, и взяла его за руку.

Какое-то время мужчины не могли ничего с собой поделать и только плакали. Нэдель молчал. Наконец кто-то заговорил.

— Мы не вернемся, — сказал этот человек.

— Что вы такое говорите? — воскликнула Гила. — Разумеется, вернетесь.

— Нет. Мы не вернемся, — произнес кто-то еще.

Они видели, как лицо Гилы залилось краской. Она едва сдерживала слезы.

— Ладно. Франц вернется, а мы нет, — сказал кто-то.

— Это бессмыслица, — протестовала она. — Если Франц вернется, то и вы все тоже.

Мужчины качали головами и продолжали плакать. Мать Нэделя была подавлена этим зрелищем. Но она собралась с силами и обратилась к ним.

— Ладно вам, парни. Ложитесь и хорошенько выспитесь этой ночью. Останетесь у нас. Утром вам станет веселей.

На следующее утро подводники оделись и отправил ись на поезде с Гилой Энгельманн и матерью Нэделя назад к причалу, где стояла «U-869». Гила не отпускала руку Нэделя весь многочасовой путь. Никто не вспоминал о прошлом вечере. Никто особо не разговаривал. У ворот порта женщинам разрешили проводить подводников к субмарине, чтобы помахать им рукой на прощание. В этот день «U-869» должна была выйти в боевой поход.

Чтобы добраться до субмарины, женщины сели на катер, который доставил их на небольшой островок. Там Гила впервые увидела «U-869» — величественную и гордую машину, которая будет пристанищем ее будущего мужа. Нэдель взял ее за руку.

— Гила, прошу, дождись меня, — сказал он. — Ты не пожалеешь. Я буду хорошо о тебе заботиться.

— Конечно, я буду ждать, — ответила она.

— Молись за меня, когда я буду в море.

— Конечно, помолюсь.

Гила и мать Нэделя стояли возле подлодки. К ним присоединились всего два или три родственника других членов экипажа. Подводники построились рядами на палубе субмарины, так же, как год назад во время приемки. Оркестр из четырех музыкантов расположился на причале и исполнил грустную немецкую народную песню. Субмарина выходила в море. Нэдель и другие оставались на палубе и махали на прощанье руками, хотя большинству некому было махать — ни семьям, ни друзьям. Несколько минут спустя подводная лодка слилась с затянутой облаками линией горизонта.

ГЛАВА 13

ПОДЛОДКА — МОМЕНТ ИСТИНЫ

В 1991 году Чаттертон и Колер еще верили в официальной версии. В каждой выписке из донесений и в каждом документе сообщалось о потоплении «U-869» в районе Гибралтара. Теперь, два с половиной года спустя, после изучения перехваченных радиограмм между «U-869» и немецким командованием подводного флота, практически было доказано, что подлодка, найденная в Нью-Джерси, — это «U-869». Ныряльщики рылись в своих книжных шкафах в поисках судовой роли «U-869» — одной из нескольких десятков судовых ролей, которые Чаттертон скопировал в частном архиве подводного флота в Германии. Колер, который разбирался в сокращенных немецких названиях рангов и должностей, позвонил Чаттертону и сообщил самое главное.

— Там по списку пятьдесят шесть членов команды, — сказал Колер. — Человек по имени Нойербург был командиром. Родился он в 1917 году, это значит, ему было тогда двадцать семь лет. Первый помощник, так… Брандт, Зигфрид Брандт. Боже, ему было всего двадцать два. А вот и наш приятель Хоренбург, старший радист, возраст — двадцать пять лет. Тут четыре Вилли и три Вильгельма. Слушай, были даже Ричард и Йоханн. Все равно как Ричи и Джон.

— Сколько им тогда было? — спросил Чаттертон.

Колер прикинул.

— Там было двадцать четыре человека моложе двадцати, — сказал он. — Самый молодой — Отто Бризиус. Когда «U-869» вышла в поход, ему было семнадцать.

— Мы проплывали мимо этих парней, натыкаясь на их кости в течение трех сезонов, и понятия не имели, кто они, — сказал Чаттертон. — Теперь мы их знаем.

Известие о радиоперехвате распространилось по всему сообществу исследователей истории подводного флота. Для многих экспертов тайна подлодки из Нью-Джерси была теперь решена: изначально направлявшаяся в Нью-Йорк, субмарина не приняла новый приказ о переходе к Гибралтару, продолжила поход к Нью-Джерси, где и затонула.

Чаттертон и Колер также полагали, что загадка решена. Но они еще не были готовы закрыть последнюю главу книги о «U-869». Останки все еще не выдали доказательств, которые окончательно подтвердили бы ее принадлежность. Самые рьяные скептики могли все еще утверждать, что «U-Who» была на самом деле «U-857», как ранее предполагали ныряльщики, поскольку «U-857», как бы там ни было, пропала в районе восточного побережья США, и нет никаких данных о ее гибели. Те же самые скептики утверждали, что нож Хоренбурга был украден или утерян и оказался в результате на «U-857», поскольку эта субмарина стояла на причале рядом с «U-869» в Норвегии накануне выхода в боевое патрулирование. Это все заставило Чаттертона и Колера задуматься. До тех пор, пока они не найдут на лодке бирку с номером «U-869» или табличку производителя с заводским номером корабля, никто не может заключить с полной уверенностью, что затонувшая подлодка — это именно «U-869».

Чаттертон и Колер приняли решение — вернуться на место кораблекрушения.

Их знакомые ныряльщики были в ужасе — три человека погибли во время погружений к подлодке, другие находились на волосок от смерти, не осталось никаких доступных зон для обследования. «Ребята, вы же знаете, что это „U-869“, — убеждали их друзья. — Никто этого не оспаривает. Вы заново переписали историю, так зачем рисковать жизнью?»

Чаттертон и Колер отвечали на это в унисон: «Нам это нужно знать самим».

Для Чаттертона предать теперь «U-Who» было все равно, что предать самого себя. Годами он жил и нырял, руководствуясь жестким набором принципов и верой в то, что каждодневный труд, упорство, тщательная подготовка, творческий подход и видение — свойства ныряльщика и мужчины. Он перенес свою жизненную философию на подводное плавание и стал одним из лучших в мире ныряльщиков. Он проникся духом ныряльщиков в жизни во имя достижения благородных целей. Он не мог оставить «U-Who», не разгадав ее тайны.

Для Колера «U-Who» превратилась из места, полного трофеев, в аспект морального долга. Единственный среди ныряльщиков, он считал своей непреложной обязанностью установить имена погибших членов команды субмарины и связаться с их семьями. Так же, как и Чаттертон, он был теперь уверен, что «U-Who» — это «U-869». Но он не мог объявить Нойербургам, или Брандтам, или семье Хоренбурга, что он «вполне уверен», что их братья и сыновья погибли у берегов Нью-Джерси, что «U-869» затонула, «по всей вероятности», в американских водах, а не около берегов Африки. Он тоже отметил в календаре летние дни, когда он снова спустится к «U-Who». Он не оставит больше вопросительных знаков над могилой этих людей, ведь даже будучи мальчишкой, он не мог видеть, как в воде оставляли мертвые тела. Он будет искать бирку или другое неоспоримое доказательство, он даст мертвым покой, а их семьям воздаст достойные почести.

Был еще и последний мотив, который заставлял Чаттертона и Колера вновь идти к «U-Who», — тот, который они обговорили в мельчайших деталях. Они возрождали историю и намеревались сделать все абсолютно правильно. Снова и снова в ходе своих исследований они с изумлением открывали для себя, что историки ошибались, книги грешили против истины, эксперты давали неверные заключения. «U-Who» предоставляла им шанс собственноручно переписать историю. Они сделают это безукоризненно, или им за это вообще лучше не браться.

Весной 1994 года, как только начался сезон погружений, Чаттертон решил прорваться в другие отсеки «U-Who». Предыдущий сезон был для ныряльщиков самым удачным — они достали великолепные трофеи и проникли в еще неисследованные пространства. Но он также завел Чаттертона в тупик, поскольку все доступные отсеки на субмарине были прочесаны несколько раз. Все версии о том, где можно найти опознавательную бирку или маркировку, были опробованы. Чаттертон рисовал схемы на салфетках в кафе, но обнаружил, что они совпадают с теми, что он чертил в 1991 году. Он снова намеревался рассмотреть элементы порядка в случайном нагромождении обломков, но не мог представить себе неисследованные места подлодки, где он мог бы применить свое мастерство. Апрель начал омрачаться для Чаттертона из-за его неспособности составить новый план. Часто ночью, когда жена спала рядом, Чаттертон лежал на спине, глядя в потолок и думая, почему его способность видеть затонувший корабль так, как не могли видеть его другие, подводит именно тогда, когда она ему необходима более всего.

Это были времена, когда Колер представлялся ему посланцем небес. Чаттертон слышал телефонный звонок, получал факс или видел грузовик компании «Фокс Гласс» на дорожке, ведущей к его дому, и это всегда был Колер — вдохновляющий, уговаривающий, хлопающий его по плечу, настаивающий, говорящий с сочным бруклинским акцентом, с удивлением выслушивающий стенания Чаттертона.

— Знаешь что, Джон, — говорил Колер в таких случаях, — не хочу быть грубым, но скажи мне: какого черта ты делаешь? Что с тобой? Нас ничто не остановит! Мы ведь мужики! Я сегодня же иду к подлодке. Сейчас апрель, и там, черт возьми, уже плюс сорок. И я потащу тебя с собой за шкирку, и мы придумаем план, пока будем закреплять якорный канат, если так будет надо. Кто-то должен поднять бирку с номером с этого затонувшего корабля. Ты собираешься сидеть здесь и распускать нюни, пока это сделает один из парней Белинды? Ты хочешь увидеть, как бирка прилипнет к ластам какого-то салаги, который сразу станет знаменитым? Мы это сделаем. Мы — эти парни.

— Спасибо, Ричи, — говорил на это Чаттертон. — Ты именно тот, кто мне сейчас нужнее всего.

После этого Чаттертон брал ручку, салфетку и начинал чертить новый план.

Когда Атлантика согрелась, Колер еще сильнее затосковал по семье. Он до сих пор полностью не осознавал ни того, какое счастье приносило ему отцовство, ни того, как эта роль укрепляла его самосознание. Годами он считал себя ныряльщиком. Теперь, когда дети привыкали к новой жизни и новым взрослым людям в своем новом доме, Колер понял, что осознает себя больше всего именно отцом. «Не могу жить без детей, — говорил он сам себе. — Я люблю детей больше, чем подводное плавание. Я люблю детей больше всего на свете. Я сделаю все, чтобы вернуться к ним».

Колер начал размышлять о том, что невозможно. Он позвонил Чаттертону и назначил встречу в «Скоттиз». Колер смотрел в стакан мартини и говорил Чаттертону, что первым условием примирения с Фелицией будет его отказ от погружений. Чаттертон пристально на него смотрел.

— Ультиматумы — неверное средство, — сказал Чаттертон. — Семья долго не продержится, если кто-то один говорит: нам с тобой будет очень хорошо вместе, если ты сделаешь так, как я скажу. Она хочет, чтобы ты бросил подводное плавание? Только это одно говорит о том, что Фелиция не знает, из чего ты сделан. Подводное плавание — это твоя душа. Как ты сможешь отказаться от собственной души?

— Это ради семьи, — отвечал Колер. — Если мне придется бросить погружения, чтобы спасти семью, я это сделаю.

— Отлично, Ричи, — сказал Чаттертон, помрачнев. — Ты близок к окончательной разгадке тайны субмарины и собираешься уйти.

— Если я брошу погружения, это затронет и тебя, я знаю.

— Да забудь ты про меня! — вспылил Чаттертон. — Ты ныряльщик, вот ты кто.

Минуту оба молчали.

— Мне надо жить дальше, Джон, — сказал Колер. — Я люблю своих детей, а они уже привыкают жить без меня. Мне действительно надо над этим задуматься: Чаттертон теперь все реже виделся с Колером. Раньше, в минуты сомнений, когда Чаттертон представить себе не мог, какой отсек субмарины надо обследовать, Колер всегда появлялся и поддерживал огонь его искательства. А теперь была тишина. Однажды летним вечером, сидя за письменным столом у себя в кабинете, Колер достал заряженный пистолет девятого калибра. Он был ныряльщиком — вот кем он был. Ему нужна была его семья и дети. Он был отцом — вот кем он был. Он положил палец на курок и поднес пистолет ближе. Миллионы образов пронеслись в его мозгу, как кино, которое прокручивал барабан проектора. Застрелиться в висок или в рот? Он был ныряльщиком — вот кем он был. Это больно? Мужчине нужна его семья. Дети должны знать своего отца. Он посмотрел на фотографию детей, стоявшую на письменном столе. Если он убьет себя, они вырастут только с мнением Фелиции о том, кем он был, — только ее мнением. Они так и не узнают его на самом деле, а его окровавленная голова будет лишь доказательством того, что она непременно им скажет: папа был неудачником, который бросил семью. Он пристальнее вгляделся в фото: «Я хочу ощущать запах волос моей дочери, я хочу научить сына ездить на мопеде, я скучаю без них», — и убрал пистолет в ящик стола.

Некоторое время спустя Колер позвонил Фелиции и сказал, что хочет вернуться в семью. Она выдвинула ему два ультимативных требования: во-первых, он вместе с ней пойдет к семейному психологу, во-вторых, он бросит подводное плавание.

Он сообщил эту новость Чаттертону на очередном ужине в «Скоттиз». Колер никогда не видел друга таким раздосадованным.

— Я согласился на это, Джон, — сказал Колер. — Я так приперт к стенке, что если даже она попросит меня красить задницу в розовый цвет и ходить задом наперед, я соглашусь и на это. Я скучаю по семье.

— Ты бросаешь подводное плавание?

— Я бросаю подводное плавание.

— Это не твои слова, Ричи. Это колоссальная ошибка.

Колер молча разглядывал свой мартини. Чаттертон стал его лучшим другом. Но этим вечером Колер думал: «Джон не самый чуткий человек в таких вопросах».

Первая экспедиция Чаттертона к «U-Who» в 1994 году была намечена на первую неделю июля. Несколько месяцев он бился над единственным вопросом: что обследовать во время очередного погружения? Накануне экспедиции он так и не получил ответа. Каждый доступный дюйм субмарины был уже прочесан. Некоторые ныряльщики и наблюдатели уже шептались о том, что никто так и не поднимет из обломков окончательное доказательство принадлежности подлодки. Другие настаивали, что такое доказательство рано или поздно прилипнет к маске какого-нибудь новичка. Такие разговоры злили Чаттертона, но он так и не мог выдвинуть сколько-нибудь серьезный контраргумент. Он заставлял себя думать, но ничего не выходило. Он заставлял себя излагать на бумаге идеи в виде списка, но каждый раз такой список совпадал со списками, составленными во время предыдущих сезонов. Когда друзья спрашивали, все ли у него в порядке, видя его расстроенное лицо, он отвечал только одно: «Я сам не свой. У меня нет идей».

Июльский поход к «U-Who» оказался таким, как и представлял себе Чаттертон. Он нырнул в воду без какого-либо плана, осматривал затонувший корабль, не имея приоритетов. Он осмотрел перископ, пытаясь отыскать там табличку производителя. То же самое он делал и три года назад. На суше он ждал, что Колер снова разожжет его энтузиазм, хотел услышать, как Колер называет его девчонкой, но только верным тоном. Однако Колер был в сотнях миль от него, со своей семьей, с запертым книжным шкафом, а субмарина была молчалива и в этот день. Он сказал Юрге: «Без плана я теряю время».

Как будто пытаясь отомстить «U-Who», Чаттертон обратил весь свой творческий пыл на поиски других мест кораблекрушений. В июле 1994 года он в одиночку идентифицировал танкер «Норнесс» — первое судно, потопленное немецкой подлодкой в Атлантике во время Второй мировой войны. Он обнаружил судно «Себастьян» — пассажирский лайнер времен Первой мировой, который затонул из-за пожара и шторма в восьми милях к востоку от «Андреа Дориа».

Пока Чаттертон совершал эти исторические открытия, Колер начал свою провинциальную сухопутную жизнь. Он принял решение восстановить семью так, чтобы перед ним никогда больше не возникала перспектива потерять детей. Он ходил вокруг Фелиции на цыпочках, буквально заряжал себя энтузиазмом по поводу семейных походов в гастроном, пытался не говорить «дерьмо собачье» во время их визитов к семейному психологу. Он купил мужской и дамский велосипеды. Используя мышцы лица, о существовании которых раньше не догадывался, он улыбался, когда Фелиция сообщила, например, что во время отпуска они отправятся всей семьей в Дисней-Ленд. Иногда он, правда, забывался. Толкая перед собой коляску в тихое солнечное воскресенье, он мог заметить: «Могу поспорить, океан сегодня для парней, как стеклышко».

— Я не желаю об этом слышать! — говорила Фелиция, останавливаясь и сверкая глазами. — Ты мечтаешь о нырянии? Ты не хочешь быть с нами?

— Нет, разумеется, хочу, дорогая, — говорил Колер.

Потом он шел и повторял про себя одну и ту же мантру: «Мне противно, и меня это бесит, но все это ради детей. Ради детей. Я люблю семью. Это все ради детей…»

Вначале Чаттертон звонил регулярно.

— Ричи, я иду к субмарине. Ты со мной?

— Нет. Я не могу, — отвечал Колер.

— Что ты имеешь в виду? Ричи, это безумие. Ты не можешь жить вот так.

У Колера все внутри обрывалось. Но он только повторял: «Извини, Джон». Когда он узнал, что непогода препятствует выходам Чаттертона к подлодке, ему было стыдно за то, что он испытал чувство облегчения.

Колер крепился и держался подальше от подводного плавания. Но он выкраивал время, чтобы по капле кормить свою страсть. Он продолжал свозить к себе каталоги из клубов военной книги, покупая каждый том, в котором хоть что-то говорилось о субмаринах. Он прикрывал рукой телефонную трубку, чтобы тайком переговорить с книготорговцами, которые уже знали о его страсти. Колер купил видеоигру с подлодками, к которой в качестве бонуса прилагалась настенная карта с немецкими военно-морскими схемами (он сравнил ее с той, которую составил собственноручно во время исследований в Вашингтоне). Среди самых захватывающих моментов его жизни в 1994 году был миг, когда обе эти карты совпали.

Колер ожидал, что наступление осени несколько ослабит тоску по морю, однако он начал все больше задумываться о членах экипажа «U-Who». Годами он представлял себе весь ужас их последних моментов — взрыв, опаленные, разлетающиеся во все стороны тела, вторжение океана. Теперь, когда он знал их имена, он начал представлять себе их жизнь. Он воображал себе Германию, как его отец, когда слушал рассказы мистера Сигала. Земля солдат, идущих колоннами, но одновременно земля, где были семьи и любимые девушки, родные города, местные деликатесы и планы на жизнь. Он читал список экипажа и думал о том, кто среди этих людей любил кино, а кто — музыку, принадлежали ли они к местным футбольным клубам, написал ли кто-то из них имя любимой девушки на задвижке торпедного аппарата. Колер мог представить себе их жизнь вплоть до последних часов: банка консервированных персиков как награда чемпиону лодки по шахматам, кок, который пережарил сардельки, радист, поставивший музыкальную запись на фонограф.

Когда к Нью-Джерси подкралась зима, эти мысли полностью овладели Колером. Сильнее, чем когда-либо, он верил в то, что он в долгу перед этими людьми, что они не должны лежать в безвестной братской могиле и что близкие должны знать об их судьбе. И Колеру пришла в голову мысль, что он, по всей видимости, оставался единственным человеком в мире, который хотел установить имена этих людей. Но он был связан по рукам и ногам своими же обязательствами перед семьей, и его поразило то, как странно, что именно долг перед семьей был тем единственным препятствием, которое мешало ему поступить правильно по отношению к семьям погибших подводников. Из окна своего дома Колер смотрел, как падает снег. Годами снег означал, что Колер вернется в океан всего через каких-то несколько месяцев. В этом году он чувствовал, что еще никогда не был так далеко от самого себя, и казалось, что снег будет падать вечно.

В начале 1995 года Чаттертон и Колер встретились за обедом, но на этот раз это была захолустная пиццерия, а не «Скоттиз». В предыдущие годы их совместные обеды длились часами, этим вечером обед закончился, едва начавшись.

— Ты не идешь и в этом году, так? — спросил Чаттертон.

— Так, — ответил Колер. — Меня мутит от всей этой байды. Фелиция меня просто бесит, но я должен выдержать это ради детей.

— Ага.

— Какие-нибудь новые фирменные прорывы Чаттертона на «U-Who»?

— Я только об этом и думаю. Никаких идей. Я как слепой.

— А что другие ныряльщики? У них какие планы?

— Ричи, больше никто не хочет туда идти.

Дома Ричи изо всех сил поддерживал дыхание своей семейной жизни: ходил к семейному психологу, снял большой дом и запер в кладовке свое снаряжение для подводного плавания. Но перебранки становились все более ожесточенными. В начале весны 1995 года он написал Фелиции письмо на двадцати страницах, снял с руки обручальное кольцо, потом затолкал свою одежду и пожитки в большие мешки «Хефти Стил-Сэк» и переехал на квартиру к другу в Левиттон, штат Пенсильвания. Он был почти банкротом, поскольку потратился на то, что было необходимо для восстановления семьи.

Первые несколько месяцев Колер забирал к себе детей каждые выходные, копил в себе силы на то, чтобы побриться и сползти с кровати на пол, чтобы его четырехлетний сын и двухлетняя дочка могли поверить в то, что у папы все отлично. Так длилось некоторое время. В июле 1995 года он взял на себя опекунство над детьми. Он был в восторге и попросил агента по недвижимости найти ему дом в самом лучшем районе недалеко от школы, примерно в радиусе двадцати пяти миль от его предприятия в Трентоне, штат Нью-Джерси. Через две недели он с детьми перебрался в городской домик в Ярдли, штат Пенсильвания. Он нанял помощницу по хозяйству, записал детей в школу, наскреб денег на благоустройство их комнат и установил семейные правила.

По другую сторону Нью-Джерси Чаттертон из-за непогоды смог осуществить только одну экспедицию к «U-Who». Так же, как и в 1994 году, он спустился к субмарине без плана действий и вернулся с пустыми руками. Отвергнутый подлодкой, он направил все свои усилия на обследование судов, которые он нашел в прошлом году, — ни много ни мало открыл некоторые ранее не обнаруженные затонувшие корабли исторического значения.

Он возобновил работу на «Каролине», пассажирском лайнере, потопленном огнем орудий немецкой подлодки во время Первой мировой войны. Для ныряльщиков Восточного побережья не было большего приза, чем отыскать «Каролину» — изящное судно, на борту которого было сто девяносто семь пассажиров и сто семнадцать членов экипажа (им было приказано сесть в спасательные шлюпки и отойти на шестьдесят миль к берегу до того, как «U-151» потопила судно). Ныряльщики десятилетиями пытались найти «Каролину», но безуспешно, она оставалась единственным ненайденным пассажирским лайнером в водах возле Нью-Йорка и Нью-Джерси. Чаттертон использовал время межсезонья на переводы и чтение немецких документов, на беседы с архивариусом судоверфи, на сосредоточенное изучение судовых журналов, на ознакомление с погодными картами, которым было по семьдесят семь лет. Он собрал воедино результаты исследований и пришел к выводу, что «Каролина» лежала в районе, на который никто из ныряльщиков не мог и подумать.

Во время первой же экспедиции на место Чаттертон нашел затонувшее судно. Он счистил анемоны с лопасти винта, где, как показывали его исследования, он найдет название корабля. И вот он начал открывать медные буквы, одну за одной: К-А-Р-О-Л-И-Н-А. Всего за один день он нашел и идентифицировал пароход «Каролина», который десятилетиями считался среди ныряльщиков северо-восточного побережья США самой желанной находкой.

Несколько дней спустя Чаттертон осуществил экспедицию к затонувшему судну, которое, как некоторые полагали, было грузовым кораблем «Тексел» — еще одним судном, потопленным немецкой подводной лодкой в годы Первой мировой войны. Чаттертон разработал план на основе изученных фотографий «Тексела» и схем палуб: он будет искать в районе носа корабля, где, как он знал, должны быть опознавательные знаки. Иллюминаторы в этом месте соседствовали с названием корабля. Легендарный ныряльщик Гарри Джентайл уверял его, что нос корабля, скорее всего, был слишком поврежден для того, чтобы выдать название. Чаттертон все равно нырнул: он нашел медные буквы, которые складывались в надпись «Тексел». В течение года Чаттертон обнаружил и идентифицировал четыре затонувших судна исторического значения. Кое-кто стал называть его величайшим исследователем затонувших судов всех времен и народов, но он все больше приходил в отчаяние.

Чаттертон удвоил усилия, чтобы окончательно разгадать тайну «U-Who», но терпел одни поражения. Идеи в связи с другими проектами переполняли его, создавая мозаичную картину из воображения, упорства, видения и обещанного открытия везде, кроме «U-Who». На конференциях, на которые его приглашали, чтобы он рассказал о погружениях к «Лузитании» или «Каролине», о других своих находках, люди непременно задавали вопросы о субмарине, а это ввергало Чаттертона в такое уныние, что он перестал посещать подобные мероприятия.

В первый раз Чаттертон услышал, как тикают часы, — ему было сорок три года, уже далеко не юниор в спорте, который изматывает атлетов, наполовину его моложе. Ныряльщики больше не хотели обследовать «U-Who», и Чаттертон подумал, что если его скрутит, или он поломает кости в автокатастрофе, или заболеет раком, субмарину, скорее всего, так никто и не идентифицирует. Тогда поверхностные и ленивые люди тут же вступят в игру и объявят, что это «U-869». «Мы практически уверены в этом», — скажут они. Эти мысли приводили его в ужас.

И все же Чаттертон понятия не имел, что делать дальше. По ночам, лежа в кровати, он давал клятвы, что сделает все, чтобы добыть доказательство из останков корабля, что он поможет любому, у кого есть хоть какая-то идея, что он поделится своими знаниями, что он готов рисковать жизнью на подлодке, если это поможет делу. Друзья, такие как Юрга, говорили ему: «Ты должен дать себе отдых. Ты сделал в прошлом году больше, чем большинство знаменитых ныряльщиков делают за всю жизнь».

В самые мрачные моменты Чаттертон был на грани того, чтобы отказаться от своей затеи. Он вспоминал время, когда выскакивал из дома за пиццей или погонять на машине без того, чтобы явно представлять себе разоренный командный отсек «U-Who», время, когда он уже не думал о том, был ли он тем человеком, каким должен быть, оправдывал ли он собственные надежды. Фантазировать приятно какое-то время, но в конечном итоге Чаттертон всегда приходил к мысли: «Когда все просто, человек ничего на самом деле не узнает о самом себе. То, как человек поступает в моменты самой ожесточенной борьбы, показывает ему, кто он такой. Некоторые люди никогда не переживают такие моменты. „U-Who“ — это мой момент истины. То, как я поступлю сейчас, покажет то, кто я такой есть», — думая так, Чаттертон отбрасывал от себя все мысли о том, чтобы сдаться. Он садился за письменный стол, рассматривал нож Хоренбурга, потом принимался чертить схемы отсеков «U-Who», которые он планировал осмотреть в следующие погружения.

После развода с Фелицией Колеру опять стали предлагать участие в погружениях. Первое предложение поступило от Чаттертона. Колер сказал ему то же, что говорил всем друзьям в этом сезоне: «Я не могу нырять, я не готов физически и морально. У меня мысли не в ту сторону. Я погибну».

Сезон подводного плавания 1995 года подходил к концу, а Колер по-прежнему отдавал все свое время детям и бизнесу. Он спал урывками, выезжал на срочные ночные вызовы, готовил детям французские тосты, когда возвращался. Дети стали частью его жизни.

В сентябре 1995 года Колер отправился в «Гудзон-Сити Сэйвингз Банк», чтобы вставить стекла. Там он повстречал очень симпатичную, тридцатилетнюю голубоглазую блондинку, которая пожаловалась на проблему с дверью. Когда Колер занялся этой проблемой, он понял, что одной из причин было то, что женщина задевала эту дверь своими высокими каблуками, что пришлось ему по душе. Сама женщина, Валентина Маркс, похоже, была несколько возмущена тем, как это забавляло Колера. Это понравилось ему еще больше, и он пригласил ее на обед. Все прошло хорошо, и он снова пригласил ее пообедать. Теперь все было серьезно.

Колер рассказал ей о «U-Who», и она очень заинтересовалась этой историей, просила рассказать еще, особенно о погибших членах команды. У Тины было немецкое происхождение, она ежегодно вместе со своим отцом посещала «Октоберфест» — традиционные октябрьские народные гуляния в Мюнхене. Еще до того, как Колер признался в этом, она поняла: он чувствует, что в долгу перед земляками.

Дома у Тины, или в парке, или даже, когда они говорили по телефону, она просила Колера подробно рассказать ей о том, что двигало им в жизни. Это было занятие, которое она называла «расписывать в красках». Часто Колер рассказывал ей об экспедиции к «U-Who», от того момента, как «Искатель» отходил от причала, до того чувства, которое испытываешь, скользя вниз по якорному канату, или когда осторожно проплываешь мимо останков членов команды. Колер рассказал ей, как он нашел череп и положил его так, чтобы погибший моряк мог смотреть на своих товарищей, а Тина поняла, почему он так поступил. Она тоже расписывала ему свою жизнь в красках: сцены из Германии, горы Шварцвальда, замок Нойшванштайн, свою любовь к немецкому наследию и семье. Они вместе смотрели фильм «Das Boot» («Подлодка»), и она весь сеанс просидела на самом краю кресла. Он рассказал ей о том, как он бесконечно предан подводному плаванию. Она сказала ему, что, по ее мнению, каждый имеет право на собственное пространство. Шли месяцы, и Колер начал «расписывать в красках» будущую совместную жизнь с Тиной.

В конце 1995 года Колеру позвонил Чаттертон, и сказал, что его брак под угрозой. Они встретились в «Скоттиз». Положение Чаттертона отличалось от положения Колера. Хотя он и Кэти постоянно ссорились, речь не шла о том, что он должен бросить подводное плавание. Супруги просто отдалялись друг от друга. У каждого была собственная страсть: Чаттертон нырял, а Кэти стреляла, и каждый все больше и больше отдавался своему увлечению. По прошествии лет их брак превратился в устраивающее обоих соглашение. Он разбирался в течениях и понимал, что их семейная жизнь утекает от него.

— Возможно, самое плохое то, — говорил он Колеру, — что субмарина довлеет надо мной, она преследует меня повсюду — дома и на работе. Я делаю шаг назад, смотрю на себя и вижу, что я уже вовсе не тот человек. Я уже не так дружелюбен, и не так счастлив.

— Джон, у тебя масса поводов для счастья, — сказал Колер. Тебе принадлежат самые выдающиеся годы из всей истории подводного плавания. За два летних сезона ты обнаружил целое созвездие затонувших судов, пока такие парни, как Белинда, выли на луну. Как ты можешь унывать в такое время?

— С подлодкой все по-другому, — сказал Чаттертон — Подлодка — это наш момент истины.

Несколько минут оба молчали, потом заговорил Чаттертон.

— Ты возвращаешься, Ричи? — спросил он.

— Пока не знаю, — ответил Колер. — Столько времени прошло.

Колер провел зиму 1995–1996 года строя планы на жизнь вместе с Тиной. Его жизнь стала упорядоченной: дети счастливы, бизнес на подъеме. Несколько дней он не рисковал даже думать о возврате к подводному плаванию. Затем весна начала наполнять воздух теплом, и Тина Маркс произнесла, что будет стыдно, если мужчина откажется от собственной страсти. Колер отпер кладовку в помещении фирмы и достал сухой костюм. Фирменный красный цвет, по которому другие ныряльщики узнавали его, глядя из окон «Жуткого бара», когда он шел с автостоянки, был таким же ярким, как в тот день, когда он и Чаттертон впервые вместе нырнули к «U-Who». Он пошел к телефону и набрал номер. Ответил Чаттертон. «Джон, это Ричи, — произнес Колер. — Я возвращаюсь».

Ныряльщики встретились в «Скоттиз». Чаттертон никогда не видел Колера таким оживленным. «Ты свернул горы за последние два года, — говорил Колер. — А я только плодил дерьмо. Но у меня перед тобой большое преимущество, Джон. Я хочу взять реванш. У меня за плечами два года безумного терпения. У тебя нет идей? Ты не знаешь, куда идти дальше? Послушай, что я тебе скажу: мы не остановимся, пока не разрешим эту загадку. Ответ на самой подлодке, я это чувствую сердцем».

Колер полез в свой кейс и достал оттуда файл с данными по «U-Who». Ныряльщики стали разрабатывать план. Их подход был простым и жестким: они пробьют себе путь в электродвигательный отсек — единственную неисследованную зону субмарины. Этот отсек и часть прилегающего дизельного отсека оставались перекрытыми трубой спасательной шахты — вертикального тоннеля, через который члены экипажа могли покинуть тонущую подлодку. Годами ныряльщики думали, что трубу нельзя сдвинуть и что в электродвигательном отсеке не может быть ничего, кроме технического оборудования. Теперь они всерьез вознамерились убрать препятствие любой ценой, невзирая ни на какой риск. Они не хотели больше думать, что в этом отсеке не может быть никаких доказательств принадлежности субмарины. Они решили расчистить путь и увидеть все собственными глазами. Ныряльщики покончили с обедом и пожали друг другу руки. В течение двух лет каждый из них не был самим собой, теперь они снова вместе, и после того, как первый план был начертан на салфетке, они, похоже, были каждый на своем месте.

План был составлен такой: Чаттертон и Колер спустят таль двухтонного подъемника к трубе спасательной шахты, которая заблокировала выход из дизельного отсека со стороны кормы. Цепной подъемник, снабженный сверхпрочным талем, был настолько мощным, что мог вытащить автомобиль из канавы. Ныряльщики почти никогда не пускались в такое рискованное предприятие, даже на мелководье, поскольку опасностей было при этом великое множество. Шахта могла свалиться на самих ныряльщиков, раздавить их или прижать к полу, она могла расколоться и разлететься шрапнелью во все стороны. Ныряльщики могли необратимо сбить дыхание физическими усилиями, необходимыми для того, чтобы закрепить таль и сдвинуть шахту. Дырявый пол, который будет служить нырялыцикам в качестве упора, может обрушиться под ними. Сама подлодка может рассыпаться, когда они станут вытягивать шахту, а та может оборваться, упасть и перекрыть ныряльщикам выход наружу. Чаттертон и Колер обсудили все эти варианты и считали каждый из них вполне реальным. Они решили действовать по плану.

Чаттертон взял в аренду цепной подъемник в коммерческой водолазной компании, в которой работал. Ныряльщики зафрахтовали несколько рейсов. Однако неблагоприятная погода снова и снова заставляла их оставаться на берегу. Так прошел весь сезон 1996 года. Если этому дерзкому плану и суждено было осуществиться, его все равно пришлось бы отложить до 1997 года.

Зима для обоих тянулась долго. Стремление к подводному плаванию, которое Колер подавлял в себе два года, теперь довлело над всей его жизнью, но ему не оставалось ничего другого, как ждать потепления. Семейная жизнь Чаттертона продолжала охлаждаться. Его жена устроилась на другую работу, после чего они стали видеться еще меньше. Они обратились к психологу, однако это не помогло, и в мае 1997 года, когда начался сезон погружений, они наняли адвоката по разводам, хотя договорились жить вместе до осени, когда их летние занятия подойдут к концу.

Похоронный звон по семейной жизни Чаттертона звучал все настойчивее. В один из весенних дней он позвонил Колеру и сказал: «Мне надо срочно тебя увидеть». Колер оставил работу и встретился с другом в заповеднике Ватчингтон, где они гуляли возле водопада и по лесу. Чаттертон хотел узнать, как Колер справился с болью, как ему удавалось каждый день появляться на работе, в то время как его семья разваливалась на части. Колер все больше слушал, а потом сказал, что время почти все залечивает. Он знал, что Чаттертону надо выговориться, и не кому-нибудь, а тому, кто любил его и кому было не все равно. Этим человеком был Колер.

Когда капитаны судов ныряльщиков приготовились к фрахту на сезон погружений 1997 года, Чаттертон и Колер открыли одну из книг Генри Киттса о погружениях к затонувшим кораблям. В одной из глав они увидели несколько фотографий с бирками, которые были подняты с «U-853», немецкой субмарины времен Второй мировой войны того же типа, что и «U-Who». Лодка была обнаружена возле Блок-Айленда (Род-Айленд). Большинство бирок были сугуба специального характера и не содержали никакой четкой информации. Однако одна из них потрясла ныряльщиков. На ней была надпись: «U-853». Чаттертон и Колер подняли десятки бирок с борта «U-Who». Ни на одной из них не было такой четкой и ясной опознавательной надписи.

Колер бросился к телефону и позвонил Киттсу, с которым ныряльщики были знакомы поверхностно.

— Хэнк, в твоей книге есть фото целой кучи бирок с «U-853». Из какой части субмарины они были подняты?

— Я точно не помню, — сказал Киттс.

— А где сейчас эти бирки? У кого сейчас бирка с надписью «U-853»?

— Кажется, эту бирку поднял Билли Палмер.

— Огромное спасибо, — поблагодарил его Колер.

Билли Палмер был суровым, вечно жующим сигары капитаном лет пятидесяти, владельцем небольшого судна ныряльщиков «Тандерфиш», которое стояло на причале недалеко от Блок-Айленда. Он также был первоклассным исследователем кораблекрушений. Чаттертон и Колер время от времени встречали его на «Бостонском пиратском шоу» — у них там были общие друзья. Колер нашел домашний телефон Палмера в Коннектикуте и позвонил.

— Ты хранишь еще эти бирки с «U-853»? — спросил Колер.

— У меня этих бирок ведрами, — сообщил Палмер.

— Ведрами?

— Да, ведрами.

— А ты не помнишь, где ты нашел одну — с надписью «U-853»?

— Столько времени прошло, Ричи. У меня память уже не та.

Колер спросил, могут ли они с Чаттертоном подъехать к нему. Палмер сказал, что будет счастлив повидаться с ними.

День спустя ныряльщики уже стучались в дверь к Палмеру. Когда он открыл дверь, у него на шее, на цепочке, висел настоящий Железный Крест, один из трофеев, которые он поднял с «U-853». Чаттертон и Колер обменялись взглядами, будто спрашивая друг друга: «Он что, серьезно носит этот Железный Крест?» Но промолчали. Палмер устроил им экскурсию по дому, большая часть которого была заполнена трофеями с затонувших судов. Палмер не спешил. Наконец он провел их в подвал. Там, одетая в немецкую морскую форму, стояла женская фигура-манекен, которую Палмер назвал Евой. Он угостил их пивом.

— Так вас интересуют бирки? — спросил Палмер.

— Да, очень, — ответил Чаттертон.

Палмер поднял стекло с витрины. Внутри было не меньше пятидесяти пластиковых бирок, на одной из которых было отштамповано «U-853». Ныряльщики не могли произнести ни слова.

— Ты можешь сказать, в каком месте затонувшей лодки ты нашел эту? — спросил Колер.

Палмер отвернулся от ныряльщиков и обратился к манекену.

— Ева, — произнес он тихо, — держи курс ноль-два-ноль.

Ныряльщики посмотрели на Палмера. Они не могли понять, серьезно ли он обращался к Еве. Палмер мягко улыбнулся и снова заговорил.

— Она была на деревянном ящике для запчастей, чуть больше коробки из-под обуви, — сказал Палмер.

— В каком отсеке?

— В электродвигательном.

Ныряльщики чуть не повскакивали со стульев.

— Ящики с запчастями должны иметь маркировку с номером субмарины, — объяснял Палмер. — Таким образом, если какие-то части изнашивались во время похода, они могли отправить ящик на склад, чтобы его там пополнили и при этом знали, на какую субмарину его надо вернуть.

Чаттертон и Колер окаменели. Из всех мест на «U-Who» электродвигательный отсек был единственным необследованным местом и единственным, где они и не помышляли найти опознавательные бирки. Теперь для них, как никогда, стало совершенно обязательным убрать массивную стальную спасательную шахту, которая преграждала доступ к части дизельного отсека и в соседний, электродвигательный, отсек. Они поднялись и поблагодарили Палмера.

— Это все, что вы хотели, парни?

На прощание они сказали Палмеру, что он им здорово помог. Они снова посмотрели на Еву и заверили, что им было по-настоящему интересно.

Ныряльщики зафрахтовали рейс к «U-Who» на 1 июня 1997 года. Чаттертон купил трехтонный таль и алюминиевую опорную балку. Впервые за почти четыре года они спускались к «U-Who», имея план. Когда «Искатель» приближался к месту погружения, Чаттертон и Колер вымеривали шагами ют судна.

— Не могу дождаться, — твердил Чаттертон.

— Мы вернулись, — вторил ему Колер.

План будет осуществлен в два этапа. Во время первого погружения Колер снимет точные размеры спасательной шахты. Они с Чаттертоном проанализируют эти данные в перерыве между погружениями, затем спустят таль к шахте и вытащат ее во время второго погружения. Если все пройдет хорошо, у них будет свободный проход к обоим двигательным отсекам и, как они надеялись, к ящикам с запчастями, на которых есть опознавательные бирки.

Погода и течение решили на этот раз не мешать ныряльщикам. Чаттертон соскользнул вниз по якорному канату и закрепил якорь за останки субмарины. За ним последовал Колер, проплыв внутрь сквозь зияющую дыру в районе центрального поста, после чего направился к корме. Попав в дизельный отсек, он оказался лицом к лицу со спасательной шахтой — массивной стальной трубой, которая свалилась под углом тридцать градусов между двумя огромными дизельными двигателями, установленными по обеим сторонам отсека. Куски проволоки торчали повсюду из внешней стены шахты, и некоторые были достаточно длинны, чтобы лишить жизни ныряльщика, который подойдет слишком близко. Колер медленно подплыл к трубе. Хотя он должен был только измерить препятствие, он потянулся за монтировкой, пристегнутой к баллону. Когда Колер был мальчишкой, отец говорил ему: «Дай мне хороший рычаг, и я переверну мир». Этот урок внезапно всплыл в его памяти. Колер просунул монтировку между шахтой и двигателем, возможно, огромная стальная труба все же сдвинется. Он осмотрелся, чтобы знать, куда отпрыгивать, если шахта начет падать, и нажал. Шахта закачалась и застонала, вздымая грибовидные клубы ила к потолку отсека, протягивая проволоку, как гремучую змею, прямо к его маске. Колер замер и успокоил дыхание. Он должен был только измерить препятствие, но теперь он был полон новых идей. Он может убрать шахту в сторону. Конечно, это может стоить ему жизни: имелись десятки вариантов его гибели за этим занятием. Но он слишком долго было далеко от самого себя, и у него был долг перед погибшими подводниками.

Он снова нажал на монтировку — шахта в ответ закачалась. Видимость составляла теперь меньше фута, но он мог поднять эту штуковину. Колер оглянулся, высматривая путь отступления, но это уже едва имело значение. Если шахта свалится на него, она его или зажмет, или задушит, или продавит его вниз сквозь прогнивший пол, и Чаттертон, который работал сейчас в носовом отсеке подлодки, чтобы не мешать Колеру, так и не услышит его крик.

Колер взялся одной рукой за край шахты, другой за блок двигателя, чтобы получился хороший рычаг. Он расставил ноги, как борец сумо, и уперся ими в стальные балки, на которых лежали двигатели, молясь, чтобы не поскользнуться и не провалиться сквозь дырявый пол отсека. Затем он напряг все мышцы, какими когда-либо пользовался: руки, живот и шею (он впервые полностью нагружал их восьмилетним мальчиком, когда втаскивал багром сорокафунтовых полосатых тунцов в рыбацкую лодку отца). Он приподнял шахту на шесть дюймов от пола. Металлическая труба скрежетала, царапая стальные блоки двигателей, на которых она покоилась вот уже полвека.

«Только назад не падай, — просил Колер шахту, не хорони меня здесь».

Он удвоил усилия. Шахта поднималась все выше от пола, и какой-то миг Колер удерживал ее навесу, словно дровосек в лесной чаще, который подпирает подпиленный ствол дерева. Пол скрипел. Руки горели. Он сделал шаг назад. Теперь, имея возможность направить ее в сторону от прохода между двигателями, он отпустил шахту, позволив ей рухнуть вниз. Когда она еще падала, Колер оттолкнул трубу. Она упала на пол, рухнув с левой стороны, подняв тучи темно-коричневого маслянистого ила, и грохот от ее падения эхом отразился от стальных бортов субмарины. Колер задержал дыхание и посмотрел вниз. Его не зажало. Он не умер. Он ничего не видел, но знал, что совершил самый большой и самый важный поступок за всю свою жизнь — сдвинул то, что невозможно было сдвинуть. Препятствие к проходу в электродвигательный отсек было устранено.

Колер все отдал бы за то, чтобы проплыть между двигателями в электродвигательный отсек прямо сейчас. Но у него кончался воздух, к тому же видимость упала до нуля. Ему с Чаттертоном придется ждать второго погружения, чтобы пробраться в отсек. Колер осторожно выбрался из субмарины. Поднимаясь вверх по якорному канату, он думал про себя: «Это наш день».

Наверху Колер все рассказал Чаттертону. Чаттертон прищурил глаза и покачал головой.

— Что ты сделал?

— Я поднял ее руками. Она сдвинулась. Путь свободен.

— Мы притащили с собой трехтонный таль, чтобы сделать эту работу. А ты ее руками?

— Я знал, что получится. Я должен был сделать свой шаг.

Чаттертон снова покачал головой.

— Ну, ты даешь, Ричи, — произнес он, наконец. — Черт возьми, это было очень опасно. Вот это да!

— Давай лучше не будем о том, как это было опасно, — сказал Колер, следуя за Чаттертоном в салон. — Важно то, что пройдет три часа, и мы попадем в электродвигательный отсек.

Примерно в полдень Чаттертон и Колер вновь спустили в воду подъемные мешки и сумки для ящиков с запчастями, которые они надеялись поднять. Минуту спустя они были внутри «U-Who». Ил в дизельном отсеке осел, оставив хорошую видимость в районе кормы. Ныряльщики едва могли поверить в то, что увидели. Всего в нескольких футах позади спасательной шахты, которую сдвинул Колер, лежало другое препятствие — огромный, в форме полумесяца, стальной топливный бак, который когда-то был привинчен к потолку герметичного корпуса. Чаттертон и Колер уставились на бак, который, вероятно, отвалился во время взрыва на субмарине. Бак был примерно двенадцатифутовый и очень тяжелый. Он лежал, вклинившись наискосок между дизельными двигателями, а между ним и потолком был всего лишь намек на пространство. Это было намного более серьезное препятствие, чем то, которое только что устранил Колер. Ныряльщики сразу же поняли, что даже трехтонный таль не сможет сдвинуть эту махину. Они смотрели друг на друга, и у них не было сил даже для того, чтобы покачать головами. Чистая прибыль от триумфа Колера составила еще четыре фута доступа внутри дизельного отсека. Электродвигательный отсек, который был им так нужен, находился от них все еще в миллионах миль.

Ныряльщики развернулись и поплыли назад к якорному канату. Во время декомпрессионного подъема они чувствовали себя удрученно. На борту судна они раздевались молча, время от времени каждый разражался ругательствами.

Целый час на переходе назад к Бриллю никто не произнес ни слова. Они просто сидели на кулере и смотрели, как исчезает из виду место их погружений. Потом, когда солнце приблизилось к горизонту, Чаттертон обратился к Колеру.

— У меня план, — сказал он.

— Давай, — откликнулся Колер.

В течение следующих нескольких минут Чаттертон объяснял ему свою идею, свое трехмерное видение того, как можно миновать упавший топливный бак и пройти дальше — в электродвигательный отсек. Когда он закончил, Колер посмотрел ему прямо в глаза.

— Тогда ты труп, — произнес Колер.

— Я это сделаю, — ответил Чаттертон.

— Ты точно труп.

— Я это сделаю. Но у меня ничего не выйдет без тебя.

— Я не согласен, я не хочу смотреть на твои корчи.

— Я это сделаю, — твердил Чаттертон. — Это наш последний шанс, Ричи. Я больше чем уверен, что у меня получится. И ты мне нужен.

ГЛАВА 14

ТОРПЕДА ВЕРНЕТСЯ

Кристиансанд, Норвегия, 4 декабря 1944 года

Через полторы недели после выхода из Германии капитан Нойербург привел свою «U-869» в портовый городок Кристиансанд на юге Норвегии, где они взяли на борт топливо и припасы. Загрузившись до предела, субмарина могла теперь вести войну в любой части Атлантики. Первым заданием Нойербурга было тайно пробраться на север, вдоль норвежского побережья, по впадине между Исландией и Фарерскими островами. Дальнейшие боевые приказы он получит, когда субмарина выйдет в открытое море. Радиообмен между подлодкой и командным центром будет сведен к минимуму: в этот период войны даже самое короткое сообщение могло быть перехвачено противником.

8 декабря «U-869» отчалила от базы субмарин в Норвегии. Три недели она тайком пробиралась вдоль норвежского побережья, затем дальше — в Атлантику, практически постоянно оставаясь под водой, чтобы избежать столкновения с неприятельскими кораблями. 29 декабря командный центр передал по радио следующий приказ: «U-869» должна следовать в квадрат СА 53, центр которого находился примерно в 110 милях к юго-востоку от Нью-Йорка. Нойербург получил, возможно, самое почетное задание, какое только могла получить субмарина: «U-869» направлялась на войну с Америкой.

Субмарина продвигалась на запад. Устав требовал от Нойербурга, чтобы он отправил в командный центр короткий рапорт о продвижении, как только «U-869» выйдет в открытую Атлантику. Командный центр, где отслеживался предполагаемый путь «U-869», ожидал получить такой рапорт не позже 29 декабря. Рапорт не поступил. 30 декабря центр снова запросил рапорт о ходе плавания, и снова никакого ответа. Центр был озабочен, офицеры сделали соответствующие записи в журнал, хотя пока не воспринимали молчание как знак того, что «U-869» была потеряна. 1 января 1945 года командный центр запросил у «U-869» рапорт о координатах местонахождения, на этот раз в достаточно резких тонах. Ответа не последовало. Центр повторял запросы, но субмарина по-прежнему не отвечала. Теперь центр заволновался не на шутку.

Командование не знало, почему от «U-869» нет никаких сведений. Рассматривались, по всей видимости, четыре возможных объяснения. Первое: Нойербург просто-напросто не хотел пользоваться радиосвязью, опасаясь быть обнаруженным. Это, однако, было маловероятным, поскольку капитаны не были склонны игнорировать срочные запросы из центра. Второе: радиооборудование на борту «U-869» могло выйти из строя, что делало прием и передачу радиограмм невозможным. Третье: атмосферные помехи (весьма вероятные в этом районе Атлантики) нарушали радиосвязь. Четвертое: лодка погибла.

В последующие несколько дней и, вероятно, в еще более жестких выражениях центр требовал от командира «U-869» рапорта о координатах субмарины. 3 января центр зафиксировал свое «значительное беспокойство» по поводу молчания «U-869». Примерно в это же время разведка союзников изучала донесения радиоперехвата и сделала свою оценку: «Немецкая подводная лодка („U-869“), предположительно находящаяся в центральной части северной Атлантики, имеет приказ двигаться к пункту примерно в 70 милях к юго-востоку от подступов к Нью-Йорку».

К 6 января командный центр, скорее всего, уже оплакивал «U-869». Почти во всех случаях, когда субмарина не отвечала на запросы центра в течение пяти дней, она считалась потерянной. И все же командование упрашивало «U-869» ответить. В этот день во время сеанса радиосвязи, который в центре, вероятно, посчитали чудом, «U-869» доложила о своем местоположении. Даже находясь в приподнятом состоянии, офицеры центра почесывали затылки, так как «U-869» находилась в квадрате АК 63 (примерно в шестистах милях к юго-западу от Исландии). Подводная лодка, как они зафиксировали в этот день в журнале, «должна была находиться значительно дальше к юго-западу». Скорее всего, в этот момент в центре поняли, что Нойербург принял серьезное и смелое решение, которое они, возможно, и не одобряли. Вместо того чтобы идти через впадину между Исландией и Фарерскими островами (самый прямой путь из Норвегии в открытую Атлантику), он отклонился гораздо дальше к северу, обогнув Исландию до того, как идти на юго-запад через Датский пролив. Не было сомнений в том, почему Нойербург потратил больше топлива и времени, выбрав длинный маршрут: Датский пролив не так интенсивно патрулировался самолетами и кораблями союзников. Хотя капитан имел право на собственные решения, командному центру это не понравилось: каждый лишний день, потраченный на переход, был днем, проведенным вне боевых действий. Экипаж Нойербурга, напротив, скорее всего, был благодарен своему командиру. Он сделал свой первый серьезный шаг в условиях войны: сохранил жизнь экипажу лодки. Чего никто из них не знал (ни Нойербург, ни экипаж, ни командный центр), так это того, что дешифровалыцики союзников перехватили радиограммы и знали, где находится подлодка.

Решение Нойербурга идти в обход через Датский пролив поставило стратегов из командного центра в трудное положение. Они подсчитали, что подлодка сожгла дополнительно пятидневный запас топлива из-за увеличения длины маршрута. А это означало, что переход субмарины будет длиться сто дней, после чего она сможет действовать в районе Нью-Йорка не больше четырнадцати дней. Центр запросил рапорт о наличии топлива, и снова с борта «U-869» не было никакого ответа, несмотря на непрерывные запросы. Поскольку Нойербург показал, что мог с готовностью выходить на радиосвязь, центр, вероятно, обвинил в отсутствии сообщений с борта «U-869» все те же атмосферные помехи. Не желая больше ждать донесения о наличии топлива, командование выслало Нойербургу новый приказ: «U-869» должна изменить курс и идти к Гибралтару для патрулирования побережья Африки. Перенаправив субмарину из Нью-Йорка в этот более близкий к ней оперативный район, центр мог ожидать от «U-869» более длительного патрулирования.

Командный центр не ждал подтверждения о получении нового приказа от «U-869» — было бы слишком опасно для Нойербурга пользоваться радиосвязью, чтобы просто подтвердить получение инструкций. Поэтому центр решил, что Нойербург получил приказ и начал прокладывать курс на Гибралтар, куда субмарина должна была прийти примерно 1 февраля. Если бы Нойербург получил приказ, он бы наверняка его выполнил. Капитан мог иметь собственное мнение по поводу выбора маршрутов, но у него не было выбора, когда он получал прямой приказ. Были ли это проблемы с аппаратурой или атмосферные помехи, можно почти с полной уверенностью заключить, что «U-869» не получила радиограмму с новым приказом идти к Гибралтару. Нойербург по-прежнему держал курс на Нью-Йорк.

Союзники, однако, перехватывали почти все радиограммы. 17 января их разведка доложила: «По имеющимся данным, подводная лодка „U-869“ (Нойербург), направляющаяся к Нью-Йорку, в настоящее время находится приблизительно в 180 милях к юго-востоку от Флемиш Кэп… Ее прибытие в район Нью-Йорка ожидается ориентировочно в начале февраля».

25 января американская разведка проанализировала ситуацию: «Подводная лодка может находиться к югу от Ньюфаундленда и двигаться к Нью-Йорку, хотя ее местоположение не может быть точно определено в связи с неразберихой в приказах и тем, что командный центр предполагает, что подлодка направляется к Гибралтару».

Затем леденящим деловым языком войны американская разведка доложила о своих планах в отношении «U-869»: «„Кор“ произведет траление в поисках данной субмарины незадолго до того, как проведет боевую операцию против субмарин, передавших сводку погоды из района северной Атлантики».

Американцы направят противолодочное соединение для уничтожения «U-869».

Все это время Нойербург и его команда продолжали свой долгий путь к Нью-Йорку. Субмарины были в большей безопасности в открытой Атлантике. Противолодочные соединения зачастую поджидали их прибытия в более мелких водах, ближе к берегу, где подлодкам было труднее уходить и прятаться. Чтобы скоротать время, экипаж мог устроить, предположим, шахматный турнир, или конкурс смешных стихов, или состязание врунов, как это происходило во время походов на других немецких подлодках. (Член команды мог лишиться дневного рациона за свою чрезмерную самонадеянность в таких делах.) Или они выбирали для себя талисман. На одной из подлодок талисманом была муха, которую назвали Эмма: за ее жизнью все следили с большим интересом.

«U-869», по всей видимости, подошла к американским прибрежным водам в начале февраля. С этого момента и далее Нойербург, скорее всего, держал субмарину постоянно под водой, используя шноркель для забора свежего воздуха (он необходим для работы дизельных двигателей под водой). К этому времени американское противолодочное соединение начало свои поиски «U-869». Нойербург, который хорошо знал, как умели союзники выследить подводную лодку и подкрасться к ней, вел корабль с особой осторажностыо — противолодочное соединение находило лишь сажени пустого морского пространства.

Теперь «U-869» была в водах США и шла по ветру в район Нью-Йорка. Целями Нойербурга станут все корабли противника, которые он обнаружит. Нервы членов команды были, очевидно, натянуты до предела, поскольку они знали, что их могло ожидать. Прошел, возможно, день, а может быть, несколько. Но вот в перекрестье своего перископа Нойербург, должно быть, увидел вражеский корабль. В этот момент он мог отдать приказ команде занять места согласно боевому расписанию. Люди, скорее всего, молчали. С этого самого момента все команды произносились шепотом.

В то время как «U-869» кралась вперед со скоростью не больше двух узлов, команда могла слышать шум воды снаружи подлодки, гудение электродвигателей и, возможно, звук от вращения винтов вражеской цели на расстоянии. Больше никаких звуков не должно было быть. Теперь «U-869» была готова к атаке. В тот момент Нойербург, Брандт и вся остальная команда знали, что война проиграна и что германские субмарины не возвращались домой. Они знали, что Нойербург, а не командный центр, мог решать, закончился ли боевой поход «U-869».

Никто не может сказать, о чем думал в тот момент Нойербург. Он держал перископ в надводном положении. Все члены экипажа оставались на своих боевых постах. Вот какой приказ прошептал Нойербург тем, кто находился внутри стального сигарообразного корпуса «U-869»: «Первый аппарат, товсь — пли!»

ГЛАВА 15

ДЕРЗКИЙ ПЛАН

Окончательный план Чаттертона в отношении «U-Who» был дерзким и смертельно опасным. Он проникнет в дизельный отсек всего с одним баллоном на спине, а не с двумя, как обычно, затем снимет с себя этот баллон и, держа его перед собой (как ребенок, не умеющий плавать, держит перед собой на вытянутых руках пенопластовую доску), протолкнет баллон сквозь небольшой просвет между топливным баком и потолком субмарины. Потом он сам пролезет в другую часть дизельного отсека, наденет баллон и отправится в соседний электродвигательный отсек, где, как он надеялся, найдет опознавательные бирки на ящиках с запчастями. Обнаружив сокровище, он вернется в дизельный отсек, передаст находку Колеру сквозь все тот же просвет, затем опять снимет единственный баллон с тримиксом и протиснется назад тем же путем, каким попал туда. Только имея при себе один баллон с тримиксом (и сняв его), как полагал Чаттертон, ныряльщик сможет перелезть через топливный бак, который почти полностью блокировал пространство между электродвигательным отсеком и остальной субмариной.

Опасности, сопряженные с этим планом, можно описать в учебнике, рассказывающем о том, как можно погибнуть на месте кораблекрушения. Располагая всего одним баллоном дыхательной смеси, Чаттертон мог провести по ту сторону препятствия всего двадцать минут.

— Забудь об этом, — сказал ему Колер по телефону после того, как Чаттертон обрисовал ему свой план. — Это самая безумная затея, о которой я слышал в своей жизни. Я не хочу видеть, как ты умрешь. Я не приму участия в твоем самоубийстве.

— Это мое видение, — говорил Чаттертон. — Все может получиться.

— Это безумие, — твердил Колер.

Колер достал тетрадь и стал набрасывать список опасностей. Большинство из пунктов кончались фразой: «После этого у Джона кончается воздух, и он задыхается». Список получился такой.

Чаттертон может запутаться в проводах, трубах, арматуре, оснастке, металлических обрезках и в чем угодно.

Чаттертона могут прижать упавшие обломки.

Часть механизма может упасть и блокировать проход для Чаттертона.

Всего один баллон с дыхательной смесью не обеспечивает аварийного резерва. Если шланг высокого давления или уплотнительное кольцо выйдет из строя, Чаттертон лишится единственного источника дыхательной смеси.

Повышенный риск почти наверняка заставит Чаттертона дышать глубже, чем обычно, что означает более быстрое расходование и без того ограниченного запаса воздушной смеси.

Электродвигательный отсек окажется начиненным кабелями, арматурой и оборудованием до такой степени, с какой не встречался еще ни один ныряльщик. Это означает, у Чаттертона не будет обычной возможности мысленно представить себе схему отсека.

Поскольку носовая часть субмарины скошена вниз, с обратной стороны электродвигательного отсека нет выхода.

Вода внутри электродвигательного отсека, которую не тревожили ныряльщики и океан в течение пятидесяти лет, находится в полном покое. Передвижения Чаттертона внутри отсека поднимут кверху пылевидный коричневый ил, что сведет видимость к нулю.

Пузырьки от дыхания Чаттертона могут привести в движение топливо и смазочное масло, плавающие у потолка отсека. Это затуманит стекло его маски, ослепит его, к тому же остатки нефтепродуктов могут просочиться ему в рот.

— Каждое из этих обстоятельств может тебя убить, — сказал Колер. — Но тебе повезет, если ты столкнешься всего с одним из них. Скорее всего, на тебя нападет целая банда этих случайностей и прибьет тебя очень даже скоро. И не забывай о самой большой опасности, Джон.

— О чем ты?

— Ты будешь в отсеке один. Даже если я соглашусь на этот безумный план, даже если я буду ждать тебя по ту сторону препятствия, случись что, я не смогу тебе помочь. Я не смогу снять свои баллоны. У меня дети, мне их надо кормить. Самое большое, что я смогу сделать, это выглянуть из-за топливного бака и посмотреть, как ты задыхаешься.

— Мы не можем бросить все именно сейчас, — сказал Чаттертон. — У меня есть план. Поэтому я ныряю, Ричи. Искусство требует жертв.

— Это дьявольски опасно.

— Ты мне нужен рядом.

— Я не пойду на это, Джон. Не рассчитывай на меня.

Оба одновременно положили трубки. По сообществу ныряльщиков прошел слух о плане Чаттертона. Все разделились на два лагеря. Друзья Чаттертона, включая Джона Юргу и Дэнни Кроуэлла, объявили, что он чокнулся. Те, кто знал его лишь поверхностно, отнеслись к этому более спокойно. «Если он хочет умереть, то и пусть себе», — говорили они.

Три дня Чаттертон и Колер не разговаривали. Колер рассматривал погружение с тысячи разных сторон, и каждый раз оно заканчивалось одинаково: Чаттертон задыхается или раздавлен каким-то упавшим железом, а Колер не в силах протиснуться сквозь зазор, чтобы прийти на помощь. Но он все же невольно представил себе еще одну сцену, случившуюся во время первого погружения к «U-Who». Когда он завис под водой, его переполнил восторг при виде сетчатой сумки Чаттертона, полной фарфора. Он тогда инстинктивно потянулся, чтобы лучше рассмотреть, но Чаттертон отдернул сумку — они не любили друг друга и не принимали того, что каждый из них представлял собой. Возникло секундное противостояние, но затем Чаттертон словно заглянул Колеру в сердце и мгновение спустя протянул ему сумку.

Колер позвонил Чаттертону.

— Джон, я за тебя до смерти боюсь, — сказал он. — Но мы партнеры. Я не брошу тебя.

— Мы партнеры, Ричи, — ответил Чаттертон. — Давай провернем это дело.

Первая попытка была намечена на 17 августа 1997 года. Чаттертон потратил недели накануне погружения на отработку каждого движения, находясь ли в офисе, в гараже или в очереди в гастрономе. Он был одновременно мимом и танцором балета, он готовился к сольному выступлению, в котором единственный неверный шаг будет смертельным. К этому времени его развод был уже почти свершившимся фактом. В 1991 году, когда он нашел «U-Who», он полагал, что его брак продлится вечно. Теперь Кэти даже не знала о его дерзком плане в отношении подлодки. Иногда по ночам он так жалел о том, что случилось с его семейной жизнью, что застывал и не мог двигаться. В такие минуты он говорил сам себе: «Я должен выбросить все из головы накануне погружения. Мне нужно полностью сосредоточиться. Если я этого не сделаю, если что-то будет хоть как-то меня отвлекать, я не вернусь».

17 августа Чаттертон, Колер и еще пять самых опытных исследователей кораблекрушений поднялись на борт «Искателя» и взяли курс к «U-Who». Во время перехода все в основном молчали. Утром Чаттертон еще раз обсудил с Колером свой план. Он использует первое погружение в качестве тренировочного, чтобы ощутить, что чувствуешь, когда снимаешь с себя баллон с дыхательной смесью, чтобы удостовериться в возможности проникнуть в электродвигательный отсек, попытаться рассмотреть устройство отсека. Колер будет находиться вблизи верхней части препятствия, которое создал упавший топливный бак, светя фонарем, как маяком, и ожидая, когда Чаттертон передаст ему через просвет предметы, которые сумеет найти.

— Давай условимся о тройном сигнале, — сказал Чаттертон Колеру, натягивая ласты. — Если я ударю молотком три раза, или посвечу фонарем три раза, или вообще что-либо сделаю три раза подряд, это значит, что у меня проблемы.

— О’кей, это значит, что у тебя проблемы, — повторил Колер. — Но я все равно не в состоянии протиснуться сквозь этот зазор сверху, чтобы помочь тебе. Так что тройной сигнал будет означать, что тебе конец.

— Да, ты прав. Забудь об этом.

Несколько минут спустя Чаттертон и Колер были в воде. Чаттертон нес на себе три баллона с дыхательной смесью — один, с помощью которого он будет дышать внутри электродвигательного отсека, плюс два подвесных баллона (для спуска к затонувшей лодке и для подъема на поверхность). Чаттертон снял баллон со спины и держал его перед собой. Колер поднялся к просвету между топливным баком и потолком, через который должен протиснуться Чаттертон. Чаттертон взмахнул ластами и устремился вперед. Он был теперь всего в нескольких футах от того места, где должен был протолкнуть баллон сквозь просвет и начать осуществление своего безумного плана, но у него всего еще было время, чтобы развернуться и поплыть назад, прочь от тайны, которую он почти разрешил… Через несколько секунд он протолкнул баллон сквозь щель, постаравшись, чтобы тот не ушел в сторону, а затем проскользнул сквозь просвет, словно рыба. Оказавшись в другой части дизельного отсека, он надел на спину баллон. Никто из ныряльщиков не был в этой части «U-Who». Он начал обследование.

Проход в электродвигательный отсек был чист. Чаттертон направился к прямоугольному люку, который вел в этот отсек, и проплыл сквозь него. Теперь он находился внутри электродвигательного отсека, там, где, как полагали они с Колером, имеется доказательство принадлежности субмарины. Чаттертон чувствовал, как тайна, которая не поддавалась им шесть лет, толкала его дальше внутрь. Он сумел подавить в себе этот порыв, ведь ему удалось достаточно много во время первого, пробного, погружения. Воздуха оставалось на десять минут, поэтому его надо использовать на то, чтобы отработать выход из этих отсеков. Он поплыл назад к упавшему топливному баку в дизельном отсеке и снова снял с себя баллон. Через несколько секунд он протолкнул сначала баллон, потом себя самого сквозь просвет под потолком и оказался на другой стороне. Там он снова прикрепил баллон и быстро направился к палубе затонувшей субмарины, где лежали пристегивающиеся баллоны. Он подсоединил их и открыл регуляторы. Теперь у него было достаточно газовой смеси, чтобы провести декомпрессию. Колер только качал головой, пребывая в полном удивлении.

Плохая погода в этот день помешала погрузиться во второй раз. Следующая экспедиция была назначена на 24 августа 1997 года. В течение недели ожидания нервы Колера немного успокоились: «Если Чаттертону удастся повторить пробное погружение, — думал он, — этот сукин сын сумеет воплотить свое так называемое видение».

План будет тем же, что й во время первой экспедиции, с единственным исключением: Колер передаст Чаттертону видеокамеру, когда тот проникнет за препятствие и снова наденет на себя баллон. Чаттертон таким образом сможет зафиксировать на пленку оба отсека для дальнейшего изучения (если потребуется).

Как и в первый раз, манипуляции Чаттертона с баллоном были абсолютно успешны. А вот видеокамера, которую он принял из рук Колера, не работала. Расстроенный, он поплыл к потолку отсека, чтобы передать ее назад Колеру сквозь просвет. Но он уже прикрепил на спину кислородный баллон и понял, что снаряжение получилось несколько объемным, чтобы можно было без труда пробраться к щели. Чаттертон заметил массивную стальную перекладину ближе к потолку — предмет, который он сможет использовать для того, чтобы подтянуться ближе к Колеру. Он схватился за перекладину и стал подтягиваться. Железо покачнулось, затем рухнуло вниз, упершись Чаттертону в колени и отшвырнув его к одному из дизельных двигателей. Сердце его отчаянно застучало. Он с трудом успокоил дыхание и посмотрел на перекладину, концы которой застряли в груде механических частей. Чаттертон медленно потянулся, чтобы убрать перекладину с коленей. Ее вес был огромным — по меньшей мере, двести фунтов вытесненной воды. И все же ему удалось приподнять ее. Его дыхание участилось. Запас газовой смеси истощался. Он приложил усилия. Стрелки на его манометре опустились ниже. Проклятая перекладина не поддавалась. Чаттертон стал упираться ногами, чтобы освободиться, но не мог пошевелиться — он попал в ловушку.

Чаттертон заговорил сам с собой.

«Парни гибнут от паники, — говорил он. — Посчитай до тридцати. Сделай паузу. Соберись с силами».

Колер заглянул в проем, но ил поднялся со всех сторон, поэтому он ничего не увидел. Колер полагал, что Чаттертон действует по плану.

«Займись этой проблемой, — увещевал себя Чаттертон. — Парни гибнут, потому что не занимаются самой первой проблемой. Не давай расти снежному кому».

Стрелка манометра на баллоне Чаттертона ползла вниз.

«Эта штука свалилась на меня, — думал он. — Тут важно понять, как она упала, а потом повторить все в обратном порядке. Спокойно. Не создавай других проблем. Только обрати процесс вспять».

Чаттертон использовал воображение, чтобы воспроизвести обрушение перекладины. В течение пяти минут он пытался сдвинуть предмет в обратном направлении, но перекладина не поддавалась. Он продолжал концентрироваться, мысленно проигрывая событие снова и снова в своем воображении. Прошло еще пять минут, а предмет не сдвигался с места. Первобытные инстинкты разбушевались в сознании Чаттертона, умоляя его забиться, завертеться, закричать и вырваться прочь. Он велел инстинктам подождать. У него оставалось дыхательной смеси еще на пять минут, и он еще немного посмотрит кино.

Когда смеси осталось всего на пару минут, Чаттертон вновь попытался высвободиться из-под перекладины. Теперь уже не будет времени на кино, если и эта попытка провалится. Он приподнялся и почувствовал, как один конец перекладины с лязгом освободился. Он толкнул вверх другую сторону железа. Перекладина сдвинулась вперед и, покатившись, свалилась с его коленей. Чаттертон оттолкнулся от дизельного двигателя и поплыл быстро, но без отчаяния, к просвету под потолком. Стрелка на манометре опускалась все ниже в красном секторе. Он снял баллон и протолкнул его перед собой, затем взмахнул ластами и выскользнул из отсека. Колер хотел, было, присоединиться к партнеру, но отпрянул, когда Чаттертон кивнул головой в сторону баллонов, которые оставил на палубе затонувшей субмарины. Минуту спустя Чаттертон подключился к одному из подвесных баллонов. Манометр на его главном баллоне был почти на нуле. Он, похоже, выбрался из дизельного отсека, имея запас дыхательной смеси меньше чем на одну минуту.

Наверху Чаттертон рассказал, что произошло. Дэнни Кроуэлл, который был на этот раз капитаном судна, покачал головой и обратился к одному из ныряльщиков.

— Будь это любой другой ныряльщик из всех, какие только есть в мире, мы бы сейчас вызывали береговую охрану, чтобы забрать тело.

Колер побледнел: он понятия не имел, что у Чаттертона возникли какие-то проблемы.

— Брось ты это, — сказал Колер. — Это слишком опасно. Весь план был большой ошибкой. Джон, подумай еще раз. Дело и вправду гиблое.

— Давай приведем в порядок эту видеокамеру, — сказал Чаттертон, потянувшись к кулеру за содовой водой. — Я хочу как следует все снять, когда нырну сегодня во второй раз.

Колер ушел.

— Бешеный, — сказал он вполголоса.

Через несколько часов Чаттертон был снова внутри дизельного отсека, а Колер завис в воде с другой стороны и ждал момента, когда не сумеет ничем помочь. На этот раз камера заработала. Чаттертон пролез через прямоугольный люк, который вел в электродвигательный отсек. Полувековой слой ила поднялся облаками вокруг него. Чаттертон направил камеру туда, где, по данным его исследований, должны были находиться ящики для запчастей с опознавательными бирками, — камера всегда видит под водой лучше, чем глаз человека. Когда видимость упала до нуля, Чаттертон выбрался из электродвигательного отсека и направился назад, к Колеру, которому и передал камеру из рук в руки. Он снял с себя баллон (движение, которое его уже не смущало) и стал выкарабкиваться из дизельного отсека. Он не нашел ничего и едва не распрощался с жизнью во время первого погружения, но теперь у него была видеозапись. На поверхности, когда ныряльщики переоделись и судно взяло курс на берег, Чаттертон поблагодарил Колера за поддержку. «Еще одна экспедиция — и я подниму ящики, — сказал Чаттертон. — Я это чувствую. Именно следующая экспедиция».

Следующий рейс к «U-Who» был намечен через неделю — на 31 августа 1997 года. Чаттертон посвятил эти дни изучению видеозаписи, которую сделал накануне. В одном из мест он увидел нечто похожее на стеллаж из трех или четырех ящиков. Теперь он точно знал, что все решится во время следующего погружения.

А Колер дома воевал сам с собой. Его друг и партнер оказался всего в минуте от удушья. Что еще хуже, в воскресенье Чаттертон планировал вернуться и поднять на поверхность ящики для запчастей. Колер знал, что электродвигательный отсек представлял собой дикие, опасные и кровожадные джунгли из проводов, труб, зазубренных кусков железа и ила. Он также знал, что творится сейчас в душе у Чаттертона. Его друг истощит свой баллон до последней капли в воскресенье до того, как получит свой окончательный ответ. Его друг в воскресенье погибнет внутри затонувшей подлодки.

Колер решил отказаться от погружения. Какое бы удовлетворение он ни получил оттого, что сможет дать ответ семьям подводников и истории, оно будет сведено к нулю тем, что он не сумеет помочь задыхающемуся другу.

И все же каждый раз, когда он брался за трубку, чтобы сообщить о своем решении Чаттертону, он вешал ее. «Может получиться еще один сценарий, худший, чем наблюдать за тем, как в обломках корабля задыхается друг», — думал он. И чем ближе было воскресенье, тем сильнее он был уверен в том, что хуже всего будет позволить другу умирать, в то время как он сам будет сидеть дома и ждать новостей.

В субботу вечером, 30 августа 1997 года, «Искатель» отошел от причала и взял курс к «U-Who». Чаттертон и Колер общались мало, оба знали, что это решающий день.

На следующее утро было ясно и тихо. За чашкой кукурузных хлопьев Чаттертон спросил Колера, готов ли тот принять ящики с запчастями, которые он ожидал найти и передать поверх упавшего топливного бака. Колер кивнул. Час спустя они были уже на затонувшем корабле. Чаттертон снял баллон, протянул его прямо перед собой, вытянулся по горизонтали, как Супермен, проскользнул сквозь просвет между препятствием и потолком. Колер включил фонарь и направил его в сторону щели — маяк, который поможет Чаттертону найти обратный путь.

Внутри дизельного отсека видимость была хорошей. Чаттертон снова надел баллон и проплыл через прямоугольный люк, ведущий в электродвигательный отсек. Обстановка была именно такой, какая была запечатлена на видеопленке. Он посмотрел направо. Там, выстроенные в отдельно стоящую пирамиду, стояли четыре ящика с запчастями разного размера, все приросшие друг к другу благодаря морским наслоениям и ржавчине. Самый маленький из них был по размеру чуть больше обувной коробки. Это было именно то, за чем направился сюда Чаттертон.

Он осторожно приблизился к ящикам. Поперек верхнего ящика, под углом тридцать градусов, лежал пятифутовый отрезок трубы, которая, по всей вероятности, отломилась от какого-то механизма в отсеке и упала на ящики. Чаттертон чуть-чуть подтолкнул ящики, но трубу крепко заклинило, и ничего не сдвинулось. Он выбросил вперед ладони, как футбольный судья на линии, и уперся ими в стопку ящиков. Ничего. Труба, как он понял, прижимала ящики и удерживала их на месте. Он вытащил нож и попытался поддеть трубу и отодвинуть ее в сторону. Она не поддалась. Вверх взметнулся ил, уменьшив видимость почти до нуля. Чаттертон развернулся и покинул отсек. Теперь он знал, каким будет последний этап его плана. Ему придется принять решительные меры.

Наверху Чаттертон рассказал все Колеру.

— Ящики слиплись и прижаты к полу этой громадной трубой, — сообщил Чаттертон. — Но это те ящики, Ричи. Если на лодке есть опознавательные бирки, они там.

— Отлично, — сказал Колер. — Но если ничего не сдвинется, что ты будешь делать?

— Молот. Я беру с собой молот с короткой ручкой. Ящики мои.

Тащить с собой молот на глубину 230 футов — это, вероятно, лучший способ для ныряльщика быстренько израсходовать свой запас дыхательной смеси. Колер и не подумал возражать, ему казалось, что Чаттертоном управляет что-то потустороннее, а не здравый смысл.

«Я найду тебе молот», — сказал Колер.

Спустя четыре часа Чаттертон и Колер снова нырнули. Движением, которым снимают с себя футболку, Чаттертон снял баллон, потом протиснул его, молот и себя сквозь просвет между упавшим топливным баком и потолком. Затем он снова надел баллон и отправился в электродвигательный отсек. Колер засек время на своих часах. Он бормотал что-то вроде молитвы, несколько раз прозвучало слово «прошу».

Чаттертон спешил в электродвигательный отсек. Здесь все еще висела коричневая мгла после его первого посещения, но ящики и труба были видны сквозь ил. Решение будет простым: он использует молот, чтобы выбить трубу, а затем отделит ящики один от другого с помощью монтировки.

Чаттертон подобрался к трубе на расстояние двух футов. Он крепко ухватился за рукоять молота (использование этого инструмента под водой несколько отличается от его надводного применения: ныряльщик скорее отталкивает его от груди, а не бьет с размаху). Он уперся левым коленом о пол, а правую ногу поставил на стоящее через проход оборудование. Затем коротким и сильным броском вперед он направил головку молота на часть трубы, прижимающую ящики. Отсек огласился грохотом удара, а куски наслоений отлетели от трубы, наполнив помещение градом ржавчины. Чаттертон стоял, не шелохнувшись. Когда осколки осели на пол, он застыл в изумлении от того, что увидел. Труба не сдвинулась, и, как оказалось, это была не труба. Очищенный от наслоений блестящий предмет мгновенно сообщил Чаттертону о своей истиной природе. Это был пятифутовый баллон со сжатым кислородом — здоровенный старший брат того малыша, который разнес в щепки его гараж. Чудо, что баллон тут же не взорвался.

«Надо решать», — сказал себе Чаттертон.

Он быстро просчитал варианты, их было всего два. Первый: он мог развернуться и покинуть отсек. Второй: он мог еще раз попытаться сдвинуть с места гигантский кислородный баллон (для этого ему надо ударить по предохранительному колпаку (самое опасное место), чтобы расшатать его).

«Если эта штука бабахнет, я ничего не услышу, — думал Чаттертон. — Меня убьет и разорвет на миллиарды клочков. А если я уйду отсюда прямо сейчас, то уйду невредимым».

Он сделал шаг вперед и нашел хороший упор для ног.

Когда все просто, человек о себе ничего по-настоящему не узнает.

Он взялся, как можно шире, за длинную и гладкую рукоять молота.

То, как человек поступает в самый ожесточенный момент борьбы, доказывает ему, кто он есть на самом деле.

Он поднял молот на уровень груди.

Некоторые люди никогда не переживают такой момент.

Он дышал глубже, чем когда-либо в жизни.

Мой момент истины — это «U-Who».

Он ударил головкой молота по колпаку кислородного баллона.

То, что я делаю сейчас, это и есть я…

Молот врезался в баллон. В помещении раздался гром. Ил летал повсюду. Чаттертон ожидал грохота от взрыва миллиона динамитных зарядов, но слышал только свист пузырьков, покидающих его регулятор, и лязг падающих кусков металла. Он всматривался сквозь ил. Баллон упал с ящиков. И он сам жив.

«О Боже!», — сказал он вслух.

Чаттертон потянулся к ящикам, оторвал от стопки самый маленький из них и сунул его в сетку. Он посмотрел на часы — оставалось пять минут. Он выплыл из электродвигательного отсека и поплыл кверху, на свет фонаря Колера. Хотя ящик был тяжелым, ему удалось передать его Колеру через просвет, а Колер передал его другому ныряльщику, чтобы тот доставил ящик на поверхность, где проверят наличие на нем опознавательной бирки. По всем канонам, Чаттертон должен был покинуть дизельный отсек сразу же, как только у него в баллоне оставалось смеси на три минуты. Он не смог. Возможно, на первом ящике не было никакой бирки. Внутри электродвигательного отсека были другие ящики. Ему во что бы то ни стало надо было достать еще один ящик. Колер отчаянно размахивал фонарем. Чаттертон обернулся.

Минуту спустя Чаттертон нашел второй ящик. Этот был еще тяжелее, чем первый, и его нельзя было просто поднять и передать Колеру. Чаттертон начал вытягивать его из электродвигательного отсека. Видимость упала до нуля. Ныряльщик направил фонарь на шкалу своего манометра, но ничего не смог рассмотреть, так как вокруг воцарилась кромешная тьма. Он сильнее налег на ящик, качая и толкая его, чтобы приблизить к Колеру хотя бы еще на один фут. Он поднес часы к самой маске и все равно едва различал очертания своего таймера. Он уже пробыл здесь дольше, чем допустимо, поэтому придется оставить ящик. «Надо уносить ноги», — подумал он.

Чаттертон поплыл к верхней части электродвигательного отсека, чтобы, зная расположение щели, нащупать выход из абсолютно темного отсека. У него было отличное чувство ориентации, и оно привело его к люку, который вел в соседний дизельный отсек. Он находился теперь всего в нескольких взмахах ласт от Колера. Он поплыл вперед, но внезапно его голова рванулась назад — проволочная петля поймала его за шею и начала душить.

Он попытался медленно отплыть назад, но не смог. В результате этого малейшего рывка его снаряжение на спине запуталось в свисавших с потолка электропроводах. Теперь он был крепко «пришит» к останкам субмарины. Чаттертон понимал, что у него нет времени, чтобы успокоиться и повторить все движения в обратном порядке, как требовалось в таких сложных ситуациях, — теперь надо бороться за жизнь. На своем посту Колер посмотрел на часы. Чаттертон не просто задерживался, он безумно задерживался.

Чаттертон потянул за проволочную петлю вокруг своей шеи и сумел освободиться от нее. Его дыхание участилось еще больше. Он потянулся назад и схватился за проволоку, которая вцепилась в его снаряжение, но она не поддавалась. Не имея возможности двигаться, он с силой потянул за нити «паутины», но те лишь скрежетали, протестуя, и не отпускали. Он потянул за них что было мочи. Наконец они отпали. Освободившись, он бросился к Колеру, зная, что если еще хоть раз немного запутается, ему конец. Через мгновение он был на месте. Чаттертону оставалось только снять с себя баллон и проплыть сквозь просвет. Он глотнул воздуха перед тем, как потянуться за баллоном. Сквозь регулятор поступила едва заметная струйка дыхательной смеси. Чаттертон знал это ощущение — смеси осталось всего на один вздох.

Он сорвал с себя баллон и швырнул его через просвет под потолком, затем проскочил сам. Попав на ту сторону, он сделал вздох, но из баллона ничего не поступило. У него больше не было дыхательной смеси.

Чаттертон выплюнул регулятор изо рта, теперь его единственной надеждой было добраться до подвесных баллонов. Но они были снаружи отсека, на палубе затонувшей субмарины, до них нужно было плыть, по крайней мере, пятьдесят футов. Он даже не думал о том, чтобы дышать вместе с Колером из одного баллона — малейшая заминка или путаница может оказаться смертельной для обоих. Чаттертон двигался с силой и хладнокровно. Он видел, как гибли ныряльщики, беспорядочно брыкаясь. Он был на грани смерти, но он не станет брыкаться.

Чаттертон торпедой вылетел из дизельного отсека и дальше — на палубу затонувшей субмарины. Колер, потрясенный видом своего друга без регулятора, бросился вслед за ним. Легкие Чаттертона отчаянно сжимались, когда он увидел свои пристегивающиеся баллоны. Он заработал ногами еще сильнее. Каждая клеточка его организма требовала кислорода, заставляя его челюсти глотнуть воздуха, но он только еще крепче сжал рот. Добравшись до баллонов, он рывком схватил регулятор одного из них, вставил в рот и открыл вентиль. Свежая дыхательная смесь хлынула в легкие. Чаттертон дождался своего вздоха.

Несколько секунд спустя к нему подплыл Колер. Он посмотрел Чаттертону в глаза, потом приложил руку к груди — условный жест, означающий: «У меня из-за тебя чуть не случился сердечный приступ. Теперь я умру вместо тебя». Ныряльщики начали свой долгий декомпрессионный путь наверх. Почти два часа Чаттертон думал только об ужасных опасностях, с которыми столкнулся во время погружения. Время от времени он повторял вслух: «Я не могу больше допустить такое». Он уже давно позабыл о ящике с запчастями, который поднял и который Колер передал другому ныряльщику, чтобы наверху проверили, есть ли там опознавательная бирка.

Почти в самом конце декомпрессии Чаттертон и Колер увидели, как другой ныряльщик, Уилл Макбет, спускается к ним по якорному канату. Макбет передал Чаттертону планшет, такой же, как тот, на котором Чаттертон написал «ПОДЛОДКА» во время первой экспедиции шесть лет назад. На этот раз на планшете была другая надпись. Она гласила: «У U-Who есть имя — это „U-869“. Поздравляем».

В былые годы Колер подпрыгнул бы от радости и стал бы хлопать Чаттертона по спине. Чаттертон мог бы поднять вверх сжатые кулаки в знак триумфа. Сегодня они просто смотрели друг другу в глаза, а затем одновременно подали друг другу руку. Обоих проняла дрожь. Сегодня они нашли нечто очень важное. Сегодня они получили свой ответ.

ЭПИЛОГ

Чаттертон и Колер идентифицировали «U-869» в 1997 году. Но до сих пор остаются вопросы. Почему «U-869» продолжила поход на Нью-Йорк после того, как ей дан был новый приказ идти к Гибралтару? Как «U-869» встретила свою смерть? Как погибла команда субмарины?

Эти вопросы, вероятно, так и останутся без ответа; подлодка затонула со всем экипажем на борту, и нет тому живых свидетелей. Можно, конечно, воссоздать наиболее вероятный сценарий. И выглядит он примерно так.

Катастрофическое повреждение боевой рубки «U-869» было, вероятнее всего, вызвано ударом собственной торпеды. В 1945 году подлодки того же класса, что и «U-869», имели на вооружении два типа торпед. В обычные торпеды закладывались координаты цели, при этом использовалась гироскопическая система наведения. Акустические торпеды были более совершенными и наводились на звук работающих винтов вражеских кораблей. Тем не менее оба типа торпед время от времени возвращались к собственным подлодкам. Такие торпеды получили известность как «бегуны по кругу». На субмаринах было зафиксировано несколько случаев, когда «бегуны по кругу» прошли над или под ними. Акустический «бегун по кругу» особенно опасен, поскольку идет на звук электродвигателей, помп и генераторов своей же подлодки. Чтобы избежать поражения, командирам субмарин было приказано немедленно погружаться сразу после запуска акустической торпеды.

Командиров лодки иногда вовремя предупреждали о «бегунах по кругу». Винты торпеды вращались со скоростью в несколько сот оборотов в минуту, издавая характерное высокочастотное жужжание и вой, которые были слышны акустику субмарины с большого расстояния, а затем, при приближении снаряда, — всей команде. Когда командир лодки получал такое предостережение, у него зачастую был шанс совершить погружение или как-то изменить курс, чтобы уйти от «бегуна по кругу». История, скорее всего, так и не ответит, сколько же из шестидесяти пяти пропавших без вести немецких субмарин встретили свою гибель в результате поражения «бегуном по кругу». К несчастью, последний дает мало времени на раздумья и не оставляет свидетелей.

В идеальных условиях (спокойное море, хорошее распространение звука под водой, раннее обнаружение и быстрая реакция) у Нойербурга могло быть чуть больше тридцати секунд, чтобы отреагировать на появление «бегуна по кругу». В неблагоприятных условиях, или если акустик замешкался (или оба обстоятельства имели место одновременно), у него было бы гораздо меньше времени.

Торпеда не взорвалась бы сразу же после удара о корпус лодки. Произошла, возможно, секундная задержка между контактом и детонацией, взрыватель на боеголовке торпеды щелкнул, и только потом произошел взрыв. Щелчок — характерный звук, который подводники никогда не перепутают ни с чем, — слышен, даже когда торпеда настигает удаленную цель. Перед самой детонацией он звучит достаточно долго для того, чтобы члены экипажа могли осознать, что это такое.

Большинство немецких торпед имели заряд от 680 до 780 фунтов мощной взрывчатки. Судя по повреждениям на затонувшей лодке, «бегун по кругу», скорее всего, ударил ниже боевой рубки, в самый центр подлодки. Людей, находившихся в этот момент на центральном посту субмарины (включая Нойербурга и Брандта), должно было разорвать взрывом на мелкие куски или почти испарить. Люди в соседних отсеках, похоже, также мгновенно погибли от контузии или от того, что их вмяло в механизмы ударной волной. Мощнейшие волны воздушного давления устремились в оба конца 252-футовой субмарины, возможно, метнув некоторых членов экипажа, как из гигантской пращи, на потолок, стены, друг на друга, вертя ими, как марионетками. Стальные двери были распахнуты настежь. Взрыв имел настолько чудовищную силу, что выгнул стальной люк, ведущий в дизельный отсек, и оторвал стальную задвижку с торпедного аппарата в носовом отсеке — помещении, самом удаленном от эпицентра взрыва. Сила взрыва была достаточна для того, чтобы распахнуть верхние люки, которые, как полагали поначалу Чаттертон и Колер, были открыты членами команды, якобы пытавшимися покинуть тонущую субмарину.

Теперь, когда субмарина стала беззащитной перед океаном, потоки ледяной воды, устремились внутрь. Неумолимый процесс вытеснения водой воздуха начался, и все это происходило с грохотом и сокрушительной силой. Тела, как тряпичные куклы, отскакивали от механизмов и конструкций. Вырывавшийся наружу воздух должен был реветь и метаться, как торнадо, к ужасу тех, кто еще оставался в живых. Целые механизмы, части, одежда и инструменты вылетали под прямым углом из подлодки, уносимые яростными столбами бьющего из нее воздуха, и становились океанским мусором. Никто не смог бы удержаться. Трупы (возможно, некоторые из них без головы или конечностей) зигзагами поднимались к поверхности.

Потребовалось, вероятно, не больше тридцати секунд, чтобы субмарина наполнилась водой. Она опустилась на океанское дно меньше, чем за минуту. Даже если бы кто-то выжил после взрыва, если кому-то удалось бы выбраться из лодки и выплыть на поверхность, он не продержался бы более получаса в ледяной воде. На корабле противника, бывшей цели подлодки, который находился теперь всего в десяти минутах хода, при работающих двигателях, волнах и ветре, ударявших в борта, скорее всего, не видели и не слышали ничего.

Наиболее правдоподобное объяснение проблем связи между «U-869» и командованием — это атмосферные помехи, но не исключено, что возникли технические сбои в работе радиостанции субмарины. Хотя Нойербург не желал посылать радиограммы, боясь выдать свое местоположение службе радиоперехвата противника, подлодка не рисковала ничем, принимая радиограммы из центра. То, что «U-869» продолжала идти к Нью-Йорку после приказа командования о курсе на Гибралтар, вероятно, свидетельствует о том, что Нойербург не принял радиограмму о смене задания.

Судьба «U-857» (подлодки, которая охотилась за целями в районе восточного побережья Америки в апреле 1945 года и которая, как считали в течение нескольких месяцев Чаттертон и Колер, и была «U-Who») остается загадкой. Субмарина до сих пор считается погибшей при невыясненных обстоятельствах.

«Портовый бар», также известный как «Жуткий бар», больше не существует. На его месте в Брилле, штат Нью-Джерси, возле автостоянки, прилегающей к причалу «Искателя», стоит теперь гриль-бар «Искатели кораблекрушений», в котором щеголевато одетым посетителям подают суп из лобстеров и лосося, запеченного в меде, с дижонским соусом и омарами. Старые ныряльщики, которые заглядывают сюда, чтобы перекусить, клянутся, что, если задержаться тут подольше, можно услышать, как Билл Нэгл заказывает себе очередную порцию «Джим Бима».

«Искатель», судно, которое задумал и построил Нэгл и на котором он обнаружил «U-Who», по-прежнему сдается во фрахт. Его нынешний владелец Дэнни Кроуэлл выходит на нем к судну «Столт Дагали», боевому кораблю ВМС США «Алгол» и ко многим другим известным затонувшим кораблям. Кроуэлл редко выходит к «U-869». «Я бы ходил туда, если бы люди интересовались, — говорит он. — Сейчас не так много таких ныряльщиков, как раньше».

Несколько судов ныряльщиков, таких как «Орлиное гнездо» Говарда Клайна и «Джон Джек» Джо Терцуоли, продолжают доставлять аквалангистов к «U-869». Однако, с тех пор как в 1997 году Чаттертон поднял с затонувшей лодки опознавательную бирку, субмарина больше не выдавала каких-либо достаточно важных трофеев. И все же Чаттертон и Колер полагают, что есть, пусть малая, но вероятность того, что дневник капитана Нойербурга сохранился и лежит, зарытый в ил и обломки. Если бы дневник с разборчивыми записями был поднят, историки узнали бы о роковом походе субмарины из первых рук.

Техника глубоководных погружений шагнула далеко вперед с тех пор, как Чаттертон и Колер идентифицировали «U-869». Сегодня, вероятно, 95 процентов исследователей глубоководных кораблекрушений дышат тримиксом, комбинированной газовой смесью, которую многие в начале 1990-х годов считали колдовством. Примерно половина ныряльщиков, которые погружаются к затонувшим судам, отказались от акваланга с открытым циклом дыхания (десятилетиями использовавшийся комплект из баллона и регулятора) в пользу акваланга с замкнутым циклом, более компактного компьютеризованного устройства, которое регенерирует выдыхаемый воздух. Акваланги замкнутого цикла делают возможными очень глубокие погружения, исключая необходимость брать с собой несколько баллонов для дыхания во время декомпрессии. Однако они остаются менее надежными, чем акваланги с открытым циклом. Считается, что больше дюжины ныряльщиков во всем мире погибли после того, как воспользовались аквалангами закрытого цикла. Чаттертон был одним из первых, кто воспринял новую технологию. Колер все еще придерживается старой системы открытого цикла.

В 1997 году, меньше чем через месяц после того, как была идентифицирована «U-869», супруги Чаттертон развелись. Год спустя в составе экспедиции самых известных ныряльщиков в Грецию Чаттертон стал первым, кто погрузился к кораблю-госпиталю Ее Величества «Британик» — судну, однотипному с «Титаником». Чаттертон нырял с аквалангом замкнутого цикла. В рамках октябрьской миссии 2000 года в Черное море, которую спонсировали музей Иад Вашем (израильский музей холокоста) и американский музей памяти жертв холокоста, он искал останки «Струмы» — корабля, полного беженцев, на котором в 1942 году погибли, спасаясь от преследований, 768 человек (в большинстве — румынские евреи).

В ноябре 2000 года телекомпания «Пи-Би-Эс» выпустила в эфир документальный фильм студии «Нова» под названием «Потерянная подлодка Гитлера» о загадочной субмарине. Это была одна из самых рейтинговых программ в истории «Новы». В том же месяце Чаттертону был поставлен диагноз — метастазирующий плоскоклеточный переходно-клеточный рак миндалин, возможно, это результат его контакта с дефолиантом «Агент Оранж» во Вьетнаме. Он возобновил погружения к затонувшим судам в мае следующего года. 11 сентября 2001 года, когда захваченные террористами самолеты врезались в башни Всемирного торгового центра, Чаттертон руководил профессиональными водолазными работами под зданием Всемирного финансового центра, прямо через улицу от первой башни. Он и его водолазы покинули территорию, оставшись невредимыми.

В январе 2002 года Чаттертон женился на Карле Мадригал, с которой встречался уже три года. Пара сыграла свадьбу и провела медовый месяц в Таиланде, затем переехала в домик на побережье Нью-Джерси. В сентябре 2002 года Чаттертон оставил коммерческие погружения после двадцатилетней карьеры, чтобы получить историческое образование и диплом учителя в Университете Кин в г. Юнион, штат Нью-Джерси. По окончании учебы он надеется преподавать историю в средней школе или колледже. Чаттертон и Колер остаются близкими друзьями и все еще обедают в «Скоттиз». К маю 2003 года рак Чаттертона был в стадии ремиссии. В июле 2003-го Чаттертона пригласили вести телепрограмму об исследованиях кораблекрушений под названием «Глубоководные детективы» на канале «История». Несколько раз ему помогал в этом Колер.

Увлеченность Чаттертона «U-869» поутихла в тот самый день, когда он идентифицировал затонувший корабль. В отличие от Колера, он не чувствовал непреложную обязанность найти семьи членов команды или хотя бы сообщить им о судьбе их близких. «Меня волновали эти вещи, — говорит Чаттертон. — Но они были воистину в сердце Ричи. В мире не было никого, кроме Ричи, кто сделал бы это».

Первой, кому позвонил Колер после того, как они с Чаттертоном идентифицировали «U-869», была Тина Маркс, его подруга. Она верила в него, разделяла его чувство долга перед членами команды подлодки и их семьями, поощряла его увлечение подводным плаванием. Они стали очень близки. Вскоре она забеременела. Однако Тину преследовал ее бывший друг, умоляя вернуться к нему. Она отказалась. В один из дней 1998 года (тогда Тина уже восемь месяцев носила ребенка от Колера) ее бывший друг постучался к ней домой и застрелил ее из пистолета девятого калибра, после чего застрелился сам. Полиция нашла обоих лежащими на полу в квартире. В одно мгновение для Колера перестали существовать и любовь, и будущее.

Как и многие годы до этого, спасением для него стало подводное плавание. В 1999 году он вошел в состав руководства британо-американской экспедиции, которой предстояло идентифицировать ранее обнаруженные в Ла-Манше потопленные немецкие субмарины времен Первой и Второй мировых войн. Из двенадцати исследованных подлодок команда идентифицировала четыре. Осенью того же года Колер основал второй филиал «Фокс Гласс» в Балтиморе. Его сын Ричи и дочка Никки, которые по-прежнему живут с ним, уже студенты-отличники.

Колер до сих пор запоем читает исторические книги, хотя, как он утверждает, после экспедиций на «U-869» он несколько иначе воспринимает их содержание. «В глубине души я постоянно во всем немного сомневаюсь, — говорит Колер. — Это делает историю еще более интересной для меня».

Увлеченность Колера «U-869» достигла новой фазы после того, как они с Чаттертоном идентифицировали одно затонувшее судно. В 1997 году он вознамерился разыскать семьи членов экипажа и сообщить им о судьбе близких. Кэрк Вулфингер и Раш Де Нуера из «Лоун Вулф Пикчерз» (они продюсировали ту специальную программу студии «Нова»), а также немецкий издательский гигант «Шпигель» (который тоже начал работать над телевизионным фильмом о ныряльщиках и «U-869») помогли Колеру найти адрес и телефон Барбары Боулинг, сводной сестры Отто Бризиуса — самого молодого члена экипажа «U-869» (во время войны ему было семнадцать). Он также нашел дочь Мартина Хоренбурга.

Как выяснилось, Барбара Боулинг почти двадцать лет живет в Мериленде. У нее с Отто был один отец, который всегда говорил об Отто с любовью. Всю свою жизнь Боулинг любила брата и восхищалась им, хотя никогда его не видела, все это время она полагала, что он лежит на океанском дне вблизи Гибралтара. Когда Колер пришел к ней домой, он едва поверил своим глазам. Ее сын Мак был копией Отто, чье фото в форме военного моряка было с гордостью вывешено на стене. Боулинг, отлично говорившая по-немецки, согласилась помочь Колеру разыскать другие семьи.

Дочь Хоренбурга с меньшей готовностью шла на контакт с Колером. Ее мать вышла замуж второй раз после гибели «U-869», и ее отчим заменил ей родного отца. Из уважения к этому человеку она предпочла бы не встречаться с Колером. Через посредника она выразила благодарность ныряльщикам и передала им несколько фотографий отца. Чаттертон взял нож со стола (нож, с которым он мысленно беседовал в течение семи лет), аккуратно упаковал его и поехал на почту. Через неделю нож уже принадлежал дочери Мартина Хоренбурга.

На какое-то время Колер оставил поиски семей остальных подводников. Он начал встречаться с Кэрри Бассетти (сотрудницей фармацевтической компании в Нью-Джерси), которая впоследствии стала его супругой. Он познакомился с Бассетти во время одной из экспедиций ныряльщиков на борту «Искателя» и был впечатлен не только ее страстью к подводному плаванию, но и ее природной тягой к приключениям и жаждой жизни человека старой закалки. К 2001 году он все же установил контакты с семьями членов экипажа субмарины благодаря информации от «Шпигеля». Он запланировал поездку в Германию, так как хотел лично встретиться с этими людьми.

Накануне отъезда в Европу Колер зафрахтовал судно и взял миссис Боулинг с семьей к месту гибели субмарины. Там он прочел короткую поминальную молитву, которую сам придумал, затем нырнул в океан и прикрепил венок с лентами к «U-869». В новогодний день 2002 года в сопровождении Боулинг в качестве переводчика Колер прилетел в Гамбург. Он прибыл туда, чтобы свершилось то, к чему он шел столько лет.

Первая встреча Колера была назначена с Гансом-Георгом Брандтом, младшим братом первого помощника Зигфрида Брандта. Ему был теперь семьдесят один год, он был аудитором на пенсии. Ганс-Георг с беспокойством ожидал приезда Колера в доме своего сына. Сын Брандта и внуки тоже горели нетерпением увидеть в лицо одного из ныряльщиков, который рисковал жизнью, чтобы найти Зигги. Колер постучал в дверь. Ганс-Георг, надевший по случаю дорогие коричневые брюки, коричневый шерстяной свитер и галстук, впустил его в дом. Некоторое время мужчины молча разглядывали друг друга. Затем Ганс-Георг сделал шаг вперед, пожал Колеру руку и медленно заговорил по-английски: «Я глубоко тронут тем, что вы приехали. И мне очень жаль храбрых подводников, которые погибли на борту субмарины. Добро пожаловать».

В течение шести часов Ганс-Георг делился воспоминаниями о брате Зигги, брате, которого он любил так же крепко, как в то время, когда ему было тринадцать, а Зигги показывал ему секреты на своей подлодке и разрешил взглянуть на мир сквозь окуляры перископа. Разговор получился очень теплым и трогательным. В конце дня Ганс-Георг еще раз поблагодарил Колера и помог ему надеть пальто.

«Я привез вам кое-что», — сказал Колер. Он открыл свой дипломат и достал оттуда металлическую схему, которую поднял из электродвигательного отсека «U-869». «Вы, вероятно, были в этом отсеке, когда навещали брата», — добавил он.

Ганс-Георг взял схему и несколько минут рассматривал металл — надписи, ржавчину. Наконец он провел пальцами по его краям и изъеденной поверхности.

«Не могу поверить, — произнес он. — Я буду всегда хранить это».

На следующее утро Колер и Боулинг отъехали на несколько миль от Гамбурга, чтобы встретиться с шестидесятилетним хирургом. Мужчина, худощавый, высокий и приятный на вид, пригласил американцев в дом. Это был Юрген Нойербург, сын командира «U-869» Гельмута Нойербурга.

Юрген не смог ничего вспомнить об отце, так как ему было всего три года, когда погибла «U-869». Но он хорошо помнил рассказы матери и то, с какой любовью она говорила об отце. Несколько часов в присутствии внимательно слушавшей жены он делился этими историями с Колером, показывая время от времени десятки фотографий и записи в дневнике.

«С детских лет я знал, что отец погиб в районе Гибралтара, — говорил Юрген. — Когда я услышал, что ныряльщики нашли субмарину у побережья Нью-Джерси, я был очень удивлен. Но это не изменило моих чувств. Подозреваю, что это потрясло бы мать — такое откровение после многих лет веры в официальную версию событий. Я счастлив, что она так ничего и не узнала. Она его очень любила и больше не вышла замуж».

Колер спросил Юргена, нет ли у отца братьев или сестер. «У отца был старший брат Фридгельм, но я даже не знаю, жив ли он, — сказал Юрген. — Печально, но мы перестали общаться». Колер попросил дать ему номер телефона Фридгельма.

Юрген с женой поблагодарили Колера за усилия и попросили передать благодарность Чаттертону по возвращении в Нью-Джерси. Вечером в отеле Колер и миссис Боулинг набрали номер, который дал им Юрген. Ответила пожилая женщина. Боулинг представилась как сестра одного из членов команды «U-899». Женщина сказала, что с удовольствием позовет мужа к телефону.

В течение следующего часа восьмидесятишестилетний Фридгельм Нойербург рассказывал о брате Гельмуте.

«Когда я закрываю глаза и пытаюсь представить брата сегодня, — говорил Фридгельм, — я вижу, как он выполняет свой долг. Мне кажется, у него было предчувствие, что он не вернется. Он исполнил свое предназначение».

Наутро Колер и Боулинг выехали из Гамбурга в Берлин. Тем же вечером Колер встретился с сорокалетним доктором Акселем Нестле, главой частной инженерной компании, которая разрабатывает проекты по утилизации отходов. Докторская диссертация Нестле в области водных ресурсов по большей части основывалась на работах, которые он выполнял в Северной Африке.

Все свое свободное время Нестле занимался переоценкой потерь немецкого подводного флота и считался одним из самых крупных в мире авторитетов в данной области. Именно Нестле в 1994 году догадался прочесть перехваченные радиограммы между «U-869» и командным центром. Это была идея, которая больше никому не пришла в голову, так как историки были уверены, что «U-869» лежала на морском дне в районе Гибралтара. Он сообщил о своем открытии Роберту Коппоку из Британского министерства обороны, который и написал письмо Чаттертону и Колеру. Во время встречи Колер удивлялся не только глубиной познаний Нестле, но и его страстным интересом к предмету. Он спросил Нестле, почему тот не преподает в университете.

«Подлодки — это мое увлечение, — ответил тот. — Возможно, если я начну зарабатывать на этом, мне станет скучно. Меня захватывают детективные методы исследований в этих вопросах. Как только ты понимаешь, что историки ошиблись, начинаешь собственное расследование и, если повезет, сможешь внести коррективы. Это этого вполне достаточно».

На следующий день Колер и Боулинг вошли в дом одной пожилой дамы. На каминной полке в центре гостиной стояли фотографии в рамках, на которых были ее дети и молодой красивый мужчина в военной форме времен Второй мировой войны. Казалось, он вглядывался в будущее. Женщина представилась как Гизела Энгельманн. Человек на фото, как она сказала, — это ее жених Франц Нэдель, один из торпедистов «U-869».

Несколько часов подряд Энгельманн рассказывала Колеру о том, как выколола глаза Гитлеру на фотографии, о том, как она залезла на столб газового фонаря и вывесила туда фотографию, чтобы весь Берлин увидел Гитлера в таком вот виде, рассказывала о прощальном вечере, на котором Франц и другие члены команды расплакались. Она говорила о том, что ей лучше всех в мире известно, что в жизни человека случается только одна настоящая любовь, и для нее такой любовью был Франц.

«Оба моих мужа, разумеется, знали о Франце, — говорила она. — А когда я рассказываю детям о Франце, они закатывают глаза и фыркают: мол, мама, ты уже сто пятьдесят раз повторяла нам эту историю».

Так же, как Брандтам, Гизе Энгельманн пришлось долго гадать о судьбе любимого человека даже после того, как закончилась война. Только в октябре 1947 года она получила официальное извещение о том, что «U-869» объявлена погибшей.

«Я скучала по нему каждый день моей жизни, — говорила она Колеру. — У меня в спальне есть его фотография, и я все время смотрю на нее. Это после двух замужеств, имея четырех детей! И так с тех пор, как я помахала ему рукой на прощание».

У Колера была намечена еще одна встреча перед возвращением в Нью-Джерси. Они с Боулинг вылетели в Мюнхен, где взяли напрокат автомобиль и отправились на запад по захватывающему дух, покрытому снегом сельскому ландшафту. Колер въехал в небольшой городок Меммингем и далее следовал данным ему инструкциям. Несколько минут спустя он оказался в городском центре: извилистые улицы, вековые здания и церковные шпили, устремленные в небо. «Меммингем, — думал он, — это живописный вид, учебник по истории Германии, которую мистер Сигал, цирковой силач, пересказывал моему отцу».

Колер лавировал по узким улочкам, пока не подъехал к одному из самых старых зданий в городе. Он потянул за ручку дверного звонка. Через минуту дверь открыл восьмидесятилетний джентльмен приятной наружности, полный достоинства. Одет он был в синий костюм и малиновый галстук. Белоснежные волосы идеально расчесаны. Было впечатление, что он все эти годы готовился к приему таких гостей.

«Я Герберт Гушевски, — представился этот человек. — Я был радистом на „U-869“. Добро пожаловать в мой дом».

В своей гостиной, в окружении семьи, Гушевски рассказал Колеру о том, как ему удалось избежать гибели на борту «U-869».

Теплым ноябрьским утром 1944 года, всего за несколько дней до того, как «U-869» должна была отправиться на войну, Гушевски заболел. В тот день, когда он вышел на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха, у него вдруг закружилась голова, и он упал, потеряв сознание. Его срочно отправили в госпиталь, где он пролежал три дня без сознания, с высокой температурой. Когда он пришел в себя, врачи сказали ему, что у него воспаление легких и плеврит. До выхода «U-869» в море оставались считанные часы, но ему необходимо было оставаться в отделении интенсивной терапии. Ему также сказали, что к нему пришли посетители.

Дверь его палаты открылась. На пороге стоял с шоколадом, печеньем и цветами в руках капитан Нойербург. За ним — первый помощник Брандт и старший механик Кесслер. А немного позади выстроились несколько членов экипажа субмарины. Ноейрбург подошел к Гушевски. Он вытер пот со лба своего радиста и погладил его по руке.

— С тобой все будет в порядке, дружище, — сказал Нойербург.

Брандт вышел вперед и взял Гушевски за руку.

— Поправляйся, друг, — произнес Брандт с той же улыбкой, которую видел на его лице Гушевски, когда рассказывал ему свои анекдоты. — Ты выберешься.

После Брандта подошел Кесслер, потом Хоренбург и другие радисты. У многих на глазах были слезы. Они желали Гушевски выздоровления.

«Наконец пришло время прощаться, — рассказывал Гушевски Колеру. — У меня было чувство, что мы никогда больше не встретимся. Когда я смотрел в глаза некоторых моих товарищей, я видел, что у них были такие же мысли».

Так же, как и все остальные, Гушевски полагал, что «U-869» затонула в районе Гибралтара. Когда он узнал, что ныряльщики нашли подлодку у побережья Нью-Джерси, он связался со «Шпигелем». Именно через «Шпигель» Колер узнал о Гушевски.

Колер провел у Гушевски два дня. Тот долго рассказывал о Нойербурге, Брандте, Кесслере и других членах команды «U-869». Он вспоминал о бомбардировке казарм в Штеттине, как они подпевали Нойербургу, а он играл на гитаре, как неосмотрительно настраивались на «Радио Кале», как Фритц Даггз украл ветчину, о своей дружбе с Хоренбургом. Он долго рассказывал о доброте Брандта, и как тот искренне смеялся его шуткам, как он был готов, в свои-то двадцать два года, взять на себя страх и отчаяние других людей. Он сказал Колеру, что ему всегда очень не хватало его друзей.

«Мне страшно думать о том, что лодка лежит на дне океана, — говорил Гушевски. — Больше пятидесяти лет я помнил ее как новую и мощную машину. А я был ее частью. Теперь взгляните на фильм и фотографии, на останки моих товарищей… Мне очень трудно и грустно думать об этом вот таким образом. Я верю в Бога и загробную жизнь. Будет здорово воссоединиться с моими друзьями, снова увидеть их, узнать, как они продолжают жить в мире, а не на войне, не в такое время, когда сотни тысяч молодых жизней были отданы без всякой цели. Я хотел бы увидеть их именно такими».

Когда подошел к концу второй день воспоминаний, Колер и Гушевски встали и пожали друг другу руки. Рейс Колера до Нью-Джерси был всего через несколько часов, а у Гушевски, уважаемого городского советника, было этим вечером совещание. У обоих было еще много вопросов, поэтому они пообещали друг другу, что встретятся еще раз, чтобы вопросы не оставались надолго без ответов.

На прощание Гушевски высказал одну просьбу: «Можно ли будет прислать мне что-нибудь с лодки? Все что угодно. Все, что я мог бы потрогать».

«С удовольствием, — ответил Колер. — Пошлю вам что-нибудь, как только вернусь домой». Он уже знал, что пришлет — табличку пять на шесть дюймов от баллона для спасательного плота с инструкцией по применению.

«Это будет очень много для меня значить», — сказал Гушевски. Он помахал Колеру рукой на прощание и закрыл за ним дверь.

Колер шел к машине и чувствовал, как оковы его долга слабеют. Никто не должен лежать безымянным на дне океана. Семья человека обязана знать, где сейчас их любимый.

Когда Колер полез в карман за ключами от машины, Гушевски распахнул парадную дверь и вышел на улицу. На нем не было пальто, несмотря на то, что заметно похолодало. Он подошел к Колеру и обнял его.

«Спасибо вам за вашу заботу, — произнес Гушевски. — Спасибо вам за то, что приехали сюда».

ИСТОЧНИКИ

Джон Чаттертон и Ричи Колер, вокруг которых разворачивалась эта история, помогали мне в написании книги. Они предоставили мне полный доступ к своим файлам, фотографиям, видеопленкам, записям и журналам погружений. Я провел сотни часов, интервьюируя Чаттертона и Колера: у них дома в Нью-Джерси, по телефону с каждым по отдельности, по конференц-связи, на борту судна ныряльщиков «Искатель», разъезжая с Колером по автобанам в Германии, сгорбившись внутри захваченной немецкой подлодки «U-505», выставленной в музее Чикаго. Их рассказы о поиске, направленном на идентификацию загадочной подлодки (под водой и на суше), легли в основу этой книги. Оба ныряльщика стали первыми критиками и цензорами. После завершения книги я попросил Чаттертона и Колера прочесть рукопись на предмет точности изложения. Я не разрешил им делать редакторские правки или добавлять что-либо — условие, с которым каждый из них согласился до того, как мы стали партнерами. Любые изменения в рукописи касались сугубо технических вопросов.

В том, что касается описания подводных исследований субмарины, которые провели Чаттертон и Колер, то здесь я зачастую полагался исключительно на их воспоминания; глубоководные исследования кораблекрушений — это одиночный вид спорта, в котором память очень часто бывает единственным свидетелем. Я просматривал видеозаписи их погружений, если производилась съемка. Я изучал фотографии затонувшего судна, читал рукописные журналы погружений Чаттертона и Колера. Я брал интервью у четырнадцати ныряльщиков, которые сопровождали Чаттертона и Колера во время походов к затонувшей лодке, включая тех девятерых первоначальных членов команды, которые вышли в экспедицию к загадочному набору координат, полученных Биллом Нэглом от капитана рыбацкого судна.

Лодка ожила для меня благодаря рисунку, воспроизведенному на фронтисписе книги, — его нарисовал капитан Дэн Кроуэлл, нынешний владелец «Искателя» и преданный энтузиаст погружений к субмарине. Его рисунок, удивительный результат работы памяти и опыта, оставался на моем письменном столе все время, пока я писал книгу. Большинство из тех, кто нырял к подлодке, считали этот рисунок маленьким шедевром. Несколько ныряльщиков, включая Стива Гатто, Брайана Скерри, Кристину Янг и Кевина Бреннана, сделали великолепные подводные снимки затонувшей субмарины, которые помогли мне представить сцены, описываемые Чаттертоном и Колером. Я также изучал фотографии и схемы немецких субмарин типа IX в разных книгах, самой полезной из которых оказалась Vom Original zum Modell: Ubottyp IX C («От оригинала к модели: субмарина типа IX С») Фритца Коля и Акселя Нестле. Одинаково ценным был иллюстрированный рассказ о «U-869», помещенный телекомпанией «Пи-Би-Эс» на web-сайте, посвященном программе «Потерянная субмарина Гитлера», документальному фильму студии «Нова» о загадочном затонувшем корабле (pbs.org/wgbh/nova/lostsub). Много раз я ходил на экскурсии к захваченной «UL505» в чикагском музее науки и техники. Каждое такое посещение давало мне реальное представление о субмарине типа IX, такого же типа, какую обнаружили ныряльщики в 1991 году.

Я ознакомился с судном ныряльщиков «Искатель». Капитан Дэн Кроуэлл показал мне все ходы и выходы на судне, когда оно стояло в сухом доке Брилля, штат Нью-Джерси, затем пригласил меня в суточный рейс (также к загадочным координатам) к месту примерно в семидесяти милях от берега. Море все это время было очень неспокойным, и меня несколько раз сбрасывало с койки (нет лучшего способа понять характер судна ныряльщиков, его слабые и сильные места, чем провести двадцать четыре часа на его борту в сердце разгневанной Атлантики).

Многие истории о погружениях к глубоководным местам кораблекрушений, которые содержатся в этой книге, были рассказаны мне Чаттертоном и Колером, а также другими ныряльщиками, капитанами судов и свидетелями. Поскольку это очень опасное увлечение, к которому причастно очень мало людей (вероятно, всего несколько сот во всех Соединенных Штатах), многие из этих историй являются, по сути, устными преданиями. Там, где было возможно, эти истории сверялись с их главными участниками. Иногда свидетели несколько по-разному интерпретировали события, особенно когда речь шла о смертельно опасных ситуациях и о гибели людей, когда участники поддавались панике, смятению и отчаянию. Такие разночтения были незначительными, и когда они появлялись, я предлагал некий устраивавший всех вариант. Например, ныряльщик провел под водой десять минут, а не двенадцать. Когда погиб ныряльщик Джон Дрозд в районе «Техасской башни», Чаттертон присутствовал на месте и был непосредственным свидетелем. Чтобы узнать подробности о трагической смерти Стива Фелдмана, я беседовал почти со всеми ныряльщиками, которые участвовали в той экспедиции, включая напарника Фелдмана по погружению Пола Скибински. Я говорил с Дагом Робертсом и Кевином Бреннаном, которые находились в это время в воде и видели, как разворачивалась эта трагедия, а также с Джоном Хилдеманном и Марком Макмагоном, которые осуществили опасное траление песка в поисках Фелдмана на дне океана. Кроме того, я ознакомился с письменными показаниями о происшествии, которые предоставили береговой охране все ныряльщики после их возвращения на берег. Что касается Джорджа Плейса, который едва избежал гибели, я беседовал с Джорджем Плейсом и Говардом Клайном, капитаном «Орлиного гнезда», который вышел на поиск потерявшегося ныряльщика. Колер также был там и был свидетелем событий. В отношении гибели Криса и Крисси Рузов я полагался на интервью с Чаттертоном, Колером, Юргой и Кроуэллом: они все присутствовали на месте происшествия и пытались спасти ныряльщиков, а затем поднять на поверхность их снаряжение. Я также прочел книгу Берни Чоудхари Последнее погружение: смертельный спуск отца и сына в глубины океана, изданную «Харпер Коллинз», в которой рассказывается о трагедии, произошедшей с Рузами, и об опасностях глубоководных погружений.

Я по крупицам собирал знания о сообществе искателей кораблекрушений американского северо-востока, подолгу гостя у ныряльщиков и капитанов их судов. Рассказ Баки Макмагона «Эверест на морском дне», опубликованный в июльском номере Эсквайра за 2000 год, исключительно мне помог, и он остается, пожалуй, самым лучшим повествованием о погружениях к «Андреа Дориа» и о людях, которые дерзнули спуститься к этому легендарному затонувшему кораблю. Мне также было небезынтересно прочесть книгу Кевина Макмэрри «Прыжок в глубину: смертельные приключения во время погружений к „Андреа Дориа“», вышедшую в издательстве «Покет Букс». Книга помогла мне понять не только долгую и опасную историю «Дориа», но и души тех, кто к ней нырял.

О физиологических особенностях глубоководных погружений с аквалангом я узнал из нескольких книг, самой полезной из которых была Нейтральная плавучесть: приключения в текучем мире Тима Эскотта, вышедшая в «Атлантик Мантли Пресс». Эскотт излагает красиво, и не только о физиологии ныряльщиков, но также об огромном потенциале подводных исследований с помощью акваланга. Его работа меня вдохновляла. Достопочтенный физиолог Билл Гамильтон проявил терпение, объясняя мне некоторые технические аспекты глубоководных погружений с аквалангом.

О жизни и временах Билла Нэгла мне рассказали Чаттертон, Колер, Юрга, Кроуэлл и Эндрю Нэгл. Почти каждый ныряльщик и капитан судна, с которыми я беседовал, что-нибудь рассказывал о легендарном Нэгле. Капитан Скитс Фринк здорово мне помог, объяснив, каким образом Нэгл заполучил координаты загадочного места кораблекрушения.

Я узнал об истории возникновения и традициях «Атлантических искателей кораблекрушений» от Колера, который был членом этой группы, а также от Пита Гульери, Джона Лаченмейера и Пэт Руни. Я беседовал со многими знающими людьми о стародавней вражде между капитанами судов ныряльщиков. Очень полезными в этом смысле оказались книги Прыжок в глубину Макмэрри и Противоречия вокруг Лузитании, книга вторая Опасные погружения к затонувшим кораблям и закон Гарри Джентайла, которая вышла в издательстве «Гарри Джентайл Продакшн». Чтобы узнать о Стиве Фелдмане, я брал интервью у его партнера по погружению Пола Скибински, а также у его друзей Томми Кросса, Марти Дика, Джона Хопкинса, Эндрю Росса и у капитана судна Пола Хелпера. Что касается жизненной истории Криса и Крисси Рузов, было достаточно интересно прочесть Последнее погружение. Что касается жизни Чаттертона и Колера, я беседовал с их бывшими и нынешними женами, друзьями и членами семьей. Чтобы узнать о вьетнамском опыте Чаттертона, я встречался с Джоном Лако, вместе с которым Чаттертону довелось понюхать пороха, а также с доктором Норманом Сакаи, батальонным хирургом, который служил вместе с Чаттертоном. Писатель Чарльз Кинни, служивший санитаром во Вьетнаме, дал мне исчерпывающее представление о санитарной службе во время той войны.

Я использовал несколько источников, чтобы уточнить для себя процесс и суть исследований Чаттертона и Колера. В их файлах содержались копии многих подлинных исторических документов, которые они использовали, чтобы определить принадлежность загадочной субмарины, включая донесения об атаках, анализы активности подлодок, обзоры службы радиоперехвата, переводы с немецкого записей в журнале командного центра немецкого подводного флота, отчеты о происшествиях. В тех редких случаях, когда ныряльщики собирали по крупицам информацию из исторических документов, которые не скопировали или не могли скопировать, я обращался к книгам или экспертам, чтобы подтвердить сведения. Неоценимую помощь в моих усилиях оказал двухтомник Клэя Блэра Подводная война Гитлера, изданная «Рэндом Хаус». В своей книге Блэр приводит информацию от обеих сторон, Германии и союзников, что не всегда можно сказать о других книгах этой тематики. Несмотря на то, что в книге исследованы оперативные, технические и разведовательные аспекты подводной войны, она на редкость легко и интересно читается. Этот двухтомник был самым полезным печатным источником, к помощи которого я прибегал во время написания Ныряющие в темноту. Бесконечное число раз немецкий исследователь ВМФ Аксель Нестле подтверждал или уточнял результаты исследований Чаттертона и Колера. Я просмотрел десятки писем из переписки ныряльщиков с различными источниками, с которыми они связывались в отношении загадочной подлодки. Многие из этих писем помогли мне понять настроение, эволюцию и зрелость их поиска. В Центральном историческом архиве ВМС США в Вашингтоне я беседовал с Дино Аллардом, Бернардом Кавалканте, Уилльямом Дадли и Кэтлин Ллойд, и все они рассказывали мне о методах поиска, способностях, подходах и чертах характера ныряльщиков. Тимоти Маллиган из Национального архива в Вашингтоне помог мне не меньше. Что касается Гражданского воздушного патруля и его возможной роли в потоплении загадочной подлодки, я беседовал с подполковником Грегори Вайденфелдом, членом этой организации, а также прочел его монографию по этому вопросу «Поиски тех, кто уничтожил заколдованную подлодку». Для того, чтобы узнать о дирижаблях и субмаринах, я взял интервью у Гордона Ваета, офицера разведки соединения морской авиации Атлантического флота во время Второй мировой войны, я к тому же многое узнал из его книги Дирижабли и подлодки: летательные аппараты ВМС США в битве за Атлантику, изданной Институтом ВМС США. Письма аса подводной войны Карла-Фридриха Мертена, написанные Чаттертону в самом начале исследований, предпринятых ныряльщиками, помогли мне понять точку зрения этого офицера на загадочное место кораблекрушения. Большинство газетных отчетов о событиях, которые приведены в книге, Чаттертон и Колер хранили в альбомах, и их можно было легко проверить. Наконец, я изучил многочисленные записи ныряльщиков, в которых содержится не только хронология их находок, но зачастую и их особые мнения. В очень редких случаях, когда точки зрения в опубликованных источниках и точки зрения экспертов не совпадали, я опирался на книгу Блэра Подводная война Гитлера.

Чтобы узнать историю подводной войны, не было более ценного источника, чем книги Блэра. Я также регулярно обращался к Web-сайту www. uboat. net — лучшему Интернет-ресурсу по истории подводного флота, на котором представлена информация о командирах лодок, судьбе различных субмарин и многом другом. Практически невозможно заниматься исследованиями подлодок, не обращаясь к этому великолепному, основательному и хорошо оформленному ресурсу. Обращение к материалам программы «Потерянная субмарина Гитлера» студии «Нова», доступным на ранее упоминавшемся сайте компании «Пи-Би-Эс», было также полезным, поскольку в них содержатся интервью с различными учеными и ветеранами подводного флота. Что касается судеб и фактов отдельных немецких подлодок (помимо «U-869»), основным источником были книги Блэра, а также книга Нестле «Потери немецкого подводного флота во Второй мировой войне: подробности уничтожения», которая вышла в издательстве Института ВМС. Когда мне нужна была информация о подводных лодках, которую я не мог найти, я звонил или писал Нестле, и он всегда откликался. Статистические данные о субмаринах и их потерях значительно различаются во многих книгах и статьях, мои цифры взяты из уже упомянутой книги Нестле. Немецкий непрофессиональный исследователь Нестле входит в число самых неординарных авторов, пишущих о субмаринах, и он по-прежнему в числе самых деятельных энтузиастов пересмотра числа потерь среди немецких подлодок. Его книга, помимо того, что дает самую современную статистику по субмаринам, объясняет также ошибки послевоенных аналитиков — именно те ошибки, из-за которых было так сложно раскрыть тайну, которая легла в основу моей книги.

Чтобы получить информацию о жизни членов экипажа подлодки и том времени, я постоянно обращался к книге Тимоти Маллигана Не акулы и не волки: бойцы подводного флота нацистской Германии, 1939–1945, вышедшей в издательстве Института ВМС. Это книга об огромных военных усилиях и меняющейся судьбе Германии, о тех, кто сражался в подводных условиях. Маллиган, архивариус, который специализируется на захваченных немецких документах и документах Второй мировой войны, основал большую часть своих исследований на изучении документов, относящихся к тысячам ветеранов подводного флота. Я прочел также несколько книг Жака П. Маллмана Шоуэлла, многие из которых точно описывают жизнь на борту субмарин, структуру командования подводным флотом и людей, которые управляли этими боевыми кораблями. Наиболее полезной из этих книг для меня стала «Субмарины со свастикой», которую опубликовал Институт ВМС: имея всего 132 страницы, она представляет собой отличное и легко усваиваемое учебное пособие. Я провел бесценные часы в Торонто с Вернером Хиршманом, бывшим старшим механиком «U-190». За несколько дней общения с господином Хиршманом я узнал о жизни на подлодках больше, чем мог бы узнать за годы просиживания за книгами.

Об истории, о судьбе и экипаже «U-869» я очень много узнал из следующих источников.

Чтобы узнать о жизни и карьере капитана Гельмута Нойербурга, я просмотрел его военный послужной список, побывал в Германии и побеседовал с его сыном Юргеном и братом Фридгельмом. (Имя Нойербурга воспроизводится в разных источниках по-разному, я использовал «Гельмут», так, как он подписывался в военных рапортах.)

Чтобы узнать о жизни и карьере первого помощника Зигфрида Брандта, я ознакомился с его послужным списком, встречался и беседовал с его братом Гансом-Георгом Брандтом, с его друзьями Клеменсом Боркертом и Хайнцем Шлеем, проживающими в Германии.

Чтобы узнать о жизни и боевом пути торпедиста Франца Нэделя, я беседовал с его невестой Гизелой Энегельманн.

Я посвятил несколько дней в Германии знакомству с Гербертом Гушевски, бывшим радистом «U-869». Именно с помощью Гушевски я получил полное представление о команде и офицерах субмарины, особенно о Нойербурге, Брандте и Мартине Хоренбурге, старшем радисте подлодки. Много историй и подробностей о подготовке «U-869» к походу я узнал из бесед с господином Гушевски, а также из журнала подготовки субмарины. Общая информация по боевой подготовке на субмаринах, часть которой была включена в главы о подготовке «U-869» к выходу в море, была взята из нескольких книг, среди которых можно особо отметить уже упоминавшуюся «Не акулы и не волки…» Маллигана, а также из моих интервью с Вернером Хиршманом.

Я мог ясно представить себе команду обреченной «U-869», а также саму подлодку благодаря десяткам фотографий членов экипажа и их лодки. Некоторые из снимков были предоставлены германским командованием ВМФ, а другие были подарены Чаттертону и Колеру членами семей подводников, а также господином Гушевски.

Я сумел воссоздать роковой поход «U-869», частично благодаря выдающейся монографии Нестле Утрата «U-869» 1994 год. Это был письменный отчет, который изменил мнение по поводу судьбы «U-869» и (косвенно) ускорил усилия ныряльщиков по идентификации загадочной затонувшей подлодки. Такими же бесценными оказались описание подводного патрулирования, которое привел Блэр во втором томе своей книги Подводная война Гитлера и выдержки из анализа перехваченных союзной разведкой радиограмм между «U-869» и командным центром. В ходе долгого личного интервью в Германии Нестле помог мне представить наиболее вероятный сценарий, который объясняет и описывает последние мгновения существования «U-869».

И наконец, я сопровождал Колера в поездке в Германию в 2002 году, описание его визита — это результат моих собственных впечатлений.

ОТЗЫВЫ О КНИГЕ

«НЫРЯЮЩИЕ В ТЕМНОТУ»

Книга Ныряющие в темноту Роберта Кэрсона об аквалангистах, исследовавших останки затонувших судов в районе побережья Нью-Джерси, — это захватывающий рассказ о подлинных приключениях и настоящей тайне. Помимо того, что каждая страница читается с огромным интересом, книга предлагает уникальный взгляд на глубокий, почти безрассудный характер человеческого стремления к знаниям.

Скотт Тароу, автор книги Reversible Errors

Чрезвычайно увлекательная история. Данная книга, как никакая другая, дает невероятное ощущение глубоководных погружений и жизни на субмарине времен войны. Она оставляет незабываемые впечатления об упорстве, храбрости, духе братства команды немецкой подлодки и двух ныряльщиков, которые рисковали всем, чтобы раскрыть тайну ее последнего похода.

Сенатор Джон Маккейн, автор книг Faith of My Fathers и Why Courage Matters

Статус Роберта Кэрсона как неоткрытого еще великолепного писателя вот-вот изменится, и я подозреваю, изменится быстро. Книга Ныряющие в темноту настолько культурологически зрелая и увлекательная, что она пробьется к той аудитории, которую недавно завоевали Джон Брендт, Сюзан Орлеан, Джон Кракауэр и Лаура Хиллербранд. Кэрсон сконцентрировал свой интерес на мире подводных лодок, расследований и сокрушительного давления на легкие, а его стиль просто великолепен.

Джеймс Макманус, автор книги Positevily Fifth Street

Захватывающая, великолепно изложенная история. Автор приглашает в опасный и, на первый взгляд, романтичный спуск во мрак, а затем — в туман азотного наркоза, после чего выносят нас на поверхность с более богатым и полным осознанием истории, которую мы, как нам казалось, знали.

Хэмптон Сайдз, автор книги Ghost Soldiers: The Epic Account of World War II’s Greatest Rescue Mission

Об авторе

Роберт Кэрсон вырос в предместьях Чикаго. Он получил степень бакалавра философии в университете Висконсина, затем — юридическое образование в Гарвардском юридическом колледже. Он имел адвокатскую практику в области недвижимости, затем оставил ее ради карьеры писателя. Чтобы свести концы с концами, он целыми днями развешивал драпировки и шторы, затем работал торговцем опционами компании Wal-Mart на чикагской опционной бирже. Потом его взяли на работу в газету Chicago Sun-Times служащим по приему информации. Эта должность дала ему впоследствии возможность получить постоянную работу журналиста.

В 2000 году Esquire опубликовал его первую статью «Мой любимый учитель», которая вышла в финал конкурса Национальной премии журналистов. Он перешел из Sun-Times в Chicago Magazine, затем в Esquire, где он до сих пор работает журналистом и редактором. Его материалы печатались в Rolling Stone, New York Times Magazine и других изданиях. Он так и живет в предместьях Чикаго, и с ним можно связаться по адресу: www.robertkurson.com.

Примечания

1

Знаменитая американская рок-группа — Примеч. пер.

2

«Подлодка», нем. — Примеч. пер.

3

Ограждение вокруг боевой рубки. — Примеч. пер.

4

По Фаренгейту; соответствует 43 °C— Примеч. пер.

5

Англичане. — Примеч. пер.

Content

Роберт Кэрсон
НЫРЯЮЩИЕ В ТЕМНОТУ
Подлинная история двух искателей приключений, рискнувших всем, чтобы разрешить одну из загадок Второй мировой войны

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

От автора

ГЛАВА 1 КООРДИНАТЫ

ГЛАВА 2 НУЛЕВОЙ ОБЗОР

ГЛАВА 3 СИЛУЭТ СМЕРТИ

ГЛАВА 4 ДЖОН ЧАТТЕРТОН

ГЛАВА 5 КОВАРНЫЕ ГЛУБИНЫ

ГЛАВА 6 РИЧИ КОЛЕР

ГЛАВА 7 НОЖ ХОРЕНБУРГА

ГЛАВА 8 В ТУПИКЕ

ГЛАВА 9 ПЕЧАЛЬНЫЙ СПИСОК

ГЛАВА 10 ОШИБКИ ИСТОРИИ

ГЛАВА 11 НЕПОЛУЧЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

ГЛАВА 12 «МЫ НЕ ВЕРНЕМСЯ»

ГЛАВА 13 ПОДЛОДКА — МОМЕНТ ИСТИНЫ

ГЛАВА 14 ТОРПЕДА ВЕРНЕТСЯ

ГЛАВА 15 ДЕРЗКИЙ ПЛАН

ЭПИЛОГ

ИСТОЧНИКИ

ОТЗЫВЫ О КНИГЕ «НЫРЯЮЩИЕ В ТЕМНОТУ»

Об авторе

Примечания