Петровичева Лариса

Дракон выбирает судьбу

Глава 1

– Гил, это было потрясающе. Все, что я слышала о драконах… ох, это просто меркнет перед правдой.

Сибилла вытянулась среди сбитых простыней, закинув руки за голову и, должно быть, копируя известное полотно “Утро Ауроры” – богиня любви на нем возлежала так же, как и она сейчас, но чувственной неги у Ауроры было намного меньше.

– Только не вздумай спеть по этому поводу, – Гилберт выбросил окурок в окно и некоторое время смотрел, как крошечная звездочка летит с вершины драконьей башни на головы людям. Сибилла кокетливо надулась.

– Ну, какой ты! Тебе не нравится, как я пою?

Неделю назад Сибилла выступала в концертном зале одного из самых дорогих драконьих клубов и имела потрясающий успех. «Ярмарка тщеславия», один из популярных журналов издательского дома Гилберта, который обожали в высшем свете, поместила снимок девушки на обложке. Сибилла радовалась, как ребенок: это значило, что у нее будут новые концерты, записи альбомов, серьезные гонорары. Частное мероприятие для драконов – это особая честь и слава, это знали и начинающие звездочки, и оперные дивы.

Сибилла, разумеется, с энтузиазмом отработала эту возможность в постели Гилберта. Гибкая, энергичная, безотказная – Гилберт покосился в сторону девушки и подумал, не пойти ли на очередной заход. Она хотела выглядеть богиней, но напоминала русалку с распущенными золотыми волосами – призрачную деву, которая влечет свою добычу во мрак и тишину. Даже если захочешь, все равно не выберешься. Сибилла поймала его взгляд, правильно оценила и сменила позу – чуть раздвинула ноги, показывая мягкую тьму в своей глубине.

– Иди ко мне, – негромко позвала она. Гилберт усмехнулся и закрыл окно. До утра было еще далеко, а утром он подарит Сибилле бриллиантовую подвеску на тонкой цепочке и выбросит девушку из головы с той легкостью, с которой забывал всех своих любовниц. Сегодня одна, завтра другая – нет смысла запоминать тех, кто не может утолить его жажду.

У него и так было, на что потратить душевные силы.

Сибилла, конечно, думала иначе. Она позволяла ему все, отзываясь даже не на желание – на мысль о желании. Как и все девушки до нее, как все искры, которые Гилберт превратил в звезды, Сибилла Бувье, певичка, которая поднялась на вершины из ресторанчика на окраине, мечтала остаться в постели и жизни дракона, который владеет всей прессой королевства.

У Гилберта была настоящая власть – все, кто был с ним рядом, понимали это.

Он нырнул в женские объятия, словно в ледяную воду. Отозвалась драконья суть – по спине пробежала огненная волна, на пальцах проступили призрачные очертания чешуи, и Сибилла со стоном изогнулась под ним, мгновенно принимая чужой ритм, то пульсирующе ровный, то нервный и почти дикий. Пламя струилось по венам, переполняя Гилберта – в тот момент, когда он был готов задохнуться или обратиться, ему вдруг вспомнилось утро нового года, гостиная в отцовском доме и Джемма, драконья доля, воспитанница его отца. Она стояла у окна, смотрела на заснеженную улицу, и Гилберту хотелось прикоснуться к ней – просто чтобы убедиться, что она живая.

На миг ему показалось, что он падает – сложил крылья в драконьем обличье и рухнул с вершины башни. Город приближался, игрушечные дома, автомобили, люди вдруг сделались большими – тогда почти у самой земли Гилберт рванул вверх и выплеснул огонь в глубину такой послушной и податливой любовницы, такой, которая никогда не утолила бы его жажды.

Он хотел прозрачной ключевой воды – и был вынужден пить болотную жижу.

Гилберт со вздохом вытянулся на кровати, чувствуя опустошение и освобождение. Несколько мгновений в ушах стояла гулкая тишина, и весь мир сжался в огненную точку, которая дымилась где-то у виска. Сибилла прильнула к нему, поцеловала в мокрое от пота плечо и спросила:

– А кто такая Джемма?

Ей не следовало задавать подобные вопросы. Никто не имел права прикасаться к тому сокровенному несбывшемуся чуду, которое Гилберт хранил в себе с тем трепетом, с которым дракон сберегает сокровищницу. Он прищурился на люстру, усмехнулся, и Сибилла объяснила:

– Ты сейчас назвал меня этим именем.

Гилберту захотелось сказать что-нибудь язвительное. Что-то такое, что встряхнуло бы эту, бездарную, в общем-то, певичку и навсегда показало, где ее место.

– Бывают такие тайны, которые способны оторвать пальцы, если к ним прикоснешься, – ответил он, поцеловал кончики пальцев Сибиллы и добавил: – Давай побережем твои. Ты хорошо ими держишь не только микрофон.

Сибилла согласно мурлыкнула в ответ и закрыла глаза.

***

- Люди и драконы равны? Какие глупости.

Папаша Уинфред Эттиннер десять лет назад отошел от дел семьи, передав бразды правления в руки сына. С тех пор он сидел в малой гостиной клуба, листал газеты, курил самые дорогие сигары, и Гилберт, глядя на него, думал, что старик – настоящий музейный экспонат, осколок той величественной и прекрасной эпохи, что постепенно становится прошлым.

- Вы слышали об экспериментах с макромолекулой, в которой хранится наша генетическая информация? – спросил он. – Люди и драконы родственники, с этим ничего не поделаешь. Это прописано в нашем генетическом коде.

Уинфреда так просто не возьмешь, Гилберт давно это понял. Вот и сейчас старик лишь фыркнул.

- Конечно, я слышал об этих экспериментах, - ответил он. – Но вот когда человечишка воспарит в небо и зальет огнем землю… тогда я действительно скажу: да, мы равны. А пока все это наивные глупости, друг мой. Люди, конечно, полезны, и нам следует извлекать из них ту выгоду, которую они способны дать драконам. Но не приравнивать их к нам только из выгоды.

Старик сделал еще одну затяжку. Гилберт подумал, что Эттиннер давно должен был бы умереть от рака легких, при таком-то ежедневном количестве сигар. Но вот нет – старый дракон чувствовал себя лучше, чем молодые члены клуба.

- А что касается генетики, мой юный друг, - продолжал Уинфред с той лукавой улыбкой, с которой дедушки говорят с внуками, - то она уже объяснила различия в интеллекте, и они не в пользу людей. Так что пусть они метут асфальт возле наших башен и не лезут выше. Свинья не увидит неба, уж так устроена ее шея.

Гилберт пожал плечами.

- А песни Сивиллы Бувье вы все-таки слушаете, - заметил он. Старик и бровью не повел.

- Да, слушаю. Почему бы их не слушать, если она хорошо поет? Но мне и в голову не придет класть ее в постель или выдать замуж за моего внука. Я стар, но не безумен, - с ледяным достоинством парировал он.

Интересно, рассказала ли Сибилла подругам о бриллианте, который Гилберт подарил ей этим утром, перед тем, как выставить из своей башни? Наверняка рассказала. Наверняка скоро начнет осаду – или будет притворяться ленивой и отстраненной, незаинтересованной, чтобы дракон захотел завоевать ее?

Было бы, кого завоевывать. Кому интересна крепость, которая сдалась сразу же, как только дракон посмотрел в ее сторону?

- Иногда я думаю, что мы каменеем в своем тщеславии и алчности, - сказал Гилберт. – Сами подумайте. В парламенте уже много людей…

- …и сотня их голосов равна одному драконьему, - важно добавил Уинфред и наконец-то отложил сигару.

- Люди совершают важнейшие научные открытия…

- …а драконы воплощают их в жизнь. Оглянитесь, мой дорогой! Все, что мы видим, создано драконами, люди способны лишь мыть наши писсуары, - произнес Уинфред и рассмеялся. – Вы еще очень молоды, Гилберт. Вот поживете с мое и убедитесь: люди это пыль, которая останется там, где мы воздвигнем свои башни. Впрочем… - он помолчал и подчеркнуто уважительно произнес: - Вы лучше знаете людей, чем я. Ваш отец владел живой драконьей долей.

Гилберт кивнул. Он думал о Джемме – каждый день, минуту утром и три минуты вечером. Этого было достаточно, чтобы не свихнуться.

- Верно, мы прожили вместе два года, - ответил он. – Джемайма Эдисон, драконья доля, воспитанница моего отца. Взамен он помог ее родителям с открытием банка на Малом Западе.

Старинный обычай и право драконов: если человек хотел получать прибыль, то сначала ему следовало выделить драконью долю, чтоб добиться разрешения на открытие дела. Драконы брали либо золото, либо девушек. У семьи Джеммы не было золота, зато было пятеро детей. Родители сбросили лишний рот на драконов и вычеркнули старшую дочь из жизни.

- «Банк Эдисон», я помню, - кивнул старик. – С ними можно вести работу, они знают свое дело… Вы подружились, да?

Гилберт пожал плечами. Что сказать? Что он так и не привык жить без нее? Что каждый день надеялся увидеть ее?

Нет, это будет глупо. Сентиментальность, недостойная дракона.

Слабость.

Гилберт прекрасно знал, что показать слабость – значит, умереть. Неважно, дракон ты или человек: слаб – сдохни. Таков единственный закон мира.

- В определенном смысле, - ответил он. – Сперва она дичилась и все время плакала. Боялась и отца, и меня, хотя мы не делали ей ничего дурного. Потом вроде бы пообвыклась, и до ее совершеннолетия все было спокойно. Потом отец выдал ее замуж за кого-то из своих партнеров.

Он не видел Джемму семь лет, с того тоскливого дня, когда черный жук такси отвез ее на вокзал от дома Сомерсетов. Потом Гилберт писал ей письма, но не получил ответа ни на одно и перестал. Джемма осталась лишь акварельным наброском в его памяти: каштановые волосы с легкой волной, карие глаза с прозеленью, губы, которые он так и не поцеловал.

Он иногда спрашивал себя, кого любит, реальную Джемму или свои воспоминания о ней – и не находил ответа. Минута утром и три минуты вечером на мысли о ней: поводок и ошейник, которые Гилберт надел на себя, чтобы не спятить.

Драконы выбирают пару на всю жизнь. Он сделал свой выбор и не хотел его отменять.

Джемма так и не узнала о его чувствах. Со временем Гилберт сумел себя обуздать, спрятал воспоминания о горькой сладости первой любви и рухнул в ту жизнь, которую и положено вести взрослому дракону. Но потом, лениво выпроводив очередную певичку или актриску из своей постели, он вспоминал: летнее утро, Джемма оборачивается к нему, и в очертаниях ее профиля Гилберту видится мраморный ангел великого Сфоретти…

- Брак с драконьей долей это великий почет для человека, - сказал Уинфред. – Ваш отец оказал большую честь своему партнеру.

Гилберт пожал плечами. Меньше всего ему хотелось рассказывать о том, как однажды он улетел в горы и рухнул огненной глыбой в озеро – хотел утонуть, разбиться о камни, умереть, лишь бы не думать о том, что какой-то старик, которого драконы выделили за заслуги и наградили юной женой, кладет Джемму в постель. Джемму, которая никогда не принадлежала ему, Гилберту. Его Джемму.

Тогда он выплыл и, сидя на холодных камнях, дал себе обещание никого и никогда не любить. Юношеское, глупое, нелепое обещание – но жизнь помогла его исполнить. У Гилберта были женщины, были необременительные отношения и легкие романы, но того мучительного жгучего чувства, которое охватывало его при виде Джеммы, у него больше не появлялось.

Он действительно больше никого не любил.

- Когда же вы начнете отбор невест? – полюбопытствовал Уинфред. – Семейство Сомерсетов не должно угаснуть, вы же понимаете. Да и я хочу побывать на вашей свадьбе.

Гилберт снова пожал плечами.

- Я не собираюсь жениться, - ответил он. – По крайней мере, в ближайшее время. Слишком много работы.

Он не соврал и не слукавил, работы и правда было много. Еженедельный визит в клуб, который посещали восемь поколений Сомерсетов, был единственным развлечением Гилберта. На большее не хватало ни времени, ни желания.

Через четверть часа Гилберт вышел в просторный холл, слуга подал ему тонкий плащ, и, глядя на себя в старинное зеркало, которое делало всех, отражавшихся в нем, похожими на людей с античных полотен, Гилберт подумал: «Мне двадцать восемь лет, я владею одним из крупнейших состояний страны, я глава драконьей семьи, и моя жизнь бессмысленна и пуста». Человек в зеркале, высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и бледно-голубыми глазами, казался незнакомцем. Гилберт понятия не имел, кто этот холеный тип в дорогой одежде.

- Фро Сомерсет, - администратор держал в руках серебряный поднос с бледно-желтым конвертом. – Вам телеграмма.

Гилберт кивнул, взял конверт и вышел на улицу. Некоторое время он стоял на ступеньках клуба, глядя, как по Малому проспекту ползут машины. Недавно прошел дождь, и неоновый свет рекламных вывесок растекался по асфальту. С огромной растяжки на здании концертного зала на противоположной стороне проспекта ослепительно улыбалась Сибилла Бувье, звездочка, которая стала настоящей звездой, выпрыгнув из кровати фро Сомерсета. Гилберт разорвал конверт, вынул хрупкий листок телеграммы и прочел:

«Здравствуй Гилберт буду проездом в Марнабере из Пинсбурга если хочешь можем повидаться Джемма».

Гилберт рассмеялся. Нет, это было совершенно невозможно! Он перечитал телеграмму, потом еще раз и еще.

Джемма в столице! Ему казалось, что он спит. Спит и видит удивительно реалистичный сон.

- Ха! – воскликнул Гилберт и нервным движением запустил руку в волосы. Джемма ехала из Пинсбурга, из этого вонючего захолустья, куда ее выбросил папаша Сомерсет, решивший щедро одарить своего партнера-человека!

Мраморный ангел Сфоретти раскрывал над ним крылья, наливался живым теплом, обретал душу и плоть.

В следующее мгновение Гилберт уже с грохотом и ревом взлетал в небо. Клерк-человек, который спешил домой из своей конторы, остановился, запрокинув голову и придерживая шляпу.

- Дракон! – зачарованно проговорил он. – Ну ничего ж себе!

***

– А кто это у нас тут такой грустный? А может, повеселим друг друга?

Вагон третьего класса был настоящим испытанием для нервов. Все сидячие места были заняты. Даже с полок для багажа свешивались чьи-то босые ноги, которые давно забыли о том, что такое мыло. По вагону бегали чумазые дети, ползли запахи жареной курицы, табака, дешевого пива и чего-то еще, не имевшего названия, настоящей бомбы для обоняния. Откуда-то летела почти мелодичная матерная ругань и звон гитары. На другом конце вагона шла вялая драка – видно, оттуда и пришел этот молодчик в расстегнутом пиджаке и кепке набок. Почесал о кого-то кулаки и решил продолжить веселье.

Джемма смотрела в окно, на бескрайние летние луга и малахитовые гребни леса, и думала, что ей все равно. Та грязь, которую она повидала в доме своего покойного мужа, ни в какое сравнение не шла с вагонной. Та грязь жила среди роскошных интерьеров, наборного паркета, потолочных фресок и позолоты, купалась в мраморных ваннах и одевалась в лучшие ткани. Когда Джемма вышла из особняка практически в чем была, с маленьким чемоданом, то почувствовала себя почти непорочной.

Все кончилось. Семь лет мучительного брака, в котором она была игрушкой Игоря Хольца, остались позади. Старший сын Хольца примчался из-за границы сражаться за наследство, вполне предсказуемо победил и очень удивился тому, что вдова его папаши не стала с ним воевать. У Джеммы был небольшой счет, который она аккуратно пополняла все эти годы, денег должно было хватить на полгода, а там будет видно.

Потом она узнала, что счет заблокирован наследником Хольца, и поняла, что у нее нет сил даже на то, чтоб заплакать.

Случайно оставшихся в кошельке купюр хватило на билет в столицу в вагоне третьего класса и телеграмму с вокзала. Вряд ли Гилберт обрадуется такому привету из прошлого, но вдруг? Когда-то они почти подружились – конечно, если дракон может подружиться с человеком. Джемма решила просто попытаться с ним встретиться, и не знала, что будет делать, если Гилберт откажется.

Жизнь, которую она вела в доме опекуна, была уравновешенной и спокойной. И в ней – вот ведь удивительно! – нашлось место тому чувству, которое Джемма старательно отгоняла от себя – просто потому, что оно не имело смысла. Они с Гилбертом могли переглядываться, могли разговаривать друг с другом о пустяках, но она никогда не открылась бы ему. Никогда не рассказала бы, как сердце пропускает удар, когда он входит в гостиную, как она делается неловкой и немой, когда сын ее опекуна рассказывает о своих занятиях живописью или верховой ездой, как ей мечтается, что однажды, в какой-нибудь другой, идеальной жизни, они смогут позволить себе не просто вежливые улыбки и редкие прикосновения.

Джемма была человеком, а никакой дракон, никогда, ни при каких обстоятельствах не разделит человеческие чувства. И Гилберт остался лишь светлым воспоминанием – мечтой о счастье, сном, который закончился и больше не вернется.

Она оставила его в прошлом. И теперь позволила себе рискнуть – отправить телеграмму и попробовать хотя бы взглянуть на юношу, который однажды принес ей спелые яблоки из заброшенного сада, куда летал в драконьем облике.

– Я с тобой разговариваю, цыпка, ты не делай вид, что с детства глухая. Губки бантиком, жопка домиком, может, скоротаем время-то?

“Не оборачиваться”, – сказала себе Джемма. Надо было по-прежнему смотреть в окно и делать вид, что это говорят не ей, а кому-то другому. Она сама себе казалась заледеневшим камнем: ее здесь нет, здесь никого нет. Она видела и не такую грязь, да и не будут же ее на самом деле насиловать вот так, в вагоне, у всех на виду? Впрочем, может, и будут – дорожная полиция сюда явно не заглянет, а проводник не станет вмешиваться.

Джемма заметила, как к ней протянулась рука, и молодчик вдруг заскулил и как-то уменьшился ростом. Повернув голову, Джемма увидела, что он стоит на коленях, а протянутую руку заломили ему за спину.

– Что надо сказать? – сухо осведомился спаситель Джеммы. Вагонный хам всхлипнул от боли и, стремительно бледнея, пролепетал:

– Простите, барышня… обознался. Был неправ.

Получив напутственного пинка, он уковылял прочь, надеясь, что легко отделался.  Троица смуглых парней со Среднего Востока, которая сидела напротив Джеммы, тотчас же последовала его примеру: то ли решила не нарываться на приключения, то ли отправилась как раз на их поиски. Незнакомец в светлом дорожном костюме забросил сумку под нижнюю полку, устало опустился рядом с Джеммой и спросил:

- Все в порядке?

Его белозубая улыбка была широкой и доброжелательной, а сам он показался Джемме красивым и решительным. Таким человеком, которому не место в вагоне третьего класса. Ей сразу же стало спокойно, словно кто-то вдруг протянул руку и выключил все опасности и страхи мира.

Примерно так же Джемма себя чувствовала в юности, когда Гилберт был рядом.

- Да… спасибо вам, - улыбнулась Джемма. Голубые глаза с мягким прищуром, аккуратные брови, светлые, почти белые волосы с легкой волной, чистая кожа и острые скулы – ее сосед был явным северянином. – Вы меня выручили.

- Хотите кофе? – поинтересовался мужчина. – Я пойду к проводнику, могу и вам захватить стаканчик.

- О, было бы здорово! – ответила Джемма и тут же осеклась, вспомнив о том, что денег у нее впритык. Она посмотрела на соседа и с искренним сожалением вздохнула: - Хотя… Нет. Простите, но… нет.

Тот лишь рукой махнул.

- Я вас угощу, не волнуйтесь.

Джемма привыкла настороженно относиться к окружающим и не думала, что от незнакомцев можно увидеть добро. Ее улыбка стала натянутой – Джемма почувствовала всю ее фальшь и сказала:

- Спасибо, но не стоит.

- Да будет вам, это всего лишь кофе, - ответил мужчина, поднялся и пошел в сторону отнорка проводника. Вскоре он вернулся, протянул Джемме стакан кофе в металлическом подстаканнике и маленькую пачку печенья и произнес:

- Там больше ничего не было. Угощайтесь, а то дорога длинная, а вы без еды.

Он был прав, и Джемме сразу же стало стыдно и за свой голод, и за запах дешевого кофе, который сейчас казался таким ароматным, и за саму себя. Сосед снова занял свое место и сказал:

- Меня зовут Андреа. Андреа Сальцхофф, к вашим услугам.

- Джемайма Эдисон, - представилась Джемма, решив, что пришло время вернуть себе девичью фамилию. Пожалуй, лучший способ начать все сначала. – Можно просто Джемма. Простите, а вы… вы тот Сальцхофф, который Северный Ястреб?

Теперь она поняла, почему лицо соседа показалось ей смутно знакомым. Джемма видела его на скверной фотографии в газете, прямо под заголовком «Северный Ястреб организует поход против транспортных монополистов». Андреа снова улыбнулся и кивнул.

- Он самый. Не думаю, что мне идет эта кличка, но пусть остается.

- Надо же! – удивилась Джемма. – Не думала, что политики ездят в вагонах третьего класса.

Ее новый знакомый действительно был политиком. Тогда газета назвала его молодым, амбициозным и наглым. Драконы в очередной раз подняли цену проезда в общественном транспорте, и Сальцхофф тотчас же выступил, призвав людей ходить пешком. Протест оказался мирным, он молниеносно охватил весь север и часть Западных земель, и вскоре драконы взвыли – в автобусах и трамваях ездили только люди, которые теперь предпочитали выйти из дома на час раньше, чем дать монетку кондуктору.

Ну не заталкивать же людей в автобусы прикладами в спину! Цены на билеты снизили, а Сальцхофф оседлал волну своей популярности и вошел в парламент.

Помнится, он понравился Джемме, когда она читала ту статью.

- Пешком до столицы – это далеко, - улыбнулся Андреа и отпил из стакана. Задумчиво провел пальцем по впадинке у рта, куда утекла улыбка.  – А вы почему здесь? Такие вагоны не место для юных леди.

Джемма вздохнула. Да, он был прав, конечно. Молодая женщина – легкая добыча.

- Я не юная и не леди, - сказала она и показала свое правое запястье. – Я драконья доля.

Когда-то папаша Сомерсет царапнул ее налитым огнем когтем по руке, оставив шрам – как печать того, кем стала Джемма, переступив порог его дома. Боль была такой, что Джемма едва не потеряла сознание – старый дракон понимающе качнул головой и с искренним сочувствием сказал: «Это пройдет, дитя, пройдет. Не плачь, я о тебе позабочусь».

Он действительно оказался хорошим опекуном и относился к ней как к родной дочери. Если Джемма и вспоминала его, то делала это с неизменным теплом.

Лицо Андреа дрогнуло так, словно он увидел что-то непередаваемо мучительное.

- Отвратительный обычай, - сказал он и добавил с искренним сочувствием: - Знаете, Джемма, за что я сражаюсь? За то, чтоб больше ни один человек не испытал ваших мучений.

Конечно, это прозвучало пафосно, но Джемма видела, что Андреа вполне искренен.

- Не любите драконов, - заметила Джемма. Северный Ястреб скривил губы в презрительной улыбке.

- Они держат нас в клетках. Они считают нас рабами и вещами. Странно было бы любить их, - произнес он и с ледяным спокойствием добавил: - Если бы я мог истребить их всех, то сделал бы это.

Это было сказано так, что Джемма поняла: если ее новому знакомому дать в руки меч, то он будет рубить головы. Он говорил об истреблении драконов откровенно и не красуясь.

В конце вагона заорали, кого-то приложили головой об стену. Джемма поежилась и невольно обрадовалась тому, что Андреа сидит с ней рядом.

- А женщины? – спросила она. – Дети?

Андреа оценивающе посмотрел на Джемму, снова сделал глоток из стакана и ответил:

- Лучше я промолчу. Иначе вы станете считать меня чудовищем.

- Получается, вы уже ответили на мой вопрос, - нахмурилась Джемма. Если поначалу Сальцхофф ей понравился, то теперь к ней вернулась былая настороженность. Она успела узнать драконов настолько, чтоб сделать железный вывод: мерзавцы есть и среди людей, и среди драконов. Так же, как и святые. Не стоит грести всех под одну гребенку.

- Я хочу, чтоб вы шли по улице спокойно, дорогая Джемма, - искренне произнес Андреа. – Не боялись, что какой-нибудь юный дракон испепелит вас просто смеха ради. Хочу, чтоб больше ни один человек не стал драконьей долей. Хочу, чтоб люди не вставали на колени, когда дракон едет по городу, - он улыбнулся, махнул рукой. – Впрочем, ладно. Пожалуй, я напрасно вообще об этом заговорил.

Они допили кофе в молчании. За окнами постепенно замелькали убогие домишки, склады и ангары столичных окраин. Когда поезд пересек мост через реку, то Андреа поинтересовался:

- Едете к родным?

- В каком-то смысле, - ответила Джемма. Сейчас она сама не могла понять, что чувствует. Андреа понимающе кивнул и, вынув из кармана пиджака ручку и листок бумаги, написал телефонный номер.

- Возьмите на всякий случай, - сказал он и вложил бумажку в ладонь Джеммы. – Буду рад еще раз с вами повидаться… ну и если что-то потребуется, помощь или вроде того, то просто позвоните.

- Хорошо, - улыбнулась Джемма. Она решила, что будет строить новую жизнь так, чтоб по возможности ни с кем не ссориться, попытаться найти друзей и ни в коем случае не пропасть в одиночку. – Рада была с вами познакомиться.

- И я тоже рад, - у Андреа была очень обаятельная улыбка и какое-то беспечное, светлое выражение лица. Глядя на него, Джемма и представить бы не могла, что человек с таким лицом готов убивать, пусть даже ради самой великой цели. – Понимаю, иногда я бываю невыносим. Простите, если чем-то вас задел.

- Не задели, - сказала Джемма. – Вы меня спасли. И спасибо за кофе, он пришелся кстати.

Когда поезд подъезжал к зданию вокзала, то Джемма увидела, как темную синеву вечернего неба расчертила огненная звезда, рухнувшая куда-то на перрон. Дракон прилетел лично встречать кого-то, едущего в вагоне первого класса. Конечно, это был не Гилберт – Джемма взяла сумку из-под скамьи и подумала, что сейчас надо будет спуститься в метро, проехать в центр и постучать в двери дома, в котором все наверняка забыли о ней.

Почему Гилберт вообще должен о ней помнить? Тогда они были юными и беспечными, тогда они оба рухнули в то запретное чувство, которое так и не открыли друг другу – но с тех пор прошло много лет, и Гилберт Сомерсет давным-давно ведет свою жизнь, в которой нет места бывшей драконьей доле. Наверняка у него есть жена и дети, и Джемма станет лишь неуместным напоминанием о прошлом.

Но она не могла не попробовать.

На перроне толпились встречающие, и Джемма очень удачно смогла затеряться среди людей и оторваться от Андреа – несмотря на то, что общее впечатление от знакомства осталось неплохим, ей почему-то не хотелось вместе с ним идти к метро или автобусной остановке. Впрочем, далеко уйти не удалось – почти сразу же Джемму подхватил под локоть сотрудник вокзала в темно-синей форме.

- Эй! – воскликнула Джемма, дернула рукой, пытаясь освободиться. – Что вы себе позволяете?!

- Шагай-ка молча, девочка, - посоветовал мужчина. – И не дергайся.

Джемма не успела возмутиться – через несколько мгновений ее заключили в такие крепкие объятия, что выбивало дух. От человека пахло элитными духами, дорогими сигарами, драконьей башней, силой и властью. Конечно, он не стал бы стоять в толпе обычных людей… Джемма, прижатая к тонкой ткани светлого плаща, слышала, как нервно и гулко бьется его сердце.

- Извольте, фро, - елейным подобострастным голоском пропел служащий. – Вот и она.

- Пошел вон, - слова упали тяжело, словно булыжники, а потом знакомый голос произнес намного мягче, с неподдельным теплом и любовью, выдохнув куда-то в ее волосы: - Джемма, Джемма…

- Гил, - прошептала Джемма, понимая, что впервые за долгое время готова разрыдаться. Он встретил, он не забыл, она теперь не одна. Джемме казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Она словно одновременно была сейчас, на вокзале, и в прошлом, где с ней еще не случилось ничего плохого.

Там, где еще жили ее мечты и надежды на счастье.

И здесь – где они могли вернуться.

Гилберт на мгновение отстранил ее, заглянул в лицо и обнял снова, так, будто не хотел выпускать.

- Ты совсем не изменилась, - услышала Джемма. – Ты такая же.

Она повела плечами, сумев-таки освободиться, и посмотрела на Гилберта – юноша, которого когда-то знала Джемма, стал мужчиной: сильным, холеным, властным. Чужим – но сквозь его властную чуждость проявлялся облик молодого дракона, который однажды взял ее за руку и тотчас же выпустил, словно сделал что-то очень неправильное и важное.

Светский красавец, хозяин крупнейшего издательского дома страны, владелец единственного телеканала, имеющий в жизни все, что только можно вообразить, сейчас он казался растерянным и очень счастливым, словно Джемма была не просто драконьей долей в доме его отца, а кем-то намного важнее. Словно мечты о счастье не приснились ей, когда она проваливалась в сон, в очередной раз избитая мужем.

- Гил, - негромко сказала она. – Привет, Гил.

Гилберт улыбнулся и протянул ей руку. Джемма вложила в нее ладонь и почувствовала, как пальцы дракона растут, покрываются чешуей и наполняются огнем.

«Летим!» - услышала Джемма, и в следующий миг огненный поток повлек ее к звездам.

***

Дом Сомерсетов нисколько не изменился за минувшие годы. Когда дракон осторожно опустил Джемму возле парадного входа, то на какое-то мгновение ей показалось, что она провалилась в прошлое. Вот-вот откроются эти высокие двери из темно-красного дерева, и по ступеням сбежит та юная легкая девушка, которой когда-то была Джемма. Гилберт, принявший человеческий облик, с какой-то опасливой осторожностью опустил ладони на ее плечи и спросил:

- Все в порядке?

Какое-то время Джемма не могла говорить – те чувства, которые сейчас наполнили ее душу, просто выплеснули прочь все слова. Потом она все-таки смогла улыбнуться, кивнуть и ответить:

- Да, просто полет… Это было потрясающе, Гил!

Гилберт улыбнулся и мягким дружеским жестом взял ее за руку и повлек к дверям – так могли бы идти старые товарищи, которые встретились после долгой разлуки.

- Я так рад, что ты приехала, - искренне произнес Гилберт. Двери открылись, Джемма увидела привратника-человека, нового, не того, что был здесь раньше. – Ох, Джемма… Ты надолго в столицу?

Джемма снова попробовала улыбнуться, но теперь улыбка вышла горькой и тоскливой.

- Хочу навсегда, - призналась она, передавая сумку привратнику. – Буду искать работу, что-нибудь, связанное с журналистикой.

Гилберт выразительно закатил глаза к потолку. Они прошли в просторную гостиную: светлая дорогая мебель, картины, которые стоили целое состояние, пышные розовые букеты в изящных восточных вазах – все было так, как сохранилось в воспоминаниях Джеммы. Она села в знакомое кресло – словно нырнула в родные объятия, и Гилберт, устроившись на диване, весело сказал:

- Ну что за глупости? Ни одна женщина в драконьей семье не работает. Меня неправильно поймут, если я тебе это разрешу.

Джемма пристально посмотрела на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. Должно быть, он по старой памяти считал драконью долю частью своей семьи – вот только Джемма так не думала. Ей нужно было что-то свое, что-то, что больше никогда и ни к кому ее не привяжет.

Когда она купила билет в Марнабер, то дала себе слово, что никто и никогда не присвоит ее. Она больше не будет ничьей вещью.

Она ведь заслужила это простое право – жить по-своему. Жить своей жизнью, а не той, которую ей навязывают.

И Джемма знала, что у нее хватит на это сил. Теперь – хватит.

- Я не женщина из драконьей семьи, Гил, - промолвила Джемма, стараясь говорить как можно мягче и спокойнее. – Я всего лишь бывшая драконья доля.

Гилберт удивленно посмотрел на нее – так, словно она его ударила. Словно он ожидал чего-то другого.

- Но ведь ты будешь жить здесь? – уточнил он. – Со мной?

Джемма напомнила себе, что все драконы – страшные собственники. Они никогда не выпустят из когтей то, что загребли себе хоть раз. Ей вдруг стало неловко и неудобно. Гилберт наверняка решил, что… ох, ладно.

Впрочем, что еще он мог решить? Только то, что Джемма будет жить с ним. В этом доме, как раньше.

Но он уже не был тем юношей, который однажды взял ее за руку. Джемма не знала его нового.

- Помоги мне найти работу, - сказала Джемма прямо. – И снять квартиру. В первые пару месяцев мне понадобятся деньги, но потом я все тебе верну.

Гилберт провел ладонями по лицу и посмотрел на Джемму так, словно не поверил в то, что услышал. Его лицо обрело удивленное и в то же время обиженное выражение.

- Ты знаешь, - начал он так, словно пробовал каждое слово на вкус, - я все это время мечтал о том, что ты вернешься. Тогда мы еще были дети… но сейчас все может быть по-другому.

Джемма почувствовала, как немеют ноги. Ей вдруг стало так страшно, словно они все еще летели над городом, и дракон вдруг разжал когти. Ощущение падения было невероятно реальным – на какой-то миг Джемме показалось, что она слышит свист воздуха в ушах.

- Гил… - выдохнула она и прижала пальцы к губам.

- Я тебя любил, - Гилберт посмотрел на нее, и Джемма увидела, что его взгляд наполнен решимостью и отчаянием, словно каждое слово причиняло ему боль, но он не мог молчать. – Тогда, когда ты была драконьей долей. Я тебя любил. А сегодня посмотрел и понял, что до сих пор люблю.

Он поднялся с дивана и принялся мерить гостиную широкими тяжелыми шагами. «Зачем я приехала, - подумала Джемма, - ну зачем. Лучше было бы не отправлять ту телеграмму. Взяла бы быстрый кредит на квартиру, нашла бы работу. Любую, хоть судомойкой, хоть уборщицей…»

- Я не ожидала, - призналась Джемма. – Гил, я правда не думала… мы были тогда друзьями, а к кому еще прийти, как не к другу…

Гилберт обернулся к ней. Улыбнулся.

- Я не привык ходить вокруг да около, - сказал он. – Я всегда говорю то, что считаю нужным и важным. Джемма, я хочу, чтоб мы были вместе. Чтоб ты стала моей женой.

Теперь уже Джемма смотрела так, словно не верила, что услышала именно то, что было сказано. За время в пути она успела подготовиться к тому, что Гилберт, допустим, ничего не ответит на телеграмму и не пустит бывшую драконью долю на порог дома Сомерсетов, но того, что он сделает ей предложение, едва войдя в дом, она не ожидала.

- Я драконья доля, - выдохнула Джемма. – Я человек, ты дракон. Мы не можем пожениться.

Он с ума сошел? Свадьба?

Драконы могли иметь любовниц из числа людей, но брак с человеком был примерно на одном уровне с браком, допустим, с козой. Нахлынувший озноб пробирал до костей. Внутренний голос говорил, что не надо ломаться и строить из себя невесть что. Один из самых завидных мужчин страны делает предложение – надо соглашаться даже на роль коврика у него под ногами. Потому что это даст деньги. Это даст силу и власть. Это даст возможность больше никогда и ни о чем не волноваться.

- Можем, - улыбнулся Гилберт. Он подошел к Джемме, присел на корточки рядом с креслом и взял ее за руки. Джемма еще поразилась тому, насколько у него горячие ладони. Над его головой медленно поплыли красные искры: Гилберт был взволнован. – Есть тут неподалеку церковь, нас обвенчают хоть сейчас.

- Ты не понимаешь, - прошептала Джемма, глядя ему в глаза. Гил, сын ее опекуна, студент престижного факультета, который видел в бесправной драконьей доле равное себе существо. Гил, который любил ее и не оставил своей любви в прошлом. – Остальные драконы. Твой круг. Они тебе этого не простят, Гил. Они тебя выкинут.

Гилберт осторожно дотронулся до ее лица – пробежался кончиками пальцев над бровью, по виску и вниз, по линии подбородка. На мгновение Джемме стало так жарко, словно их обоих обняло драконье пламя. Ноги сделались ватными, сердце заколотилось с утроенной скоростью. «Притяжение, - подумала она, - это просто притяжение. Драконьи чары, которым никто не в силах противостоять».

- У меня есть кое-что очень важное, - негромко сказал Гилберт, и на его губах появилась мягкая ободряющая улыбка. Джемма смотрела ему в лицо, не в силах отвести взгляд. Все исчезло – весь мир стекся в одну точку, соединив дракона и драконью долю.

Никакого притяжения не было. Между ними лишь проступило то, что соединяло их все время, то, что они наконец-то смогли себе позволить.

- Что же это? – спросила Джемма и не услышала своего голоса.

- Пресса, - рассмеялся Гилберт. – Вся пресса в стране – моя. А пресса и есть власть. Уж поверь, я знаю.

А потом он с той же осторожностью поцеловал Джемму в губы, и пламя поднялось до небес.

***

- Я хочу, чтоб мы были вместе, - повторил Гилберт. Дотронулся до запястья Джеммы – в этом месте на коже белел маленький шрам.

В сумраке спальни Джемма была похожа на мраморную статую – какую-нибудь античную богиню, которой пришла в голову блажь лежать на животе в кровати Гилберта и задумчиво рассматривать собственные пальцы. Полоса лунного света упала чуть выше поясницы, и Гилберт отчетливо видел тонкие нитки шрамов, рассекавшие кожу на спине Джеммы.

- Гил… - негромко сказала она. – Это невозможно. Ты и сам знаешь.

Гилберт прикоснулся губами к выпирающему позвонку на ее шее – кожа была прохладной и влажной. Джемма, конечно, была права. Дракон, который возьмет в жены человеческую женщину, вызовет колоссальный скандал во всем мире. Одно дело укладывать в постель певичек и актрисок, и совсем другое – жениться на бывшей драконьей доле.

Дерзкий вызов всему миру, вот что это будет. Акции упадут, это совершенно точно. Обязательно высунут морды конкуренты, которые спят и видят, как разрушить медийную империю молодого Сомерсета. Джемма была права, его не примут люди, и отвергнут драконы.

Она была очень легкой, почти пушинкой в его руках. Гилберт жадно целовал ее, удивляясь тому, насколько мягкими и податливыми были губы и насколько скованным, почти окаменевшим – тело. А потом Джемма вдруг открылась ему навстречу, вдруг поняла, что можно не бояться, и что Гилберт не врал, когда говорил о своей любви.

- Эти шрамы у тебя на спине, - произнес он, и Джемма вздрогнула и повела плечами так, словно ей стало холодно. – Твой муж, да?

Джемма кивнула, и по ее лицу скользнула тень.

- Ему нравилось причинять мне боль, - ответила она и с горечью добавила: – Он говорил, что та, которая вылезла из-под драконов, должна быть наказана. Ну и наказывал…

- Почему ты не написала? Мне или отцу… - Гилберт почувствовал, как его накрывает яростью. Ему захотелось немедленно полететь в Пинсбург, раскопать могилу старой сволочи Игоря Хольца и сжечь все, что от него осталось.

- Мне было стыдно, - прошелестел голос Джеммы. – Знаешь, родители всегда говорили, что если тебя бьют, значит, есть, за что. Сама виновата.

- Родители твои, знаешь ли, - в комнате стало светлее, и Гилберт понял, что это из-за искр, которые завели хоровод над его головой. – Ох, Джемма, - снова выдохнул он. – Поедем в церковь?

Джемма посмотрела на него так, словно он был упрямым ребенком, который снова и снова просит игрушку.

- А если я тебе надоем? – спросила она. – Если станет слишком тяжело, и ты пожалеешь о своем решении?

Она сомневалась, и Гилберт понимал ее сомнения. Возможно, со стороны он действительно был похож на капризного ребенка, который топает ногами, требуя луну с неба и слона в дом. Но Гилберт знал, что не отступит – он помнил свое обещание никого и никогда не любить, и теперь, когда Джемма была рядом, чувствовал, что никого другого любить уже и не надо.

- Драконы выбирают пару на всю жизнь, - ответил он. – Я выбрал тебя много лет назад, а сегодня убедился, что мой выбор правильный. Это не какой-то каприз, это твердое и взвешенное решение.

Джемма улыбнулась той самой улыбкой, которую Гилберт видел в своих снах. Ему вдруг стало легко и спокойно.

- Ты не обидишься, если я скажу, что мне надо к этому привыкнуть? – спросила она. – Гил, все это очень неожиданно. Правда. Я все это время считала тебя своим другом, своим самым близким человеком, но даже не думала, что ты меня до сих пор любишь. Кто ты и кто я?

Гилберту хотелось, чтобы Джемма осталась с ним, в этом доме – и в то же время он чувствовал, что ей хочется уйти. Он станет кем-то вроде ее покойного мужа, если станет ломать ее, делая так, чтоб она согласилась.

Он мог бы сделать так, чтоб Джемма ответила ему «да». Психика людей пластична, они легко поддаются внушению. Немного усилий – и Джемма уже никуда не уйдет.

Но это будет не его Джемма. Это будет не мраморный ангел, а глиняный голем.

И это не кончится ничем хорошим.

- Я хочу, чтоб ты стала моей женой, - повторил Гилберт. – Но я не хочу выбивать из тебя согласие. Если тебе так будет проще, то давай поживем отдельно, будем просто встречаться какое-то время. У меня есть квартира в Малой Стране, тебе там будет уютно.

Мала Страна была старинным и очень респектабельным столичным районом. Там селились драконы из не самых богатых семейств и люди уровня директоров банков. Гилберт давно не заезжал в ту квартиру.

- Спасибо, - негромко откликнулась Джемма. – Гил… я очень тебе признательна. Но мне в самом деле нужно привыкнуть. Эта правда похожа на сказку, и я… – она сделала паузу и добавила: – После всего, что со мной было, я должна ее окончательно принять. Ты не сердишься?

Гилберт улыбнулся и дунул в сторону открытого окна, выпустив золотой лепесток пламени.

- Я никогда не буду на тебя сердиться, - пообещал он и снова дотронулся кончиком пальца до шрама на запястье Джеммы. Шрам притягивал к себе взгляд. – А насчет работы… Чем бы ты хотела заниматься?

В глазах Джеммы теперь появились азартные искры.

- Я была дистантным журналистом в «Ежедневном зеркале», - ответила она. – Писала статьи под псевдонимом. Макс Брайт – так меня звали, но тебе это ничего не скажет.

Гилберт едва не рассмеялся.

- Ничего себе! Я читал твою колонку, - сказал он, и Джемма посмотрела на него с таким удивлением, что Гилберт не сдержал улыбки. – Еще думал, какой ловкий парень, надо бы его пригласить в столицу.

Макс Брайт был единственным журналистом на памяти Гилберта, который работал в «Ежедневном зеркале» на расстоянии и имел собственный раздел. Каждую неделю он присылал статьи – интересные, язвительные, острые, он писал о жизни, любви и самых заурядных событиях настолько захватывающе и светло, что его нельзя было не любить. И вот Макс Брайт, которого никто никогда не видел, которого представляли уже немолодым писателем с трубкой и дорогим ежедневником, вдруг оказался Джеммой!

- Ну вот я и здесь, - Джемма тоже улыбнулась. – Только эти статьи приносят слишком мало для того, чтоб жить сыто и независимо.

- Все потому, что ты дистантник, им и правда почти не платят, - ответил Гилберт. – Но мы это исправим. Сможешь завтра приехать к Полу, оформить документы?

Джемма задумчиво пощелкала пальцами.

- Пол – это?

- Главный редактор «Зеркала», - ответил Гилберт. Пол Бетуа был хорошим редактором, плохим семьянином и знатным алкоголиком. Добрые друзья, которые готовы рвать глотки, если дело доходит до денег, доносили Гилберту, что Пол начал прикладываться к трубке с наркотическими смесями чаще, чем может позволить себе человек, желающий удержаться на своем месте. Ну и хорошо – из Джеммы выйдет отличный новый главред.

- Хорошо, я съезжу, - улыбнулась Джемма и с какой-то доверчивой мягкостью сжала руку Гилберта. – Спасибо тебе, Гил.

Гилберт улыбнулся и снова поцеловал Джемму. Он думал о такой ночи каждый день, минуту утром и три минуты вечером, и теперь не собирался ее упускать.

***

Окна квартиры Гилберта выходили на юг, в старый парк с высокими деревьями, и Джемма, глядя на них, думала, что парк похож на густую зеленую шевелюру какого-нибудь великана. В раскрытые рамы влетал теплый летний ветер, он приносил запахи цветов, травы и недавнего дождя, и впервые за долгое время Джемме показалось, что она наконец-то нашла то место, которое сделает ее счастливой.

Обстановка в квартире была модерновой, такой, какую Джемма видела в журналах. Светлая легкая мебель каких-то футуристических форм, никаких излишеств вроде ковров и ваз, только самое необходимое и только удобное. Телевизор – суперсовременный, цветной – устроился в углу. К квартире прилагались служанка и повариха: когда Гилберт сказал, что эти темнокожие южанки поступают в полное распоряжение Джеммы, то женщины переглянулись и одарили новую хозяйку одинаковыми белозубыми улыбками.

Джемме сделалось неловко. Она будто бы заняла чье-то место, и настоящая хозяйка могла прийти в любую минуту и приказать ей убираться.

- Ну, вот, - сказал Гилберт, когда Джемма прошла по гостиной к открытому балкону. – Квартира твоя, делай все, что захочешь. Полу я уже позвонил, он оформляет Макса Брайта в штат «Ежедневного зеркала».

- Спасибо тебе, - с искренним теплом сказала Джемма. Новый Гилберт нравился ей – да он и не мог не нравиться, он невольно вызывал уважение и трепет. – Спасибо, Гил.

Он подошел, осторожно взял ее за руки, словно боялся спугнуть или причинить боль. Джемма с улыбкой посмотрела ему в лицо, надеясь, что сквозь признательность и благодарность не просвечивает неловкость и неудобство.

В конце концов, она рассчитывала на помощь Гилберта Сомерсета, когда ехала в столицу из Пинсбурга. Джемма думала, что Гилберт поможет ей, и теперь, когда он действительно помог, она не знала, почему ей настолько не по себе.

- Я поеду, - сказал Гилберт. – Если хочешь, можем куда-нибудь сходить вечером.

- Было бы здорово, - ответила она и улыбнулась. – Где встретимся?

- Я отправлю за тобой машину, - произнес Гилберт и, бросив беглый взгляд на часы, быстро поцеловал Джемму в губы. Ей почудилось легкое прикосновение огня. – Все, убежал.

- До вечера!

Телефон зазвонил сразу же после того, как за Гилбертом закрылась дверь. Джемма подняла трубку и услышала мужской голос, показавшийся ей каким-то смятым, что ли, словно его обладатель говорил с похмелья.

- Позовите Джемайму Эдисон, - произнес он, не утруждаясь ни приветствиями, ни словом «пожалуйста».

- Это я, - ответила Джемма. – Здравствуйте, фро Бетуа.

Мужчина удивленно хмыкнул.

- Как догадались?

- Мне больше некому сюда звонить, - ответила Джемма. Пол Бетуа издал низкий кряхтящий звук, и Джемма поняла, что он так смеется.

- Славно. Значит, Макс Брайт это юная фрин из деревни? Вся редакция думала, что это Эжен Левек.

Эжен Левек был знаменитым писателем, лауреатом множества премий, настоящим современным классиком. Джемма невольно почувствовала гордость за свои статьи.

- Да, фрин из деревни, - сказала она. – Вернее, фра. Теперь вот приехала в столицу, хотела стать постоянным сотрудником «Зеркала».

- Я уже все оформил, - торопливо произнес Бетуа, и Джемма подумала, что не слишком-то он обрадован новым журналистом в газете. Должно быть, думает, что Сомерсет пристраивает любовницу на теплое местечко. Возможно, боится, что скоро его уволят, и кресло главного редактора как раз займет Джемма. Что еще тут можно думать?

- Спасибо вам, - искренне сказала она. – Когда будет первое задание?

Бетуа усмехнулся, закряхтел, и Джемма поняла, что он готов подложить свинью невиданных размеров – и ей, и Гилберту, которому пришла в голову блажь тащить в редакцию своих любовниц.

- Сегодня в двенадцать, - ответил он. – Подъезжайте к Кавентону. Там намечается студенческий бунт.

Глава 2

Кавентон был старейшим университетом страны, здесь учились дети из драконьих семейств и отпрыски обеспеченных людских фамилий, которым дозволено было приблизиться к владыкам мира. Глядя на башни главного корпуса, Джемма подумала, что ее сестры могли бы стать студентками Кавентона – а может, и стали. Превратившись из дочери своих родителей в драконью долю, она больше ничего о них не знала. Ей и не хотелось узнавать о тех, кто выкинул ее из жизни ради дохода.

Живут, наверно. Хорошо живут. В конце концов, родители и сестры тоже не слишком стремились узнать о ней.

Народу было много. Лавируя в возбужденной толпе, Джемма мысленно набрасывала начало статьи. Парень в модном полосатом пиджаке и белых брюках вдруг встал на цыпочки и засвистел так, что Джемма отшатнулась от него.

- Поджарим свинку! – заорал он во всю глотку, и стайка девушек в пышных светлых платьях поддержала дружным хором:

- Поджарим свинку!

Над головами поплыли искры – молодые драконы были возбуждены. Все это было для них забавой; Джемма представила, что и Гилберт мог бы сейчас тут стоять с бумажным стаканом шипучки и слегка ошалелым взглядом охотника на интересную и опасную дичь. Парень в полосатом пиджаке подмигнул Джемме и спросил:

- Что, цыпа, хочешь шашлычка?

Нет, Гилберт никогда не вел себя так, Джемма в этом не сомневалась. Она одарила парня таким взглядом, что он отвернулся к поклонницам. Все это было очень похоже на вечеринку с алкоголем. Нервное искрящееся веселье, земля, которая уходит из-под ног, рок-н-ролл, что летит из большого розового кабриолета, припаркованного неподалеку. Игорь Хольц-младший, сын покойного мужа Джеммы, обожал такие. Наверняка купил себе еще один, как только Джемма уехала.

Она добралась до входа в университет: здесь, на ступенях, уже стояла бело-голубая стойка для выступающего, и работяга в джинсовом комбинезоне прикручивал микрофон. Вынув из сумки фотоаппарат, Джемма быстро сделала несколько снимков – парень в полосатом пиджаке, который кому-то салютовал стаканом, попал на один из них.

- Говорю вам: она имеет на это право, - услышала Джемма знакомый голос. – Любой студент имеет право учиться в любом университете, если набирает достаточное количество баллов для выбранного факультета.

Она обернулась и увидела, как из высоких стеклянных дверей вышел солидный лысеющий мужчина в сопровождении – надо же! – Андреа Сальцхоффа. В лысеющем Джемма опознала ректора Кавентона, Фила Хембери – видела его фотографии в газетах, когда господин ректор получал очередную награду. Сальцхофф сейчас действительно выглядел, словно ястреб – дерзкий, энергичный, готовый нападать. Джемма невольно им залюбовалась.

- Ну надо же понимать, - устало произнес Хембери. – Надо же понимать свое положение в жизни, Андреа! Она обычная человеческая девушка. Еще и чернокожая. Куда она лезет в Кавентон? Что ей тут, медом намазано? Выбрала бы что-то другое, все двери открыты. И вы тут еще ее подначиваете, это ведь с вашей подачи она подала сюда документы!

- Она имеет право, - напористо повторил Андреа и, увидев Джемму, улыбнулся так, словно ее появление сделало ужасный день очень хорошим. – Она имеет право учиться даже с драконами в Кавентоне. Это закон об образовании. А перед законом все равны, если вы еще не забыли об этом, и я сделаю все, чтобы равенство осталось не только на бумаге.

Ректор махнул рукой.

Джемма прекрасно его понимала. Эмин Леклер была отличницей, победительницей нескольких научных конкурсов – вполне естественно, что она хотела учиться в лучшем месте. Но молодые драконы узнали, что в Кавентон подала заявление чернокожая девушка из очень бедной человеческой семьи и устроили бунт. Все это могло кончиться отставкой ректора, который, разумеется, не желал лишаться такой хлебной должности.

- Добрый день, Джемма, - Андреа подхватил ее за локоть, и они встали рядом со стойкой выступающего, за которой, вздыхая, разместился Хембери. – Как вы тут?

Джемма продемонстрировала ему удостоверение журналиста, которое забрала в редакции «Ежедневного зеркала» и ответила:

- Я на работе.

Андреа понимающе кивнул. Джемме казалось, что сейчас, стоя рядом с ним, она слышит, как колотится его сердце. Он был возбужден, он стоял среди кричащих молодых драконов, и от него веяло таким обаянием и силой, что Джемма невольно чувствовала, как на душе становится тепло.

- Вот они, - Андреа кивнул в сторону группы студентов, которые развернулись к ректору и принялись скандировать: «Поджарим свинку!» Над толпой поплыли золотые искры, один из микрофонов вдруг издал громкий тоскливый стон. – Во всей красе. То, что человек будет с ними учиться, доводит их до истерики.

– На остальных студентов-людей они так же реагируют?

– Остальные студенты-люди сюда допущены в качестве милости, – объяснил Андреа. – Их родители примерно такие же, как ваши. С ними ведут дела и награждают, например, учебой детей рядом с драконами.

- Она ведь и стипендию получила? – спросила Джемма, и Андреа торжествующе улыбнулся.

- Да, от моего фонда.

Внезапно крики сделались еще громче, и Джемма увидела, как сквозь толпу продвигается темно-голубой полицейский отряд. В центре его шла девушка в белом платье и сумкой в руке: когда отряд прошел в университетские ворота, то кто-то закричал:

- Свинья! Убирайся отсюда, свинья!

- Поджарим свинку!

В полицейских полетели пустые стаканчики и обертки от сэндвичей. Один из скомканных бумажных шариков ударил Эмин Леклер в висок; девушка мотнула головой, и ее осанка сделалась еще прямее. Она шла учиться – гордая, свободная, невероятно одинокая, и Джемма почувствовала, что гордится ею.

Молодые драконы разразились свистом и улюлюканьем. Джемма фотографировала, и в голове уже плыли строки статьи – через полтора часа она сдаст ее Полу Бетуа, а вечером все читатели «Ежедневного зеркала» прочтут:

«Она идет с полицией через толпу людей, которые ненавидят ее. Что сделала эта девушка, чтобы заслужить такое яростное негодование и презрение? Кого-то убила? Нет. Ограбила, обманула, надругалась над святынями? Снова нет. Это Эмин Леклер, и вся ее вина – в том, что она человек.

Человек, который пришел учиться с драконами. Человек, который реализует свое право на образование. Одна из лучших студенток страны, которой все мы должны гордиться».

Молодые драконицы кривлялись и визжали. Человеческие девушки из обеспеченных семей прыгали рядом с ними, пытаясь заслужить одобрение. Эмин шла – прямая спина, поднятая голова – и Джемма почувствовала, как на глаза набегают слезы.

Нет, они с Гилбертом не смогут быть вместе. Никогда. В нее точно так же будут кидать стаканчики и бумагу, если они поженятся – и Джемма знала, что у нее не хватит сил, чтобы идти с таким спокойным, почти королевским достоинством.

- Выкиньте ее! – прокричала молодая женщина в очках, которую Джемма почему-то приняла за преподавательницу. – Выкиньте ее отсюда! Грязь – вон!

Лица людей были похожи на морды грешников в аду со средневековых фресок: такие же уродливые и не осознающие своего уродства.

- Это вы прислали полицию? – негромко спросила Джемма. Ей казалось, что кровь в ее венах закипает и бурлит. Андреа кивнул.

- Я.

- Грязь – вон!

- Поджарим свинку!

Один из драконов дунул пламенем в сторону Эмин – конечно, он не стал бы ее сжигать, просто пугнул. Его поддержали аплодисментами, и Джемма с надеждой подумала, что Гилберт никогда бы не встал рядом с этими драконами и людьми. Эмин поднялась по ступенькам и, цепким спокойным взглядом посмотрев на ректора, сказала:

- Добрый день.

Хембери постучал пальцем по микрофону и проговорил:

- Уважаемые коллеги, студенты, сотрудники! По закону об образовании любой человек, набравший достаточное количество баллов, имеет право на обучение в любом университете по выбору. Эмин Леклер одна из лучших студенток страны, и я рад приветствовать ее в Кавентоне.

Собравшиеся закричали и заулюлюкали. В Хембери полетели стаканчики и обертки, полицейские опустили руки на дубинки, но было ясно, что их не пустят в ход.

– Все студенты, которые сейчас не пойдут на занятия, будут отчислены, – пробормотал Хембери. Эмин стояла с прямой спиной, не опуская головы. – Это понятно? Быстро идите в аудитории!

Его слова встретили издевательским свистом. Эмин обошла стойку, и Хембери вместе с ней двинулся в здание. Джемма ощутила, как страх начал потихоньку отпускать ее.

- Как считаете, Андреа, - спросила она, - мы победили?

Только задав вопрос, Джемма поняла, что значило это «мы победили». Андреа улыбнулся ей какой-то беззаботной улыбкой и произнес:

- Сегодня – да. Но у нас еще длинный путь.

Потом они выбрались с территории студгородка, прошли по проспекту и устроились в небольшом, но очень приличном кафе. Держа в руках стакан содовой, Джемма удивленно смотрела, как дрожат ее пальцы. Андреа ободряюще улыбнулся и мягким, каким-то очень естественным движением накрыл ее руки своими.

- Испугались? – спросил он. Джемма не знала, что ответить.

- Да, - сказала она. – Да, я правда испугалась. Только сейчас это поняла.

Она провела семь лет в Пинсбурге – захолустье, в котором никогда и ничего не происходило, и теперь вдруг ощутила биение жизни. Это одновременно пугало и захватывало – примерно так же ее пугал и захватывал Андреа с его ненавистью к драконам и невероятным обаянием, которое окутывало, как мягкая шаль.

Когда он был рядом, Джемма забывала и о Гилберте, и о самой себе.

- Вот и увидели, за что я сражаюсь, - у любого другого человека эта фраза прозвучала бы пафосно, но Андреа был искренен и прост.

Джемма подумала, что ей не следовало приходить сюда с ним. Они не делали ничего особенного, просто сидели за столиком у окна и пили содовую, но почему-то каждое движение заставляло кожу покрываться мурашками. Должно быть, Андреа это почувствовал, потому что убрал руки и сказал:

- Я рад, что вы так быстро устроились, Джемма. Правда рад.

Джемма улыбнулась. Сейчас, когда тепло ладоней Андреа таяло на ее коже, ей становилось легче. Ничего особенного, они просто пьют содовую в жаркий день, и не из-за чего быть такой растерянной…

- Напишу статью, - ответила она. – Попробую закрепиться в «Ежедневном зеркале». Надеюсь, все будет хорошо.

Андреа смотрел на нее – мягко, ласково, но за этой мягкостью Джемма чувствовала хищника. Считать его ручным и милым – самая большая ошибка, которую только можно совершить.

- Не поймите меня неправильно, - произнес он, - но как насчет сходить куда-нибудь? Туда, где не будет столько драконов?

Джемма перевела взгляд в окно. Увидела, как по проспекту идут студенты – давешний парень-дракон и несколько девушек. «Люди, - подумала Джемма. – Люди, которых он приблизил к себе. И они смотрят ему в рот, смеются, когда ему смешно, и умолкают сразу же, как только ему надоедает веселье».

Она ведь почти не знает, каким стал Гилберт. Один вечер не сможет рассказать о годах, которые они провели порознь, о времени, которое его изменило. Можно ли ему верить? Или однажды она точно так же будет идти рядом с ним – усталым, пресыщенным, величественным – и ловить каждый его взгляд?

- Лучше не надо, - вздохнула Джемма. – Андреа, не обижайтесь, пожалуйста, но… нет.

Андреа понимающе кивнул, и Джемма вдруг испытала мгновенное острое облегчение.

- Все-таки не выбрасывайте мой телефон, - сказал он с прежним теплом. – Я знаю, что однажды он вам пригодится.

***

Гилберт прислал машину в половине восьмого, когда Джемма успела спуститься к киоску с прессой, купить свежий выпуск «Ежедневного зеркала» и прочесть свою статью на третьей полосе. Кого, интересно, Пол Бетуа потеснил ради того, чтобы для любовницы его хозяина нашлось место?

«Я под своим именем в «Ежедневном зеркале», - думала Джемма и не могла в это поверить. Статья была для нее новой жизнью, в которой она никогда больше не будет затравленной жертвой, не знающей, где скрыться от своего палача.

«Гилберт хороший человек», - думала Джемма, рассматривая фотографии. Застывшие черно-белые драконы казались призраками, тенями самих себя. Будет ли им когда-нибудь стыдно за то, что сегодня они кидали мусор в Эмин? Или для стыда нужно стать уязвимым – и начать думать, понимать, сочувствовать?

Зазвонил телефон. Голос в трубке – немолодой, но очень солидный, способный пробирать до костей – был Джемме незнаком.

- Фра Джемайма Эдисон? Я хотел с вами поговорить по поводу вашей статьи.

Джемма встала так, чтобы видеть сад в распахнутом окне. Она ждала этого звонка: куда же без него? Пол Бетуа сдал ее сразу же, как только ему задали вопросы. Чем это, интересно, грозит Гилберту? Вычислить, что номер телефона прикреплен к его квартире – пара пустяков.

- Кто говорит? – спросила она, достаточно холодно и равнодушно, чтобы осадить звонившего. С такими интонациями с ней разговаривал покойный Игорь Хольц – когда считал нужным заговорить.

Беправная драконья доля. Бесправная жена в доме своего мужа.

- Стивен Шелл, - снисходительно представился звонивший. Должно быть, он привык к тому, что его, хозяина нефтяной империи «Шелл и сыновья», узнают по малейшим оттенкам голоса.

- Добрый вечер, фро Стивен, - сказала Джемма с прежним равнодушием. Ей и в самом деле было все равно. Она не услышала – почувствовала, как это зацепило Шелла. Он, дракон, говорил с человеческой женщиной, и ей следовало лебезить перед ним, растекаясь в сладкой вежливости и желании услужить любой ценой, лишь бы он остался доволен.

- У меня в руках газета, - произнес Шелл. – Ваша статья с фотографией Максимилиана, моего сына.

Джемма покосилась на выпуск «Ежедневного вестника», небрежно брошенный на столик. Значит, тот парень в полосатом пиджаке – наследник Шелла. Будущий глава драконьего дома, наследник нефтяной империи, который будет жечь людей на вышках, если захочет.

Достойный сын своего достойного отца. Никаких сомнений.

«Лучше бы я не отправляла ту телеграмму, - вдруг подумала Джемма. – Лучше бы я пошла с Андреа, он бы мне обязательно помог устроиться».

Драконы никогда ее не примут. Драконы отвергнут Гилберта, если он переведет их отношения в серьезную плоскость из необременительного романчика. Их любовь не ждет ничего хорошего.

- Ну и что? – спросила Джемма, и Шелл поперхнулся.

- Вы… - пророкотал он, и Джемма почувствовала, как пахнет горелым: дракон был в ярости. -  Вы осмелились снимать моего сына, публиковать фотографии и марать драконов грязью, и спрашиваете «Ну и что?»

Почему-то Джемме стало весело. Она поймала себя на том, что гнев Шелла ей приятен. Да, люди не имеют право писать о драконах так, как написала Джемма. Люди должны стоять на коленях и не поднимать головы к господам мира – ну или поднимать эти головы для того, чтобы лобызнуть драконью задницу.

«Молодые драконы бросают в нее стаканчики, плюют, вопят, оскорбляют – не во всяком притоне услышишь настолько грязную брань. И вина этой отважной девушки только в том, что она человек. Впереди ее ждет травля – потому что подлость способна только на это. Раздавить и унизить, чтобы другим неповадно было. Но я знаю, что Эмин пройдет через это с достоинством – так, как шла сегодня. И ее дорога станет уроком для всех нас».

Видит бог, она не могла бы написать по-другому. Иначе это было бы предательством – и Эмин, и себя самой.

- Вам все равно, что ваш сын плевал в девушку и подстрекал других, - спокойно сказала Джемма. – А вот то, что его фотографию увидела вся страна – это уже неприятно. Может, стоит не разбираться с теми, кто говорит правду, а воспитывать его получше? Чтобы он с уважением относился к окружающим?

Невольно вспомнился старый Сомерсет, который всегда держался одинаково и с драконами, и со слугами, и с бездомными. Его наполняло достоинство и понимание: порядочный и приличный человек – ладно, дракон в его случае – всегда поступает с другими так, как он хотел, чтобы поступали с ним.

- Да как ты смеешь, человечиш-шка… - Джемма готова была поклясться, что Шелл частично преобразился: теперь его голос был низким, хриплым, с рыкающими и шипящими нотками. Слова были чуждыми и ненужными для глотки, которая способна изрыгать пламя. Джемме страшно захотелось опуститься на колени, закрыть голову ладонями и никогда не подниматься.

- Смею, - ответила Джемма и сама удивилась тому, что смогла заговорить: настолько сильный страх ее сковал. – И советую вам не запугивать тех, кто говорит правду, а взяться за сына. Проверить, куда он тратит ваши деньги, например. Суженные зрачки у дракона в человеческом облике – это верный знак того, что он принимает кислоту. И уже давно. Поставите сына-наркомана во главе компании? Уверены, что ваши партнеры примут в свой круг агрессивного торчка? Именно это вас так задело?

Джемма сама не поняла, откуда в ней вдруг взялась эта обжигающая смелость. Как она вообще поняла, что нужно говорить этому дракону, как она вспомнила о зрачках Максимилиана? Джемма не знала – но отвага сейчас бурлила в ее крови огненными пузырьками, и она знала, что не сдастся. Никогда.

- Ты с-сучка Сальцхоффа-а, - выдохнул дракон, и Джемме показалось, что трубка плавится в ее руках, а волосы завиваются от жара. – Вам недолго осталос-сь, можешь поверить…

Кажется, потом были короткие гудки. Джемма стояла, прижав трубку к щеке, в открытое окно дул свежий вечерний ветер, и служанка встревоженно говорила:

- Фра Джемайма, там за вами машина. Фра Джемайма?

Дышать было больно. Воздух комкался в легких. «Сучка Сальцхоффа», - таяло в ушах. Джемма понимала, что надо отойти от телефона, умыться и ехать к Гилберту, но не могла шевельнуться.

Где-то далеко ревел дракон, и его ярость испепеляла.

***

Поезд шел от столицы до Пинсбурга семь часов. Дракон покрывал это расстояние за час. Закончив неотложные дела, назначенные на день, Гилберт поднялся на крышу своей башни и, раскрыв крылья, огненной стрелой понесся на север.

Он всегда считал себя спокойным и хладнокровным. Другие, собственно говоря, недолго продержатся на вершине жизни. Но иногда Гилберт делал то, что старина Уинфред Эттиннер очень емко именовал дурью.

- Ну а какой мужчина не чудит? – добавлял он, разводя руками. Как правило, это следовало после того, как младший сын и невестка в очередной раз собирались разводиться из-за очередной любовницы.

Сегодня дурь Гилберта была совсем другого рода. «Интересно, - думал он, мерно взмахивая крыльями и чувствуя, как пламя, зреющее под пластинами панциря на его груди, копится и пульсирует вместе с ударами сердца, - есть ли в той глуши драконы?»

Он подумал, что должен был сделать это раньше. От столицы до Пинсбурга час лету – если бы Гилберт отправился за Джеммой сразу же после того, как отец выдал ее замуж за чудовище, то все могло бы быть иначе. Но он всегда был послушным сыном драконьего семейства, не перечил родителю и мог позволить себе только воспоминания: минуту утром и три минуты вечером.

Теперь все было по-другому. Теперь Гилберт четко знал, что должен сделать.

Да, в Пинсбурге не было драконов. Что им делать в такой глуши? Драконы живут там, где власть и золото, а в Пинсбурге не было ни того, ни другого. Когда пылающая комета рухнула на столичную площадь, то люди, которые шли мимо, так и замерли с раскрытыми ртами. Кто-то проворно опустился на колени, приветствуя дракона. Гилберт встряхнулся, небрежно поправил ворот плаща и, подцепив за плечо какого-то провинциала с относительно умным лицом, лениво поинтересовался:

- Где здесь дом Игоря Хольца?

Он ошибся, сочтя провинциала умным – несколько секунд тот мог лишь открывать и закрывать рот от страха и уважения. Но потом он совладал с собой, провел ладонью по вспотевшей лысине и ответил, даже не заикаясь:

- Прямо по Второму Большому проспекту, господин. Дом номер восемь, господин. Только Игорь Хольц умер, господин. Там сейчас его сын, Игорь-младший, а вдова уехала, господин…

Гилберт выпустил провинциала и неторопливо зашагал в указанном направлении. Если у Игоря-младшего есть чутье, то сейчас оно должно прокричать ему на ухо: беги без оглядки! Портки потом высушишь!

Почему-то Гилберту стало весело.

Дом Хольцев был большим и по провинциальным меркам роскошным. Все правильно, отец не отдал бы драконью долю за кого-то недостойного. Гилберт подумал, что так и не узнал, как именно Хольц настолько выслужился перед драконами, что его так щедро наградили. Тогда ему было не до этого, а теперь это все уже неважно.

Надо было не писать Джемме письма, которые муж ей не отдавал. Надо было прилететь сюда после того, как не получил ответа на первое послание, и забрать ее.

Гилберт не стал ждать, когда ему откроют – просто дохнул пламенем в сторону тяжелых дубовых дверей и, когда они вспыхнули, с прежним спокойствием поднялся по ступеням и вошел в дом. Игоря-младшего никто не предупредил о том, что в Пинсбург явился дракон по его душу: он сидел в гостиной с каким-то пузатым господином, разбирал стопки бумаг, и теперь вид у него был самый ошарашенный и потрясенный.

- Игорь Хольц, если не ошибаюсь? – холодно осведомился Гилберт, понимая, что не ошибается: такая мерзкая лошадиная физиономия может быть только у сына того урода, который оставил шрамы на спине Джеммы. Хольц медленно поднялся с диванчика и замер, вытянув руки вдоль тела, словно оловянный солдатик.

- Д-да, это я, - прошелестел он и даже набрался смелости, чтобы сказать. – А вы Гилберт Сомерсет.

Гилберт лениво кивнул. Прошел по гостиной, сел в свободное кресло и некоторое время слушал, как слуги с причитаниями и стонами заливают водой горящие двери. По лицу Хольца стекал пот – то ли от жары, то ли от страха.

- Садитесь, пишите, - хлестко сказал Гилберт и, когда Хольц почти рухнул на диван, а пузатый проворно подал ему лист чистой бумаги и ручку, продолжал: - «Я, Игорь Хольц-младший, обязуюсь в течение недели вернуть моей мачехе, Джемайме Эдисон Сомерсет, положенную ей по закону половину наследства». Число, подпись.

Ручка отплясывала на бумаге так, словно Хольц напился до стеклянного состояния. Он даже не сопротивлялся, не пробовал торговаться . Страх за свою жизнь был таким, что Хольц побледнел и почти заваливался в обморок.

- Расписка имеет юридическую силу, - лениво продолжал Гилберт, - особенно когда дается для женщины из драконьей семьи. Если через неделю ее счет не разблокируется и не пополнится, я приеду еще раз. Вы бы предпочли полицию и суд, но… - Гилберт рассмеялся, а потом частично преобразился и оскалился, издав низкий рык: он знал, какое впечатление это производит на людей – комнату заполняет туман, из которого проявляются очертания огромной драконьей морды. Не ошибся и на этот раз. В воздухе повеяло острым запахом мочи, и на щегольских серых брюках Хольца стало расползаться темное пятно.

Гилберт покосился на пузатого: тот тоже успел подмочить репутацию. Неудивительно.

- В-возьмите, - пролепетал Хольц и протянул Гилберту листок бумаги. – Сегодня же все сделаю.

- Разумеется, - улыбнулся Гилберт той особенной улыбкой, которая заставляла подчиненных работать в десять раз быстрее, чем обычно. – А теперь несите сюда бумаги отца – все, что касается его жены.

Хольц исчез так быстро, что Гилберту показалось, что от него остался дымный контур, как в старых мультфильмах. Пузатый сидел ни жив, ни мертв, и Гилберту стало жаль его. Попал в переплет, хотя вообще не при чем.

Игорь-младший вернулся через две минуты, неся запечатанный бумажный пакет. Штаны он не переменил – не рискнул задерживаться и гневать и без того разъяренного гостя. Гилберт взвесил пакет на ладонях и произнес:

- Всего плохого, Игорь. Кладбище я видел, когда подлетал.

У Хольцев был фамильный склеп на главной кладбищенской аллее. Гилберт несколько минут постоял, разглядывая семейный герб: медведь на задних лапах с драконьим когтем над головой – старинный знак того, что когда-то драконы очень отличили эту семью. «И продолжали это делать», - подумал Гилберт. Он задумался о том, что собирается совершить, в общем-то, гнусную вещь – впрочем, все драконы одобрили бы ее безоговорочно.

Если человек был настолько глуп, что семь лет измывался над женщиной из драконьей семьи, то надо преподать урок остальным, раз уж он успел сдохнуть и сгнить.

Потом Гилберт частично изменился, чувствуя, как в глотке дрожит пламя, умоляя выпустить его – а потом дохнул. Тяжелая ревущая струя огня ударила в двери склепа и смела и их, и все, что содержалось за ними. На какой-то миг пламя поднялось до небес, но вскоре смирилось и улеглось.

Склеп догорал. Гилберт кивнул и побрел к выходу с кладбища, чувствуя тяжелое удовлетворение, как после долгой и трудной работы.

У ворот его вдруг схватили за штанину. Гилберт посмотрел вниз и увидел девочку лет пяти. Самый обычный человеческий ребенок, который, впрочем, живет в невероятной нищете – чумазое личико, растянутая кофта, сандалии, подвязанные веревочками, и застиранное платье.

- Дядя, - с искренним, живым любопытством спросила девочка. – А ты длакон, да?

Гилберт улыбнулся.

- Да, - ответил он. – Я дракон.

Девочка покосилась туда, где догорал склеп Хольцев, и поинтересовалась:

- А ты зачем там огнем дышал?

Гилберт подумал и решил ответить так, как сказал бы взрослому.

- Он много лет причинял боль женщине из драконьей семьи. Я узнал об этом и отомстил.

Впрочем, нет. Никто из драконов не понял бы его. Джемма была лишь драконьей долей, она не имела никакого отношения к семье.

- Дядя, - девочка вдруг стала очень серьезной, а в глазах появилось какое-то усталое взрослое выражение. – Я не из длаконьей семьи. Но ты мне поможешь?

Гилберта кольнуло жалостью – настолько остро, что в груди заныло. Он присел на корточки рядом с девочкой, так, чтобы смотреть ей в лицо, и спросил:

- Что я могу для тебя сделать?

***

Они встретились в восемь вечера. Когда машина остановилась, и шофер проворно открыл пассажирскую дверь, то Гилберт увидел, что за этот день Джемма стала совсем другой. В ней пульсировала сила и энергия, в ней был огонь – куда там драконьему. По дорожке шла женщина, которая готова сражаться и побеждать.

Гилберт и представить не мог, что Джемма может быть такой.

- Привет, - улыбнулся он, обнял ее, и какое-то время они стояли просто так. Фонарики в листве над их головами казались звездами, сердце Джеммы стучало быстро и взволнованно, и Гилберт думал, что готов стоять так вечно, чувствуя ее тепло в своих руках.

- От тебя пахнет дымом, - негромко сказала Джемма. Гилберт взял ее за руку, и они пошли по траве к небольшому столу под деревьями, где уже был накрыт сытный ужин в крестьянском духе: жареное мясо, много овощей и зелени. Вино, конечно, было не крестьянским.

Он любил это место: тихий парк, в котором можно было отдыхать, не привлекая ненужного внимания. Здесь, на его окраине, выходившей к озерам, мало кто гулял. Гилберт приходил сюда, когда хотел побыть один – он садился за стол для пикника и смотрел, как по озерной глади плывут утки. Однажды даже дохнул пламенем на одну и съел, такое было настроение.

- У меня был трудный день, - признался Гилберт. – Летал в Пинсбург.

Джемма посмотрела на него удивленно и испуганно, так, словно он чем-то обидел ее. Должно быть, решила, что он встречался с Хольцем-младшим, и тот наговорил про нее самого скверного. Они подошли к столу, и Гилберт взял со скамьи запечатанный пакет со своими письмами.

Писем было много, каждый конверт был вскрыт. Старая дрянь Хольц все читал, возможно, даже в компании с сыночком – а потом издевался над Джеммой, которую некому было защитить. Она удивленно посмотрела на пакет, и Гилберт объяснил:

- Это мои письма к тебе. Я ведь писал тебе все эти годы.

Джемма взяла пакет так, как берут ребенка – осторожно, трепетно, боясь уронить. Несколько долгих минут она стояла с письмами в руках, а потом едва слышно сказала:

- Я не знала, Гил.

Гилберт погладил ее по плечу и стал открывать бутылку вина. Джемма села за стол так, чтобы видеть озеро, в котором плавали желтые пятна света фонарей. Пакет она положила рядом с собой.

- Еще я убедительно поговорил с твоим пасынком, - продолжал Гилберт, жалея, что эту историю нельзя рассказать в клубе. – Он вернет все твои деньги, проверь счета.

Джемма удивленно посмотрела на него, словно давно смирилась с тем, что Хольц-младший обобрал ее и никак не ответит за это, и теперь была потрясена.

- Я умею быть очень убедительным, - заверил ее Гилберт, и Джемма рассмеялась.

- Ты дохнул на него огнем? – предположила она.

- Нет, - улыбнулся Гилберт, разливая вино по бокалам. – Просто рыкнул, но этого хватило, чтобы он обмочился.

Джемма покачала головой, будто не ожидала ничего другого. Гилберт поднял бокал и сказал:

- Давай выпьем за нас. И за то, чтобы то, о чем мы мечтаем, поскорее сбылось.

Он запоздало подумал, что Джемма, возможно, не разделяет его мечту. Что ей надо к нему привыкнуть. Но она тоже подняла бокал и ответила:

- За нас!

Вино было отличным, мясо тоже не подвело. Расправившись с частью своего стейка, Гилберт продолжал:

- Ну и еще я навел порядок в одной человеческой семье. Отчим колотил падчерицу, а я велел ему перестать.

Он вспомнил выражение лица того отчима чумазой малышки, когда рухнул во двор их домишки в драконьем облике. Теперь этот любитель давать волю кулакам будет сидеть тихо, мирно и трезво. Гилберт был уверен, что это навсегда, хотя на всякий случай заверил, что будет контролировать. И дал девочке свою визитку – на всякий случай.

Джемма посмотрела на него с теплом и уважением. Гилберту казалось, что в ее душе что-то дрогнуло, разворачиваясь к нему навстречу. И письма, которые он наконец-то вернул, и его скупой рассказ сделали их ближе.

- Неожиданно для дракона, вмешиваться в человеческую семью, - призналась Джемма и добавила: - Но от тебя я не ожидала другого.

Сейчас она смотрела на него с мягкой улыбкой, словно вспоминала о чем-то далеком, том, что раньше казалось неважным, но теперь вдруг обрело смысл. Гилберт так и спросил:

- О чем думаешь?

- Вспомнила, как впервые пришла в ваш дом, - ответила Джемма. – Ты смотрел на меня так, словно сочувствовал. А для любого другого дракона я была бы лишь игрушкой.

Гилберт опустил глаза к столу. После того, как отец оставил на ней метку, Джемма пошла за служанкой в свою комнату, и было ясно, что она не понимает, куда идет, и что потом будет. Гилберт прошел за ними, и, когда Джемма вдруг обернулась и посмотрела на него глазами, полными слез, он замер, словно наткнулся на невидимую преграду, и негромко сказал:

«Я Гилберт. Не бойся, пожалуйста. Все будет хорошо».

Тогда ему вдруг пронзительно, до головной боли, захотелось, чтобы эта плачущая девочка стерла слезы и улыбнулась. Чтобы она стала его подругой. Но Джемма лишь кивнула и скрылась за дверями.

- Не уверен, - сказал Гилберт, - но мне кажется, именно тогда я тебя и полюбил.

Джемма улыбнулась. В ее глазах плыли мягкие огни, и она смотрела на Гилберта так, как он тогда хотел.

- Ты сказал, чтобы я не боялась, - ответила она. – Никогда этого не забуду.

Некоторое время они ели молча, а потом Гилберт спросил:

- Как твой первый рабочий день?

Огни в глазах Джеммы из мягких и тихих сделались острыми. Протяни руку – и сожжет дотла.

- Написала о студенческом бунте в Кавентоне, - ответила она. – Молодые драконы не пускали человеческую девушку учиться. Стивен Шелл позвонил мне сразу же, как только вышла статья.

Гилберт почувствовал, как зазудела кожа между лопаток. Старина Бетуа почуял, что дело пахнет его смещением с редакторской должности и отправил любовницу хозяина на сложное и опасное задание, понимая, что девица, которую взяли на работу за отличные постельные навыки, с ним не справится – а Джемма написала статью, которая наверняка взорвала все столичное общество, раз уж сам Шелл позвонил ей со скандалом.

Да, дело пахло проблемами. Или деньгами, Гилберт еще не понял.

- Сильно кричал? – спросил Гилберт, отпив вина. Джемма усмехнулась.

- Я посоветовала ему проверить сына на наркотики. Он назвал меня «сучкой Сальцхоффа».

Зуд в спине сделался нестерпимым – нет, это точно были неприятности. Там, где Андреа Сальцхофф, всегда только проблемы. И Гилберт чувствовал, что Сальцхофф – это что-то намного больше и опаснее, чем просто наглый политикан, который рвется во власть.

- Он тоже там был? – спросил Гилберт. Джемма кивнула. На ее щеках появился румянец.

- Был. Та девушка, Эмин, получает стипендию от его фонда. И он вызвал полицейский отряд сопровождения. Представляешь, Гил, ее вели так, будто она преступница. А мы могли только стоять и смотреть.

Она поежилась и взяла плед, который предусмотрительно положили на скамью. Значит, Джемма стояла рядом с Сальцхоффом, если Шелл решил, что они работают вместе. Пересчитать бы ему старые зубы, чтобы никогда больше не хамил.

- Не знал, что ты знакома с Сальцхоффом, - заметил Гилберт. Джемма посмотрела на него так, словно совершила ошибку.

- Мы познакомились в поезде, когда я ехала в столицу, - сухо ответила она, и Гилберт почувствовал напряжение, овладевшее ею.

- А ведь это Пол должен был ехать в Кавентон, - заметил Гилберт. – Но переложил эту прекрасную обязанность на тебя, чтобы ты провалилась и не претендовала на его место.

Джемма понимающе кивнула.

- Я так и подумала.

- Но получился не провал, а триумф, - сказал Гилберт, обновляя бокалы. Раз уж Стивен Шелл взбесился, значит, статья удалась. – Так что завтра ты вступаешь на должность главного редактора «Ежедневного зеркала».

Ему подумалось, что столица сейчас бурлит. Люди читают статью Джеммы, и в их сердцах зарождается надежда – та, которая встряхнет их дух и принесет Гилберту деньги. Конечно, все драконы будут рычать в его сторону, но он мог себе позволить не обращать на них внимания.

Во взгляде Джеммы появился испуг.

- Гил, не надо, - почти умоляюще проговорила она. – Все будут говорить, что ты продвигаешь свою любовницу. И это обесценит все, что я потом сделаю. Не надо, пожалуйста.

Ее глаза были такими, что Гилберт смог лишь кивнуть. Джемма была права: наверняка уже сейчас говорят, что очередная шлюшка Сомерсета забыла свое место, раз открывает рот на драконов.

- Хорошо, - кивнул он и взял Джемму за руки. – Будем считать, что мы договорились. Я найду тебе что-нибудь еще.

***

Это был триумф – Гилберт убедился в этом сразу же, как только приехал домой. Телефон не переставал звонить,  на подносе в гостиной лежала стопка телеграмм рядом с вечерним выпуском «Ежедневного зеркала», и Гилберт с удовольствием узнал, что весь тираж разошелся менее, чем за час, и типография сделала три допечатки, от которых тоже почти ничего не осталось.

Он небрежно просмотрел телеграммы. Половина проклинала его – это были драконы. Другая половина благодарила за смелость и надежду: они не были подписаны, и Гилберт понял, что их отправили люди. Должно быть, редакция «Ежедневного зеркала» сейчас завалена этими желтыми шуршащими листками со всей страны – и люди благодарят Джемайму Эдисон за то, что она стала их голосом.

Дождавшись, пока телефон не перестанет звонить, Гилберт снял трубку и набрал номер Пола Бетуа. Чем, интересно, сейчас занимался старина Пол? Гилберт мельком подумал, что сегодня они с Джеммой стали ближе друг к другу, и на душе сделалось тепло.

Но Андреа Сальцхофф? У Гилберта зрела убежденность, что он не просто стоял рядом с Джеммой во время студенческого бунта, и от этого ему делалось не по себе.

- Все, идите нахрен, - услышал Гилберт голос Пола, и Пол был пьян в стельку. – Никаких комментариев не будет. Эта девка – любовница хозяина, ей все можно.

Пол икнул, и Гилберт сказал:

- Привет, Пол, это я.

В трубке воцарилась глухая тишина. Наверно, так звучит космос. Гилберт даже испугался, не отдал ли Пол концы от страха.

- Эй, поднимайся, - сказал он. – Я тебя не сожру, не бойся.

Съесть такого, как Пол – это проспиртоваться до конца жизни. В трубке послышался стон.

- Фро Сомерсет, я…

- Ты дурак, Пол, - вздохнул Гилберт. – Отправил фра Эдисон на сложное задание и надеялся, что она все испортит. А она принесла нам деньги, и принесет еще. Что надо сказать?

- Я дурак, - мертвым и совершенно трезвым голосом произнес Пол. Гилберт кивнул.

- Верно. А еще ты уволен. Твое барахло тебе пришлют завтра.

Кажется, Пол пытался что-то сказать, но Гилберт уже положил трубку. Кстати, эта пьяная дрянь может изловчиться и попробовать как-то подгадить – но этим займется служба безопасности.

А они с Джеммой стали ближе друг к другу. Гилберт отошел от телефона и подумал, что, кажется, знает, как сделать так, чтобы однажды она все-таки вышла за него замуж.

А Джемма той ночью спала без сновидений и, проснувшись, подумала, что впервые за многие годы точно знает, чем сегодня будет заниматься. Позавтракает, поедет в редакцию и будет отбиваться от драконов, которые считают ее наглой человечишкой.

Это придавало ей сил и бодрости. Это делало ее по-настоящему живой – настолько, что Джемма смотрела на себя в зеркало и не узнавала эту молодую женщину. Волосы, которые раньше по приказу мужа она носила поднятыми к затылку и уложенными в строгий пучок, теперь свободно рассыпались по плечам, а в глазах сверкали огоньки.

«Я достойна жизни, - подумала Джемма, складывая в сумочку нужные вещи. – Я достойна хорошей жизни».

- Фра Джемайма, к вам гость.

Гость? Джемма удивленно посмотрела на служанку: та выглядела так, словно сегодня у нее были именины. Нет, это не Гилберт, с чего бы ей так радоваться его приходу. Но кто?

Андреа Сальцхофф сидел в гостиной, и от неожиданности Джемма почти споткнулась на пороге. На мгновение ей сделалось очень страшно. Человек, который ненавидел драконов, пришел к ней в гости в квартиру дракона. Чего он хочет? Убить, надругаться? Кем он теперь считает Джемму, драконьей шлюхой?

Когда Джемма вспомнила, как ее вчера назвал Стивен Шелл, то ей стало смешно. В висках запульсировала кровь.

- Андреа? – Джемма постаралась придать себе удивленный вид. – Не ожидала.

Андреа поднялся с дивана, одарил ее лучезарной улыбкой, и Джемме показалось, что он чувствует ее страх, и ему это нравится.

- Пришел поздравить вас с вашим журналистским дебютом и успехом, - сказал он, и Джемма вдруг обнаружила, что Андреа держит ее за руку: вроде бы мягко, по-дружески, но не вырвешься. – Ваша статья потрясла всю страну, до этого никто так не писал о драконах.

- До этого никто не пробовал им противостоять, - ответила Джемма, вспомнив лицо Эмин. Ей вдруг почудилось, что она слышит далекий настойчивый голос, который все повторял и повторял: мы с тобой одной крови. Мы идем рядом.

- У вас получилось всех взбаламутить, - серьезно произнес Андреа, и что-то в пожатии его руки изменилось: если раньше оно было дружеским, то теперь сделалось мягким, почти любовным. Джемме казалось, что от его сильных горячих пальцев по ее коже рассыпаются брызги молний. На мгновение Джемма почувствовала себя растерянной и маленькой – облаком возле горы.

- Я этого и добивалась, - глухо ответила она. Андреа понимающе кивнул.

- А ваш… - он сделал паузу, подбирая нужное слово, - друг? Как он к этому отнесся?

Джемма почувствовала, как заливается горячим румянцем. Неизвестно откуда взялось ощущение, что она обманула Андреа – бог весть как, но обманула.

- Вы и о нем знаете?

- Да ну бросьте, - усмехнулся Андреа. – Неужели я не почувствую драконий запах на женщине?

- Он отнесся правильно, - ответила Джемма, не желая развивать тему. Ноги сделались слабыми, ватными, а гостиная мягко поплыла куда-то в сторону. Она знала, что так выглядит драконье притяжение – однажды какой-то приятель старого Сомерсета решил пошутить над ней – но ведь Андреа не дракон! Он человек, который этих драконов ненавидит.

- Вот и хорошо, - тепло улыбнулся Андреа и тоном, не терпящим возражений, добавил:  – Пойдемте позавтракаем, здесь есть чудесный погребок на соседней улице. Там просто восхитительные омлеты.

- А если я откажусь? – едва слышно прошептала Джемма, словно кто-то другой говорил ее губами. Улыбка Андреа стала еще теплее и мягче.

- Меня это, конечно, огорчит, - ответил он, - но не остановит. У меня есть к вам дело, Джемма. И не волнуйтесь, фро Сомерсет его одобрил.

Глава 3

На улице Джемме стало легче. То ли свежий воздух взбодрил ее, то ли она смогла взять себя в руки и успокоиться. Андреа шел с ней рядом, и то облако покорности, которое окутало Джемму в квартире, постепенно рассеялось.

Возможно, это какая-то шутка. Странная, глупая и, вероятно, гадкая.

- Не знала, что вы знакомы с фро Сомерсетом, - сказала Джемма, с преувеличенным вниманием рассматривая дома начала века, которые скрывались за пышными садами. Вот здесь на воротах герб с монетой и розой – значит, в этом доме живет драконье семейство. А вон те ворота без гербов – значит, двухэтажный особняк с узкими окнами принадлежит людям.

Удивительно, о чем будешь думать, лишь бы справиться со страхом и внутренним неудобством.

- Я встречался с ним пару раз, - спокойно ответил Андреа, и Джемма удивилась этому спокойствию. Куда делась та ледяная рассудочная ненависть, с которой Андреа говорил о драконах?

- И не убили, - не смогла промолчать Джемма. Андреа усмехнулся.

- Вы не поверите, сам этому поражаюсь. Но у нас с ним, как выяснилось, общие цели, и мы придем к ним быстрее вместе, чем поодиночке.

Даже так! По спине пробежал холодок. Джемма прекрасно понимала, что эти общие цели не приведут Гилберта ни к чему хорошему. Ощущение опасности, которое исходило от Андреа, смягчилось и притихло, но не ушло.

Погребок, в который они спустились через несколько минут, действительно выглядел очень милым – обустроенный в старинном духе и пропитанный запахом свежесваренного кофе. Сев за столик, Джемма взяла утренний выпуск «Ежедневного зеркала» и увидела свою вчерашнюю статью уже на второй странице с комментарием некоего фро Алекса Брогта о том, что статья фра Эдисон вызвала значительный резонанс в обществе. Ректор Кавентона смещен на внеочередном заседании совета университета, Эмин продолжит обучение на выбранном факультете. Несколько студентов «человеческого рода», как выразился Брогт, тоже подали документы в Кавентон.

Джемма почувствовала озноб. Гилберт был прав, когда говорил о власти прессы. Вот она, Джемма, написала статью – и мир изменился. И драконы исходят ненавистью и злобой, но ничего не могут сделать. Уже не могут. Статья стала крошечным камушком, который покатился с горы, увлекая за собой другие камни.

- Лавину не остановить, - заметил Андреа так, словно прочитал мысли Джеммы. Она отложила газету – к ним уже спешил официант с огромными тарелками омлета и бекона – и спросила:

- Кто этот Алекс Брогт, не знаете?

- Свеженазначенный редактор «Ежедневного зеркала», - ответил Андреа, взяв в руки нож и вилку. – Но вас это уже не касается. Вы там больше не работаете.

Даже так! Джемма уже не знала, что думать. Больше всего ей сейчас хотелось встать и уйти – хотя бы потому, что о таких вещах ей сообщал именно Андреа. Вернее, нет, не уйти, а подойти к телефону в углу, позвонить Гилберту и попросить объяснений.

Хотя что объяснять? Она сама вчера отказалась от кресла главного редактора.

- Неужели? – холодно осведомилась Джемма. Андреа кивнул.

- Теперь вы глава моей службы по связям с общественностью, - ответил он. – Управление мнением, предоставление информации в прессу и телевидение, создание благоприятного имиджа.

Некоторое время Джемма сидела молча, пытаясь собраться с мыслями. Дурное предчувствие становилось все сильнее. Гилберт как-то умудрился найти общий язык с Андреа, но зачем это ему?

- Для чего? – спросила Джемма. Андреа улыбнулся, и в глубине его глаз заплясали лукавые искры.

- Собираюсь баллотироваться в президенты.

- Шутите! – выпалила Джемма. Конечно, Андреа не может говорить о таком всерьез. Президент-человек, который ненавидит драконов – да его и близко не пустят! Драконы разрешают войти во власть только тем людям, которые сумели отличиться перед ними: глубоко лизнуть задницу, как выражался Игорь-младший.

- Я похож на шутника? – улыбка Андреа стала еще шире, словно ему нравилось замешательство Джеммы.

- Не похожи, - глухо откликнулась Джемма и тотчас же добавила: - Ничего не получится. Они вас не пропустят.

Андреа понимающе кивнул.

- Ваш друг считает иначе.

Это «друг» было сказано так, что Джемма сама не поняла, как сказала:

- Фро Сомерсет мой жених. Он сделал мне предложение, и я его приняла.

Андреа откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на Джемму. Она поняла, что такого поворота он не ожидал. Кем он считал ее? Любовницей магната, не больше. Хотел использовать Гилберта в своих целях – потому что пресса это власть.

- Тогда поздравляю вас, - наконец, сказал Андреа, но было ясно, что меньше всего он хочет поздравлений. – А мое предложение вы принимаете?

- Я никогда не занималась ничем подобным, - ответила Джемма. Отпила, наконец, кофе. – Вам лучше нанять профессионала.

Андреа усмехнулся.

- Возможно. Но мне нравитесь именно вы.

По спине мазнуло холодком, который тотчас же сменился жаркой волной. Хотелось соглашаться. Хотелось делать все, что попросит человек, сидевший напротив – чего бы он ни попросил. И это «вы мне нравитесь» он сказал так, словно речь шла не о работе, а о глубоких и личных отношениях.

- Пытаетесь за мной волочиться? – Джемма решила, что лучший способ справиться с замешательством – пойти в атаку. И Андреа этого наверняка не ожидает: потому что считает ее постоянной жертвой и драконов и людей, которая боится лишний раз открыть рот.

Андреа рассмеялся. Откинулся на спинку стула.

- Разумеется! – весело ответил он. – Я, как и фро Сомерсет, не пропускаю красивых женщин. Это одна из наших немногих общих черт.

Это было похоже на оплеуху. Джемма почувствовала себя маленькой и слабой, словно из нее выдернули стержень. Ну да, Гилберт не был невинным юношей, она сама не знала, почему сейчас настолько растерялась, почему на щеках вспыхнул румянец… Ее замешательство понравилось Андреа: он снова накрыл ее руку своей и совершенно искренне сказал:

- Да, Джемма, вы красивая женщина. И я вас отберу у Сомерсета, это точно.

Джемме показалось, что из погребка выкачали весь воздух. Да как он может! Как он вообще смеет с ней говорить так, словно их соединили невидимые нити, и теперь нет ничего, кроме руки, державшей ее руку, и взгляда, что смотрел так глубоко, куда сама Джемма не рисковала заглядывать. Он играл с ней – Джемма чувствовала, как все в ней дрожит и рвется, и она становится кем-то другим, не собой.

«Я молчу слишком долго», - подумала она. Надо было встать и уйти, не говоря ни слова.

- Вы так уверены, что я… - Джемма кашлянула. Воздуха было ничтожно мало, но она все-таки смогла сказать: - вам отдамся? Что я не люблю своего жениха?

Андреа посмотрел на нее так, словно знал ответ – и она не переубедила бы его. Никак. Он сейчас читал Джемму, как раскрытую книгу – дьявол его побери, как это у него получалось?

Джемма не знала. Не хотела знать. Она понимала только одно: если не уйдет, то все рухнет. Вся ее жизнь станет осенней листвой, которую уносит ветер.

- Посмотрим, - очень мягко, почти ласково ответил Андреа. – Жду вас завтра в десять. Улица Сантини, пять.

Джемма поднялась из-за стола и шагнула к выходу. Все казалось ей декорациями, а она сама была куклой, которая осмелилась сопротивляться – и теперь вот шла к дверям, волоча за собой обрезанные нити.

- Вы так уверены, что я приду? – спросила Джемма, не оборачиваясь.

Она никогда не расскажет Гилберту об этом разговоре. Потому что это все разрушит окончательно.

«Я все отниму у драконов, - услышала она не слова, но мысль. – Вы будете первой, Джемайма».

- Уверен, - сказал Андреа вслух. – До завтра, Джемма.

***

Несмотря на то, что Джемма была драконьей долей, ей никогда не приходилось бывать в драконьей башне, и сейчас она поднималась по мраморным ступенькам к прозрачным дверям входа, чувствуя, как в душе зарождается смятение и тревога. Все правильно: когда человек идет к драконам, он должен опускать голову как можно ниже и понимать, кто является хозяином и этого мира, и его жизни.

Громада башни подавляла. Джемма скользнула в двери и вздохнула с облегчением. Огромный первый этаж, запруженный народом, был похож на самый обычный офис, пусть и очень дорогой. Выровняв дыхание, Джемма прошла к длинной сверкающей стойке, за которой десять секретарей в одинаковых серых костюмах одновременно говорили по телефону и с посетителями, дождалась, когда на нее обратят внимание, и сказала:

- Добрый день, я фра Джемма Эдисон. К фро Гилберту Сомерсету.

Секретарь посмотрел на нее так, словно Джемма сбежала из сумасшедшего дома. Должно быть, те, кто приходит сюда, чтобы увидеться с Гилбертом, не выходят со станции метро, носят дорогие наряды, и от них так и веет селективной парфюмерией и деньгами. Конечно, Джемма была не такой – ее приняли за какую-нибудь настойчивую попрошайку.

Надо же, набралась наглости требовать личной встречи!

Все это Джемма прочла на лице секретаря, но в эту минуту его коллега справа подал голос, прижав телефонную трубку к плечу:

- Фра Эдисон? Джек, это новый главред «Зеркала», - Джек сразу же побледнел, а второй секретарь добавил: - Семьдесят пятый этаж, фра Эдисон. Я передам, что вы пришли.

И он снял трубку со второго телефона. Джемма невольно обрадовалась тому, что у него была устаревшая информация по поводу ее несостоявшегося редакторства. А то она так бы и осталась на первом этаже.

Лифт, сверкающий зеркалами и золотом, доставил Джемму за несколько минут и с мелодичным звоном распахнул двери в большой приемной. На мгновение Джемма всей кожей почувствовала ту атмосферу власти, что пульсировала здесь – все волоски на ее теле поднялись дыбом, сердце застучало с утроенной скоростью. «Это ведь может стать моим, - подумала она. – Если я приму предложение Гила…»

- Фра Эдисон? – молодая белокурая секретарша доброжелательно улыбнулась и широким жестом указала на открытые двери кабинета. – Фро Сомерсет вас ждет.

«Интересно, спит ли с ней Гил? – подумала Джемма. – Боссы всегда спят с секретаршами, мой муж был в этом уверен. Впрочем, неважно, неважно…»

- Да, так и сделаем, - услышала она голос Гилберта. – Большая общественно-политическая программа, приглашенные эксперты… - он рассмеялся и добавил: - Да, я делаю серьезную ставку на фро Сальцхоффа. Чувствую золото, вот именно.

Гилберт сидел во главе длинного серебристого стола, прижав трубку головой к плечу так же, как и секретари на первом этаже. Увидев Джемму, он улыбнулся и, закончив разговор, вышел из-за стола и обнял ее так, словно по-настоящему соскучился.

Джемма уткнулась лицом в воротник его рубашки, на мгновение утонув в колючем запахе дорогого одеколона, теплой кожи и чего-то далекого и могущественного, может быть, огня, который постоянно зреет в драконе. Что-то дрожало в ее душе – как птица в клетке, которая хотела вырваться на свободу.

Что это было? Неужели то желание любить и быть любимой, которое она хранила с детских лет и выбросила прочь, как только стала женой Игоря Хольца? Тогда дело было не в чувствах – в выживании.

Она выжила.

Неужели теперь можно?

- Хорошо, что ты пришла, - улыбнулся Гилберт. – Я скучал.

- Я ненадолго, - прошептала Джемма. Когда они отстранились друг от друга, то ей казалось, что тепло его тела лежит на ней, как отпечаток чужой души. – Мне надо с тобой поговорить.

Они сели на диван в углу, и Джемма с бессильным гневом, таким непривычным для самой себя, подумала о том, что фро Сомерсет укладывал на этот диван бесчисленное количество женщин, которые благодарили его привычным немудреным способом за то, что он делал пылинки - звездами.

Андреа казался пауком, который впрыснул в нее яд – и теперь отрава бродила в крови Джеммы. Она старалась выбросить из головы слова о том, что фро Сомерсет не пропустит ни одной красивой женщины, и не могла.

- Ко мне сегодня приехал Андреа Сальцхофф, - сказала Джемма, сжав пальцы в замок на колене и не понимая, почему ей так трудно об этом говорить. Она ведь не сделала ничего плохого, она ни в чем не виновата, но слова застревали в горле. – Он сказал, что вы с ним нашли общий язык, это верно?

Гилберт обезоруживающе улыбнулся, обнял Джемму за плечи и прикоснулся губами к виску.

- Да. Через неделю я хочу запустить большой проект на телевидении. Твоя статья натолкнула меня на хорошую идею.

- Сальцхофф говорит, что хочет баллотироваться в президенты, - сказала Джемма и сама удивилась тому, насколько беспомощно прозвучал ее голос. Ей все сильнее казалось, что она катится с горы – крошечным камешком, который увлекает за собой другие камни.

«Я отниму у драконов все. Вы будете первой, Джемайма».

- Это и есть моя хорошая идея, - признался Гилберт. – Я раскручу этого мерзавца так, что его на руках внесут в президентский кабинет.

Понимает ли дракон, что играет с огнем, который способен испепелить его?

- Он опасен, - твердо сказала Джемма. – Он ненавидит драконов, тебя в том числе. Не обольщайся.

Гилберт беспечно махнул рукой.

- Я уже давно к этому привык. Все ненавидят друг друга. Драконы людей, люди драконов. Но ведь надо как-то жить, делать дела.

- Послушай, - сказала Джемма, - ты должен как-то повлиять на меня. Сейчас. Это очень важно.

Гилберт нахмурился, но возражать не стал. Почти сразу же Джемма обнаружила, что целует его – жадно, порывисто, с такой опаляющей страстью, что темнело в глазах, а ноги подкашивались. Низ живота наполнился пульсирующим теплом, оставляя лишь одно желание – скорее избавиться от одежды, сорвать ненужные глупые тряпки и отдаться тому, кого любишь…

Все закончилось через несколько мгновений, оставив лишь дрожь в ногах. Гилберт ласково погладил Джемму по щеке, и в его взгляде искрилась печаль. Ему хотелось, чтобы она так поцеловала его сама.

Несколько минут Джемма сидела, сравнивая впечатления, а потом твердо сказала:

- Да, очень похоже. Сальцхофф способен на такое же воздействие.

Гилберт вопросительно поднял левую бровь: он действительно был удивлен.

- Он тоже заставил тебя целоваться? – усмехнулся он, и над его волосами проплыла стайка рыжих искр. Дракон начинал испытывать ярость и размышлял, давать ли ей силу и власть.

- Нет, - ответила Джемма, и искры растаяли. – Но ощущения были похожие. Полная покорность и туман в голове. Гил, ты уверен, что сам все решил? Что это не он тебя заставил?

Гилберт поднялся с дивана и принялся мерить кабинет тяжелыми шагами. Несмотря на растерянность, Джемма чувствовала, как им овладевает энергичное веселье, словно все было именно так, как он и хотел.

Губы до сих пор пылали от поцелуя.

- Он может быть драконом? – предположила Джемма. Гилберт отрицательно мотнул головой.

- Нет, я бы это сразу понял. Он самый обычный человек, служба безопасности давно навела о нем справки. Не бойся, Джемма, я понимаю, что делаю.

Джемма кивнула. Если бы Гилберт не понимал, он сейчас бы не находился на вершине драконьей башни. Гилберт прошел к столу, вынул бумажник из кармана пиджака, наброшенного на спинку кресла, и протянул Джемме чековую книжку.

- Бриллианты, прическа и лучшее платье, - объяснил он. – Сегодня нам предстоит выход в свет.

***

Платье цвета слоновой кости, украшенное тончайшей дымкой серебряной вышивки, было похоже на свадебное. Увидев его в витрине, Джемма подумала, что должна его купить. Не потому, что ей хочется свадьбу – совсем недавно она была уверена, что больше не пойдет замуж, никогда и ни за кого.

Но сейчас Джемме захотелось чуда – пронзительно, до боли в груди.

Должно же в мире быть что-то хорошее?

На высоких дверях предсказуемо красовалась табличка «Только для драконов», но Джемма прекрасно знала, что чековая книжка Гилберта Сомерсета откроет для нее любые двери. Будь на ее месте какая-нибудь другая девушка, она бы скупила половину этого квартала с магазинами, который так и брызжет роскошью, модой, золотом и возможностями. Входя в магазин, Джемма разминулась с двумя немолодыми драконицами. Одна, державшая в руке маленький белый пакет с гербом магазина, возмущенно говорила:

- …разумеется, наука требует запускать в космос живое существо. Я так и написала: да посадите в свою ракету любого человеческого ребенка, раз вам это настолько нужно! Вон их сколько на улицах! Но не собаку же! Что вам сделало невинное животное?

Подруга согласно кивала. Джемма почувствовала, как засосало в животе. Ведь они не видят ничего плохого в том, что предлагают. Таковы драконы, да, но сегодня Джемму словно впечатали лицом в драконью суть.

- Фрин?

Администратор тотчас же подошел к ней и, глядя так, словно Джемма была самой опасной преступницей в городе, с нескрываемым презрением сообщил:

- Фрин, это магазин для драконов. Выйдите немедленно.

«Мы с Гилбертом никогда не будем вместе, - подумала Джемма. – Хотя бы потому, что меня всегда будут выкидывать за шкирку оттуда, где он привык бывать».

Драконы и драконьи холуи, которые так и рвутся им услужить, даже если драконов нет рядом. Тут невольно будешь понимать таких, как Андреа Сальцхофф. И ведь этот администратор безумно рад тому, что его допустили с драконом – он каждый день соприкасается с их миром. А драконы его презирают, как любого человека.

Она демонстративно провела перед лицом администратора чековой книжкой Гилберта – так, чтобы он успел рассмотреть герб на крышке – и холодно приказала:

- Принесите в примерочную платье с витрины.

Спустя полчаса Джемма вышла из магазина с пакетом, в котором лежало платье для званого вечера. Администратор открыл перед ней двери, кланяясь и увиваясь так, как будто она тоже была драконицей, но в глубине его взгляда за сладкой угодливостью плескалась чистая ненависть. «Драконья шлюха», - Джемма почти прочла его мысль.

«Зато у тебя есть платье», - так сказала бы одна из ее школьных подруг. Джемма нырнула в прохладный салон такси и подумала, что Макс Брайт обязательно напишет об этом статью. И о походе в магазин, и о том, что в космос лучше запускать человеческих детей, чем собак.

Драконы жалеют собак больше, чем людей.

Гилберт приехал за ней в семь, как раз тогда, когда приглашенная парикмахерша, которая трепетала от чести работать в драконьем доме, старательно закалывала последний локон в прическу. Потом Джемма вышла в гостиную, Гилберт поднялся с дивана ей навстречу, и какое-то время они молча смотрели друг на друга.

Потом Гилберт сказал:

- Давай не поедем туда.

- Что тогда будем делать? – спросила Джемма.

- Поедем в церковь, - твердо сказал Гилберт, взяв ее за руки и глядя в глаза. – Поженимся.

Джемма улыбнулась и потянулась к нему – не из-за драконьего притяжения, а по своей воле. Поцелуй вышел светлым и почти непорочным, хотя в ушах Джеммы гудело пламя, а в висках пульсировала кровь.

- Я тебя люблю, - негромко сказал Гилберт, когда они оторвались друг от друга, и Джемма подумала, что могла бы вот так стоять и смотреть ему в глаза всегда.

- Я тебя тоже, Гил, - ответила она и сама удивилась, насколько легко это получилось, словно она говорила самим сердцем. – Я тоже тебя люблю.

Гилберт смотрел на нее так, словно одновременно верил и не верил в то, что услышал.

- Никуда мы не поедем, - сказал он и мягко провел кончиками пальцев по щеке Джеммы. Над его головой поплыли искры, постепенно собираясь в сверкающее облако, которое охватывало их обоих мягкими руками. – Я хочу снять с тебя это платье.

- Обязательно снимешь, - улыбнулась Джемма. – Поедем, нас ждут.

Неприятное предчувствие кольнуло ее в грудь – но Джемма забыла о нем почти сразу.

Она ездила с мужем на званые вечера – как правило, в конце они превращались в знатную попойку. Входя рядом с Гилбертом в широко распахнутые двери загородного дома, Джемма снова начинала чувствовать то почти забытое неудобство, когда она приходила в такие места с покойным Игорем.

Ты чужая – говорили ей дорогая мебель, наборный паркет и официанты, которые проворно сновали между гостями, разнося напитки. Ты чужая и у людей, и у драконов. И можешь не надеяться, что однажды станешь своей хоть у кого-то. Огромную гостиную наполняла музыка, запах роз и дорогих духов, смех и голоса – Джемме казалось, что сейчас гости увидят ее, и гостиная погрузится в траурное молчание.

Но этого не произошло. На нее, разумеется, смотрели, но вполне доброжелательно. Джемма улыбалась, чувствуя, как немеют губы.

- Здесь все свои, - негромко заметил Гилберт, подхватив бокал южного шипучего. – Не волнуйся, я уже вижу, что ты нравишься.

Возле камина стоял старый дракон в черном фраке; Гилберт и Джемма подошли к нему, и Гилберт с улыбкой произнес:

- Видимо, это и имеют в виду, когда говорят про изысканное общество?

Дракон улыбнулся в ответ, и Джемма поняла, что он невероятно стар. Она видела такое спокойное и властное выражение лиц на портретах министров прошлого века. Возможно, и этот дракон был министром, а теперь устал от власти и отдыхает за городом, в компании друзей.

- Оно стало еще приятнее, дорогой Гилберт, когда ты привел сюда эту леди, - с легким поклоном в сторону Джеммы заметил дракон, и Гилберт представил:

- Уинфред, это Джемайма Эдисон. Джемма, это Уинфред Эттиннер.

Да, она не ошиблась. Эттиннер был министром финансов в начале века. Джемма улыбнулась, протянула ему руку, и старый дракон осторожно пожал ее, словно боялся сломать. По меркам людей это был дряхлый старикашка, но стоит ему перекинуться, и в небеса поднимется огромный могущественный ящер, извергающий пламя.

- Рада с вами познакомиться, фро Эттиннер, - сказала Джемма. Старик улыбнулся и ответил:

- Гилберт рассказывал о вас. Очень рад с вами познакомиться, фра Джемайма. Кстати, мой дорогой, - Эттиннер обернулся к Гилберту и многозначительно сообщил: - Сибилла здесь. Будет петь.

Гилберт остался невозмутим – лишь левая бровь едва заметно дрогнула.

- Помню, помню, - бодро сказал он. – Вам нравится ее голос.

Эттиннер кивнул.

- Но замуж за внука я ее не выдам, - произнес он.

Джемме казалось, что улыбку пришили к ее лицу кривой ржавой иглой.

Дальше все было так, как и на тех званых вечерах, куда она ходила с мужем. Ужин, по-драконьему сытный, во время которого гости рассматривали Джемму – одни осторожно, бросая в ее сторону изучающие взгляды, другие открыто, почти внаглую глядя на ту человеческую женщину, которая сегодня составляет компанию дракону. Эти взгляды казались Джемме ластиками, которые стирали ее из жизни. Гилберт держался спокойно и невозмутимо, смотрел на Джемму с искренней любовью и после ужина, за время которого она не смогла проглотить ни кусочка, сказал:

- Послушаем музыку и поедем домой. Ты всем понравилась.

Неужели? Джемма отдала бы все, чтобы перестать улыбаться. Одна из дракониц, высокая, в шелке и бриллиантах, подошла к Гилберту и заметила:

- Гилберт, дорогой, вы давно не заезжали. Мари уже выходит в свет и много спрашивает про вас.

Гилберт кивнул и сухим официальным тоном сообщил:

- Не хотелось бы вас огорчать, но я уже сделал свой выбор, фра Вивьен.

Драконица посмотрела на Джемму – только драконы способны смотреть так, сквозь тебя, даже без презрения. Зачем презирать того, кого ты вообще не видишь в своей картине мира?

- Вам следует подумать, дорогой, - спокойно заметила драконица. – Очень хорошо об этом подумать.

Джемма сжала руку Гилберта, как ребенок, который потерялся в лесу и готов идти за кем угодно, лишь бы к дому, к людям.

- Неужели вы думаете, фра Вивьен, что я не обдумываю своих решений! – рассмеялся Гилберт, и взгляд драконицы изменился. Теперь она смотрела на Джемму с лютой, испепеляющей ненавистью.

Джемма улыбнулась и тоже посмотрела в глаза драконице – прямо, равнодушно и уверенно. Тем взглядом, за которые драконы убивают.

- Не думаю, что вы настолько любите свиной шашлык, Гилберт, - спокойно заметила драконица и отошла.

Джемма не поняла, как оказалась на балконе. Вроде бы к Гилберту подошел один из драконов, вроде бы Гилберт извинился за то, что вынужден ее оставить – и вот она уже стоит на балконе и смотрит на сад, где среди яблонь, усеянных золотыми фонариками, плывут темные тени. Над садом рассыпались созвездия – вот Драконья петля, вот Большой Коготь, а вот на востоке величаво восходит Красный дракон с крупной алой звездой в хвосте.

Джемме не было грустно, нет. Она прекрасно понимала, как все это будет выглядеть: когда она была драконьей долей, то на нее смотрели, как на диковинку, а сейчас смотрят, как на прихоть Гилберта Сомерсета, который поиграет, наиграется и женится на девушке из приличной семьи.

Драконы могут говорить о любви. Драконы могут любить.

Но они никогда не пойдут против своих. Такова их природа.

И однажды Джемма будет смотреть на Гилберта – пресыщенного, уставшего от нее – и понимать, что это конец.

На балконе было прохладно. Поежившись, Джемма вернулась в гостиную и увидела, что Гилберта нигде нет. Играл оркестр, пары кружились в танце, старый Эттиннер разговаривал с двумя пожилыми драконами, энергично рубя воздух сухой ладонью, но Гилберт исчез.

«Не мог же он уехать без меня?» - растерянно подумала Джемма, и вдруг что-то похожее на чувство опасности повлекло ее через гостиную к неприметной двери.

Дверь была не заперта. Джемма толкнула ее и увидела: маленькая библиотека, письменный стол, зеленая лампа, бросавшая мягкие брызги света на золотые книжные корешки. На диване Гилберт целовал светловолосую красавицу – Джемма узнала в ней Сибиллу Бувье, новую звезду.

Должно быть, он и зажег ее. И продолжал поддерживать огонь.

На несколько мучительных мгновений Джемме казалось, что она больше не сможет дышать. Сил хватило на то, чтобы бесшумно закрыть дверь и привалиться к стене. Что-то похожее с ней было после брачной ночи – Джемме хотелось, чтобы воздух кончился, и жизнь ушла вместе с ним.

Она не могла думать, за что Гилберт так поступил с ней. Это было слишком больно. Джемме казалось, что с нее сорвали и платье, и кожу, что она горит, и сквозь пламя видит лишь оскаленные драконьи пасти, которые истекают глумливым смехом.

«Я не могу здесь умереть, - подумала она. – Я должна уйти».

Она смогла выйти из дома, не попавшись никому на глаза. Джемма прошла к воротам – тело двигалось само, просто потому, что надо было двигаться, а душа окаменела.

Она не знала, что умирать настолько больно. И ведь еще несколько часов была уверена, что в ее жизни больше не будет боли, дурочка…

Просто ей хотелось верить. Хотелось любить.

И ничего не осталось. Жизнь Джеммы стала горстью опавших листьев, и ветер нес их над домами, прочь, прочь…

Джемма вышла из ворот и побрела по дороге. Вечер окутал ее прохладным покрывалом, и Джемма шла, видя лишь растрепанные кудри Сибиллы Бувье и руки Гилберта, что лежали на ее бедрах.

Джемма шла, чувствуя, как что-то вырывается из ее груди – с кровью, с мясом. Так уходит любовь? Почему любить так больно?

Когда на дорогу лег свет фар, и большой кабриолет возник прямо перед Джеммой, она подумала, что умирать не больнее.

Глава 4

Джемма окончательно очнулась в тот момент, когда поняла, что ее лицо мягко держат чужие ладони – едва-едва, почти любовно касаясь кожи. Летняя ночь захлебывалась соловьиными трелями и шелестом трав, кругом плыли ленты цветочного запаха и растущая луна поднималась над чернотой деревьев.

“Я жива”, – подумала Джемма. Кабриолет стоял чуть в стороне, дверь со стороны водителя была открыта. Ее не сбило, не размазало по дороге, Гилберт занимался любовью с певичкой, а Джемма была жива.

– Откуда ты здесь? – спросил водитель, и тогда Джемма узнала его: Андреа Сальцхофф. В его голосе звучала неожиданная дрожь, словно ему сделалось страшно по-настоящему, впервые в жизни. – Джемма?

Ее качнуло. Кровь отхлынула от лица и снова прилила. Джемма представила, как сейчас могла бы лежать на обочине, в пыли, словно сломанная кукла – озноб прокатился по плечам, и Андреа будто бы опомнился: стянул пиджак, набросил на Джемму, заглянул в лицо.

– Сколько пальцев видишь?

Он показал два пальца, указательный и средний, в том знаке V, которым обозначал победу своего дела. Джемма ни с того ни с сего вспомнила фотографию в газете – Северный ястреб поднимал руку, и все, кто его слушал, делали то же самое, откликаясь на его призыв.

– Два, – откликнулась Джемма. Во рту было горько, словно она ела пепел. – Ты меня не сбил. Все в порядке.

Андреа коротко рассмеялся, сделал шаг назад, запустил руку в волосы. Присел на капот машины – помедлив, Джемма опустилась рядом с ним. Свет фар падал на дорогу, и откуда-то издалека доносилась музыка. Бриллианты, прическа и лучшее платье, в особняке фра Вивьен продолжался званый вечер, и Сибилла Бувье пела, выбравшись из-под короля всей прессы и телевидения.

– Откуда ты здесь? – спросил Андреа. Страх из его голоса отступил, и Джемма этому обрадовалась.

Теперь надо было искать новый дом. Она знала, что не сможет переступить порог квартиры Гилберта в Малой Стране. У нее отнимутся ноги, если она подойдет к нему. Снова всплыла картинка: Гилберт лихорадочно целует певичку, которую сделал звездой, и его ладони поднимают концертное платье, скользя по бедрам, и белья фрин Бувье не носит…

Гилберт предал Джемму не просто так – он выставил ее на посмешище. Он никогда не поступил бы так с драконицей и просто показал человеческой женщине, где ее место. Но это было настолько дико, настолько неправильно, что Джемма не могла поверить в то, что видела.

Гил не мог быть таким. Нет, он не мог.

И у него уже были расстегнуты брюки, и он целовал звездочку, которую зажег несколько дней назад.

– Я… – начала было Джемма, и ее вдруг скрутило одновременно спазмом тошноты и смехом. – Я не знаю, как рассказать…

Это была истерика – впервые после брака с Игорем Шольцем. Андреа понял: коротким, почти борцовским движением он обнял Джемму, прижал к себе, и она разрыдалась куда-то во тьму, в ткань дорогой рубашки, за которой гулко и ровно билось чужое сердце.

– Мы приехали на званый вечер… – слова вырывались какими-то обрывками, слова пульсировали, переполненные кровью и болью, и во рту было сухо и горько. – И Гил… я видела его и Сибиллу Бувье, певицу. Они…

Джемме казалось, что она сейчас задохнется. Андреа гладил ее по голове, как ребенка – она еще удивилась, какая у него тяжелая, сильная и в то же время нежная рука. От нее веяло теплом, и Джемма вдруг успокоилась. Последние слезы еще стояли в глазах, но плакать больше не хотелось.

Все кончилось. Надо было подниматься и жить дальше.

– Я понял, можешь не рассказывать, – поняв, что она перестала плакать, Андреа отстранил Джемму, осторожно провел ладонями по щекам, стирая слезы. На какой-то миг Джемме почудилось, что в его темном взгляде проплыли золотые искры. – Ладно, незачем тут стоять, поедем отсюда.

Нырнув в салон и устроившись на пассажирском сиденье, Джемма угрюмо подумала, что не знает, что ответить, когда Андреа спросит, куда ее отвезти. Нет, в квартиру в Малой Стране все-таки придется заглянуть – забрать вещи. Впрочем, ну их – если Игорь Шольц-младший разблокировал счета, денег у Джеммы вполне достаточно. Пусть Гилберт выбросит ее скудные пожитки, освобождая место для фрин Бувье или для кого там еще. Машина плавно двинулась сквозь ночь – радио что-то бормотало, но Андреа выключил его сразу же, как только началась музыка.

– Откуда ты здесь? – спросила Джемма, ежась под его пиджаком. Как же хорошо, Господи, что у нее хватило ума не принимать предложения Гила, не поехать сегодня в церковь, не…

– Ехал от одного знакомого. Элиас Семеониди, мой фармацевт, – ответил Андреа. В его взгляде было сочувствие, но не жалость. Если бы он жалел, то Джемма умерла бы прямо на этом кожаном сиденье. – Господи, Джемма, как же я испугался за тебя, ты просто не представляешь.

– Куда мы?

– Поедем выпьем чего-нибудь. Тебе нужно успокоиться. Если куришь, кури.

Джемма отрицательно качнула головой. Однажды она начала курить, потому что Игорь Шольц ненавидел запах дыма, и ей хотелось насолить ему. Тогда муж избил ее так, что Джемма почти месяц провела в больнице. Врачи и медсестры качали головами, искренне сомневаясь, что всему виной падение с лестницы, но никто ничего не сказал вслух.

Интересно, ищет ли ее Гилберт? Или так увлекся своей звездой, что забыл о бывшей драконьей доле? Она машинально дотронулась до шрама – Андреа заметил это и усмехнулся краем рта.

– Я не верю, – пробормотала Джемма, глядя в ночь за окном. – Я видела все своими глазами и не верю. У тебя когда-нибудь было такое?

Дорога ручьем влилась в шоссе, и пастораль летней ночи растаяла – на горизонте воздвиглась столица с сиянием бесчисленных огней, неоном реклам и драконьими башнями.

– С драконами бывает по-разному, – уклончиво ответил Андреа. Джемма устало провела ладонями по лицу. Платье, такое прекрасное несколько часов назад, теперь казалось лохмотьями.

– Почему? – спросила она. – За что? Что я сделала не так?

– Ты тут вообще не при чем, – Андреа старался сдерживаться, но в его голосе едва уловимо звякал металл. – Ты просто человек. А он дракон, который живет среди драконов по их морали. Он может хорошо к тебе относиться. Но скажи мне вот что: имеет ли право твоя собака ревновать, если ты погладишь дворняжку на улице? Если даже накормишь ее обедом?

Джемма обернулась к нему. Профиль Андреа чеканно выделялся на фоне ночи, и она снова подумала, что Северный Ястреб умеет производить впечатление. Он был словно главный герой на сцене – на него нельзя было не смотреть.

– Хочешь сказать, что я для него как домашняя собачка?

Андреа усмехнулся.

– Ты человек. Хорошо, если тебя считают собачкой, а не свиньей.

“ Не думаю, что вы настолько любите свиной шашлык, Гилберт”, – равнодушно откликнулась драконица в ее памяти, и Джемма усмехнулась.

– Он не такой, – ей захотелось расхохотаться в голос: Гилберт трахал певичку почти у нее на глазах, а она, дурочка, ищет ему оправдания. Андреа мягко улыбнулся.

– Не такой это Хеймиш Джонсон, – ответил он. Хеймиш Джонсон, звезда рок-н-ролла, славился тем, что предпочитал мужчин дамам. – Остальные все такие.

– И ты тоже?

Вот и столица. Кабриолет свернул в какой-то проулок на окраине и остановился возле клуба. Вывеска сообщала о том, что сегодня выступают “Пацаны”, группа, которая со своим бойким рок-н-роллом почти добралась до популярности. Возле клуба хохотали барышни, пьяные в лоскуты. Охранники, которые их выставили, смотрели на девиц с укоризненным презрением. Розовое платье одной из них было мокрым – похоже, девушка вылила на себя коктейль.

– Я скажу тебе честно, – произнес Андреа, расстегивая ремень безопасности. – Если я выбрал женщину, то трогательно храню ей верность. Как голубь.

Почему-то это не прозвучало язвительно или ехидно. Почему-то ему хотелось верить.

– И где сейчас твоя женщина? – поинтересовалась Джемма, выходя из машины. Андреа улыбнулся, но глаза остались холодными и грустными.

– Моя жена погибла четыре года назад, – с протокольной сухостью ответил он, запирая автомобиль. – С тех пор у меня никого нет… но думаю, скоро все изменится.

– А как же то, что ты не пропустишь ни одной красивой женщины?

Андреа улыбнулся. Охранник узнал его – открыл двери, и, когда Андреа мягко опустил руку на спину Джеммы и подтолкнул вперед, ей вдруг показалось, что она входит в новый, незнакомый и пугающий кусок своей жизни.

Но она хотя бы была в нем не одна. Уже хорошо.

– Ты первая красивая за эти годы, – совершенно серьезно произнес Андреа. – И сильная. Убийственное сочетание.

Клуб был полон. К маленькой сцене, где играли “Пацаны”, было не протолкнуться. Раскованный, бодрый ритм их музыки пульсировал в ушах, и Джемма вдруг обо всем забыла, словно ее прошлая жизнь осталась где-то там, за дверями этого маленького клуба. Пахло потом и фруктовыми духами от девушек в ярких платьях – в моде снова были рукава-фонарики и юбки-колокольчики с жестким пышным подъюбником, сверкали лакированные ботинки парней, официантки скользили с подносами среди слушателей, разнося высокие бокалы с пестрыми коктейлями. Джемма нырнула в эту беззаботную жизнь и сделалась другой – не бывшей драконьей долей, которую предали и выставили на посмешище, а просто девушкой, которая пришла послушать музыку.

Мир вдруг сделался маленьким и тесным – но его наполняла музыка, и Джемма больше не была одна.

“Пацанов” было трое – один, с лихо закрученным коком темных волос, играл на гитаре, второй сидел за барабанной установкой, третий был контрабасистом. Джемма и Андреа вдруг оказались почти у сцены – песня закончилась, и гитарист, лихо тряхнув головой, белозубо улыбнулся на весь зал и прильнул к микрофону почти в поцелуе:

– Спасибо! Спасибо, спасибо всем вам! А теперь та песня, которую вы так полюбили – “Дождик!”

Зрители зааплодировали, поддержав его восторженными возгласами – и Джемма тоже захлопала в ладоши, хотя никогда не слышала этого “Дождика” и во второй раз в жизни слышала “Пацанов”. Музыка побежала по клубу, словно бойкие бусины – рассыпались, разлетелись с нити, попробуй теперь собери. Где-то Гилберт, возможно, пытался найти пропавшую драконью долю, где-то огромный мир жил своей прекрасной и пугающей жизнью, а здесь, в клубе, Андреа взял Джемму за руку и негромко предложил:

– Потанцуем?

– Я не умею, – призналась Джемма и в следующий миг уже куда-то летела в чужих сильных руках.

Андреа смотрел неотрывно – его глаза были наполнены темным весельем. Музыка окутывала огненным покрывалом, отдаваясь в груди уверенным сокрушающим ритмом, который перебивал биение сердца. Это было похоже на магию – могущественную, способную растереть в порошок, но эта сила почему-то говорила: я не причиню тебе вреда. Я не сделаю тебе больно. Все будет хорошо, просто танцуй.

И Джемма танцевала.

Удар музыки – и сразу же рывок к партнеру, и тотчас же – скользнуть в сторону, но не размыкать рук. Музыка становилась все энергичнее и быстрее, и танец наполнялся яростью и почти безумием.

Быстрее. Ближе. Еще ближе.

Музыка звала за собой, словно голос дудочки сказочного Крысолова, который когда-то увел из города всех невинных девушек – иди, беги под дождем, освободись. Все будет хорошо, пока звучит музыка и длится танец, пока Андреа смотрит так, словно только Джемма имеет значение.

Ближе – и дальше. Совсем рядом, вплотную, кожа к коже – и вновь подхватывает ветром и уносит, и почему-то от этого становилось легче, словно музыка и танец вытряхивали из души все плохое, все, что могло причинить боль. Джемме сделалось весело – и веселье было похоже на пламя, которое потекло по венам, превращая ее в кого-то другого, не в себя. И эта другая, смелая молодая женщина танцевала с Андреа Сальцхоффом, хотя до этого считала, что не умеет танцевать.

И все было неважно.

– Сдаюсь, – прошептала Джемма, когда песня закончилась и музыка оборвалась, словно летний дождь, который налетает, окатывает с ног до головы, и уходит. Ноги гудели, тело казалось чужим, но танец выбил из нее всю боль, которую причинил Гилберт. Танец все исправил и исцелил. Зрители аплодировали “Пацанам”, у Джеммы шумело в ушах – Андреа прижал ее к себе правой рукой, левую поднял с пальцами в виде буквы V: его узнали, и Джемма отметила, что такой вот выход в люди имеет значение для политика.

Пока драконы пили и жрали в своих башнях, Андреа Сальцхофф был с людьми на окраине города. Не заливал в себя вино по тысяче лир за бутылку, не портил барышень – просто танцевал, просто был своим.

Он все делал правильно. И Джемма не знала, почему ей от этого так жутко.

***

– Фро Сомерсет? Фро Сомерсет, простите, но… вам уже пора. Эмерент и Хавальд ждут вас уже два часа.

“Меня сейчас вырвет”, – подумал Гилберт.

Сил хватило на то, чтобы переползти к краю кровати и открыть глаза. Его собственная спальня – так, уже хорошо. В голове плавала боль, желудок сминали спазмы тошноты, все кругом кружилось и качалось, но Гилберта все-таки не вырвало.

– Фро Сомерсет?

А, это Клайв, его личный помощник – ответственный и серьезный парень, который был слишком ограничен, чтобы претендовать на что-то посолиднее, чем ассистировать Гилберту…

– Я сейчас, – прошептал Гилберт, и слова скомкались в горле.

Какое-то время он лежал, бездумно глядя в потолок и пытаясь понять, что произошло. Он давно не напивался до такого состояния, с чего бы ему напиваться сейчас?

Где он вообще вчера был?

Мочевой пузырь нетерпеливо напомнил о себе, твердо обещая подмочить репутацию. Гилберт спустил ноги с кровати и босиком поковылял в ванную, стараясь ни за что не зацепиться по пути. Нет, это не было похоже на похмелье. Слишком уж ломило виски. Наверно, он заболел – надо развести в горячей воде пару пакетиков жаропонижающего, станет легче. Молодой растрепанный мужчина, который мелькнул в зеркале, был похож на мертвеца – конечно, если у мертвецов бывают засосы на шее и отпечатки помады.

Стоп. Помада.

Гилберт подошел к зеркалу, оперся о раковину. У Джеммы была другая помада, бледно-розовая, почти незаметная. А этот красный оттенок предпочитала…

Сибилла? Откуда, дьявол ее побери, она взялась?

От удивления его даже тошнить перестало.

– Фро Сомерсет? – окликнул Клайв. – У вас через полчаса совещание по финансированию “Красотки” во втором полугодии.

– Я сейчас, – только и смог повторить Гилберт.

Вернувшись в спальню, он почти рухнул на кровать, подтянул к себе телефон и набрал номер квартиры в Малой Стране. Через два гудка трубку сняла служанка и на просьбу позвать Джемму сообщила:

– Фро Гилберт, она не ночевала. Тут час назад пришли люди из офиса Сальцхоффа и забрали ее вещи.

Гилберт не знал, был ли он пьян или болен, но эта новость сразу же привела его в себя, стряхнула болезненное оцепенение и маету. Джемма у Андреа Сальцхоффа, и он приказал забрать ее вещи? Это что еще за новости?

Минувший день казался черным провалом с обугленными краями – Сибилла Бувье пела в нем свою песню о том, что каждый хоть однажды, но полюбит, и от этой песни волосы начинали шевелиться на голове. Гилберт торопливо привел себя в порядок и быстрым шагом покинул дом, не зная, что собирается делать, но чувствуя всем своим драконьим естеством – случилось что-то очень плохое. Непоправимое. Клайв несся за ним с папкой документов в руках, торопливо рассказывая о том, что запланировано на сегодня, что пришлось передвинуть, а что и отменить из-за того, что он не смог разбудить босса вовремя.

Гилберта остановил слуга – он шел от почтового ящика с большим бежевым конвертом, в таких обычно пересылают фотографии. Марок не было – кто-то просто бросил конверт в ящик, и от этого внутри разлился противный холодок.

– Это вам, фро Гилберт, – слуга с поклоном протянул послание. Дождавшись, когда он уйдет, Гилберт открыл конверт, чувствуя, как в висках вновь оживает боль.

Это в самом деле были фотографии. Какой-то убогий клуб и убогое трио на сцене, толпа народу, и фотографу трудно снимать из-за спин, но он отлично справляется с задачей – вот Джемма, разгоряченная, наполненная каким-то лихорадочным весельем, отплясывает с Андреа Сальцхоффом. Ее взгляд был пуст, словно алкоголь или наркотики вычистили душу у нее из тела – но Гилберт почувствовал, что дело тут в другом.

Он поднес руку ко рту, запрокинул голову к веселому летнему небу, словно хотел увидеть в летней синеве своего улетающего ангела – увидеть и остановить.

На второй фотографии Сальцхофф обнимал Джемму – дружеский жест выглядел так, словно он ее присваивал. И прикосновение губами к виску было вполне невинным и дружеским, но у Гилберта шевельнулся огонь в груди, ища выхода. Как этот человек вообще осмелился дотронуться до Джеммы? Танцевать с ней, быть рядом, целовать, дышать одним воздухом?

Третий снимок – Джемма садится в автомобиль Сальцхоффа, припаркованный возле клуба: Северный Ястреб открывает ей дверь, левая рука мягко и властно лежит у Джеммы на пояснице. Куда они поехали? Наваждение быстрого ритмичного танца схлынуло с нее – Джемма была похожа на жертву, которую везут к алтарю, чтобы перерезать горло.

Гилберт скользнул пальцами по шее, по следу, оставленному Сибиллой, и вдруг почувствовал себя беспомощным и маленьким. Ему хотелось докричаться до того, кто может все исправить – и он не знал, кого позвать, к кому прильнуть, умоляя, чтобы все сделалось, как раньше, чтобы не было ни минувшей ночи, ни этих фотографий.

Ладно. Не стоило медлить – чем быстрей все выяснится, тем лучше. Смяв фотографии, Гилберт сунул их в карман пиджака, швырнул конверт Клайву и приказал:

– Узнайте, кто притащил эту дрянь.

Клайв растерянно прижал конверт к груди и спросил:

– Фро Сомерсет, а как же совещание?

Гилберт не ответил.

Служба Андреа Сальцхоффа по связям с общественностью выглядела подчеркнуто скромно: всего три кабинета в одном из недорогих офисных зданий, которому далеко было до роскоши драконьих башен. Возле лифта собралась толпа народу – в это время кто-то шел с обеда, кто-то на обед; Гилберт махнул рукой и свернул к лестнице. Появился соблазн перекинуться и влететь в нужное окно в драконьем облике, но он передумал. Здание старое, не дай Бог, вспыхнет.

“Я еще могу все исправить”, – думал он и не знал, что именно собирается исправлять. Все в нем пришло в движение, озноб сменялся жаром, и чей-то насмешливый голос звучал в ушах с липкой вкрадчивостью, повторяя: “Все плохо, очень плохо”.

Он опомнился возле приоткрытой двери, когда услышал голос Джеммы, усталый и надтреснутый:

– …и организуем большое интервью в “Ежедневном зеркале”. Обязательно – про студенческий бунт в Кавентоне. Обязательно – про письма с угрозами. Обязательно – про работу фонда.

Гилберт вошел в офис, такой же чистый и скромный, как и все здание. Обстановка была сдержанной, почти убогой. На столе, рядом с которым сейчас стояла Джемма, разместился телефон и старенькая печатная машинка, лежали какие-то книги, стопки бумаг, листки с пометками – как видно, Джемма энергично взялась за дело.

Она выглядела осунувшейся, почти больной. Волосы были заплетены в косу, небрежно переброшенную через плечо, платья, которое было чуть велико, Гилберт никогда не видел. Заметив, что он вошел, Джемма сразу же окаменела лицом – передала исписанный листок своей собеседнице в темно-синем костюме, которая, кажется, еще не окончила старшую школу, и вздохнула, глядя куда-то над головой Гилберта.

– Джемма, – прошептал он, подойдя. – Джемма, что случилось? Почему ты съехала?

Девочка в темно-синем бесшумно скрылась за дверью. Из соседнего кабинета тянуло хорошим табаком, и доносились мягкие упругие шаги, словно там двигался тигр. Джемма смотрела так, словно не узнавала его – от этого в горле Гилберта начинал шевелиться огонь.

– То есть, ты вчера занимался любовью с этой певицей, – сказала она, присев на край стола, – и спрашиваешь, почему я съехала?

Слова казались пощечинами, которые Джемма ему закатила – да хоть бы она и правда ударила его, было бы легче.

– Что ты такое говоришь? – пробормотал Гилберт, отчаянно пытаясь найти в темной яме минувшего дня хоть какую-нибудь зацепку, хоть самое крошечное воспоминание. Нет, ничего. Пустота. – Это невозможно. Этого не было.

“Было, – язвительно произнес внутренний голос. – У тебя засосы и помада на шее и на члене. Все это было, и Джемма стала свидетельницей”.

В глазах Джеммы блеснула влага. Лицо едва заметно дрогнуло. “Мне больно! – почти кричала она, – мне больно, Гил, как же мне больно!”

– Я это видела, – глухо откликнулась она. – Тебя со спущенными штанами и ее под тобой. Без белья. Гил, я… я не понимаю, за что.

– Я никогда бы так с тобой не поступил, – сказал Гилберт, вложив в эти слова всю честность, которая только была в нем, и зная, что уже ничего не сможет ни изменить, ни исправить. – Я выбрал тебя, ты моя пара, мне никто больше не нужен, Джемма.

Она отвернулась. Шаги за соседней дверью остановились. Гилберт чувствовал, как весь его внутренний огонь закручивается в бело-рыжую спираль, стремясь вырваться.

– Поэтому у тебя до сих пор ее помада на шее.

Лучше бы она закричала. Лучше бы ударила его этой подставкой для карандашей, лучше бы разбила телефон о его голову – только бы не говорила так. Мраморный ангел не улетел, он умер.

– Я не знаю, что произошло, – прошептал Гилберт. – Скорее всего, меня чем-то опоили, я ничего не помню. Но я никогда бы не изменил тебе, Джемма.

Дверь приоткрылась – выглянул Сальцхофф и спокойным, очень дружеским тоном спросил:

– Джейм, все готово?

Плечи стали ныть – усилием воли спутав крылья, которые начали разворачиваться будто бы сами по себе, Гилберт обернулся к Сальцхоффу. Она для него уже Джейм, ну конечно. Джемма смахнула слезу, кивнула, подгребая к себе какие-то бумаги со стола.

– Все готово, да, – сказала она, и Гилберт рыкнул:

– Свали, не мешай.

Сальцхофф, разумеется, не свалил – задумчиво мазнул пальцем по кончику носа и произнес:

– У нас эфир у Падди Кейвиварна через три часа. Дорогой мой спонсор, давай, ты решишь вопросы своей глупости в какой-нибудь другой день?

Падди Кейвиварн был политическим обозревателем – славился острым языком, вел собственную передачу, и интервью с Северным Ястребом могло стать новым шагом в его карьере. Гилберт сам все вчера организовал – потому что ему нужен был Андреа Сальцхофф, и ради этого он перешагнул через свою неприязнь и начал общее дело.

Рука сработала будто бы сама по себе – вырвалась вперед, и вокруг нее заструились искры, растворяя человеческую кожу и выпуская драконью лапу. Сверкнули когти – бронзовые, иззубренные – и Гилберт испытал давящее мстительное удовольствие, когда они сжались вокруг шеи Сальцхоффа, слегка погружаясь в кожу: не для боли или смерти, а для науки.

Горло наполнилось огнем. Он не смел прикасаться к Джемме, не смел целовать ее, он, человечишка с севера, не имел права так говорить с драконом. Сальцхофф вцепился обеими руками в драконью лапу, издал сдавленный всхлип, такой странный, такой на него не похожий, и Гилберт почувствовал прикосновение радости. Он шевельнулся, отрывая Сальцхоффа от пола, и с исключительно светскими интонациями промолвил:

– Не забывай свое место. Я могу тебя поднять. А могу сбросить с неба.

Кто сделал эти снимки, спросил себя Гилберт. Наверно, тот, кто опоил меня вчера, тот, кто подсунул мне Сибиллу так, чтобы Джемма все увидела. Сальцхоффу это выгодно, но как, дьявол его побери, он сумел это провернуть? Джемма опомнилась – рванулась вперед, встала, закрывая собой Северного Ястреба. В ее глазах разливалось отчаяние – такое густое и глубокое, что Гилберт опомнился.

Он сам был во всем виноват. Вчера надо было идти не к драконам, а в церковь – тогда все было бы иначе. Тогда его ангел по-прежнему был бы с ним, а не закрывал бы сейчас человека от чудовища.

– Пока еще ты мне нужен, – сказал Гилберт, понимая, что только что все разрушил и разметал клочками по закоулочкам. По шее Сальцхоффа струились ручейки крови, и Джемма смотрела то на них, то на Гилберта, открывая и закрывая рот. – Пока еще. Не стоит об этом забывать.

“Я все разрушил”, – подумал он и вышел из офиса – быстро, не оборачиваясь, словно стараясь сбежать от себя самого.

Глава 5

– Хватило же у него наглости прийти…

Отметки от когтей на шее Андреа наливались кровью и чернотой, но он сказал, что не отменит прямой эфир с Падди Кейвиварном даже если его убьют – а раз так, то незачем тратить время. Он торопливо обработал раны, Джемма заперла дверь, убрала ключи от офиса в сумочку и устало побрела за Андреа. Впереди был прямой эфир с лучшим политическим обозревателем страны, но она сомневалась, что сможет продержаться до конца и не разрыдаться.

– Было бы хуже, если бы он не пришел, – вздохнула она. Андреа неопределенно пожал плечами. Джемма смотрела на темные луны на его шее и с трудом подавляла в себе желание протянуть руку и дотронуться до них – просто ради того, чтобы убедиться, что человек, который вчера танцевал с ней в клубе, все еще жив. Когда они вошли в лифт, который с писком и дребезжанием механического нутра повез их на первый этаж, то Сальцхофф негромко произнес:

– Знаешь, почему фро Сомерсет решил меня продвигать? Только потому, что я способен сокрушить власть драконов. Тогда вы смогли бы пожениться, и никто при этом не корчил бы рож на ваш счет.

Джемма вопросительно посмотрела на него. Шутит? Нет, совершенно спокоен и серьезен. Лифт выпустил их в холле, они вышли из здания и пошли по улице к стоянке. День был солнечным и ярким, но для Джеммы все было словно припорошено пылью.

Гилберт вел себя так, словно в самом деле не помнил, что произошло. Словно кто-то овладел его сознанием, подчинил и присвоил. Джемма невольно вспомнила о своих подозрениях по поводу Андреа и тотчас же осеклась. Его не было в здании – да и как человек может повлиять на дракона? Возможно ли это вообще?

– Но ты сказал, что отберешь меня, – глухо напомнила Джемма. Андреа улыбнулся и приобнял ее за плечи – Джемма ждала, что снова почувствует вязкую покорность, но ничего подобного не случилось.

– Мне и стараться не надо, он все прекрасно сделает сам, – заметил Андреа, и Джемма не могла не признавать его правоту. Когда Гилберт частично обратился и вонзил когти в Северного Ястреба, то ей стало жутко почти до обморока. Юноша, которого она когда-то увидела в доме своего опекуна, искренний и светлый, превратился в монстра, и Джемма не знала, как будет жить с этим.

– Не хочу об этом думать, – призналась Джемма. – Мне страшно.

– Понимаю, – кивнул Андреа. – И на твоем месте я бы… – он вдруг замер, словно наткнулся на незримую преграду, а затем возмущенно воскликнул: – Нет, ты только посмотри!

Впереди, возле фонтанов, где гулял народ, наслаждаясь прохладой, Джемма увидела компанию молодых людей в модных костюмах. Один из них держал в руках пацаненка лет шести – тряс его так, что с мальчишки слетели истоптанные сандали. Свидетелей было много, но никто не торопился вмешиваться.

– Драконы, – прошептала Джемма. Андреа кивнул. В следующий миг он уже бросился к фонтану и рыкающим тоном, который сделал бы честь любому генералу на параде, прогремел:

– А ну выпусти его! Немедленно!

Джемма рванула за ним – когда дракон, который тряс мальчика, обернулся в сторону бегущего Андреа, она узнала его: Максимилиан Шелл, ненавидящий человеческих студенток. Юный наследник нефтяной империи был разъярен так, что над его головой закручивался смерч рыжих искр. Он тоже узнал Джемму – оскалился, и она увидела, как зубы у него во рту стали удлиняться, разрастаясь и расширяя челюсть: дракон начал оборачиваться.

При появлении Сальцхоффа люди оживились – пришел тот, кто мог их защитить, и Джемма увидела, как чернокожий мужчина, одетый в светлый костюм в тонкую полоску, как одевались учителя муниципальных школ, направился к телефонной будке и довольно отчетливо заявил, что вызывает полицию. На Джемму нахлынул ужас – она знала, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Что-то намного страшнее любого преступления.

– Отпусти ребенка, – прежним грохочущим тоном приказал Андреа, и Джемма с ужасом и восторгом увидела, что спутники Шелла сделали шаг назад, словно Сальцхофф был тем, с кем даже драконам не стоило связываться. Но оскал Шелла сделался еще шире. Он отшвырнул от себя мальчика, тот прокатился по асфальту, сбивая колени и локти, поднялся и, подковыляв к Андреа, с ревом схватил его за штанину.

– Этот подсвинок отирался возле моей машины, – произнес Шелл, и Джемме показалось, что он пьян. Над его головой скользнул лепесток огня, затем к нему присоединился другой. – Ну что, по шашлычку?

В тот же миг он дохнул пламенем.

Андреа успел развернуться спиной к огненной струе, которую выплюнул Шелл – согнулся, закрывая мальчика собой, и его пиджак вспыхнул. Кто-то из зевак заверещал, высоко и хрипло, кто-то шарахнулся в сторону и едва не сбил Джемму с ног. В стороне завыла полицейская сирена, и драконы побежали в сторону припаркованных кабриолетов. Шелл вскинул руки и заорал с хриплой истерической насмешкой, словно юродивый:

– Я сжег Андреа Сальцхоффа! Я! Сжег! Ястреба!

Джемма стряхнула оцепенение и бросилась к фонтанам. Она понятия не имела, что будет делать – в мире не было ничего, кроме огня, который лизал человеческую фигуру, и в этом была такая дикая жуть, что сердце пропустило удар. Учитель, который вызывал полицию, выхватил мальчика из рук Сальцхоффа, поднял на руки, оттащил в сторону. Клетчатая рубашонка дымилась, но мальчик не горел – он обхватил мужчину за плечи и разрыдался.

– Я! Сжег! Ястреба! – проорал Шелл куда-то в небо. Люди ожили: немолодой мужчина сорвал с себя пиджак и принялся хлестать по Андреа, смахивая огонь, а его спутница подбежала к Шеллу и от души, вложив в движение всю свою ярость и ненависть, закатила ему пощечину.

– Тварь! – крикнула она. – Получай, гадина!

Группа молодых парней, которые наблюдали за тем, что происходило у фонтана, из маленького открытого кафе, бросились к горящему Андреа – подхватили его и бросили в фонтан. Воздух наполнился паром, запахом горелого мяса, и Джемма услышала хриплый стон.

Андреа возился на дне фонтана – пытался подняться и снова падал в воду. Молодой дракон изумленно замер, прижимая руку к щеке. Он поверить не мог, что человек, грязь у подножия драконьих башен, способен его ударить. Тотчас же другая женщина, совсем молоденькая, размахнулась и врезала сумочкой ему по голове.

– Давайте, помогите! – крикнул кто-то из парней, забираясь на бортик фонтана. – Вынимаем его!

Вскоре Андреа выволокли на асфальт, расплескивая во все стороны грязно-розовую воду. Он больше не горел, лицо смяло болью, от одежды поднимался дым, и красно-черное, обгоревшее, вдруг проступило где-то в стороне: Джемму качнуло, и она с трудом смогла опомниться и не лишиться чувств. Андреа сжал ее руку и отчетливо проговорил, словно отдавал приказ:

– Иди к Падди. Выступи у него вместо меня. Расскажи.

Капля воды соскользнула по его виску, и каким-то краем сознания Джемма поняла, что молодого Шелла сейчас бьют всей толпой. Люди, которые несколько мгновений назад вытаскивали Андреа из фонтана, теперь бросились на дракона, забыв о том, что он дракон. Запах горелой плоти сделался невыносимым – он выворачивал наизнанку не тело, но душу. Глаза Андреа сделались черными – настолько расширились зрачки от боли.

– Андреа… – прошептала Джемма, не в силах отвести от него взгляда. Как она может куда-то идти и о чем-то говорить, как она вообще может его оставить сейчас? Сальцхофф сдавленно зашипел и повторил:

– Иди к Падди, ну. Нам нельзя упустить… такой случай.

Он оттолкнул Джемму и сел – пиджак и рубашка прогорели, и Джемма не решилась посмотреть на его спину. Где-то плакал ребенок, кричали люди, выли сирены – Джемма погладила Андреа по щеке и кивнула.

– Хорошо, – ответила она, чувствуя, как в ней поднимается что-то очень властное и злое. Андреа прикоснулся губами к ее ладони и Джемма увидела, что по его щеке течет слеза.

Ей сделалось холодно. Очень холодно.

– Иди, – прошептал Андреа, медленно заваливаясь в сторону. Кто-то из зевак подхватил его, устраивая поудобнее; Джемма выпрямилась и пошла в сторону автобусной остановки. Он был прав – им выдался тот случай, который нельзя было упустить. Это было важно не просто для продвижения Андреа Сальцхоффа в президенты – ничто в мире сейчас не было важнее. Офицер полиции и напарник вышли из патрульного автомобиля и замерли, не зная, что делать: то ли арестовывать молодого Шелла, то ли разгонять дубинками тех, кто осмелился метелить дракона. Людей становилось все больше – они шли от торгового центра, из офисов, из магазинчиков и кафе, и Джемма видела их, словно размытую акварель.

Она смотрела и знала, что расскажет обо всем – и понимала, как именно расскажет.

***

– Сегодня я планировал провести прямой эфир с Андреа Сальцхоффом, самым перспективным молодым политиком страны и, возможно, нашим будущим президентом. Но два часа назад на него было совершено нападение, – кресло с Падди Кейвиварном развернулось к зрителям, и обозреватель произнес: – И сейчас рядом со мной фра Джемайма Эдисон, помощница Северного Ястреба и свидетель трагедии.

Гилберт, который стоял в тени за операторами, усмехнулся. Это была не трагедия, а триумф. Обгорелого Сальцхоффа отвезли в больницу, а Джемма приехала в студию Кейвиварна и сейчас сидела в кресле рядом с ним, напряженная, тонкая, натянутая струна. Он представлял, сколько народу сейчас прильнуло к экранам, и чувствовал, как мир начинает бурлить, словно закипающий чайник.

Мир менялся. Гилберт знал, что после программы подойдет к Джемме – и она уже никуда не уйдет, пока не выслушает его и не поверит ему. А она поверит – дьявольщина, да он готов был даже на внушение, лишь бы они разобрались в том, что произошло.

– Итак, Джемма! Расскажите нам обо всем, что случилось. Вы ведь сами видели, что произошло?

– Да, – кивнула Джемма. Она волновалась – а кто бы на ее месте не волновался, сидя в студии  Падди Кейвиварна? Бесшумно подошел один из ассистентов, протянул отчет: передачу смотрело шестьдесят три процента зрителей, и их число увеличивалось.

Если бы Гилберт был там, возле этих фонтанов, он добавил бы огоньку – просто потому, что Андреа Сальцхофф как-то замазан в том, что случилось ночью.

– Да, мы с Андреа шли в вашу студию, – продолжала Джемма. Она говорила сдержанно, но было видно, насколько она взволнована, как глубоко потрясена тем, что случилось у нее на глазах. – У фонтанов мы увидели группу молодых людей, один из них тряс ребенка. Якобы мальчик был возле его машины и что-то там повредил.

Падди смотрел с искренним беспокойством и сочувствием.

– Вы узнали кого-то из этих молодых людей?

– Да. Мальчика тряс Максимилиан Шелл, я видела его во время студенческого бунта в Кавентоне, когда он кричал, что поджарит Эмин Леклер, – Джемма покосилась куда-то в сторону – софиты озаряли ее лицо, и Гилберт хотел думать, что она ищет его. Что ей хочется взглянуть ему в глаза. – Андреа бросился к нему, потребовал, чтобы он отпустил ребенка.

Падди нахмурился. Гилберт почти видел, как все, кто сейчас смотрел телевизор, замерли, понимая, какую беду сумел предотвратить Андреа Сальцхофф, человек, который не боялся закрыть собой другого человека от монстра.

– Если я правильно понимаю, то вы говорите о сыне фро Стивена Шелла? Хозяина всея газолина материка?

– Совершенно верно, – кивнула Джемма. – Во время бунта в Кавентоне он был под кислотой. Сегодня у него снова были сужены зрачки. Но ребенка он выпустил… и в ту же минуту плюнул огнем в Андреа. Он горел… вы знаете, я бывшая драконья доля. Я росла в семье Сомерсет, видела и знаю драконов, но… – Джемма сделала паузу, собираясь с духом. – Но я никогда не видела, чтобы человека сжигали заживо. Я знаю, что так бывает, но…

Она поднесла руку к губам. Закрыла глаза. Гилберту показалось, что ее знобит. Джемму сейчас переполняла странная сила, которая почти поднимала ее от земли – Гилберт видел, как она дышит, чувствовал издалека биение ее сердца, ощущал жар, идущий от щек.

Джемма сейчас будто бы сама стала драконом – и готова была сжечь все, что окажется у нее на пути.

– Семьдесят семь процентов, – прошептал ассистент, и Гилберт услышал шум невидимого моря, которое захлестывало королевство. В нем были миллионы человеческих голосов, в нем были гнев, ярость и боль, и Гилберт впервые подумал, что это море может смыть и его тоже.

– Вы испугались, – произнес Падди. Джемма убрала руку от лица – нет, это была не перепуганная ассистенточка Северного Ястреба. Это была сподвижница, и в ней не было ни капли страха.

– Нет, – спокойно и твердо ответила она. – Я не испугалась, это совершенно точно. Я знаю, что не должна бояться, что никто не должен их бояться. В Кавентоне Андреа сказал, что есть закон. Что закон один для всех, и для людей, и для драконов. А значит, мы добьемся справедливости. Мы добьемся, что больше ни один дракон не подожжет человека забавы ради.

Оператор взял ее лицо крупным планом. Сейчас все королевство смотрело на Джемму, и одни захлебывались от ярости, потому что человеческая женщина не смела так говорить, а другие замирали от надежды.

И все, кто сейчас видел Джемму, понимали, что мир изменился, когда Максимилиан Шелл решил, что разобьет ребенку голову о край фонтана, и никто ему не помешает.

– А что было с Шеллом? – спросил Падди.

– Какие-то парни сбросили Андреа в фонтан, чтобы потушить его. Они спасли ему жизнь. Я видела, как женщина подошла к Шеллу и ударила его по лицу, а потом его начали бить. Он больше не дышал огнем. Наверно, не мог поверить, что люди осмелились поднять на него руку. Ребенок плакал, но с ним все было в порядке.

– Фро Сомерсет, вас к телефону, – прошептал ассистент. Гилберт быстрым шагом покинул студию, вышел в коридор и оказался возле секретарского стола – немолодая женщина с пышной химической завивкой протянула ему телефонную трубку, и Гилберт услышал:

– Я не понимаю тебя, Гил. Небом клянусь, не понимаю.

А вот и Стивен Шелл, который, кажется, не чувствует того шума, с которым меняются пласты времени и прошлое навсегда становится прошлым. Он еще пытается угрожать – каждая мягкая вкрадчивая нота в его голосе была полна этой угрозы. Гилберт вспомнил, как однажды Шелл обернулся и поднялся в небо над столицей: в каждой черточке облика огромного бронзового ящера была угроза. Даже ему, дракону, захотелось склонить голову, что уж говорить о людях.

– Ты один из нас. Почему сейчас я вижу эту сучку на экране? Как ты вообще позволил ей оказаться в студии и лить грязь на моего сына? Макс в больнице, его почти изувечили эти людишки! Если бы я там был, от всех осталась бы только копоть. Она сейчас должна молиться и благодарить за то, что все еще ходит по земле!

Гилберт молчал. В трубке воцарилась пауза, и только тогда он спросил:

– Стивен, ты все сказал?

Старый дракон, должно быть, лишился дара речи от такой наглости, потому что Гилберт некоторое время слышал лишь его дыхание да едва уловимый шум помех на линии.

– А раз так, то послушай меня. Времена изменились, Стивен. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше. Чем быстрее ты сообразишь, что надо держать сына в ежовых рукавицах, тем лучше. А пока не трать мое время. У всех нас и без тебя теперь полно проблем.

Он опустил трубку на рычаг и какое-то время хмуро смотрел в конец коридора, туда, где по лестнице спускались сотрудники телекомпании, о чем-то переговариваясь.

– А еще Андреа говорил, что достучаться до справедливости в двери драконьих башен можно только прикладами винтовок, – сказала Джемма. Гилберт обернулся, увидел маленький переносной телевизор на стойке секретаря и не сразу смог поверить в то, что молодая женщина на черно-белом экране была Джеммой. Ее переполняло пламя – Гилберт видел его завитки. – Сегодня он едва не погиб, и это не должно повториться. Наши дети не должны бояться, что их размажут об асфальт, если они прошли рядом с машиной дракона. Мы не свиной шашлык, мы не грязь, из которой поднимаются их башни. Андреа сегодня показал, что готов умереть за это.

– А вы? – спросил Падди. Секретарша смотрела на экран так, словно в нем сейчас была вся ее жизнь. Гилберт вдруг скользнул мысленным взглядом по карте королевства и увидел всех, кто сейчас слушал Джемму – молодых учительниц в полосатых платьях, фермеров в джинсовых комбинезонах, водителей междугородных автобусов, продавцов за прилавками сетевых магазинчиков, санитарок в домах престарелых. Все они вдруг поднялись перед ним, и он еще раз убедился в том, что люди это сила, с которой надо считаться.

– А я готова сделать то же самое. Я клянусь, что добьюсь ареста Максимилиана Шелла за нападение на ребенка и плевок огнем в Андреа Сальцхоффа. Знаете, драконы называют нас свиным шашлыком. Я покажу им, как сильно они ошибаются.

***

Когда прямой эфир подошел к концу, и Джемма вышла из студии вместе с Падди, то ей казалось, что она сейчас взлетит. Просто оторвется от земли и поднимется в небо – выше облаков, выше драконьих башен. Несколько дней назад она и подумать не могла, что сможет оказаться в студии Падди Кейвиварна – и вот они идут вместе и обсуждают новую передачу.

– Значит, вот вам совет профессионала, пригодится, если продолжите работу у Ястреба, – Падди вынул из кармана пиджака пачку сигарет и закурил на ходу, не обращая внимания на запрещающие значки. Впрочем, кто бы вздумал тут ему что-то запрещать? – Продолжайте в том же духе. Сейчас идите в больницу и пишите статью о Северном Ястребе. Большую, сильную. Лучшую. К вечернему выпуску как раз успеете. Предвыборные кампании не навсегда, а вот ваше место в журналистике, – Падди потряс сигаретой, зажатой в пальцах, – это уже совсем другое дело. Что вы хотите, действительно закрыть Шелла за решеткой?

– Хочу, – согласилась Джемма. Они вышли в коридор, и в самом его конце, возле лестницы, она увидела Гилберта – он стоял, перелистывая какие-то бумаги в папке, и парень рядом с ним, должно быть, ассистент, что-то негромко говорил. – Я человек, фро Кейвиварн. И я хочу, чтобы мы, люди, перестали бояться.

Падди усмехнулся. Долговязый, огненно-рыжий, похожий на длинную хищную рыбину, он сейчас выглядел довольным. Таким, словно понял, что делать дальше, и какие выгоды из этого извлекать.

– Отлично. Вот моя визитка, позвоните мне прямо от Сальцхоффа. Послезавтра у меня еще одна передача, но я поменяю тему и жду вас обоих. Если он в самом деле хочет забраться туда, куда лезет, ему надо прийти.

Джемма понятия не имела, что сейчас с Андреа, и как он – когда она ушла от фонтанов и запаха горелой плоти, то слышала, как где-то далеко заныла сирена скорой помощи. Уже в студии Кейвиварну сообщили, что Андреа в клинике святого Йохана, и его жизнь вне опасности. А Гилберт сейчас стоял так, словно ждал ее, и Джемма понимала, что им придется поговорить. Он не даст ей просто пройти мимо.

Распрощавшись с Падди, Джемма направилась к лестнице – в конце концов, она не сделала ничего плохого, чтобы обходить Гилберта по дуге. Он может быть с той, с которой захочет. Если это Сибилла Бувье, то так тому и быть, Джемма ушла из его дома и освободила место. Пусть это больно, любую боль можно перетерпеть.

Можно даже поговорить об этом, не боясь, что расплачешься. Джемме казалось, что все слезы в ней сегодня высохли, когда дракон плюнул огнем в человека.

– Джемма, – Гилберт протянул папку ассистенту, и тот понятливо ушел в сторону лестницы. Кейвиварн докурил в конце коридора и скрылся за дверями студии. Джемма вспомнила старый совет: смотреть в переносицу собеседника, если разговор неприятен, и ответила:

– Привет.

– Ты хорошо выступила, – Гилберт хотел говорить о другом, он смотрел на нее так же, как в их первый вечер, и Джемма подумала: может быть, я вчера сошла с ума? Может, ничего этого не было, и он не занимался любовью с этой певицей? Может, мне все приснилось, а теперь сон закончился?

– Спасибо, – только и смогла ответить она. Вроде бы думала, что не сможет плакать, а вот же, в носу предательски щиплет, и надо смотреть Гилу в переносицу, а не в глаза…

– Послушай меня, пожалуйста, – произнес он, и Джемма опустила глаза, рассматривая носки своих туфель. – Драконы выбирают пару на всю жизнь. Я выбрал тебя, я хочу, чтобы ты стала моей женой, и я никогда не изменил бы тебе, Джемма.

Перед глазами снова поднялся вчерашний вечер, лицо Сибиллы Бувье, которая задыхалась от страсти, всплыло, словно призрак из темной воды. Невидимые пальцы вцепились в грудь чуть ниже яремной ямки, потянули, разрывая душу на части – больше всего на свете Джемма сейчас хотела поверить Гилберту.

И не могла.

– Тогда что я видела вчера? – глухо спросила она и даже испугалась: настолько мертвым и чужим был ее голос. Гилберт взял ее за руку – Джемма не отстранилась, но и не сжала его пальцы.

– Воздействие. То, о чем ты говорила, помнишь? Я сегодня чувствую себя, как с похмелья или после отравления. Кто-то ввел меня в такое состояние, и я сделал все, что он хотел.

“Как же я хочу тебе верить”, – подумала Джемма и спросила:

– Кто может так поступить с драконом?

– Я узнаю, – в голосе Гилберта похрустывал лед. – Пока мне кажется, что это кто-то вроде Стивена Шелла. Очень уж он задет твоими разоблачениями.

Джемма усмехнулась и неожиданно поняла, что ей становится легче. Если Гилберт и сделал то, что сделал, то не по своей воле – его использовали. Сейчас он говорил правду. Когда-то старый фро Сомерсет заметил: “Гил, когда ты пытаешься меня обмануть, то у тебя краснеют уши” – и сейчас уши Гилберта были самыми обычными.

– Хорошо, – кивнула Джемма. Они вышли на лестницу, прошли мимо площадки с лифтами и, бросив взгляд в окно на улицу, Джемма увидела автомобили и автобусы, сбившиеся в пробке, словно испуганные животные.

– Ты вернешься?

– Нет, – ответила она, и это было единственным, что она могла сказать сейчас. – Я тебе верю, Гил. Я тебя люблю, но сейчас мне надо побыть одной.

Гилберт понимающе качнул головой, хотя было видно, что он ожидал другого ответа, и теперь не знает, как поступить.

– Где ты остановилась? – спросил он.

– В “Мяте”. Это на перекрестке Второй Восточной и Пятой улицы.

После клуба Андреа спросил, куда ее отвезти – Джемма не вернулась бы в Малу Страну ни за какие деньги, но и к Андреа ей тоже ехать не хотелось. Он вел себя, как джентльмен, но Джемма прекрасно понимала, чем все это может закончиться.

Ей даже смешно сделалось: Гилберт изменил ей, а она не хотела изменять ему. Не хотела делить кров и постель с человеком, который обещал, что заберет ее у дракона. Тогда Андреа отвез ее в “Мяту”, небольшой, но очень приличный отель, и сказал, что она может оставаться там столько, сколько сочтет нужным.

– Я заеду к тебе сегодня вечером, – сказал Гилберт так, что было ясно: он не примет отказа. – Джемма, мы разберемся с этим. Кто-то морочит нам головы, и я выясню, кто.

– Это точно не Андреа, – они вышли в просторный холл телекомпании, и Джемма удивленно увидела, что сотрудники – секретари, операторы, осветители, ведущие – толпятся возле окон, встревоженно выглядывая на улицу.

По позвоночнику словно провели ледяным пальцем. Джемме почудилось, что она стоит возле запертой двери – если дверь откроется, то она увидит за ней то, чего разум не сможет выдержать.

– Что случилось? – спросил Гилберт. Женщина в розовом костюме и очках в красной оправе, должно быть, редактор какой-то программы, отвернулась от окна и ответила:

– Кажется, там бунт, фро Сомерсет.

***

– А вот хрен тебе я куда поеду! Автобус да, он драконий. А я, – водитель хлопнул себя в грудь широкой смуглой ладонью. – Я свой собственный. Стою здесь и буду стоять! Потому что вот им! – он обернулся и адресовал одной из драконьих башен смачный неприличный жест. Автобус, который он развернул поперек дороги сразу на две полосы, был похож на баррикаду – да он, в общем-то, и был ею.

Остальные водители автобусов и такси поддержали его, давя на клаксоны. Оператор довольно кивнул и опустил камеру – вместе с журналистом, который нес под мышкой папку для бумаг и микрофон в руке, они пошли среди автомобилей в пробке, задавая вопросы шоферам.

– Забастовка? – удивленно спросил Гилберт. С последнего этажа башни величаво соскользнул золотой ящер – раскрыл над городом крылья, поплыл в сторону гор, где лежал элитный коттеджный поселок. Снизу его приветствовали свистом и улюлюканьем.

– Похоже на то, – пробормотала Джемма. Гилберт не успел ее удержать – она пересекла тротуар, вышла на дорогу и, подойдя к водителю такси, который стоял рядом с машиной, спросила:

– Что случилось? Почему вы все тут стоите?

– Потому что нечего им! – ответил таксист и сплюнул себе под ноги. – В тюрьму эту тварь, он чуть ребенка не убил! Он человека заживо считай жег! В тюрьму его, я с места не сойду, пока вон, по радио не скажут, что Шелл за решеткой!

Гилберт почувствовал, как над головой поплыли искры – проступили злость и удивление. Как же быстро все получилось, кто бы мог подумать: стоило Джемме выступить в прямом эфире, ни к чему особенному не призывая, как давно тлеющее недовольство и раздражение вспыхнули пламенем до неба.

Забастовка? Транспортники столицы остановили транспорт, где были? А метро? Поезда хотя бы доехали до станций?

– А вы? – спросила Джемма у другого парня, который ковырял в носу возле черного жука такси.

– За решетку эту мразь, они совсем оборзели на своих башнях, – ответил он и, развернувшись к другим водителям, поднял руку с растопыренными пальцами и принялся скандировать: – Шелла! В тюрячку! Шелла! В тюрячку!

Его поддержали почти все – не только таксисты и водители автобусов, но и простые автовладельцы за рулем. Люди, которые стояли на тротуаре, тоже вскидывали руки, и Гилберт подумал: что будет, когда к этой забастовке присоединятся мусорщики и пекари, врачи и учителя, бухгалтеры и инженеры?

Страну парализует. Жизнь остановится.

Он вышел на дорогу, быстро прошел среди автомобилей и кричащих людей и, подхватив Джемму под локоть, быстро вывел ее уже на другой стороне улицы. Там возле открытого кафе удивленно замерли официанты с подносами в руках, посетители растерянно смотрели на водителей, перекрывших улицу, и Гилберт увидел, как из ювелирного магазина вышла юная драконица в светло-розовом платье и застыла, изумленно приоткрыв рот. Служанка, которая несла ее пакеты с покупками, вдруг быстро улыбнулась, презрительно и яростно, но тотчас же поспешила вернуть темнокожему лицу привычное услужливое выражение.

– Уходи отсюда как можно скорее, – негромко произнес Гилберт. Джемма нахмурилась, не понимая, о чем он говорит, и ему подумалось, что все это было для нее правильным.

Сейчас, слушая эти крики, видя людей, которые готовы были добиваться своего, Джемма была на своем месте.

Девочка, которую привели в чужой дом бесправной драконьей долей, женщина, которую истязал муж, наконец-то могла никого не бояться.

Она наконец-то стала собой. Ей больше не было страшно – а вот Гилберт боялся за нее.

– Куда ты хотела поехать после эфира? – спросил он.

– В больницу к Андреа, – ответила Джемма. Да, предсказуемо. – Я даже не знаю, как он там. Потом хотела написать статью обо всем. К вечернему выпуску “Ежедневного зеркала”.

– Хорошо. Я сейчас должен работать, – Гилберт устало сжал переносицу, вспомнив, сколько сегодня предстоит сделать. – Вечером встречу возле редакции. Без меня никуда не уходи, поняла?

Джемма вопросительно подняла бровь, словно собиралась поинтересоваться, как это он может ей что-то запрещать. Гилберт вздохнул и объяснил:

– Это на самом деле бунт. Если он будет разрастаться, я не хочу, чтобы ты пострадала…

– Гил! Вот ты где!

Он осекся, услышав знакомый голос, и пальцы будто бы по своей воле сжались и разжались. Люди на дороге снова принялись скандировать “Шелла! В тюрячку!” Лицо Джеммы обрело отстраненную окаменелость – выражение подчеркнутой вежливости заледенило его, выморозило до последней черточки.

– Мне сказали в телекомпании, что ты ушел, – Сибилла сегодня была одета исключительно скромно, в платье чуть ниже колена, с рукавами-фонариками. Никаких вырезов, которые не оставляют простора воображению, никакой алой помады – сейчас звезду, которую Гилберт зажег своими руками, можно было принять за секретаршу или воспитательницу. – Хорошо, что я успела тебя догнать.

На Джемму она даже не взглянула, и Гилберту подумалось, что в этом есть что-то очень драконье – смотреть сквозь людей, которые тебя не интересуют, которым ты не пытаешься понравиться. Вдалеке он увидел полицейскую машину, которая безуспешно пыталась пробиться сквозь пробку; что будет, если и полиция примкнет к этому бунту?

– Привет, – угрюмо откликнулся он. – Что-то случилось?

– Я была утром в клинике доктора Хеберта, – ответила Сибилла и гордо улыбнулась. – Срок пять недель, Гил. Вот выписка из карты.

Он нахмурился, не до конца понимая, о чем она говорит – зато Джемма поняла, и холод покинул ее лицо. Она сделалась похожа на растерянного ребенка, которому родители надавали пощечин у всех на виду, и Гилберту захотелось закричать.

– Я беременна, Гил, – снисходительно объяснила Сибилла. Такие вещи, конечно, не говорят на людях, но она сейчас и правда не видела никого, кроме себя и дракона, к которому так хотела забраться не только в постель, но и в жизнь. – У нас будет ребенок.

Пять недель, оторопело подумал Гилберт. Да, как раз два месяца назад они оказались в постели, но…

Джемма прикрыла глаза и быстрым шагом двинулась прочь по улице. Теперь и Гилберт не видел никого, кроме нее; каким-то краем сознания он отметил возмущенный возглас Сибиллы, но все это не имело значения – Джемма уходила от него, и он понимал, что теперь она не будет его слушать.

– Постой, – он догнал Джемму, едва не столкнув кого-то из скандирующих зевак с тротуара. Догнал, развернул к себе и обжегся о лед, который наполнил ее взгляд. – Постой, она лжет. Мы, драконы, всегда знаем о зачатии наших детей, мы это чувствуем. Я понятия не имею, кого она хочет мне подсунуть, но…

– Фро Сомерсет, – выдохнула Джемма, и Гилберт почти увидел струйки ледяного воздуха возле ее губ. – Фро Сомерсет, оставьте меня в покое.

“Внушение”, – сказал себе Гилберт. Отчаяние захлестнуло его с головой – не осознавая до конца, что делает, он прикоснулся к Джемме, чтобы подчинить ее, чтобы она поверила ему и никуда больше не ушла. Он ведь ни в чем не виноват, он не сделал ничего, он…

Джемма вывернулась из его рук, отступила – туман покорности, который начал было заполнять ее глаза, развеялся. “Она тоже в отчаянии, – подумал Гилберт. – Поэтому я не могу на нее повлиять”.

– Джемма, – произнес он, понимая, что уже ничего не исправит и не изменит. – Джемма, пожалуйста, прошу, поверь мне.

– Прощайте, фро Сомерсет, – ответила Джемма и быстрым шагом двинулась вперед – прочь, прочь, не оборачиваясь.

Глава 6

До клиники святого Йохана Джемма добралась за полчаса – быстрая ходьба на какое-то время помогла ей отстраниться от мыслей о Гилберте, Сибилле и их ребенке. Столицу словно захлестывало наводнение: вот новые автомобили и автобусы разворачиваются поперек дороги, блокируя движение, вот люди поднимают к небу руки в знаке Андреа Сальцхоффа, вот полицейские, выйдя из автомобиля, спокойно рассматривают бунтующих и ничего не делают.

– Шелла в тюрьму! – неслось со всех сторон. – Требуем правосудия!

На витрине одного из ресторанчиков уже красовался бумажный плакат, написанный от руки: “Шелла за решетку!” Джемма шла, выхватывая то удивленных дракониц в дорогих платьях, которые замерли на ступеньках элитного торгового комплекса, то маму, которая несла ребенка на руках, и мальчик показывал ей ручку с раздвинутыми указательным и средним пальцами, то молодых крепких мужчин, которые о чем-то говорили, держась в стороне от бунтующих.

Джемма готова была смотреть на что угодно – лишь бы не вспоминать торжествующего лица Сибиллы Бувье. Она носила дитя дракона – Гил, конечно, не женится на ней, ни один дракон никогда не возьмет в жены человеческую женщину, но теперь Сибилла станет великой певицей. Отец ее ребенка постарается…

Неважно. Все это уже не имеет значения. Та любовь – юношеская, хрупкая, тихая – которую Джемма хранила в глубине души все эти годы, сейчас умирала, изорванная в клочья, и надо было сделать все, чтобы удержать в себе ее смерть, чтобы никто ничего не понял, чтобы…

На ступенях, которые вели к дверям клиники святого Йохана, среди толпы встревоженных людей, что собрались здесь поддержать Северного Ястреба, Джемма все-таки не выдержала. Боль, которая пронзила ее, была настолько глубокой и разрывающей, настолько жестокой, что Джемма осела под ноги сторонников Андреа Сальцхоффа, прижимая руки к животу.

Мир качался и плыл.

Мир больше не имел значения, мир умирал, потому что душа Джеммы сейчас захлебывалась от боли и билась в агонии.

– Расступитесь! Расступитесь, тут женщине плохо!

– Фрин, что с вами?

– Врача!

Ее подняли, подхватили под руки, довели до дверей клиники – там к ней выбежала женщина в белом халате, повела внутрь, и Джемме сделалось невыносимо стыдно за свою слабость. Житейское дело, ничего особенного не случилось. Джемма не была первой женщиной, которая потеряла любовь, и последней тоже не будет.

Пусть Гилберт будет счастлив с Сибиллой Бувье и их ребенком. Пожелать ему счастья и пойти дальше – вот все, что она может, но почему от этого так больно? Почему она не может дышать от боли в груди?

– Подождите, я же вас только что видела по телевизору! – медсестра, которая поднесла Джемме нашатырь, удивленно ахнула. – Вы к Андреа? Как вы себя чувствуете? Этот гад вас тоже обжег?

Джемма поняла, что уже не стоит, а сидит на диванчике в коридоре – шум людей снаружи казался голосом далекого моря.

– Нормально, – ответила она. Надо было взять себя в руки, подниматься и идти дальше. Нельзя было тратить время на слезы и сожаления. – Все в порядке, не беспокойтесь за меня. Я его помощница. Можно с ним увидеться?

– Можно, конечно, он на втором этаже, – медсестра указала в сторону лифта, и только потом Джемма поняла, что эта женщина в белом халате и накрахмаленной шапочке, прикрепленной невидимками к прическе, смотрела на нее, как на героиню.

Значит, надо было оставаться героиней, а не превращаться в развалину.

Джемма надеялась, что у нее хватит на это сил.

Нужную палату она нашла сразу же – вышла из лифта, увидела открытую дверь и услышала, как Андреа негромко признался:

– Да, это правда больно.

Джемма постучала по двери, заглянула в палату, чистую, белую и убогую – Андреа сидел на краю кровати, обнаженный до пояса, осунувшийся, бледный. Под глазами залегли темные круги. Молодой смуглый мужчина с подкрученными черными усами по моде юга, который стоял за ним, ответил:

– Еще немного. Должно прилипнуть, тогда перестанет жечь. Новая разработка, пока делали только для полиции и армии.

– Привет, – негромко сказала Джемма. Андреа увидел ее и улыбнулся, светло и лихо – улыбка озарила его лицо, превратив Северного Ястреба не в жертву драконьего пламени, а в героя, сокрушившего чудовище. Смуглый незнакомец тоже улыбнулся так, словно узнал Джемму и был рад увидеть ее.

– Хорошо, что ты пришла, а то Элиас окончательно пустит меня на опыты, – бодро ответил Андреа. – Знакомьтесь, это Элиас Семеониди, лучший фармацевт королевства. Это Джемайма Эдисон, лучший специалист по связям с общественностью.

– Ты мне льстишь, – Джемма не удержала улыбки, настолько ей вдруг сделалось спокойно. Она оказалась там, где была нужна, с тем, кто не предавал ее. – Я не сделала ничего особенного.

– Конечно, – усмехнулся Элиас и плеснул на спину Андреа чем-то зеленоватым из пластикового пузырька. – Только после вашего выступления стали перекрывать дороги. Я позвонил в Карлеан и Баллинло, там то же самое.

Карлеан и Баллинло были городами-спутниками столицы. Джемма представила, как люди, которые смотрели ее выступление, отходят от телевизоров и поднимают руки к небу, требуя правосудия, и ее вдруг бросило в жар.

– Наши врачи сказали, что пока не присоединяются к забастовке. У меня на предприятии все спокойно, – продолжал Элиас. – Но это до поры, до времени, сами понимаете.

– Пока не продавим драконов. Как на севере, – сказал Андреа и сдавленно зашипел сквозь зубы. Элиас похлопал его по плечу.

– Ничего, терпи. К вечеру будешь, как новенький.

Когда фармацевт покинул палату, то Андреа похлопал по койке – Джемма села рядом с ним, стараясь не заглядывать ему за спину и не смотреть на ожог, который зарастал под действием лекарств Семеониди.

– Рассказывай.

– Была у Падди Кейвиварна, – ответила Джемма. – Сегодня должна написать свою лучшую статью для “Ежедневного зеркала” о тебе. В городе почти все дороги перекрыты, полиция смотрит, но не вмешивается. И Падди ждет нас обоих на передачу…

Она не договорила. Все слова сделались ненужными, неправильными – вспыхнули в горле и осели пеплом. Утратили смысл – улетели по ветру куда-то в далекое грустное место, где юный Гил Сомерсет взял за руку драконью долю.

Он обязательно будет счастлив. Он забудет о своей юношеской любви, которая оказалась пригоршней леденцов, полученным капризом, пустотой.

Андреа осторожно дотронулся до ее плеча – тогда Джемма уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

***

Мраморный ангел не улетел – он умер.

У Гилберта был значительный опыт воздействия на людей, он не раз видел, как остальные драконы подчиняли себе простых смертных, но впервые его воздействие стряхнули так легко и небрежно.

Словно и правда ангел повел крылом, отсекая все, что теперь не имело значения.

“Зря мы вчера не пошли в церковь, – устало подумал Гилберт. Джемма смешалась с орущей толпой, и ему почудилось, что они больше никогда не увидятся. – Впрочем, Сибилла притащилась бы сегодня утром, потому что у нее свои планы. И ей наплевать на все остальное”.

– Гил?

Он обернулся. Сибилла держала в руках документы от врача, и Гилберт устало подумал, что на сегодня с него хватит. Этот день вымотал его, высосал все силы до крошки.

Хорошо быть драконом – тебе безразличны пробки на дорогах. Обратившись и подхватив лапой вскрикнувшую от восторга певичку, Гилберт поднялся в небо и двинулся в сторону своей башни. Над городом кружили золотые и бронзовые росчерки – ящеры поднялись в небо, и он вдруг испугался: что если кто-то вроде Стивена Шелла сейчас снизится над улицами и обольет людей пламенем?

Бунт завершится, даже толком не начавшись.

Гилберт узнал старого Уинфреда – дракон парил над парком, несколько молодых ящеров летели прочь от столицы, и Гилберт понял, что старик прикрывает сыновей и внуков. Дает им возможность скрыться, убраться из города, пока все не уляжется – тогда ему стало холодно.

Уинфред Эттиннер не был дураком, он принял ситуацию всерьез – значит, драконы испугались. Значит, у людей уже была сила – а скоро они возьмут и власть.

“Именно этого я и хотел”, – подумал Гилберт, влетая в распахнутое панорамное окно своего кабинета. Когти разжались, и Сибиллу отшвырнуло в кресло для гостей. На ходу сбрасывая с себя драконий облик, Гилберт прошел к аптечке и, вынув обезболивающее, произнес:

– Чей это ребенок?

Сибилла уставилась на него с безграничным изумлением. Как он мог говорить такие вещи женщине, которая была искренне влюблена в него? Как он смел говорить в таком тоне с матерью своего ребенка? Гилберт бросил взгляд в окно – проводив детей и внуков из города, старый Уинфред сделал круг над столицей и опустился в свою башню. Он сделал самое важное дело – у Гилберта сегодня тоже были дела, и в переговорной его заждались.

– Так повторяю, чей это ребенок? – Гилберт прошел к дверям кабинета, выглянул в приемную и увидел Клайва: при появлении босса тот сразу же заговорил о чем-то, но Гилберт его перебил: – Я буду в переговорной через четверть часа, пусть пока проверят отчеты.

Клайв кивнул. На его лице отразилось странное выражение умиротворения, словно до этого весь мир трясся в землетрясении и вот теперь устоял. Гилберт закрыл дверь и обернулся к Сибилле. Удивление уже исчезло – женщина поднялась ему навстречу, и теперь ее переполнял гнев.

– Как ты смеешь? – яростный шепот сорвался с ее губ, наполнил кабинет соленой волной. – Как ты смеешь так со мной говорить, будто я шлюха?

Гилберт усмехнулся. Шлюха, конечно, кто же еще?

Он поднял рукав рубашки, и на правом запястье загорелась маленькая звезда. Она вспыхивала всегда, когда он занимался с кем-то любовью. Сибилла вопросительно подняла бровь, не теряя вида оскорбленной невинности.

– Что это?

– Заклинание, – ответил Гилберт. – Способ предохраняться и не наматывать на себя заразу. Она горела всегда, когда мы были вместе. И я хочу спросить: как ты смеешь подсовывать мне чужого ребенка и устраивать скандалы на людях?

Бледность Сибиллы смыло потоком румянца, и она наконец-то стала собой – не звездочкой, которая рано или поздно стала бы примадонной, королевой эстрады, величайшей певицей, а девчонкой из трущоб, которая любой ценой пыталась подняться как можно выше.

Но вершина драконьей башни была ей не по зубам. Особенно если она собиралась врать дракону.

– Я была только с тобой, – глубоким трагическим тоном промолвила Сибилла. Пожалуй, в ней пропадал талант драматической актрисы. – Да, я видела эту звезду, но… ты сейчас просто хочешь от меня избавиться, Гилберт.

– Верно, хочу, – кивнул Гилберт. – Дело не только в звезде. Дракон всегда знает, что его ребенок зачат. У них возникает глубокая, неразрывная связь. Это не ты пришла бы ко мне с этими бумажками, это я пришел бы к тебе. Я бы все почувствовал, не сомневайся.

Лицо певицы дрогнуло, становясь маской гнева.

– Ты врешь, и ты это знаешь, – прошипела она. Элегантный, тщательно продуманный облик сметало с Сибиллы – теперь она стала настоящей, скандальной бабой из Нижнего города, готовой на все, чтобы добиться задуманного. Она хотела сидеть на вершине драконьей башни – так как же Гилберт посмел сопротивляться?

– Я не вру, – устало ответил Гилберт. – Ты хочешь подсунуть мне чужого ребенка, Сибилла, – он сделал паузу и сказал так искренне, как говорил только с Джеммой: – Я никогда тебя не любил, с тобой просто было хорошо в постели. Я люблю другую женщину. Не тебя.

Сибилла схватила какие-то бумаги, швырнула в него. Прекрасное лицо античной богини окончательно утратило свое очарование – бабы из Нижнего города им не обладают.

– Любишь другую женщину? Ту серую моль? – прошипела Сибилла. – Так иди, сражайся за нее! Почему ты этого еще не сделал? Почему вчера затащил меня в тот кабинет? От великой любви к ней?

Гилберт не стал слушать дальше – схватил певицу за шиворот и поволок к дверям. Сибилла завизжала на всю башню – Гилберт вытолкал ее в приемную и отшвырнул к дверям лифта. Секретарша и Клайв испуганно поднялись из-за стола, замерли, словно куклы; растрепанная Сибилла обернулась и прошипела:

– Я этого так не оставлю!

В висках закололо, над головой поплыли искры – Гилберт едва сдерживал ярость. Она пыталась подсунуть ему чужого ребенка и еще имела наглость угрожать? Он подошел к столу секретарши, плеснул воды в стакан и спросил:

– Что ты сделаешь? Пойдешь в прессу?

Клайв и секретарша дружно рассмеялись. Сибилла отбросила с лица прядку волос и выдохнула:

– Времена изменились, Гил. Жаль, что ты этого не видишь.

Она сжала губы и походкой королевы в изгнании шагнула в раскрывшуюся пасть лифта. Еще мгновение, и лифт увез ее, Гилберт надеялся, что навсегда. Он сделал несколько глотков воды, отставил стакан и объяснил:

– Фрин Бувье пытается меня шантажировать. Вот сейчас сообщила, что ждет моего ребенка – и соврала. Дракон-отец знает о ребенке, когда даже мать еще не в курсе. Я буду воспитывать только своих детей, а не чужих ублюдков.

Он сам не знал, почему вдруг снизошел до объяснений, особенно в таком деле. Драконы никогда и ничего не объясняют людям – но Гилберт почему-то знал, что сейчас очень важно говорить с Клайвом и секретаршей, чьего имени он так и не запомнил.

– Как думаете, что надо сделать? – спросил он.

– Ну, она попробует пробиться с откровениями в “Ярмарку тщеславия”, – сказала секретарша. – Я позвоню в редакцию, пусть отсеют ее на подлете. В конце концов, пресса ваша, а она вруша.

– Отлично, – кивнул Гилберт. – Мне нравится ход ваших мыслей, Джейн, – девушка улыбнулась и не поправила его.

– Тут надо звонить адвокатам, – подал голос Клайв. – Потому что она будет требовать суда и денег. Я свяжусь с фро Гринфолдом, он от нее мокрого места не оставит.

Гилберт снова кивнул и заметил, что лица Джейн и Клайва зарозовели, словно они почувствовали себя причастными к чему-то важному. Словно дракон как-то уравнял их с собой – они сделались одинаковыми, слепленными из одного теста.

– Спасибо, ребята, – искренне сказал Гилберт. – И еще: все статьи о бунте на первую и вторую полосы во всех газетах. Мы стремимся к правосудию и законности, это даже не обсуждается. Если Шелл настолько обезумел, что готов убить ребенка и поджег человека, то его место за решеткой. Или в клинике для душевнобольных.

Секретарша сняла телефонную трубку и стала набирать номер. Клайв протянул Гилберту папку с бумагами, и он направился в переговорную.

***

Вечером Андреа покинул больницу. Когда он вышел из здания, то Джемма, которая шла следом, вдруг испугалась, что разлившееся людское море захлестнет его. До него пытались дотронуться, пожать руку, сказать что-то – охрана деликатно, но уверенно отсекла людей от Сальцхоффа и Джеммы и довела до раскрытых дверей автомобиля. Улицу, по которой они уезжали, освободили – когда протестующие узнали, что Андреа Сальцхофф выходит из клиники, то расчистили ему путь.

– Как ты? – спросила Джемма. Андреа, который сидел рядом с ней на заднем сиденье, повел плечами, словно пытался проверить себя, и ответил:

– Элиас гений, конечно. Не скажу, что я как новенький, спать буду стоя, но… – он улыбнулся и добавил: – Все отлично. Куда тебя отвезти, в “Мяту”?

За два часа до этого Джемма сдала статью в “Ежедневное зеркало”, невольно задаваясь вопросом, сколько еще проработает там. Машина ехала по улице, люди приветствовали Андреа радостными криками и поднятыми руками с растопыренными пальцами, и Джемма вдруг подумала: а он точно будет президентом. Сейчас она знала это так же твердо, как и то, что дважды два – четыре.

Его любили. За него переживали. Он вдруг сделался для всех этих людей не просто политиком, а спасителем.

– Джейм? – окликнул Андреа. – В “Мяту”?

– Какие еще есть идеи? – ответила Джемма. День выдался жарким, но ее постоянно знобило, словно все, что случилось вчера и сегодня, выпило из нее всю радость. Не хотелось ничего. Даже избавиться от пустоты не хотелось.

“Мне больно”, – подумала Джемма. Интересно, смог бы фармакологический гений Элиаса Семеониди изобрести что-то от разбитого сердца? Сыворотку, которая залечивала бы разорванную душу?

Машина свернула на другую улицу – автомобили, которые стояли здесь в пробке совсем недавно, разъехались, освобождая путь. Интересно, чем сейчас занят Гилберт? Джемма вдруг поняла, что не может вспомнить его лица. Ни теперешнего, ни прошлого, юного. В памяти был лишь призрак, и хуже всего было то, что Джемма верила ему и не могла отказаться от этой веры.

Казалось бы, о чем переживать? Гилберт сказал правду, а Сибилла солгала. Джемме следовало бы просто взять его за руку и уйти оттуда, не удостоив шантажистку даже взглядом. Это было бы разумно и правильно – и все в Джемме сейчас поднималось против этого.

Потому что Гилберт воздействовал на нее. Потому что он мог лгать. Потому что вчера она видела их собственными глазами – и этого было не отменить.

– Я бы пригласил тебя в гости, но ты откажешься, – с улыбкой ответил Андреа. – Давай лучше съездим в сады Семеониди, тебе там понравится.

– Что за сады?

– Элиас заложил шесть лет назад. Там у него цветы и растения со всего света. Конечно, большинство из них те, которые он использует в производстве, но вообще там есть, на что посмотреть.

– Хорошо, – кивнула Джемма. – Звучит интересно.

Ее номер в “Мяте” был по-настоящему уютным, но сейчас она меньше всего хотела возвращаться туда. Закроется дверь – и закроется клетка, и Джемма останется наедине со своими мыслями.

Сейчас, летним вечером, в огромном ботаническом саду таилось особое очарование – когда Джемма и Андреа вышли из автомобиля, то ей почудилось, будто прямо перед ними открываются ворота в незнакомый чудесный мир. Элиас Семеониди создал свой сад в античном вкусе: здесь среди деревьев и цветов поднимались античные статуи, здание небольшого музея, точная копия древнего храма, утопало в буйной зелени тропического леса, а воздух был свеж и чист, и каждый вдох будто бы выметал из души всю грязь и сор.

Гуляющих было много, и их сразу же узнали. Джемма подумала было, что прогулка закончится, не начавшись, когда превратится в импровизированный митинг, но Андреа пожал несколько рук, улыбнулся, кому-то оставил автограф на билете, и на этом все кончилось. Они свернули на неприметную тропинку рядом со стендом “Только для персонала! Особо охраняемые растения” и побрели среди аккуратно подстриженных высоких кустов живой изгороди.

– Собственно говоря, он тебе не соврал, – негромко сказал Андреа, когда людские голоса окончательно остались позади, и Джемме стало казаться, что они рухнули куда-то далеко и глубоко, в место, где нет ни времени, ни людей. Зелень бурлила кругом зелеными волнами, мир переполнялся запахом цветов, где-то в стороне бойко зацвиркала птичка. – Дракон-отец чувствует свое дитя еще до того, как об этом скажут тесты. Это очень глубокая связь. Так что бойкая девица просто пытается всех обмануть.

Они опустились на скамью возле неработающего фонтана. Из центра мраморной чащи поднималась каменная нимфа с маленькой арфой в руках, на ее плече сидела золотохвостая птица, и Джемме вдруг сделалось спокойно и очень легко.

– Тебе бы следовало говорить иначе, – вздохнула она. – Ты бы должен сказать, что да, наверняка Сибилла Бувье ждет ребенка, а Гилберт не пропустил ни одной юбки в Марнабере и окрестностях.

– Я не буду тебе лгать просто потому, что ты мне нравишься. Потому что я хочу тебя у него забрать, – признался Андреа, – Да, фро Сомерсет дает мне повод. Просто в руки кладет. Но врать бессмысленно. И неправильно. Я не знаю, на что рассчитывает Сибилла Бувье, когда идет к нему с этой чушью. Что дракон сам себя не знает.

– На то, что я все услышу и уйду, – вздохнула Джемма. Птичка вспорхнула с плеча нимфы и была такова. Мир медленно погружался в изумрудные сумерки.

Андреа понимающе кивнул. Сейчас, с растрепанными волосами и пробивающейся щетиной, он был похож не на самого себя, а на кого-то из античных героев. Снять с него пиджак, который привез Семеониди взамен сгоревшего, завернуть в львиную шкуру, и получится настоящий Геркулас, полубог, защитник людей.

– Ты похож на Геркуласа, – вдруг сказала Джемма. – У него тоже были светлые волосы…

– Там недалеко от входа есть его статуя. Элиас привез с юга, выкупил у кого-то из коллекционеров, – Андреа говорил по-светски непринужденно, но было видно, что ему понравилось сравнение с мифическим борцом за справедливость, который с древних времен был символом мужества и силы.

Где-то совсем рядом зазвенел женский смех. Мужчина что-то произнес, весело, но неразборчиво. Должно быть, парочка искала, где уединиться. Джемме вдруг сделалось так тоскливо, что рот наполнило горечью.

– Не в этом дело, – вздохнула она. – Вся беда в том, что он стал на меня воздействовать.

Андреа понимающе усмехнулся.

– Ну прости его на этот раз. Он хотел, чтобы ты его выслушала и не ушла.

– Он сказал, что вчера кто-то воздействовал уже на него, – в груди шевельнулось что-то похожее на подступающий плач – такой, каким плачут дети, рыдая со всей болью и тоской своего маленького мира.

Андреа даже рассмеялся.

– Кто может воздействовать на дракона? Покажи мне этого человека, я костьми лягу, но привлеку его в свою команду.

– Может, его чем-то опоили, – вздохнула Джемма. Андреа вдруг сделался очень серьезным – осторожно, словно боясь спугнуть или сломать, он взял Джемму за руку и сказал:

– Даже под гипнозом человек делает только то, что ему позволяет совесть. Скажи ему – ударь соседа ножом. Он не ударит, внутренние рамки не дадут.

“Я сейчас снова разревусь, – подумала Джемма. – Весь мой мир рухнул, все, за что я держалась, чтобы не умереть в браке с Игорем, рассыпалось. Я стою на развалинах”.

– Я не знаю, что делать дальше, – призналась она. Вечер плыл мимо, зеленый и золотой, подсвеченный лучами уходящего солнца, и Джемма никогда еще не чувствовала себя настолько одинокой, настолько хрупкой и маленькой.

– Моя рациональная часть советует: “Выброси его из головы, тем более, рядом есть другой человек, которому ты искренне нравишься”, – ответил Андреа. – А вот эмоциональная считает иначе: “Если ты его любишь, то поверь ему и прости”.

Некоторое время они сидели молча. Издалека донеслась музыка – играли классическую сонату Таркавини, нежную и легкую, похожую на переливы ручейка.

– А я говорю себе, что никогда нельзя отпускать того, кто тебе дорог, – произнес Андреа. – Что если ты хочешь быть с человеком, то борись за него. Сражайся. А это я и делаю всю жизнь.

Сумерки были похожи на свернувшуюся зеленую кровь. Лицо Андреа вдруг сделалось расплывчатым, темным и очень близким.

Когда он прикоснулся губами к ее губам, Джемма откликнулась на поцелуй.

***

– Да, у Сальцхоффа своя сеть, которая моментально реагирует на все, что происходит. Даже если сам он не принимает в этом участия. Эта журналистка сегодня выступает в прямом эфире, и не успевает она выйти из здания, как дороги уже перекрывают бастующие.

Гилберт угрюмо кивнул. Главы всех драконьих семей, которые собрались у старого Эттинера, выглядели даже не обеспокоенными или озадаченными – испуганными. Примерно такими же, какими они были, когда Северный Ястреб организовал транспортный протест, и люди отказались ездить в автобусах.

Это был не просто бунт людишек, которые слишком много возомнили о себе. Это старый мир качался на волнах и мог в любой момент уйти на глубину и не подняться. Гилберт это чувствовал – как и остальные драконы, которые сейчас сидели в большой гостиной в доме бывшего министра финансов.

– Марнабер. Все города-спутники. Сервский регион. Хольтмер и окрестности. Эта зараза расползается по всей стране. Пока полиция, медики и службы спасения не присоединились, но за этим дело не станет, – Эттиннер говорил относительно спокойно, и это придавало уверенности. – Я никогда не думал, что так скажу о людях, но, друзья, мы не должны впадать в грех самоутешения, чтобы не потерять все. Страну парализует, если мы не примем меры.

Папаша Шелл, который сидел чуть в стороне от остальных, выглядел не испуганным или рассерженным – он был похож на ожившего мертвеца, который пока не понял, что умер. Перед тем, как отправляться в башню старого дракона, Гилберт оценил сводки: вечерний выпуск “Ежедневного зеркала” расхватали прямо с машин-развозчиков прессы, до киосков он так и не дошел. Допечаток было пять. Акции дома Сомерсет должны были упасть, но они росли. Запись прямого эфира Падди Кейвиварна и Джеммы крутили в новостях, и ее несколько раз просмотрело все королевство.

– Несколько дней назад, фро Уинфред, вы говорили, что люди это пыль, из которой поднимаются наши башни, – напомнил он. Старый дракон и бровью не повел.

– Говорил, да. Но только дурак будет упорствовать там, где нужно принимать меры, – парировал он. – Чем больше пыли и грязи, тем гаже из них поднимаются болезни. Грязь надо расчищать, чтобы однажды не задохнуться в ней, – Уинфред сделал паузу и посмотрел на Шелла. – Стивен, если мы все хотим выжить, то ты должен отдать сына.

Какое-то время Шелл молчал – ничего не говорил, смотрел куда-то вперед, сквозь драконов, и о его волнении говорили лишь очертания чешуи, которые проступали на правой щеке.

– Завтра твои бензовозы перекроют междугородние магистрали, – подал голос Кирк Финниган, молодой хозяин нескольких банков. Аналитики уверенно считали, что именно он будет министром финансов через несколько лет, но Гилберт сомневался, что семья Эттиннер кому-то отдаст этот пост. – Или ты считаешь, что среди водителей нет поклонников Сальцхоффа? Представляешь, что начнется, когда остановятся все фуры с поставками для магазинов? Когда медики примкнут к забастовке? А это случится, я тебя уверяю. Однажды люди сумели добиться своего, у них есть опыт победы, терпение и готовность сражаться.

“Сражайся за нее!” – вспомнил Гилберт лицо Сибиллы, искаженное гневом и яростью. В перерывах он пытался дозвониться до номера Джеммы в “Мяте”, до офиса Сальцхоффа, до его отделения по связям с общественностью, но никто не мог сказать ему, где сейчас Джемма.

– Как она сказала, “достучаться до справедливости можно только прикладами винтовок”? – ухмыльнулся Джон Фортрайт, хозяин всех портов и кораблей королевства. – Я только что из Давенгорского порта. Успокаивал, сулил манну небесную, но Сальцхофф им милее моих посулов и денег. Я не хочу дожидаться их справедливости, Стив. Она не для нас.

Лицо Шелла было похоже на восковую маску. Он представлял бензиновые реки, кровь королевства – что происходит с организмом, когда возникает тромб?

– Я сейчас обращусь, – пообещал он. – Пролечу над парой улиц, пусть там останется только пепел. Ни одна дрянь больше никогда не откроет рта. Вы все, – он поднялся со своего места, воздвигся над собравшимися, и облако искр над его головой было похоже на нимб яростного святого. – Вы все драконы! Драконы, которые испугались людишек! Мы должны не разговаривать здесь, а лететь над Марнабером и жечь этих крикунов! Мы должны были сделать это еще днем!

Он был прав, и все драконы понимали его правоту – но Гилберт видел, что им страшно. Старый Уинфред мог говорить в клубе о том, что люди пыль у подножия драконьих башен, но он первым выслал семью из столицы.

– Мы должны думать о стабильности, – отчеканил Уинфред. – Любые потрясения нам вредят, и ты это прекрасно понимаешь. Да, дракон в первую очередь думает о семье – но будет ли жива твоя семья, Стивен, когда эти муравьи вползут в наши башни? А если мы сожжем всех, то кем будем править? Пеплом?

Шелл не ответил, и Гилберт подумал, что старый Эттиннер победил. Драконы дорожат своей семьей – но еще больше они дорожат властью. В конце концов, у Стивена есть и другие дети – в отличие от Максимилиана, они ведут себя не столь разнузданно.

– Твой сын уже не в больнице, а дома, – продолжал Уинфред. – Так что отправляем туда полицию, потому что он решил добровольно сдаться. Организуем ему психиатрическое освидетельствование, пусть найдут у него что-нибудь вроде депрессии, одним словом, какое-нибудь заболевание, при котором он не осознает, что делает. Я в этом не разбираюсь, но специалисты разберутся. После суда он получит принудительное лечение в хорошей частной клинике, а не тюрьму. Выйдет через пару месяцев, когда все уляжется. Заодно пройдет чистку от кислоты.

Шелл сейчас выглядел так, словно у него вынули позвоночник. Он утратил опору не от совета старого Эттиннера – совета, который мог все исправить. Одно дело, когда о наркотической кислоте говорит человек, журналисточка, пустое место – и совсем другое, когда о том же самом упоминает дракон. Уважаемый дракон.

– Да, это успокоит людей, – сказал Гилберт, и остальные драконы закивали. – Мы победим малой кровью. Соглашайся, Стив. Спаси всех нас.

Несколько долгих минут Шелл молчал – опустился в кресло, устало рассматривал свои руки. Потом дракон победил в нем отца, и он едва слышно произнес:

– Хорошо, я сейчас позвоню домой.

Все вздохнули с облегчением – искры, что кружились над драконьими головами, начали угасать. Великий мир устоял, башни не рухнули, но Гилберт видел, что, в отличие от остальных, Эттиннер по-прежнему выглядит обеспокоенным. Старик поднялся из-за стола, прошел к диапроектору и устало проговорил:

– Это еще не все, господа. Я должен показать вам одну вещь, которая меня сегодня напугала.

Щелкнул выключатель, и кабинет погрузился во тьму. Эттиннер включил проектор, и на большом белом экране появилась фотография: яркий солнечный день, очертания фонтана, горящий человек. Сальцхофф согнулся от боли, его спина была охвачена пламенем, и старый Уинфред протянул к ней палец и сказал:

– Его спина. Посмотрите сюда. Посмотрите внимательно.

Сквозь огненное золото драконьего пламени проступала прямая белая полоса на горящей коже, словно в Сальцхоффе тоже поднимался огонь и тек навстречу чужому. По кабинету пролетела волна невнятных испуганных возгласов, а затем Итан Хеллеман, владелец нескольких сталепрокатных заводов, который все это время молча сидел в углу, спросил:

– Это что, метка? Метка святого Хорхо?

Гилберт почувствовал, как что-то ледяное ударило его в голову, почти выбивая жизнь. Эттиннер кивнул.

– Да, – откликнулся он. – Это метка. Он драконоборец.

***

Он приехал в “Мяту” в сумерках, когда летняя столица пела на все голоса и горела всеми огнями. К этому времени Гилберт успел опомниться, прийти в себя и знал: все, что он сделает сегодня вечером, повлияет на всех жителей королевства, и людей, и драконов.

Девушка за стойкой регистрации приветливо улыбнулась – увидела искру над головой и всем своим видом показала готовность услужить и обслужить. Наверняка она не выходила сегодня на улицу с поднятой рукой и растопыренными пальцами, требуя тюрьмы и суда для Максимилиана Шелла.

“Несчастный Стивен”, – подумал Гилберт и спросил:

– Фра Джемайма Эдисон в своем номере?

– Да, фро, в восьмом, – по-прежнему улыбаясь, ответила девушка. – Это на втором этаже.

– Фро Сальцхофф с ней? – Гилберту хотелось откусить себе язык за эти слова и разбить голову за мысли, которые сейчас в ней плыли. Девушка кивнула.

– Да, они пришли полчаса назад.

Гилберт выдавил из себя улыбку и пошел к лестнице на второй этаж. Откуда-то доносилось бормотание телевизора, он даже разобрал слова: “Президент в своем экстренном выступлении пытался успокоить общественность…” Да, Ларри Брук восемь лет спокойно просидел в своем кресле и хотел уйти в отставку тем добрым малым, которым был всегда, а не идиотом, который чуть не допустил гражданскую войну.

Он решил, что выбьет дверь или выжжет ее, если она заперта. Не пришлось – ее не закрыли, Гилберт повернул ручку и вошел в номер. Первым он увидел Сальцхоффа – тот успел снять пиджак, сидел на диване с низеньким бокалом бренди в руке. Джемма расположилась в кресле у окна – вынимала серьги из ушей, замерла, увидев Гилберта, и в ее глазах задымилась боль.

“Потом, – сказал себе Гилберт, – Все потом”, – и распорядился:

– Сними рубашку. Живо.

Сальцхофф вопросительно поднял бровь – если он действительно драконоборец, то сейчас может заставить Гилберта взять тот нож, которым нарезано яблоко на столе и раскромсать себе глотку. Такова власть драконоборцев, людей, которым дана величайшая сила побеждать огонь и мощь драконов.

Драконоборец прикажет – и дракон сорвется с башни, не раскрывая крыльев, и разобьется о землю.

Драконоборец захочет – и дракон приведет ему своих детей и сам сожжет их заживо.

“Вот так ты и подложил под меня Сибиллу”, – подумал Гилберт, и искр над головой прибавилось.

В мире нет ничего сильнее и могущественнее дракона. Но однажды появляется драконоборец – человек, способный сокрушить зверя и защитить людей от чудовища. Его не остановить. Не укротить. Он та сила, которой невозможно сопротивляться.

“Он наш рок, – сказал Уинфред, выключая диапроектор. – И сейчас мы должны решить, что делать, пока он не приказал нам поубивать друг друга. Приказу драконоборца не сможет сопротивляться ни один дракон. Такова судьба. Такова наша участь, и она будет ужасной, если мы не придем к соглашению”.

– Зачем? – поинтересовался Андреа. – Хочешь доделать то, что не доделал младший Шелл?

Серьги задрожали в пальцах Джеммы.

– Живо, – повторил Гилберт, надеясь, что у него будет время дохнуть пламенем, пока он снова не потеряет себя. Сальцхофф пожал плечами и принялся расстегивать пуговицы.

– Элиас гений, конечно, – рубашка легла на диван и, словно дразня себя, Гилберт подумал, что сегодня Сальцхофф собирался ее снять при других обстоятельствах. – Я теперь как новенький. Что еще нужно сделать?

– Спину покажи.

Андреа встал, повернулся к нему спиной, и на какой-то миг Гилберту стало легко – примерно так же, как в день его первого обращения, когда он поднялся в небо. Спина Сальцхоффа была совершенно чистой. Метка драконоборца проступала всегда, даже если ее носитель горел, и как-то замаскировать ее или спрятать было нельзя.

Сейчас метки не было. Обычная кожа обычного человека. Элиас Семеониди, фармацевтический король, совершил чудо – ни следа от драконьего пламени. Ни следа метки святого Хорхо, которая проступила бы даже через новую кожу.

– Я все понял, одевайся, – бросил Гилберт и, пройдя к телефону, набрал номер старого Уинфреда. Тот ответил после первого же гудка, и Гилберт сказал: – Метки нет. Он не драконоборец.

Старый дракон вздохнул с облегчением.

– Ты уверен? – спросил он.

– Уверен. Скорее всего, это был дефект пленки.

Гилберт почти чувствовал, как с плеч падает горный хребет. Андреа Сальцхофф был всего лишь человеком – пусть фанатичным, пусть готовым добиться своего любой ценой – но он не был хтоническим ужасом, которым драконьи матери пугали детей.

А с человеком можно справиться. С любым человеком.

– Хорошо. Тогда обсуди с ним все… и перезвони мне, – ответил Уинфред. Гилберт повесил трубку и только теперь понял, что все это время Джемма почти не дышала. Она казалась призраком, тенью самой себя, и у него сжалось сердце от тоски.

Гилберт обернулся от телефона – Сальцхофф застегивал рубашку – и сказал, как припечатал:

– Драконы тебя приговорили. Стивен Шелл говорил, что это надо было сделать раньше. Нет человека, который мутит воду – нет проблем.

Левая бровь Северного Ястреба едва заметно дрогнула, словно он ожидал именно этого – и удивился, что драконы вынесли ему приговор только сейчас. Джемма вздохнула – она по-прежнему молчала, смотрела куда-то не на Гилберта, а сквозь него, и он спросил себя: смогут ли они когда-нибудь поговорить, как прежде? Смогут ли сблизиться снова?

– Но на твое счастье драконы все-таки не идиоты, – продолжал Гилберт. Сальцхофф снова взял свой стакан, но пить не стал. Джемма молчала. – Никто не хочет править на развалинах. Никому не нужны бензовозы Шелла, которые перекрывают трассы, никто не ждет гражданской войны. Нам нужен мир и покой, нам нужны наши деньги и наши башни.

– И тебя отрядили переговорщиком, – откликнулся Андреа. – Потому что вы хотите не воевать со мной, а купить меня.

Гилберт кивнул. Андреа Сальцхофф был силой, которая сегодня показала самый свой краешек – и ее надо было приручить, удержать, набросить узду и подчинить. Он хотел надеяться, что сможет это сделать.

– Верно, хотим. Ты собирался пойти на выборы самовыдвиженцем, так?

Сальцхофф кивнул. Гилберт перевел взгляд на Джемму – она не смотрела на него. “Поверь мне, – подумал он так, словно она могла услышать его мысль. – Просто поверь, что я тебя люблю, что ничего не изменилось”.

– Так, – кивнул Сальцхофф, и в его глазах появился мягкий блеск. – Собирался и пойду.

– Мы понимаем, что будет, если ты не победишь. Если мы подтасуем результаты и выведем того, кто нам нужен, как вывели старину Ларри. То, что сейчас происходит на улицах, покажется даже не разминкой. Так, пустячок. Кстати, – Гилберт посмотрел на часы. – Младшего Шелла сейчас забирает полиция. Он добровольно сдался властям.

– Сдался? – переспросила Джемма. Гилберт обернулся к ней – она смотрела с ужасом и надеждой. Вспомнилось, какой бывшая драконья доля была сегодня в студии Падди Кейвиварна – ее переполняло пламя.

– Да. Мы единогласно решили, что Шелл отдает сына правосудию. Когда что-то угрожает драконам, они принимают правильные шаги, – ответил Гилберт и посмотрел на Сальцхоффа. Не драконоборца – просто фанатичного политикана, и слава Господу и всем святым его. – И мы решили, что для стабильности нашего мира нам нужен ты. Убить тебя? Да, Итан Хеллеман сразу сказал, что нет человека – нет проблемы.

Сальцхофф рассмеялся. Поднялся с дивана, плеснул бренди в стакан, протянул Гилберту – выпивку пришлось взять.

– Остальные главы семей, – Гилберт вздохнул, сделал паузу, прикидывая, как лучше рассказать о той сваре, что разразилась в доме Эттиннера. – Так вот, остальные понимают, что ты просто фигурка на вершине пирамиды. Снять тебя – так на твое место, например, встанет Джемайма Эдисон.

Он старался говорить спокойно, но на этом месте голос дрогнул – едва уловимо, но Сальцхофф это заметил.

– Мир изменился, – продолжал Гилберт. – Я понял это раньше, чем остальные. Мир изменился, и нам всем надо жить в нем. Пусть не как прежде, но хорошо.

– И вы решили, – с пугающей вкрадчивостью осведомился Андреа, – что я вам буду в этом помогать? Что не разрушу ваши башни, что буду послушной фигуркой на троне, пока вы сжигаете людей заживо?

Он не изменился в лице, но Гилберт чувствовал, как в Северном Ястребе пульсирует ненависть – лютая, ненасытная, неутешная, та, которая привела его сюда. Ненависть к драконам была самой его сутью, и Гилберт знал, как ее можно утолить.

– Будешь, – отчеканил Гилберт. – Мы знаем, почему ты все это делаешь. И мы отдадим тебе дракона, который убил твою жену. Делай с ним все, что сочтешь нужным – а потом будь умницей. И мы поладим.

Глава 7

Какое-то время Андреа молчал. Потом он прошел к окну, уставился на залитый огнями Марнабер, и Джемма подумала, что ему было бы легче, если бы он сейчас напился.

Теперь она поняла, почему Андреа пошел в политику, почему так хотел сокрушить драконьи башни. Он утратил женщину, которую любил – Джемма невольно задалась вопросом, что Гилберт делал бы на его месте.

На Гилберта было больно смотреть. Его переполняло отчаяние – тлело в глазах, поднималось огненным облаком искр над головой.

Джемме хотелось поговорить с ним – но она не знала, сможет ли вымолвить хоть слово.

Драконоборец. Драконы тебя приговорили.

Как и все люди, она читала сказки о драконоборцах. Последним и самым могущественным был святой Хорхо, сокрушитель змея – во всех церквях были его иконы, возле них теплились лампады, и люди молились своему древнему заступнику об избавлении от несправедливости. Хорхо был жесток – его житие с подробнейшим описанием истребления драконов ничем не отличалось от романа ужасов. Женщины, дети, старики – ему было безразлично, кто перед ним. Он поставил себе цель истребить драконий род и вполне успешно ее выполнял – но к людям Хорхо всегда был бесконечно добр. Он исцелял больных и даже однажды воскресил мертвеца, горячо помолившись возле гроба…

Драконоборцы были сказкой, легендой – но, как оказалось, драконы отнеслись к ней всерьез.

– Шарлотт в тот день просто шла по улице домой, – негромко, но отчетливо проговорил Андреа. – Драконья машина обдала ее водой из лужи, она возмутилась… – он посмотрел в бренди в своем стакане, и Джемма словно наяву увидела то, что случилось потом. – Дракон вышел и сказал, что это не беда, сейчас он высушит ее. У меня в тот день было заседание в суде, я защищал какого-то дурачка, сейчас даже не скажу, как его звали. Помню, как мне позвонили, как я бежал через город. Пепел и кости в пепле, вот все, что от нее осталось.

Он говорил очень ровно. Очень спокойно. Вся его боль уже отболела, перегнила, превратилась в ровное пламя, которое вело Андреа Сальцхоффа все это время. Джемме захотелось дотронуться до него. Просто чтобы убедиться в том, что он все еще жив. Что не умер в тот день, когда увидел, что сделали с Шарлотт.

Они были молоды, сильны и красивы. Они жили – а потом пришел драконий огонь, и Андреа Сальцхофф погиб вместе с той, которую любил.

– Его судили? – спросила Джемма, прекрасно понимая, каким будет ответ.

– Да ну брось ты. Судить дракона за смерть человека? Мне выплатили компенсацию, чтобы я не поднимал шума. – усмехнулся Андреа. – И я ее пропил. Из адвокатской конторы меня предсказуемо уволили… и все завертелось.

– Ты можешь мне не верить, – произнес Гилберт, – но я искренне тебе соболезную. Я разделяю твое горе и понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь. Мы отдаем тебе Джереми Уилкока, убийцу твоей жены. Делай с ним, что хочешь. Можешь посадить на цепь у себя в подвале, можешь зажарить с луком и съесть, неважно. Ты хочешь отомстить дракону – так отомсти тому, кто перед тобой виноват, а не всем нам разом.

– Джереми Уилкок переехал в Барахайт, – Андреа обернулся от окна, и Джемма убедилась, что он выглядит спокойным. – Греется у теплого моря.

Гилберт только плечами пожал.

– Думаешь, мы его тебе не привезем? Привезем. Отомсти своему дракону и живи мирно и спокойно с остальными.

Некоторое время Андреа молчал, потом вздохнул и протянул Гилберту руку.

– Договорились. Я с вами.

“Насколько же он хотел отомстить все это время, если решил-таки заключить с драконами союз”, – подумала Джемма. Гилберт и Андреа обменялись рукопожатием, а потом Северный Ястреб произнес:

– Ладно, тогда оставлю вас. Джейм, до завтра, – он посмотрел на Джемму, и в его глазах мелькнули мягкие, почти драконьи искры. Губы до сих пор горели от поцелуя – когда они ехали из сада в “Мяту”, то Джемма не знала, как теперь будет смотреть в глаза Гилберту. Она сердито осаживала себя – при чем тут Гилберт, Сибилла Бувье ждет от него ребенка! – и все равно чувствовала, что изменяет, даже не ему, а чему-то глубокому и чистому в самой себе.

– До завтра, – откликнулась она. Когда Андреа вышел из номера, то Гилберт запер дверь, обернулся, и Джемма ощутила, как на нее накатывает волна вязкой покорности, полностью лишая даже мысли о сопротивлении, делая послушной и мягкой, растворяя в себе.

Сейчас она слишком устала, чтобы сбросить драконье притяжение. Просто поднялась, сделала несколько шагов и вместе с Гилбертом села на диван. Он взял Джемму за руку и хмуро произнес:

– Мне неприятно это с тобой делать. Я сейчас просто переступаю через себя. Но ты выслушаешь меня и никуда не уйдешь.

***

Этот день вымотал его, выпил все силы, высушил. Слишком много всего случилось. Тело умоляло об отдыхе, разум был ясным и злым, и этот контраст напоминал Гилберту о драконьем гриппе.

Джемма смотрела на него мягким умиротворенным взглядом, и лишь в глубине, за тихой покорностью, по-прежнему горел тот огонь, который сегодня вспыхнул в ней в студии Падди Кейвиварна, и Гилберт не хотел, чтобы он погас.

– Это ненадолго, – пообещал он. Взял Джемму за руку – пальцы были прохладными и сухими. – Но я должен все рассказать, и ты меня не перебьешь и не уйдешь. Господом клянусь, это правда.

– Хорошо, – едва слышно прошелестела Джемма. Гилберту подумалось, что она его не простит за это внушение, за эту кукольную покорность. Что ж, так тому и быть.

– Я не изменял тебе, – повторил он то же, что говорил ей сегодня в здании телецентра. – На меня повлияли примерно так же, как я влияю на тебя сейчас. Механизм сходный, я не знаю, кто это сделал, но я узнаю, и ему это не понравится. Джемма, поверь. Я люблю тебя. Как только ты вернулась в Марнабер, я сразу же оставил все остальное в прошлом.

Джемма кивнула. В глазах появился влажный блеск, словно она хотела заплакать, но внушение не позволяло. Оно вообще не позволяет лишних эмоций, иначе психика перегорит, и на выходе получишь не человека, а растение.

Гилберт прекрасно это понимал.

– Теперь что касается Сибиллы Бувье. Да, она была моей любовницей, – Гилберту хотелось вырвать себе язык за эти слова. – Ключевое слово “была”, я даже мысли не допускал о каких-то других отношениях, когда ты вернулась. Кроме тебя, мне никто не нужен.

Он не знал, как сказать об этом правильно. Как вынуть из груди душу, показать Джемме, чтобы она поняла, чтобы поверила, чтобы не смотрела так, как сегодня, когда уходила прочь, а Сибилла торжествовала.

– И это не мой ребенок. Во-первых, я всегда забочусь о том, чтобы таких сюрпризов не было, – произнес Гилберт, понимая, что сейчас, в эту минуту, просто сокрушает все хорошее и живое, что было между ними. Джемма не простит его за это внушение – но она и без этого не прощала. А так хотя бы выслушает. – А во-вторых, я бы знал об этом раньше любых тестов. Я тебе уже говорил об этом сегодня и повторю еще раз. Я не лгу, Джемма. Господом клянусь, не лгу. Я люблю тебя.

Он убрал внушение – осторожно, словно снял тонкую ткань, наброшенную на девичью голову. Несколько мгновений, пока туман морока утекал из глаз Джеммы, она смотрела на него мягко и безмысленно, а потом ее взгляд заволокло слезами. Гилберт обнял ее за плечи, привлек к себе, начал говорить что-то негромкое и бессмысленное, то, что говорят детям, чтобы успокоить.

– Прости меня, – сказал он. – Прости, Джемма, прости.

Она всхлипнула. Провела по лицу, стирая слезы. От ее волос пахло цветами, нежностью, травами, человеком, с которым она сегодня сидела рядом. “Неважно, – подумал Гилберт. – Все это уже не имеет значения. Важны только мы”.

– Платье, – произнес Гилберт. Джемма удивленно посмотрела на него, словно не могла понять, что он имеет в виду. – Платье, в котором ты была вчера. Где оно?

– В сумке с вещами, – ответила Джемма. – Зачем оно тебе?

– Переодевайся, – приказал Гилберт и поднялся с дивана. Джемма тоже встала – теперь в ней вновь был виден тот огонь, который наполнял ее сегодня в прямом эфире. – Переодевайся и поехали отсюда. У нас мало времени.

Времени и в самом деле было немного – и Гилберт больше не собирался его терять. Он купил кольца вчера утром – положил коробку в карман, и сейчас, когда прикоснулся к ней, бархатный ларчик показался ему сундуком с сокровищами.

Он боялся, что Джемма будет спорить, и не знал, что будет делать, если получит решительный отказ – отказ был предсказуем после Сибиллы в его объятиях и новостей о ее ребенке. “Разбирайтесь со своей личной жизнью, фро Сомерсет, и оставьте меня в покое” – так могла бы сказать Джемма, но она лишь прошла к двери, которая вела в спальню, и спросила:

– И что мы будем делать?

В ее голосе не было ни ненависти, ни неприязни – и пусть Гилберт не услышал в нем особенного тепла, это его не напугало. Джемма вышла, вынесла платье – такое воздушное и чистое вчера вечером, сейчас оно было похоже на старую линялую тряпку.

Ну и пусть. Он улыбнулся.

– Сделаем то, что должны были сделать много лет назад, – ответил Гилберт и спросил: – Фра Джемайма, вы окажете мне честь и станете моей женой?

Лицо Джеммы дрогнуло, словно она вновь готова была заплакать. Все, что случилось за эти невыносимые сутки, рухнуло и рассыпалось. Гилберт не знал, где находится, в номере отеля или у себя дома много лет назад – залитый утренним солнцем, он смотрел на Джемму, видя мраморного ангела в очертаниях ее лица и развороте плеч.

– А драконы? – спросила она.

– Плевать на драконов. Плевать на все, важны только мы, – ответил Гилберт. – Жаль, что я не сказал тебе этого раньше.

Джемма вздохнула. Зажмурилась – слезы снова брызнули.

– Да, Гил, – услышал он, и над головой поднялось такое облако искр, что Гилберт даже испугался – не спалить бы гостиницу. – Да, я согласна.

***

Платье казалось Джемме опороченным. Закрыв за собой дверь в спальню, она вынула из шкафа другое – светлое, с юбкой-колокольчиком – и, неожиданно выпустив его из рук, опустилась на край кровати почти без сил.

“Гил, я тебя люблю, – подумала она, – но ты разрушишь свою жизнь”.

Наверняка Гилберт Сомерсет попробует сохранить в тайне свою свадьбу, но это не то шило, которое можно утаить в мешке. А когда все узнают, что он, дракон, хозяин всей прессы королевства, женился на бывшей драконьей доле своей семьи, то скандал будет колоссальный.

“Знаешь, почему фро Сомерсет решил меня продвигать? Только потому, что я способен сокрушить власть драконов. Тогда вы смогли бы пожениться, и никто при этом не корчил бы рож на ваш счет”, – вспомнила она слова Андреа, сказанные сегодня днем. Нет, власть драконов несокрушима – но Гилберт прав, времена меняются.

Кто она для него? Любимая женщина – или возможность приблизиться к людям, стать для них своим, получить выгоду?

Джеммой вдруг овладело горячее желание поступить так, как хочется ей, а не требует жизнь – похожее чувство она испытывала в студии Падди Кейвиварна. Мужчина и женщина могут любить друг друга. Могут пожениться. И неважно, что он дракон, а она бывшая драконья доля. Совершенно неважно.

Есть законы и правила. И есть любовь, которая выше любого закона и сильнее драконьего пламени.

Джемма сбросила платье, которое еще хранило отпечаток тепла Андреа Сальцхоффа, его прикосновение. Переоделась, махнула расческой по волосам; для свадьбы нужна шляпка с вуалью, когда она выходила замуж в первый раз, то у нее как раз была такая шляпка-таблетка – Игорь сбил ее одним ударом, когда они вошли в дом, вернувшись со свадебной церемонии. О том, что случилось потом, Джемма не хотела вспоминать.

Прикрыв глаза, она вздохнула – потом поправила одну из складок пышной юбки и вышла в гостиную так, как прыгают в ледяную воду. Гилберт поднялся навстречу, и Джемма удивленно поняла, что всегда этого хотела: чтобы они смотрели друг на друга вот так, чтобы поехали в церковь и больше не расставались.

– Ты красивая, – сказал Гилберт и рассмеялся. Махнул рукой. – Нет, не умею я говорить комплименты. Никогда не было нужды, но… ты самая красивая, Джемма.

Джемма подошла к нему. Взяла за руку. Когда-то в другой жизни, в которой муж-садист избивал ее за то, что она была драконьей долей, Джемма вспоминала Гилберта – парня в белой рубашке, студенческой клетчатой безрукавке и джинсах, парня, который смотрел на нее так, словно она имела значение. Это воспоминание было тем, что помогало выжить.

Когда они вышли из гостиницы, то столицей окончательно завладели сумерки – густые, сиренево-золотые. Дорога до церкви заняла полчаса – Гилберт был за рулем, Джемма сидела рядом, смотрела в окно на проплывающий мимо город, и никто не произнес ни слова.

“Я твоя невеста”, – подумала она, когда автомобиль остановился на парковке рядом со старым храмом – сейчас, почти в темноте, он был похож не на создание рук людских, а на скалу, причудливо обтесанную дождями и ветром. Но вот за открытыми дверями мелькнули огоньки свечей, над головой Гилберта проплыли искры, и храм ожил – Джемма даже услышала далекое, едва различимое пение.

– Идем? – спросил Гилберт, взяв ее за руку. Молодой служка, дремавший за дверями с газетой в руке, встрепенулся при их появлении, поднял голову; “Срочно: Максимилиан Шелл сдался властям!” – прочла Джемма заголовок.

Можно ли считать справедливость свадебным подарком?

– Мы хотим пожениться, – сообщил Гилберт, протягивая служке крупные купюры и их с Джеммой паспорта. – Прямо сейчас.

Паренек оценил сумму, уважительно кивнул и ответил:

– Вы проходите, я сейчас позову отца Эрнесто.

Храм был похож на темную пещеру, едва озаренную светом – или утробу, из которой предстояло родиться новой жизни. Стоя рядом с Гилбертом и глядя на лица святых на иконах, которые выплывали из сумрака, словно из глубин сна, Джемма знала, что выйдет отсюда совсем другой.

Это было смертью и рождением заново. Это было тайной.

– Дракон? – донесся издалека удивленный голос. – И человеческая женщина? Мне никто не поверит.

Гилберт негромко рассмеялся. Святой Хорхо, который поражал копьем змея на огромной иконе, выглядел так, словно не мог взять в толк, как это дракон смеет тут появляться. Джемма вспомнила, как Андреа разделся, чтобы показать спину без метки драконоборца, и ей сделалось тревожно.

Появился священник, торопливо поправляя красную ленту на груди, знак своей призванности к богу. Тоже молодой, чуть старше Гилберта, он выглядел по-настоящему изумленным.

– Действительно дракон, – сказал он, кивнув в сторону искр над головой Гилберта. – Тут нет защиты от огня, не спалите нас.

– Не спалю, – улыбнулся Гилберт. – Мы хотим пожениться, святой отец.

Священник вздохнул, собираясь с духом.

– Хорошо, – кивнул он, и Джемма растерянно поняла, что церемония уже началась, что служка сейчас заполняет брачные документы, что через несколько минут она станет женой того юноши, который однажды сказал, что ей нечего бояться. – Дети мои, ваше решение вступить в брак осознанное, принятое без давления и насилия, наполненное любовью, уважением и терпением?

– Да, – твердо ответил Гилберт, и Джемма откликнулась: – Да.

Святой Хорхо смотрел внимательно и твердо. Мир готов был сгореть в драконьем пламени.

– Тогда скажи мне, Гилберт Сомерсет. Берешь ли ты в жены эту женщину, Джемайму Эдисон, что перед тобой? Клянешься ли любить ее, оберегать и заботиться во всех горестях и разделять любое счастье, пока не разлучит вас Господь?

– Беру и клянусь, – к искрам над головой Гилберта присоединились новые. Драконий огонь озарял храм, и от этого света было не страшно, а тепло.

– Хорошо, – священник обернулся к Джемме и спросил: – Скажи мне теперь ты, Джемайма Эдисон. Берешь ли ты в мужья этого дракона, Гилберта Сомерсета, что перед тобой? Клянешься ли любить его, оберегать и заботиться во всех горестях и разделять любое счастье, пока не разлучит вас Господь?

– Беру и клянусь, – ответила Джемма. Когда в прошлый раз она говорила эти слова, то они затянули ее в ледяное смрадное болото. А теперь ей казалось, что она поднимается в небо на невидимых крыльях, и больше нет ничего, кроме бесчисленных звезд, надежды и нежности.

– Тогда властью, данной мне Господом нашим, я объявляю вас мужем и женой, – произнес священник, а потом добавил уже от себя: – Пусть Господь, который сосчитал звезды, волны и все дыхание мира, сделает дни ваши бесчисленными и наполненными любовью.

Джемма узнала эти слова: они были перефразированной молитвой святого Хорхо.

– Спасибо, – ответила она. – Пусть так и будет.

***

Когда Гилберт проснулся, Джемма еще спала. Золотой ободок кольца на ее безымянном пальце притягивал взгляд – Гилберт дотронулся до него и сказал себе: она моя жена. Джемма не проснулась – выбравшись из-под одеяла, Гилберт набросил на плечи халат и бесшумно вышел из спальни.

Клайв как обычно сидел в гостиной на первом этаже – его рабочий день начинался в шесть утра, но сегодня помощник пришел в половине шестого. Гилберт спустился к нему, отметил, что парень необычно бледен, и приказал:

– Рассказывайте.

– Все спокойно, – ответил Клайв. – Максимилиана Шелла вчера вечером привезли в тюрьму святого Антония. Сегодня первое слушание и психиатрическое освидетельствование.

Тюрьма святого Антония была легендарным местом, которое славилось суровостью содержания заключенных, но Гилберт не сомневался, что Стивен уже сегодня добьется перевода сына из тамошних каменных мешков туда, где поспокойнее. Больница с мягкими стенами в палатах покажется парню курортом.

– Народ разошелся с улиц, – продолжал Клайв. – Какие-то особо упорные всю ночь проторчали у святого Антония, но сейчас тоже расходятся. Из офиса Сальцхоффа пришла информация, что сегодня он будет выступать. По всей вероятности, расскажет о своем ранении и том, что собирается баллотироваться в президенты.

Гилберт кивнул и заметил:

– Вам бы отдохнуть, Клайв. Вы бледны.

Помощник едва заметно нахмурился, словно не до конца понял, о чем ему сказали.

– Да, – ответил он. – Да, спасибо. Фро Сомерсет, не сочтите мой вопрос вторжением в вашу личную жизнь, но это правда? То, что вчера вы вступили в брак с человеческой женщиной?

Гилберт улыбнулся. Быстро же расходятся новости в столице, впрочем, кто бы в этом сомневался. Сейчас все драконы, мягко говоря, возмущены. Младшая дочь фра Вивьен рвет и мечет вместе с матушкой – Гилберт не давал им повода, но они решили, что смогут с ним породниться.

– Да, – ответил он, – это правда, но я не собираюсь писать об этом в “Ярмарке тщеславия”.

– Напрасно, – нахмурился Клайв. – Это очень бы вам помогло, когда все начнется.

– Начнется что? – этот разговор не нравился Гилберту. Он уходил в какую-то опасную сторону – на мгновение Гилберту почудилось, что он бредет по болоту, вязнет в бурой жиже.

– Когда фро Сальцхофф станет президентом, – ответил Клайв, словно досадуя на недогадливость начальника, – начнется совсем другая жизнь. И то, что вы, дракон, но с людьми, сыграет вам на руку. Очень сильно сыграет.

“Он так бледен потому, что впервые говорит со мной не как со своим боссом, а как с таким же человеком, – подумал Гилберт. – И ему от этого страшно”.

– И напрасно вы так сказали про “Ярмарку тщеславия”, – продолжал Клайв. – Об этом надо написать во всех газетах и журналах. Это огромный шаг для всех нас.

“Маленький шажок для дракона, но огромный шаг для мира”, – мысленно усмехнулся Гилберт.

– Тогда драконы меня сегодня же разорвут, – ответил он. Клайв только рукой махнул.

– Сколько драконов читает газеты? И сколько людей? Вам нечего бояться, что спонсоры от вас отвернутся, вы сам себе спонсор, – Гилберт подумал, что парень обнаглел от радости. – Но если вы покажете миру, что любовь имеет значение, а не ваша суть, то… – он осекся, словно понял, сколько всего уже наговорил боссу. Сумеет ли сохранить работу после этого?

“Сумеет, – подумал Гилберт. – Он прав. Все это время акции росли и сейчас не упадут”.

– Что с расписанием? – спросил он. – Выкроим четверть часа для Фрейи Смит?

Фрейя Смит была легендой профессии – ее статьи в журналах зачитывали до дыр, она писала с поистине дворянским достоинством и по-уличному захватывающе. Попасть к ней на интервью мечтали все, и люди, и драконы – Гилберт ощутил золотой запах денег.

– Конечно. По такому поводу она к вам в любое время дня и ночи прибежит, – ответил Клайв, и Гилберт услышал, как открывается дверь.

– Нет, ты меня пропустишь! – голос Сибиллы был переполнен льдом. – Я хочу посмотреть ему в глаза!

Да, новости разносятся быстро. Гилберт обернулся – Сибилла, которая ворвалась в его дом, выглядела яростной фурией, какой-то богиней мщения за поруганную девичью честь. На мгновение Гилберту даже показалось, что на ней дымится одежда, а над головой кружат искры.

Ему сделалось холодно – и тотчас же бросило в жар.

– Я не могу понять только одно, Гил, – сказала Сибилла свистящим шепотом, и свет, который сейчас ее наполнял, был нестерпим для драконьего глаза. – Ты все равно женился на человеческой женщине. Не на какой-нибудь драконьей принцесске из приличной семьи. Я не понимаю, Гил, почему не я.

Гилберту захотелось рассмеяться. Почему не Сибилла – и правда, почему?

– Потому, что я тебя не люблю и никогда не любил, – устало ответил он. День начинался со скандала, продолжится новыми сварами  и склоками, и надо было как-то выстоять в нем. – Потому что ты лезла ко мне в постель с упорством, достойным лучшего применения. И потому, что ты мне лжешь и…

Он внезапно ощутил дуновение огня – далекое, едва различимое. Язык пламени поднялся, упал – огненная суть Гилберта потянулась к нему и отпрянула, не узнав.

Отец говорил, что все драконы чувствуют свое дитя – между ними протягивается огненная нить, которая разорвется, только если умрет один из них. Нить была – Гилберт видел ее, тонкую и золотую среди мрака, но она уходила не к нему, а куда-то дальше. Он просто видел, что она была, вот и все.

Гилберт неожиданно понял, что покрыт потом с ног до головы, словно его окатили водой из ведра. Облегчение было настолько глубоким, что он с трудом держался на ногах. В Сибилле был огонь, она действительно носила драконье дитя – да, окучивая Гилберта, она могла спать с каким-то другим драконом, но Сомерсет был для нее куском полакомее. Должно быть, Гилберт изменился в лице, потому что Сибилла торжествующе вскинула голову и припечатала:

– Ты чувствуешь. Ты чувствуешь его, Гил, и не говори мне, что это не так. Не смей мне лгать.

– Клайв, помогите фрин Бувье найти выход, – прозвучал в гостиной новый голос. Джемма уже успела привести себя в порядок, надеть то платье в котором вчера была в церкви, и Гилберт смотрел на нее и видел настоящую хозяйку своего дома. Единственную настоящую женщину в своей жизни. От нее тоже шел свет, и Сибилла вдруг осеклась, сделала шаг назад.

– Как ты будешь жить, зная, что он бросил своего ребенка? – спросила Сибилла, глядя в глаза Джемме, и ее взгляд был похож на пощечину. Гилберт машинально отметил, что зазвонил телефон – кто бы это в такую рань? Клайв ответил на звонок.

– Поищите его отца в другом месте, фрин Бувье, – посоветовала Джемма, и в ней вдруг показалось что-то от Андреа Сальцхоффа – твердое, непробиваемое. – Всего доброго.

Появились слуги – Сибилла обернулась на них, поняла, что еще немного, и ее отсюда выволокут за волосы, и негромко, но отчетливо проговорила:

– Однажды он и тебя выбросит из своей жизни. Однажды ты будешь чувствовать то же, что и я.

Больше она не сказала ничего – покинула дом, и эхо ее шагов отдалось от чердака до подвала. Клайв испуганно прижал телефонную трубку к груди и произнес:

– Фро Сомерсет… Только что позвонили: фро Эттиннер покончил с собой. Обратился, поджег свой дом и бросился в огонь с неба.

***

Горело знатно.

От старинного особняка семьи Эттиннер в Приречном районе столицы сейчас остались лишь развалины. Казалось, дом разбомбили; огромная туша яшера лежала там, где раньше была гостиная. Черные остатки крыльев, раскинувшихся над пеплом, укутывали бывший дом, словно саван.

Восемь пожарных машин сделали все, что могли, чтобы огонь не перекинулся на другие здания на улице. Сейчас пожарные сворачивали шланги и готовились уезжать: в дело вступали следователи, но им практически нечего было изучать.

– И мы ведем прямой репортаж от дома бывшего министра финансов фро Уинфреда Эттинера, – корреспондент старался говорить со строгим сочувствием в голосе, но в его глазах так и прыгали бесенята. – По словам очевидцев фро Эттинер рано утром разбудил слуг и приказал им выйти из дома. После этого он обратился, несколько раз дохнул пламенем на свой дом и бросился в огонь с неба.

Очевидцы самоубийства старого дракона, слуги в исподнем, которых Уинфред поднял с кровати, стояли чуть поодаль. Оператор перевел камеру на них, и Гилберт подумал, что вся жизнь это шоу, а смерть сам бог велел показать по телевизору. Он смотрел на обугленные останки Эттиннера, на белые дуги костей, что проступали из гари, и сомневался, что когда-нибудь сможет выйти из машины.

Запах сгоревшего мяса был отвратителен. Он выворачивал наизнанку не желудок – саму душу.

Если бы не Джемма, которая сидела рядом и держала Гилберта за руку, он бы заплакал. Смерть старого дракона показала ему, что и он тоже смертен. Это он сейчас мог бы лежать на развалинах своего дома грудой сожженной плоти.

– Драконы не убивают себя, – едва слышно произнес Гилберт, и ему внезапно подумалось: шикарный инфоповод. Никто сейчас и не вспомнит о нашей свадьбе. Спасибо, фро Эттиннер. – Я не знаю, что должно было случиться, чтобы он поступил так.

Джемма понимающе кивнула. Ей не за что было любить старика, но она сочувствовала Гилберту.

– Вы дружили, – сказала она. Гилберт горько усмехнулся.

– Дружили. Знаешь, на что это сейчас похоже? На архаическое жертвоприношение. Когда люди еще лазали по деревьям, драконы обязательно убивали кого-то из своих на свадьбах. Обычно старика или больного ребенка. Якобы так семейная жизнь будет крепче.

Ужасно, правда? Драконы отказались от этого обычая в Темные годы чумы, но сейчас вот Эттинер почему-то о нем вспомнил. И бросился в огонь, чтобы так почтить их с Джеммой свадьбу. Гилберту захотелось рассмеяться, но он лишь поднес руку к глазам – выступили слезы. Джемма погладила его по плечу.

– Если хочешь, давай уедем отсюда, – сказала она. – Мы уже ничем ему не поможем.

– Я не верю, что он убил себя, – произнес Гилберт. Высоко-высоко он увидел золотые искры – летели дети и внуки старого ящера, которых он вчера отправил из города. – Его заставили это сделать… так же, как заставили меня в тот вечер.

Он не договорил, сгусток тошноты шевельнулся во рту. Дальше оставаться здесь было незачем. Корреспондент по-прежнему вел прямой эфир, рассказывая о том, сколько благ принес королевству старый Эттиннер на посту министра финансов. Следователи лазали по обгорелым развалинам.

– Кто может так поступить с драконом? – спросила Джемма. Она сидела рядом, напряженная и прямая, натянутая струна. – Драконоборец? Да. Но спина у Андреа чистая, ты сам видел.

Андреа, подумал Гилберт, выводя автомобиль из парковочного кармана на улицу. Андреа, ну конечно. Сальцхофф был обычным человеком, пусть фанатичным и наглым, пусть без краев и берегов, но он никогда не заставил бы дракона покончить с собой.

По спине кто-то вел ледяным пальцем. Если есть сила, способная расправляться с драконами, венцом природы, то сколько осталось самому Гилберту? Что, если сегодня вечером он выведет слуг из дома, а потом убьет себя, как и папаша Уинфред, не в силах сопротивляться чужой властной воле?

– Кому вообще это выгодно? – продолжала размышлять Джемма, и Гилберт посмотрел на нее с благодарностью. Если бы ее здесь не было, если бы она не поддерживала его каждым взглядом, каждым движением, то отчаяние сделалось бы беспросветным. – Если это преднамеренное убийство? У него были враги?

Гилберт усмехнулся. Они выехали из Приречного на Большой проспект – справа мелькнули пестрые крыши Нижнего города, и Гилберт невольно подумал, что у людей сегодня праздник. Смерть старого дракона обрадует их сильнее наступления нового года. Да и Андреа Сальцхофф будет доволен.

Он смирил свою ненависть, потому что ему это было выгодно. Но смирить – не значит отказаться.

– Ты сможешь сделать для меня одну вещь? – ответил Гилберт вопросом на вопрос.

– Какую?

– По твоей работе, – на тротуаре сидела стайка детей: в руках одного из них был бумажный дракон, и мальчишки чиркали спичками, пытаясь его поджечь. Гилберт брезгливо отвернулся. Да, люди уже веселятся – так же будут веселиться и радоваться, если и он умрет. – Ты ведь сегодня встречаешься с Сальцхоффом?

Джемма кивнула – кажется, она поняла, о чем именно Гилберт собирался попросить, и ей это не нравилось.

– Да. Я на него работаю.

Протянув руку, Гилберт вынул из бардачка крохотный, тщательно запечатанный пузырек, протянул Джемме – она не взяла. Посмотрела на Гилберта так, словно он предлагал ей стать убийцей и протягивал оружие.

В каком-то смысле так и было.

– Добавь ему три капли в кофе, это проявит защитную магию, если она на нем есть. Ничего страшного, у него просто вспыхнет рубашка, когда метка проявится, – объяснил он. – Уинфред не стал бы убивать себя, значит, его заставили. Сейчас, после его смерти, я не верю, что Сальцхофф играет на нашей стороне.

Джемма нахмурилась. В глазах сверкнул гнев.

– Он просто тебе не нравится. И ты обвиняешь его во всех грехах. Что если это, например, Шелл?

Вот, значит, как. Теперь она защищает Северного Ястреба, ну конечно. В Гилберте шевельнулись досада и злость – он осадил их. Это ведь была Джемма. Его Джемма, его жена.

– Это не яд, – вздохнул Гилберт, не отвечая на ее вопрос. – Это просто проявит его суть, если он драконоборец и вчера все-таки как-то сумел замаскировать свою метку.

– Вот как. Ну хорошо, что это просто зелье, – Джемма бросила пузырек в сумочку. – Хорошо, что ты не кладешь меня в его постель, чтобы я лично рассмотрела метку.

Гилберт неожиданно ощутил чужие призрачные пальцы у себя на голове. Кто-то брал шахматную фигурку и переставлял на поле – это было так жутко, что он с трудом удержал вскрик.

– Кто-то приказал Уинфреду умереть, – произнес Гилберт. – Кто-то манипулирует нами, тобой и мной. Прямо сейчас, я это чувствую. Ты говоришь, кому это выгодно?

Лицо Джеммы дрогнуло, словно она с трудом сдерживала слезы.

– Давай выясним это, – выдохнул Гилберт. – Сегодня, пока мы еще можем.

***

Джемма поднялась на третий этаж, не чувствуя под собой ступенек.

Когда она проснулась утром, то поняла: “Я самая счастливая на свете”. Мир – бескрайний, белый, розовый и золотой – плыл, неся ее на волнах. В мире не было ни тревог, ни боли – только они с Гилбертом, только их любовь. Это было чудо – ты даже мечтать о нем перестал, а оно сбылось.

Потом пришла Сибилла. Джемма верила Гилберту, но он изменился в лице, когда над головой певицы мелькнула искра. Она не дракон, значит, носит драконье дитя – с тем цинизмом, к которому Джемма привыкла в доме мужа, она подумала: ну и что, мало ли, что было до меня, в конце концов, теперь я законная жена, фра Сомерсет. Остальные могут убираться.

Но легче от этого не становилось.

Когда они приехали к дому Эттиннера, то увидев мертвого, наполовину обгоревшего ящера, Джемма ощутила отвратительный липкий ужас. Что должно было случиться, какая неведомая сила помрачила его рассудок, если старик вот так бросился в пламя? Разрушил свой дом, разорвал свою жизнь? Но рядом с ужасом шло торжество – Джемма смотрела на мертвеца, рядом с которым возились полицейские и врачи, восторг переполнял ее, и вот от этого ей стало по-настоящему страшно.

– Да, сегодня после встречи, – услышала она голос Андреа, подходя к открытой двери офиса. – Да, разумеется, я слышал об этом.

О чем он слышал, о смерти бывшего министра или о свадьбе Джеммы? Ее начало знобить: о свадьбе придется рассказать человеку, который вчера целовал ее в саду – так опаляюще, так искренне, словно вся его жизнь сейчас лежала у Джеммы на ладонях.

Она вошла в офис, прошла к своему столу, стараясь сохранять невозмутимый вид. Присев на подоконник, Андреа говорил по телефону – увидев Джемму, он кивнул ей и выглядел вроде бы спокойно и дружелюбно, но сейчас Джемма отчетливо видела: это маска.

Сбрось ее – и останется только пепел.

Ей вдруг захотелось выбежать из офиса и спуститься вниз. Возможно, Гилберт еще не уехал – Джемма сама не знала, откуда взялся этот страх. Он поднимался из ее души ледяными волнами, он был беспричинным и оттого сокрушающим. Она села за стол, открыла ежедневник: сегодня предстояло много работы, и выступление Андреа перед теми людьми, которые вчера заставили столицу остановиться и замереть, было лишь одним из бесчисленных дел.

– Джейм.

Когда Андреа дотронулся до ее плеча, Джемма едва не подпрыгнула. “Спокойно, – сказала она себе. – Спокойно, он не убьет тебя и не съест”. Вспомнилось, как они танцевали в клубе под беспечную песенку “Пацанов”, как потом Андреа привез ее в “Мяту” и не остался.

“Кто-то манипулирует нами прямо сейчас”, – у внутреннего голоса были интонации Гилберта. В Джемме ожило то чувство, которое всегда вело ее, когда она писала статьи Макса Брайта.

Стремление к справедливости. Желание найти правду.

Это было тем, что позволяло ей жить и идти дальше.

– Привет, – откликнулась она. Показала листок с разрешением, который вечером положила на стол помощница. – Нам согласовали выступление в филармонии Гарна в три часа.

Андреа усмехнулся. Старинное здание филармонии было почти на окраине города, оно балансировало на грани прихода в негодность, и загнать туда Андреа было прекрасным решением столичной управы: кто поедет на задворки столицы в разгар рабочего дня?

– Прекрасный пример того, как можно дать и не дать, – сказал Андреа, и Джемма вдруг подумала, что это звучит двусмысленно. – Это правда, что Эттинер сам сложил свой погребальный костер?

Вчера Гилберт говорил со старым ящером, и тот не собирался умирать. Его заставили – сейчас Джемма в этом не сомневалась.

– Правда, – ответила она. Андреа дотронулся до ее волос, пропустил прядку между пальцами – прикосновение было нежным, почти любовным, и Джемма сказала себе: “Гилберт”, но за именем не было ничего. Просто набор звуков. – Я была у его дома, он… поджег дом, а потом рухнул в огонь.

Андреа усмехнулся. Отошел к столу, на котором стоял кофейник, взял чашку. “Что я так трясусь? – сердито подумала Джемма. – Он не делал мне ничего плохого. И не сделает”.

– У тебя в сумке капли карвайна, – невозмутимо произнес Андреа, и Джемме захотелось провалиться на первый этаж. – Достань, пожалуйста.

Карвайн, вот как это называется. Не чувствуя пальцев, Джемма извлекла пузырек, который ей дал Гилберт, поставила на стол. Андреа плеснул себе кофе, покосился в сторону пузырька и понимающе усмехнулся.

– Это разработка на основе сыворотки правды, – объяснил он. – Такое количество остановит мне сердце, а я этого не хочу. Зачем, Джейм?

– Как ты понял, что оно там? – спросила Джемма. Андреа должен был рвать и метать – а как еще себя вести, если человек, которому ты доверяешь, приносит яд? Но он выглядел беспечным, словно сейчас не пил кофе в своем офисе, а лежал где-нибудь на пляже.

– Чувствую запах. Однажды меня пытали карвайном, – ответил Андреа, и Джемма решила не уточнять, где и когда это было. – Не хочу повторения, не самая приятная вещь. Что ты хочешь узнать, Джейм? Вернее… что хочет узнать твой муж?

Все это было так похоже на светскую беседу, что Джемма подумала: надо успокоиться – и не смогла. Все в ней сейчас летело в разные стороны, как груда листьев, по которой ударила метла дворника.

– Он считает, что вчера ты его обманул. Ты драконоборец, который все-таки смог скрыть свою метку, – промолвила Джемма. Она знала, что надо говорить правду – иначе Андреа выплеснет карвайн в ее чашку и заставит выпить. – Он сказал, что это просто проявит твою суть. Три капли.

Андреа понимающе кивнул. Отставив кофе, он прошел к столу Джеммы и протянул ей руку, словно приглашал танцевать. Она вдруг поняла, что дверь в офис закрыта, и пришло еще: никто сюда не войдет, пока Северный Ястреб не разрешит.

– Моя суть, – вздохнул Андреа. – Хорошо.

На его руку пришлось опереться. Джемма поднялась из-за стола, Андреа опустил ее ладонь на расстегнутый воротник своей светлой рубашки.

– Давай, – сказал он. – Давай, проясняй мою суть. Сними эту тряпку и посмотри сама.

По щекам плеснуло румянцем, в ушах зашумело. Что ж, именно это и должно было случиться вчера вечером – после горящего человека у фонтанов, после признания Сибиллы о ребенке, после поцелуя в изумрудных сумерках сада. Андреа приехал с Джеммой в “Мяту” с простыми и понятными целями, вот только Гилберт ему помешал.

Он улыбнулся, но глаза сделались непроницаемо темными. Джемме почудилось, что у нее под ногами раскрылась пропасть.

Она падала во мрак – и пальцы расстегнули сперва одну пуговицу, потом вторую. “Это не я, – беспомощно подумала Джемма. – Это он играет мной. И так же он играл с Гилбертом в тот вечер. И так же заставил старого Эттиннера сжечь себя заживо”.

Третья пуговица выскользнула из прорези. На шее Северный Ястреб носил золотую цепочку – на ней болталась монета в десять лир, и у Джеммы еще хватило собственного сознания, чтобы зацепиться за нее и спросить:

– Что это?

– Остатки компенсации, которую мне дали за смерть Шарлотт, – негромко откликнулся Андреа. Вынул запонки из рукавов – они звякнули, ложась на столешницу. От него веяло хорошим одеколоном и пламенем, идущим через мир. Он был переполнен огнем, он горел, не сгорая.

Четвертая пуговица. Руки отяжелели, сделались чужими. Это было жуткое ощущение – Джемма была пилотом, который не мог покинуть сломанный корабль и сейчас в отчаянии смотрел на все со стороны.

Ее руки легли на плечи Андреа и повели по ним, снимая рубашку. Его кожа была горячей – огонь поднимался изнутри, из самых тайных глубин, и опалял ладони Джеммы, словно ставил на них печати. Рубашка слетела на пол, и Джемма невольно подумала: он сильный. Сильный и красивый мужчина, который похож на античного героя – и ей приятно смотреть на него, и хочется к нему прикоснуться.

От этой мысли огонь подступил к глазам. “Гилберт…” – беспомощно подумала Джемма, пилот в лайнере, потерявшем управление. Она пыталась сопротивляться. Она видела крошечную себя и билась, пробуя освободиться. Сбросить с себя эту вязкую покорность марионетки, снова обрести волю…

Это было жуткое, безумное ощущение. Должно быть, именно так старый Эттиннер вышел во двор своего дома и обратился – а потом поднялся, выдохнул огонь и рухнул в него.

– Смотри, – усмехнулся Андреа и повернулся к ней спиной. Ожог на ней полностью зажил, от него ничего не осталось. Кожа была плотной, гладкой и чистой – ни следа меток, синяков, ссадин. Ничего похожего на печать, которую драконоборец несет на себе.

Все было таким же, как вчера.

Андреа понимающе усмехнулся, и наваждение растаяло. Какое-то время Джемма могла лишь дышать, открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. За оцепенением пришел ужас – нахлынул и откатил, и нахлынул снова. Андреа обернулся, мягко обнял Джемму – в его руках ей сразу же сделалось спокойно и легко, словно в колыбели.

Она запоздало подумала, что это тоже наваждение. Что к ней, возможно, прикасается существо, которое намного страшнее любого дракона. Но отпрянуть, оттолкнуть его, попробовать освободиться Джемма не могла. Потому что…

“Он не чудовище. Он такой же человек, как и я. И между нами никогда не будет того неравенства, которое лежит между человеческой женщиной и драконом”.

И Джемма не знала, ее ли это мысль, или Андреа снова вложил свою волю в ее душу.

– Покажи мне, – едва слышно попросила она. – Просто покажи мне правду. Три капли.

Андреа усмехнулся где-то над ее головой. “Я не смогу уйти, – подумала Джемма. – Даже если захочу, не смогу. Он не отпустит”.

Но он разжал руки и пошел к столу – когда Андреа взял пузырек и принялся откручивать крышечку, Джемма обреченно подумала: “Почему никто не приходит? Где помощники, ассистенты, разносчики объявлений, где, в конце концов, Филиппа, секретарша? Почему они здесь одни?”

Казалось, время застыло – Джемма повисла в нем, как в желе. Глазам сделалось горячо. Осторожно, стараясь не разлить, Андреа выложил три капли на подушечке большого пальца и, бесшумно приблизившись к Джемме, мазнул карвайном по ее губам.

– Что… – выдохнула она и осеклась. Лицо наполнялось немотой, становилось чужим, маской – и сбросить ее не было сил. Андреа смотрел прямо в глаза, и под этим темным взглядом Джемма теряла себя, превращаясь в послушную куклу.

– Ты же хотела правду, – негромко произнес Северный Ястреб. – Тогда начнем с того, на чем остановились вчера.

Джемме, крошечной и беспомощной, хотелось оттолкнуть его, освободиться от наваждения – и что-то шептало ей: “Это не чары. Это не власть драконоборца, это то, чего ты сама хочешь на самом деле”.

И она ответила на поцелуй. Почти сама.

***

К филармонии Гилберт приехал в половине третьего и с трудом нашел, где припарковаться, столько тут было машин. Мелькнула мысль о том, что надо было лететь – он представил, как сторонники Андреа будут смотреть на дракона, и понял, что это плохая идея.

Джемма не позвонила. Обсуждая текущие дела, договариваясь по поводу интервью у Фрейи Смит, оценивая тиражи и рейтинги программ, он не переставал о ней думать, и знобящее чувство потери становилось все сильнее. Конечно, Сальцхофф не причинит ей вреда – Джемма ему нравилась, а Гилберт был выгоден как хозяин прессы и мостик между остальными драконами, но его все равно не покидало ощущение, что он отправил свою жену в пасть чудовища.

“Я должен был узнать правду”, – сказал себе Гилберт и почувствовал себя даже не негодяем – дураком.

Он вышел из автомобиля, постоял, пропуская группу поклонников Северного Ястреба – энергичные парни и девушки с флажками, дуделками и значками шли к филармонии, словно на футбольный матч. Сальцхофф смотрел на идущих с огромного плаката на панели объявлений возле дверей; одна из девушек поцеловала кончики пальцев и прикоснулась к фотографии.

Да, те, кто решил, что на встречу никто не придет, просчитались. Люди, которые вчера перекрывали дороги и улицы, требуя ареста младшего Шелла, сейчас входили в здание, и Гилберт, стараясь держаться чуть в стороне, видел, что это уже новые люди. Не те, кто робко опускал глаза при появлении дракона – это были мужчины и женщины, которые осознали свою власть, и поняли, что в силах забрать ее.

“Именно этого я и хотел, когда все начал”, – подумал Гилберт, входя в просторный холл. Смеющиеся девушки поднимались по лестнице на второй этаж, мраморный бюст великого композитора Сартавелли смотрел на них с интересом. Гилберт посмотрел по сторонам – вот стоят крепкие парни из штаба Сальцхоффа с круглыми значками с буквой V на лацкане, вот какая-то барышня помогает подниматься по лестнице старухе, которая, должно быть, видела юные годы министра Эттиннера, а вот…

– Джемма! – окликнул Гилберт, поднявшись на носки и махнув рукой. Один из парней хмуро посмотрел в его сторону, и Гилберт запоздало понял, что над головой поплыли искры. Джемма, которая вышла откуда-то из бокового коридорчика, держала в руках блокнот и выглядела даже не усталой – тяжело больной. Но ее взгляд прояснился, когда она увидела мужа – Гилберт подошел к ней, приобнял за плечи и вдруг понял, что все это время боялся, что не увидит ее живой.

“Вчера мы обо всем договорились”, – подумал он, и внутренний голос сразу же откликнулся: “Вчера она еще не была твоей женой. И Уинфреда не убили, чтобы почтить вашу свадьбу”.

– Привет, – вздохнула Джемма, поцеловала его в губы и добавила: – Тут столько дел, просто слов нет.

Гилберт понимающе кивнул. Если Сальцхофф просто выйдет на трибуну и будет говорить, то Джемме нужно было организовать все это.

– У нас с тобой сегодня интервью у Фрейи Смит по поводу нашей свадьбы, – сообщил Гилберт. – Вечером.

Джемма кивнула.

– Хорошо. Тогда заберешь меня после выступления? – Гилберт снова кивнул, и она добавила уже чуть тише: – У меня страшно болит голова, кажется, я заболеваю.

– Тогда поехали отсюда. Он и без тебя выступит.

Джемма вымученно улыбнулась.

– Ничего страшного, мне надо привыкать к тому, что работы много, – она посмотрела по сторонам, словно боялась, что их могут подслушать, и негромко сказала: – Он выпил кофе. Рубашка не вспыхнула.

Гилберту показалось, что с его плеч рухнул, по меньшей мере, Бравантский горный хребет. Значит, просто политикан, к которому драконы нашли подход. Значит, старый Эттиннер мог лишиться рассудка из-за своего страха по поводу прихода драконоборца. Значит, это, скорее всего, Шелл прислал ему те фотографии, потому что был разъярен смелостью Джеммы.

– Хорошо, – от накатившей легкости Гилберту захотелось сплясать. Он взял в жены женщину, которую любил с юности, он сегодня расскажет о своей любви всему свету, и никакие драконы не смогут ему помешать. Откуда-то справа повеяло ароматом дорогого одеколона, и Гилберт услышал:

– Джейм? Ты что-то бледная.

По лестнице торопливо поднимался Падди Кейвиварн со съемочной группой. Оператор нес камеру, помощник тащил треногу, глядя по сторонам чуть ли не с разинутым ртом. Да, филармония на окраине внезапно стала центром столичной жизни. Сальцхофф подошел, и Гилберт вдруг подумал: ястреб моногамная птица.

Он сам не знал, почему это вдруг пришло ему в голову.

– Кажется, у меня грипп, – призналась Джемма. – Голова раскалывается.

На мгновение мир застыл: Гилберт увидел, словно наяву, как Сальцхофф приобнимает Джемму, привлекает к себе, прикасается губами ко лбу – так матери проверяют температуру у ребенка. Это было похоже на огненную волну в лицо – задыхаясь от нахлынувшей ярости, Гилберт стряхнул оцепенение, понял, что все в порядке, что ничего плохого не происходит – они по-прежнему стояли возле лестницы в филармонии, и пламя сменилось прохладой.

Его слишком взволновала смерть старого Эттиннера. Вот и мерещится всякое.

– Езжай домой, тут все будет в порядке, – с искренней заботой произнес Сальцхофф, и Гилберт подумал, что это от Джеммы веет жаром. Летний грипп дрянная штука, на прошлой неделе в газетах писали о том, что он снова в столице…

Они попрощались, и Гилберт повел Джемму к машине. На свежем воздухе наваждение окончательно исчезло – когда он усадил Джемму и сел за руль, то на какой-то миг ему почудился огонь. Пламя поднималось вокруг, пламя звало к себе – наверно, что-то похожее испытывал старый Эттиннер перед тем, как выгнать слуг из дома и подняться в небо.

Он сам себе казался кроликом, который в последний миг сумел вырваться из капкана. Не драконом, вершиной эволюции и владыкой мира, а полевым кроликом.

“Прочь отсюда, – подумал Гилберт. – Прочь”.

***

– Мы познакомились в тот день, когда Джемму привели в дом моего отца. Я никогда не видел живую драконью долю, обычно люди расплачивались с драконами долей в бизнесе. Но вот в двери входит юная девушка, я смотрю на нее и понимаю: это та, с кем я хочу прожить жизнь. До самого конца.

Фрейя Смит улыбнулась. Глядя на нее, Джемма думала, что эта смуглая женщина с причудливой прической и фигурой, близкой к шару, сейчас берет главное интервью в своей карьере. Интервью, меняющее мир.

Несколько дней назад она и поверить не могла, что окажется в студии Фрейи – маленьком саду с легкой плетеной мебелью. Но вот ведь – сидит в кресле, держит Гилберта за руку, и все королевство сейчас смотрит на них. Фрейя сказала сразу: никаких статей, только прямой эфир, вас должны видеть все – Джемма чувствовала на себе чужие взгляды, словно прикосновение ветра.

На нее смотрели обычные человеческие девушки – с надеждой, теплом, завистью. На нее смотрели драконицы – в их глазах не было ничего, кроме ненависти. Джемма не имела права выходить замуж за дракона – она почти видела обертки от сэндвичей, которые будут швырять в нее, как в Эмин Леклер.

Пусть. Не страшно.

– Отец знал о ваших чувствах?

– Догадывался. Он хорошо меня понимал, поэтому, думаю, видел, что я не просто влюблен. Потом Джемму выдали замуж за его партнера, она уехала, и мы провели порознь семь лет, – Гилберт усмехнулся и добавил: – Я тогда поклялся больше никого и никогда не любить. И сдержал обещание.

Фрейя улыбнулась – улыбка вышла деликатной и понимающей. Джемма подумала, что Андреа давно закончил свое выступление – сейчас он, возможно, тоже смотрит телевизор. А у нее был летний грипп, и голова снова наливалась болью, и сегодняшнее утро казалось каким-то неправильным, размазанным.

Да, она сумела подлить карвайн в кофе, да, Андреа его выпил, пока они обсуждали подготовку к выступлению, но больше ничего особенного не случилось. Не выступил никакой внутренний огонь, человек не превратился в монстра – Джемма знала об этом. Знала, но не помнила – и это заставляло мир качаться и плыть.

Ей казалось, что кто-то взял платок и набросил на сегодняшнее утро. Спрятал что-то жуткое, что-то, способное разрушить ее жизнь.

– “Ярмарка тщеславия” не раз публиковала статьи о вас и ваших спутницах, – осторожно сообщила Фрейя. Гилберт кивнул.

– Так я пытался заглушить пустоту в душе. Писал Джемме письма, которые забирал ее муж. Надеялся, что однажды мы снова встретимся. Так и случилось. Я дракон, драконы выбирают судьбу один раз и на всю жизнь… и я сделал свой выбор, когда Джемма вошла в дом моего отца.

Они посмотрели друг на друга, Джемма улыбнулась, и ей стало спокойно и легко. Что бы ни произошло, они будут вместе, они стали мужем и женой и сумеют выстоять.

Почему-то губы жгло.

– Вы оказались очень решительны, – Фрейя посмотрела на Джемму, и на миг она ощутила странную робость, словно вдруг превратилась в ту девочку, которую родители отдали дракону. – Я вчера смотрела ваш прямой эфир с Падди Кейвиварном и удивлялась тому, как один человек способен бросить вызов миру.

– Это был не вызов, – рассмеялась Джемма и уже серьезно добавила: – Это было желание добиться справедливости.

– Что ж, у вас получилось. Вчера утром я и представить не могла, что к обеду весь Марнабер выйдет на улицы.

– Все требовали правосудия, – сказала Джемма, надеясь, что в ее голосе достаточно льда и вежливости. – И мы его добились вчера… и будем добиваться и дальше.

Гилберт мягко сжал ее руку, намекая, что у Фрейи Смит говорят о любви, а не о политике. Джемма понимающе кивнула, улыбнулась: поздно строить из себя милую и послушную драконью жену, она еще вчера показала всему королевству, что не такая.

– Брак между драконом и человеческой женщиной еще недавно считался попросту невозможным. Но вот вы сидите в этой студии, и у вас на пальцах обручальные кольца. Это понравилось не всем. За несколько часов я получила множество телеграмм и звонков. Люди искренне рады за вас, вы даете им надежду. А вот драконы…

– Драконы угрожают, – равнодушно ответил Гилберт, и Джемма вдруг подумала, что главная опасность сейчас исходит не от драконов – а от человека, который сегодня целовал ее в офисе.

Нет. Не целовал. Она точно знала, что этого не было. Все утро Андреа работал над своей речью, а она готовила все для выступления – тогда откуда взялось это ощущение, словно огромная змея медленно и властно опутывает ее тяжелым гибким телом?

“Я буду сопротивляться, – сказала себе Джемма, и головная боль отступила, выпуская злость. – Игорь сломал меня, но больше никто так со мной не поступит”.

– Как считаете, много ли вы потеряли, заключив этот брак? – поинтересовалась Фрейя. Ее лицо выглядело по-настоящему взволнованным. Гилберт только рукой махнул.

– Потерял? Да бросьте вы! Конечно, рынок акций слегка качнуло, но пока люди покупают газеты и смотрят телевизор, у меня будет мое дело. Но даже если у меня все отнимут, это не имеет никакого значения, пока моя жена со мной, – совершенно серьезно ответил Гилберт. – Я приобрел все, о чем мечтал.

Джемма невольно отметила это “приобрел”. Драконы всегда думают о собственности, такова их природа – но она любила, была любима, и только это имело значение.

Они говорили еще час – потом, когда передача завершилась, в холле телекомпании к Гилберту подошел ассистент и негромко сообщил:

– Звонил фро Финниган. Сказал, что драконы единогласно решили разорвать все дела с вами.

Джемме показалось, что под ней качнулся пол. Гилберт сохранял прежнее спокойное выражение лица, но над его головой взвилось облако искр. Джемма сжала его руку, словно хотела сказать, что все драконы не имеют никакого значения и никакой власти, но вдруг поняла, что падает. Голова наполнилась болью, а во рту появился вкус крови – Джемма качнулась, испуганно надеясь, что сумеет удержаться на ногах, но…

– Начали избавляться от ваших акций, – услышала она и погрузилась в темноту.

***

Врач вышел через два часа.

За это время Гилберт успел чуть ли не сотню раз пройти туда-сюда по больничному холлу – на стене висели какие-то абстрактные пейзажи, Гилберт смотрел на них и не понимал, как вообще может существовать в мире, как он будет дальше, если Джемма умрет.

– Кровоизлияние в мозг, – коротко бросил врач, когда каталку с Джеммой завозили в салон “скорой помощи”. – Успеем.

Дежурная медсестра смотрела на Гилберта с искренним сочувствием. Несколько раз она предлагала ему воды, советовала присесть – он смотрел на нее, не осознавая, как вообще можно что-то говорить и делать, пока Джемма где-то там, в ледяном и белом, пропахшем лекарствами. Он шагами нарезал больничный коридор на ровные стерильные пласты, искры над головой то влетали пригоршней огненных брызг, то оседали, и наконец медсестра не выдержала.

– Сядьте, фро Сомерсет! – распорядилась она таким тоном, что Гилберт сразу же опустился на крошечный диванчик рядом с ее столом. – Сядьте! Вы клинику сейчас спалите. Дышите ровно, носом. Вот так, молодец.

Гилберт понял, что готов расплакаться – это понимание сделало его маленьким и несчастным, ребенком, потерявшимся в лесу. Медсестра понимающе кивнула. Села рядом, погладила по руке.

– Ее успели привезти в “золотой час”, – объяснила она. – Врачи все сделают. Возьмите себя в руки, прошу вас. Вы ничем ей не поможете, если тут все вспыхнет.

Гилберт качнул головой, соглашаясь – что еще тут можно было сделать? Его мир рушился – акции падали, драконьи башни рассыпались, словно карточные домики, и Джемма была где-то там, за дверями, и он не мог до нее дотянуться. Он знал, что такое “золотой час” – то время, когда больного можно спасти, если доставить его в клинику, он хотел надеяться, но это не утешало.

– Я… – начал было он и осекся, не зная, как сказать о своем страхе. – Как же так? Она…

Медсестра вздохнула.

– Я видела ее вчера по телевизору. Уже вечером, в повторе. Еле смогла добраться до дома после дежурства… и вы знаете, я так радовалась, что все меняется.

Гилберт горько рассмеялся. Да, все менялось – вот только теперь он этому не радовался. Нельзя было заключать союз с дьяволом, нельзя было отправлять к нему Джемму, нужно было просто пожениться и наплевать на головы всех драконов со своей башни. Да, он потерял бы свой мир – но он и так его теряет, а Джемма сейчас лежит в реанимации, и врач…

– Фро Сомерсет?

Врач обращался к нему уже второй раз. Гилберт поднялся, как-то вдруг оказавшись выше этого усталого немолодого человека в белом халате, и все в его душе содрогнулось – пламя съежилось и ушло, превращаясь в лед.

– Несколько дней она проведет в реанимации, – медленно и спокойно, словно говоря с ребенком, произнес врач. – Мой диагноз – кровоизлияние в мозг после сильнейшего драконьего воздействия.

Гилберт взял врача за лацкан, совсем легонько тряхнул и лишь потом подумал, что здесь и сейчас так поступать нельзя – пусть драконы испокон веков вели себя именно таким образом.

Драконье воздействие? Он что, спятил?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Гилберт. Врач осторожно отцепил его руку от своего халата и на всякий случай сделал шаг назад. – Никто на нее не воздействовал. Ни одна живая душа. Это невозможно.

– Послушайте, фро Сомерсет, я профессионал, – с гордостью задетого до глубины души человека сообщил врач. – Я здесь работаю неврологом уже тридцать лет и много раз видел, что бывает с человеком после драконьего воздействия. Я умею отличать кровоизлияние после него от всего остального. Томограмма все прекрасно показала, я удивляюсь, как фра Джемма не умерла на месте.

“Умерла на месте”, – повторил про себя Гилберт и почти без сил рухнул на диванчик, уткнувшись лицом в ладони. Кто, какая гадина посмела? Нет, это точно Стивен Шелл – расквитался с ней за то, что она вцепилась в его сына, убил старика Эттиннера…

– Простите меня, – искренне проговорил Гилберт. – Я… я растерян. Я не знаю, что делать.

– Она выживет, – решительно заверил врач. – Конечно, такое кровоизлияние не проходит без последствий, но фра Сомерсет потом будет вести обычную жизнь… если вы тут не спалите все.

В холле сделалось светлее – искр было слишком много, и Гилберт подумал, что ему нужно обратиться. Вылететь отсюда в драконьем облике, выплеснуть пламя в вечерние небеса… Господи, они сегодня говорили о любви у Фрейи Смит! А драконы выбросили его из своего круга, акции падают, и все это кажется таким маленьким, таким бессмысленным.

Врач что-то говорил о часах посещений, но со стороны лестницы послышались уверенные шаги, и Гилберт больше не разобрал ни слова. Андреа Сальцхофф влетел в холл, и Гилберт увидел, что он выглядит испуганным – это почему-то обрадовало его.

Он не драконоборец. Он выпил карвайн, и метка не проступила. Андреа Сальцхофф всего лишь политикан, который рвется во власть – и дьявол, с которым нельзя было заключать договор.

Врач узнал Северного Ястреба – заулыбался так, словно над ним ясное солнышко взошло. Гилберт ощутил прикосновение ярости, ледяной и жгучей одновременно.

– Что с Джейм? – спросил он, переводя взгляд с врача на Гилберта. Вот бы порадовались драконы, если бы увидели его таким – ошарашенным, потрясенным. – Она жива?

– Жива, – коротко ответил Гилберт, понимая: еще одно такое “Джейм”, и он вобьет это короткое имя Сальцхоффу в глотку. Он развернулся к Ястребу, отрезая его от врача и медсестры, и спросил: – Что у вас случилось утром, в офисе?

Левая бровь Сальцхоффа едва заметно дрогнула.

– Ничего. Работали, готовились к выступлению в филармонии.

Медсестра коротко вздохнула. “Полная покорность и туман в голове”, – вспомнил Гилберт слова Джеммы. Способен ли человек на воздействие, подобное драконьему? Сможет ли он повлиять на другого так, что полностью подчинит себе?

– Стивен Шелл не появлялся?

– Нет. Никто из посторонних не заходил.

– У нее кровоизлияние в мозг из-за драконьего воздействия, – поделился врач таким тоном, словно говорил с боженькой, не меньше. Кто-то из драконов решил уничтожить соратницу Северного Ястреба, которая обнаглела настолько, что вышла замуж за дракона. Вполне себе мотив – и что будет, когда это выплеснется к людям?

Драконы убивают девушку, которая осмелилась нарушить правильный и привычный порядок вещей – вот о чем будет говорить то людское варево, что выплеснется на улицы.

– Как? – Гилберт обнаружил, что теперь уже его взяли за воротник. Взгляд Сальцхоффа сделался ледяным и цепким, и он ощутил, что проваливается куда-то в пропасть. – Как ты это с ней сделал?

– Что я сделал? – ответил Сальцхофф вопросом на вопрос. – Или ты?

Над головой затрещал огонь, руки наполнились жаром, и словно бы со стороны Гилберт увидел, как растворяется кожа, выпуская золотую чешую Никто на всем белом свете, никогда, ни при каких обстоятельствах не посмел бы обвинять его в том, что он причинил Джемме боль.

Удар драконьей лапы был легким и непринужденным, наполненным смертоносной красотой – Сальцхофф полетел через холл, только запонки сверкнули. Медсестра взвизгнула, врач шарахнулся в сторону, и Гилберт ощутил обжигающую радость. На какой-то миг он забыл о том, где находится, что случилось с Джеммой – ему было хорошо от того, что он размазал соперника по полу.

Драконы давно не устраивали дуэлей – но Гилберт помнил, как однажды его отец что-то не поделил с родным братом. Тогда два ящера поднялись в небо и схлестнулись там не на жизнь, а на смерть. Казалось, две кометы столкнулись и переплелись хвостами, пытаясь победить.

Это было прекрасно и жутко. Отголосок этой жути очнулся в Гилберте сейчас, когда врач и медсестра бросились к Сальцхоффу, помогая ему подняться на ноги.

– Еще раз появишься здесь, убью, – процедил Гилберт.

Северный Ястреб смотрел на него с веселым презрением – кажется, ему не было ни больно, ни досадно.

Глава 8

Гилберт решил создать союз с Андреа для того, чтобы тот изменил мир – и в новом мире дракон сможет взять в жены человеческую женщину.

Но мир начал меняться, и Гилберт понял, что хочет уже не просто брака с любимой – он хочет уцелеть, когда драконоборец будет жечь драконьи башни.

Негромкий голос все повторял и повторял эти фразы, пока Джемма не вытерпела. Она плыла в темноте – изредка тьма прояснялась, и тогда Джемма видела свою левую руку, беспомощно лежащую поверх простыни, и очертания медицинских приборов. Все, что было справа, не выступало из мрака.

Голос говорил и говорил, наполняя ее голову нудной болью, и в конце концов Джемма не выдержала и ответила:

– Он не будет жечь никакие башни! Ему нужен только один дракон, которого он получит! Ему обещали!

Думаешь, с дьяволом можно договориться? скептически осведомился голос в голове. Думаешь, драконоборец чем-то отличается от дьявола?

“Он же не драконоборец”, – подумала она, и тьма рассеялась.

– Кто не драконоборец? – услышала Джемма незнакомый голос. Она увидела, что лежит в стерильно белой палате, капельница, уходящая в правую руку, мерно отсчитывала лекарство. Женщина в медицинском халате и шапочке склонилась над ней, пристально посмотрела в лицо.

“Я в больнице”, – сказала себе Джемма. Вчера они с Гилбертом были у Фрейи Смит, потом вышли из студии… это было вчера?

– Где я? – спросила Джемма. Голос был чужим – надтреснутым, слабым.

– В больнице, – объяснила женщина. – У вас было кровоизлияние в мозг после сильнейшего драконьего воздействия.

– Никто на меня не воздействовал, – просипела Джемма. В здании телецентра был только один дракон, Гилберт, впрочем, она ведь не могла знать наверняка. Они поженились, и такое нарушение привычного порядка вещей вызвало неминуемую ярость. Драконы разорвали все дела с Гилбертом, но кто-то из них мог выплеснуть злобу и на нее.

Почему бы и нет? Она всего лишь человек.

“Ты человек, – вспомнила она слова Андреа. – Люди должны быть с людьми, а не с чудовищами”.

Когда он такое говорил? Джемма не помнила.

– Вы врач? – спросила она. Женщина кивнула.

– Дежурный невролог, фра Сомерсет.

– Вы… верите в драконоборцев?

Врач пожала плечами.

– Это же легенда. Очень старая.

Наверняка она решит, что Джемма бредит. Потому что только в бреду можно спрашивать о драконоборцах, едва придя в себя после кровоизлияния в мозг. Джемма сама до конца не понимала, о чем спрашивает, но почему-то ей сейчас казалось очень важным – спрашивать, говорить, не падать во мрак снова.

– Скажите как профессионал, – сказала Джемма, и врач едва уловимо улыбнулась. – Их механизм воздействия… на драконов сходен с драконьим внушением?

Врач отсоединила капельницу и ответила:

– Мы на третьем курсе разбирали легенду о драконоборцах с точки зрения медицины. Наш преподаватель говорил, что да, механизм сходен, и драконоборец намного сильнее любого дракона. Это помогает ему победить… на наше счастье.

Джемма кивнула. Голова нудно болела, тело казалось набитым ватой, и она сама не заметила, как снова погрузилась в сон.

Утром ее перевели из реанимации в палату – медсестра поставила новую капельницу и сказала:

– Разлеживаться вам нельзя, фра Сомерсет. Нужно двигаться, нужно пробовать вставать.

– Мне можно читать? – спросила Джемма. – Писать?

Ей сразу же принесли “Ежедневное зеркало”, блокнот и карандаш – врач, который пришел на осмотр, разрешил разрабатывать руку. На первой полосе был репортаж о выступлении Андреа Сальцхоффа. “Северный Ястреб баллотируется в президенты!” – кричал заголовок, а в конце статьи журналист осторожно сообщал, что есть некоторые данные о том, что на выборах Сальцхоффа поддержит ряд драконов. Буквы казались какими-то несуразными, огромными, но чем больше Джемма читала, тем привычнее они становились.

На второй полосе была статья о свадьбе Гилберта Сомерсета – глядя на фотографию из студии Фрейи Смит, Джемма ощущала лишь тоску. Капли лекарства падали в капельнице, медленно, неспешно. Статья в “Ежедневном зеркале” захлебывалась восторгом – дракон взял в жены человеческую женщину, и их любовь стала началом нового мира и надеждой для всех.

Когда в глазах стало жечь, словно туда сыпанули щедрую пригоршню песка, Джемма отложила газету – в тот же миг в дверь легонько постучали, и в палату заглянул Андреа.

– Мне сказали, что к тебе уже можно, – объяснил он. – Как ты?

“Как я? – подумала Джемма. – Понятия не имею. Голова страшно болит”.

Дьявола нельзя обыграть, печально заметил внутренний голос, и Джемма нахмурилась: при чем тут дьявол?

– Жива. Ничего не помню.

Сальцхофф прикрыл за собой дверь, бесшумно прошел по палате и опустился на табурет.

– Я страшно за тебя испугался, – признался он, и Джемма видела, что сейчас Андреа и правда выглядит растерянным и испуганным, словно сам его мир вдруг утратил основу. Протянув руку, он осторожно, будто боясь сломать, сжал ее пальцы, и Джемме неожиданно стало одновременно очень тоскливо и очень легко. Такая светлая печаль приходит осенью, когда понимаешь, что лето ушло, что нигде больше нет его примет, и остается лишь смириться с этим и жить дальше.

– Я тоже испугалась. Мы были у Фрейи Смит, а потом вдруг выключили свет, – Джемма улыбнулась и добавила: – И вот я здесь…

– Уже читаешь? – Андреа кивнул в сторону газеты.

– Да. Доктор разрешил. И сказал, что я легко отделалась.

Андреа усмехнулся.

– Твой муж вчера сказал, что убьет меня, если я появлюсь в больнице.

В виске шевельнулась пока еще не боль – ее тень. “Не смотри ему в глаза”, – неожиданно для себя подумала Джемма и все-таки посмотрела. Взгляд Андреа был полон сочувствия и искреннего горя, он смотрел прямо и не отводил глаз.

– Вы поругались?

– Да. Я решил, что это он воздействовал на тебя… не в первый раз.

Джемма даже ахнула. Гилберт? Зачем бы ему? Нет, такого просто не может быть. В здании был какой-то другой дракон, который решил разобраться с наглой девкой, что посмела выйти замуж за его сородича.

– Но ты все-таки пришел, – сказала она. Андреа улыбнулся. Кивнул.

– Конечно. Я не мог не прийти. Как бы я оставил тебя тут одну?

Пульсация боли сделалась немного сильнее, словно что-то в душе Джеммы протестовало и возмущалось. Она не могла понять, что не так. Это ведь был Андреа – тот, который заступился за нее в поезде, тот, который закрыл собой ребенка от огня, тот, кому она верила… Но Джемма готова была закрыть ему рот рукой, лишь бы он ничего не говорил.

– Я… – начал было Андреа и осекся, словно не знал, как подобрать слова. – Ладно, обойдусь без красивых фраз. Я буду рядом, Джемма, как бы ни был против твой муж. Потому что я влюблен, ты мне дорога, и я не собираюсь сдаваться.

“Влюблен, – повторила Джемма. – Влюблен”.

– Я замужем, – только и смогла сказать она. Улыбка Андреа сделалась бесшабашной и лихой.

– Я знаю, – ответил он. – Это меня огорчает – но не останавливает.

***

– Отлично. Теперь попробуем под диктовку.

Джемма кивнула. Гилберт, который сидел чуть в стороне, разбирая бумаги, посмотрел на нее – она поймала его взгляд и улыбнулась. Врач, который занимался ее восстановлением после выписки из клиники, открыл книгу на новой странице и произнес:

– Как прекрасен осенний лес осенью…

Джемма сжала ручку и начала писать. Физкультура, работа с мелкой моторикой, правильный подбор лекарств и витаминов, и скоро она будет жить, как раньше. Врачи, которые проводили курс лечения, были настроены очень оптимистично, и Гилберт видел, что они стараются не потому, что таков долг их профессии, а оттого, что Джемма имела особое значение.

Выйдя замуж за дракона, его жена стала символом. Знаком и надеждой.

Люби, борись за свою любовь, и все остальное уже неважно. Все, кто встанет у тебя на пути, потерпят поражение.

После того, как Джемму выписали из клиники, Гилберт взял отпуск и занялся ее восстановлением. Впрочем, отпуск был весьма относительным понятием: работы все равно хватало, и Клайв теперь приходил не к шести, а к пяти. Драконы поспешили избавиться от акций семьи Сомерсет, но к удивлению Гилберта, их сразу же перекупили люди, не пожалев денег.

– С вами можно иметь дело, фро Сомерсет, – сказал один из его новых партнеров. – Теперь мы видим, что вам можно доверять.

Джемма ежедневно занималась гимнастикой под контролем тренера, много читала и писала – сейчас вот врач решил продиктовать ей текст для учеников начальной школы. Клайв бесшумно вошел в гостиную, протянул свежий выпуск “Ежедневного зеркала”. На первой полосе Гилберт увидел подборку фотографий: вот Максимилиан Шелл выплевывает лепесток огня в сторону Эмин Леклер, вот скорчился Сальцхофф, охваченный пламенем, вот младший Шелл в наручниках идет от тюрьмы святого Антония. Сегодня был первый день слушаний по его делу. Драконы больше не общались с Гилбертом, они выкинули его за пределы своего круга власти, но он и без того прекрасно знал обо всем: уже готово фальшивое медицинское заключение о душевной болезни молодого дракона, а прокурор готов вцепиться в него так, что не оставит и клочка.

“Народ против Максимилиана Шелла”, – прочел Гилберт. О таком еще весной никто и подумать не посмел бы. Статья Джеммы стала крошечным камешком, который сорвался с горы и разбудил лавину.

Люди ждали и терпели слишком долго. Их передавали драконам в качестве доли, их жгли для забавы, их лишали работы – и вся эта масса, переполненная отчаянием и ненавистью, выплеснула из себя такого, как Андреа Сальцхофф.

– Что пишут, Гил? – спросила Джемма, оторвавшись от диктанта. После болезни она казалась ему хрупкой, почти прозрачной – но та сила, которая всегда жила в ней, теперь будто бы обрела новую мощь. Глядя, как Джемма занимается физкультурой, как читает и пишет под диктовку, как считает до сотни и обратно, Гилберт чувствовал странный душевный трепет.

– Первый день юного Шелла в суде, – Гилберт перевернул страницу. – Северный Ястреб привлекает все больше сторонников.

Лицо Джеммы едва заметно дрогнуло, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Сальцхофф правильно понял предупреждение Гилберта, не писал, не звонил, не появлялся. Он напомнил о себе лишь один раз, прислав корзину цветов после выписки Джеммы из клиники – но Гилберт прекрасно понимал, что не стоит вдаваться в грех самообмана. Северный Ястреб их не забыл. Его появление лишь вопрос времени.

Врач продолжил диктовать, и Джемма вернулась к занятию. Иногда, когда Гилберт смотрел на нее, ему казалось, что она хранит какой-то пугающий темный секрет. Словно в тот день, когда съемки у Фрейи Смит закончились в больнице, случилось что-то еще – стало тайной, которая могла все разрушить. Гилберту хотелось узнать, что это, понять, почему Джемма иногда сидит одна в комнате, глядя в окно, и лицо у нее такое, словно она столкнулась с живым мертвецом – но он понимал, что есть тайны, которые убивают, и знал, что однажды Джемма сама все расскажет.

– Сибилла Бувье записала новую песню, – негромко сообщил Клайв. – “Расскажи мне, как тебя любить”. Про драконов. Ротацию на радио ей, конечно, не дают, но в клубах она с ней выступает.

– Зачем мне об этом знать? – поинтересовался Гилберт. Клайв пожал плечами.

– На всякий случай. Наши адвокаты отрезали ее на подходе к судам, так что… Мешать она не будет.

Джемма дотронулась до виска, словно пыталась проверить, убедиться в том, что она жива, что она существует. Они больше не говорили ни о Сибилле, ни о ее ребенке, но до Гилберта доходили слухи о том, что певичка, которая не сумела удержаться на вершине, носит драконье дитя – над ее головой периодически всплывали искры.

Ну и что? Полукровки не имели никакого веса ни в каких раскладах. Да и мало ли, с кем еще спала Сибилла, прокладывая себе дорогу к славе.

– И еще… – сказал Клайв негромко и осторожно, словно боялся, что его неправильно поймут. – Информация пришла буквально только что, от наших полицейских информаторов. В штабе Сальцхоффа нашли прослушку. И есть вполне убедительные доказательства, что с этим связан президент Брук.

Гилберт все-таки выругался – крепко, забористо, по-уличному. Все-таки старина Ларри не выдержал – не смог уйти в отставку тихо и спокойно. Возможно, что-то заподозрил или чего-то испугался.

Скандал будет страшный. И мимо него нельзя было пройти. Любой скандал это деньги, и их надо приобрести, а не потерять. Гилберт знал об этом совершенно точно.

– В Пекло тебя, Клайв, самую скверную новость ты принес на закуску, – вздохнул он. – Ладно, будем с ней работать.

***

Они с Сальцхоффом встретились перед обедом – оставив Джемму на попечение тренера, Гилберт отправился в свою башню, где узнал еще одну скверную новость: конгломерат семей Финниган и Штоуле подписал бумаги о создании нового издательского дома. Они планировали несколько журналов о моде и светских сплетнях, газеты для финансовых кругов и некое скверное подобие “Ежедневного зеркала”.

Все это время Гилберт ждал чего-то в таком роде – вот и дождался. Он сделал вид, что не удивлен, и заметил:

– Что ж, попутного им ветра. Пусть для начала попробуют закрепиться и создать себе имя, – но на душе было скверно. Драконам не нужен был новый издательский дом, они просто хотели показать Гилберту, что прекрасно обойдутся без него, а вот он без них утонет и не выкарабкается. Возможно, Эрберт Штоуле радовался, представляя Гилберта собирающим милостыню.

Ладно, посмотрим еще, кто кого. У Гилберта был опыт и статус многих поколений драконов его семьи, которые занимались прессой. Что было у его соперников, кроме желания сунуть его головой в грязную лужу?

Дрянной день стал еще гаже, когда Гилберт вошел в свой кабинет и увидел Сальцхоффа в кресле для посетителей. Северный Ястреб читал “Ежедневное зеркало” и сейчас был похож не на агрессивного политикана, а на адвоката средней руки, которым был когда-то. Гилберт прикрыл дверь и сухо заметил:

– Не припомню, чтобы назначал тебе встречу.

Сальцхофф усмехнулся. Наверно, собирался спросить, как там Джемма – Гилберт хмуро подумал, что если он и в самом деле задаст такой вопрос, то в ту же минуту полетит из окна.

– Ларри установил прослушку у меня в офисе, – сообщил Сальцхофф без приветствий. – Как-то узнал о нашей с вами договоренности и испугался. Возможно, подумал, что я вытащу на свет Божий его тайные делишки.

Гилберт прошел к столу, машинально взял одну из бежевых папок с документами. Если эту историю раскрутить, как следует, то дело может кончиться импичментом и ускоренным выходом на выборы. А самое главное – эксклюзивом для него, а не для Финнигана и Штоуле. Он вновь почувствовал золотой запах денег, и драконья суть откликнулась, выбросила пригоршню искр.

По-настоящему дракон желает только золота. Такова его природа.

– И? – спросил Гилберт. Раз уж Сальцхофф пришел без приглашения, то пусть рассказывает все сам. Тот усмехнулся.

– Ладно, скажу прямо. Мне не нужен один дракон. Четыре года назад – да, возможно, я бы остановился на нем. Но теперь все изменилось, и ты это понимаешь.

Да, Гилберт понимал. Драконы решили, что смогут заключить сделку с дьяволом и тот удовлетворится сахарной косточкой.

– Я хочу, чтобы ваше племя исчезло, – сдержанно произнес Андреа, и Гилберт неожиданно понял, что смотрит на него, ожидая выброса драконьих искр, словно имел дело со своим сородичем. Сорочка промокла от пота на спине – Гилберту одновременно сделалось жутко и радостно, он сам не знал, почему. – А ты хочешь устоять и сохранить свою башню и влияние. Мне нужна пресса, Гил. Если твои журналисты выкинут Ларри из его кресла, то обещаю, что жить ты будешь долго и счастливо. И эти профаны, твои новые конкуренты, тебя не потревожат.

– Как это ты собрался расправиться с моими конкурентами? – поинтересовался Гилберт. Да, их соглашение в “Мяте” было всего лишь отсрочкой, он давно это понял. Сальцхофф неопределенно пожал плечами.

– Да как тебе сказать… Если ты мой друг, то покупать газеты будут у тебя, а не у Финнигана, – он прищурился и слегка развел руки в стороны, словно представлял заголовок на первой полосе. – Гилберт Сомерсет перевернул мир, когда осмелился нарушить установленный порядок и взял в жены бывшую драконью долю. Он наш, в отличие от его соплеменников – а раз он наш, то ему не о чем беспокоиться. Газеты Финнигана как привезут в киоски, так и увезут, их никто не купит. Ну, может, возьмут пару номеров, но драконов такой результат вряд ли устроит.

“Да, он может это сделать, – подумал Гилберт. – Опыт есть, поход против транспортных монополистов дал драконам понять, что люди будут сопротивляться”.

– То есть, ты задушишь моих конкурентов. А мои журналисты за это дадут пинка старине Ларри, – сказал он. Сальцхофф лучезарно улыбнулся.

–  Все верно. И не забывай о том, что твоя башня устоит, а ты выживешь.

Гилберт не забывал. День выдался жарким, но теперь его бросило в холод.

– Даже удивляюсь, с чего бы такая щедрость, – спросил он, стараясь говорить подчеркнуто равнодушно.

– Все очень просто, – снисходительно объяснил Андреа. – Я предпочитаю работать с профессионалами. Ты – профессионал, ты всегда будешь мне нужен. Потому что можно выковать смену, но на это уйдет много времени… а я не хочу его тратить. А во-вторых, я искренне симпатизирую твоей жене. И не собираюсь ее расстраивать.

Да, в “Мяту” они тогда приехали вдвоем, и Сальцхофф уже был без пиджака, напомнил себе Гилберт и задался вопросом: как, когда он умудрился влезть во все это настолько глубоко?

“Коготок увяз – всей птичке пропасть, – напомнил внутренний голос с отцовскими интонациями. – В конце концов, ты сам этого хотел. Ты сам пошел на союз с этим наглецом, чтобы мир рухнул, а ты взял в жены Джемму на его развалинах. Что теперь тебя не устраивает?”

На мгновение ему почудилось, что он балансирует на соломинке над пропастью. Вспомнились фотографии, которые ему прислали – Джемма танцует в клубе, потом уезжает с тем, кто смог ее утешить в тот момент, когда Гилберту подсунули Сибиллу.

– Если ты сунешься к ней, я тебе шею сверну, – пообещал Гилберт и тотчас же подумал: ничего я не сделаю. Кто-то навел морок на меня, кто-то прислал фотографии, кто-то воздействовал на Джемму так, что она едва не умерла, а я ничего не сделал. Нанял детективов, но пока они ничего не нашли – и вряд ли найдут.

Он почувствовал себя ребенком. Беспомощным ребенком на темном захламленном чердаке.

– Я все понимаю с первого раза, – кивнул Сальцхофф. – Так что, будем считать, что мы пришли к соглашению?

Драконы любят золото и власть. Но больше этого они любят жизнь, подумал Гилберт и ответил:

– Да. Первые статьи будут вечером.

***

– Фра Сомерсет, вы уверены?

Ассистентка, которую к ней приставил Гилберт, была совсем юной девушкой – светлокожей и светловолосой, с тяжелыми косами, уложенными в корону вокруг головы. Но за внешним нежным обликом чувствовалась уверенность и хватка профессионала – Джемма застегнула сумочку, кивнула и ответила:

– Ну конечно, я уверена, Хейди. К тому же, врач сказал, что мне надо больше гулять.

– Сомневаюсь, что присутствие в суде это прогулка, – хмуро заметила Хейди, но больше не спорила: видно, поняла, что Джемма сумеет настоять на своем.

– Мы сразу же отправимся домой, если что, – заверила ее Джемма и, стараясь двигаться спокойно и ровно, так, будто с ней ничего не произошло, направилась к дверям.

– Вы правда хотите написать статью? – спросила Хейди, когда они оказались на улице и пошли к автомобилю: водитель уже открыл двери, и Джемма надеялась, что они успеют уехать прежде, чем Гилберт вернется с работы. Он бы этого не одобрил, Джемма знала точно, но сидеть дома не собиралась.

Хочешь окончательно прийти в себя – живи и действуй. Статья Джеммы о студенческом бунте стала первым камешком, который обрушил лавину на головы драконов, и она знала, что не остановится. Ей надо было увидеть младшего Шелла за решеткой – Джемме казалось, что тогда в ее собственной жизни, в ее душе что-то окончательно изменится.

Ей хотелось расправиться с драконом, чтобы навсегда забыть о том, что когда-то она была бесправной драконьей долей.

“Я слишком много общалась с Андреа, – подумала Джемма. – Теперь мы оба хотим уничтожать драконов”.

От мысли веяло холодом, несмотря на жаркий день. Когда она вспоминала о Северном Ястребе, то за воспоминаниями будто бы таилась некая тайна, и Джемма почему-то знала: если эта тайна откроется, то мир рухнет.

Она подошла к машине, вдруг заметила, как напряглась Хейди, и услышала знакомый голос:

– А, вот ты где.

Джемма сразу же посмотрела на живот несостоявшейся великой певицы. Он еще не выделялся под платьем, хотя Сибилла уже выбрала фасон посвободнее. Хейди завела руку за спину, словно собиралась достать пистолет из-за ремня, и Джемме сделалось смешно.

– Привет, Сибилла, – сказала она, и над головой певицы мелькнула искра. Драконье дитя шевельнулось в ней, и внутренний голос с чужими интонациями заметил: “Гилберт мог и соврать. Он мог чувствовать связь отца и сына, но сказал, что ее не было”.

Должно быть, в этом было что-то мелодраматичное. Разборки жены и любовницы… Джемме надо было рассердиться, звать охрану, но ей было все равно.

Она не почувствовала ничего.

– Хотела узнать, как тебе живется со всемирной славой, – ответила Сибилла. Смотрела так, словно хотела испепелить. – Первая человеческая женщина, которая вышла замуж за дракона.

– Не спрашивай у меня, почему это не ты, – вздохнула Джемма. Со всемирной славой Сибилла не ошиблась: письма, телеграммы, открытки приходили в дом Сомерсетов со всего света. В каких-то были угрозы. В каких-то Джемму называли свиным шашлыком и обещали поджарить. Но в большинстве были самые искренние и теплые слова.

Сибилла хотела славы – такая ее устроила бы больше певческой карьеры. Она бы пригласила модных фотографов, и вскоре в “Ярмарке тщеславия” появилась бы огромная статья о том, как знаменитая певица, которая обязательно станет великой, читает письма с проклятиями и благодарностями.

– Я хотела спросить, как тебе живется? Ты знаешь, что ребенок Гила будет расти без отца, и тебе нигде не жмет?

– Это не ребенок Гила, – с несокрушимой уверенностью ответила Джемма. – Мой покойный муж всегда говорил, что певички неразборчивы в связях, так что поищи его отца в другом месте. Кого-то вроде Максимилиана Шелла, тот не имел ничего против человеческих подружек, когда они…

Джемма не договорила. Сибилла побледнела, и стало ясно: холостой выстрел достиг цели. Почему бы и нет, в конце концов? Сибилла карабкалась на вершины жизни и славы и делала ставку не только на Гилберта.

Ожили водитель и Хейди – в руке ассистентки действительно оказался маленький пистолет, который она направила в сторону певички. Водитель встал между Джеммой и Сибиллой, мягко, но уверенно оттеснил ее в сторону.

– Покиньте участок, фрин Бувье, – посоветовал он. – Вас тут не ждут. Всего доброго.

– Гил бросил мать своего ребенка, – процедила Сибилла, не сводя глаз с лица Джеммы. Джемма никогда не видела голодных вампиров, но подозревала, что они могут смотреть именно с такой алчной ненавистью. – Он и тебя бросит, когда все закончится. Ты будешь ему уже не нужна, и он уйдет. Он никогда не говорил, что кого-то любит! Думаешь, я у него была одна такая?

– Фрин Бувье, перестаньте, иди я вызову полицию.

Джемма обернулась к Хейди и негромко сказала:

– Нам пора, иначе я не успею.

Ассистентка кивнула, открывая дверь автомобиля пошире, и Джемма скользнула в салон. Хейди села рядом, закрыла дверь, и крики Сибиллы оборвались.

– Как вы себя чувствуете? – обеспокоенно спросила ассистентка. Водитель занял свое место, и автомобиль стал медленно выворачивать на улицу.

– Голова не болит, – ответила Джемма, – если вы об этом. Но я хочу убить одного дракона. Очень хочу.

Слушание было открытым, но в зал было не попасть. Когда автомобиль остановился, не доезжая до места слушания, то Джемма увидела толпу народа – люди, молодые и старые, стояли на тротуаре и сидели на газонах возле здания государственного суда. На многочисленных плакатах красовалась уже знакомая надпись “Шелла в тюрячку”, и Джемма невольно задалась вопросом, где сейчас папаша Стивен.

– У нас нет пропусков, – сообщила Хейди, когда они вышли из машины и пошли к собравшимся. – В зал мы точно не пройдем, даже если вы скажете, кто вы.

– И не надо, – улыбнулась Джемма. Эта серьезная ответственная девушка нравилась ей все больше. – Здесь уже есть все, что нужно.

“Как однажды сказал великий Траванти, пусть погибнет мир, но свершится правосудие. Я иду среди людей – вот учительница начальных классов рядом с водителем такси в клетчатой кепке, вот пенсионерка с ходунками, вот женщина с целой стайкой детей. Все они пришли к зданию государственного суда для того, чтобы правосудие свершилось.

Все они очень долго ждали.

Когда-то драконы правили людьми, возвышаясь над миром в своих башнях. Сегодня люди решили, что пришло их время возвыситься. Сегодня люди пришли, чтобы сказать: мы собираемся жить по-новому, и нам нужна правда и закон. Все они хотят обвинительного приговора”.

– Джемма! – окликнули ее, и Джемма словно очнулась от сна. Строчки статьи, которые плыли у нее в голове, складываясь в текст, который надо будет записать и отредактировать, мягко отступили в тень.

Она обернулась – Андреа подошел к ней, такой же, как когда-то в Кавентоне: решительный, наглый, обжигающий внутренним огнем, который был сильнее любого драконьего пламени. Люди, собравшиеся у здания суда, смотрели на него, как на божество.

– Привет, – ответила Джемма, вдруг поймав себя на мысли о том, что очень рада его видеть. Эта встреча была правильной. – Что ты здесь делаешь?

– Готовлюсь выступать свидетелем обвинения, – сообщил Андреа. Он смотрел так, словно боялся, что Джемма изменилась после болезни, искал в ней следы этого изменения и был счастлив оттого, что не находил. – Шелла пытаются выставить душевнобольным. Как ты себя чувствуешь?

Хейди, которая чуть отступила в сторону, не сводила глаз с Андреа, словно он был божеством или античным героем, который сошел с пьедестала, чтобы закрыть собой людей от драконьего пламени. Джемма хотела бы смотреть на него так же – но что-то ей мешало. Что-то было похоже на занозу, которую она боялась вытащить.

– Все в порядке, – ответила она. – Сможешь провести меня в зал?

***

– Драконы решили, что представят его душевнобольным. Не отвечающим за свои действия. Да, будет обвинительный приговор, потом клиника… Нет, как ты вообще решила туда отправиться?

Гилберту казалось, что он сейчас взорвется. Приехав домой, он не обнаружил Джемму и сразу же испуганно подумал, что ее снова отвезли в больницу, и она больше не вернется домой. Это была какая-то детская беспомощная оторопь, и он не знал, как с ней справиться.

Джемма, живая и здоровая, сидела на диване в гостиной. Хейди стояла чуть поодаль, опустив голову и, вероятно, предвкушая увольнение. “Все в порядке”, – сказал себе Гилберт и тут же подумал, что нет, ничего не в порядке.

Мир трясло. Все рушилось.

– Гил, я не хочу быть инвалидом в коляске, – ответила Джемма. – Я должна работать. Действовать.

– Для этого, конечно, надо пройти в зал суда в компании Сальцхоффа! – вспыхнул Гилберт. Узнав, что с Джеммой все в порядке, он ощутил мгновенное острое облегчение и тотчас же почувствовал страх. Беспомощность. Отчаяние.

Драконьи башни падут. Что с ним сделает Сальцхофф, когда решит, что Гилберт Сомерсет ему больше не нужен? Что тогда будет с Джеммой?

– Он рассказал мне про прослушку в офисе, – сообщила Джемма. – У полиции почти все кассеты. Я написала большую статью… в вечернем “Зеркале” должна быть.

Гилберту захотелось схватиться за голову. Ну что она делает, какие статьи? Она не видела себя в больнице – бледную, неживую, чужую. Такую далекую, похожую на восковую статую… Впрочем, чего он хотел? Он прекрасно понимал, что Джемма вот такая, это ее природа, от которой не уйти.

– И я была не одна, Хейди всюду меня сопровождала, – сказала Джемма, и Гилберт подумал, что похож на излишне строгого отца, который запрещает дочери ходить на танцы, а она сбегает из-под запрета, вылезая в окно своей комнаты. – Как только я поняла, что устаю, мы поехали домой.

Гилберт вздохнул. Сел рядом с Джеммой, осторожно взял ее за руку. Хейди словно поняла этот знак – она бесшумно покинула гостиную, и Гилберт признался:

– Я очень за тебя волнуюсь, Джемма. Я страшно испугался, особенно сейчас, когда…

Он не договорил. Он видел, как наяву – разрушаются драконьи башни, величественные ящеры кружат в небе и падают, охваченные собственным пламенем. “Мы сами уничтожим то, чем владеем, – подумал Гилберт. – Потому что мы слишком долго правили миром, и власть лишила нас рассудка”.

Он боялся увидеть сегодняшний выпуск “Ежедневного зеркала”. На первой полосе – старина Ларри прослушивает офис Андреа Сальцхоффа. Дальше дракона судят за нападение на человека. Господи, еще несколько недель назад мир был привычным, познаваемым, спокойным. Еще несколько недель назад драконьи башни были несокрушимы – но уже тогда Гилберт чувствовал, что к ним идет что-то страшное.

Его охватывало жутью. Тоскливой липкой жутью. Он держал Джемму за руку, и эта рука была якорем, способным удержать его в бушующем море. Дать хоть какую-то опору.

– Пообещай мне, что не будешь покидать дом, – попросил Гилберт. – Я прошу тебя, пожалуйста, пообещай.

Джемма посмотрела ему в лицо, вопросительно подняв бровь.

– Тебя уже довели до кровоизлияния, – ответил он. – Не хочу, чтобы папаша Шелл закончил начатое.

– Кстати, Сибилла носит его внука, – сообщила Джемма, и Гилберт устало понял, что на сегодня с него хватит, он уже устал удивляться. Сначала договоренность с Сальцхоффом, потом Джемма в суде, теперь еще и это.

– Откуда ты знаешь?

– Она заходила сегодня днем. Хотела поинтересоваться, как мне живется, когда я знаю, что мой муж бросил свое дитя, – Джемма печально улыбнулась и добавила: – И она очень живо отреагировала на один мой намек.

Зная повадки семьи Шелл можно было уверенно сказать, что Сибилле недолго осталось распевать свои песенки. Стивен не сожжет ее, как сделал бы раньше – просто спрячет в каком-нибудь тихом месте, откуда Сибилла уже не выйдет. Потом объявят, что женщина и ребенок умерли при родах, и на этом все закончится.

Фрин Бувье вела опасную игру. Проиграла.

– Я боюсь за тебя, – признался Гилберт. – Я люблю тебя и очень боюсь. Наш привычный мир рушится, и мне никогда еще не было так страшно.

Джемма посмотрела на него с беспечной ободряющей улыбкой. Легонько поцеловала – от поцелуя веяло зеленой травой, дождем, надеждой.

– Ты прав, мир рушится, – согласилась она. – Но мы с тобой устоим.

Глава 9

– Клянусь при осуществлении своих полномочий Президента уважать и охранять права и свободы граждан, соблюдать и защищать Конституцию, хранить безопасность государства, верно служить моему народу…

Ларри Брук подал в отставку через четыре дня после того, как в “Ежедневном зеркале” вышла первая статья о прослушке в офисе Сальцхоффа. На следующий день пресса словно с цепи сорвалась – журналисты вцепились в старину Ларри так, как стая борзых не вцепится в старого волка. Джемма больше не написала ни одной статьи – когда она садилась за печатную машинку, ее вдруг охватывало липкой жутью.

Брук никогда не был дураком. Он не приказал бы нашпиговать жучками все телефоны и углы в офисе, если бы у него не было для этого достаточных причин. Джемма чувствовала, что он чего-то испугался – и это не был страх разоблачения или потери карьеры.

Это был страх за свою жизнь, и она тоже боялась, хотя понятия не имела, почему боится.

Через два дня после отставки состоялись внеочередные выборы, и Джемме казалось, что она превратилась в листок, подхваченный ветром – и вот ее несет куда-то вместе с остальными беспомощными сухими листками, и она не способна ни остановиться, ни сопротивляться. И страшнее всего было то, что она видела: город переполнен счастьем. Люди шли к избирательным пунктам, словно на праздник – пели, несли детей на плечах, бухали хлопушками. Они шли выбирать своего человека, того, кому верили, того, кто закрывал их от чудовищ – еще совсем недавно Джемма тоже была бы счастлива, но теперь что-то ей мешало. Что-то было занозой в голове, и она не могла от нее избавиться.

“Не было никакого драконьего воздействия, – сказала она себе, опуская сложенный бюллетень в урну. Крестик стоял в графе “Против всех”. – В тот день в офисе случилось что-то еще. И оно разрушило меня”.

И вот президент Сальцхофф убрал ладонь с темно-красного тома Конституции – девяносто два процента это не шутки, еще ни один избранный лидер не получал такой поддержки. Джемма, которая сидела рядом с Гилбертом в Большом зале дворца Гемериди, сердце страны, сжала руку мужа, вновь ощутив прикосновение жути.

Все было правильно. Все было так, как должно быть. Драконы сдержали слово и позволили тому, кто всегда ненавидел их, подняться на недосягаемую высоту. Когда они собирались на церемонию инаугурации, Гилберт сказал, что Джереми Уилкока привезли из Барахайта. Джемма представила алую подарочную коробку с бантом, в которую упаковали связанного дракона – что ж, после церемонии и торжественного банкета Андреа откроет свой подарок.

Только вся беда была в том, что теперь ему требовалось намного больше.

Ларри Брук спешно покинул Марнабер, не дожидаясь появления вежливых людей в скромных костюмах, которые поволокут его в суд, чтобы обвинить в превышении полномочий, взяточничестве и разрушении Аравинской крепости три века назад. Но перед этим он успел отправить Джемме маленькую кассету – она пришла в бумажном пакете без опознавательных знаков и, открыв его, Джемма с трудом сдержала крик. На миг ей почудилось, что она смотрит на свернувшуюся змею.

“Ларри, я и так все знаю, – подумала она. – И не хочу узнавать детали. Потому что в тот день в офисе случилось что-то грязное и страшное – такое, что мой разум не выдержал”.

Кассета и плеер лежали сейчас в бархатной сумочке у нее на коленях. Джемма посмотрела по сторонам – драконов в зале было больше, чем людей, но ни один из них не поздоровался с Гилбертом, все они делали вид, что его не существует.

Все они еще надеялись, что все будет по-прежнему. Все они еще верили, что продолжат править миром с вершин своих башен.

Торжественного банкета не было – президент Сальцхофф распорядился перевести деньги, выделенные на него, в фонд поддержки сирот. Глядя, как он идет к выходу из зала – высокий, прямой, переполненный верой в свою правоту, глядя, как люди поднимают руки с раздвинутыми указательным и средним пальцами, Джемма чувствовала, что уже не балансирует на краю пропасти – она уже сорвалась и летела во тьму.

– Что с тобой? – встревоженно спросил Гилберт – должно быть, Джемма изменилась в лице. – Снова голова?

Она сжала сумочку, сказав себе, что Гилберт никогда, ни при каких обстоятельствах не должен узнать о том, что скрывает кассета, присланная Бруком. Бруком, который как-то понял, что драконоборец способен влиять и на людей тоже, а потом прослушал запись и убедился в этом.

– Все в порядке, – ответила Джемма через силу. – Давай поедем домой, Гил. Пожалуйста.

Но уехать домой не удалось – когда Гилберт вывел Джемму в холл первого этажа, то к ним подошли сразу трое молодых людей в скромных серых костюмах. Одного из этих парней Джемма вроде бы узнала – видела недалеко от здания телекомпании в тот день, когда люди принялись перекрывать дороги, требуя справедливости.

– Фро Сомерсет, вас приглашают на особую встречу, – негромко сказал один из серых. – Вместе с супругой. Прямо сейчас.

Джемма заметила, что такие же молодые и серые плавно отрезают драконов в холле от людей. Кто-то удивляется, кто-то даже пробует спорить – но Джемма знала, что никому из них не позволят уйти.

Ее словно взяли за шиворот и окунули в прорубь. Она как-то сразу поняла, что будет потом – и Гилберт тоже понял, побледнел, сжал ее руку, сильно-сильно.

– Хорошо, – кивнул он, и его голос прозвучал совершенно спокойно. – Куда идти?

Серые сопроводили их по лестнице до третьего этажа. Джемма никогда не была во дворце Гемериди, но читала о нем и знала, что когда-то весь третий этаж был занят большой библиотекой. Потом ее вывезли, в зале, где раньше стояли книги, проводили концерты рояльной музыки, но теперь там будет казнь.

– Джереми, да? – негромко спросила Джемма, когда перед ними открыли двери. Гилберт хмуро кивнул.

– Похоже на то.

Они вошли, и Джемма даже споткнулась – в зале были дети. Совсем маленькие, крохи на руках старших братьев и сестер, младшие школьники, подростки, они столпились у стены, и Джемма вдруг услышала хриплый, какой-то смятый возглас:

– Пит, ты что здесь делаешь?

Серые подтолкнули Джемму, Гилберта и молодую драконицу в светлом костюме – проходите, не задерживайте. Мальчик в белой рубашке и шортах всхлипнул, бросился к матери; она обхватила его, прижала к себе так крепко, словно хотела вновь сделать частью себя и уже не разлучаться. Кто-то из малышей тоненько заплакал; Гилберт сжал руку Джеммы и торопливо провел ее в дальний угол, к закрытому роялю.

– Не смотри, – негромко сказал он, но Джемма все-таки посмотрела.

Чуть в стороне была плаха. Должно быть, ее принесли из Исторического музея, соседнего здания – грубую деревянную колоду, покрытую трещинами, почерневшую от крови, впитанной за века казней. Элиас Семеониди стоял рядом, задумчиво глядя на прислоненный к плахе топор, и по его лицу блуждала счастливая, почти юношеская улыбка.

Джемма отвернулась. Сжала сумочку так, что плеер издал печальный пластиковый хруст. Ее окутало морозом – даже мысли заледенели, застыли с жалобным звоном.

– Просто не смотри туда, – почти неслышно произнес Гилберт. Он сейчас был не просто бледным – серым. Джемме захотелось рассмеяться. Можно подумать, если они не станут смотреть на казнь, то она не состоится!

Кто-то из детей разревелся. Семеониди равнодушно покосился в сторону плачущего ребенка, и Джемма подумала: он, наверно, под кислотой. Он ведь не может стоять так спокойно рядом с топором и плахой, это… это неправильно.

Но он стоял и смотрел – и когда его улыбка сделалась шире, то Джемма поняла, что в зал вошел драконоборец.

***

Когда серые помощники Сальцхоффа закрыли двери, то Гилберт понял: отсюда никто не выйдет живым. Северный Ястреб хочет забрать головы всех драконов, что ему этот несчастный дурак Джереми. Гилберт должен был понять это раньше.

Ему стало холодно. Гилберт обнял Джемму и подумал: раз уж суждено умереть, то они умрут вместе. Мраморный ангел заберет его с собой в небо, и никому из них не придется оплакивать другого. Гилберту захотелось рассмеяться – так это было нелепо, трогательно и глупо.

Дьявола нельзя обыграть, в очередной раз сказал он себе.

“Я хочу, чтобы ваше племя исчезло, – вспомнил он. – Если твои журналисты выкинут Ларри из его кресла, то обещаю, что жить ты будешь долго и счастливо”. Стоит ли верить в старые обещания, когда услуга уже оказана? Нет, не стоит. Сальцхофф всегда говорил в открытую, да только Гилберт его не слушал.

– Добрый вечер, дамы и господа, – он ожидал, что голос Сальцхоффа прозвучит торжественно и бодро, но избранный президент говорил со спокойным равнодушием. – Я собрал здесь всех драконов Марнабера, чтобы вы наконец-то узнали правду. Впрочем, вы и так ее знаете, старый Эттиннер вам ее сказал незадолго до смерти.

В зале воцарилась тишина, настолько густая, что Гилберт услышал пульсацию крови в своей голове. Он обнял Джемму, привлек к себе так, чтобы она не смотрела на Сальцхоффа – что еще остается, когда к тебе пришла твоя смерть? Только обнять любимую.

– Он сказал вам правду, я действительно драконоборец, – продолжал Сальцхофф. Кто-то из женщин издал испуганный тонкий возглас, но все дети, вот удивительно, не плакали. – Спасибо современной фармацевтике, я довольно долго мог это скрывать, но Эттиннер смог во всем убедиться лично.

Семеониди улыбнулся – его оценили по заслугам. Гилберт подумал, что так смотрит верная собака, когда ее гладит обожаемый хозяин. Джемма нервно сжимала сумочку, словно там было что-то очень важное.

– Это ты… – всхлипнула Кайя Эттиннер, правнучка покойного Уинфреда. – Это ты его заставил…

Сальцхофф кивнул.

– Совершенно верно, фрин, – ответил он, и Кайя прижала пальцы к губам, словно пыталась удержать рвущийся вопль. Сейчас, глядя в лицо своей судьбы, драконы окончательно поняли, что они смертны. – Я ненавижу всех вас, такова моя природа. Господь создал меня подобием святого Хорхо, чтобы изменить мир так, как это сделал он.

Кирк Финниган погладил сына по растрепанной темноволосой голове – мальчик прижимался к отцу и вздрагивал от рыданий. Гилберту казалось, что все они погружаются в холодную болотную воду. Не вырваться. Не справиться. Не сопротивляться – даже не мыслить о сопротивлении. Сейчас Сальцхофф с легкостью подчинил себе всех драконов.

Да, это было действие, похожее на драконье притяжение. Так он убил старого Уинфреда – заставил подняться в небо и швырнул в огонь, выплеснул свою ярость. Гилберту хотелось надеяться, что старик умер быстро и не успел испытать боли, но зная суть драконоборцев, он не обольщался.

– Мы же договорились, – глухо произнес Фортрайт, и Гилберт отстраненно заметил, что никогда не слышал в его голосе таких нервных интонаций. – Тебе власть. Нам – мир и наши башни.

Кто-то из дракониц рассыпался истерическим смехом. Семеониди бросил взгляд в сторону женщин, и смех оборвался. Договорились, да. Верили, что перед ними политикан, который просто рвется к власти и, получив ее, будет сидеть тихо, как старина Ларри.

Но это был драконоборец. У него своя суть, от которой он не может отстраниться. Он следовал своей природе так же, как драконы своей.

– Конечно, – дружелюбно произнес Сальцхофф. – Но я решил немного изменить нашу с вами договоренность. Сейчас мне нужна не просто власть, а ваши головы. Выбирайте, фро и фрин, чьи это будут головы – ваши или ваших первенцев.

Гилберту захотелось зажмуриться, чтобы не видеть этого. Все было, как много веков назад, когда святой Хорхо истреблял драконий род. Лицо Шеллы Лангерайт, хозяйки сети отелей по всей стране, дернулось, рот оттянулся на сторону, словно драконицу хватил удар. У подростка в дорогом костюме, державшего ее за руку, глаза заволокло слезами. Сальцхофф ослепительно улыбнулся – Гилберт почти видел, как он едет по столице в открытом автомобиле, и люди готовы отдать все за эту улыбку.

– Дамы вперед, – улыбка стала шире, превратилась в оскал голодного хищника. – Фра Лангерайт, что вы выбираете?

Шелла всхлипнула. Должно быть, она сейчас думала о том, чтобы дохнуть огнем и избавиться от драконоборца и его подручного – но не могла этого сделать, парализованная чужой властью. Выбор смерти – вот все, что ей осталось.

– Кевин, – она присела на корточки, сжала руки сына, глядя в его лицо с такой любовью, что Гилберту захотелось зажмуриться. – Кевин, поезжай домой. Ты теперь глава нашего дома, мой хороший. Мамочка любит тебя…

Мальчик издал длинный горестный вздох – отступил в сторону, поковылял к дверям, словно марионетка. Помощники Сальцхоффа приняли его, выпустили из зала – живым. Шелла выпрямилась – медленно, словно идя в воде, она приблизилась к плахе и с той же кукольной покорностью опустилась на колени. Положила голову на деревяшку, пропитанную чужой кровью.

– Нет, – прошептала Джемма. – Нет, Андреа, пожалуйста, я очень тебя прошу.

Сальцхофф прошел к плахе упругим, почти танцевальным шагом.

Взялся за топор.

***

Кажется, Джемма упала в обморок, когда изящно причесанная голова драконицы отделилась от тела. Все качнулось, укуталось в серый бархат, потеряло смысл. В воздухе повис тяжелый запах бойни – Джемма ничего не видела, но знала, что Андреа подхватил отрубленную голову за волосы и вышвырнул в окно.

Ни один дракон больше не подожжет человека ради забавы.

Ни один дракон больше не будет владеть живой драконьей долей.

Ни один дракон…

Андреа устало запрокинул голову к потолку, словно хотел получше рассмотреть фреску. Его лицо заострилось, покрылось румянцем, наполнилось внутренним светом – он исполнял свой долг, он следовал своей сути и открыто наслаждался тем, что делал. Джемма не видела его лица – но знала, что сейчас он выглядит именно так: античным героем, который победил чудовище.

Зал наполнился криками. Очнувшись, Джемма увидела, что лежит на полу – Гилберт осторожно хлопал ее по щекам, пытаясь привести в чувство. Драконы кричали, рыдали, говорили – все одновременно, и никто, никто из них не мог сопротивляться. Никто не выпустил пламя в сторону Сальцхоффа.

Власть драконов и их огня подошла к концу. Пришел человек. Победил.

– Не смотри туда, – попросил Гилберт. Он сейчас выглядел так, словно часть его умерла вместе с драконицей, и Джемма поняла, что через несколько мгновений потеряет его навсегда. – Не смотри, пожалуйста.

– Фро Шелл? – услышала Джемма. Гилберт помог ей подняться, и она увидела, как Стивен Шелл, который совсем недавно называл ее сучкой Сальцхоффа, вышел вперед из толпы.

– Пусть мои дети живут, – негромко, но отчетливо произнес он. – Заберите мою голову, но оставьте их в живых. Макс, он… – лицо Шелла исказилось от внутреннего рыдания, которое он не мог выплеснуть на поверхность. – Он дурак, но позволь ему жить. Забери в казну все, что мы имеем, но пусть он живет. Его женщина ждет ребенка…

Джемме хотелось рассмеяться. Надо же – дракон смотрел в лицо своей смерти и верил, что сумеет с ней договориться. Пытался выпросить жизнь… Сальцхофф кивнул.

– Хорошо, пусть будет так. Прошу, фро Стивен, займите ваше место.

Гилберт прижал Джемму к себе – уткнувшись лицом в его пиджак, Джемма сказала: не кричать. Не кричать, не плакать, не выть от смертного ужаса. Если бы Сальцхофф устроил казнь где-нибудь в центре Марнабера, то люди прыгали бы от счастья. Люди были бы в восторге.

Глухой удар. Звук падения.

Джемму стало тошнить. Не оборачиваясь к месту казни, она знала, что происходит – тело дракона рухнуло на пол, а голову вышвырнули в окно. Там, должно быть, уже собираются зеваки, оттуда доносится шум бескрайнего человеческого моря, там расплескивается неудержимое, бесконечное счастье.

Люди очень долго ждали справедливости. И пришел драконоборец, который принес ее и дал им вместе с драконьими головами.

– Фро Финниган? Чью голову вы выбираете?

Джемма обернулась – Финниган с усилием отцепил от себя сына, который хватался за его одежду. Казалось, широко раскрытые глаза мальчика готовы были вывалиться из орбит. Дракон оттолкнул ребенка – тот споткнулся, упал, заскользив по паркету к плахе, и Джемма услышала, как мальчик скулит: тонко, обреченно, словно замерзающий щенок.

– Забирайте его. У меня есть еще дети, – равнодушно ответил Финниган. – И вообще, я хочу жить.

Семеониди удивленно покачал головой. Джемма вспомнила, что пару лет назад в газетах писали о том, что у фармацевтического короля родилась дочь. Впрочем, Андреа тоже выглядел искренне удивленным таким поворотом. Он прошел к мальчику, помог ему подняться и заботливым, очень искренним жестом провел ладонью по его лицу, стирая слезы.

– Ну будет, будет, – негромко произнес он. – Не плачь. Все хорошо.

Финниган качнулся. Почти как наяву Джемма увидела, как от его рук, ног, головы утекают нити – кукловод взял в руки марионетку и повел ее к окну. Мальчик дрожал всем телом, словно его скрутило тяжелой простудой.

– Не смотри туда, – прошептал Гилберт, но Джемма не могла не смотреть.

Огромный темно-зеленый ящер взмыл над городом. Небо гудело от мощных взмахов драконьих крыльев, и пламя, которое расцветало алыми лепестками в драконьей груди, расплескивалось, словно кипяток из забытого на огне чайника.

Дракон захлебывался огнем и не мог его остановить. Мальчик смотрел в окно, и в его безжизненных глазах отражалась тень умирающего отца. Того, кто предал.

Гилберт глубоко вздохнул, и над его головой поднялась одинокая искра. Кто-то из дракониц беспомощно разрыдался. Финниган в небе уже не мог справиться со своим огнем – пламя охватывало его, раздирая на части, рыжие ленты текли по крыльям, туловищу и хвосту, но дракон все еще пытался лететь. Все еще пробовал уйти от своей смерти.

– Достаточно, – глухо произнес Сальцхофф. – Умри.

И Финниган полетел вниз ревущей золотой кометой. Ошметки плоти падали на столицу, и это было так похоже на салют, что Джемма едва не рассмеялась. В голове стучали тысячи молоточков, она вытирала слезы, и губы кривились в улыбке, потому что стало ясно, что будет потом.

– У озера, да? – негромко уточнил Семеониди. Он сейчас выглядел, как ребенок, который получил желанный подарок на новый год. Андреа кивнул.

– Да. Пожара не будет. Фро Сомерсет?

Гилберт вздрогнул, и его взгляд сделался темным и мутным, направленным куда-то в глубину души. Джемма стиснула его руку так, что пальцы заболели, но он как-то очень легко освободился и сделал несколько шагов к плахе. Сальцхофф смотрел со странной смесью сочувствия и ненависти, и Джемма вдруг вспомнила – Игорь вводит ее в свой дом, и за этим следует первый удар.

Рыцарь должен победить чудовище и забрать деву. Она ждала рыцаря, и он пришел.

– У вас очень маленький дом, фро Сомерсет, – с искренним теплом произнес Андреа. – Так что и выбора тут нет. Я, конечно, люблю работать с профессионалами, но…

– Гил… – выдохнула Джемма, беспомощно понимая, что она ничего не сможет сделать. Лавину, которая смяла весь мир, не остановить – это было липкое, невыносимое ощущение. – Гил!

Гилберт кивнул и легко запрыгнул на подоконник.

“Обернись, – подумала Джемма, захлебываясь слезами, – обернись, пожалуйста, я люблю тебя, я хочу на тебя посмотреть! В последний раз, Гил, пожалуйста!”

Он не обернулся. Рванул в небо – должно быть, отчаянно пытался подняться как можно выше, к звездам, туда, где чужая воля больше не будет иметь над ним власти. Туда, где он снова станет тем Гилбертом, который однажды сказал драконьей доле, что ей больше нечего бояться, и что все будет хорошо, обязательно будет!

– Гил… – прошептала Джемма. Она видела, как дракон летит все выше и выше, как его внутреннее пламя медленно распускается в груди и…

Она бросилась к Сальцхоффу – вцепилась в лацканы его пиджака, привлекая драконоборца к себе. Это было трудно – Джемме казалось, что она пытается своротить гору.

“Гил, держись. Сражайся, я очень тебя прошу. Держись”.

У поцелуя был вкус огня и крови. Джемма целовала Андреа, словно в последний раз в жизни – обжигающе, искренне, горячо, так, как целуют любимого, так, как они целовались в тот день в офисе, и кассета в плеере в ее брошенной сумочке сохранила все, что случилось потом, все, что вытеснила ее память под воздействием, все, что больше не имело смысла…

Они целовались отчаянно и свободно, как школьники, сбежавшие с уроков. Джемме казалось, что пошел дождь – тот самый, о котором пели “Пацаны”. От Андреа веяло смертью и пламенем, но там, за броней и ненавистью драконоборца, он был живым, искренним, любящим. Он был настоящим – и это настоящее вышло вперед, и дракон в поднебесье вдруг понял, что чужая воля больше над ним не властна.

Сейчас, в эту минуту, Андреа забыл обо всем – о залитом кровью зале, о драконе в небе, который взмахивал крыльями, улетая от столицы, освободившись от морока.

Он отвлекся.

Он выбросил из головы и драконов, и свою ненависть.

Потом он тоже освободился. Мягко отстранив от себя Джемму, Сальцхофф растерянно провел ладонью по щеке, и Джемма увидела брызги крови на его лице и светлых волосах.

– Убирайся отсюда, – едва слышно произнес он – все живое, что было в нем, снова ушло в глубины души, скрылось за усталой, привычной ненавистью. Джемме вдруг подумалось, что вряд ли Андреа Сальцхофф доживет до конца своего президентского срока. Нет, его не убьют драконы, мстя за погибших сородичей – они будут напуганы так, что мстить будет некому.

Он просто не выдержит пламени, которое разъедает его душу.

– Уходи, Джейм, – сказал Сальцхофф. – Ладно, Бог с вами обоими. Живите, но не попадайтесь мне на глаза, никогда.

Джемма не запомнила, как вышла из зала, как успела подхватить брошенную сумочку с кассетой с пола – просто вдруг поняла, что один из помощников Сальцхоффа выводит ее из дворца в толпу ликующего люда.

“Праздник, – подумала Джемма и только сейчас, медленно идя мимо восторженных горожан, мимо значков и флагов, мимо горя и счастья, поняла, что победила. Гилберт был жив – все остальное больше не имело значения. – Господи, у меня сегодня праздник”.

***

– Вот кто добился того, чего хотел. Сибилла хотела стать женой дракона и стала ей.

Гилберт усмехнулся и кивнул. Неделю назад они с Джеммой получили приглашение на свадьбу Максимилиана Шелла и Сибиллы Бувье. Лишившись Стивена и пройдя через национализацию бизнеса, дом Шелл утратил почти все, что имел, но вряд ли Макс огорчался по этому поводу. После освобождения и президентского помилования он очень резко поумнел: понял, что союз с людьми поможет ему выжить, и сделал предложение Сибилле, с которой его соединила какая-то ночь в клубе с продолжением в драконьей башне.

– Да, я всегда знал, что она пробивная, – заметил Гилберт. На свадебной церемонии их с Джеммой разместили во втором ряду, на местах для почетных гостей – и вот они смотрели, как Макс и Сибилла обмениваются свадебными клятвами и простенькими кольцами. Пожалуй, таких смешанных свадеб скоро будет много.

Уцелевшие драконы захотят породниться с людьми. Уцелевшие драконы всегда будут вспоминать отрубленные головы сородичей, нанизанные на пики парковых оград. Вернувшись домой в тот день, Гилберт лег на кровать лицом вниз и сказал себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах не спросит у Джеммы, что случилось в зале и почему чужая воля вдруг убралась из его головы.

Они выжили. Они были свободны. Что еще надо?

Каждый день Гилберт ждал, что в его башне появятся неприметные люди в серых костюмах, представят нового главу издательского дома – разумеется, это будет человек, которого президент Сальцхофф выбрал лично – и спровадят Гилберта пинком по лестнице. Но этого не произошло. У драконов отбирали банки, железные дороги и верфи, драконы отдавали в казну все, что имели, и радовались, что сохранили головы, но в издательской империи Гилберта все шло по-прежнему.

Однажды он проснулся и понял, что ничего не произойдет. Он будет жить и работать дальше.

Дьявол сдержал слово.

– Я обязательно сделаю тебя счастливым, милый, – прощебетала Сибилла, и над ее головой проплыла драконья искра: дитя напомнило о себе, и на лице Макса появилась глуповатая улыбка – он ощутил связь отца и сына. Да, драконы потеряли головы, драконы потеряли все, но Гилберт знал, что однажды они вновь поднимутся. Уже другие, в другом мире.

– Зачем нас с тобой вообще позвали… – вздохнула Джемма. – Мы ведь им не друзья.

Гилберт пожал плечами. Возможно, Сибилла, надевая свадебное платье от известного марнаберского кутюрье, думала, что Гилберт будет кусать локти, когда поймет, какую красавицу потерял – но Максимилиан был умнее. Он показывал всем, что идет правильной дорогой – вот во втором ряду сидят те, кто эту дорогу проложил.

Мир изменился. Гилберт хотел его разрушить, чтобы Джемма стала его женой – но все пошло не так, как он хотел.

Новых голов никто не рубил. Возможно, Сальцхофф как-то сумел усмирить свою природу. Гилберт предпочитал не задавать вопросов – он жил и работал дальше. Осенью планировался выход нового журнала для подростков, у “Ежедневного зеркала” появилось экономическое приложение, так что дел хватало.

Но иногда ему снился зал, плаха, залитая кровью и раскрытое окно – чужая воля подталкивала Гилберта к нему, выбрасывала прочь и говорила “Лети”. И он летел, чувствуя, как огонь выплескивается из тела, и понимая, что это конец. Тогда титаническим усилием воли Гилберт вырывался из сна, бесшумно поднимался с кровати, оставляя спящую Джемму, и уходил в свой кабинет – там он открывал сейф и  вынимал фотографии.

– Отец организовал слежку за ней, – сказал Максимилиан: он позвонил после того, как отправил приглашения на свадьбу. – Очень разозлился после ее фотографий из Кавентона.

Гилберт кивнул – он и так это понял. А вот влиял на него в тот вечер уже Сальцхофф – он узнал это чувство, когда потащился к окну и вылетел в окно, чтобы убить себя.

“Не говори и не спрашивай, – думал Гилберт, рассматривая смятые фотографии. Вот Джемма танцует с Северным Ястребом, вот он прикасается губами к ее виску, вот они садятся в машину. – Не задавай вопросов о том, что случилось в офисе, не спрашивай, что на кассете, которую Джемма хранит в шкафу, и тогда все будет хорошо”.

Однажды драконы снова поднимутся. Вырастет новое племя, придут новые деньги, воздвигнутся новые башни. Все никогда уже не будет так, как прежде, но все будет хорошо.

– И я, властью, данной мне Господом, объявляю вас мужем и женой, – произнес священник. – Любите друг друга и будьте счастливы!

Молодожены поцеловались, и Гилберт подумал, что Максимилиан сделал правильный выбор. Тюрьма, казнь отца и помилование очень сильно его изменили – он наконец-то понял цену и ценность жизни. Пусть пока лишь своей – все равно это было хорошее начало.

Гилберт посмотрел на Джемму, мягко сжал руку жены – она обернулась к нему и улыбнулась.

Мир рухнул – но они стояли на его развалинах, обдуваемые свежим ветром, и были счастливы.

Эпилог

Четыре года спустя.

Джемма пришла на кладбище поздно вечером, когда все, кто провожал президента Сальцхоффа в последний путь, разошлись. Накрапывал дождь, было тихо и темно, осенний ветер лениво гнал по дороге обрывок красной ленты – должно быть, зацепили один из бесчисленных венков.

Страна была в трауре. Драконы, конечно, ликовали – их злейший враг, их рок и погибель умер от обширного кровоизлияния в мозг – но делали это за закрытыми дверями и плотно занавешенными окнами. Они наконец-то освободились – и Джемма тоже почувствовала себя свободной.

Драконоборца не стало. Он пришел, разрушил старый мир и покинул его. Иногда Джемма вспоминала их поцелуй над плахой – опаляющий, переполненный огнем, пеплом и кровью – и знала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажет Гилберту о том, как спасла его.

О том, что случилось в офисе в тот день, когда Андреа размазал сыворотку правды по ее губам, Джемма тоже молчала. Есть правда, которая убивает, а она не собиралась убивать своего мужа. Но однажды у нее хватило сил, чтобы прослушать кассету, присланную Бруком – это было больно, очень больно, но Джемма сказала себе, что должна знать правду.

Это нужно, чтобы никогда не быть куклой в чужих руках. И неважно, чьи это руки – человека, которого наградили драконьей долей, или драконоборца, спасителя мира от чудовищ.

Она прошла к свежей могиле, заваленной траурными венками и цветами, и на мгновение ей сделалось жутко. На кладбище никого не было, здесь давным-давно сгустилась тьма, которую едва разгоняли фонари, и со всех сторон доносился тихий невнятный шепот – то ли осыпались листья с кленов, то ли души лепетали о том, что оставили среди живых.

– Привет, – негромко сказала Джемма. Вспомнила энергичного молодого мужчину, который заступился за нее в поезде, и сердце стиснула тоска. – Я хотела с тобой проститься.

“Я заберу у драконов все. Вы будете первой, Джемайма” – послышалось откуда-то справа. Андреа Сальцхофф был чудом, которого ждали все люди, а стал легендой. О нем будут говорить и писать книги, и постепенно он утратит все черты живого человека – того, кто поднялся против драконов и победил.

– Я должна тебя ненавидеть, – продолжала Джемма. – Но я не могу. Не знаю, почему, но не могу.

Она ждала ненависти – такой же холодной, которую испытывала к покойному Игорю – но ненависть почему-то не приходила. Было лишь чувство, отдаленно похожее на сожаление; когда Джемма видела президента Сальцхоффа на экране телевизора или на страницах газет, то ощущала лишь тихую тоску и жалость. Не ту, которая унижает, нет – ту, которая хочет обнять и утешить.

Впрочем, Северному Ястребу это было не нужно. Он следовал зову своей сути – такому же, который заставляет драконов выплескивать пламя и копить деньги, и Джемма при всем желании не смогла бы сделать его миротворцем.

А теперь его не стало. Теперь прошлое окончательно стало прошлым. Тот, кто стал новым героем человечества, тот, кто рубил головы монстрам и усмирял их, ушел навсегда. Его оплакивали в хижинах и дворцах, его проклинали в драконьих башнях, поднимая бокалы с шипучим, но по дороге, которую он проложил, теперь шел весь мир.

И мир нельзя было остановить.

– Я лишь хочу верить, – сказала Джемма и, сунув пальцы в карман пальто, извлекла кассету: маленькую, старую, с давно стертой записью. Когда-то Ларри Брук отправил ее для того, чтобы уничтожить Северного Ястреба руками Джеммы – если бы выяснилось, что он подчинил себе не дракона, а человека, свою соратницу, вряд ли люди бы продолжили носить его на руках. – Я лишь хочу верить, Андреа, что тебе хорошо там, где ты сейчас. Прощай.

Она опустила кассету во тьму среди цветов и венков, выпрямилась и, постояв еще немного, пошла прочь.

Шелест облетающей листвы тек за ней, словно голос, который говорил о прощении, прощании и новой жизни.

Content

Петровичева Лариса Дракон выбирает судьбу