Александр Ипатов

Ночь Хэллоуина

«Как же хорошо проснуться глубокой ночью, сесть на холодный подоконник, глядеть в окна других домов и, увидев в них свет, понять, что ты не один, кто сейчас не спит. Где-то там, в нескольких сотнях метров от тебя, кто-то стоит на кухне и заваривает себе чай, смотрит телевизор, а может, так же, как и ты, сидит на подоконнике и смотрит в другие окна и думает о том же самом…» – так успокаивал себя маленький Серёжа, внезапно проснувшийся в холодном поту в третьем часу той самой ужасной ночи.

Как только он смог пошевелить своим телом, он тут же вскочил с кровати и, с грохотом споткнувшись обо что-то тяжёлое, но быстро поднявшись, помчался к выключателю. Добежав до него, он долго не мог его нащупать, хаотично тыкая пальцами в стену, мысленно молясь, чтобы свет включился как-нибудь сам, но, с ужасом вспомнив то, что происходило какую-то минуту назад, тут же отогнал эту мысль. Так и не найдя выключатель, уже поскуливая от страха, еле сдерживая слёзы, метнулся к тумбе, на которой лежал его телефон. Тумба была маленькая, поэтому, слава богам, долго искать его не пришлось. Разблокировав экран смартфона и, включив подсветку, Серёжа немного успокоился, но паника ещё не прошла. Не желая ложиться в кровать, на которой он, возможно, мог сегодня уже не проснуться, он подошёл к окну, отодвинул белые шторы и сел на подоконник.

«Это всего лишь был сон. Просто дурной сон. Такое бывает, Серёжа, ты ведь знаешь (но, господи боже, как же он был реальный). Сейчас я пойду в ванну и умоюсь холодной водой, это поможет расслабиться».

Ещё раз разблокировав экран смартфона, он посмотрел на время, а затем на дату. Было 2 часа 5 минут, в общем – начало третьего. 1 число – подошёл к концу последний день октября и начался первый день ноября.

«Да, этот хэллоуин я запомню на всю жизнь, это уж точно».

Ещё каких-то несколько минут назад десятилетний Серёжа, лёжа на кровати, увидел то, что не под силу забыть даже взрослому, видавшему виды человеку.

Наверняка вам знакомо то чувство, когда, проснувшись, вы ощущаете себя настолько ужасно, что не понимаете, спали ли вы сегодня вообще. Кажется, словно, с тех пор, как вы легли на кровать, прошло не более десяти минут, вы ещё даже не успели заснуть. Именно с таким чувством проснулся этой ночью Серёжа (хотя, трудно сказать, проснулся ли он на самом деле, или это была всего лишь часть сна). Открыв глаза, он с ужасом осознал, что уже утро и совсем скоро он услышит крик мамы: «Серёжа, вставай, пора в школу. И даже не вздумай говорить мне, что сегодня у вас нет первого урока!» – и тогда снова начнётся эта утренняя рутина. Но, не желая огорчать себя раньше времени, он решил сначала посмотреть на часы и проверить, действительно ли всё так плохо. И всё было действительно плохо, даже хуже, чем он мог предположить. Только причина крылась уже совсем в другом…

Попытавшись встать с кровати, он с глубочайшим негодованием осознал, что не то, что не может пошевелиться, он даже не может повернуть голову.

«В чём дело? Может, я ещё не проснулся? Надо закрыть глаза и попытаться пошевелиться. Тогда, возможно, я проснусь» – и тут произошло ещё более странное и пугающее. Он не смог закрыть глаза. Ни одна часть тела не слушалась его, даже веки.

«Так, ладно. Это один из тех кошмарных снов, в которых всё как наяву, потому что ты можешь рассуждать и думать. Но это всего лишь сон, не более».

Где-то в глубине комнаты, там, где стоял шкаф, возле которого висело зеркало, а под ним стояла пыльная тумба, показалось какое-то движение. Но Серёжа не мог обернуться туда и посмотреть, он видел это лишь краем глаза, боковым зрением. Он был даже почти уверен, что это всего лишь галлюцинации, которые возникают в кромешной тьме, когда ты не можешь отчётливо разглядеть предмет. Наверняка с каждым такое случалось: лежишь ты, значит, на кровати, читаешь книгу, время уже позднее, и вдруг во всём доме гаснет свет. Неважно, по какой причине это произошло, суть не в этом. Читать ты, естественно, уже не можешь, а потому начинаешь разглядывать всё, что находится вокруг тебя. А вокруг тебя не находится ничего, кроме тьмы, кромешной, всепоглощающей. И если долго пытаться вглядываться во что-то, допустим, если долго смотреть на дверь, начинает казаться, что она шевелится, словно кто-то пытается её закрыть, но не решается, и открывает обратно. И так туда-сюда, туда-сюда. Но ты не боишься, потому что знаешь, что это всего лишь своего рода галлюцинации. Именно на это рассчитывал и Серёжа. Подумав об этом, он даже не успел испугаться, а потому снова сосредоточился на том, что волновало его больше всего: он не мог пошевелиться, его тело было ему неподвластно. Единственное, что он мог делать, – это смотреть. Смотреть прямо перед собой: вверх, немного вперёд, и боковым зрением по сторонам. Вверху, разумеется, Серёжа не мог увидеть ничего, кроме белого (в темноте этого не было видно, но он-то знал, что он белый) потолка, на котором висела люстра. Дешёвенькая, самая простая, с вырезанными по бокам дельфинами синего цвета, будто плывущими среди волн, да с двумя вкрученными в неё лампами, мощности которых вполне хватало, чтобы осветить всю комнату и часть коридора, ведущего из его комнаты в туалет и ванну. Впереди него картина была уже немного интереснее: рядом с кроватью стоял небольшой компьютерный стол, на котором было всё что угодно, кроме компьютера: ручки, тетради, учебники, старые рваные тетрадные обложки, кружка с недопитым чаем, пачка «Читос», зарядное устройство для телефона, клей-карандаш, обычный карандаш, цветной карандаш, ластик, наушники и многое другое – всё это было разбросано по столу так, что невооружённым взглядом трудно было разобрать, что там вообще находилось. Казалось, что это свалка, сооружённая прямо в комнате. Естественно, Серёже за это неоднократно влетало от его мамы, но он искренне не понимал, что её не устраивает, ведь на столе лежит только то, что ему необходимо для учёбы, ничего лишнего. Рядом с компьютерным столом находился подоконник, на котором когда-то стояли кактусы и ещё какие-то домашние цветы, но простояли они там недолго: до тех пор, пока маленький шерстяной мерзавец (кот) не вытолкнул их в приоткрытое окно. Следом за ними, честно говоря, мог полететь и сам кот, но за него вступился Серёжа. Поэтому с тех пор на подоконнике больше ничего не лежало (кроме кота, разумеется). Справа от кровати, на которой лежал Серёжа, не было ничего, кроме стены. Слева картина была не намного интереснее: шкаф с выдвижной дверью, на котором висели плакаты «Linkin Park», «Imagine Dragons», а также «Twenty One Pilots», рядом со шкафом висело старенькое зеркало, которое было настолько заляпанным и исцарапанным, что, казалось, вот-вот и оно само взмолится, чтобы его отправили на покой – на помойку, то есть. Под зеркалом валялся школьный рюкзак, в котором было всё что угодно, но только не то, что нужно для учёбы: запасной зарядник для телефона, запасные наушники, банка колы, ещё не открытая пачка «Читос», а также «Лэйс», электронный парогенератор «Voopoo drag 2», баночка жидкости для заправки электронного парогенератора, какие-то гайки и, кажется, сломанная пополам ручка, писать которой было уже нельзя. В общем, типичный набор пятиклассника.

И именно там, где-то между шкафом, стареньким зеркалом и школьным рюкзаком, что-то зашевелилось. Сначала это было так незаметно, словно ничего и не было. Но потом это стало более явным. Всё ещё пытаясь успокоить себя той мыслью, что это не более чем галлюцинации, возникающие в кромешной тьме (господи, в кромешной тьме, а я даже не могу пошевелиться), Серёжа начинал осознавать, что всё это не сон, а то, что шевелилось слева от него, где-то в углу, не было глюком. Это было вполне реально.

«Это всё глюки. Это всё сон. Это всё глюки. Это всё…».

Теперь он начал постепенно понимать, что там действительно что-то находилось. Оно могло шевелиться, оно могло шуршать (и оно это делало), оно могло ползти (Ползти… ко мне? Господи боже, только не это, только не это…). И, словно прочитав его мысли, оно поползло. К нему. Медленно, беззвучно. Серёжа мог разглядеть, что тело (кого?) ползущего было маленьким, словно это был ребёнок, но гибким, ибо оно извивалось не хуже, чем змея. Но в их доме ни змеи, ни ребёнка не было. С каждой секундой оно приближалось. Медленно, беззвучно. Извиваясь.

Ещё каких-то несколько секунд и оно доползло до него. Серёжа чувствовал это, но не видел: оно осталось либо рядом с кроватью, либо залезло под неё. Вокруг царила тишина. Казалось, что даже на кладбище не бывает так тихо, как здесь. Она давила. Давила так сильно, что закладывало уши. Так прошло около минуты. Серёжа почувствовал, что начал потеть. Его волосы стали мокнуть, а по щекам стекал горячий пот. Вскоре промокло всё тело, и бельё стало липким. Он хотел повернуть голову набок, но не смог. Уставившись на люстру с синими дельфинами, что висела на потолке, Серёжа почувствовал, как из его глаз текут слёзы. Он не собирался плакать, это произошло само. Слёзы были такими же горячими, как и капли пота. Медленно скатываясь по щекам, они попадали на губы и на подбородок.

–Слёзы не помогут, Серёжа.

Он почувствовал, как в его сердце ёкнуло. Казалось, что на какое-то мгновение оно даже остановилось, но затем забилось с бешеной силой, с такой, что могло пробить дыру в его грудной клетке. Он понял, что голос исходил из-под кровати. Это не был голос какого-то чудовища или призрака. Это был вполне реальный, естественный, детский голос. Трудно сказать, мальчишеский или девичий, но ребёнку определённо было не больше пяти лет.

–Мы тоже плакали, Серёжа. И вот, что с нами стало.

(Господи боже, господи боже, господи боже…)

–Теперь мы здесь. И ты здесь. Так к чему эти слёзы? Просто успокойся и смотри.

(Успокойся… Матерь божья… Просто смотри…)

Всё это время он не отводил взор от люстры. Казалось, будто она действовала на него гипнотически. Он видел, как дельфины плывут по волнам, волны захлёстывают их, но они легко справляются с ними, ныряют и выпрыгивают, резвятся. Но какие же это дельфины? Ведь это дети. Люстра начала увеличиваться. Она расплывалась по комнате, становилась плоской, как экран телевизора.

–Ты хочешь посмотреть мультик, Серёжа? Мы всё сделаем для тебя!

Это были дети. Но где они? Они бежали по дороге, выложенной плитами. Их лица были счастливыми, в их руках были маленькие ведёрки с грабельками и лопатками красного цвета. В игрушечных вёдрах была земля, из которой иногда выныривали жучки и черви. Дети смеялись, Серёжа отчётливо слышал это. Он слышал всё, что окружало их. Звук проезжающих машин, лёгкий гул тёплого ветра, недовольные крики какой-то старушки, пение птиц и ещё много чего. Через некоторое время ветер стал усиливаться, а голубое небо с редкими облаками затягиваться тучами. Солнечные лучи, что ласково слепили детские глаза, в один миг исчезли. Смеха больше не было слышно. Серёжа видел, что лица детей теперь не были такими счастливыми и беззаботными, они выражали страх. Неподдельный, дикий, поедающий изнутри. Их ножки всё так же бежали по дороге, выложенной плитками. Теперь он понял: это были могильные плиты. Они бежали по старому заброшенному кладбищу. Серёжа узнал его, хотя ни разу не бывал там. Мама рассказывала ему, что на этом кладбище когда-то хоронили людей, покончивших жизнь самоубийством. Их не хоронили вместе со всеми, потому как считалось, что суицид – это грех, а люди, совершившие его, не достойны быть захороненными вместе со всеми.

(Боже, но ведь это дети. О каком самоубийстве может идти речь?)

Они бежали среди чьих-то могил. Иногда некоторые из них спотыкались и падали лицом в бугорок земли, под которым скрывался от чужого взора деревянный гроб. Из этого бугорка выползали жучки и черви. Тогда из-под земли слышался чей-то радостный детский голос:

–Иди ко мне, Илюшка! Теперь этот гроб и твой тоже! Как же весело нам будет вместе!

Земля вдруг начинала разрыхляться, становиться мягкой, и детские ручки, на которые опирался упавший, чтобы не лежать лицом на земле, проваливались. Маленький Илюша чувствовал, как его тело засасывало вглубь этого самого бугорка, откуда слышался детский голос. Сначала его ногти забивались землёй, затем нос, рот, земля залезала ему под жёлтую футболку, в обувь, в шорты, в трусики. Другие дети не видели этого. И даже не слышали отчаянные вопли, молящие о помощи. Земля под ним становилась влажной от его же слёз, соплей и крови, что бежала из носа.

(Слёзы не помогут, Серёжа. Слёзы не помогут, Илюша)

Вскоре упал другой ребёнок. Третий. Вскоре упали все. Их так же встречал чей-то радостный детский голос, доносящийся откуда-то из глубины, из гроба, что скрывался под землёй от чужого взора. Но снаружи, над кладбищем, ничего не было слышно. Никаких голосов, ни чьих отчаянных воплей, зовущих на помощь единственного, как казалось им тогда, человека, способного помочь – маму. Лишь на некоторых могилах бугорки земли немного покривились, сползли со своего прежнего места.

–Ну что, Серёжа, тебе понравился мультик? Ты ведь хочешь досмотреть его до конца, верно? А может…

(Нет, только не это. Господи боже, помоги…)

Его подушка была настолько мокрой от пота и слёз, что казалось, будто на неё надели только что выстиранную наволочку, которую даже не удосужились сначала просушить. Простыня накрепко прилипла к телу.

–А может, ты хочешь увидеть всё вживую? Ты ведь хочешь стать одним из нас?

Снизу под кроватью послышалось движение. Он почувствовал, как что-то толкает его в спину, словно из его кровати что-то пыталось вырваться наружу. Серёжа увидел перед собой силуэт. Сначала он был прозрачным, но затем стал обретать форму. Это была девочка лет пяти. На ней было голубое платье, высыпанное в белый горошек. Её коричневые волосы едва касались плеч, а за счастливой улыбкой скрывалась маленькая дырочка на месте молочного зуба. Её сверкающие глазки смотрели прямо на Серёжу. Они смотрели в его глаза, залитые слезами, под которыми виднелся ужас. Это был ужас страха, ужас негодования, неверия в то, что происходит. Он до сих пор не до конца осознавал, реальность всё это или сон.

–Неужели я для тебя недостаточно реальна, Серёженька? Так пойдём со мной, и ты сам всё увидишь! Нас там много! И мы все ждём тебя! Как же весело нам будет в твоей могиле!

Вдруг он увидел, что её глаза стали увеличиваться. В них больше не было той детской невинности, той искорки, которою они сверкали. Они стали абсолютно пустыми. Чёрными, как бездна. И две эти бездны по-прежнему смотрели на него, в его глаза. В волосах девочки появилась грязь, земля, из которой выползали жучки и черви и падали на детские плечики, такие же грязные. Её бледные ручки, местами синюшного цвета, с ногтями, забитыми землёй, потянулись к его лицу.

–Не бойся, Серёжа. Я лишь хочу вытереть слёзы с твоих глаз. Ведь слёзы ни к чему, верно?

Это был всё тот же детский голос, но немного хриплый, словно в её горле что-то застряло.

(Земля. Жучки и черви…)

Серёжа почувствовал, как его щёки обдало холодом, словно к ним приложили лёд. Это были детские ручки. Теперь он увидел, что они были не только бледные и синюшные, с грязью под ногтями. Местами на них виднелись гнойные раны, из которых то и дело выползали маленькие черви и жучки. И этот невыносимый запах. Запах гниющего мяса. Казалось, что он лежал рядом со свалкой, на которой гнили тонны человеческой плоти.

–Вот так, Серёженька. Слёзы ни к чему!

На этот раз её голос прерывался каким-то бульканьем, словно она чем-то давилась. Он увидел, как её лицо стало приближаться к нему. Её бледные губы стали вытягиваться и из них посыпалась земля. Запах усилился. Серёжа почувствовал, что хочет закричать, что есть мочи, но не может. Его тело было всё так же неподвластно ему, он не мог издать ни звука. Он лежал, словно парализованный ядом гигантского насекомого или змеи, и ожидал своей участи. Всё, что ему оставалось – это наблюдать за тем, как бледно-синюшное, запачканное грязью лицо и две огромные бездны приближались к нему.

–Дай-ка я тебя поцелую, Серёжа!

Казалось, что в этот момент ужас, поедающий его изнутри, достиг своего предела. Этот голос больше не был детским. Это был мужской, хриплый, булькающий голос. Любой, кто смотрел по телевизору ужастики, понял бы, что он принадлежал мертвецу, только что вылезшему из своей могилы. Слёзы из глаз Серёжи полились ручьём. Он чувствовал, как сжимается его горло, из которого пытались вырваться крики и рыдания. Детские ручки, холодные, как лёд, с гнойными ранами и ползущими из них червями, обхватили его шею. Он почувствовал, как его горло сжалось ещё сильнее. Через какое-то мгновение Серёжа понял, что воздух перестал поступать в его лёгкие, он больше не мог дышать. Из его глаз перестали течь слёзы. Подушка и всё постельное бельё вдруг стало сухим, они больше не липли к его телу. В комнате, в которой и без того была кромешная тьма, стало темнеть окончательно.

–До встречи, Серёжа. Мы скоро увидимся!

(Мама…)

В комнате (в комнате?..) раздались душераздирающие детские крики, вопли, чьи-то рыдания, мольба о помощи (мама…).

–Нам всем так весело в твоём гробу! В твоей могиле!

Запах гниющей плоти вновь пронзил его ноздри. Он почувствовал, как его тело холодеет, становится таким же ледяным, как ручки той бледно-синюшной девочки. Крики усиливались, с каждой секундой они становились всё громче, они буквально оглушали его. Серёжа больше не мог ни о чём думать.

И вдруг всё затихло. Теперь он слышал лишь собственные всхлипывания. Тихие, почти беззвучные. Подушка под его головой вновь стала мокрой, как и всё постельное бельё. Но он по-прежнему ничего не видел, была абсолютная темнота. Но оказалось, что он просто лежал с закрытыми глазами. Открыл. Пошевелил пальцами. Пошевелил руками, повернул голову, увидел свой шкаф с плакатами «Linkin Park», «Imagine Dragons» и «Twenty One Pilots», рядом с ним зеркало, а под ним школьный рюкзак. Он снова мог шевелиться. Его тело больше не было парализовано.

(Мама)

Как только он смог пошевелить своим телом, он тут же вскочил с кровати и, с грохотом споткнувшись обо что-то тяжёлое, но быстро поднявшись, помчался к выключателю…

И лишь сидя на подоконнике, он задумался, обо что же он мог споткнуться? Оно было холодное, словно его достали… из-под земли? По ощущениям казалось, что оно было сделано из дерева. Или?.. Земля? На нём была земля? Но, так и не сумев ничего разглядеть на полу, слегка освещаемом подсветкой телефона, Серёжа решил, что самое верное решение сейчас – это пойти умыться, а затем пойти к маме и сказать, что ему приснился страшный сон, и он хочет лечь с ней. И, осознав, что он действительно прямо сейчас может всё это сделать, даже, пожалуй, удивившись тому, как это легко, он буквально подскочил с подоконника и радостный пошёл в ванную комнату. Включив в ней свет, он медленно, чтобы не скрипеть, открыл дверь и вошёл.

Его руки и лицо вновь ощутили прохладу, почти ледяную. Но больше это его не пугало, ведь это была вода. Всего лишь вода из крана. Он долго умывал своё лицо, приводя себя в чувства. Он не хотел, чтобы мама видела его заплаканные глаза.

–Так, хорошо. Сейчас я посмотрюсь в зеркало, чтобы убедиться, что я по-прежнему прекрасен и неотразим, и пойду к маме!

Он поднял голову от крана и посмотрел в зеркало. Две огромные бездны на перекошенном лице, покрытом гнойными ранами и червями, смотрели прямо в его глаза.

Серёжа ничего не почувствовал. В эту же секунду он замертво рухнул на пол. Ужас, охвативший его в этот момент, в это мгновение, был настолько велик, что сердце не выдержало.

Его тело пролежало там всю ночь. Лишь утром, собираясь идти будить маленького Серёжу в школу, его мама обомлела, увидев в комнате своего сына гроб. Маленький, деревянный, слегка покрытый землёй. Она хотела завизжать, но не смогла. Её голосовые связки словно парализовало, когда она заглянула в приоткрытую дверь ванной комнаты и увидела тело. Такое же маленькое, бездыханное, синюшно-бледное, с гнойными ранами на руках, из которых выползали жучки и черви…

Content

Александр Ипатов
Ночь Хэллоуина