Михаил Русов

Спасти Спасителя

Картина взята с сайта музея: https://www.museodelprado.es/en/the-collection/art-work/pieta/58803f48-3ae7-40ce-9811-ee3e878f1a81

Часть 1

Алексей Нилов

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины…

А.Данте «Божественная комедия»

старший оперуполномоченный Алексей Нилов всегда приходил на работу пораньше.

В ясный день он ненадолго задерживался во дворе отделения, чтобы полюбоваться голубым небом и скользящими по небу облачка, подкрашенные в розовый цвет лучами рассветного солнца.

Он без всякого желания заходил в свой кабинет, заставленный старой канцелярской мебелью. За оконными стеклами, мутными, немытыми несколько лет небо в любое время дня выглядело грязно-серым.

Этот рабочий день начался с просмотра фотографии с последнего места преступления.

На первом фото: труп на полу в роскошной комнате, голова убитого в луже крови. Следы мозгового вещества на дорогих обоях. Квартира разгромлена преступниками в бессильной ярости. Они не нашли никаких ценностей в доме – все деньги убитый вкладывал в развитие бизнеса.

Нилов перевел взгляд на репродукцию картины, висевшую над его столом. Глядя на эту картину, он отвлекался от реальности и совершал путешествие во времени, становясь свидетелем, почти участником самой главной трагедии в истории человечества.

На картине мать поддерживает тело умершего сына. Она вглядывается в его лицо, пытаясь принять неотвратимое. Раны от тернового венца еще кровоточат.

Нилов нашел эту репродукцию на чердаке старого деревенского дома, принадлежавшего его покойному деду, сельскому учителю. Дом пришлось продать: далеко было ездить, а присматривать за ним было некому. Местный фермер согласился купить его за символическую плату.

– Но освободите дом от хлама, – потребовал он.

Хламом он посчитал не только старенькую мебель и посуду, но и многочисленные журналы и книги, которые заполняли не только шкафы, но и чердак. Дед был страстным библиофилом, порой жил впроголодь, чтобы выгадать на литературную новинку.

Нилов был другого мнения о дедушкином наследстве. Но куда было деть все это богатство? Он не мог перевезти все книги в свою городскую полуторную квартиру: там просто не было для них места. Отдать книги и журналы соседям и родственникам деда? Но это были люди простые, не обремененные духовными запросами. Журналы и книги с заумными названиями, по их представлениям, годятся только на растопку.

Алексей попробовал договориться с сельской библиотекой и передать ей книги в дар. Но заведующая библиотекой, худая, неухоженная женщина, категорически отказалась: «Как это даром?? Нет, нет, не могу. Неприятности не оберешься. Как я это все оформлю? Мне нужны какие-нибудь документы. Я не могу взять на себя такую ответственность».

Нилову поехал в райцентр, отсидел очередь в районо. И какая-то чиновница, солидная, уверенная в себе дама, выслушала его и дала письменное разрешение: сельской библиотеке книги в дар принять.

Алексей с тяжелым сердцем перебирал дедушкино богатство. Он понимал, что в старенькой библиотеке его, вероятно, ждет незавидная судьба. Попылятся книги на полках до очередного списания, а потом отправят их в макулатуру. И он постарался забрать с собой самое ценное.

И вот тогда среди разрозненных журнальных листов он увидел эту картину. Первое впечатление от нее было такой силы, словно его ударили в сердце! Изображенные на ней мать и сын были похожи на простых крестьян. Но следы от тернового венца на голове мужчины придавал этой картине другой – высший смысл. Богоматерь всматривалась в лицо умершего в страданиях сына. Не было в этой картине ничего о будущем вознесении и бессмертии. Мертвый, его мать и ее безграничное горе.

Нижний край листа был оборван, и он не узнал имени автора. Сюжет – «Пьетта» – оплакивание Иисуса. Отсутствие имени художника придало картине загадочность.

Он повесил репродукцию над своим рабочим столом: несмотря на изображенное горе, она возвращала ему душевные силы. Он знал: любовь матери воскресит сына.

А ему, старшему следователю «убойного» отдела, ох, как нужны были минуты душевного отдыха.

Он постоянно видел мертвых! Смерть равнодушно уравнивает всех: владельцев пенхаусе и «Лексусов» и живущих в квартирах с ободранным линолеумом и просиженными диванами, заваленными грязным тряпьем. И тех, кто ютится в подворотнях и у мусорных контейнерах.

За столько лет работы он привык к виду смерти и страданий, но бывали случаи, которые долго не уходили из памяти.

Но это были не ужасающие своим безобразием смертельные раны. Навсегда запомнился пушистый игрушечный зайчик с жизнерадостно распахнутыми пластмассовыми глазками, перепачканный кровью своей хозяйки – пятилетней девочки, убитой отцом, потерявшим рассудок из-за банкротства

Или залитые кровью позолоченные переплеты старинных книг в кабинете, в котором озверевший от ломки внук забил деда-профессора ножкой от стула.

А как остро пронзило ему душу возмущение, когда он увидел в изгвазданной квартире алкоголиков, в туалете с не закрывающейся дверью, пачку репродукций живописи Возрождения, разорванных на квадратики и сложенных на бочке унитаза. Люди лицами мадонн задницу вытирали! В такие минуты он начинал презирать людей… Человечество…

И оно этого заслуживало! Причиной самых жестоких преступлений обычно были самые примитивные страсти – злоба, жадность, зависть, ревность. А случалось, люди убивали друг друга просто так, по пьяной, мутной дури. За недолитый стакан, за непонравившуюся шутку, за грошовый должок, за косой взгляд, который мог просто привидеться в пьяном угаре. Были у него случаи, когда убийца так не смог вспомнить, за что убил человека?

Нилов замечал, как год от года накапливалась душевная усталость, с которой все труднее было справиться. Он уже не пытался, как в первые годы работы разбираться в мотивах преступления. Он знал, что они ничтожны и однотипны.

Часто ему хватало одного допроса подозреваемого, чтобы получить признание. У него были высокие результаты по раскрываемости. Но чем выше был его профессионализм, тем неинтереснее становилось для него дело, которым он занимался.

Иногда он погружался в апатию: задумывался о том, что растрачивает жизнь на бессмысленное дело – невозможно полностью очистить мир от скверны. Он казался себе ассенизатором, опустившим в отхожую яму трубу и, преодолевая отвращение к мерзко пахнущей жидкости. Он качает отходы человеческого бытия, а они обдают его своими миазмами. Он задыхается, но отойти он трубы не имеет права. А яма – бездонна.

Когда он был в таком душевном состоянии, то старался приходить домой как можно позже, когда Лиза уже ложилась спать. Он тяготился ее расспросов, сочувствия и, главное, советов, по-женски безапелляционных и наивных.

В такие минуты эта женщина, прожившая с ним пять лет, казалась ему лишней в его жизни. Порой он с недоумением спрашивал себя, как получилось, что они так долго вместе.

Шесть лет назад при их первой встречи она показалась ему неотразимо обольстительной. Высокая, рыжеволосая, длинные ноги из-под короткой, на грани приличия, юбки. Он не мог отвести глаза от этих ног весь вечер их знакомства. Она заразительно смеялась над каждой его шуткой. И думая об этих ногах, он привел ее к себе в один из душных летних вечеров, когда мама уехала на дачу.

Лиза при любой возможности стала оставаться у него. Любовь (так называла их отношения Лиза) стала для него физиологической привычкой, такой же, как завтрак или чистка зубов.

Мама, самый близкий ему человек, умерла неожиданно – она никогда и ничем серьезно не болела. И он был так раздавлен неожиданностью и неразрешимостью этого несчастья, что боялся оставаться один в квартире, по-прежнему наполненной любимым человеком – ее вещами, ее запахами, ее привычками. И он не нашел в себе силы возразить, когда Лиза перенесла свои вещи к нему. С тех пор они вместе.

Но на ее настойчивые предложения «оформить отношения» он отмалчивался. Он так и не смог окончательно принять то, что эта женщина с настойчиво-назидательным голосом учительницы, с кисловатым запахом курильщицы будет с ним рядом всегда.

Он был благодарен ей за заботу, за уют, за всегда чистые рубашки, но часто ловил себя на мысли, что хотел бы отдохнуть от нее. И этим чувством душевной неустроенности, как и тяжелыми впечатлениями от работы, подпитывались его депрессии.

Он становился мрачен, замкнут, занудлив и был в тягость даже самому себе.

Он часто думал, что ему пора изменить свою жизнь. Но как? Найти другую работу. Уехать из страны. Но любой план натыкался на препятствия, казавшиеся ему непреодолимыми.

Поменять профессию … Но кем бы он может работать? Адвокатом? Для этого надо уметь сочувствовать! А он разучился это делать…

Бизнесом заняться … С его равнодушием к деньгам … Неразумно …

Уехать из страны, но это немногое изменит. И там ему, скорее всего, придется ловить преступников. То, что под пальмами, а не среди берез, сути дела не меняет.

Была у него тайная мечта… Ребенок… … Сын…

Вырастить его счастливым и сильным, целеустремленным, непохожим на себя!! Тогда его, Алексея Нилова, жизнь можно будет считать черновиков для него.

Они с Лизой регулярно выполняли ритуал под названием «супружеские обязанности», но пять лет усердия не принесли результатов. Он заметил, что Лиза потихоньку от него стала посещать какие-то консультации, но ничего не говорила. Значит, ничего утешительного она не узнавала.

В минуты печальных размышлений он снова и снова смотрел на репродукцию над своим столом.

Он знал ее до малейших подробностей. Голова женщины повязана двумя платками, белым и темным. Так повязывают деревенские женщины, когда возвращаются зимой из бани.

Мать пристально вглядывается в лицо мертвого сына. Он отдал все свои силы, он выполнил свое предназначенное. Он заслужил покой.

Такой отрешенности Нилов не видел никогда, на лице ни одном мертвого.

Сын еще не знал, что его покой будет недолгим. Что скоро на него обрушаться молитвы, слезы, просьбы, миллиардов людей. А он будет обязан даровать им веру, надежду, любовь и прощение. И новым испытанием для него станет необходимость не только миловать, но и казнить.

Дома Нилов, отдыхая, доставал из книжного шкафа любимые альбомы по искусству и не спеша перелистывал их плотные листы. И душевное равновесие возвращалось к нему.

Он смотрел на лица мудрых стариков, пристально всматривающиеся в вечность своими выцветшими глазами. На прекрасных женщин: юных с по-детски чистыми глазами, и немолодых с тяжелыми подбородками и телами, далекими от современных идеал «бестелесной» красоты. Они сохранили свою красоту навечно.

Он встречался взглядом с надменными мужчинами, знающими себе цену и готовыми ее заплатить.

Да, эти люди жили давно. Но их тоже терзались страсти, они любили, ненавидели, совершали преступления … Но, он уверен, что они не были так ничтожны, как те, с кем ему приходиться имеет дело сейчас.

Но вот домой возвращался Лиза, гремела ключами, с шумом кидала сумки в коридоре. И начинала говорить, говорить. О работе, подругах, покупках, болезнях, родственниках.

Или звонок телефона! И начальник, полковник Мухоморов возвращал Нилова в реальность: «Два трупа у нас. Возможно, заказное, за тобой выехали».

И если от Лизы он мог отгородиться молчанием, делая вид, что слушаешь, и думать о своем, то на работе реальные картины жизни мгновенно вытесняли художественные.

Особенно тяжело ему было после расследований убийства на бытовой почве. Часто они происходили в неблагополучных квартирах. Все эти квартиры были похожи друг на друга ужасом запустения. Ободранные стены, продавленные диваны, горы вонючего тряпья по углам, прожженные кастрюли с остатками засохшего варева. И бутылки из-под алкоголя, десятки, сотни бутылок под ногами, в углах квартиры, на балконе. Хозяевам таких квартир было все равно, как жить. И от этого патологического равнодушия к себе, к родным людям, к своим детям Нилову становилось жутко.

И трупы. Мужчин и женщин, стариков или даже, случается и детей. Удар ножа, молотка, бутылки превращал человека – вместилище божьего духа – в кусок скоропортящегося мяса.

У него складывалось впечатление, что он все время выезжает на место одного и тоже преступления. Сходство было не только в состоянии квартир, но и в анемичных выражениях лиц жертв и участников, отупевших от беспросветного пьянства.

Раскрывались такие преступления быстро. Преступник обычно находился рядом – в соседнем доме, в соседней квартире, в соседней комнате. Это был или постоянный гость в доме жертвы, сосед или родственник, и обязательно собутыльник. Жертва и убийца вместе выпивали, спали с одними женщинами, честно скидывались на общую бутылку – спасительницу от мук бесконечного похмелья.

Но вот помутненное, разлагающееся под действием алкоголя сознание давало сбой, и друзья-родственники хватались за нож или топор, чтобы доказать или наказать, отомстить или … Нередко повод оставался тайной даже для них.

Нилов спрашивал себя: почему люди так бездарно, ничтожно, глупо и грязно растрачивают свою жизнь?

После посещения таких квартир ему хотелось вымыться, надеть чистое белье, всеми способами отстраниться от увиденного. А иногда возникало злобное желание сбросить на этот город, на весь мир бомбу и очистить Землю от людей, наверняка и навсегда. Нилов был готов вместе со всеми сгореть в очистительном пламени.

Лиза с пониманием относилась к этим приступам ипохондрии и пыталась отвлечь его: покупала ему книги по искусству, билеты на выставки. И давала совет, раздражающий его своей примитивностью: «Тебе надо больше отдыхать от ужасов твоей работы».

часть 2

Алексей Нилов

А в самом деле: чем пахнет Время?

Пылью, часами, человеком.

Р.Бредбери.

Грустные мысли становятся особенно назойливыми поздней осенью, когда неумолимо расползающиеся вширь ночи торопливо сдавливают короткие, пасмурные дни.

В один из таких грустных осенних вечеров Лиза принесла Алексею пригласительный билет на открытие выставки немецкой живописи в городском музее.

Алексей часто посещал его, но международная выставка проходила в нем нечасто. Он обрадовался, надеясь, что впечатления от картин хоть немного потеснят мрачное настроение, в котором он находился.

В холле музея собрались нарядные люди. Женщины бальзаковского возраста в красивых платьях. Мужчины в строгих костюмах, придающих элегантность любой фигуре. Молодежь не изменила джинсам и свитерам, но юность – лучшее из украшений.

Сначала выступил солидный мужчина в дорогих очках – представитель немецкого культурного фонда. Его косноязычно приветствовали толстолицые мешковатые товарищи – чиновники из мэрии. Их речи состояли из штампов, пропахших пылью.

Алексей порадовался, что немецкий гость услышит только перевод, быстро нашептываемый ему симпатичной девушкой. После недолгой официальной процедуры экспозицию открыли.

Алексею был не по карману роскошный каталог выставки, и поэтому осмотр приобрела прелесть интриги – каждая картина становилась открытием.

В первом зале были выставлены картины, созданные в те времена, когда живопись считалась ремеслом. Художник обязан был следовать строгим правилам, ограничивающим полет творческой мысли. Новаторство считалось признаком отсутствия мастерства. И лишь немногие (те, кого позже назовут гениями) решались нарушать правила.

Во втором зале были картины мастеров, признававших только одного заказчика – Бога. Их творчество не зависело от мнений и вкусов толпы.

Алексей любовался полотнами, и его проблемы, становились ничтожными, почти забавными перед теми истинами, которым служили эти художники.

Лизы, к счастью, рядом с ним не было. Она металась по залам в поисках знакомых, громко смеялась. «Слишком громко для музейных залов», – подумал Алексей. Он хотел сделать ей замечание, но решил не портить себе настроение и перешел в последний зал, где еще не было ни одного посетитель.

Там висела только одна картина в широко раме, украшенной изысканной позолоченной резьбой. Он подошел поближе, и сердце у него замерло. Как хорошо он знал эти два лица: матери – полное скорби, и сына – полное покоя.

Вся суета мира за последние две тысячи лет – рождения и смерти миллиардов людей, их жизни с радостями и горестями, мольбами и проклятиями не отвлекли внимание матери от сына.

Алексею на мгновение показалось, что они остались втроем на всем свете: человек, заплативший ужасными страданиями за прошлые и будущие грехи всего человечества. Его мать, раздавленная тяжестью своей потери. И он, Алексей Нилов, простой смертный, измученный сомнениями и душевной усталостью.

Ему очень хотелось, чтобы в этот зал больше никто не заходил. Но он быстро заполняли посетители. Какой-то импозантный старик подошел к картине и, тыча ручкой в холст, стал делиться впечатлениями со своей попутчицей.

Алексей не захотел больше оставаться в музее. Он прочел имя художника и ушел.

На улице ему по-прежнему казалось, что он там, рядом с ними, на вершине Голгофы, невольный свидетель величайшей трагедии в истории человечества. И эта сопричастность просветляла душу.

Он пробыл в состоянии этого просветления до утра. Но когда на следующее утро он вошел в свой рабочий кабинет, оно кончилось. Там было как всегда мрачно и неуютно: солнечный свет безуспешно пытался пробиться сквозь грязное оконное стекло.

Алексей нашел уборщицу и попросил помыть окно в его кабинете.

Тетя Нина, седая, худая, с желтыми пальцами и хриплым голосом заядлой курильщицы, сама бывший следователь, выполняла свои обязанности с глубоким презрением к ним. Всю жизнь она с мужской жесткостью ловила бандитов, а под старость осталась одна, и чтобы по-прежнему приходить в то здание, в которое она просидела сорок лет, она работала уборщицей.

Поворчав, она стала размазывать грязь по оконному стеклу. Но потом увлеклась, постаралась, и в окне, казалось, исчезли стекла.

Алексей залюбовался облаками, вальяжно скользящими по небу. Он переводил на них взгляд с взъерошенной головы подследственного Седого И.П. Тот сидел напротив и рыдал тяжелыми, искренними с непривычно затянувшегося похмелья слезами. Он только что признался в убийстве родного брата, которому вчера в пьяном угаре воткнул в затылок топор. И теперь никак не мог вспомнить: за что?

Алексей знал о мотивах его поступка больше, чем он сам.

Единственной причиной произошедшего было безволие Седого И.П., под влиянием которого, он каждый день отправлялся на поиски выпивки. После принятия любой спиртосодержащей жидкости реальность становилась искаженной и комфортной для него. В ней он, Ванька Седов, был всегда и во всем прав, красив, умен, успешен, нравился каждой женщине, и окружен восхищенными друзьями. И имел право указывать людям, как они должны жить.

И сейчас он, искренне мучаясь угрызениями совести и головной болью, не мог вспомнить, почему вчера разрушилась эта гармония. Он не мог вспомнить, почему в его руках оказался топор, валявшийся много лет под ванной среди пыльных бутылок из-под импортного (забытая роскошь!) вина. И почему не дрогнули обычно непослушные руки? И откуда взялись силы в его теле, разрушаемом циррозом печени, и ему удалось одним ударом раскроить череп родному брату Сереге? Единственному родному человеку, с несчастных ранних лет спасителю от пьяного отцовского гнева, всегда честно делившемуся конфеткой, редкой в семье алкоголиков.

Ванька Седой рыдал по-детски обильными слезами и честно отвечал на все вопросы. Алексей подумал, что тюремный срок, пожалуй, может дать ему шанс на спасение. На зоне от алкоголизма он волей-неволей вылечиться. И вернется домой через десять-пятнадцать лет еще не старым человеком. И если раскаянье его искренне, то, может, попытается жить по-другому.

Выплакавшегося Седого увели. Нилов поработал с материалами по заказному убийству. В деле много подозреваемых. Многие завидовал убитому – богатому бизнесмену. Да и конкурентам эта смерть была выгодна.

Алексей пересмотрел фото с места преступления,

У колеса огромной машины лежат два тела со спущенными штанами и задранными рубахами. Объемистый живот, пузырем белеющий на темном от дождя асфальте, – этот самый бизнесмен, «владелец заводов…. пароходов».

Второе тело, смуглое, мускулистое, молодого охранника, самоотверженно вставшего на защиту хозяина. Несчастный малый! У него годовалая дочка, юная жена, мать-инвалид второй группы. И престарелая бабушка, и все четыре женщины были у него на попечении. Бедные, бедные!!!

Алексей представил, что происходит сейчас у них дома. Две безмолвные старушки, у которых нет больше сил на слезы. Рыдающая молодая женщина. Зеркала, занавешены черными платками, тяжелый запах лекарств. Лишь малышка, что-то щебечет, перекладывая игрушки.

А вот смерть его хозяина может и порадует семью – какое наследство им перепадет! Если только жива мать убитого, то будет кому искренне оплакать этого «хозяина жизни». Да, за деньги, даже самые большие, любви не купишь.

Вечером Алексей снова поехал в музей, чтобы полюбоваться любимой картиной. Она немного потеряла то первое пронзительное, почти шокирующее обаяние. Он рассматривал детали: мазки кисти, с помощью которых была создана иллюзия игры света и тени. Его умилили подробности: трогательно курчавой бородка мужчины, чистые, по-детски розовые ногти матери.

На следующий день снова навалились дела. Одно оказалось резонансным: группа подростков спровоцировала драку, в которой были убиты два немолодых мужчины «кавказской наружности».

Они погибли от ударов ногами, и экспертиза не смогла точно назвать виновников, нанесших смертельные удары по голове жертв. Подозреваемые сменялись в его кабинете и с озлобленными лицами «закладывали» друг друга: страшась тюрьмы, они винили всех кроме себя. На Алексея обрушились звонки с угрозами отцов и истериками матерей. В дело вмешались дипломатические службы страны, гражданами которой были убитые. Стремительно накапливались усталость и раздражение.

И когда утром телефонный звонок выдрал его из спасительного сна, он схватил трубку с раздражением. Раздался голос начальника.

– Алексей, доброе утро, Мухоморов тебя беспокоит. Тут мне ребята в отделе подсказали, что большой знаток живописи.

– Ну, уж прямо знаток, – пробормотал Алексей. Что за странный вопрос в семь часов утра?

– Проблемы у нас, – продолжал начальник.– Громадные. Международные.

– Какие? – давясь зевком, спросил Алексей.

– Ты на выставке в музее был, ну это новой, немецкой кажется.

– Да.

– Картину там ночью украли. Из этой самой экспозиции. Неустойка по договору предусмотрена огромная. Директриса музея в истерике бьется. Прошу тебя в качестве личного одолжения: подключись к ребятам из отдела по хищению художественных ценностей. Они старательные, но уж очень неопытные.

– Дело об убийстве кавказцев заберете? – решил воспользоваться ситуацией Алексей.

– Да уж придется. Тут родители подозреваемых все начальство подняли на ноги. Сам буду разбираться. Отправляйся в музей сейчас же, пожалуйста.

В холле музея Нилова ждал лейтенант Волков из отдела хищения художественных ценностей. Молодой, невысокий, плотный парень с умным цепким взглядом оставил хорошее впечатление. Он коротко и толково обрисовал ситуацию.

К ним подошел пожилой человек с аккуратно подстриженной бородкой. Это был научный сотрудник музея, курировавшим немецкую выставку живописи. Алексей попросил его показать место преступления.

Он шел за ним по залам музея все с нарастающей тревогой: «Какую же картину похитили?»

Они вошли в последний зал. Рама, так хорошо знакомая ему, зияла рваной дырой.

«Господи, – почти вслух пробормотал Алексей. – Господи, за что?»

– Вот здесь она находилась, – развел руками искусствовед. – Чудесная работа. Изумительная экспрессия, столько выразительности. Очень редкий экземпляр…

В голове Алексея мелькнула безумная мысль: «Они ушли. Петр и Иосиф понесли его тело, Магдалина увела ослабевшую от горя Мать. Они просто ушли …». На мгновение ему показалось, что и он стоит под белесо-голубым небом на Голгофе. А за его спиной – опустевший крест.

Искусствовед с недоумением посмотрел на Алексея.

– Что с вами?

Тот встряхнул головой и стал задавать вопросы: «Это была самая дорогая картина в экспозиции?»

–Пожалуй, нет, на выставке есть несколько равноценных.

–Почему она висела здесь одна?

– Ну, вы понимаете, такая пронзительная работа. Соседство других полотен могло исказить впечатление от нее.

– А как работает охранная система? – спросил Алексей.

Собеседник отвел взгляд.

– Вы понимаете, у нас никогда не было краж, понимаете, никогда, со дня создания музея. Даже попыток не было. Никому не могло даже в голову прийти такое, – объяснял искусствовед.

Алексей уже не слушал его оправдания. Как и при раскрытии любого преступления, время работало против них. Он вернулся в холл.

–

Ну, докладывай? – сказал Алексей лейтенанту.

Тот выяснил, что следов никаких нет, так как полы тщательно вымыли утром, перед открытием музея. Уборщица и заметила пропажу, когда захотел протереть пыль с рамы.

Холст вырезали тупым, коротким ножом, похожим на перочинный. Отпечатки пальцев снять невозможно: рама покрыта сложнейшей резьбой. Следов внешнего проникновения нет. Вероятнее всего вынесли еще во время работы музея. Полотно небольшое, если свернуть в трубочку, то оно поместиться под одеждой.

Алексей дал ребятам несколько распоряжений и снова вернулся в зал, где висела картина. Его закрыли для посетителей, он постоял перед опустевшей рамой в одиночестве, пытаясь собраться с мыслями.

Сколько он перевидал истерзанных, обезображенных трупов, но вид этой зияющей пустотой рамы был невыносим. Нет, он не должен поддаваться эмоциям. Они нуждаются в его помощи.

Он осмотрел раму еще раз. Очевидно, что действовал непрофессионал. В раме остался край холста и волоконца, а значит, картина повреждена по краям. Преступление совершили спонтанно, иначе преступник имел бы более подходящий инструмент, чем перочинный нож. Профессиональный вор достал бы холст из рамы и срезал бы по кромке подрамника, чтобы сохранить размер картины. Случайного преступника найти сложно, почти невозможно.

Он не будет предлагать картину криминальным коллекционерам или перекупщикам, людям, которых легко вычислить. А если он не сможет продать картину? Какая судьба тогда ее ожидает? Лежать где-то под кроватью, как похищенная «Джоконда».

Хорошо, если ее будут держать в комнате. А если засунут в подвал или на чердак, то через месяц-другой бесценный лакокрасочный слой картины начнет необратимо разрушаться под воздействием сырости и перепадов температуры.

А ведь, возможно, что вор – маньяк или психопатии и украл картину, чтобы уничтожит.

Алексей сжал виски ладонями.

В зал зашел полковник Мухоморов. За ним семенила заплаканная женщина. На ее голове смешно топорщились пряди волос, залитые лаком, нос, глаза покраснели и опухли. Дрожащей рукой она что–то рисовала в воздухе перед полковником и говорила, говорила. Он подвел ее к Алексею, представил: «Надежда Федоровна – директор музея."

– – Помогите!!! – взмолилась женщина. И лихорадочно заговорила о страховке, об обязательствах …

Полковник, извинившись, прервал ее и отвел Алексея в сторону:

– Ну? Какие-нибудь выводы можешь сделать.

– Пока очень неутешительные. Дилетант работал: холст вырезан тупым ножом и сильно испорчен. Даже если найдем ее, возможно, неустойку придется частично выплачивать.

Начальник вздохнул, походил около рамы, посмотрел на пол, в окна. На мгновение Алексею показалось, что во взгляде его мелькнула растерянность. Но тут же он распорядился:

– Снимаю тебя со всех остальных дел на неделю, две – не больше. Ищи вора, шедевр это, двойные сверхурочные получите. Ночуй на работе, если надо. Не знаю, что ты надумаешь сделать, но позволяю тебе все. Только найди картину. В любом состоянии…

Часть 3

… год н.э.

… весь народ стал кричать:

смерть Ему!

А нам отпусти Варавву.

Гл.23 стих 18

Евангелия от Луки

Ученик протолкнулся сквозь толпу к дому Пилата. На крыльце стоял сам прокуратор в белоснежной тоге с ярко-пурпурной каймой. За его спиной стояли на коленях четыре человека в лохмотьях. Их лица были покрыты кровавыми потеками. На голову одного из них был нахлобучен терновый венок.

Пилат указал на них и обратился к толпе.

– В день вашего главного праздника, иудеи, я по воле великого римского императора милую одного из этих преступников?? Кого?

Толпа у его ног безмолвствовала. Пилат продолжал:

– Двое из них убийцы, вот – этот и тот, один – вор, а последний – безобидный сумасшедший.

Он указал на человека в венце, тот с трудом поднял голову. Этот несчастный – Учитель. Его было лицо в кровоподтёках, сквозь лохмотья были видны кровавые рубцы.

Кто-то крикнул: «Хотим Варавва, милуй Варавву».

Толпа подхватили:

–Варавву, Варавву!!! Милуй Варавву!!!!

Прокуратор молчал, толпа кричала все громче. Тогда он властным жестом погасил крик. И подал знак стражникам. Те подняли с колен первого из приговоренных.

Радостный вопль пронесся над площадью.

«Варавву освобождают!!! Прокуратор милует Варавву!!!»– кричал толстяк, стоявший рядом с Учеником. Его -красный нос подергивался от радости.

– Почему «Варавву!» – застонал Ученик. – Почему эти люди не попросили за того, кто сделал для них столько добра?

Он не мог, не хотел принять происходящее.

С крыльца спрыгнул огромный человек с грубым лицом, покрытым шрамами. Он довольно ухмылялся.

Прокуратор презрительным взглядом окинул толпу, суетившуюся у его ног.

– Его надо спасти, Его, – кричал Ученик, указывая на Учителя.

Прокуратор что-то вполголоса приказал слуге, тот убежал и через мгновение вернулся с чашей в руках. Золотая, богато украшенная камнями чаша ярко блеснула на солнце. Толпа притихли. Пилат сказал.

– В этой чаше вода для омовения. Я хочу, чтобы все знали: этот выбор сделал не я, а вы. Я не хотел этого. … Я умываю руки.

В наступившей тишине Пилат опустил руки в чашу и долго, тщательно полоскался в воде. Потом вытер их платком, торопливо поданным слугой, бросил его себе под ноги и скрылся за колонами.

Пилат был недоволен выбором жителей Иерусалима. Варавва был жестоким преступником, призывавшим иудеев убивать римлян. Правильнее было бы помиловать этого пророка, который призывал всех отказаться от насилия и оружия.

Пилат ушел, сердце у Ученика упало – исчезла последняя надежда на спасения Учителя.

Ему осталось одно – быть свидетелем казни Учителя, страдать с ним и проклинать свое бессилия.

Троим приговоренным водрузили на спины перекладины от крестов, на которых они будут распяты, и повели к месту казни. Первый, тощий человек с раной на лбу, бросал злобные взгляды на людей и выкрикивал проклятья. Второй, молодой, с выбритой до синевы головой, испуганно оглядывался и кривил губы, словно ребенок, готовый заплакать.

Учитель шел последним. Казалось, он был безучастен к происходящему. Солдатом подняли его висевшие плетьми руки и привязали их к кресту.

К месту казни – Голгофе – несчастных повели по улицам Иерусалима. Толпа последовала за ними – казнь несчастных была для неё развлечением.

Учитель, истерзанный больше других, быстро терял силы. Он падал. Солдаты пинками заставляли его подняться. Он делал несколько шагов и падал.

И не мог подняться, несмотря на удары и окрики палачей.

Часть 4

Андрей Нарышкин

Ничто так не противоречит

рассудку и порядку,

как случайность.

Цицерон

Андрей проснулся от сильной головной боли. Он с трудом поднялся с постели и стал искать таблетки на столе, заваленном грязной посудой.

Вдруг что-то упало и покатилось по полу. Какая-то трубка из мешковины. Черт, что это? Откуда?

Развернул. Картина. Та самая. Значит, вчерашнее происшествие – не сон, а реальность.

Края холста загнулись. И стало казаться, что голова Спасителя вот-вот соскользнет с груди Матери – руки ее слабели от горя. Андрей отвел взгляд: впечатление от картины было слишком пронзительным.

Он аккуратно расправил полотно. Вчера второпях он свернул его неправильно – лакокрасочным слоем вовнутрь.

Потом принял таблетку и попытался вспомнить вчерашний день.

Он пришел в музей незадолго до закрытия. Посетители уже расходились, и он бродил по пустеющим залам.

Многие из выставленных картин были ему знакомы. У его деда, профессионального искусствоведа, было огромная коллекция альбомов и книг по истории искусства.

И в детстве, когда мать была занята, она усаживала Андрея на кровать, обкладывала большими яркими книгами и просила: «Посмотри, родной, картинки, посмотри сам». И он сотни раз перелистывал плотные, негнущиеся страницы и оказывался в удивительном мире. Там жили смешные голенькие тетеньки, строгие дяди, толстые дети. И у них было много фруктов, цветов и зверей. И ему хотелось оказаться среди них

Став старше, Андрей стал читать подписи под репродукциями, запоминал имена художников и названия картин. На выставке он увидел подлинники некоторых из них. Они казались блеклыми без типографского глянца.

Музей был почти пуст, когда он вошел в последний зал. Там висела эта картина.

Он замер Лицо Матери показалось ему таким знакомым, почти родным. Она была неуловимо похожа на его маму. Перед смертью она смотрела на него вот таким же ищущим взглядом.

Он застыл. И вдруг в зале погас свет. И в неожиданном полумраке лицо на картине показалось живыми. А сама картина в сумраке пустого зала – забытой и никому не нужной. Мелькнула безумная мысль – забрать ее с собой. В кармане у него были ключи, а на них брелок – перочинный ножичек. Он достал его и долю секунды с сомнением смотрел на коротенькое лезвие. Огляделся – пусто. Тишина была такая, словно в музее уже никого не было. Дрожащей рукой он проткнул холст у самой рамы, там, где слой грунтовки тоньше. Нож неожиданно легко разрезал старый холст. После четырех резких движений картина упала ему в руки. Он с трудом свернул жесткий, сопротивляющийся холст в трубку и засунул его под одежду.

Чтобы он делал дальше – помнил нечетко: поспешил к выходу, смешался с посетителями, толпившимися в гардеробе, получил куртку и почти выбежал на улицу. И шел, шел, шел, пока в каком-то пустом скверике не упал на скамейку: от волнения дрожали ноги, кружилась голова. Отдышавшись, он купил в киоске газету и обычный черный пакет, зашел в какую-то подворотню завернул картину в газету, положил в пакет.

И почувствовал себя героем! Он не ожидал от себя такого отчаянного поступка!!

Но что теперь делать с картиной? От кого, от чего он спасал её?

Ему стало неуютно от собственных сомнений.

Он пошел домой и наткнулся в сквере на знакомую компанию. Ребята отмечали окончания сессии и пригласили его присоединиться. Выпивки было много, закуски мало, и Андрей плохо помнил «продолжение банкета». Кажется, его отправили его домой на такси, и просто чудо, что он в таком состоянии он не потерял пакет с картиной.

И вот бесценный шедевр мировой живописи среди грязной посуды в его комнате.

Он смотрел и смотрел на нее. Как искусно нанесен каждый мазок!

Дед рассказывал ему о том, как художники работали в старину. В полутемных мастерских единственный источник света – пламя свечей, прикрепленных к шляпе. Творец весь во власти своего воображения, первый мазок он кладет на грунт еще неуверенной рукой. Потом второй, третий, его рукой движет воображение.

В те времена художникам приходилось полагаться на него. Да и с какой натуры можно было списать предсмертные муки Богочеловека или его воскрешение, явлением ангела Деве Марии в день Благовещения. Мастер давал божественным персонажам лица своей матери, возлюбленной, брата, сына. И святые сливались с простыми смертными.

Дед учил его разбираться в искусстве. Только ему, старику-пенсионеру, и было до него дело.

Когда Андрею было лет десять, отец бросил семью ради другой женщины. Мать потратила остаток жизнь на переживания: проклинала муж и разлучницу, плакала целыми днями, стараясь сделать сына соучастником своих страданий.

После смерти деда он почувствовал себя никому не нужным. С ровесниками, не обременёнными интеллектом, ему было скучно, но он старался не выделяться, быть таким, как все.

Отец с новой семьей уехал из страны, мать много болела. В ответ на ее жалобы он злился, стараясь скрыть страх за нее за криком, а она страдала от его грубости. Она быстро похудела и стала совсем беспомощной, все просила его о ласке, о защите от кого-то, кто был виноват в ее так неудавшейся жизни. Ему бывало жалко ее, но он тяготился этой жалостью.

Мать умерла неожиданно: он нашел ее утром в кровати неподвижную, холодную, чужую. И остался совсем один.

На похороны приехали дальние родственницы матери – двоюродные тетушки из Пензы. Поплакали, повздыхали, а перед отъездом решили помочь сиротинушке – навести порядок.

Андрей вернулся с работы и не узнал свою комнату. На столе стояла ваза с букетом пластмассовых, ядовито фиолетовых цветов. В книжном шкафу, как на витрине магазина, поблескивала перемытая посуда и кубок за победу в районных шахматных соревнованиях.

– А книги деда где? – с изумлением спросил он тетю Глашу, встретившую его широкой улыбкой       на жирном лице. Улыбка застыла: «Сыночек, а зачем книги? На что они тебе эти книги? Много читать – голова болеть станет».

Он нашел альбомы в подвале, они были свалены в бесформенный от сырости картонный ящик.

И стал носить их назад. На все попытки тети Глаши и тети Капы помочь ему шипел сквозь зубы: «Не сметь прикасаться, не сметь».

В тот же день заплаканные тетушки уехали. Он остался один, и его душу переполнило призрение к людям.

И вот теперь в его комнате гости. И какие гости!!

За дверью раздались голоса соседей

Он испуганно накинул на картину полотенце, прислушался. Войдут и увидят.

Но быстро успокоился: ни всегда полупьяный дядя Юра, ни вечно больная посудомойка Мария Тимофеевна, не поймут, что это за картина даже, даже если заметят ее. Они по музеям не ходят.

Но через день в телевизионных новостях показали похищенный шедевр, и Андрей решил, что картину надо спрятать.

Он оторвал обложки от большого настенного календаря и положил картину между ними и тщательно обклеил края скотчем, чтобы уберечь холст от воздействия влаги.

Поздно вечером он спустился в подвал их дома. Он был завален разным хламом. В углу стоял выставленный кем-то большой старинный шкаф. Андрей засунул картину за него, рассудив, что шкаф так тяжел, что вряд ли кто-то будет двигать.

Он вернулся в свою комнату, осмотрелся. Смятая постель, выцветшие обои, грязная посуда. Без картины она снова стала прежним унылым пристанищем неудачника.

Часть 5

Алексей Нилов

…успех измеряется…

теми препятствиями,

которые пришлось

преодолеть на пути к нему.

Б.Т.Вашингтон

Алексей давно уже не испытывал такого азарта во время следствия. Ему пригодился его предыдущий опыт.

Однажды он уже расследовал преступление, в котором фигурировало произведение искусства. Года три назад в деле об убийстве в качестве вещдока проходила икона, редкая и дорогая, как выяснилось в ходе следствия.

Жертвой была старушка. Седенькая, худенькая, она лежала с проломленной головой в луже крови посреди своей комнатки, по-стариковски заставленной старенькой мебелью. И прижимала к себе оклад от иконы, так крепко, что судмедэксперты с трудом вынули его из застывших пальцев. В квартире ничего не было тронуто, да и взять там было совершенно нечего. Кроме иконы.

Преступника нашли быстро. Им оказался внучатый племянник убитой. Бабушка не дала ему денег на выпивку, и он стал снимать со стены икону. Старушка вцепилась в оклад, он ударил ее по голове бутылкой.

Это было одно из тех дел, в раскрытии которого Нилов был лично заинтересован: щупленькое тельце старой женщины надолго задержалось в памяти. И поиск преступника с помощью иконы оказалась очень успешной. Ее нашли у перекупщиков. А она вывела на преступника.

Он решил и теперь действовать по той же схеме: и направил оперативников к коллекционерам, владельцам антикварных магазинов. Но и те, и другие, категорически отрицали свою причастность к хищению и дружно возмущались варварским способом кражи картины: «Такой холст испортить!».

Значит, первое предположение верно: преступник – человек случайный, с криминальной сферой несвязанный. Значит, найти его будет очень сложно.

Ответственность за судьбу картины тяжелым грузом легла на душу Нилова. С чего начинать??

Его вдруг посетила безумная мысль: вор – существо сверхъестественное. Прислужник дьявола. Он возник ночью в темном зале музея с плохеньким ножичком в руках и совершил свое черное дело. И тут же испарился с картиной в когтистой лапе, оглашая музей злобным хихиканьем, эхо которого дробно рассыпалось в пустоте залов.

Ну, нет. Тупой перочинный ножик это как-то совсем по-человечески.

Он решил прорабатывать версию, что кражу мог совершить один из последних посетителей музея. Оперативники выяснили, что минут семь-восемь до закрытия картина находилась без присмотра.

Нилов распорядился сделать фотографии с видео камер наблюдения двадцати последних посетителей музея и разослать их по паспортным столам для установления личностей. Через несколько дней они собрали информацию о каждом.

Все оказались людьми интеллигентными, образованными.

Составили список. Несколько человек из него отсеяли сразу: из-за возраста или безукоризненной репутации. После анализа подозреваемых остались восемь человек. Внимание привлек или их внешний вид, или большая сумка или торопливость, с которой они покидали музей.

После уточнения информации кандидатами на «должность» преступника остались пять человек.

Научный сотрудник одного из академических вузов, отсидевший за махинации с лекарственными препаратами. Настораживал его криминальный опыт.

Фотограф-любитель с непонятными источниками доходов. Он организовывал шумные выставки, имел невероятно широкий круг знакомства.

Студентка художественного училища. Эту девица хипейного вида преподаватели охарактеризовали, как экстремистку, способную на любую выходку.

Немолодой гражданин, в прошлом известный валютчик, сохранивший широкие связи за границей. Показалось несколько странным, что он посещает выставки живописи.

И последняя кандидатура, которую не сразу решили взять в разработку: внук профессора-искусствоведа, работавший лаборантом в каком-то НИИ. Он очень спешил выйти из музея, выглядел взволнованным даже на низкокачественной записи видеонаблюдения. И он должен разбираться в живописи.

Но через пару дней этот список подозреваемых немного сократился. Проворовавшийся научный сотрудник, по словам коллег, был человеком болтливым, нервным, неуравновешенным, скандальным, у всех на виду.

После недолгих споров решили все-таки исключить девицу-художницу. На видеосъемке было хорошо видно, что ее тощую фигурку обтягивал тонкий свитер, под которым ничего не спрячешь, а сумочка в виде мешочка явно не вместила бы картину даже, если ее скомкать. Что невозможно сделать с загрунтованным холстом.

За остальными тремя решили установить наблюдение, надеясь, что преступник один из них и рано или поздно выдаст себя. Если, конечно, картину не была украдена не из-за корыстных побуждений.

Ведь и такое возможно. Нилов вспомнил нашумевшую когда-то историю похищения «Джоконды». Но шедевру Леонардо да Винчи повезло. Во-первых, портрет был написан на липовой доске, (холст как основа для картин во времена Леонардо да Винчи был не слишком распространен). Во-вторых, его похитителем был маляр, не лишенным художественных навыков: он подрабатывал, расписывая театральные декорации. И знал, как правильно обращаться с художественным полотном.

И поэтому ее бесценный лакокрасочный слой был в относительной безопасности. Вор – итальянец утверждал, что похитил картину из патриотических побуждений. Он стремился вернуть знаменитый шедевр на родину ее создателя – в Италию.

Он издалека приступил к задуманному. Сначала устроился на работу в Лувр рабочим. Именно он придумал сделать стеклянный защитный короб для картины.

Он ничем не выдал себя и разобрался в режиме работы музея и всех его служб, стал своим человеком и не вызывал никаких подозрений у коллег.

И вот его час настал. 20 августа 1911 года охранник по нерадивости не зарегистрировал его приход в музей. Винченцо переночевал в нем. И рано утром вошел в зал и снял картину. Проявляя завидную выдержку, он через приоткрытую дверь разговаривал и шутил с коллегами, которые, находились в соседнем зале и ничего не заподозрили. Он вышел на лестницу служебного входа, вынул картину из рамы, которую бросил тут же. И спрятал портрет под рабочий халат. И ушел из музея, прежде чем пропажа была замечена. Исчезновение шедевра из зала не вызвало поначалу никаких подозрений у сотрудников музея. Целые сутки картину никто не искал, так как смотрители были уверены, что ее забрали на реставрацию. Когда стало ясно, что это не так, работники музея начали лихорадочные поиски.

Как раз накануне директор Лувра громогласно заявлял о надежности охраны музея, французская полиция считалась на тот момент лучшей в мире. Газетчики в постоянных поисках сенсации ухватились за случившееся. Жена флорентийского купца появился на обложках всех крупных газет и журналов в мире. И стала самой узнаваемой моделью в мире.

Каждый уголок Лувра обыскали несколько раз. В Париже проверяли не только известных грабителей и тайных коллекционеров, но даже художников-авангардистов, публично призывавших к уничтожению традиционного искусства, и душевнобольных. Пригласили в полицейский участок для беседы и молодого Пабло Пикассо, который оказался косвенно замешенным в этой истории.

У его приятеля, известного французского поэта Гийома Аполлинера, работал секретарь-бельгиец. Молодой человек обладал довольно авантюрными наклонностями: однажды он похитил из Лувра две небольшие африканские статуэтки. Показал их Аполлинеру. Тот пришел в негодование и отчитал бельгийца. Тогда воришка продал их Пикассо, который хотел иметь образцы примитивного искусства. Но ни художнику, ни поэту не пришла в голову простая мысль – вернуть статуэтки в музей.

Перепуганные гении лихорадочно пытались избавиться от них и хотели утопить статуэтки в Сене. Они постояли у одного из парижских каналов, но решили выбросить деревянные фигурки в воду. После похищения «Джоконды» их задержала полиция. Пикассо через два дня освободили, а Аполлинера держали в тюрьме почти месяц. Друзьям даже пришлось организовать кампания в его защиту. У ворот тюрьмы стали собираться известные писатели и художники с призывами освободить поэта. Впрочем, вся эта шумная история ни на шаг не продвинула полицию в поисках «Джоконды».

Картина исчезла на два года. Удачливый вор спрятал ее под кроватью в своей крошечной комнатке. Два года он ждал удобного случая в надежде, что о шедевре забудут, шум поутихнет, и он сможет переправить ее в Италию. Но о преступлении не забывали, полиция была начеку.

И тогда воришка решил вернуть картину на родину другим способом. Директор галереи Уффици получил анонимное письмо с предложением купить «Джоконду». Письмо было подписано «Леонардо».

За это время богатые коллекционеры купили не одну «подлинную» Джоконду. Поэтому директор решил взять с собой в качестве «консультантов по вопросам искусства» двух переодетых полицейских. Они вместе отправился по указанному в письме адресу. Винченцо простодушно привел их в комнату третьеразрядной гостиницы. Там под старенькой кроватью стоял обшарпанный чемодан, а в нем под грудой грязных носков и рубашек лежала «Джоконда», завернутая в кусок алого шелка. В подлинности шедевра пришедшие убедились сразу же, увидев на обратной стороне инвентарный номер.

Это деталь особенно позабавила Нилова – инвентарный номер на величайшей из картин, словно это стул или стол в конторе.

Вор был задержан и стали известны все подробности этой истории. За свое преступление он получил изумительно маленький срок – год и пятнадцать дней. Побудительные мотивы преступления вызвали понимание итальянских властей.

«Джоконда» с триумфом проехала по городам родины. И через два с половиной года вернулась в Лувр. Теперь большинство посетителей приходят в этот музей, чтобы увидеть именно ее.

Злопыхатели и недруги (как ни странно, но есть такие и у «Моны Лизы») говорят, что эта шумная история создала портрету надуманную популярность. Мол, только благодаря этой краже она стала самой известной картиной в мире. Нилов не мог согласиться: улыбка флорентийской купчихи его заворожила.

Часть 6

… год до н.э.

И когда пришли на место,

называемое Лобное,

там распяли Его и злодеев…

Евангелие от Луки

Ученик увидел вдалеке вершину Голгофы. Она была покрыта крестами. Над ними кружились вороны

Римляне запугивали иудеев зрелищем жестоких казней. Ставили кресты на горе или пускали по рекам плоты с распятыми. Вода далеко разносила стоны и проклятия умирающих, ветер – смрад разлагавшихся тел. Истерзанные птицами трупы были поучительным зрелищем для иудеев, оказавшихся под властью безжалостного Рима. И убеждать их в бесполезности сопротивления.

Солдат приказал человека, помогавшего Учителю, вернуть свою ношу. Приговоренные, сгибаясь под тяжестью своей ноши, стали подниматься на гору.

В поредевшей толпе Ученик заметил двух женщин и богато одетого старика. Они протягивали руки к Учителю и плакали навзрыд. Он понял, что это мать Учителя. Он не знал, кто ее попутчики.

Лицо матери опухло от слез. Ее спутница бросала гневные взгляды на палачей. Старик, сопровождавший их, молился, поднимая руки к небу.

Ученик спросил себя: « А где те, кто был рядом с Учителем последние годы?»

Где его ученики – Варфоломей, Матвей, Фома?? Почему он один здесь, сейчас, в Его последний час?

Ученики не пытались спасти его вчера, когда солдаты схватили его. Они отреклись от него, испугавшись за свои ничтожные жизни? Они не понимали, что теперь, без Него, они – никто!

Он не станет предателем, он останется с Учителем до конца.

Появился палач, держа в руках молоток и длинные ржавые гвозди.

Несчастные со страхом смотрели на него. Но плач не преступил к своему делу, словно ждал кого-то.

У Ученика мелькнула безумная мысль: броситься на палача, чтобы помешать ему. Но что это изменит? Его схватят и распнут рядом с Учителем. И он так и останется беспомощным свидетелем Его страданий.

Лучше добежать до обрывистого края горы и броситься вниз, чтобы умереть раньше Него. Но Учитель покорно принял свой страшный жребий. И он, его Ученик, должен поступать также.

Толпа расступилась перед какой-то старухой. Ее лицо скрывали седые пряди. На ее морщинистой шее висело ожерелье из человеческих зубов. Она показалась Ученику воплощением смерти.

Старуха достала из складок своей накидки глиняную бутыль, заткнутую тряпицей, и деревянную чашу. Она вытащила пробку зубами, налила в деревянную чашу жидкость и протянула ее первому осужденному. Тот жадно схватил ее. Второй тоже склонил свою бритую, в шрамах голову над чашей. Старуха поднесла чашу Учителю. Но тот отрицательно покачал головой. Старуха жестом попросила его склониться к ней и что-то прошептала Ему на ухо. Учитель выслушал ее и шепотом ответил. Старуха низко поклонилась ему. Она предлагала приговоренным наркотический напиток, который на долгие часы ослабил бы их муки.

Отказавшись от напитка, Учитель обрек себя на всю меру страданий. И не только себя, но и его, Ученика, свидетеля его мук. И свою мать.

Старуха исчезла так же неожиданно, как и появилась. Настала очередь палача. На бледном лице первого преступника был страх, на лице другого – ненависть к мучителям. И только израненное лицо Учителя, бледное от слабости, стало спокойным. Он приготовился к тому, что его ждет.

Ученику оставалось одно: молиться.

Часть 7

Сергей Ивановский (Антиквар)

Глупцов глупей, слепцов слепей

Те, кто не воспитал своих детей.

С.Брант

Антиквар отодвинул рюмку с коньяком, обычно употребляемую им после завтрака – последнее время он считал благоразумным воздерживаться. Самочувствие не радовало – организм, изношенный тремя отсидками, барахлил, тюрьма, что ни говори, не санаторий.

Он осмотрелся. Стены его квартиры были увешены гравюрами и картинами, полки заставлены статуэтками. На произведении искусства он тратил все доходы со своего криминального «бизнеса» – продажи наркотиков. За свое увлечение вор в законе Сергей Ивановский когда-то получил прозвище – Антиквар.

Он полюбовался своей коллекцией. Последнее время он все больше отдалялся от дел и наслаждался покоем, который как научил его жизненный опыт, не вечен.

Да, и возраст давал себя знать: суета развлекала все меньше и меньше. Воровские посиделки утомляли, деликатесы желудок не принимал. Купленная любовь удовольствия не приносила, ее жрицы были похожи друг на друга лицами, повадками и корыстолюбием.

Все больше хотелось занятий для души. Он еще раз с удовольствием обвел взглядом картины. На темно-бордовых обоях поблескивали тяжеловесно-изысканные рамы под старину. В них загадочно темнели старинные картины.

Гордость его коллекции – многочисленные бронзовые статуэтки, для которых он заказал специальные шкафы. Все эти сатиры, нимфы заменили ему игрушки, которых у него не было в детстве, самом безрадостном периоде его жизни.

Мать, пьяная и растрепанная, бродила по квартире с отсутствующим взглядом. Когда он просил поесть, взгляд ее ненадолго становился осознанным, она смотрела на него, виновато и беспомощно улыбаясь. И через минуту забывала о нем. Дома обычно не было даже хлеба, и ему всегда хотелось есть.

Но мучительнее голода был стыд за свои единственные, залатанные на заднице штаны. Из-за них над ним смеялся весь двор. Вечерами он убегал из дома: мать напивалась до бесчувствия, а ее случайные собутыльники, пользуясь ее бессознательным состоянием, с гоготом отвешивали ему подзатыльники. Сережка часами бродил по дворам, дрожа от голода и холода. В морозы и дождь он прятался в подъездах, благо тогда они не запирались, как теперь.

Он поднимался на последний этаж и садился на пол, перед низким окном. Худой мальчишка в грязной, не по росту куртке, доставшейся «по наследству» от гостя, увезенного с приступом белой горячки, обычно вызывал жалость у жильцов, и его не гнали, иногда даже подкармливали.

Немного согревшись, он мог подремать.

Чаще всего он прятался в подъезде дома, из окна которого он видел чудесную квартиру. Её окна всегда светились чужой радостью. За красивыми занавесками звучала музыка. И ему казалось, что там живут самые счастливые на земле люди: дети, которых любят и дарят игрушки и пирожные. Ласковые матери с красивыми прическами, добрые, веселые отцы.

Одну комнату он мог рассмотреть во всех подробностях. В ней, как сейчас у него, на стенах висели картины в золотых рамах. На черном, блестящем фортепиано стояли бронзовые подсвечники из сплетенных фигур. Отливала перламутром богато украшенная ширма. Она закрывала один из углов комнаты и придавала комнате загадочность. Ему до сих пор хотелось бы узнать, что она скрывала.

Иногда в этой счастливой комнате загорались свечи и танцевали люди.

И он, голодный и замученный чесоткой заморыш, часами наблюдал за чужой счастливой жизнью. И обещал себе, что у него когда-нибудь будет такой же дом.

С первыми деньгами, полученными за перепродажу ворованного, он пошел в антикварный магазин и, заикаясь от смущения под презрительным взглядом продавца, купил два бронзовых подсвечника. Они были немного похожи на те, стоявшие на чужом пианино. И был так счастлив, что даже не обижался на насмешки, подельников. Потом стал покупать картины и статуэтки после каждого удачного дела. Смеяться над ним перестали и только добродушно покручивали пальцем у виска.

Сергей жалел, что лишен художественных способностей. На зоне он завидовал зэкам, умевшим рисовать или ремесленничать. Кто-то делал наборные ножички, кто-то иконки выжигал на разделочных досках, умиляя родственников и верующих старушек, да радуя начальников, которым был чем отчитаться об успехах по перевоспитанию преступников.

Антиквар тоже пытался выжигать, рисовать, но получалось у него это коряво. И ему оставалось завидовать мастерству других.

Теперь он, как и мечтал мальчишкой, жил в квартире – копии той таинственной, из голодного детства. Она напоминала ему не только о загадочной красоте в чужом окне, но и о мучительном зуде в немытых волосах, рези в голодном желудке, побоях, насмешках и трупе матери, найденном им в ванне – неизгладимое впечатление детства. Впрочем, от своего прошлого не уйдешь.

По телевизору начались новости – сообщили о краже картины из городского музея, показали ее и попросили оказать помощь в розыске.

Впечатление от картины было сильное. И он загорелся желанием получить эту картину

Свои «безделушки» он старался приобретать законно, на случай обыска у него были все документы на них. Два или три сувенира подарили «коллеги-домушники», но их он прятал.

Репродукцию похищенной картины продолжали показывать на всех новостных каналах. Он снова и снова вглядывался в нее. Мужчина был изображен без каких-либо признаков святости: не верилось, что этот земной человек с кучерявой бородкой, безжизненно закинувший голову, через несколько часов воскреснет и поведет за собой мир. Мать не отводила глаз с лица сына.

Его мать, несчастная пьянчужка, не заметила бы, если б он умер.

Часть 8

Андрей Нарышкин.

Быть рабом своего страха —

самый худший вид рабства.

Б. Шоу

Андрей понимал, что надолго оставлять картину в подвале нельзя: она погибнет. Для такого старинного полотна нужны хорошие условия хранения.

Но Андрей боялся оставлять ее в своей комнате. Их коммунальная квартира была похожа на проходной двор. Жизнелюбивой натуре дяди Юры требовалась постоянная компания. Народ приходил к нему самый разный, порой весьма подозрительный. Его гости уже несколько раз забирались в комнату Андрея: открыть старый хлипкий замок – не проблема. Крали деньги, продукты. Дядя Юра великодушно компенсировал потери.

А в захламленный подвал никто никогда не заглядывал.

Он изредка спускался, чтобы проверять, на месте ли картина.

Он не включал свет, чтобы не привлекать внимания. Фонарик мобильного телефона выхватывал из мрака таинственные тени, отбрасываемые хламом, наполнившим подвал. Он засовывал руку за шкаф, нащупывал холст, но не доставал его.

На работе начался аврал, он возвращался домой уставшим, падал на диван и равнодушно следил за фигурками, суетящимися на экране телевизора, пока не засыпал.

Если бы не чертовы деньги, он бы плюнул бы на все, бросил бы ее, нудную, отнимающую все силы. Напоследок поразбивал бы все пробирки и плюнул бы в лицо своей начальнице, очкастой курице с чугунным задом.

Но ему нужно есть, одеваться, платить за комнату.

Он владеет картиной, стоимость которой обеспечила бы ему безбедное существование до конца жизни, а вынужден считать копейки. Он совершил смелый поступок, результатом которого он не умеет воспользоваться. Проклятье неудачника.

Однажды вечером у подъезда он заметил двух мужиков в одинаковых темных куртках и шапках, натянутых до глаз. Когда он прошел мимо, они проводили его пристальными взглядами. Его ноги стали ватными от страха.

Кто эти люди? Они следят за ним? Почему?? Неужели из-за картины? Но кто может знать, что она у него.

Больше он не видел этих типов, но с того дня не мог избавиться от ощущения, что за ним все время кто-то наблюдает. Он чувствовал на себе чьи-то взгляды на улице и даже дома, в коридоре, загроможденном старым холодильником, коробками с картошкой, завешенном старыми шубами. Ему казалось, что таинственные преследователи прячутся в платяном шкафу или прикрывшись старой занавеской.

Ему надо срочно избавляться от картины!

Но как?? Сжечь? Порвать? Нет, нет! Но рука у него не поднималась так поступить. И не только потому, что стоимость картины – это соблазнительная куча всесильных зеленых бумажек, но и потому что у него опускались руки, когда он смотрит на их лица. Потому, что, если он поступит так, то раскаянье будет терзать его сильнее, чем страх.

Теперь он был постоянно настороже: оглядывался на улице и замедлял шаг перед тем, чтобы войти в подъезд не одному. Он торопливо пробегал по лестнице и запирался в своей комнате. Только в ней он чувствовал себя в безопасности.

Но прошел день, другой, третий, неделя. Андрей больше не замечал ничего подозрительного, и страх стал отступать.

В их лабораторию зашла секретарша с соседней кафедры. Эта бесцветная, несимпатичная девица с глубоко посаженными глазами и жидкими волосами кокетничала с ним. Андрей замечал ее призывные взгляды, но игнорировал их, ему было неприятно, что он понравился такой невзрачной девице.

Она прошептала, что ей надо поговорить с ним по важному секретному делу и предложила встретиться после работы.

Андрей растерялся: неужели эта клуша собирается объясниться ему в любви?

До конца рабочего дня он обдумывал, как лучше поступить. Но на ум приходила только строчки из «Евгения Онегина», и он решил, как и герой романа, отделаться какими-нибудь нравоучениями. А если девица устроит истерику, можно сказать, что его женщины не интересуют.

Но девушка рассказала ему, что ее подружка из отдела кадров по секрету сообщила, что к ним недавно приходили из полиции и запрашивали всю информацию о нем, Андрее Нарышкине. Характеристику на него заставили написать. Начальник отдела пытался выяснить, чем вызван интерес доблестных органов, но пришедший лейтенант отмалчивался.

Андрей похолодел. Значит, за ним действительно следили. И это полицейские. Он постарался скрыть свой страх и придать лицу равнодушное выражение. Сказал девушке, что, вероятно, его с кем-то перепутали. А может быть, кто-нибудь из его родственников устраивается на службу в органы, и по этому поводу проводят проверку.

Он с трудом отделался от девицы и бросился домой, достал картину из тайника, засунул под куртку. Надо срочно уничтожить ее! Полиция может нагрянуть с обыском в любой момент.

Он снял картонки. И увидел переполненное печалью лицо Матери. И понял, как ничтожны его проблемы перед ее вселенским горем.

Он обязан беречь картину, раз он взял ответственность за нее. Надо искать для нее другой, более надежный тайник.

Часть 9

Алексей Нилов

Трудное – это то,

что может быть сделано немедленно;

невозможное – то, что потребует

немного больше времени.

Д. Сантаяна

Через неделю Нилов с опергруппой подвел первые итоги расследования. Новой информации о подозреваемых было немного.

Бывший валютчик болел и не выходил из дома. Модный фотограф, бойкий молодой человек, целыми днями метался по городу, общался с множество людей, имел самые разнообразные связи, в том числе и криминального свойства.

Третий подозреваемый, лаборант из НИИ, вел самую обычную жизнь. С работы – домой, с дома на работу. Никаких контактов. Опергруппа предлагала снять наблюдение за ним. Но Нилов возражал. Вор – дилетант, новичок. И парень вполне на эту роль подходит.

После совещания Нилов вернулся в свой кабинет, сел и посмотрел на репродукцию. Он почти не бывал с ними наедине: постоянно кто-то приходил посмотреть, как выглядит похищенная картина. И удивится совпадению – ну кто бы мог подумать, что придется искать именно её.

Домой он возвращался поздно, обычно, когда Лиза уже спала. Но если засиживалась за своими тетрадками, то они перекидывались парой фраз. Теперь он был рад, что она была рядом: в таком подавленном настроении ему было бы тяжело в пустой квартире.

Несмотря на усталость, он долго не мог заснуть, перебирая в памяти неудачи этого затянувшегося расследования, и вертелся в постели, пока не раздавался сонный голос Лизы: «Ну что тебе неймется? Спи. Мне рано вставать ».

По утрам он чувствовал себя разбитым. Рабочий день начался с таблетки от головной боли.

Нужен толковый план. Нилов пошел к Мухоморову с планом операции: кто-нибудь из их сотрудников и познакомился с каждым из подозреваемых, представившись богатым коллекционером-иностранцем. И предложить им продать картину за хорошие деньги. Вор должен выдать себя.

Идея понравилась.

Тогда Нилов попросил разрешения лично провести эту операцию, уверяя, что справится с ролью иностранца.

В школе он изучал немецкий язык. Его преподавала высокая, сухопарая, никогда не улыбающаяся старая дева. Он, как и все дети, ненавидел ее за то, что мучила учеников требовательностью и контролем. Но язык она выучить заставила. И вот теперь он с благодарностью вспомнил учительницу-мучительницу….

Он будет выдавать себя за немецкого коллекционера русского происхождения, поэтому немного говорит по-русски. Он приехал на родину предков в поисках произведений искусства и не стеснен в расходах.

Но на следующее утро ему позвонил полковник Мухомор и распорядился намеченную операцию отложить и заняться расследованием убийства произошедшего ночью. Нилов напомнил о разрешении заниматься только розыском картины, но Мухоморов в раздражении бросил: «В первую очередь, вы следователь убойного отдела».

– Я не смогу вести два дела, – возразил Нилов.

– С таким отношением непонятно, как вы справляетесь со своими служебными обязанностями, – раскричался Мухоморов.

Раздосадованный Нилов выехал на место преступления. И там понял причину недовольства Мухоморова. Преступление было резонансным – убили известного вора в законе по прозвищу Бывалый.

Он давно отошел от дел, но в преступном мире остался фигурой легендарной: был одним из последних законников, живущих по кодексу воровской чести.

Нилов знал его криминальную биографию. Сергей Николаевич Блинов по кличке Бывалый начал свою воровскую карьеру как щипач-карманик. Он прошел всю карьерную лестницу преступного мира и достиг его вершины.

Законы старого воровского мира были жестоки, но по-своему справедливы. Они предписывали не предавать товарищей, выполнять данные обещания, не красть у своих, драться или оскорблять своих. Когда-то преступное братство было прочным. Но циничное время принесло перемены в жизнь уголовного мира. И таких «правильных воров», как убитый, остались единицы.

Старик, как и полагается вору в законе, не имел семьи. Родные сделала бы его слишком уязвимым.

Нилов с экспертами вошли в квартиру. В комнате на полу лежал сухонький старичок. Он был похож на учителя на пенсии – аккуратная одёжка и очки в тяжелой оправе. Трудно было представить его суровым блюстителем воровских нравов. Убит он был тремя выстрелами в упор.

Застывшими глазами он смотрел на потолок, украшенный изысканной лепниной. Квартира поразила Нилова претенциозной роскошью, подчеркивающей особое положение убитого: шкафы красного дерева, тяжелые бархатные гардины с кистями, посуда с позолотой. Вокруг трупа было разбросано несколько книг.

– Смотри ж, почитать любил старичок, – заметил участковый милиционер, молодой, широколицый парень. Он переступил через книги и рассматривал посуду, выставленную в старинном с резьбой буфете: «Деньги явно были у покойника».

– И немалые, – добавил Нилов, оценив взглядом изысканный узор на тончайшей чашке из севрского фарфора.

Понятые, две немолодые женщин-соседки, обе в бигудях и цветастых халатах, перешептывались в уголке.

Нилов спросил у них: « Вы не можете подсказать, не похищено ли что-нибудь в квартире?»

Соседки сказали, что покойник жил очень скрытно, в квартиру никого не пускал. Из дома выходил очень редко. Иногда в магазин,– сколько ему, старику, надо, да по врачам.

– Но кто-то посещал его??? – спросил Нилов, – Убрано же в квартире?

Соседка в халате в розы посмотрела на соседку в халате в маки, и обе заявили: «Не видели мы никого?»

Неужели сам убирался старичок-законник?

У входной двери раздались громкие голоса. Милиционер отказывался пускать в квартиру каких-то людей.

– Кто там? Пусть войдут, – распорядился Нилов.

Невысокий мужчина в темных очках по-хозяйски вошел в квартиру. Он опустился, на колено, склонился над телом убитого, откинул покрывало и сжал руку умершего под недовольный взгляд медэксперта.

Тот шепнул Нилову: «Тоже законник известный – Антиквар».

Нилов внимательно посмотрел на этого человека.

Невысокий, и, пожалуй, даже щуплый, но взгляд тяжелый, настороженный, оценивающий. Наколки на пальцах рассказывали о его бурной криминальной биографии. Антиквар поднялся с колена и подошел.

– Согласно завещанию Сергея Сергеевича, – он кивнул в сторону убитого, – я – его наследник. Соответствующие документы есть, – он протянул руку и человек, сопровождавший его, вложил в нее бумаги. – Я единственный близкий ему человеком. Готов отвечать на ваши вопросы.

– Вопросы обычные, – сказал Нилов. – Когда виделись с покойным в последний раз? Посмотрите внимательнее и уточните, что пропало из квартиры? Вы кого-нибудь подозреваете??

Антиквар отвечал обстоятельно: показал сейф, спрятанный за картиной, но тот не был вскрыт. В книгах, разбросанных на полу покойный, оказывается, хранил деньги. Была у него такая странная привычка – он не доверял банкам. Назвать точную сумму Антиквар не мог, возможно, хозяин квартиры и сам не знал ее. Брал из загашника по необходимости, но потребности его были не велики.

Нилов сказал: «Вероятно, слухи о его богатствах дошли до каких-то домушников. Они решили поживиться, но не рассчитали, что хозяин будет дома ».

Антиквар категорически не согласился. Он утверждал, что у его старого друга было немало врагов среди воров-беспредельщиков. Они не могли простить принципиальному старику неуступчивости в вопросах воровской чести. Антиквар считал, что убийство – месть, а кража лишь прикрытие. Но имен подозреваемых он не называл.

Нилов не соглашался: Бывалый давно отошел от дел. И мифические мстители не стали бы «потрошить» квартиру, превращая акт мести в банальный грабеж.

Антиквар молча выслушал его доводы и повернулся спиной, показав, что разговор закончен.

После осмотра квартиры, когда Антиквар на правах наследника запирал дверь, а опера ее запечатывали, Нилов спросил:

– Вы, говорят, большой поклонник изящных искусств. Живопись коллекционируете?

– Да, и есть и картины, и отличная коллекция бронзы 18-19 века, – ответил Антиквар

–А как вы пополняете свою коллекцию, если не секрет, конечно?– с улыбкой спросил Нилов.

– Я могу вас заверить вас, гражданин начальник, что мои способы приобретения в рамках закона, – раздраженно ответил Антиквар.

–Хотелось бы вам верить. Но ведь у вас есть и другие возможности, так сказать вне этих рамок. Например, украденные картины. Ведь так? – спросил Нилов.

Антиквар молча пожал плечами.

–Но вы же слышали о похищении картины с немецкой выставки? – продолжал Нилов.

–Конечно, я смотрю новости.

–Может быть, у вас есть информация о ней…. Так сказать неофициальная, узкопрофессиональная…

– Нет такой информации… – отрезал Антиквар.

– Подождите минуточку, – Нилов придержал его за рукав. – Мы очень ищем эту картину. Музей будет вынужден выплату гигантскую неустойку. И вы, как житель нашего города, могли бы помочь.

– Как? Деньгами? – усмехнулся Антиквар.

– Хочется надеяться, что они не понадобятся. Давайте заключим соглашения. Мы быстро найдем убийц Сергей Николаевича, а вы поищите картину по своим каналам … профессиональным

Антиквар прервал его резким жестом

–Не стану вводить вас в заблуждение. Убийцу я найду сам. А у вас будет еще один глухарь. Это не для протокола. А картина, если, я узнаю что-нибудь о ней …Я не стал бы ни с кем делиться.

– Такие шедевры должны принадлежать людям, – ответил Нилов.

– Прекрасное в массы? – усмехнулся Антиквар и подумал: «Мент-то – идеалист. Забавный»

Он быстро зашагал по лестнице, чтобы прекратить разговор.

Нилов вернулся в отдел обеспокоенный, взглянул на репродукцию и спросил их с тревогой: «Где вы? Что с вами?».

Убийцы старика-законника были задержаны на следующий день. Два молодых наркомана явились в притон, в котором была полицейская засада, и их задержали. При обыске у них обнаружили пачки валют разных стран. И оружие преступления – пистолет убитого, которые они из жадности не выбросили. К вечеру у одного из них началась сильная ломка, и он во всем признался за возможность получить лекарство.

О старом законнике он узнал в тюрьме от сокамерника, который несколько лет «работал» с Бывалым. Тот говорил о старике с искренним уважением, но подсмеивался над его привычкой прятать деньги в книгах: «Библиотеку для этого завел. Сто томов – хвастался. Небось, полна кубышечка. И зачем ему столько? Семьи нет, от дел отстранился, с собой не заберешь,– недоумевал рассказчик. – Я так, например, смысла в деньгах не вижу, если они не приносят удовольствия».

Парень-наркоман, оказавшись на свободе без гроша в кармане, предложил приятелю, так же, как и он, живущему в вечном страхе ломки, потрясти старого вора. Его «кубышечка» обеспечила бы им долгое существование в мире спасительных грез.

Они стали следить за квартирой старика, дождались, когда он вышел с мусорным ведром, и втолкнули его в квартиру. Но тот бесстрашно выхватил пистолет, который держал в кармане халата. Завязалась короткая борьба, сила у старика были уже не те, грабители смогли выхватить у него пистолет и убили Бывалого из него же. Потрясли книги и убежали с добычей.

Дело можно было закрывать. Даже украденное почти все вернули.

Нилов вздохнул с облегчение: можно приступать к операции «Покупка».

Часть 10

… г. н.э.

Иисус же говорил:

Отче! Прости им,

ибо не знают, что делают

Евангелие от Луки

Гл.23, стих 34.

Солдат грубо толкнули Учителя в спину. Палачам не нравился его отказ от наркотического напитка – и они не хотели быть свидетелями его мук.

Этот преступник все время смущал их. Он уверял солдат, что они добрые люди, но сами не знают этого. Потом его пожалел сам Пилат. А теперь эта непонятная готовностью обречь себя на страдания.

Учитель, оберегая спину, истерзанную бичом, аккуратно лег на крест. Он вытянул дрожащие руки вдоль перекладины, закрыл глаза и быстро зашевелил губами.

Палач придавил коленом его руку, словно деревянный брусок, приставил ржавый гвоздь к запястью, двумя точными ударами пробил плоть и вогнал гвоздь в дерево. Кровь густо капала на землю. Учитель застонал и убрал вторую руку с перекладины, но потом покорно вытянул ее. И опять – удары молотка, глухой стон.

Солдаты подняли и подставили его на ноги. Перекладина пригибала его к земле.

Человек должен был подняться с перекладиной по лестнице, приставленной к столбу, чтобы ее насадили на штырь. Но Учитель качался от слабости, у него не было сил подняться.

«Разве не видите, что смерть не хочет принять его!!!!» – крикнул Ученик палачам.

Центурион, руководивший казнью, посмотрел на него и приказал: « А ну помоги ему!». Стать палачом Учителя!!: «Нет, нет! Ни за что». – закричал Ученик.

Но Учитель попросил:

– Помоги им. Пусть быстрее закончатся мои страдания. И их слезы.

Он посмотрел в сторону рыдающей матери.

Ученик не посмел ослушаться Учителя. Он поддержал его, тот поднялся по лестнице. Солдат закрепил перекладину.

Лестницу убрали. Учитель повис на руках и стал задыхаться.

Смерть от удушья была спасением для распятого – он умирал быстро.

Но палачи продлевали мучения, прибивая ноги к кресту. Человек мог дышать. Просить о пощаде. Проклинать. Молиться. И умирал несколько дней.

Палач приподнял ноги Учителя. Тот жадно задышал. Мертвенная бледность отступила с его лица. Палач приставил гвоздь и взмахнул молотком.

До этой минуты Учитель мужественно переносил страдания, но теперь он кричал от боли. Но палач знал свое дело: длинный гвоздь медленно входил в плоть и дерево.

Крик боли не умолкал. Ученик бросился прочь.

Часть 11

Сергей Ивановский (Антиквар)

Мы все – рабы того лучшего,

что внутри нас,

и того худшего, что снаружи.

Б.Шоу

Антиквар знал от информатора в полиции подробности следствия по краже картины: фамилии и адреса подозреваемых и подготовке операции «Покупка».

Они хотят найти вора, предлагая деньги. Правильный ход. Против хорошей суммы не устоит никто. Что ж… Он поступит также – первым предложит деньги подозреваемым.

Жизнь научила его никогда не упускать свой шанс.

Серега рано встал, как писали в советских газетах, на кривую дорожку. Впервые он попал на зону в семнадцать лет за повторную кражу: украл в магазине конфеты и вино, не столько потому, что был голоден (голод он привык терпеть), но протестую против несправедливости мира. У одних нет ничего, другие имеют все ничего. А он не хуже этих других!

Он попал в колонию для несовершеннолетних. Это было самое страшное место из тех, в которых он побывал. Озлобленные, ожесточившиеся подростки, лишенные любви и заботы, не признавали никакие законы. Каждый мстил всем за свою неудавшуюся жизнь. В колонии царил беспредел, сильные издевались над слабыми. Тюремное начальство предпочитало закрывать глаза на беспредел, не обременяя себя воспитательной работой.

В тюрьмах для взрослых сексуальные отношения между зэками обычно дело добровольное. У подростков тестостерон отключал мозги: те, кто постарше, нередко насиловали новичков. И Сергей, симпатичный, худенький мальчик, с нервным лицом, стал объектом похотливого интереса сидельцев постарше.

Первую неделю в зоне Сергей почти не спал: он боялся, что, когда заснет, его преследователи прикоснутся своим «болтом» к его губам, и он будет навсегда клеймен позорным званием «опущенного».

А такое клеймо – самая страшная участь для заключенного. Каста неприкасаемых в Индии не знала таких унижений, которым подвергались эти несчастные в тюрьмах и на зонах.

Опущенные становились изгоями. Им отводили худшие места в камере. Никто не хотел сидеть с ними рядом, брать что-нибудь из их рук. Они становились жертвами похоти «кочегаров»– активных гомосексуалистов. Их превращали в «жен» – заставляли обстирывать и обхаживать других.

Такая участь могла сломать психику у любого. Многих из них мимикрировали: откликались на женское имя, даже носили женскую одежду, красились. Они старались привлечь к себе внимание блатных авторитетов, надеясь, что, став их «женами», они будут защищены.

Такая участь пугала Сергея больше всего.

Но ему скоро исполнилось 18 лет, и его перевели во взрослую зону. Там действовали воровские законы и существовала жесткая иерархия заключенных. И Сергей почувствовал себя в безопасности.

Заключенные делились на три группы: «мужики», «козлы» и «блатные».

«Мужики» – самая многочисленная каста. Так называли тех, кто попал в тюрьму случайно – из-за незначительных преступлений или по несправедливому обвинению. А таких было ох! как немало.

Полицейское начальство обязано регулярно отчитываться в успехах по раскрываемости преступлений. И к концу отчетного периода младший полицейский состав ломал души и ребра наугад задержанным людям, добиваясь подписи под «чистосердечными признаниями». Немногие могли этому противостоять. И сломленные люди сдавались и оказывались в тюрьме.

«Мужики» держались особняком, они старались не с кем не конфликтовать и блюли законы зоны. У них была одна цель – освободиться и вернуться домой в семью. И забыть зону, как страшный сон. Они пытались не ожесточиться, не оподличать. Неофициальные короли зоны – «блатные» – считались с этими и обычно «мужиков» не трогали.

Вторая каста – малочисленная – «козлы» или «суки». Так называли тех, кто готов был на подлость ради своего «светлого будущего» или чуть более «светлого» настоящего. Такие заключенные соглашались сотрудничать с тюремной администрацией. И за это получали хорошие по тюремным меркам должности – библиотекаря или завхоза, и дополнительную пайку. Они изображали перед немногочисленным проверками образцовых заключенных, твердо ставшего на путь исправления,

За лучшие условия они расплачивались слежкой и доносами. Они могли повлиять на судьбу любого зэка – оклеветать его или, наоборо,т представить в выгодном свете. Поэтому в открытую с ними не враждовали. Можно было поплатиться за это карцером или такой воспитательной «процедурой» в комнате надзирателей, после которой не сможешь вздохнуть без боли неделю и будешь есть стоя.

Остальные заключенные ненавидели и презирали «козлов». С давних времен в тюрьмах и зонах существовало наивное, но любопытное поверье. Считалось, что администрация имеет тайное распоряжение: в случае начала войны перестрелять всех «сук», так как они сразу перейдут на сторону врага.

Много позже Серега, уже ставший Антикваром, узнал, что участь «суки» не всегда выбирали добровольно. У тюремного начальство было много способов превратить человека в «суку», «козла», «падлу» принудительно.

Например, какого-нибудь упрямца бросали в изолятор и держали в нем на урезанной пайке до тех пор, пока у него не начнется дистрофия. Физически ослабленный человек не выдерживал постоянного голода и соглашался сотрудничать. Или в зоне распускали слух, что вновь прибывший уже стучал на зэков. И человека сразу же считали «сукой» и относились к нему с подозрением.

Третья каста – «блатные» – профессиональные преступники. Те, кто по-другому жить не хотел или не мог. Они не знали раскаянья. Отсидев полученный срок, они продолжали свою деятельность и совершенствовали свое криминальное мастерство.

Серега скоро понял главный закон зоны – поменять свое место в тюремной иерархии невозможно. Твой статус, как клеймо, выжженное на лбу, останется до конца дней. Участи «опущенного» он избежал. Сотрудничать с начальством он не стал бы никогда. Но и «мужиком» он не был: на воле его никто не ждал. И он решил стать «блатным».

И признался в этом соседу по нарам, вору в законе по кличке Бывалый. Тут мрачно выслушал его, рассматривая татуировки на своих руках, помолчал и ухмыльнулся беззубым ртом.

– А ты подходишь?

– Не знаю, – смутился Сергей.

– Ты чист?

–Как это?

–В армии служил?

–Не, не успел, я же сел, когда мне восемнадцати не было.

– Подходит. И не работал нигде?

–Нет еще, – ответил Сергей.

– Хорошо, – Бывалый снисходительно улыбнулся щербатым ртом. – Не может быть с братвой тот, кто людям прислуживал.

– Слугой что ли?

– Каким слугой?? Слушай сюда. Официантам, к примеру, или начальникам бывшим путь заказан. Чалишься впервые?

Серега кивнул.

– Я скажу ребятам. Они к тебе присмотрятся. Так что форс держи – перед начальством не выслуживайся. Подойдешь, возьмем в «звоны». Будешь моим «малюткой».

– Это как? – зарделся Сергей.

–Учеником, значит, станешь.

Бывалый стал покровительствовать Сергею. Он был «честным вором» и не имел семьи. А возраст давал о себе знать – одиночество начинало тяготить, неизбежная с возрастом дряхлость пугала. Приходилось задумываться: кто стакан воды поднесет лекарство запить. И худой парнишка с огромными глазами разбудил в зачерствевшей душе непривычно теплые чувства.

Бывалый подвел Сергея к «смотрящему» – зэку, отвечающему за порядок в камере. Звали его Сохатый, это был мрачный человек с тяжелым взглядом. Он долго рассматривал парня, но ни о чем его не спросил. Потом оглянулся – из полумрака между нарами вышел мужик, весь покрытый наколками, «расписной», и поманил Серегу к себе пальцем.

–Братва так решила: пройдешь ритуал – будешь своим считаться.

Сергей кивнул. О ритуалах посвящения в тюрьмах ходили разные слухи, довольно жуткие. В каждой зоне был свой обряд. Ему было страшновато, но он сделал свой выбор и готов был идти до конца.

После разговора со «смотрящим» прошло дня три. Вечером в камеру заглянул «выручка» – смотритель, за деньги помогавший зэкам. Он мигнул Сохатому и отдал ему, воровато оглядываясь, шахматную доску. Игру в шахматы в тюрьме не запрещали. Но играли самодельными фигурками, сформованными из серого и черного хлеба. А доску расчерчивали на полу или на картонке.

Принесенные шахматы были настоящими и вызвали всеобщее любопытство. Заключенные из рук в руки передавали неказистые фигурки, топорно вырезанные из дерева и празднично блестевшие новым лаком. Любой предмет, напоминавший о воле, о жизни за стенами зоны, вносил радующее разнообразие в монотонную жизнь.

После отбоя задремавшего Серегу тронул за плечо Бывалый. Тот вздрогнул: нервы были на пределе.

– Пошли.

Тот поднялся, ни о чем не спрашивая. Он понял: его ждет испытание.

Бывалый подвел его к нарам Сохатого. Около него кучковались с десяток блатняков. В узком проходе между нарами на полу стояла шахматная доска с расставленными вразнобой фигурами. На них был направлен свет переносной лампочки.

Потирая подбородок, Сохатый объяснил Сереге, что сейчас он пройдет обряд посвящения. Надо залезть на «верблюда» (двухъярусные нары) и упасть оттуда вниз лицом прямо на шахматы.

– И смотри не промахнись! – жестко уточнил смотрящий.

Серега замер, с удивлением взглянув на Бывалого. Такой прыжок почти наверняка оставит его без глаз.

– А лицо руками закрыть можно? – спросил он.

–Нет, – сурово ответили ему.

Сергей стоял в растерянности, конечно, он сам все это затеял, но глаза потерять ….

–И вы все так делали? – по-детски спросил он.

–Все!! – решительно кивнул Сохатый.

«Ну, раз у них глаза целы, может и со мной обойдется,– подумал Сергей. – А боль я любую стерпеть смогу».

Он ловко забрался на нары, вытянулся на них, готовясь к падению. Долго примеривался, чтобы лицо оказалось напротив доски.

–Ты глаза закрой все-таки,– посоветовал Бывалый.

Серега послушно смежил веки. Ему хотелось как-то защитить лицо, он морщился, двигал бровями. Наконец, напрягся, оттолкнулся. И решительно рухнул вниз.

И ту же почувствовал мягкое препятствие и дружный громкий хохот собравшихся. Он открыл глаза.

Оказалось, что братки подхватили его на одеяло за полметра от доски. Он хотел встать, но его со смехом стали перекатывать по одеялу. Потом ловко поставили ноги. Сергей готов был заплакать от обиды, что стал посмешищем.

Но Бывалый твердой рукой усадил его на нары, протянул дымящуюся «зэчку» – металлическую кружку с крепчайшим чайфиром. И сказал:

– Наколку тебе теперь надо обязательно сделать. У нас, у "правильных», без этого никак.

После ритуала посвящения Сергею показалось, что он обрел семью. В мире братвы неукоснительно действовали жесткие, но справедливые законы. Не было вражды, сильные не обижали слабых. Честно делили «приварок» (дополнительный паек и посылки с воли). Но приходилось и пострадать за братву, когда тюремная администрация закручивала гайки или проводила воспитательные мероприятия дубинками. Но Серега знал, ради чего терпел.

Но менялась страна, и воровской мир менялся.

Деньги стали диктовать свои законы и в криминальном мире. Звание «вора в законе» стали подавать и покупать

Антиквар с грустью вспоминал те времена, когда в уголовной среде был порядок да лад.

С новыми «коллегами» он предпочитал общаться через своего помощника по прозвищу Хлыщ. Мужик тот неплохой, воспитанный, с хорошими манерами, а это в их среде большая редкость. Он отсидел небольшой срок за экономическое преступление. И это совершенно сломало его: он стал считать себя человеком второго сорта и не захотел возвращаться в семью.

Антиквар познакомился с ним случайно – тот работал сторожем на автостоянке. Ухоженный, всегда в чистой спецодежде, аккуратно постриженный мужчина с таким потухшим взглядом, который ужасал больше, чем грязная одежда и непрезентабельный вид. Антиквар сначала просто решил помочь ему и взял к себе. К тому времени он уже мог позволить себе что-то вроде секретаря или координатора. И Хлыщ прекрасно справился с этими обязанностями. И из благодарности был предан ему.

Антиквар позвал ему.

– Выбери толковых ребят, пусть они аккуратно пощупают подозреваемых в краже картины.

Через день Хлыщ сообщил, что никто из троих не вызывает подозрений, но других «кандидатур» на удачливого похитителя шедевра найти не удалось. Криминальные «спецы» от кражи открещиваются, и есть резон им верить. Если бы картина была у них, они бы с удовольствием ее продали. Шум вокруг нее подняли слишком большой, а их бизнес тихий – они привлекать внимание не любят. Так что вор – человек случайный.

Часть 12

… г. н. эры

И стоял народ и смотрел.

Насмехались вместе с ними

и начальники, говоря:

других спасал; пусть спасет Себя Самого.

Евангелие от Луки

Гл.23 стих.35.

Распятый долго умирает в ужасных мучений. Жизнь теплиться в теле, искореженном деревянным крестом. Мышцы воспаляются, потом каменеют, малейшее движение вызывает боль…. Невыносимы муки жажды и голода …

Часто страдальцы сходили с ума до того, как умирали. Ученик не сводил глаз с Учителя, стараясь мысленно разделить его страдания.

Тот тихо стонал, уронив голову на грудь.

Солнце тем временем достигло зенита и стало беспощадным. Лица распятых стали покрываться волдырями.

На вершине Голгофы было негде спрятаться от зноя. Зеваки разошлась. Мать увели ее спутники. Охранники спрятались в тени валунов, лежавших на вершине.

У Ученик от жары разболелась голова, но он не уходил в тень – он хотел страдать вместе с Учителем. Он лег на землю и набросил накидку на голову. В спину пекло, было тяжело дышать, но голову грело не так сильно.

Вдруг раздались встревоженные крики охраны. Он откинул накидку. Обеспокоенные солдаты в изумлении показывали на небо. На солнце медленно наползала черная тень.

«Учитель, Учитель, смотри», – закричал Ученик. Тот разомкнул слипшиеся веки, с трудом поднял голову.

Медленно, но неотступно наступил сумрак, жара быстро спадала.

Охранники с тревогой переговаривались. Один из них оторвал клочок от холщовой тряпицы, обмотанной вокруг горлышка бутылки, плеснул на нее вина, обмотал ею конец копья и поднес к губам Учителя. Но его взгляд был устремлен на солнце.

Почувствовав запах вина, Учитель посмотрел вниз. Тряпица со спасительной влагой была у самых его губ. Ученик видел, как кадык напряженно дернулся на его шее. Но Учитель взглянул на соседние кресты: на первом несчастный уже безжизненно опустил голову, но со второго на тряпицу смотрел горящими глазами другой страдалец.

– Утоли сначала его жажду, – сказал Учитель солдату хриплым от слабости голосом. Солдат послушно поднес тряпицу второму распятому, и тот жадно вцепился в нее потрескавшимися губами.

Ученик вытер лицо, по нему тек пот. И слезы…

Центурион подошел к нему и спросил:

– Почему ты ходишь за ним??

– Он – мой Учитель. Он никогда не делал ничего плохого. Он исцелял больных. Он воскресил Лазаря. Отпустите его!

–Я выполняю приказ! – ответил центурион. – Нам сказали, что это опасный бунтовщик, и надо быть с ним жестоким. Если он так добр, как ты говоришь, зачем Он устроил беспорядки в Храме?

– Он знает, что делает, – твердо сказал Ученик. – Не нам судить его дела.

– Разве ты его раб, если боишься судить его? – ехидно спросил центурион.

Ученик молчал.

– Я могу прекратить его страдания. А? – спросил центурион, глядя ему в глаза.

Ученик вздрогнул – он знал, как прекратить страдания Учителя. Он опустил глаза и чуть заметно кивнул. Пусть избавят от страданий и Учителя, и его.

Центурион что-то приказал одному из солдат, высокому, широкоплечему. Тот поднял копье с земли и подошел к распятым.

Солдат заговорил с Учителем. Тот ответил ему, и на потрескавшихся губах его мелькнуло слабое подобие улыбки. Со стороны показалось, что они ведут дружескую беседу. Солдат показал на небо. Учитель поднял голова. И в тот же момент солдат ударил копьем под ребра. Оно вошло до самого сердца.

Учитель с изумлением взглянул на своего убийцу. Тело его забилось в предсмертных конвульсиях. . Голова упала на плечо.

Его страдания закончились.

Ученик взвыл, рухнул на колени и стал биться головой о землю.

Часть 13

Алексей Нилов

Мелочи прельщают

легкомысленных.

Овидий

После успешного раскрытия убийства Бывалого, Нилов наконец-то получил от Мухоморова «добро» на операцию «Покупатель». Он решил начать ее с разработки фотографа-непоседы, наиболее вероятного с его точки зрения из кандидата в похитители.

Он пришел в студию подозреваемого.

Фотограф с торопливой угодливостью поднялся навстречу иностранцу. Нилов впервые увидел фигуранта по делу вживую. До этого он имел представления о них по расплывчатым изображениям с камер видеонаблюдения и казенных фото из паспортов.

Фотограф оказался колоритным типом. Его внешний вид был словно цитата из общих мест. Длинные волосы собраны в кокетливый хвостик. Яркий свитер, джинсы, живописно порванные согласно моде. В манерах, словах проскальзывала какая-то тщательно продуманная небрежность.

Нилов, старательно имитируя акцент, попросил показать фотографии красивых русских девушек. Фотограф понимающе улыбнулся. Сначала положил на стол снимки девушек в вечерних платьях, потом в игривых маячках. А потом топлес. На тонких торсах неестественно тяжеловесно выглядела грудь, как будто девушка ее только что надела.

Нилов уточнил, можно ли увидеть модели вживую, так как он потрясен их красотой. Фотограф замялся и сказал, что услуг подобного рода он не оказывает, но может дать телефончик. Телефон Нилов взял, чтобы отдать в разработку. Потом поинтересовался: «Нет ли еще другая красота». Антиквариат, иконы, картины. Фотограф стал мрачнеть на глазах – такой поворот беседы похоже испугал его.

Нилов понял, что поспешил – собеседник закрывался для дальнейшего контакта. Оставалось действовать ва-банк.

– Мы из Германии привези вам известный картина. А тут ее украсть. Вы знать эту история?

–Слышал,– фотограф стал убирать снимки со стола.

–Подождать, я возьму вот эти два, – он выбрал фотографии похожих на Лизу девушек. Подарит ей. Она воспримет как комплимент.

Фотограф заломил такую цену, что Нилов едва сдержался, чтобы не прокомментировать ее крепким русским словом.

–А не сказать мне, где можно искать картину. Которая украсть.

–Ну, вы совершенно не по адресу обращаетесь. У меня фотосалон.

– Я не буду жалеть деньги для картина. Очень много денег. Любые деньги.

– Это беспредметный разговор. Я не имею к этому никакого отношения.

Хлопнула входная дверь, раздались голоса. Вошла компания молодых ребят. Нилов поднялся.

Он устал от этого спектакля, от необходимости ломать язык. Да, и профессиональное чутье подсказывало: вариант пустой. Фотограф на предложение денег не реагировал. Остается понаблюдать за ним еще дня два-три. Если он имеет отношение к краже – зашевелится сегодня же.

Алексей вернулся в отдел эмоционально опустошенным. Он долго сидел за столом и смотрел на них. Во взгляде матери он прочитал вопрос, на который не было ответа.

– Я стараюсь, – виновато прошептал он.

Следующий подозреваемый – бывший валютчик. Он давно болел и не выходил на улицу. Для встречи с ним требовалось разработать другой сценарий.

Телефонный       звонок бесцеремонно вырвал Нилова из сна. Он заснул с трудом, спал плохо, с тяжелыми сновидениями. Подушка была мокрой от пота. Лишь под утро сон стал сладко-вязким. И вот – звонок. Лиза подняла трубку и сонно пробормотала: «Тебя!»

В трубке зазвучал бодрый голос начальника: «Здравствуй, Алексей! По делу о хищении картины проходит некий Фраерман?»

–Да, это один из подозреваемых, – ответил Нилов.

–Ну, приезжай тогда, разбирайся.

–Да что случилось?

–Убит он у себя в квартире этой ночью.

Нилов вскочил: только не хватало, чтобы это дело стало обрастать смертями. Он оделся, схватил бутерброд, наспех сделанный Лизой.

Так с торчащим изо рта бутербродом он и вскочил в служебную машину. На заднем сидении дремали лейтенант Волков.

–А вы чего здесь? – удивился Нилов, – Убийство – это же не ваша епархия. Спал бы.

–Начальство распорядилось по-другому, – сладко зевая, ответил лейтенант.

Фраерман жил в центре города в старинном величественном доме.

У двери квартиры их ждал растерянный молоденький милиционер-участковый. Его свежевыбритое лицо было бледно. Он бросился им навстречу. И путаясь в словах, стал докладывать.

– Вы почему не на месте преступления находитесь? – удивился Нилов.

Тот стал бестолково и многословно оправдываться, но Нилов понял, что это первое убийство в его небогатом служебном опыте, и он просто боялся находиться у мертвого тела. Возможно, и труп он увидел впервые в жизни. И забыл все, не слишком прочно усвоенные инструкции.

– Кто же на месте преступления? Как никого? Молодец, – деланно рассердился Нилов. – Давайте ключи от квартиры и обходите соседей. Выясняйте кто, кого, когда видел, слышал. Осмотрите подвал и чердаки.

– Подвала в этом доме нет.

– Ну, будет вам поменьше работы.

Большая однокомнатная квартира валютчика поразила необжитостью и захламленностью.

При изучении материалов дела у Нилова сложилось определенное представление о каждом из подозреваемых.

Валютчика Фраермана Игоря Аркадьевича он представлял человеком, живущим в свое удовольствие. Этакий сибарит, вкушающий сладкие плоды преступной деятельности. В его доме – широкий удобный диван с кучей мягких подушек. Бар с разнообразными напитками: бутылки с этикетками на иностранных языках, а в переполненном холодильнике – баночки икры. И другие деликатесы.

Но квартира, в которую он вошел, выглядела совсем по-другому.

Огромную комнату заполняли коробки с бытовой техникой. На порыжевшем картоне – названия известных фирм. В центре этого склада небольшое жилое пространство: надувная кровать и шаткий журнальный столик с дорогим ноутбуком. Выцветшие обои, ржавые трубы в ванной, кухонная мебель времен ленинского нэпа. В холодильнике пачка прокисшего молока, прилипшие к стенкам морозильника пельмени. То ли скупость, то ли маскировка, то ли равнодушие к себе, нелюбимому. То ли нигилизм, философское презрение к суетности бытия.

Посредине кухни на стуле сидел хозяин квартира. Он был связан удлинителем. Голова откинута назад. На лице несколько гематом.

Медэксперт, любивший сопровождать свою профессиональную деятельность циничными шутками в духе «mementō morī », на этот раз молчал. Он с недоумением рассматривал тело.

У входной двери топтались, вытягивая шеи от любопытства, и перешептывались две старушки-соседки, понятые.

– Что-то смущает? – спросил Нилов у медэксперта.

–Да пока понять не могу. Ударить его, конечно, ударили. Но он не от этого умер. Ладно, после вскрытия разберусь

–Можешь сказать: давно умер?

–Часов двенадцать не меньше. Уже закоченел.

Нилов пригласил в комнату соседок-старушек, предложил им присесть на кровать. Те, смущаясь, пристроились на самом краешке, Нилов отодвинул разрядившийся ноутбук, освобождая место для своих бумаг. И отметил, что ночные посетители его не забрали и это странно – вещь дорогая. Плюс источник информации.

Он достал удостоверение. Представился. Старушки дружно закивали головой.

Нилов по опыту знал, что вот бабушки-соседки могут быть или очень полезными свидетелями, или наоборот – весьма ненадежными. Если они неглупые, имеют долгий опыт общения с людьми – бывшие учительницы, врачи, библиотекарши, и добродушные, то их рассказам можно доверять. Скучая на скамеечке во дворе, они замечают много интересного, могут дать вполне объективные характеристики соседям.

Но если старушки не слишком образованные, злобные и ворчливые и, не дай Бог, завистливые, то такие наплетут с три короба, приврут, и невозможно будет отличить правду от их домыслов. Зависть сильно искажает реальность.

Сейчас, по-видимому, был второй случай. Уж слишком явно выражение любопытства на их лицах, и не заметно сочувствия к покойному соседу. А ведь зрелище тяжелое.

– Родные у соседа вашего есть? Кому можно сообщить о случившемся?– спросил Нилов.

– Да как же, сын взрослый есть. Редко, но приходил сюда. Женщин он, – старушка кивнула в сторону кухни, – иногда приводил, на ночь они у него оставались. Такие, знаете, – лахудры…– уточнила шепотом вторая старушка, повязанная по-деревенски цветастым платочком.

–Вот на той неделе…. – с готовностью затараторила первая, моложе, в кокетливом беретике с брошью, навязчиво блестевшей стекляшками.

–Он всегда так жил? – перебил ее Нилов и ткнул ручкой в сторону коробок.

Старушки неуверенно переглянулись и признались, что они не знают, потому что не были в этой квартире лет двадцать. Последний раз заходили на похоронах его матери. «Царство ей небесное, доброй женщины».

– Тогда все было у них по-другому – путем. Мебель, ковры, посуда, хорошо жили, отец – бухгалтер в универмаге. Я там тоже работала – продавцом, – рассказывала вторая старушка. – После смерти родителей Игорь все это продал. Коробок навез. Сам у жены долго жил. В тюрьме сидел, да вы ж, наверно, знаете. Квартира в это время запертая стояла. Пять лет. Никто не приезжал даже посмотреть, что с ней, – тараторили старушки.

Нилов жестом прервал ее.

–Давно он вернулся в этой квартиру.

–Да годика два уже прошло.

В комнату заглянул милиционер, доложил: «Соседи ничего не видели, не слышали».

–Как обычно, – вздохнул Нилов. И сказал операм:

–Начинайте осмотр квартиры. Будьте внимательны. Ищите тщательно. Не пропускайте ничего. Такое впечатление, что убийцы квартиру не обыскали.

Нилов повернулся к старушкам:

–Ну а вы видели, слышали что-нибудь этой ночью? Людей незнакомых в подъезде не встречали?

Соседки постарались вспомнить: «Кажется, слышны были голоса, вроде ходил кто по кухне, стул двигал». Назвать точное время они не могли, но стали так словоохотливо высказывать свои предположения, что Нилов дал им подписать протокол и попросил их поприсутствовать при осмотре. И они с неприятным ему, жадным любопытством стали наблюдать за происходящим в квартире.

Сил и времени у оперов хватило только на десятка два коробок. В одних действительно была бытовая техника, соответствующая надписям. В других валом лежали книги, в основном – дешевые детективы. В третьих – ширпотреб: упаковки расчесок, сувениров, женских трусиков.

–Всем понемногу торговал, – заметил лейтенантик, с улыбкой показывая стринги, украшенные розовыми перышками.

–Вы не белье женское перебирайте, а ищите, – раздраженно приказал Нилов.

Ничего ценного не нашли. Не было и картины. Хотя он и не особенно надеялся ее найти.

–Ладно, – распорядился Нилов, – опечатайте квартиру. Поехали в отдел. Завтра с новыми силами продолжим.

По он размышлял: конечно, это убийство могло быть и не связано с похищением картины. Фраерман – человек с криминальным прошлым. Убийцами могли быть его бывшие подельники, например. Или домушники по наводке квартиру хотели обчистить. Но если картина была у него, Фраерман мог и отдать ее преступникам, не выдержав побоев.

Нилов долго не смог заснуть этой ночью, бродил по квартире, сопоставлял факты, искал ответы на вновь возникшие вопросы. Лег, сон не приходил, он с ненавистью смотрел на часовую стрелку, которая издевательски, изредка вздрагивая, двигалась еле-еле.

Встал, долго стоял у окна. Огромный город, погруженный в ночь, был украшен загадочным светом фонарей. Как красиво! А он разучился замечать красоту окружающего мира.

«Нервишки у меня расшалились не на шутку. Надо взять себя в руки, – думал он. – Необходимы силы и выдержка, чтобы принимать неудачи, без которых не может быть успеха».

С восьми утра он стал названивать медэкспертам. Трубку подняли только в девять. Выводы экспертов были неожиданными. Валютчик умер от сердечного приступа. Что было неудивительно – организм ослаблен отсидками по тюрьмам, сердце барахлило, перенесенный грипп сыграл свою пагубную роль, да и возраст.

– Ему достаточно было сильно испугаться, и все – обширный инфаркт, – уточнил эксперт.

–Ну, а если он пережил другое сильное чувство. Ненависть, например. Или неожиданную радость.

–Ну, что я тебе не скажу? Любое сильное чувство могло так подействовать. И радость тоже. Если сильная. А ты что считаешь, что покойник в этой-то ситуации мог чему-то обрадоваться? – сыронизировал медэксперт.

Нилов понял, что его вопрос звучал глупо, но он даже самому себе не мог до конца вразумительно объяснить, что заставляло его рассуждать подобным образом.

Непросто было испугать валютчик до смерти. Он человек бывалый. В жизни, и в зоне поведал всякого, а если картины у него не было, то и бояться особенно ему было нечего. Хотя почему он решил, что дело именно в картине…. Могло быть, десятки других причин. Мог прийти выяснять отношения, например, обманутый муж. Ведь приходила к нему женщина пару дней назад. Вопросов много, но ответов еще больше.

Он с ребятами снова отправился на квартиру Фраермана. Они пересмотрели все оставшиеся коробки. Простучали стены и пол. Единственной неожиданной находкой стала старая одежда в нескольких коробках.

– Тайников нет, – сделал вывод лейтенант Волков, когда они в уставшие повалились на единственную кровать. – Картины нет, и, похоже, не было.

Расстроенный Нилов предчувствовал очередную бессонную ночь.

Он снова в тупике.

Часть 14

Сергей Ивановский (Антиквар)

Увы, от мудрости нет

в нашей жизни прока,

И только круглые глупцы

– любимцы рока

О.Хайям

Хлыщ подливал Антиквару коньяк. Тот, узнав о смерти Валютчика, так разнервничался и раскричался, что почувствовал себя плохо.

–Я приказал только поговорить с ним. Только пощупать. Неизвестно, была ли у него вообще картина. Предложить деньги. Зачем его бить стали, за что?

Хлыщ оправдывался:

– Да тут, понимаешь, обстоятельства. Череп, старшим я его назначил, в отсидке был с этим, покойником. И там они что-то не поделили, то ли в карты он его обмухливал, то ли нары не уступил. Валютчик, этот парень, весьма себе на уме, с богатым прошлым. Ну, он ребят послал. Сходу. Они и вышли из себя. Решили припугнуть. А он умер, почти сразу, разок только и ударили. Задыхаться стал, хрипеть и обмяк. Сердце, наверно.

–Неужели у нас все такие кретины, Хлыщ? Пол извилины и та под линейку в бестолковках у этих ребят. Ты, понимаешь, какой шум менты поднимут.

Хлыщ нервно крутил в руках рюмку.

–Да чисто все будет, ребята ушли через черный ход, не видел их никто.

– Череп стал выяснять отношения на работе? Для ментов ниточка. Избавься от этих бестолочей на время. Отправь куда-нибудь подальше. В глубинку на три-четыре месяца. Пока рассосется. Они для серьезных дел не годны теперь.

Чтобы успокоиться и взять себя в руки, Антиквар прекратил разговор и подошел к окну. Светало. Небо загоралось тем загадочным оранжевым светом, который так завораживал его в детстве.

– Про картину узнавали?

–Он все категорически отрицал, обзывал их, высмеивал, – признался Хлыщ.

–Квартиру хоть осмотрели.

–Нет, говорят там хламья немерено, за неделю не управиться, даже браться не стали.

–Трижды кретины, – Антиквар сплюнул.

Раздосадованный Антиквар нетерпеливым жестом отправил Хлыща. Он понимал, что тот не виноват в случившемся. Такое стечение обстоятельств невозможно было предугадать. Грязную работу приходилось поручать всякой швали.

Ведь разумный человек преступным путем по жизни не пойдут. Он в 999 случаев из тысячи предпочтет для решения проблемы путь, ну уж если и не полностью законный (в этой стране это слишком сложно), то уж не кровавый, наверняка.

А бить морды по указке или за бабло готовы лишь люди, обделенные жизнью. Или садисты, искалеченные несчастным детством. Хрестоматийным стало утверждение, что маньяки – дети слишком злых и строгих матерей, или, как их называл Антиквар, жертвы несостоявшихся абортов. Когда в семье ограниченных и часто пьющих людей появлялся нежеланный ребенок, то вырастает он обычно никому ненужным среди злобы, глупости, бессмысленной жестокости окружающих. И учится защищаться, качая бицепсы и ненавидя всех. Потом срок за хулиганство или кражу по пьянке, и молодой человек, «становился членом преступного сообщества». Таковы были «менеджеры младшего звена» в их, да и не только их преступной группировке. И требуй, не требуй от них дисциплины даже под страхом жестокого наказания результат один – все равно дров наломают. Слишком глупы.

Хлыщ, почувствовал себя виноватым, он уже на следующее утро пришел к Антиквару с новой информацией и по делу о похищенной картине: «Менты картины в квартире убитого не нашли, теперь будут разрабатывать третьего подозреваемого».

Антиквар задумался:

Если и этот вариант окажется пустышкой, получается, что картина пропала бесследно, – рассуждал. – Но ведь такого быть не может. Опера или что-то упустили, или картину наверняка у этого, третьего. Я сам встречусь с ним, пусть тебе и твоим дуболомам стыдно будет, не по ранжиру мне такие визиты наносить, но не хочу, чтобы они опять все испортили.

Антиквар недолго думал, как лучше поступить: припугнуть парня или предложить ему деньги? Он давно предпочитал мирно решать проблемы. По молодости он крошил табуретками черепа в исступлении драки или махал «пером». Правда, всегда без удовольствия – вынуждено. Умно спланированной хитростью всегда можно добиться большего, чем мордобоем.

Надо сделать такой психологический ход, который сразу бы дал ответ на главный вопрос: есть ли у парня картина? Например, предложить ему сумму, от которой тот потеряет способность соображать. Шоковую сумму, так сказать. И показать ему эти деньги. Чтобы искушение было непреодолимым.

Но какую же сумму предложить, чтобы наверняка? О чем, недоступном для себя мечтает, двадцатитрехлетний ботаник? Жилье у него худо-бедно есть, девочек вокруг него не видно. Почему-то? Слишком стеснителен, проблемы со здоровьем, или все банальнее, он педераст?

Какая же сумма будет для человека с зарплатой в 300 баксов непреодолимым искушением?

А о чем он, Серега Ивановский, мечтал в этом возрасте? Он вспомнил свое двадцать третий день рождения – один из самых печальных. С разбитым ментами лицом он сидел в «обезьянике», ожидая вполне справедливого обвинения в квартирной краже. И мечтал он в тот вечер о том, чтобы в ментовке случился пожар, и он смог бы сбежать в суматохе. Чтобы не переживать снова унижения суда, тяжесть отсидки. Да, его мечты трудно назвать типичными для 23-летнего человека.

–Ладно, – Антиквар зашагал по кабинету.– Возьми тысяч двадцать-тридцать «капусты» бумажками помельче и сложи в сумку побольше.

Хлыщ удалился с недовольной физиономией. Он предпочел бы послать дуболомов, а не давать деньги.

Антиквар давно сам не участвовал в «мероприятиях». И теперь он почувствовал уже забытое волнение. Адреналин медленно закипал у него в крови.

Часть 15

… год н.э.

И сняв его,

обвил плащаницей

Евангелие от Луки

Гл.23, стих.53

Мать опустилась перед крестом на колени и протянула к сыну руки, она словно умоляла его сойти. Но он был неподвижен.

Иосиф подошел к центуриону и протянул ему несколько золотых монет. Ученик знал, что по римским законам тело распятого можно было выкупать у стражи.

Центурион смотрел на деньги, но, поколебавшись, отказался. И даже пригрозил а Иосифа, что прогонит его с попутчиками с Голгофы.

Смеркалось. Мать и Магдалина стояли перед крестом на коленях. Иосиф ходил вокруг них. Ученик сидел на земле и наблюдал за ними. Теперь они были теми людьми, за которыми он пойдет.

Солдаты задремали, сумрак поглотил их неподвижные фигуры.

Центурион жестом подозвал Иосифа и сказал: «Давай свои деньги. Забирай тело, но быстро, пока я вижу это один».

Иосиф бросился к кресту, за ним Ученик. У них с собой не было ничего, чем можно выдернуть гвозди и разрезать веревки. Иосиф стал руками тянуть гвоздь, которым были прибиты ноги Учителя. Ржавый и длинный, он плотно сидел в дереве.

Ученик предложил раскачивать гвоздь из стороны в сторону, тогда возможно, удастся вытянуть его. Они обхватили лодыжки стали раскачивать ноги Учителя. Со стороны казалось, что они заставляют Учителя идти.

Гвоздь медленно вышел из дерева. Тело повисло на руках.

Мать бросилась и обняла ноги сына. Она, как слепая, ощупывала их.

– Он еще не успел остыть, – прошептала она.

Иосиф оттолкнул Ученика: « Мы не так все делаем – сказал он. – Сначала нам надо было руки освободить. А теперь веревка сильно затянулись».

– Приподнимайте Его, – приказал он женщинам, – я попробую развязать веревку.

Но женщины рыдали, обнимая ноги покойного.

– Тише. Тише, ради Него тише, – шептал Иосиф. – Будет у вас еще время поплакать. Нам надо забрать его как можно скорее.

Женщины постарались приподнять тело. Иосиф залез на плечи Ученика и дотянулся до рук Учителя. Он долго возился с веревкой и гвоздями, шепотом бормоча ругательства. Узлы сильно затянулись.

И вдруг тело повисло на одной руке. Женщины вскрикнули. Иосиф слез, сплюнул на землю кровь и два зуба, сказал: «Зубами пришлось развязывать».

На соседнем кресте забормотал-забредил еще живой распятый. Ночь была беззвездной. Сумрак поглотил спящих солдат, сгустком темноты возвышался над ними центурион. Иосиф стал освобождать вторую руку Учителя.

Ученик обнял ноги Учителя и ощутил тепло его тела.

Он никогда не думал, что Учитель может умереть. Когда Его схватила храмовая стража, он был уверен, что тот попал в беду ненадолго. Силой своих слов Учитель обратит своих противников в своих последователей, как это произошло со всеми, кто пошел за Ним.

Но римляне вели себя с ним так, словно он был простым смертным.        Самым непонятным для него было то, что Учитель и п вел себя, как простой смертный – уязвимый и беспомощный. .

–Приподнимите, приподнимите еще, – потребовал сверхуИосиф.

Они старались, но тело своей грузной тяжестью, казалось, ломало им руки.

Ученик положил Его руку себе на плечо, так словно Учитель по-дружески обнял его.

Он никогда не делал этого при жизни. Он всегда был отстранен. Добр, внимателен, заботлив. Но нельзя было представить, чтобы он обнял кого-нибудь из них.

И когда вчера Иуда поцеловал Учителя, все изумились, и больше всех сам Учитель.

А сейчас Он обнимал его безжизненной рукой, словно прося о помощи.

Иосиф развязал веревку, и тело Учителя рухнуло им на головы.

Мужчины подхватили его и быстро понесли с Голгофы. Мать, совсем ослабевшую от горя, Магдалина почти несла на себе.

Иосиф и Ученик отошли как можно дальше от горы и остановились, чтобы перевести дыхание. Не было видно отставших от них женщин.

– Я пойду посмотрю, что с ними,– сказал Иосиф и ушел.

Ученик остался один с телом Учителя и мог, наконец, дать волю своему горю. Он упал ему на грудь и взмолился: « Не оставляй меня, не оставляй, я не знаю, как жить без тебя».

Учитель молчал, черты его лица становились жестче – смерть неумолимо вступала в свои права над ним.

Часть 16

Алексей Нилов

Несправедливость,

допущенная в отношении

одного человека,

является угрозой всем.

Шарль Луи Монтескье

Нилов все больше склонялся к выводу: что дело об убийстве Валютчика, то есть, – Фраермана Игоря Аркадьевича, вероятно, с кражей картины не связано. Да и прошлой его преступной деятельностью тоже

Старые связи Валютчика оборвал, нашли только тех, кто последний раз «сотрудничал» с ним лет десять назад. И все говорили одно и то же – от криминала покойник отошел давно. Нилов сам посетил одного его подельника, который подтвердил информацию.

-На что же он жил? – спросил Нилов. – Не работал же.

–Вы у него дома были? – уточнил подельник, крошечный седенький старичок, одиноко живущий в неухоженной квартирке.

Он был рад любому собеседнику, даже следователю. Нилова он встретил, сидя в креслице. Ноги его были прикрыты ватным, из ярко-красного атласа одеяльцем. В таких обычно забирают младенцев из роддома.

–Ну, были, не сомневаюсь, – старичок понимающе кивнул головой.– Добро же видели. Оно ж не портиться – не консервы. Загонял помаленьку технику. Она морально устаревшая, конечно, но на не б/у покупатель найдется. Да и что ему одному надо??

– К нему женщины приходили, – сказал Нилов. – Это мы выяснили точно.

– Ну, так женщины его и кормили. Он ведь был обходителен, великодушен, без пакостей. Бабы к нему ластились как кошки.

– Ну, вот вы как думаете, за что его убили?

– Не знаю, не понимаю, – старичок вздохнул.– Жалко Фросика. У меня есть только одно объяснения – это какая-то нелепая случайность. Мы же в кровавые игры не играли. Мы ведь как Санта Клаусы помогали людям. Может быть, просто отомстили ему. Или должок кому-то не вернул …. Хотя Фросик был человек разумный, в опасные для жизни дела не вмешивался, но бывал иногда, я бы сказал, фанаберист, заносчив. Сам себе цену назначал.

Нилов поблагодарил старичка, поднялся. Направился к двери, которую была открыта, когда пришел в дом.

–Вы бы все-таки запирались, – сказал он по профессиональной привычке. – Идемте, я выйду, а вы за мной закроете.

–Не получится «идемте», – сказал старичок, и голос его задрожал. – Не мои уже эти ноги. Подлечили меня в местах не столь отдаленных.

Помолчал и добавил.

– И вы знаете, что особенно обидно, гражданин начальник?

Нилов с сочувствием посмотрел на него.

–А то, что нас сажали и даже, как вы знаете, расстреливали, за то, что теперь можно совершенно безнаказанно делать на каждом углу.

И он указал на вывеску «Обмен валюты» напротив его окна. И словно еще уменьшился.

– За что же нас мучили, калечили?

Нилов почувствовал себя виноватым.

Слова старичка подтвердились, Фраерман действительно последние годы лишь приторговывал бытовой техникой, много и часто болел. Нашлись и его подруги. Обе оказались одинокие, интеллигентные – учительница и библиотекарь. И так они искренне оплакивали своего Фросика, что Нилов специально проследил, чтобы они не узнали о существовании друг друга. Он понимал, что подобное открытие нанесло бы бедным женщинам тяжелую душевную травму.

Но версия с обманутым мужем отпала.

Судьбы картины оставалась неизвестной.

Мухоморов вызвал Нилова, раскричался: требовал результаты.

Следующим утром Нилов собрал ребят из отдела.

– Принимаем за аксиому, что картины у Фраермана не было. И работаем дальше. У нас остался последний подозреваемый, которого мы не отработали. Продолжаем операцию «Покупка» и берем в разработку этого, как его, Нарышкина, кажется. Надо продумать сценарий знакомства с ним.

– Через два дня, в субботу в музее открывают новую выставку, – сказал Волков. – Там теперь часто меняют экспозицию, чтобы заработать деньги на выплату компенсации. Парень туда должен прийти: мы на его институт выслали пригласительные, якобы от музея. Вот там можно и познакомиться.

Нилову откладывать операцию на два дня не хотелось, но ребята были правы. Знакомство на выставке – удобный предлог для нужного разговора.

Часть 17

Андрей Нарышкин

Нет ничего тягостней,

чем хранить про себя какую-либо тайну.

Лафонтен.

Андрей вздрагивал от каждого шороха за дверью. Страх измучил его. Ему надо пойти в такое место, куда не ходят ни бандиты, ни менты. И хотя бы пару часов провести, не оглядываясь и не вздрагивая.

В музее открылась новая выставка. Он решил, что пойдет на нее, и это отведет от него подозрения.

Выставлены были иконы из провинциальных музеев.

С потемневших от времени досок на него смотрели самые разнообразные святые: грозные, благонравные, величественные, а иногда – смешные: круглолицые, бородатые и лупоглазые.

Андрей долго стоял перед одной из икон. На ней было изображено святое семейство. Младенец Иисус тянул свои непропорционально длинные ручки к полевому колокольчику, трогательному примитивностью рисунка. По-крестьянски загорелая богоматерь прижимала малыша к себе, с тревогой глядя на посетителей музея.

На соседней иконе Бог-Отец, старик с лохматой, нечесаной бородой, строго насупил брови под духом божьим, изображенным в виде голубя, больше похожего на упитанного курчонка. Он не был похож на грозного судию, а скорее на дедушку, старающегося выглядеть строгим.

Андрей позавидовали их создателям, творившим эти шедевры в полном согласии с самим с собой для тех, кто, как и они, верили в изображенное искренне и простодушно.

Он не был верующим, но текст Библии знал хорошо: он много раз вместе с дедом перелистывал книгу, иллюстрированную Г. Доре. И дедушка объяснял, что изображено на картинках.

Андрей задержался около одной иконы – «Троица». На ней были изображены Бог-Отец с длинной, тщательно уложенной седой бородой. Он строго, как рассердившийся учитель, смотрел на посетителей, рядом с ним сидел Бог-Сын. Молодой с ярким румянцем и по-детски розовыми губами, он подносил к своим губам ладонь, стараясь спрятать ласковую и добродушную улыбку. Казалось, он хочет скрыть от своего грозного Отца, что умеет только любить и прощать. Он никогда не видел, чтобы Иисуса изображали молодым, веселым, улыбчивым. Этот Христос ничем не напоминал того, умершего с похищенной им картины.

«Вот эту бы икону украсть и дома повесить, – подумал он. – Просыпаться утром, смотреть на нее и верить – все будет хорошо».

И вдруг он заметил, что за ним из зала в зал переходит какой-то человек. Невысокий, хорошо одетый, но Андрей боковым зрением разглядел на его пальцах татуировки в виде перстней. Знак вора в законе. И страх мгновенно вытеснил все другие чувства …

Он испугался и стал отступать к выходу из зала, косясь на своего преследователя. И вдруг услышал за спиной громкий возглас по-немецки.

Какой-то иностранец пытался поднять с пола каталог выставки, на который Андрей наступил.

– Извините, – пробормотал он по-английски.

Мужчина, поднял каталог, взглянул на него вполне доброжелательно, что-то сказал по-немецки, а затем с акцентом по-русски добавил, мол, что он сам виноват.

Потом протянул руку и представился: Питер Сказофф. Андрей насторожился: такая непосредственность показалась ему странной, но он пожал протянутую руку и назвал себя.

Странный немец словоохотливо стал рассказывать, что имел русских предков и приехал, чтобы увидеть их родину. Потом заговорил о выставке икон и с восторгом отозвался о ней.

Таинственный преследователь (Андрей краем глаза продолжал следить за ним) ушел. Немец предложил Андрею продолжить знакомство где-нибудь, где «можно кушать, я хотеть угостить вы».

Андрей торопливо закивал, он хотел, как можно скорее уйти из музея.

Словоохотливый немец привел его в кафе, заказал еду, много выпивки. Андрей сказал, что не пьет, немец был в недоумении: неужели есть такие русские!? И снова заговорил о «русская красота». Навязчивость этого человека смущала Андрея, и он с жадностью принялся за еду, потому что был голоден, и можно было в беседе обходиться кивками и неопределенной жестикуляцией.

Часть 18

… г. н.э.

И сняв его, обвили плащаницей и

Положили его во гробе,

высеченном в скале

Евангелие от Луки,

Гл.24, ст.53.

Ученик смотрел на сквозные раны на ладонях и ногах, рубцы от кнута на ногах, плечах и бедрах Учителя. Сколько боли принесло ему Его тело.

Но на лице Учителя не было страдания. Он принял тяжкий жребий, назначенный ему: предательство ученика, унижения, пытки, суд, путь к месту казни и муки распятия. Чаша его судьбы не миновала его.

Вернулись Иосиф, Мария и Магдалина. Женщины с рыданиями упали на тело. Ученик отошел. Он понимал: как не велико его горе, оно несравнимо с горем матери.

Им нужно было подготовить покойника к погребению, по иудейской традиции они должны похоронить его до захода солнца.

Они постучались в первый же дом у дороги, бедный и неказистый. Дверь открыла немолодая женщина, сгорбленная тяжелым трудом, с грубыми руками и морщинистым лицом. Она впустила их и уступила покойному свое единственное ложе, ни о чем не спрашивая.

.

Мать стала вытирать кровь с лица сына. Она пыталась снять венец его с головы. Но ветви не поддавались, иглы вонзались в ее пальцы. А она, словно не чувствуя боли, продолжала ломать их.

Ученик отвел ее руки, обернул ладони краем плаща и стал снимать венок. Иглы вонзались, но он, сжав зубы, ломал упругие ветви.

Наконец, они поддались. Он бросил на пол сломанный венок и развернул плащ: кровь сочилась из десятка проколов. Ему было очень больно. Он сжал руки и поднял их над головой, чтобы остановить кровотечение. Боль принесла ему радость – он страдал так же, как Учитель.

Женщины омыли тело благовониями и своими слезами.

Часть 19

Алексей Нилов

Действовать осторожно нелегко,

но это разумно.

Джорах Мормонт

Этот Нарышкин, последний из подозреваемых, показался Нилову нелепым парнишкам. Он понаблюдал за ним на выставке прежде, чем подойти. Заношенные джинсы, нелепая толстовка. Лицо безвольное, флегматичное. Чем больше он за ним наблюдал, тем больше сомневался, что тот способен на какой-либо серьезный поступок.

Он подошел к парню сзади и уронил ему под ноги каталог. Главное: ни на мгновение не забывать, что он немец.

Парень наступил на каталог – это и стало поводом для разговора. Когда он резко обернулся к нему, Нилов заметил в его глазах затаенный страх. Это был взгляд человека, совесть которого не чиста.

Нилову удалось пригласить его в кафе. Разговорить его не удалось, пить он отказался. Алексей старался не выходить из роли. «О, есть русские-трезвенники» , – удивился Питер Сказофф и стал рассуждать о « как он любить русское искусство». Потом перевел разговор на кражу из музея: «какие-то люди красть». Его собеседник на мгновение сжался, торопливо отвел глаза. «Есть, – обрадовался Нилов, – есть, эта тема его беспокоит». Волнение забурлило у него в крови. Теперь, главное, не выдать себя, не потерять контроль над своим немецким образом.

Нилов вышел из-за стола под предлогом «в туалет» и позвонил ребятам в отдел, предложил им подъехать на квартиру и сделать тайный обыск в комнате парня. Но ему напомнили, что подозреваемый живет в коммуналке, и сделать незаметный осмотр невозможно.

Значит, надо ему надо быстро придумать другой сценарий.

Прежде чем вернутся за стол, Нилов понаблюдал за парнем. Тот вел себя беспокойно, все время оглядывался по сторонам.

Как правильнее поступить? Показать удостоверение, повезти его домой и сделать обыск официально. А если картину они не найдут? Нельзя же предъявить обвинение только потому, что тот со страхом оглядывается по сторонам.

А рисковать он не хотел! Если этот вариант ошибочный, его ожидает очередная депрессия.

Нилов решил импровизировать и вернулся к столику…

Часть 20

Андрей Нарышкин

Этот странный немец ушел в туалет и пропал.

«Может удрать, пока его нет,» – подумал Андрей.

Наконец немец вернулся, снова заулыбался и заговорил об искусстве. И спросил: не знает ли Андрей, где можно купить картину, хорошую картину, очень дорогую картину. « Я не буду жалеть деньги, пусть много деньги. У меня есть деньги. Я готов и краденный картина. Только надо все тихонько. Тихонько мне принести, я деньги дать и сразу все окей.»

Сердце Андрея бешено забилось: вот он выход. Продать картину этому иностранцу и освободиться от страха и ответственности перед ними … Но он не решился сразу признаться, что может «достать» такую картину. Немец молчал и выжидательно смотрел на него, словно читал его мысли.

Пауза затягивалась. Андрей пробормотал: «Я попробую, поспрашиваю у … разных людей, оставьте свой телефончик, шансов, конечно, мало. Но спросить-то можно». Немец радостно закивал, оживился, достал из портмоне визитку, новенькую, пахнущую типографской краской. И снова забубнил об искусстве, пересыпая речь немецкими словами. Андрей поднялся, и он предложил подвезти его домой.

«Я отнять ваша время. Я извинить, компенсировать». Андрей торопливо согласился. Это было то, что ему нужно: он не хотел возвращаться домой в одиночестве.

Они сели в такси, и Андрей назвал свой настоящий адрес. И тут же испугался: этот немец сможет его найти, а он этого не хотел. Что теперь делать? Называть другой адрес, но как это объяснить. Он обеспокоено смотрел в окно. Водитель вопреки обыкновению не плутал по улицам, наворачивая километраж, как это принято у таксистов, ехал быстро, и скоро они уже ехали по его улице

«Что делать???» – волнение мешало ему найти выход.

Машина приближалась к его дому.

Таксист остановился рядом с подъездом и оглянулся на пассажиров.

Немец тоже с недоумением посмотрел на Андрея.

–А чего остановились? – спросил тот с деланным удивлением.

–Вы назвали этот адрес, – сказал шофер.

–Да? Я? Сам? Это… Оговорился, наверно. Мой дом 56. Надо еще пол-улицы проехать.

Таксист пожал плечами и почему-то снова взглянул на немца. Машина поехала и остановилась у названного им дома. Андрей, вежливо улыбаясь, попрощался с немцем, зашел в подъезд, дождался, когда уедет такси. Вышел на улицу и дворами вернулся домой.

Он долго не мог уснуть – обдумывал предложение немца. Продать картину, взять деньг сразу изменить свою жизнь: бросит опостылевшую работу, переедет в отдельную квартиру. Да и для картины будешь лучше, немец-коллекционер, поместит ее в нормальные условия.

Часть 21

… г. н.э.

женщины, пришедшие с Иисусом из Галилеи,

и смотрели, как полагалось, тело Его;

приготовили благовония и масти;

и в субботу остались в покое

Евангелие от Лук

Мать обнимала тело сына и не сводила глаз с его лица. .

Ее попутчики стояли рядов в скорбном молчании.

Иосиф шепнул Ученику.

– Нам пора идти. Скажи ей об этом ты, я не могу.

Ученик склонился к матери:

– Солнце клонится к закату. Нам надо спешить.

Мать не услышала его.

– Матушка, – повторил Ученик, – Мы должны дать ему последнее убежище.

Она подняла на него слепые, ничего не видящие глаза. И стала бережно укладывать сына на плащаницу, словно он спал, и она не хотела потревожить Его сон.

Мужчины понесли тело.

Ученику показалось, что оно стало намного тяжелее, наверно, горе, голод и усталость отняли у него силы.

Заканчивалась пятница. Скоро начнется шабат. И иудеи ничего не должны делать в это время во славу своего Бога.

Они дошли до склепа, который Иосиф купил для Учителя. Это была узкая пещерка с низким потолком. В середине – каменная лежанка, тщательно выровненная. Эта забота об удобствах усопшего тронула Ученика

Тело положили у входа. Магдалина достала из сумы глиняные плошки с благовониями. Она оторвала от плащаницы клочок, обмакнула его в плошку с ароматическими маслами и стала умащать ими истерзанное тело Учителя.

От масла раны на его теле словно ожили и стали кровоточить. Словно истязание только что закончилось.

Иосиф сжатым кулаком вытер повлажневшие глаза.

Слезы Магдалины капали ей на руку и смешивались с благовониями. Мать была неподвижна, как и сын.

Глаза Ученика были сухи. Нет, конечно, он скорбел, но смерть Учителя стала казаться ему предательством.

Он был обязан сберечь себя, предвидеть опасность и избежать ее. Он не имел право умирать.

Магдалина закончили приготовления. Тело бережно переложили на плащаницу и обернули. И на ткани сразу стали проступать кровавые пятна.

Они уложили тело на каменную лежанку и постояли немного над телом.

Иосиф показал Ученику взглядом на солнце, которое коснулось горизонта. Тот тронул за плечо мать, но она не двигалась, словно окаменела от горя. «Матушка, – сказала Магдалина, – останемся здесь, рядом с ним».

Мать покачала головой: «Нет» и вышла.

Теперь надо было закрыть вход склепа круглой каменной плитой, она стояла рядом, но оказалась такой тяжелой, что у них не хватало сил сдвинуть ее.

Они толкали плиту изо всех сил, но она не двигалась. Стало понятно, что сами они не справятся.

Ученик в отчаянье крикнул, обратившись к небу: «Да помоги же нам. Это твой сын».

Мимо шли пастухи со стадом коз. Они услышали этот призыв, подошли и помогли сдвинуть камень и закрыть склеп. И не спросив, кого похоронили, продолжили свой путь.

Часть 22

Сергей Ивановский (Антиквар)

Когда противника нет,

победителем быть нетрудно.

Лукиан.

Нетерпение стало для Антиквар единственным советчиком. Он решил действовать немедленно: сегодня же отправится к этому парню и забрать у того картину. Любым способом. Он вызвал к себе Хлыща и одного из своих парней, на которого мог положиться.

Устрашающе крупный Данила был всегда невозмутим. Это большая редкость среди братков. Наркомания, тюремные сроки, стрессовые ситуации быстро делали из большинства неврастеников. Но флегматичный Данила никогда не терял самообладания. Поэтому Антиквар берег его для особых случаев. Хорошо платил и даже следил, чтобы его жена, молодая симпатичная, непоседливая, не вздумала смотреть на сторону: Данила всегда должен быть в душевном равновесии.

С этим парнем он чувствовал себя спокойно.

Когда он сказал соратникам, что на дело пойдет сам, их лица стали напряженными. Но они не посмели возразить ему.

Выехали, когда стемнело. Тяжелые темные тучи бороздили не менее темное небо. Порывы ветра теребили деревья. Накрапывал мелкий холодный дождик. Улицы были пусты. Хорошие условия, чтобы остаться незамеченными.

Они подъехали к нужной улице. Квартиру парня пасли полицейские в машине, поэтому пройти в дом надо было окольным путем. Зашли в подъезд соседнего дома и поднялись на последний этаж.

У ветхой чердачной лестницы они вспугнули парочку влюбленных, обнимавшихся как-то подозрительно крепко. Парень, отворачиваясь от них, застегивал штаны. Девица одернула юбку. Смущенно хихикая, они сбежали вниз.

Данила одним ударом выбил хлипкую дверцу на технический этаж, и они поднялись на крышу. Ветер наверху был порывистым, рвал одежду и, казалось, хотел столкнуть с мокрой крыши. Антиквар подумал, не слишком ли он самонадеян. Справиться ли он, сможет ли пройти ли мокрой крыше, пугающе прогибающейся под ногами, и перепрыгнуть два проема между домами?

Он не то, что испугался – этого он не мог себе позволить при своих людях, но растерялся. Но отказываться от задуманного нельзя. Человек, который повел за собой других, не имеет права отступать.

Первым шел Хлыщ, потом – Антиквар, за его спиной громко сопел Данила, и от этого звука становилось как-то спокойнее. Через первый проем была переброшена широкая доска. Два торопливых шага над бездной. И снова под ногами гремит мокрая жесть. Хлыщ споткнулся, рухнул на колени, злобно выругался. Антиквар догадывался, как тот проклинает его в душе.

Дождь усилился. На мокром железе легко было поскользнуться. А ему еще надо будет перепрыгнуть на крышу нужного дома. Расстояние между домами было небольшое, достаточное для того, чтобы внизу по улице мог пройти один человек. Прыгнуть он так и не решился и отправил Данилу за доской, чтобы преодолеть препятствие.

Они стояли с Хлыщом на крыше, перед ними светился тысячами огнями ночной город. Окна, в которые он с тоской заглядывал в детстве, теперь они у его ног. Но он чувствувал себя не слишком уютно на этой вершине.

Данила, громко сопя, притащил доску и перекинул на крышу. Антиквар ступил первым, но доска стала съезжать, и он на долю секунды повис над улицей. Данила схватил его за рукав. Затрещала ткань. Но Антиквар уже лежал на спасительной крыше. Рискованный путь пришлось повторить.

И вот они на чердаке нужного дома, и Антиквара почувствовал, что его трясет от возбуждения и холода. Черед пожарный вход они проникли в подъезд. Там было светло и тепло. Он приказал остановиться, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Ведь главное оружие в любой поединке – это спокойствие и уверенность в своих силах. Он стряхнул куртку, тщательно вытер лицо.

Спустились к двери нужной квартиры. Она не оказалась препятствием, замок старый, разболтанный, Данила выдавил ее плечом почти без шума. В квартире было тихо. Ни звуков голосов, ни тиканья часов, не привычного «урчания» холодильника. Они прошли по захламленному коридору. Данила молча указал на нужную дверь. Антиквар мягко бесшумно нажал ручку. Дверь была заперта.

«Парень соседей своих боится», – шепнул Данила. И отработанным движением плеча нажал на дверь, язычок замка выскользнул. Они вошли в комнату, и Данила тихо закрыл дверь. Слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь редкую ткань занавески. Антиквар подумал, что здорово они напугают парня, потому что похожи на призраков.

Часть 23

Андрей Нарышкин

Что день грядущий мне готовит?

Пушкин А. С.

После беседы с немцем воображение Андрея разыгралось. Он рисовал другую жизнь, за деньги, которые он получит за эту картину. И решился: завтра же позвонит немцу, договорится встретиться, возьмет деньги и тут же уедет. Куда? Да куда угодно… Весь мир будет у него в кармане.

Он представлял, как будет тратить деньгами. Внимание доступных женщин, которым нужно только заплатить. Фирменная одежда, навороченные девайсы.

Мечты стали переходить в сон: он поплыл на собственной яхте к берегу, усыпанному кокосами…

И вдруг Андрей проснулся – потянуло холодком, словно на кухне забыли закрыть окно.

И тут же понял, что в комнате кто-то есть. Он торопливо нащупал выключатель настольной лампы. При слабом свете, приглушенном абажуром он увидел, что у двери его комнаты стоят три человека. От страха у него отнялись руки и ноги.

Один из таинственных гостей был похож на бандита: огромные плечи, широкая челюсть, равнодушный взгляд. Но на шаг впереди стоял человек, который показался ему еще страшнее. У него был холодный, пронзительный взгляд.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что в твоих интересах не поднимать шум, – сказал он.

Он по-хозяйски пододвинул стул и сел напротив кровати.

–Я уверен, мы с тобой сейчас договоримся.

Андрей молчал.

–Я пришел за картиной. Я знаю, что она у тебя. Ты отдашь ее. И никто никогда не узнает о том, что она у тебя была.

И вдруг требовательно задребезжал дверной звонок, звонили так решительно и безапелляционно, что стало понятно: тот, кто так звонит, имеет на это право. И сразу же в коридоре раздались шаги. В соседней комнате раздался душераздирающий женский крик.

– Полиция,– донеслось за дверью.

Андрей перевел дыхание, он не знал, радоваться ли ему этому второму неожиданному визиту.

Один из пришедших, высокий худой человек, засуетился. Быстро выключил свет.

–Уходим!!!

–Куда? – гневно зашипел первый.

–Да и невозможно, – спокойно добавил громила.

Тогда первый бросился к Алексею, железной хваткой потянул за воротник и прошипел с ненавистью в глазах: «Картину».

–Подожди, Антиквар, – попытался остановить его высокий. – Мы же сразу ее потеряем.

–Полиция, откройте, – раздалось за дверью комнаты.

Тот, кого назвали Антиквар, стащил Андрей с кровати, швырнул на пол к двери, на единственное свободное место в захламленной комнате. Раздались удары в двери комнаты, треск ломающегося дерева – старенький проем не выдерживал.

Громила спокойно вынул из кармана пистолет и положил его в вазу на шкафу. Высокий похлопал себя по карманам и достал документы.

Громила убрал ногу, дверь открылась.

На пороге стояли два человека – один из них – немец, с которым Андрей познакомился на выставке.

Андрей совсем растерялся. Он сидел у ног пришедших и переводил взгляд с одного на другого.

–В чем, собственно говоря, дело?– вежливо поинтересовался высокий. На каком основании… Свет здесь где зажечь? – обратился он к Андрею, который стал подниматься на ноги.

Полицейский потребовал от всех присутствующих документы.

Высокий, продолжая выражать недоумение, хлопал по стене в поисках выключателя одной рукой, другой протягивая документы.

За спинами вошедших Андрей увидел открытую входную дверь. Он рванулся, проскользнул между немцем и полицейским и бросился бежать быстрее, чем подумал, зачем он это делает. Холодные ступени лестницы обожгли босые ноги, он толкнул подъездную дверь и скрылся в темноте среди старых сараев. В их лабиринте непросто было найти человека.

Часть 24

Алексей Нилов

Бедствие подобно кузнечному молоту:

сокрушая, кует.

Боуи

Нилов видел, что лейтенант Волков очень подавлен произошедшим: он молча, с повышенной заинтересованностью рассматривал прошлогодний календарь.

Нилов глотал горячий кофе и прокручивал в памяти подробности случившегося.

Итак, подозреваемый в громком уголовном деле сбежал и от опытных оперативников, и отъявленных уголовников. Нилов представил, как будут обхохатываться во всех отделах их славного заведения, узнав о случившемся. А что ему придется выслушивать от Мухоморова!

Если бы не это, он и сам мог бы посмеяться, вспоминая, как участники этой истории замерли в растерянности, изображая немую сцену из гоголевского «Ревизора». Пятеро здоровых мужиков, открыв рты и застыв в разнообразных позах, смотрели вслед парню, который, мелькнув босыми пятками, оставил их с носом.

Алексей кивнул Волкову, и тот бросился следом, но двор был уже пуст. Парень вырос в этом районе. И спрятаться для него не проблема.

Они, конечно, задержали Антиквара и его людей, отвезли в отделение. Но какие обвинения они могли им предъявить?

На вопрос: « А что вы делали в доме такого-то в три часа ночи?» Антиквар и его свита с издевательскими улыбочками ответят, что были приглашены в гости к дорогому другу и засиделись в приятной компании.

А на вопрос: « А почему хозяин валялся на полу?» Можно было получить с десяток объяснений, начиная с классического: поскользнулся – упал, заканчивая чем-нибудь экзотическим – например, совершал ритуал очищения по законам племени людоедов ням-ням. Что в принципе законом не запрещено. А опровергнуть их показания – некому. Заявление на них писать тоже.

Интересоваться же, почему гостеприимный хозяин сбежал из собственной       квартиры, значит уже стать объектом насмешек со стороны уголовников, которые повеселятся, отвечая: «Ах, это вы его, бедняжку, испугали криком и грохотом».

Вот опера и сидели расстроенные. Нилов, чтобы разрядить обстановку, спросил у Волкова:

– Где Антиквар?

– В обезьяннике со всей своей свитой: громилой этим бегемотоподобным и мужичком скользким. Придется ведь отпускать их?

– Придется. Вы их расспросите, как они в квартиру попали. Ведь мы за подъездом наблюдали и не видели этого.

– Ну, скажут, вошли как все, через подъезд. Мы же не можем доказать обратного, видеосъемку не вели. Тощий, кажется, уже адвоката вызвонил. Сейчас примчится с бумаженциями и так дело повернет, что еще мы перед ними извиняться будем, – вздохнул лейтенант, обескураженный этим обстоятельством больше всего.

Нилов похлопал его по плечу.

– Издержки нашего производства. Привыкай и относись философски. Теперь о деле. Осмотр комнаты ничего пока не дал. Внимательно все посмотрели?

–Да уж не сомневайтесь, – Волков снова поморщился каким-то воспоминаниям. – Все перерыли, мебель двигали. Стены простукивали. Все в пыли вывозились.

– Гостей обыскали?

– В первую очередь. Но так как они не особо протестовали, сразу стало понятно, что ничего у них нет.

– Эта братва опытная. И ничего не нашли?

– Пистолет нашли, Макаров, в отличном состоянии. В вазе на буфете. Только не похоже, что он Нарышкина. Из него недавно стреляли.

– Это бандиты скинуть успели, – объяснил Нилов, – ну что ж неплохо, теперь у нас есть повод для задержания Нарышкина. Беспроигрышный. Уголовники назад пистолет не потребуют, а мы повесим его на парня. Под этим предлогом будем задерживать.

–И где же его искать?

Нилов с уверенностью хлопнул папкой по столу.

–Всплывет. Деваться ему, голому и босому, без денег некуда. Устанавливайте связи, ищите родственников. Вполне возможно, что и домой вернется. Посматривайте за квартирой. И надо будет сделать еще один обыск, более тщательный: осмотреть коридор, кухню, подвал дома, наконец, в канализации посмотреть, хлам на чердаке. Хочется верить, что мы не ошиблись на этот раз.

–А с Антикваром что??

–Ну что ж!! Отпустим. Извинимся. Хотя нет, подождите-ка, надо позвонить в отдел по борьбе с наркотиками, может быть, они накопали что-нибудь на эту компанию. Пусть хоть нервы им потреплют неприятными вопросами, – решил Нилов.

Часть 25

Сергей Ивановский (Антиквар)

Видеть легко, трудно предвидеть.

Б.Франклин.

Антиквар с раздражением снял с себя всю одежду и бросил ее на пол. Несколько часов в «обезьяннике» придали ей характерный тюремный запах: сырого камня, дешевой масляной краски, табачного дыма, пота. И этот запах воскрешал тяжелые воспоминания о тюрьме, о холодном грязном карцере, где он маялся, страдая от чувства собственного бессилия и обиды. Он очень не любил эти воспоминания.

Хлыщ, освеженный душем, благоухающий дорогим парфюмом, молчал. Да и чем говорить? Они полностью облажались. Этот мальчишка сделал всех. Оставил в дураках и их, и ментов, что слабо утешало.

Горячий душ и чистое белье вернули Антиквару душевное равновесие. За долгие годы тюремных отсидок редкий, раз в неделю, казенный банный день, становился праздником, ненадолго возвращая иллюзию свободы и воскрешая воспоминания о нормальной жизни.

Антиквар сел за стол. Он спросил Хлыща: «Как разобрались с ментами?».

Тот вздохнул: «Пришлось дать подписку о невыезде, на недельку придется убрать ребят из клубов. Данила еще в обезьяннике, но надеюсь, к вечеру отпустят».

– Ладно.. Прикрой нашу деятельность недели на две. Внесем свой вклад в здоровый образ жизни нации.

Хлыщ кивнул.

–Теперь о картине.

–Может, хватит, еле выкрутились? – возразил Хлыщ.

–Нет, – жесткий возразил Антиквар, – Я хочу эту картину и получу ее. Найди среди соседей этого сбежавшего идиота какого-нибудь одинокого старика, алкоголика, бабку, снимите комнатку у них. И, как только освободят Данилу, посадите его там. Парень домой вернется, мы первыми должны побеседовали с ним.

–Глупо это, – не выдержал Хлыщ.– Ну что тебе денег не хватает купить какую-нибудь другую картину? Ведь ни перед кем не отчитываешься.

– Не суди о том, что в чем не разбираешься. Я хочу получить эту! Любой ценой. Я старею, а такие желания придают жизни стимул. Понимаешь? Ну, не жить же я ради того, чтобы обеспечивать наркотой зажравшихся малолеток.

Хлыщ тяжело вздохнул. Затея эта ему не нравилась с самого начала, но он знал, что лучше не спорить.

–Бабу бы лучше себе завел, – буркнул он.

Антиквар поморщился. Печальный опыт личной жизни отбил у него желание связывать свою судьбу с постоянной подругой. Семью и детей ему как законнику иметь не полагалось. А просто жить с женщиной, суетливой, навязчивой, стремящейся всегда настоять на своем, указывающей, что ему носить, как ему жить… А ласку и внимание только за дорогие подарки.

Нет, он не привык жить по чьей-либо указке. А продажная любовь – это удел профессионалок.

Душа требует чувств, но настоящих, неподдельных. Как на картине. Что может быть искреннее, чем горе матери, потерявшей сына?

–Ты мне зубы не заговаривай, – оборвал он Хлыща, – Хочу эту картину. Точка.

Часть 26

Андрей Нарышкин

Страх заставляет

людей размышлять.

Аристотель.

Андрей спрятался среди гаражей в тайнике из ящиков, который построил еще в детстве для игры в прятки. Прогнивший и покосившийся, тот был цел.

Он долго не мог отдышаться и быстро стал замерзать. Раздетым и босиком осенней ночью на улице долго не выдержать. Ледяная земля жгла босые ноги. Его уже начала бить крупная дрожь от холода.

Без одежды он замерзнет. Что делать? Он выглянул из своего укрытия: улица была пуста.

Он перебежками добрался до мусорных контейнеров. Около них часто сваливали старую одежду. Так и есть – лежала груда тряпья. Он торопливо стал перебирать его, нашел старую с порванным рукавом куртку. Растянутый, но без дырок свитер. Какие-то штаны старомодные, но целые. И пару перекошенных ботинок. Вот бы еще носки, но вряд ли выносят их к мусоркам с благотворительной целью. Он с брезгливостью натянул найденную одежду. Чтобы бы увидеть на себя со стороны, он покрутился перед закопченным полуподвальным окошком. При слабом свете уличного фонаря на него смотрел типичный городской бомж.

В одежде он немного согрелся. Но ботинки жали и натирали ноги. Хорошо бы еще было бы найти шапку. И тогда до конца ночи можно перебиться даже на улице. А дальше? Вот и будет время обдумать, что ему делать дальше. Ему надо где-нибудь на время затеряться. В таком виде он не привлечет внимания разве только на вокзале. Какого только сброда там не бывает.

Он пошел на вокзал через дворы.

Зал ожидания был полон, там было теплее, чем на улице.

Андрей выбрал место в самом дальнем уголке, примостился на пустой скамейке. Он все яснее понимал, что оказался в безвыходном положении. Идти ему некуда, просить о помощи не у кого.

Сколько он сможет проторчать здесь? Без денег, голодный. Полиция будет его искать! Да и бандиты, вероятно, тоже. На работе его утром хватятся.

Но усталость победили тревогу. Он свернулся калачиком на скамейке, старался согреться – по огромному залу гуляли сквозняки. И задремал.

Проснулся Андрей от острого чувства голода. В зале было несколько буфетов. Но как поесть без денег? В голову роились невеселые мысли. Вспоминался тот день, когда он шел по улице с пакетом, в котором лежала похищенная картина, а он чувствовал себя героем.

Да, обладание ей дало ему несколько минут эйфории. А теперь он за них расплачивается. Отказался бы он от тех минут, чтобы сейчас спокойно спать в своей теплой постели? Да что рассуждать! Изменить уже ничего нельзя.

Навязчивый женский голос, объявлявший поезда, наконец, замолк. И он смог снова немного подремать.

Когда Андрей проснулся, наступило утро. Он пошевелился и застонал. От неудобной позы, в которой он спал, заболела спина, затекли ноги и руки.

Солнце сквозь огромные пыльные окна заливал вокзал рассеянным светом.

Ему еще сильнее хотелось есть. И пить. И другие естественные потребности давали о себе знать, а туалет на вокзале платный. Он вышел на платформу и долго бродил по закоулкам, пока нашел место, гарантировавшее ему одиночество на пару спасительных минут. После вынужденной прогулки есть захотелось еще больше. Он вернулся в зал ожидания. От многочисленных буфетов исходили невыносимо ароматные запахи жареного и печенного. Андрей снова вышел на улицу, но прохладный утренний воздух только усиливал аппетит. Такого острого чувства голода он не испытывал никогда. Он готов был вырвать кусок из рук медленно, словно нехотя жующих людей, сидящих за столиками у буфета.

Он заметил, что один из посетителей оставил на пластмассовой тарелке какую-то смесь, выглядевшую вполне аппетитно, и ушел. Он присел за этот столик, подождал немного, пододвинул к себе тарелку и стал глотать еще горячие объедки. Но они не насытили его, а только разожгли аппетит. Он подошел к другому буфету и стал осматривать жующих людей, в надежде, что еще кто-нибудь оставит на тарелке объедки.

И тут почувствовал тяжелый острокислый запах. Он обернулся – за его спиной стояли два бомжа – немолодые мужики с серыми немытыми лицами в затрапезной одежде. От них и шел этот острый запах давно немытых тел. Они угрожающе смотрели на него.

– Чего?? – испуганно спросил он.

– Вали отсель, – сказал угрожающе тот, что был повыше.

– А вам какое дело? – искренне удивился он.

–Вали,– прохрипел второй.

Вступать в спор он не стал – побоялся привлечь внимание.

И Андрей торопливо перешел во второй зал ожидания, там тоже был буфет, но и бомжи тоже. Мужчина и женщина с такими же, как у первых, грязными лицами с обтрепанной сумкой сразу направились к нему. Он поспешил уйти. От мысли, что поесть ему больше не удастся, чувство голода стало нестерпимым. Казалось, какое-то чудовище острыми длинными зубами рвет ему желудок.

Он попробовал снова подремать, чтобы убить невыносимо медленно тянувшееся время и не думаться над тем, что ему делать дальше.

Усталость и голод постепенно вытесняли страх. Ему так захотел вернуться в свою комнату. И он решил, что может так и сделать.

Ну, не сидят же полицейские или бандиты у него в комнате. Им и в голову не придет, что он вернется домой. Он проберется тихонько, поест, отоспится и решит, что делать дальше. Надо только проскользнуть незаметно, чтобы соседи не видели его.

Он легко убедил себя, что дома ему ничего не угрожает. Вокзальные часы показывали полтретьего ночи.

И он решился. Вышел на улицу: ночная улица освежила его прохладой и успокоила пустотой. Недолгий путь по знакомым дворам занял час – он несколько раз проверил, нет ли за ним слежки.

Во дворе своего дома Андрей постоял в темном закутке за мусорными баками, понаблюдал за подъездом. Тишина стояла пронзительная. Лишь по улице с шумом проносились редкие машины. Слабый свет подъездной лампочки освещал крыльцо.

Несколько машин темнело на парковке. Ни звука, ни движения. Он скинул тесные ботинки, сунул их в мусорный бак и босяком пересек двор, вбежал в подъезд, поднялся по лестнице – подгонял холод ступеней. Выломанная квартирная дверь была только прикрыта на цепочку. Он просунул руку в щель и снял ее, замер, прислушиваясь.

Единственный звук, который он слышал: учащенный стук собственного сердца.

Он осторожно проскользнул по темному коридору, стараясь ничего не задеть. Его дверь была приоткрыта, он проскользнул в нее.

Там было все по-прежнему. Он вздохнул с облегчением. Решил не зажигать свет, сбросил уличную одежду, натянул штаны, висевшие на стуле и, наклонившись, стал на ощупь искать свои тапочки.

И вдруг он услышал чье-то дыхание. Он поспешно выпрямился. И прежде, чем он успел обернуться, железная рука сдавила его плечо, а к кадыку прижалась полоска холодка. Он понял – лезвие ножа. Сильный запах мужского одеколона ударил в ноздри. «Как я его сразу не почувствовал?» – мелькнула запоздавшая мысль.

– Не трепыхайся, – прошипел басистый голос за спиной. – И ничего плохого тебе не будет. Отдашь картину.

Андрей хотел бы кивнуть, но мешало лезвие. От страха у него онемели руки и ноги.

–Ну? – потребовал голос за спиной.

–Свет зажгите, – хриплым шепотом попросил он.

Холодок лезвия соскользнул с шеи. Вспыхнула настольная лампа. Он обернулся. Перед ним стоял тот самый громила, который приходил в позапрошлую ночь. Огромная мрачная, с неподвижным взглядом физиономия, бесформенная туша. В руках у него был нож. Но его неподвижный взгляд пугал не меньше ножа.

–Картину, – спокойно повторил бандит и засунул руку за пазуху. Андрей шарахнулся. Но тот достал пачку долларов, потом еще одну.

–Столько хватит. Давай картину! и разойдемся по-хорошему.

Часть 27

Алексей Нилов

Нет такого закона,

который удовлетворил бы всех.

Катон

– Свет в комнате зажгли, – шепнул дремавшему Нилову лейтенант.– Только включили.

– Пошли,– скомандовал Нилов, стряхивая с себя дремоту.

Они бегом бросились в подъезд и поднялись по лестнице. Остановились у двери квартиры, она была приоткрытая.

Из-под двери комнаты Нарышкина выбивалась полоска света. Нилов прижался к косяку, а лейтенант, достав оружие, ударом ноги распахнул дверь,

В комнате было двое: разыскиваемый парень и громила Антиквара.

«Ведь только днем выпустили этого бегемота», – с недоумением отметил Нилов.

Громила с необычайной для его комплекции прытью рванулся к парню. Расчет его был понятен – хотел взять его в заложники. Волков оказался проворней, он толкнул парня на пол и выбил ногой нож из руки громилы.

Злобная гримаса исказила его флегматичную физиономию. Он сунул руку в карман. Но лейтенант, крякнув, руками и головой толкнул его, и они со страшным грохотом рухнули на пол, увлекая за собой скатерть со стола. Посуда, стоявшая на ней, посыпалась им на головы. За стеной вскрикнула и запричитала соседка.

Нилов понимал, что силы не равны – надо помогать лейтенанту.

Но парень однажды уже оставил их в дураках. Поэтому он сначала вытащил наручники и приковал несопротивляющегося парня в спинке кровати, прислушиваясь к кряхтению и постаныванию у стола.

И бросился на помощь Волкову. Его красное от натуги лицо красноречиво говорило о том, что его дело неважно. Нилов резко вывернул руку навалившему на него громиле. Тот злобно запыхтел, но сопротивляться перестал. Нилов и его приковал к батарее. Волков торопливо хватал воздух ртом, потирая горло.

На вопросительный взгляд Нилова, он кивнул: мол, я в порядке.

– Сегодня один пришел? – спросил Нилов у громилы, вытаскивая из его карманов телефон и пистолет.

Тот молчал и сопел.

– Гражданин Игнатов, – сказал Нилова. – Ваше дело плохо. Теперь посадим вас!

Громила засопел чаще.

–Антиквар прислал? – спросил Нилов.

Громила молчал и сопел.

–Будешь за чужие грехи отдуваться? – усмехнулся Нилов. – Ты что святой?

Сопение стало еще громче.

– Мы всё знаем. Антиквар прислал тебя забрать картину, украденную из музея, у этого фигуранта уголовного дела. Так?

Громила перестал сопеть и чуть заметно кивнул головой.

–Ясно. И ты пытался выкупить у него картину? – он показала на зеленые пачки, лежащие на столе.

Громила снова кивнул.

– И где она? – стараясь скрыть волнение, спросил Алексей. Громила пожал плечами.

– Где похищенная вами картина? – Нилов повернулся к парню.

–Какая картина? Вы с ума все посходили? Какая картина? Нет у меня никакой картины, – закричал тот истерически.– Отстаньте все от меня.

– Не надо закатывать истерику. Разберемся, – устало сказал Нилов.

Он вызвал оперативную машину, и на ней отправил громилу в отделение. А парня он приковал к себе наручниками и повел к машине, стоявшей в засаде.

Нилов больше ни о чем его не спрашивал.

Он знал по опыту, что чем неопределенней положение, в котором оказался подозреваемый, тем сильнее он нервничает и быстрее теряет самообладание. «Созревает», так сказать.

Парень больше не возмущался, ни о чем не спрашивал, а безропотно подчинялся ему.

Волков сел за руль.

Они поехали по безлюдному ночному городу. Нилов боковым зрением наблюдал за парнем. Тот словно оцепенел – взгляд застыл на одной точке. Он не возмущался, не кричал о своей невиновности, но на вопрос о судьбе картины демонстрировал недоумение. Нилов решил не форсировать события.

Так же как добрые друзья, утомленные совместной тяжелой работой, они молча поднялись в отдел. Нилов разделся, повесил куртку, принес чайник, заварил три стакана чая. Волков вытянулся на стареньком диванчике в углу и задремал. Нилов достал протокол, ручку. Диктофон. Все это спокойно размеренно, стараясь скрыть волнение.

Сел за стол и, наконец, взглянул парню в глаза. Тот отвел взгляд.

– Надеюсь, узнал меня? Немецкий турист, любитель русского искусства – старший оперуполномоченный Алексей Нилов. Так что в кафешке мы отдыхали за государственный счет. То, что ты украл картина с выставки, знаем, как видишь, и мы, и бандиты. Второй раз тебя от них спасаем. Так что ты наш должник. Теперь давай так: рассказываешь, где картина, чистосердечное признание – тебе за это всякие бонусы по закону полагаются, и расходимся. Ночь была тяжелая, всем отдохнуть надо.

Парень молчал, опустив глаз

– Ты что оглох? – сыронизировал Нилов.

Тот не отвечал.

– Онемел? – иронически спросил Нилов. Парень опустил голову, но ничего не сказал.

– Может, от страха с ним что-то случилось?? Смотри, лейтенант, – усмехнулся он.– У нас конкурс молчунов начинается. Сейчас определим победителя.

Нилов пододвинул протокол и стал заполнять его, называя фамилию, имя, дату и место рождения Нарышкина. Он хотел показать, что им все о парне известно.

Но тот по-прежнему непробиваемо молчал.

– Где картина?? – жестко спросил Нилов

–Какая картина?? – вдруг визгливо закричал Нарышкин, – Чего вы все пристали? Нет у меня никакой картины.

Следующие полчаса он на все вопросы он отвечал: «Ничего не знаю. Почему все ко мне пристали? ».

Он был испуган, но любой человек, оказавшийся в полиции, не может сохранять полное спокойствие. Нилов немного растерялся. Его расчеты не оправдывались. Парень казался ему слабохарактерным и трусоватым, и он не сомневался, в том, что тот сразу во всем признается. Но тот упрямо все отрицал. А доказать его вину было пока нечем.

Усталость взяла свою, и Нилов вызвал конвоира и отправил парня в камеру.

Лейтенант, понаблюдавший за происходившим, спросил:

–Ну что теперь делать будем?

Нилов догадался, что тот заметил его растерянность.

– Лучший выход из безвыходной ситуации – использовать проверенные схемы. Делаем еще один обыск в его комнате и во всей квартире. Внимательный, предвзятый. Мы должны найти доказательства. И если вдруг! – он подчеркнул это слово – ничего не найдем: ствол на него повесим. И будем дожимать.

Нилов не поехал дома, поспал в кабинете. Утром вызвал оперативную группу, и в десять часов они был в доме Нарышкина. В подъезде старого дома звук шагов нескольких человек гулко рассыпался по огромным лестничным пролетам. И этот звук, непривычный для людей, живущих в тесных новостройках, казалось, предупреждал их о какой-то особой тайне.

Коммуналка, где жил Нарышкин, состояла из трех комнат, огромной кухни, длинного заваленного хламом коридора, ванны и похожего на колодец туалета.

Нилов сказал ребятам, что надо по-новому взглянуть на квартиру с твердым убеждением, что картина спрятана здесь.

Они стали осматривать комнату Нарышкина, а он пошел на кухню. Из первой комнаты выскочила соседка в кокетливо повязанном платочке. Она была рада приходу оперативников: любое событие вносило разнообразие в ее однообразную жизнь. Она словоохотливо отвечала на все вопросы. Молодого соседа своего не хвалила, но и не ругала. Жил незаметно, на обычную молодежь не очень похож, гостей не водил. По вечерам телевизор смотрел. И рассказала меню Нарышкина за последнюю неделю, проявляя удивительную осведомленность о потраченных им деньгах и качестве приготовленной еды.

Появился жилец третьей комнаты – худой желтолицый старичком с въедливым взглядом. Он сходу обругал последними словами всех – и пришедших, и свою соседку. Нарышкина убежденно обвинил в наркомании и сатанизме. Слов таких явно нахватался из «полезных» в этом смысле передач. И поднял страшный крик, когда Нилов начал обыск на кухне. Пришлось ему рассказать об уголовной ответственности за препятствие ведения следствия и об административном наказании за нецензурную лексику.

Старик, злобно бурча, заперся в своей комнате. Нилов вздохнул, представив, сколько будет хлопот, если они решат осмотреть и его комнату.

В огромной кухне с четырехметровым потолком терялись типовые кухонные шкафчики. Все ее углы были заставлены разнообразным хламом. Он взялся пересматривать эти «ценные» предметы: пакеты с банками. «Для закаток», – с готовность комментировала старушка. Мешок старых трикотажных рейтузов – на тряпки. Жестяные банки с неопределенной крупой – «Жалко выбросить». И за всем этим пачку картонок. «Мусор собирать, чтоб новый совочек не пачкать».

Под иронический взгляд лейтенанта Нилов взялся перебирать эти картонки. Две из них явно не принадлежали старушке – это были от обложки от старого календаря, посвященного итальянской живописи. Вдруг Нилова словно током ударило: их размер соответствовал размеру картины. А края были обклеены скотчем, словно они служили упаковкой.

–Эти обложки вы где взяли???

– Да этот Андрюша наш выбросил. Хорошие картонки, ровные я, вот и…..

–Давно выбросил??

– Давненько.

–Вспомните, пожалуйста. Когда?

–Да давненько.

–Месяц, два, год.

–Да недели две будет. Он их у мусорного ведра поставил, а я решила. …

Нилов упаковал их и приказал отвезти их на экспертизу.

Лейтенантик недоумевал: «Да что на них искать?»

–То, чего там быть не должно.

Потом он тоже осмотрел комнату парня. Мрачные темно-зеленые обои. Старинный деревянный шкаф, изъеденный жучком. Были времена, когда-то такая мебель была признаком достатка. В центре комнаты – круглый стол для позабытых уже семейных торжеств. Привести такой в порядок – антикварная вещь большой цены будет. Потертая бархатная скатерть, сорванная с него накануне во время драка, так и лежала на полу, покрытом осколками разбитой посуды. В углу металлическая кровать с шариками – тоже когда-то предмет роскоши, а теперь символ остановившегося времени. Все это напоминало искусственно составленный интерьер – иллюстрацию другой эпохи.

– Очень странная комната для двадцатитрехлетнего парня, – озвучил общее впечатление Волков.

Если бы не валявшиеся у двери кроссовки, джинсы, брошенные на стул, да миска с засохшими макаронами, могло показаться, что последние лет пятьдесят комната была необитаема.

В старом книжном шкафу стояли альбомы по искусству, хорошо знакомые Нилову: у него были такие же. То, что на них не было следов пыли, говорило о том, что парень периодически их перелистывал.

Нилов под все такие же недоуменные взгляды своих коллег взялся перекладывать их. В одном из альбомов была единственная закладка. Нилов кивком головы подозвал лейтенанта и, как фокусник, ловким движением открыл книгу. Тот даже ойкнул от неожиданности, так хорошо было знакомо им всем это изображение – два лица, женское, полное скорби, и мужское, полное покоя.

–Ну вот, – улыбнулся Нилов. – У нас есть повод для обстоятельного разговора.

Нилов отправил сотрудников по домам, да и сам решил поехать поспать, потому что от усталости начала кружиться голова. А Нарышкин пусть дозревает в камере. И если очень попросить, можно будет получить результаты экспертизы быстрее, к первому допросу. Теперь Алексей был уверен в том, что он на правильном пути. Еще немного терпения и удачи.

Утром следующего дня, едва Алексей вошел в свой кабинет, как зазвонил телефон. Это был главный эксперт Анатолий Дукалис. Его басистый голос с нотками постоянного раздражения легко было узнать.

Все коллеги говорили о нем дружно: «Какой тяжелый человек!!!».

Но также дружно старались отдать именно ему вещдоки на экспертизу. Дотошный и въедливый, он никогда не ошибался, или о его ошибках уже никто не помнил. И найденные им доказательства были часто решающими в раскрытии немалого количества глухарей.

Он был похож на выходца из старой, еще дореволюционной гвардии экспертов – людей, которые ради доказательства истины и торжества справедливости готовы были совершать чудеса.

У Дукалиса было необычное прозвище – Бертильон. Только отличники юрфака помнили, что Альфонс Бертильон был создателем, канувшей в небытие системы идентификации преступников по частям тела.

Его фотография – человека с мрачным взглядом и карикатурно торчащими усами – стояла на рабочем столе Дукалиса. Коллеги, кто с иронией, кто с удивлением подсмеивались над этой малопонятной странностью. У Дукалиса была милая жена и дочки-близняшки, очень похожие на него круглыми мордашками. Вот их бы фотографии украсили его стол.

Однажды Нилов, засидевшись в его кабинете в ожидании результатов экспертизы, спросил Анатолия, почему он держит у себя на столе это странное фото.

– А что ты знаешь об этом человеке? – спросил он, взяв в руки фотографию Бертильона.

–Ну, он пытался распознавать преступников по длине носа, что-то вроде этого? – ответил Нилов.

Дукалис снисходительно усмехнулся.

– Что-то вроде… Не это главное. Его жизнь учит меня никогда не отчаиваться и всегда стоять на своем, вопреки мнению других и обстоятельств.

И он с увлечением стал рассказывать.

Альфонс Бертильон был сыном и внуком выдающихся ученых. Отец его был математиком, а дед антропологом. И могло показаться, что на нем природа решила отдохнуть. Мрачный, замкнутый, нелюдимый мальчик был изгнан из трех школ за неуспеваемость. С трудом получил образование. Но из-за своего тяжелого характера не смог работать даже домашним учителем. Мрачный молодой человек, он ни у кого не вызывал симпатии.

Отец с трудом устроил его на жалкую должность писаря в полицейский участок, где он заполнял сотни карточек с описание внешности преступников.

Более скучной и монотонной работы невозможно было представить. И бессмысленной. Чтобы найти описание подозреваемого, надо было каждый раз пересматривать тысячи карточек.

Бертильон, внук антрополога, знал об особенностях строения человеческого тела. И у него появилась идея: измерять части тела преступников и по этим измерениям систематизировать картотеку.

Со своей обычной мрачной угрюмостью, веселя весь полицейский участок, он стал измерять носы и уши преступников, сначала на их портретах. Потом стал снимать мерки с арестантов. Бертильон был лишен красноречия, но обладал главным качеством для успеха – непоколебимым упорством. С помощью подруги, тихой, подслеповатой учительницы, он составлял картотеку арестованных преступников по своей системе.

Только такой человек, как он, смог вынести бесконечные насмешки и не отказаться от своей затеи. Он написал доклад о своем методе и отнес префекту Парижской полиции. Никакого ответа. Префект сменился, он отнес свой доклад новому – результат тот же. Наконец, третий префект, раздраженный его настойчивостью, вызвал его к себе, высмеял его эксперименты и пригрозил увольнением.

Отец Альфонса, узнав об этом, забеспокоился. Перспектива снова искать работу для сына-неудачника ему не улыбалась. Он потребовал доклад сына, прочел его. И стал единомышленником сыном.

Отец тяжело болел и знал, что дни его сочтены. Он решил потратить оставшееся у него время, чтобы помочь сыну. У него были знакомства среди влиятельных политиков, он обратился к одному из них, и тот пообещал дать юноше шанс проверить свою теорию.

Начальство дало ему три месяца, чтобы он мог доказать эффективность своего метода. За такой короткий срок один и тот же преступник должен совершить преступление два раза и оба раза попасться – шансов не так много.

Но Бертильон, все также молчаливый и мрачный, согласился на эти условия и продолжал свои измерения. Ему дали помощников, но толку от них не было. Они не подходили к делу с необходимой точностью и смеялись над тем, что делали.

За два с половиной месяца никто не был опознан. Оставалось две недели до конца условленного срока. Бертильон, вероятно, готовился к поражению.

За неделю до конца испытаний к нему подвели какого-то воришку, который назвался Дюпоном. Сделав несколько обычных измерений, Бертильон взялся за свою картотеку. И сказал преступнику: «Два месяца назад вы называли себя Мартином».

Несколько секунд напряженной тишины. И Мартин-Дюпон истерически закричал: «Ну и прекрасно, это был я…»

Альфонс Бертильон оставил отчет о результате эксперимента и отправился к своей подруге с радостным известием. Отец успел порадоваться победе сына.

Французская полиция приняла систему Бертильона как официальный метод опознания преступников. На фотографии на столе Дукалиса он был снят на фоне своей знаменитой картотеки. Но…

В далеких Аргентине стали использовать другой способ опознания людей, более простой и надежный, – по отпечаткам пальцев.

Но судьба, столь нещадно терзавшая Альфонса Бертильона, сделала ему щедрый подарок. Несмотря на то, что метод дактилоскопии стремительно завоевывала мир, парижская полиция сохранила бертильонаж, как официальный метод идентификации преступников, до смерти его создателя. Он ушел в мир иной, так и не узнав, что и его идея, и его с таким старанием собранная картотека вскоре стали любопытными, но бесполезными артефактами.

– Его судьба, – закончил рассказ Дукалис, – убедила меня: ты можешь быть прав, даже если в это никто не верит. Нельзя сомневаться в себе. Поэтому я бываю так невыносимо упрям.

В тяжелые минуты сомнений Нилов тоже вспоминал фотографию мрачного человека на столе эксперта.

В это столь важное для Нилова утро Дукалис как всегда был неприветлив. Спросил, не здороваясь: «Картонки твои по картине проходят?»

–Да, да, – поторопился заверить Нилов.– Толенька, накопай хоть что-нибудь. Я думаю, между этими картонками, возможно, прятали картину, но как доказать?

– Перезвоню через час.

Самое тяжелое в жизни – ждать и догонять. Нилов целый час с нетерпением смотрел на телефон. Это был бесконечный час. Наконец в трубке раздался знакомый голос.

–Прятали картину между ними, сможешь доказать. Результаты перешлю к концу дня.

У Нилова бешено заколотилось сердце. Первым его порывом было вызвать на допрос Нарышкина и нажать на него. Но он одумался. Опыт учит, что импульсивные позывы хороши только в любовных делах, да и то если не собираешься делать предложение руки и сердце. Для начала надо внимательно прочитать экспертизу. Разработать сценарий допроса и шокировать подозреваемого своей информированность: мол, мы знаем все или почти все. И даже мысли умеем читать.

Нилов взглянул на репродукцию и, пользуясь тем, что он один в кабинете, кивнул им и сказал: «Скоро, теперь скоро, потерпите еще немного».

Часть 28

Андрей Нарышкин

Несвободный человек

всегда идеализирует свою неволю.

Б. Пастернак

Душная и грязная камера, пропитанная страхом, злобой и отчаяньем сотен побывавших в ней людей, показалась Андрею самым тоскливым местом из тех, где ему довелось побывать за его, не слишком долгую жизнь.

Что же теперь ему делать? Твердить по-прежнему, что он ни в чем не виноват и ничего не знает о картине? Но его бегство – это косвенное признание вины. Но и в краже ему сознаваться нельзя, ведь он получит немалый срок и будет гнить вот в такой тюрьме.

Он вспомнил все, что читал и слышал о тюремных нравах и содрогнулся. С его бесхарактерностью, безволием, без поддержки с воли ему будет уготована участь самая жалкая.

Тревожные мысли не дали ему заснуть первую ночь в камере и становились навязчивее из-за жесткости деревянной шконки.

К утру он решил, что будет категорически отрицать вину, картину они не найдут. Пока … А без нее, что они могут доказать. Ну накричат, дадут по морде, погрозят пистолетом, подержат в камере… Какие у них там есть приемы? А его дело все отрицать – идти в несознанку или как это у них называется?

Следователь, судя по поведению, человек интеллигентный. Пытать не должен. Андрей еще раз огляделся. Грязно, холодно, щербатые доски, но ведь здесь он в безопасности. И накормят чем-нибудь. И, главное, здесь он может не бояться бандитов.

Часть 29

Алексей Нилов

Одно сегодня стоит двух завтра.

Ф. Рузвельт

Алексей подготовился к допросу Нарышкина. В рукаве у него был припрятан эффектный и, как он рассчитывал, убойный козырь: эксперт-волшебник обнаружил на картонках, найденных на кухне Нарышкина, несколько крошечных волоконец, и, не мог скрыть удивления, сообщая Нилову, что им не менее трехсот лет. Теперь Нилов точно знал: картина у парня была.

В квартире ее не нашли, хотя, не смотря на бурный протест пьяного соседа, осмотрели все очень внимательно. Обошли чердак, спускались в подвал.

Последний месяц Алексей жил тайной надеждой, что, как только он найдет картину, жизнь его изменится к лучшему: чувство выполненного долга принесет долгожданный душевный покой. Да и он просто выспится, наконец.

Он рассчитывал добиться результата на первом же допросе. Парень испуган, растерян. Надо убедить его, что его спасение в чистосердечном признании.

Утром Нарышкина привели в его кабинет.

Нилов немного подержал его у двери, не предлагая сесть. И лишь, когда парень стал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, указал ему на стул, стоявший напротив лампы. Это классический способ дезориентации допрашиваемого – свет в глаза. Так он не видит лица следователя и не может понять по выражению его лица, правильно он отвечает.

Максимально выдерживая паузу, Нилов рассчитывал, что парень начнет-таки суетиться, задавать вопросы, но тот молчал. Тогда он тоже молча выложил перед Нарышкиным на стол документы с результатами экспертизы волокон на картонках. По опыту Нилов знал, что вид официальных бумаг обычно пугает подозреваемого.

– Прочтите эти документы, – Нилов пододвинул протоколы Нарышкину.

– Зачем?? – спросил тот.

– От того, что здесь написано, зависит ваша судьба. Вот результаты экспертизы: на картонных обложках, найденных в вашей квартире, обнаружены волокна холста, сделанного в 17 веке. Как вы можете это объяснить?

Парень посмотрел на пододвинутые к нему бумаги и больше глаз не поднимал. Он ссутулился и молчал.

– Я задал вам вопрос, – повысил голос Нилов.– Неужели вы не понимаете, то ваше молчание – это фактическое признание своей вины?

–Я ничего об этом не знаю, – забормотал Нарышкин. – Я в коммуналке живу. К дяде Юре кто только не ходит. Пьянчуги, бродяги, воры, они везде в доме лазят, меня не один раз обкрадывали…

– Ваша соседка дала показания, что этими картонками пользовались только вы.

– Она врет или путает, старуха бестолковая.

– Ну, а вы можете дать какое-то объяснение тому факту, что в вашем доме находилась картина семнадцатого века.

–-Я ничего не знаю. Вы не имеете права держать меня, у вас нет доказательств, – в голосе парня вдруг зазвучали истерические нотки.

–Вы глухой? – Нилов старался сдержать нарастающее раздражение. – В этих документах – доказательства.

– Я ничего не знаю. Я не обязан ничего знать, – плачущим голосом запричитал Нарышкин.

–Прочтите документы.

– Не буду, – упрямо буркнул парень.

Такой ответ был неожиданностью для Нилова: обычно люди, оказавшиеся по ту сторону его стола, с жадностью хватали все предлагаемые бумаги, в надежде выискать в них свое оправдание или, на худой конец, спасительную лазейку. Но отказ знакомиться с документами вообще – с таким он столкнулся впервые.

Тогда Нилов выложил на стол альбом с репродукциями из квартиры Нарышкина, раскрыл его на заложенной странице.

–Это мы нашли в вашей комнате.

–Ну и что? – тот пожал плечами. – Что преступного-то?

– Именно эта картина была похищена в день посещения вами выставки.

–Ну, я слышал, что она похищена и глянул, как она выглядит. Вам бы не было любопытно?

Парень по-прежнему не поднимал ни на кого глаз, но в его позе почувствовалась такая непробиваемость, что Нилов растерялся. Он поднялся и стал ходить по кабинету под пристальным выжидающим взглядом Волкова, который попросил разрешения остаться в кабинете, чтобы поучиться искусству ведения допроса.

Нилов считал, что умеет это делать. Закоренелых преступников он умело ошарашивал неоспоримыми уликами, настойчивостью преодолевал упорство безвольных подозреваемых. Но сейчас он не знал, как действовать.

Если бы он не беспокоился за состояние картины, то просто бы назвал этому типу статью и срок, который ему полагается. И отправил бы еще на несколько дней в камеру – дозревать.

Но он хотел найти картину как можно быстрей. А если она уже уничтожена??

И вдруг почувствовал себя беспомощным перед этим парнем, взявшим их в заложники. Почему он не может справиться с таким странным, безвольным типом. Обида и раздражение заполнили душу. Кровь резко прилила к лицу. Сердце лихорадочно забилось. Сказалось все: неудовлетворенность собой, накопившаяся за последние недели в его душе, и нежелание выглядеть беспомощно в присутствии лейтенанта.

Нилов отшвырнул стул, шагнул к парню, рванул его за ворот, стащил со стула, прижал к стене, кулаком поднял ему подбородок и наконец-то, увидел его глаза. В них был страх.

– Картина где? Слышишь, сволочь? Где, говори сейчас же? Ты сгноил их в каком-то подвале? Продал кому-нибудь? Ты, подонок, трусливая тварь, сволочь, – он лихорадочно искал в своем небогатом в этом смысле словарной запасе слова, которые в полной мере могли выразить его состояние, – я тебя сейчас здесь по стене размажу. Я тебя…

Парень смотрел на него глазами, полными ужаса.

– Быдло ты. Да как ты смел к ним прикасаться своими ручонками? Говори, где они? Задушу, – шипел он, захлебываясь гневом и все сильнее сжимая пальцы. Лицо парня побагровело, и он лихорадочно задергал головой. Нилов почувствовал, что и сам задыхается. Он боковым зрением видел, как Волков хватает его за плечи, за руки, но не чувствовал его прикосновений.

Он видел только глаза парня, наполненные страхом, слышал лихорадочный стук его сердца под рукой, и с трудом удерживался от нахлынувшего на него животного злобного желания ударить его. Но тут Волков вырвал парня из его рук. Алексей продолжал кричать.

– Ты, сопляк, о них подумал?

Нилов разжал руки и упал на стул. Волков говорил ему что-то быстро и горячо, но из-за шума в голове Алексей ничего не слышал. Он тяжело дышал.

Острая боль сжала сердце. Он, опасаясь повторения приступа гнева, закрыл глаза.

И тут лейтенант издал странный звук. Нилов открыл глаза, тот смотрел на парня, так и оставшегося стоять у стены. Глаза лейтенанта округлились, на губах появилась удивленная усмешка.

Нилов повернулся к Нарышкину. Тот стал раздеваться. Он снял байку, швырнул ее на пол, потом стал стягивать майку с длинными рукавами, в которых запутался. Лейтенант потянулся к телефонной трубке, прошептал Нилову:

« Может, психушку вызвать?».

Но телефонная трубка упала обратно. Под майкой тело парня было плотно обернуто бинтами, и его торс был похож на тело мумии. Он стал ощупывать себя, крутиться, заглядывать через плечо за спину, теребить себя за бока, дергать бинт в разных местах, потом покосился в их сторону и спросил неуверенно.

– Помогите что ли?– Я конец бинта не могу найти, – объяснил парень. – Посмотрите.

Лейтенант стал торопливо поворачивать парня, пока не нашел этот конец. Он потянул его, парень стал крутиться, и бинт разматывался на пол.

С каждый поворотом из-под сматывающихся бинтов появлялся холст. Картина была аккуратно прибинтована у него на грудь, на еще одну майку,

Когда бинты кончились, Алексей бросился к парню и бережно снял картину. Холст хранил тепло парня и форму его тела. Нилов дрожащими от нетерпения руками развернул холст к себе. Это были они.

Мать еще ниже наклонила голову – груз горя был невыносим.

Нилов почувствовал, как у него слабеют ноги. Пережитое за этот час – волнение, гнев и вот теперь совершенно неожиданная радость . Он снова рухнул на стул, не отводя взгляда от картины, лежавшей на столе. Из-за изгиба холста, ему показалось, что человек в терновом венце, приоткрыл глаза и благодарно посмотрел на него.

Он виновато улыбнулся ему в ответ. И тут же еще сильнее закружилась голова, и все поплыло перед глазами, он застонал и торопливо откинулся на спинку стула.

Часть 30

… г. н.э.

но нашли камень отваленным от гроба.

И, войдя, не нашли тело господа Иисуса.

Евангелие от Луки, гл.24

Эту ночь Ученик и его попутчики провели недалеко от склепа Учителя. Завтра они должны были завершить обряд – принести к склепу цветы.

Они развели костер. Его пламя робко освещало скорбную группу: обессилившую мать, лежавшую в объятиях Магдалины, замершего в скорбной позе Иосифа.

Женщины о чем-то тихо перешептывались. До Ученика донеслись их слова. Они строят планы на будущее, говорят о том, что надо будет делать дальше. Но разве есть будущее для кого-нибудь из них теперь?

Иосиф сидел в стороне, он склонил голову на руки, так и уснул. А перед самым рассветом забылись сном и женщины.

Ученик сидел у костра неподвижно, сухими глазами глядя на переливающиеся угли – траурное место смерти огня. Для него кончилось все. Его жизнь потеряла смысл и цель.

За те три года, пока он шел за Учителем, он разучился мыслить и поступать самостоятельно.

Ему остается только одно – остаться рядом с ним: умереть у входа в Его склеп, чтобы быть похороненным у Его ног. Тогда в Судный день они воскреснут вместе. И он снова пойдет за Учителем.

Он огляделся. Женщины застыли в объятиях друг друга. Иосиф свалился на землю, он тяжело вздыхал и стонал во сне.

Завтра он прибавит им забот, когда они найдут его безжизненное тело у склепа. Но кто, как не они, смогут понять, почему он так поступил.

Вчера, уходя из дома доброй женщины, Иосиф попросил у нее нож. Он хотел на всякий случай иметь с собой какой-нибудь инструмент. Она дала ему обычный нож для хлеба и овощей, неказистый, с корявой костяной ручкой и с широким темным лезвием, но достаточно острый. Ученик, заметил, как хозяйка легко разрезала им твердую корку хлеба, готовя для них угощение. Конечно, таким коротким ножом не достанешь до сердца. Но разрезать им вены на руках можно. Он слышал, что это легкая смерть – она походит на сон.

Ученик видел, как Иосиф спрятал нож в свою сумку, теперь валявшуюся у его ног. Стараясь не шуметь, он подошел и пошарил в полуоткрытой сумке. Там лежал кожаный кошель. Почти пустой. Какая-та одежда. А вот и нож, завернутый в тряпицу.

Ученик обвел прощальным взглядом этих людей, ставших за этот день самыми близкими для него, но не такими близкими, каким был Учитель.

Он зашагал по белеющей в полумраке тропинке к склепу. Надо спешить, солнце уже окрасило тревожным красным светом горизонта.

Торжествующая красота восходящего солнца могла заставить его примириться с жизнью. Поэтому он старался не смотреть на восток, где первые красные лучи сменились на празднично-оранжевые.

Он увидел вход в склеп и…остановился замер. Каменная плита, закрывавшая вход в усыпальницу, лежала в стороне, словно была небрежно отброшена чей-то могучей рукой.

Он бросился к склепу – тот был пуст. На каменное ложе валялась плащаница, скомканная как ненужная одежда.

Он, изумленный, огляделся. Что могло случилось? Тело похитили фарисеи, чтобы надругаться над ним? Нет, нет!Они бы не осмелился прийти сюда в шабат.

Может быть, другие ученики пришли сюда? Но как они могли узнать об этом месте??

Это могли сделали римляне. Но зачем?? Может быть, так распорядился Пилат, который с явным нежеланием посылал Учителя на казнь.

Но на песке, у самого склепа, (Магдалина подмела песок у входа, после того как они установили камень) не было видно никаких следов, которые говорили бы о том, что сюда приходило люди. Ведь нужны были несколько человек, чтобы отодвинуть неподъемную плиту.

Ответ пришел, как озарение: Учитель воскрес. Конечно! Ведь и не могло быть иначе!!

Учитель говорил об этом, надо было просто это услышать.

А он, ничтожный, слабый человек, посмел сомневаться в Нем. Ученик бросился по тропинке, надеясь догнать Его. Но никого не увидел.

Как жаль!!! Они, наверно, разминулись совсем немного. Сколько бы он мог сейчас сказать Учителю, после пережитого озарения. Нет, нет, его слова, его чувства – это не главное.

Он сел на землю: он дрожал от сильного волнения. Надо собраться с мыслями и силами, чтобы вернуться к своим попутчикам и рассказать о случившемся. Как они обрадуются!!

И тут он услышал женский возглас, к нему от склепа шла Магдалина. Ее лицо сияло. Они обнялись и зарыдали от радости.

Часть 31

Алексей Нилов

Прежде чем искать выход

необходимо войти.

А.Багдасарян

Отдав картину, Нарышкин сел писать явку с повинной. Он так и не сказал ни слова и покорно выполнял все, что ему говорил лейтенант. Ручка быстро бегала по бумаге, и в этой торопливости чувствовалось облегчение.

Лейтенантик разложил на столе холст. Надев перчатки для сбора улик, он стал внимательно рассматривать картину, потом попробовал расправить ее. Нилов жестом остановил его.

– Лучше не трогай! Мы с тобой не специалисты!

Ему самому так хотелось прикоснуться к картине, побыть с ними наедине, но кабинет заполнили люди.

Коллеги суетились вокруг картины с сияющими лицами, обсуждали возможные поощрения и награды. Прикидывали размер премии.

Появился улыбающийся Мухоморов. Он пожал всем руки, даже Нарышкина добродушно похлопал по плечу.

Мухоморов позвонил директору музея и полчаса выслушивал ее благодарности. Потом сообщил о радостном событии мэру города. И с сияющим от удовольствия лицом подмигнул собравшимся.

Позвонили в немецкий культурный центр, там обрадовались меньше других, но сказали, что сейчас же выезжают за картиной.

Нилов стало грустно. Скоро картину заберут, и он уже не сможет остаться ними наедине. А он хотел бы прикоснуться к холсту, ведь он заслужил это право Провел бы рукой по плечу страдающей матери, чтобы облегчить ее боль. …. И вот это мгновение было бы для него настоящей наградой. Но теперь он видел картину только через спины, толпящихся у стола людей.

Приехали немецкие представители. Нарышкина увели. Он закончил писать признание и с полным равнодушием наблюдал за суетой вокруг картины. Казалось, что он к происходящему не имело никакого отношения.

Немецкие сотрудники говорили между собой, и только один Нилов понял, что они расстроены состояние картины. Но по-русски вежливо поблагодарили всех, пожали руки ему и Волкову.

Потом началась возня с документами, картину стали подготавливать к транспортировке. Все вдруг стали говорить полушепотом, словно у постели больного. С предосторожностями закрепили холст на особом планшете и хотели уложить его в бокс. Но, наверно, Нилов с такой откровенной тоской смотрел на картину, что немецкий чиновник, заметив это, предложил ему сфотографироваться с ней.

Нилов взял в руки планшет и бросил прощальный взгляд на них. Лицо человек в терновом венке стало спокойнее – страдание и боль отступили.

Коллеги окружили Нилова. Немцы сделали несколько снимков и пообещали всем прислать фото. И Нилов с грустью подумал, что этот снимок повесят над своим рабочим столом все, кто сфотографировался.

Немцы уехали, картину увезли, и недолгий праздник закончился. Ребята стали расходиться: на столах лежали незаконеченные дела. Вызвали группу – поножовщина в неблагополучной квартире. Жизнь продолжалась.

Лейтенантик дождался, пока кабинет опустел и заговорщеским полушепотом стал делиться впечатлениями.

– Как вы этого Парня раскололи!! Я не сразу понял, что вы нарочно так кричали. Брали на испуг, да? Так убедительно! Я думал, вы его по стенке размажете, хватка у вас мертвая была. Он сразу сломался. Эффектная тактика! Респект!!!

Нилов оставлял эти похвалы без комментариев.

– Только я одного не понял: о ком это вы все время кричали – они, они. Кто эти они, перед которыми парень был виноват?

Нилов устало улыбнулся и потрепал коллегу по плечу.

– Главное,что он это понял.

Он чувствовал себя настолько уставшим, опустошенным, что отказался после работы идти со всеми отмечать победу. Ему хотелось побыть одному, напиться горячего чая, лечь на диван, вытянуть ноги и взять альбом с любимыми картинам.

Он чуть не заснул, пока доехал домой. От слабости, казалось, отнимаются руки, он долго гремел ключами, открывая дверь. К нему вышла Лиза. Она плакала и, видимо, давно – красный нос распух, глаза стали щелками. Она бросилась к нему на шею и зарыдала. “Ну вот, – раздраженно подумал он, – Что еще за несчастье случилось? И порадоваться не успел.”

– Ну что еще???– пробиваясь сквозь пелену усталости, спросил он.

– У нас будет ребенок. Мне сегодня сказали, точно будет, – Лиза уже улыбалась, глотая слезы.

– Ну вот и слава Богу, – пробормотал Нилов, – Слава Богу. Чего же ты плачешь? Как раз вовремя.

Content

Михаил Русов
Спасти Спасителя