Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир

Вулканы, любовь и прочие бедствия

Можно сказать, что зона плавления в мантии, где образуется раскаленная лава, — это своего рода сердце Исландии.

Фрейстейн Сигмундссон, Магнус Туми Гвюдмундссон, Сигурд Стейнторссон. Внутреннее строение вулканов. Вулканические катастрофы

Explosives have nothing compared to these sparks

So let’s fall apart

And then lie with me, breathing in the den of the dark

It’s firesmoke

Kae Tempest

Основные действующие лица

АННА АРНАРДОТТИР, профессор вулканологии, глава Геологического института.

КРИСТИНН ФЬЯЛАР ЭРВАРССОН, ее супруг, налоговый юрист.

ЭРН ЭГМЮНД КРИСТИНССОН, их сын, 23 года, работает на алюминиевом заводе.

САЛКА СНАЙФРИД КРИСТИНСДОТТИР, их дочь, 8 лет.

ТОУМАС АДЛЕР, фотограф.

ЭРН ЭГМЮНДССОН, отец Анны, геолог, ныне покойный.

ГУДРУН ОЛЬГА ЙАФЕТСДОТТИР, мать Анны, переводчица и поэт.

АУСТРИД ЛИНД, дизайнер интерьера.

ЭЛИСАБЕТ КОБЕР, геофизик, председатель правления Геологического института.

ЙОУХАННЕС РУРИКССОН, вулканолог из Геологического института.

ЭЙРИК СТЕЙНАРССОН, геолог из Геологического института.

ЮЛИУС ОУСКАРССОН, профессиональный директор сейсмологической службы Метеорологического центра Исландии.

ХАЛЛЬДОУРА РЁГНВАЛЬДСДОТТИР, метеоролог из Метеорологического центра Исландии.

МИЛАН ПЕТРОВИЧ, главный полицейский чин службы гражданской обороны.

РАГНАР СВЕЙНБЬЁРНССОН, начальник полиции Исландии.

СИГРИД МАРЬЯ ВИДАРСДОТТИР, исполнительный директор Союза туроператоров.

СТЕФАУН РУНАР ЙОУХАНССОН, начальник офиса Министерства юстиции.

УЛЬВАР АУСБЬЯРНАРСОН, специалист по технике из Центра исследований энергетики Исландии.

ОУФЕЙГ КУЛЬД, начальник Пограничной службы.

ОУЛЁВ ИНГИМАРСДОТТТИР, директор по безопасности ISAVIA.

Так все и завершается.

Вокруг меня земля, все ее века, четыре с половиной миллиарда лет. Тяжесть ее давит на меня, недвижимая и безжалостная — бьющееся огневое сердце. Законы природы, которые никого не щадят; начало и конец жизни. Я отдана ей во власть: насекомое в ее бархатно-мягкой темной ладони.

Пытаюсь двинуть головой, но она — ни с места; открываю и закрываю глаза, полные мрака. Лучше держать их закрытыми. Сосредоточиться на этом.

Гнать мысли прочь.

Не думать, что я умерла, что быть мертвой — вот так.

Несмотря ни на что, это не столь бредовый вывод. Он освобождает меня от принятия решений: я избавлена от необходимости пересматривать собственные поступки. И больше не будет бессонных ночей, слез, больше не будет сожаления.

Ничего — и никогда.

Из земли ты вышел и в землю отыдеши… Но разум наотрез не хочет сдаваться. Он продолжает свою маниакальную болтовню о конце света, проецирует изображения падающих в черные провалы домов, которые слегка покачиваются на краю, прежде чем медленно завалиться на бок и с тяжким вздохом погрузиться в горячую лаву. Мебель, картины, фотоальбомы, фортепиано, микроволновки — все слизывает этот черный язык, высовывающийся из огненной пасти, расстилающийся по земле и уничтожающий все на своем пути; воспоминания, прикосновения, детские рисунки и тщательно пропылесосенные ковры — нет ничего, что не покорилось бы его ненасытному аппетиту и не исчезло во мраке.

Красиво, правда?

Твой голос звучит у меня в голове, словно ты совсем рядом; лицо лучится ребячьим восторгом. Ты улыбаешься мне. Глаза смеются; мой разум знает, что это обман, ты не здесь, но сердце начинает петь от радости и тотчас дает трещину: я все-таки знала любовь.

Прекрати же, говорю я самой себе, прекрати вспоминать, помнить и тосковать. Не дыши так часто, не трать кислород, его мало осталось; женщина, будь благоразумна. Давай, homo sapiens, примени свой хваленый разум — какая от него сейчас польза тебе, зверю, называющему себя человеком разумным, венцом творения? Вот ты лежишь в позе эмбриона — червь во чреве земли, мышь, укрытая мхом; твой мозг-переросток распирает от воспоминаний и фактов и сожаления, формул и добавочных параграфов, информации и снов, и ты в гордыне своей возомнила, что можешь отличить их друг от друга, расставить все в мире по местам с помощью знания. А оказалась даже не способной понять собственное сердце! Его простые законы, которые каждому должны быть известны.

Вот как это заканчивается — а началось не здесь.

Началось все прошлой зимой. Помнишь?

Хребет Рейкьянес

63°48´56´´ с. ш.

22°42′15´´ з.д.

Рейкьянес уникален на земном шаре по многим причинам. Он образует самый длинный непрерывный поперечный хребет Срединно-Атлантического хребта, а также является самым длинным поперечным хребтом, расположенным не под прямым углом к направлению континентального дрифта. Имеет протяженность 900 км на юг от Рейкьянеса до поперечной зоны разлома, около 56,5 градуса северной широты.

Подводные горы на хребте Рейкьянес встречаются чаще, чем в других местах Срединно-Атлантического хребта.

Аурманн Хёскульдссон, Эйнар Кьяртанссон, Ауртни Тоур Вьестейнссон, Сигурд Стейнторссон, Одд Сигурдссон. Сейсмическая активность в океане. Вулканы Исландии

Павана на смерть инфанты

(Полугодом ранее)

Северный магнитный полюс очень капризен. Он изменчив, то и дело смещается, в отличие от устойчивого южного собрата, гуляет под земной корой в вечном поиске своего места, не в силах ничего поделать со своей бродяжьей натурой. Тянет за собой стрелки компасов, путешествуя от островов Нунавут в Канаде и на восток от географического Северного полюса. По всей видимости, он навострился в Сибирь, но непонятно, что он там забыл.

Мысль об этом загадочном путешествии магнитного полюса посещает меня спросонья; я лежу с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и думаю об этой тяжелой подспудной волне в земных глубинах, о мантии, ворочающейся под земной корой, словно спящий дракон или мой муж, который мычит во сне рядом со мной, переворачивается на другой бок, вытягивает руку и касается моего плеча. Скоро зазвонят будильники, и хотя мои глаза закрыты, я могу отсчитать секунды до тех пор, когда из его телефона раздастся звук арфы, а через три минуты из моего — сирена тревоги, достаточно громкая, чтоб пробудить мертвецов в Судный день и меня в понедельник утром. Обычно я сплю крепко, набираюсь сил по ночам, но сегодня просыпаюсь рано от тревожного сна о магнитном полюсе, расплавленном железе в ядре земного шара, которое не дает ему покоя, беспрерывно толкая на восток. Иногда эти загадочные перемещения в недрах Земли беспокоят меня во сне: мантийный плюм, бьющая под землей струя, которой придает импульс раскаленное добела ядро. Он обретается там, в подсознании, где уже давно обосновался.

Папа не рассказывал мне на ночь сказок: мол, и без них в мире вздора хватает, а читал мне книги по геологии, астрономии и магнитологии. Он лежал рядом со мной в моей маленькой кроватке, зачитывал и объяснял, рисовал геологические слои и эллипсы, изображения Земли в разрезе, приводил основополагающие доказательства происхождения Вселенной. От него пахло табачным дымом трубки, его большие очки были в разводах, а сам он — более старым и седым, чем другие папы, но он был центром моего существования. Когда в 1980 году извергалась Гекла, я так боялась за него, что думала, мое пятилетнее сердечко не выдержит. Но он все-таки вернулся домой, усталый, довольный, с песком в волосах, и подарил мне кусочек лавы.

«Смотри, карапузик: вот наша Земля, совсем новенькая», — сказал папа, вручая его, словно нечто хрупкое и бесконечно драгоценное. Я едва осмеливалась прикоснуться; мне казалось, он до сих пор раскален или просто нагрелся в папиных больших руках: красновато-фиолетовый, размером с булочку, шероховатый и на удивление легкий. Он оставил на моей ладони острые песчинки; я растерла крошки и слизала их, пока папа не видит. На вкус они были как кровь.

А сейчас звонит первый будильник, мой муж переворачивается на другой бок, вытягивает руку и выключает булькающий звук арфы. Я лежу под одеялом с закрытыми глазами, пытаясь растянуть три минуты, прежде чем мой телефон врубит тревожную сирену.

Мы лежим бок о бок, не открывая глаз, и притворяемся спящими. Я знаю, что он не спит, и он знает, что я проснулась: после десятка лет в браке такое чувствуешь сразу. Но бывают вещи и похуже, чем просто лежать рядом и делать вид, будто спишь.

Затем он садится, потягивается и зевает, вылезает из-под одеяла, открывает двери и выходит в коридор, топая пятками по выбеленным дубовым половицам, — и как только походка может быть такой знакомой?

Я не размыкаю глаз, пока не раздается звук струи в туалете; даю им привыкнуть к темноте, а потом вытягиваю руку, беру с ночного столика телефон и выключаю его, когда будильник уже вот-вот готов зазвонить, в 7:00. Сегодня 4 марта. Прогноз погоды: ветер северо-восточный, 8–13 метров в секунду, ясно, местами небольшая облачность, но к середине дня у южного побережья ожидается сильная облачность, возможен снегопад, температура около нуля. Если мы хотим что-нибудь рассмотреть, надо вылететь до полудня. В море у Рейкьянеса продолжаются подземные толчки, приборы Метеорологического центра зафиксировали ночью несколько толчков силой более пяти баллов, в шести километрах к востоко-северо-востоку от острова Эльдей.

А в остальном это совершенно обычное утро понедельника, я принимаю душ, открываю дверь в комнату Салки: «Просыпайся, карапуз!» «Эрн, вставай!» — кричу я, громко стуча в дверь; тяну за ручку, но мой сын заперся. Стучу снова: ему к восьми надо быть в литейном цеху. За дверью никаких признаков жизни, а ведь он уже взрослый, ему хорошо за двадцать, пора бы уже научиться отвечать за себя.

Мы с мужем движемся по дому, не пересекаясь, словно планеты по разным орбитам; без слов делим утренние домашние обязанности. Когда я спускаюсь вниз, чтобы выжать апельсиновый сок и взять мюсли и простоквашу, он уже включил кофеварку и развешивает белье; я собираю еду; мы по очереди зовем детей, поднимаем их с постели.

Самое что ни на есть обычное утро понедельника; на кухне бормочет радио, я прислушиваюсь, когда в половине восьмого выходит краткий выпуск новостей, но в нем не упоминается о подземных толчках близ Рейкьянеса. Сейчас это не новости, а будничное явление. Выпуск новостей закончился, следующий в восемь часов, короткая пауза, а затем фортепианная музыка, щемящее шествие звуков: «Павана на смерть инфанты». Ласково, печально и бесконечно красиво, поэма скорби по умершему ребенку; я закрываю глаза, невыразимая красота захлестывает меня, останавливая все утренние дела.

Муж спускается на кухню, ставит в кофеварку капсулу и нажимает на кнопку, — изящную музыку заглушает грохот.

— Что? — спрашивает он, увидев мое лицо. — Что я сделал? Что не так?

— Да ничего, — отвечаю я, отводя глаза.

— Послушай-ка, — говорит он со смехом. — Да ты плачешь? Из-за радио? Да что с тобой стряслось?

Я лишь мотаю головой. Муж обнимает меня, и я чувствую: он меня любит. Мы с ним женаты уже более двадцати лет.

Он целует меня и кричит детям: «Пока!» Близится день расплаты для страны, день сдачи налоговых деклараций, и ему нужно рано прийти на работу, чтоб помогать своим клиентам задокументировать имущество и доходы. «Аудит — это искусство сказочника», — говорит он иногда, и это удачная тема, она всегда вызывает смех на застольях. В эти дни он сочиняет сказки для госбюджета с утра до поздней ночи.

Я снова колочу в дверь к Эрну: ей-богу, сейчас за ней слышится недовольная возня. Когда я спускаюсь на кухню, Салка уже сидит за столом, сонная и растрепанная, в желтом летнем платье и колготках.

— Доброе утро, карапузик, — говорю я, наливая ей ложку рыбьего жира, — оденься-ка потеплее, на улице очень холодно.

— А мне не холодно, мне хотится быть в платье, — отвечает она, проглатывает рыбий жир и поскорее запивает его апельсиновым соком.

— Не «хотится», а «хочется», — поправляю я. — А одеваться не по погоде неразумно. Как мы называем тех, кто ведет себя неразумно?

— Дураки, — бормочет она.

— А мы с тобой дураки?

— Нет, мама. Но только мне не холодно, — отвечает Салка, выливает в тарелку молоко, высыпает мюсли, отсчитывает девять ягодок черники, как всегда, а потом складывает их по одной себе в рот, сосредоточенно наморщив переносицу. Ей восемь лет, для своего возраста она мала, она как будто тщательно играет роль захудалого последыша и не желает расти.

Из коридора доносятся тяжелые шаги. Это притопывает Эрн, щурит глаза, смотрит на часы на кухне и ругается. Он уже в рабочей одежде, ярко-голубой с оранжевым комбинезон с желтыми светоотражателями поперек груди; темная шевелюра не чесана, на верхней губе щетина.

— Доброе утро, ваша светлость. Неслыханное дело — вы встали! Не желаете ли завтрак, не нужно ли вам побриться?

Чувствую, как из меня рвется наружу убойное желание контролировать каждый его шаг, и не успеваю обуздать этот порыв. Эрн мотает головой: времени нет, и так опаздывает. Он возвышается надо мной — мой красивый сын; из чувства долга целует меня в щеку, отбирает у меня чашку с кофе и делает внушительный глоток, обжигается, снова ругается, кладет свою лапищу на голову сестричке и ерошит темные кудряшки: «Пока, карапузик!» — и вот его уже и след простыл.

— Береги себя! — кричу я в закрывающуюся дверь. Старенький «форд» с кашлем заводится, с улицы доносится шум мотора, затем становится все тише и исчезает.

— Поторапливайся, — говорю я Салке. — А крыс твоих покормить не надо?

— Это не крысы. Они называются дегу.

— Дегу — крысы с кисточкой на хвосте; покорми их перед выходом.

— Мама, мне хотится кошку.

— Не «хотится», а «хочется». А как ты думаешь, что твои крысы на это скажут?

— Ну, я буду за ними как следует ухаживать.

— Родная, у тебя же на кошек аллергия. И тебе надо научиться самой заботиться о своих дегу, быть за них ответственной. Давай, поторапливайся! Ты взяла телефон, ключи, ингалятор?

Я ополаскиваю тарелки и стаканы и ставлю их в посудомоечную машину, провожу тряпкой по столу, придвигаю к нему стулья. Причесываю Салку, пока она чистит зубы, прикалываю хвостик на макушке маленькой заколкой, чтобы он не падал на лицо; наши взгляды встречаются в зеркале, сливаясь в тонкой теплой улыбке. Она прислоняется ко мне и сладко зевает. У меня в горле снова рождается плач: ума не приложу, что со мной такое.

— Ну, карапузик, — говорю я, хлопая ее по плечу, — давай, беги, не трать время на ерунду.

Через десять минут «мерседес» выезжает из отапливаемого гаража. Времени едва хватит на то, чтобы подвезти Салку до школы, но все равно я это сделаю, пусть даже попаду в утреннюю пробку по пути в западную часть города, в университет. Наш дом не очень удачно расположен с транспортной точки зрения, такова цена за то, чтобы жить у озера, с лесом на заднем дворе и с видом на бесконечные горы полуострова Рейкьянес. В наш сад тянутся лесные растения: мох, шикша, тимьян, фиалки, отдельные побеги куропаточьей травы. Сейчас они все спят под снегом, фары нашей машины освещают холодным светом твердые сугробы, но они все там: ждут весны, обхватив корнями камни.

Он был так рад, когда отыскал этот дом. Сказал: «Для тебя».

«Вот еще, — ответила я. — Не надо. Тут все слишком большое и шикарное».

Но он твердо стоял на своем: «Единственный правильный дом, который идеально подходит для лучшего в стране геолога».

«Не говори ерунду», — возражала я, но в конце концов уступила. Меня соблазняла возможность поселиться у этого озера, в окружении синих гор — памятников давно потухшим вулканам. Здесь я могла бы жить в свое удовольствие, и работать, и отдыхать: этот ландшафт вдохновлял бы меня постоянно.

Он был прав: дом мне в радость, я довольна нашим бытом, хотя никогда и не думала, что мы будем жить именно так. Как богачи. Дом удобно обустроен: на верхнем этаже — светлые комнаты, из которых открывается вид на все стороны, на нижнем — тихие спальни, укрытые зеленью. Когда мы вернулись домой из-за границы после учебы, то жили в папиной квартире в западном районе, и я представляла себе, что после рождения Салки немного расширим наше пространство; может быть, найдем место для небольшого кабинета, но не воображала себе подобного дворца, да еще в таком районе, удаленной части света, на окраине моего сознания[1]. Если бы он нашел нам жилье в Австралии, я бы и то удивилась меньше.

Любимый мой муж!

И вот — мы здесь, в этом районе со всеми его достоинствами и недостатками. Дочь выбирается из машины перед шкалой и вливается в толпу таких же детей из горных районов столичного региона, устремляющуюся в двери; все они выросли в безопасности и (относительном) довольстве, ездят за границу, у них есть айфон и новое пальто каждую осень, перед просторными особняками — по три машины и родители, которые снимают с грохочущих сепараторов рыночной экономики густые сливки, правда, пожалуй, пьют чересчур много вина и порой повышают голос во хмелю. Но не в нашем доме. У нас все нормально.

«Пока, мама», — произносит она, не оборачиваясь, и я еду дальше в теплую мглу, настраиваю радио на музыкальный канал «Рондо» и слушаю Брамса, пытаюсь сосредоточиться на сегодняшней задаче: подводных толчках, но мысли бродят где-то далеко. На дороге в центр города — длинная вереница красных задних фар, движение необыкновенно медленное, но сердиться на пробки бессмысленно: глупо тратить свою энергию. Более того: в растягивающемся по утрам за рулем времени я нахожу удовольствие, мне нравится уютный шум мотора и качество звука мощных аудиоколонок. Все работает как надо, показатели и цифры на элегантной приборной панели в полном порядке, и кофе в термосе приятно пахнет. Мой взгляд блуждает по соседним машинам. Вот эта, сбоку, полна клубов пара от электронной сигареты, и водитель жадно присосался к своему вейпу. Женщина в машине перед ним склонилась над телефоном и не следит за дорогой, забывает, что надо быть начеку и нажимать на газ, чтобы подвинуть машину на три-четыре метра вперед; в очереди за ней ощущается раздражение, и машина вейпера — словно голова очень сердитого дракона, который вот-вот извергнет на переднюю машину огонь и погибель. Может быть, эти люди скрывают какие-нибудь страшные тайны, может, у них вся жизнь летит под откос. Возможно, вейперу нельзя встречаться со своими детьми, а женщина с телефоном пишет юристу, который ведет дело о разводе. Или его ждет тюремный приговор за ужасное преступление, а ей предстоит умереть от рака. Люди могут бороться с самыми немыслимыми вещами, но по ним это не заметно, и при этом они продолжают ездить на работу, покупать продукты, чистить зубы, хотя для них было бы логичнее целый день задыхаться от страха, скорчившись в кровати.

Я качаю головой, удивляясь самой себе, и переключаю с Брамса на новости. Это просто-напросто плохие водители! Воображать себе всякий вздор — это не похоже на меня, я придерживаюсь фактов. Впрочем, и среди них вздора хватает.

У нас под ногами бьется огневое сердце

Исландский плюм — это мантийный плюм под островом Исландия, поставляющий горячее вещество из земных недр к поверхности. Этот поток ослабляет земную кору и подготавливает разъединение литосферных плит.

Джиллиан Р. Фулджер. Плиты против плюмов: геологическая полемика. 2010

Хребет Рейкьянес трясется уже три недели. Конечно, он всегда был в движении, с тех самых пор, как земная кора начала расползаться 66 миллионов лет назад и Норвегия с Гренландией стали медленно отплывать друг от друга в разные стороны. Что само по себе не новость. Но в последние дни толчки возле острова Эльдей усилились, а эпицентр сдвинулся ближе к земле. Эта не та ситуация, чтобы начать беспокоиться; мои коллеги по-прежнему заняты своими делами, копошатся в бумагах и глядят на экраны компьютеров за своими рабочими столами, стоят в буфете и обсуждают происходящее за чашкой кофе, переминаются с ноги на ногу, повторяют «гм» и «ну-ну», а в воздухе разлита серьезность ожидания. Они замолкают, увидев меня, им всем хочется в вертолет, но в этот раз там только два места.

Йоуханнес Рурикссон прислоняется к потертому дверному косяку, пристально смотрит на меня из-под седеющих бровей: «Стало быть, ты летишь, малышка Анна. Вот уж неймется тебе! Хребет трясется, как всегда. Как в прошлом году, и в позапрошлом, и до того. Это ни фига не значит!»

Остальные молчат. Старикан возносит над нами голову и широкие плечи, скрещивает на груди мускулистые руки в потертом свитере, жует свою никотиновую жвачку и сердито смотрит на меня. Я встречаю его взгляд и поднимаю брови: слетать и разведать обстановку не помешает.

— Это истерия, и больше ничего. Вроде того, что у вас с Торбьёрном было. По-моему, вам лучше полетать над Баурдарбунгой, проверить котловины в Ватнайёкюдле. Вот что я думаю.

Он, как и я, прекрасно знает, что сейчас с Баурдарбунгой ничего не происходит, но дерзит, словно подросток, хотя ему уже вот-вот стукнет шестьдесят. У меня с ним бывали серьезные разговоры из-за его перепалок с коллегами-женщинами и опасного поведения в зоне извержений, и он всегда выкручивался, лишь однажды схлопотав замечание — когда попал на первые полосы зарубежных СМИ во время извержения на Холухрёйне. Тогда он вскочил на каменную плиту, плывшую по потоку раскаленной магмы, и стал позировать и усмехаться в объективы фотоаппаратов, точно адский серфер.

— Может, по-твоему, это и истерия, — отвечаю я, — но, сколько себя помню, геология основывается не на твоих взглядах, а на измерениях и научном наблюдении.

— Надо же снизить степень неопределенности, там же абсолютно ни фига не происходит. Как и в Гриндавике.

Я подхожу к нему, скрещиваю руки, смотрю ему прямо в глаза:

— Йоуи, ты у нас такой чувствительный! Наверно, Метеоцентру надо вырубить все свои сейсмографы, а вместо них подключить тебя.

Наши взгляды встречаются, коллеги наблюдают за нами и ждут, что произойдет. Потом он опускает глаза и ухмыляется, приглаживает седые волосы:

— Фру, вы очень бодры в этот ранний час.

— Ты, как и я, знаешь, насколько неточными бывают данные, когда толчки происходят в море; может быть, у нас тут под боком произойдет подводное извержение, а мы и не узнаем. Оттого, что мы туда слетаем, ведь не убудет? Но ты, конечно, лучше сам бы слетал, для верности.

Председатель правления Геологического института высовывается из своего кабинета и ждет, чем окончится этот небольшой поединок, и просит меня к себе на пару слов. У Элисабет Кобер волосы мышиного цвета, слегка растрепанные, на светло-розовом свитере спереди — кофейное пятно.

— Не дразни мальчиков, Анна, ты же знаешь, они тебя боятся, — говорит она, уставившись близорукими глазами на таблицу подземных толчков на сайте Метеоцентра, вертясь и ерзая на стуле. Все горизонтальные поверхности в ее кабинете завалены книгами, картами и документами, заставлены кофейными чашками, цветочными вазами и камешками: этот кавардак — прямое продолжение ее неупорядоченной и одаренной личности.

— Ты правда думаешь что-нибудь увидеть? Может, не стоит лететь? Там же сейчас такое творится — не припомню ничего подобного. Не надо вам туда.

— Там, скорее всего, ничего особенного нет, но взглянуть не помешает. Такое поведение необычно, и мы знаем, что на хребте всякое возможно, — отвечаю я, глядя по сторонам и морщась. — Вот честное слово, Эбба, не пора ли тебе прибраться? Как тут вообще хоть что-то отыскать?

— Ну не надо! У меня четкая система, я знаю, что где лежит. С хребтом же в любой момент способно начаться, да и на Рейкьянесе, на полуострове, тоже, если на то пошло.

— Спокойно. Не будем торопить события. Для начала слетаем туда. А там видно будет.

Она кивает:

— С тобой полетит малыш Эйрик да из прессы кто-нибудь присоседится. Как обычно, «РУВ»[2], им съемка с воздуха нужна, затем Второй канал и «Моргюнбладид»[3], с ними еще какой-то фотограф, не знаю кто, имя у него иностранное.

Так его растак, Эбба, это же научный полет! Я мотаю головой: ну нельзя же! Этот народ протиснется вперед, чтобы занять место у окна, а тебе ничего не будет видно, и какой тогда прок от затеи!

— Анна, нам необходимо проявлять гибкость, — вздыхает она и смотрит на меня просящим взглядом. — Пойми это, наконец. Очень важно умаслить СМИ, заполучить их к себе в союзники.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она вытягивает руку, чтобы остановить меня.

— Нет, тут речь не только о финансировании, о связях с общественностью. Еще важно выстроить доверительные отношения с народом, чтобы все видели, чем мы занимаемся, и в критический миг верили исходящей от нас информации. Ты — наше лицо, тебе и говорить с журналистами.

— Вот еще, нянчиться, — вздыхаю я, — у меня нет времени объяснять им элементарные вещи. Я просто хочу спокойно делать свою работу.

Она посылает мне одну из своих редкостных робких улыбок, провожает меня из кабинета и на прощание похлопывает по плечу.

— Удачной поездки, всего хорошего. Будь с ними полюбезнее. И надеюсь, вы там ничегошеньки не увидите.

Наверное, для нас с Эйриком было бы быстрее дойти до аэродрома пешком, но на улице холодно, и я предлагаю подбросить его на машине. Он — некрасивый, но очень умный юноша с густой копной волос на большой угловатой голове; его маниакальный интерес к средневековому слою Рейкьянеса позволил по-новому взглянуть на извержения тринадцатого века. По дороге он подбегает к автомату с закусками, покупает шоколадное молоко и сэндвич с креветками в упаковке, которую открывает, как только садится в идеально чистый джип. Я пристально смотрю на него, и он останавливается, а потом закрывает упаковку с обиженным видом.

Журналисты пришли раньше нас, узнаю телевизионных операторов и фотографа из газеты, все они люди бывалые; бледная неуверенная девушка представляется как журналистка Центрального телевидения. Мы уже сели в вертолет и пристегнулись — и тут опрометью подбегает пятый человек с сумкой для фотоаппаратуры на плече; запыхавшись, карабкается на сиденье с улыбкой до ушей и надевает на всклокоченную шевелюру наушники; судя по всему, ему не стыдно за то, что он явился в последнюю секунду перед отлетом.

Раньше я его никогда не видела, он смотрит на меня, по-прежнему улыбаясь, губы шевелятся, и глаза смеются; зубы белые, ровные, он небрит. Не слышу, что он говорит, грохот двигателей заглушает его слова, но он меня раздражает: такой непунктуальный и самодовольный; его присутствие мешает, оно бестактно, вносит беспокойство. Я не отвечаю на его улыбку и сосредоточиваюсь на предстоящих задачах.

Вертолет поднимается и берет курс на запад-юго-запад, над полуостровом Рейкьянес, по направлению к Эльдею. Уже рассвело, и земля пустынна, пустошь вокруг столицы разворачивается перед взором, словно иллюстрация к исторической геологии. Я стряхиваю с себя раздражение, включаю микрофон, поворачиваюсь к пассажирам и посылаю им улыбку, говорящую о желании сотрудничества.

— Стоит ли мне сейчас утомлять вас лекциями по геологии?

Они усердно кивают, и я начинаю сыпать фактами, рассказывать, как Рейкьянес сформировался из отложений на стыке литосферных плит на Атлантическом хребте, как песчаниковые горы вознесли свои горбы под толщей ледника в ледниковый период и как потекла лава самых больших лавовых полей после того, как ледники отступили и земля начала подниматься.

— Этот полуостров — самая молодая часть Исландии, — говорю я. — Люди были очевидцами того, как текла лава, которая сейчас укрывает многие из полей. Большое — между горами Блауфёдль и Хейдмёрком — называется Хусфелльсбрюни[4]: лава там полилась в тысячном году. Значительная часть лавового поля вот здесь, в Хабнарфьордюре[5], намного моложе, например, на лавовом поле Капеллюхрёйн, вот этом язычке, который тянется до Стрёймсвика, лава протекла в тысяча сто пятьдесят первом году. Очевидно, она пролилась на церковь, что и отражено в названии лавового поля.

Человек, прибежавший последним, что-то говорит, но его не слышно; он теребит настройки наушников, пока ему наконец не удается включить микрофон.

— Вся эта лава изверглась из одного и того же вулкана?

— Нет, — отвечаю я. — На этом полуострове нет одного главного вулкана — вроде Геклы, или Катлы, или Эрайвайёкюдля. Извержения происходят в системе трещин, которая тянется с мыса Рейкьянес через Свартсенги, Фаградальсфьядль, Крисувик и горы Бреннистейнсфьёдль. Гору Хейнгидль иногда тоже относят к полуострову Рейкьянес, но это сам по себе главный вулкан и имеет мало отношения к ней. Серии извержений здесь могут продолжаться много десятилетий и перемещаться между системами. В последний раз, когда Рейкьянесская система извергалась, в тринадцатом веке, выбросы продолжались тридцать лет. Разумеется, с перерывами.

— Извержение длиной в тридцать лет? Вот это было нечто!

— Точных описаний нет, но, судя по всему, серьезной опасности для людей это не представляло. Это были лавовые извержения не слишком сильные, которые появлялись и исчезали, постоянно давая о себе знать в новых местах. Такие извержения у нас называют «огнями». В летописях описано значительное выпадение пепла, то, как разверзались пропасти, как земля трескалась, ландшафт менялся. Много десятилетий после окончания извержения в тех местах плохо росла трава. Мой коллега Эйрик расскажет вам лучше; все это можно прочитать по геологическим слоям.

Я вынимаю из рюкзака потертый листок в пластиковом конверте и подаю его сидящим сзади. Бледная девушка с Центрального телевидения берет его, тщательно рассматривает, фотографирует на телефон и передает фотографу.

— Веселая тут была жизнь в тринадцатом веке, — продолжаю я. — Десять извержений за тридцать лет! По местным топонимам видно, что все это веселье наблюдали люди. Вот прямо под нами внизу Хауибрюни[6], а направо — Брюни[7]. И здесь повсюду есть холмы с такими названиями, как Оубреннисхоульм или Оубриннисхоул[8],— в тех местах, где лава окружала холмы и возвышенности ландшафта. И легко увидеть границы, где новая лава натекала на старую, снова и снова, и так сложились геологические слои полуострова Рейкьянес.

Бледная журналистка включает микрофон:

— Почему же столицу построили здесь, если люди знали про все эти извержения?

Я улыбаюсь ей.

— А просто о них забыли. Они случились так давно, много веков назад, задолго до того, как старые поселки стали городом, а мы начали строить дома на лавовых полях. История людей движется быстрее, чем история земли, и память у нас короткая. Тысяча лет — тридцать людских поколений, а для геологии это всего лишь миг. Как один день.

Она таращит на меня глаза:

— А это не опасно?

— Опасно? Да все опасно! Вероятность погибнуть в автокатастрофе или свернуть себе шею гораздо выше, чем угодить в извергающуюся лаву. И едва ли сейсмическая активность на полуострове представляет большую угрозу. Скорее всего, она доставит неудобства, в основном из-за движения земной коры: покрытие на шоссе растрескается, водохранилища придут в негодность, линии электропередачи оборвутся и тому подобное. Если мы собираемся обосноваться здесь, нам придется с этим считаться. Ведь живем мы на горячем участке, над плавильником в магме, где образуется лава. А иначе нас бы тут не было и эта страна бы не существовала. У нас под ногами бьется огневое сердце — оно часть нашей жизни.

— Как увлекательно! — говорит опоздавший. Его глаза сверкают. — Эта неистовая творящая сила, которая дает о себе знать снова и снова и формирует землю. Одновременно создание и разрушение. Наверное, работать с этим умопомрачительно!

Я вежливо улыбаюсь, не отпуская микрофон.

— Ученые всегда должны придерживаться фактов и научных выводов. У нас нет времени ни на увлечение, ни на умопомрачение.

Он усмехается так, что сверкают белые зубы.

— Мать-природа, детка. Ей наплевать на научные выводы, она сама — одно сплошное умопомрачение.

Я качаю головой и сосредоточиваюсь на ландшафте под нами. Вот ведь придурок!

Мы пролетаем над морем, над островами Эльдей и Гейрфюгласкер. Вертолет почти касается поверхности воды, волны разбегаются от взмахов лопастей. Никакой странной активности мы не замечаем, ни пузырьков воздуха, ни изменения цвета, никаких признаков того, что под водой происходит что-нибудь необычное, разворачиваемся и снова летим над лавовыми полями, молча смотрим на город, который приближается на головокружительной скорости.

Через три дня к югу от мыса Рейкьянес лопается земная кора, открывается трещина на дне моря прямо возле бухты Кедлингарбаус, с жуткими взрывами, столб дыма возносится на много километров в небо, и на Кеблавик низвергаются тысячи кубометров шлака и пепла.

За двенадцать минут до этого я просыпаюсь от звонка своего телефона. Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, о чем сообщение Метеоцентра, переварить информацию о том, что вот-вот начнется.

Одно сплошное умопомрачение, детка!

Извержения на полуострове Рейкьянес в историческое время

Год

Место

Тип

1926

Эльдей

подводное

1884

Эльдей

подводное

1879

Гейрфюгласкер

подводное

1783

шхера Эльдейярбоди

подводное

1583

хребет Рейкьянес

подводное

1422

хребет Рейкьянес

подводное

1340

хребет Рейкьянес

подводное

1325

Трётладингья

трещинное

1210–1240

«Рейкьянесские огни» 10 лавовых полей

подводное, разрывное, трещинное

1200

Бреннистейнсфьёдль

трещинное

1151–1188

«Крисувикские огни» 5 лавовых полей

трещинное

950–1000

«Крещенские огни» (Бреннистейнсфьёдль) 6 лавовых полей

трещинное

Пояснительная статья I

Гекла 1947

Как показывает опыт, известные вулканы могут «подать голос» когда угодно, и по отношению к ним нам следует проявлять бдительность.

Паутль Эйнарссон. Вулканы Исландии: наблюдение, предупреждения, результаты и прогнозы. Рождественская лекция Физического общества Исландии в Университете Исландии 19 декабря 2019

Гекла — это горный хребет, рассеченный вдоль вулканической трещиной, главный вулкан одноименной вулканической системы на крайнем западе восточного вулканического пояса. Горделивая царица исландских гор; принцесса-дева; драконица, стерегущая плодородные долины Южной Исландии; вход в преисподнюю. Всё — Гекла, но к тому же она и пласты лавы, отложившейся на высоту 1500 метров во время извержений за последние семь тысяч лет.

А еще это геологическая загадка. Мы посвятили в общей сложности не один век рабочих часов попыткам разрешить ее, отыскать ту самую таинственную магматическую камеру, которая может скрываться в недрах земли, даже на глубине двадцати километров. И почему она не извергалась в этом столетии, хотя прежде разражалась потоками лавы раз в десять лет, прямо по часам? Чего она ждет?

Я изучала ее годами, и меня осенило, что у нас с ней сложная связь. И не только с Геклой — с остальными вулканами страны тоже. Я всегда воспринимала ее как нечто само собой разумеющееся: радостное, смешанное с испугом ожидание при начале извержения; но когда я начала ездить по другим областям мира с вулканической активностью, выяснилось, что эта симпатия к огнедышащим горам уникальна. Действующие вулканы в других уголках мира — угроза, чудовища. Филиппинцы и индонезийцы боятся вулканов, ненавидят их, а исландцы именами самых опасных огнедышащих гор называют своих детей, словно в честь любимых темпераментных родственников. Никто никогда не давал ребенку имя Тамбора или Кракатау, а в Исландии на каждом шагу попадаются маленькие Геклы да Катлы.

У моего отца есть теория: такова наша доля — основаться на суровой и красивой земле, а потому нам нужно быть этого достойными. Жить в такой жуткой обстановке — задача под силу не каждому, а значит, на нашем народе лежала обязанность взрастить плеяду сильных геологов, чтобы в этой стране можно было селиться. Когда Катла изверглась в 1918 году, у исландцев вообще ни одного геолога не было.

«Позор в национальном масштабе! — сказал он, качая головой. — Вместо ученых мы тогда воспитывали одних поэтов да пасторов. Изучением этого громадного извержения занимались лишь зарубежные специалисты, а им не хватало связи с нашей страной, с ее историей. Этот огонь не горел у них в крови», — он нахмурил брови и стал выбивать свою трубку, словно она была битком набита иностранцами.

Научное общество Исландии основано в том же — 1918-м — году, в том числе для того, чтобы исправить этот недостаток, и когда в 1938-м при извержении на Скейдарау с ледника хлынула вода, устроили так, что лишь исландские ученые приняли участие в первом разведочном полете над ледником Ватнайёкюдль, чтобы осмотреть каверны к северу от Гримсвётн. Правда, летчик был наполовину датчанин, к тому же освоил специальность у нацистов, но хорошее и полезное может прийти откуда угодно, подмигнул мне папа. Затем он умолк, и лицо у него стало грустное и торжественное: ведь в том самолете находился и покойный Стейнтоур. Девять лет спустя он погиб при извержении Геклы — единственный геолог-исландец, лишившийся жизни во время исследований, он пал смертью храбрых во имя исландской геологии. Когда это произошло, папа учился за границей, но он не забывал, хранил газетную вырезку, словно реликвию, и порой разрешал мне посмотреть.

ТРАГИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ произошел на лавовом поле у Геклы в минувшее воскресенье: Стейнтоур Сигурдссон, магистр, погиб из-за того, что на него упала большая глыба лавы, вылетевшая из лавового потока; смерть наступила мгновенно. Стейнтоур находился там с научно-исследовательской целью и проводил киносъемку близ одного из главных лавовых водопадов, где со склона низвергалась горячая лава. Он стоял рядом с десятиметровым бортом лавового потока, находившегося в движении, и, очевидно, не заметил раскаленный кусок лавы, который обрушился с борта на необыкновенно большой скорости, или ему не хватило времени увернуться. Стейнтоур сразу упал замертво. Глыба лавы ударила ему в грудь, в самое сердце.

«Моргюнбладид». 5 ноября 1947

В детстве я много думала о такой смерти: раскаленная глыба лавы в самое сердце. И представляла себе запылавшее сердце и удивление Стейнтоура, когда оно сгорело дотла.

Когда же начала ездить по миру с лекциями о вулканической активности в Исландии, объяснила себе нашу любовь к извержениям таким образом: исландский народ не наблюдал извержения близ человеческого жилья с выброса Катлы в 1918 году до 1947-го с Геклой. За это время ужасы, которые навлекла на них деятельность огнедышащих гор, прочно забылись. Мы выбились из-под владычества датской короны[9] и на пути к обретению независимости протащили вулканическую активность нашей страны в свое национальное самосознание. Вулканы оказались венцом романтических представлений исландцев о связи народа с его землей, и поэтому, когда недра разверзаются и опаляют остров огнем и пеплом, для нас это всегда национальный праздник. Все садятся в машины и едут, докуда доберутся, чтобы лицезреть захватывающее зрелище, пробираются за заграждения, установленные службой гражданской обороны, рискуют жизнью собственной и близких, лишь бы своими глазами увидеть извержение. Взволнованные журналисты берут интервью у архисерьезных геологов, которые в одночасье из пропыленных научных сотрудников превращаются в пророков и народных героев. Самые креативные рестораторы отвозят богачей на самолете к кратеру и подают им жаренные на подземном огне утиные грудки с шампанским урожая текущего года на белых скатертях, и у гостей на зубах хрустит вулканический пепел.

«Мы радуемся, когда наша земля прирастает, — обычно говорила я с лукавой улыбкой, и на этом месте в зале всегда раздавался смех. — Вот почему Исландии не нужна армия. Нам не надо завоевывать новые земли, наша страна сама по себе увеличивается в размерах».

Сейчас у меня другое мнение.

От последствий «Скафтаурских огней»[10] погибла почти четверть населения страны. С тех пор полностью сменились восемь поколений. Мы — потомки выживших, в генах у нас огонь, пепел и голод. Мы не отвечаем за себя — просто огонь влечет нас, как ночных бабочек.

Мы живем на действующем вулкане

Эксплозивные извержения, которые возникают, когда текущая горячая лава соприкасается с водой, у исландцев называются «разрывными». Один из их видов назван в честь острова Сюртсей и того типа извержения, которое происходило, когда этот остров поднимался из океана. Высокий процент мелких частиц увеличивает приток тепла к столбу извержения, чем обусловливается то, что он поднимается в атмосферу выше обычного. Таким образом, базовая лава, соприкоснувшаяся с водой, легко может образовать насыщенную веществами эруптивную колонну, поднимающуюся на высоту 10–20 км, которая при других условиях могла бы течь в виде лавового потока.

Аурманн Хёскульдссон, Магнус Туми Гвюдмюндссон, Гудрун Ларсен, Торвальд Тоурдарсон. Извержения. Вулканическая опасность

— Как это, черт возьми, возможно?! Что это такое: на аэродроме Кеблавика извержение, а мы ничего не знали заранее?

Начальник полиции Исландии, вероятно, сейчас орет на сотрудников Метеорологического центра, которые несколько недель кряду безрезультатно пытались привлечь его внимание к необычной сейсмической активности на Рейкьянесском мысе. Сейчас он стоит в помещении координационного центра службы гражданской обороны, вертится вокруг своей оси и кричит в сотовый телефон, который держит у лица, а люди, потоком входящие в помещение, смотрят на него с недоумением.

— Знали заранее? А понятие «степень неопределенности» тебе вообще что-нибудь говорит, а?

Хриплый злой голос, раздающийся в телефоне начальника полиции, принадлежит Юлиусу, директору сейсмологической службы Метеорологического центра; ему не смешно. Это ужасно, это удар, что датчики центра не зафиксировали мелкие толчки перед началом извержения, но таково неудобство извержений на океанском дне. А еще — гигантская эруптивная колонна, которая образуется, когда раскаленная лава вырывается из-под земной коры в океан и прокладывает себе путь на поверхность воды, взмывает к небосводу, рассыпает целые грузовики вулканического пепла над Кеблавиком и на неопределенное время перекрывает авиасообщение над этой частью Северной Атлантики. Самолеты, которые не успели повернуть назад, отправлены на аэродромы Акюрейри[11], Эйильсстадира[12], Наука и фарерского Торсхавна, планы тысячи пассажиров и авиакомпаний сорваны; на рубашке начальника полиции под мышками проступили большие пятна: все это так огромно, так ужасно, так неудачно, и все это свалилось на него!

— Здравствуйте, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще.

Это главный начальник службы гражданской обороны, ему надлежит принимать взвешенные решения. Но в данный момент не похоже, что он на это способен: его лоб побагровел, взмок, глаза с отвращением блуждают по экранам на стенах. Кому-нибудь обнять бы его да успокоить: все, мол, в порядке, мы пришли, Научный совет собирается, правление службы спасателей входит в помещение; а вот и Милан, главный полицейский чин гражданской обороны, спокойный, со стрижкой ежиком, и плечи у него такие широкие, что он может удержать на них небосвод. Все будет хорошо.

Мы рассаживаемся за запачканным столом для заседаний, все взъерошенные и взбудораженные; директору по безопасности ISAVIA, кажется, не хватило времени переодеться с утра, но это все частности, она сделала все, что надо: компания отменила полеты из аэропорта Кеблавика, задействовала запасной аэродром, включила контроль вулканического пепла в Лондоне, остановила авиасообщение над Северной Атлантикой. После всей этой суматохи на лице у нее написано недоумение.

— Спасибо всем, что пришли на заседание в это время суток, хотя о нем и было сообщено только что, — говорит Милан, окидывая взглядом разношерстую заспанную компанию. — Мы посчитали необходимым созвать Научный совет из-за извержения вулкана возле Рейкьянеса. Кое-кого все еще нет. Представители Агентства по окружающей среде и Метеорологического центра вот-вот подъедут, кофе уже готовится, думаю, мы можем начать. Анна Арнардоттир из Геологического института Университета Исландии, лучше, если начнете вы, пока мы ждем представителя Метеорологического центра. Что нам известно о происходящем на Рейкьянесе?

— Мне известно не намного больше вашего, — отвечаю я. — Если основываться на тех скудных данных, которые есть в нашем распоряжении, на дне океана, похоже, открылась вулканическая трещина, недалеко от бухты Кедлингарбаус на самом юго-западе Рейкьянеса. Это похоже на типичное разрывное извержение сюртсейского типа — эксплозивное, и эруптивная колонна поднялась на высоту около десяти километров. Мы можем отслеживать его в режиме реального времени метеорадаром на Кеблавикском аэродроме.

— Насколько плохи дела?

— Трудно сказать; это зависит от того, как все будет развиваться. Извержение подводное — во всяком случае, пока, и его продукты попадают на поверхность в виде вулканического пепла. Пеплопады могут стать весьма обильными в Гриндавике и Хабнире[13], вызвать сбои в электроснабжении и доставить существенные неудобства к северу, в городе Кеблавик и в аэропорту. Пепел может привести к гололедице на дорогах на весьма большой территории, но наибольшую опасность, по всей видимости, представляет эруптивная колонна для самолетов.

— Еще рано строить предположения, как все будет развиваться?

— Ну, такие подводные извержения возникают и затухают, но насколько они проявляются над поверхностью моря, бывает по-разному. Этот порыв может длиться несколько часов или дней.

— Порыв?

Милан отвлекается от монитора и вопрошающе смотрит на меня. Голос его звучит чеканно, в остальном же почти не напоминает о его далеком прошлом — службе в югославской военной полиции. Тон спокойный, басовитый, словно мы просто беседуем о погоде: ему приходилось сталкиваться с куда более сложными задачами, чем это извержение.

— Еще рано судить об этом. Подводные извержения, прорывающиеся на поверхность, часто проходят порывами, раз за разом. Например, Сюртсейское извержение длилось с перерывами с тысяча девятьсот шестьдесят третьего по тысяча девятьсот шестьдесят седьмой, три с половиной года. О вулканической активности на океанском дне здесь, у Рейкьянеса, мы знаем меньше, с четырнадцатого века там бывали лишь отдельные мелкие извержения. Последнее произошло в тысяча девятьсот двадцать шестом году, к северо-востоку от Эльдея. Но было недолгим, длилось всего несколько часов. Серьезных извержений в этой части страны, насколько нам известно, не происходило с тринадцатого века. Тот порыв начался на суше, а потом сдвинулся в море.

— И долго он продолжался?

— В целом тридцать лет с перерывами.

— Тридцать лет?

Милан наморщил лоб — первый признак тревоги с момента его прихода сюда.

— Да, «Рейкьянесские огни» длились тридцать лет. Они стали заключительной главой почти трехсотлетнего периода вулканической активности на этом полуострове. Сначала извержение произошло в горах Бреннистейнсфьёдль примерно в тысячном году, затем — «Крисувикские огни» в двенадцатом веке, а затем — «Рейкьянесские огни» с тысяча двести десятого по двести сороковой. Извержения возникали то там, то тут, перемещались из одного роя трещин в другую, с востока на запад по всему острову.

— Простите, сейчас там именно такое происходит? — Оулёв, директор по безопасности ISAVIA, недоверчиво смотрит на меня, словно впервые это слышит.

— Сложно сказать, — отвечаю я. — Активность началась считаные минуты назад, а показаниями очевидцев об извержениях в Средние века мы, конечно же, не располагаем, так что можем только по крупицам собрать данные геологических слоев в этом регионе и сделать выводы, учитывая недавние выбросы в других местах. Но с последнего извержения прошло более восьмисот лет. Ничего исключать нельзя.

— Почему мы услышали об этом только сейчас? — спрашивает она. — Мы вложили много миллиардов в международный аэропорт, позиционировали его на рынке как центр авиасообщения над Северной Атлантикой и только сейчас встаем на ноги после пандемии, а вдруг это извержение продлится без перерыва тридцать лет?

— Все это ясно изложено в отчете о степенях риска, — я начинаю злиться. — Его последнее издание уже три года доступно всем. И должно быть очевидно. Мы живем на вулканически активном острове, где извержения происходят в среднем раз в четыре года. Откуда, по-вашему, взялось лавовое поле, на котором стоит аэропорт?

— Давайте обсудим это потом, — говорит Милан. — Нам необходимо принять меры в соответствии с данной ситуацией и следовать плану действий. Уже отправлены сигналы тревоги, началась эвакуация Хабнира и Гриндавика. Спасательные отряды начали развертывать центры помощи в школах Кеблавика и в Богаре на Васлейсисстрёнде. Пассажиры и туристы могут посидеть в аэропорту несколько часов.

Это собрание предполагалось кратким, строго по делу, но Научный совет следует своим неписаным правилам: каждому надо встать и обозначить точку зрения своей отрасли или учреждения; геофизиков беспокоят движения земной коры, геологи обсуждают изотопы старых лавовых полей в той местности, Морис из Центра энергетики показывает новейшие кадры спутниковой съемки Рейкьянеса, а Бард из Агентства по окружающей среде прогнозирует, что крыши домов на Южных мысах просядут, когда слой пепла на них достигнет 80 см; каждый кубометр пепла весит 600 кг, говорит он, хмуря брови, и даже целую тонну, если пепел намокнет.

Двери с шумом распахиваются, группа репортеров прокладывает себе дорогу мимо кофейного столика в середину помещения. Кинокамеры наперевес, треножники раскрыты, телефоны наголо, вспышки так и щелкают. Милан, не изменившись в лице, встает, чтобы встретить представителей четвертой власти.

— Добрый день, добро пожаловать, — говорит он. — К сожалению, в данный момент у нас мало информации: идет заседание Научного совета, и мы сами едва начали понимать происходящее. Нам известно следующее: рядом с Рейкьянесом, у бухты Кедлингарбаус, в океане началось извержение. Оно относится к малым или средним, но возникла значительная эруптивная колонна, которая может повлечь серьезные последствия для пассажирского авиасообщения. На всех Южных мысах наблюдается большой пеплопад, мы не исключаем опасности загрязнения воздуха вулканическими газами. Приведен в действие план по гражданской обороне, и объявлено чрезвычайное положение в Гриндавике, Рейкьянесбайре и Вогаре. В Гриндавике и Хабнире начата эвакуация, жителей просят обращаться в пункты Красного Креста. Помощь в эвакуации оказывают полиция и спасательные отряды. Все вылеты и приземления на аэродроме Кеблавика в данный момент отменены.

Милан выдает всю эту информацию, словно читает с листа, он базальтовая глыба уравновешенности, сварганил этот лаконичный и ясный отчет у себя в голове из хаоса, царившего на заседании. Журналисты сосредоточенно слушают, направляют на него микрофоны и конспектируют, словно от этого зависит их жизнь. Он предлагает задавать вопросы, вперед выступает серьезный журналист, испытанный рыцарь катастроф, и громко вопрошает:

— Есть ли угроза человеческой жизни?

Я закатываю глаза: что невыносимо в СМИ во время природных катаклизмов, так это их ненасытность катастрофами и трагедиями, потакание самым низменным инстинктам толпы: страху и сентиментальности. Милан не дрогнул.

— Режим ЧС введен с целью спасения человеческих жизней, — отвечает он. — Нам необходимо эвакуировать людей из этой местности, пока мы изучаем обстановку, но ничто не указывает на то, что извержение представляет значительную опасность для людей.

Гомон становится громче, все журналисты спрашивают разом, но их заглушает голос рыцаря катастроф:

— Уже давно говорили, что хребту Рейкьянес пришло время извергаться, разве нельзя было подготовиться получше?

Я поднимаюсь с места и становлюсь рядом с Миланом.

— Вы не так поняли, — говорю я, смотря в упор на журналиста. — Для вулканов не скажешь «пришло время», они часами пользоваться не умеют, а просто-напросто извергаются, если того требует происходящее под земной корой. Иногда это случается с завидной регулярностью, но все равно не поможет нам предсказывать дальнейшие извержения. Иначе работа у нас была бы чересчур легкой.

Рыцарь катастроф следующего вопроса не задает, но бледная девушка — сотрудница Центрального телевидения — тянет тонкую руку. Милан кивает ей.

— Можно ли ожидать дальнейших извержений в этих местах? Насколько я понимаю, в последний раз извержение длилось много десятков лет и в разных местах полуострова?

Она смотрит в блокнот, который держит в руках, а потом снова поднимает глаза.

— Это начало новых «Рейкьянесских огней»?

— Пока рано утверждать, — отвечаю я. — Наша задача здесь и сейчас — принять меры в связи с подводным извержением. Метеорологический центр содержит обширную сеть сейсмографов в данной местности, и мы заранее получаем сведения о сейсмической активности.

— А в этот раз — нет, — парирует журналистка. — Вы получили их только за тринадцать минут до извержения.

— На этот вопрос лучше пусть ответит Метеорологический центр. Предсказывать извержение в океане всегда труднее.

Милан закрывает собрание.

— Вашим контактным лицом будет информационный представитель службы спасателей, запросы на интервью и фотосъемку можно оставить у нее. Что бы ни случилось, важно, чтобы из этих стен исходила только верная и подтвержденная информация. Важно сохранять спокойствие и не провоцировать других на ненужную суету. Это испытание для всех нас.

Мы снова садимся, и журналисты с ропотом размещаются за столом для представителей СМИ. Наконец пришел Юлиус из Метеорологического центра, хмуробородый и мрачный, как грозовая туча, а это означает, что я могу выехать в аэропорт Рейкьявика и подготовить отправку исследовательского самолета, который взлетит до рассвета. Осторожно здороваюсь с ним, он кивает и с грохотом ставит свой рюкзак на письменный стол.

— Деньги, — шипит он. — Вечно у них на уме одни деньги проклятые. Мы клянчили финансирование для улучшения системы сейсмографов на Рейкьянесе с самого начала «порыва», а они умудрились перебрасывать нашу заявку между министерствами до тех пор, пока не случилось то, что случилось; и теперь эта фигня извергается прямо нам в лицо.

— Если б у нас было больше сейсмографов, получили бы мы предупреждение раньше?

— А как по-твоему? Их должно быть в три раза больше, особенно на самом Рейкьянесе. Но это не сочли ни заслуживающим внимания, ни важным…

Он умолкает, затем смотрит мне прямо в глаза, борода на его подбородке подрагивает.

— Представь, если б это произошло чуть позже, часиков в шесть, когда рейсы из Америки заходили на посадку, а? Вот уж было бы здорово отвечать за это — наблюдая, как они падают с неба, словно подстреленные гуси!

— Ну ты что, — утешаю я. — Вы всегда замечали такое заранее, чтобы успеть развернуть их обратно.

— Это ты так считаешь, — отвечает он, плюхаясь на стул. — Ты так считаешь.

Нет никакого «мироздания»

Самолет Пограничной службы TF-Sif Bombardier, не столь маневренный, как вертолеты, до отказа нагружен радарами и тепловизорами для обнаружения извержения и шлейфа от него. А еще на нем гораздо удобнее лететь. Экипаж подготавливает его, а мы с Эйриком и двумя учеными из Метеоцентра пристегиваемся ремнями. Начало светать, но рассвет странный, как на старой фотографии; лучам света не удается толком пробиться с востока, они натыкаются на преграду и ломаются. На западе глубокая-глубокая тихая темнота, которую тревожат лишь отдельные раскаты далекого грома.

Я пью кофе и стискиваю зубы, чтобы никто не слышал, как они стучат, холод, бессонница и тревожные мысли в совокупности взвинчивают меня, тело — дрожащая струна, сознание проснувшееся, ясное; наверное, мы скоро взлетим, мне так не терпится встретить это извержение лицом к лицу.

Дверь пассажирского салона распахивается, и входит Оуфейг, начальник Пограничной службы, малорослый, подвижный и улыбающийся во весь рот — «еще тот живчик», как сказал бы мой отец. Он здоровается с нами:

— Ну, вот и началось. Там сейчас такое творится!

Он смотрит на часы:

— Вы сможете взлететь минут через двадцать, нам надо подождать остальных пассажиров.

— Остальных? — переспрашиваю я. — Кого именно?

— Из правительства, — отвечает он. — И прессу.

Я не верю своим ушам.

— Из правительства? Что вы имеете в виду?

— Поступил запрос из кабинета министров. Члены Совета национальной безопасности желают собственными глазами увидеть извержение. Премьер-министр, министр иностранных дел и министр юстиции. Они вот-вот придут, и репортеры тоже скоро заявятся.

— Вы собираетесь задержать обзорный полет, чтобы набить полный самолет политиков? Вы в своем уме?

Халльдоура из Метеоцентра поддерживает меня:

— Это вопрос безопасности, полет с научной целью. Не свозить ли вам министров отдельным рейсом сегодня, попозже?

Оуфейг выпрямляется. Улыбка на его лице остывает:

— Не забывайте, что Погранслужба распоряжается этим самолетом и вертолетами, которые возят вас в эти ваши полеты с научной целью. Погранслужбой управляю я, а дела ее находятся в ведении министра юстиции. Так что устраивайтесь поудобнее — мы взлетим, только когда я скажу, и сам решу, кого брать в полет. Или кого не брать. Понятно?

Он удаляется прочь и захлопывает за собой дверь, а мы остаемся сидеть, потеряв дар речи, и смотрим друг на друга.

— Несносный мужик! — ворчит Халльдоура.

Я беру телефон и звоню Милану. Он отвечает сразу же, спокойно и сухо.

— Здесь всем заправляет именно он, — подтверждает Милан после моих объяснений. Я не согласна с ним, но не могу ему приказывать. И времени на это сейчас нет: Кеблавик уже весь завалило пеплом.

Он отключается, и мы беспомощно сидим, пока двери не открываются и самолет не заполняется людьми. Министры и их заместители здороваются с нами — возбужденные, одетые в теплые куртки, — все, кроме министра иностранных дел; она напоминает заспанную медведицу с двойным подбородком, одета в толстую шубу, а на голове — меховая шапка. Успела даже накраситься, нанести помаду. Они здороваются и устраиваются на пассажирских сиденьях у окна, а представителям прессы придется довольствоваться местами у прохода.

— Анекдот, да и только! — ворчит Халльдоура; мы горбимся над ноутбуками, пытаясь пропустить пассажиров.

Наконец самолет трогается с места, разгоняется по взлетной полосе и поднимается в воздух. Ученые сидят на передних местах, где обзор лучше всего, мы поворачиваемся к окнам, сотрудники Погранслужбы следят за показаниями измерительных приборов. Начинает рассветать, угольно-серая эруптивная колонна на западе выдается из Рейкьянеса, словно сжатый кулак, направленный в сторону восхода. Вокруг нее пляшут молнии, и мощные раскаты грома колеблют самолет — как будто сшибаются горы, — и мы каждый раз ежимся.

— Оно темного цвета, — замечаю я, и Халльдоура кивает.

Невероятно темное для подводного извержения; цвет указывает на то, что из трещины вытекает много лавы, и она становится пеплом и уносится в атмосферу вместе с белым водяным паром. Это извержение может оказаться более сильным, чем мы думали.

Пассажиры говорят «Вау!» и «Господи!», пока на них не шикает один из телеоператоров: они заглушают окружающие звуки. Самолет мчится по направлению к эруптивной колонне, которая уже выросла в высоту на двенадцать километров. Купол дыма тянется к северу и бросает темные шлейфы пепла на Кеблавик и северную оконечность Южных мысов, там царит полный мрак, пепельная вьюга. Самолет берет курс на юг от эруптивной колонны, темно-серое море кипит и бурлит вокруг извержения, словно гейзер, так удивительно близко от берега.

— Мыс Рейкьянес может подрасти и вытянуться в море, — говорит Халльдоура. — Если только извержение не перейдет на сушу.

Я киваю головой, вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, расстегиваю ремень и перебираюсь к сотрудникам Погранслужбы, склонившимся над инфракрасными камерами и радарами. Вглядываюсь в изображения и пытаюсь определить, идет ли извержение в одном или в нескольких местах на дне моря.

— А ближе не подлететь? — спрашиваю того, кто управляет радаром.

— Вероятно, сможем, — отвечает он. — Полеты запрещены в радиусе десяти миль на высоте двадцати тысяч футов, так что у нас еще несколько миль осталось. Но решаю здесь не я. — Он показывает головой на кабину пилота. — Наверное, он просто робеет подлетать ближе, ведь у него на борту половина правительства.

Чем ближе мы к извержению, тем сильнее трясется самолет, и я снова ковыляю к своему месту и пристегиваюсь ремнем. Точно завороженная, смотрю, как серый столб вырывается из моря прямо в голубые небеса, облака постоянно набухают и лопаются, раскрываются сродни чудовищным цветам, метастазы из пара, газа и пепла. Словно открыли врата ада и зло беспрепятственно устремилось в мироздание, — и вдруг я ощущаю первобытный страх. Испуг оказывается неожиданным для меня самой, надо взять себя в руки и напомнить себе, что нет никакого «мироздания» или «ада». Извержение — не злое, это просто порождение земли, как я сама, как все остальное, оно не лучше и не хуже, просто подчиняется природным законам и происходит самым естественным образом. Сама не понимаю, что на меня нашло; на лицах других ученых отражается лишь сосредоточенность. Пытаюсь стиснуть зубы и отогнать эти нелогичные чувства. Поворачиваюсь, откидываю взглядом пассажиров, которые зачарованно следят за извержением — все, кроме одного. Это фотограф. Он опустил фотоаппарат и смотрит на меня — прямо мне в глаза.

Я ловлю ртом воздух и тороплюсь снова глянуть в иллюминатор. Он заметил, каково мне, прочитал мои чувства. Его глаза сейчас не смеются, они испытующие, внимательные. Я ругаюсь про себя и всматриваюсь в эруптивную колонну, словно клубящиеся тучи что-то мне скажут.

Самолет разворачивается и опять летит к югу от эруптивной колонны, на этот раз чуть ниже и ближе. Пассажиры забеспокоились, министрам явно кажется, что самолет уже подлетел чересчур близко, но цель оправдывает средства, нам удается сделать неплохие снимки извержения. Оно не так близко к берегу, как мы посчитали.

Когда самолет приземляется, направление ветра чуть-чуть меняется, столицу окутывает мгла. Пепел сыплется, словно снегопад из преисподней; все стало серым: дома, машины, деревья. Я изо всех сил стараюсь ненароком не посмотреть на фотографа. Мы закрываем рот и нос платками и воротниками, а затем бежим в ангар, заместитель министра иностранных дел держит над ней зонтик, чтобы защитить дорогие меха, — и мы с Халльдоурой обмениваемся усмешками.

Оуфейг встречает нас с ласковым выражением лица, дает нам на прощание противогазы и просит быть осторожными. Населению велели не выходить из дома и не выпускать детей, но ведь всегда найдется много тех, кто не слышал сообщений или стремится нарушить запрет и выбегает на улицу ради каких-нибудь совершенно бесполезных дел. Автомобили тащатся по темным улицам, фонари — бледные световые пятна в черной метели.

Мои ребята… Где они, где мой муж? Я не думала о них в этой суете, не звонила им. Поспешно выуживаю телефон из кармана. Сеть перегружена, и мне удается дозвониться только с третьей попытки.

— Рад тебя слышать, — говорит Кристинн. — У нас все спокойно. Салка кино смотрит, а Эдди спит. Его попросили прийти на работу к полудню: нужно, чтобы алюминиевый завод не останавливался. А я сегодня дома, слежу за хозяйством и детьми. Ты ведь бережешь себя, да?

— Да, конечно, — отвечаю я. — Это просто работа, мы тут осторожны. Ты окна заклеил?

— Да, заклеил, и даже скотчем, чтобы ни пылинки внутрь не попало. А еще я разговариваю с Салкой, объясняю ей, что это не опасно, просто немного неприятно, когда падает пепел.

— Это очень крипово, — произносит Салка. — Прямо как в той передаче, в «Stranger Things».

— Пепел, он как песок, — говорю я. — Новенький, меленький, свежевыпеченный, с пылу с жару из недр земли. Не успеешь оглянуться — и он исчезнет.

Ее голос слегка дрожит.

— Мама, когда ты вернешься домой? Что ты делаешь?

— Это извержение надо исследовать, чтобы побольше узнать о нашей земле, а еще чтобы полиция и спасатели знали, что им делать.

— Я за тебя боюсь.

— Не говори глупостей, карапузик. Не нужно за меня бояться, — успокаиваю я, заглушая уколы совести: сама помню, как всегда боялась за папу. — Я буду осторожна. А ты обещаешь присматривать за всеми дома? За Эдди, папой и крысами?

— Мама, они не крысы, — прыскает она. — Они называются дегу.

— Но ты за ними присмотришь, да?

— Да. Я люблю тебя, мама.

— Я тоже тебя люблю, моя большая девочка. Будь старательной и благоразумной. Бояться здесь нечего.

* * *

Бояться здесь нечего, в координационном центре работают быстро и слаженно, в эпицентре шторма царит гармония. Милан сидит с краю пульта управления на ветхом офисном стуле, попивает кофе из чашки без ручки и руководит полицией и спасателями с сосредоточенной уравновешенностью. Его босс — начальник полиции, кажется, уже взял свое оружие, переоделся в пиджак с латунными пуговицами, ходит между столами и спрашивает, как продвигаются дела, старается вдохновить людей на великие свершения и создать видимость, что они служат какой-то цели. Увидев нас с Халльдоурой и Эйриком, он оживляется:

— Вот вы наконец! Нам нужно поговорить!

Мы закрываемся в комнате для собраний, чтобы рассмотреть фотоснимки и оценить положение. На Южных мысах пепел оседает целыми сугробами, по всей юго-западной оконечности вызывали спасателей откапывать крыши домов и важные здания, но это не считают причиной для продолжения эвакуации жильцов. Жители Гриндавика недовольны эвакуацией в городе; ветер дул с юга, и при пеплопаде они оказались в лучшем положении, чем хутора на мысу к северу.

Хорошие новости таковы: загрязнения атмосферы газами отмечено не было, сказал Милан. Жителям велели не выходить из дома и законопатить окна и двери, а мы выжидаем. Но нам нужно уже сегодня в полдень провести эвакуацию с аэродрома, перевезти туристов в столицу и найти, где разместить их на ночлег. Эти люди напуганы и голодны, многие плохо понимают английский, a ISAVIA лишь сейчас начала переводить информацию на другие языки.

— И еще будет правильно заметить, что министр юстиции внесла небольшое изменение в организацию службы гражданской обороны, — говорит начальник полиции. — От него только польза, цепочка передачи приказов стала короче.

— Что за изменение? — недоверчиво спрашиваю я.

— Научный совет сменил название, — отвечает он. — Сейчас он называется Совет консультантов по стихийным бедствиям.

— Но почему же?! Научный совет — отличное название.

— Научный совет — это название нового руководящего органа службы гражданской обороны, — продолжает он. — Он будет оценивать ситуацию при стихийных бедствиях вроде этого, исходя из научных знаний и общественной безопасности, и выносить решения о приемлемых мерах.

— Но ведь этим занимался Милан вместе с нами в Научном совете?

— Старый Научный совет, или Совет консультантов, великолепен, — говорит начальник полиции. — В нем собрались умнейшие геологи страны. Но он такой многолюдный и неорганизованный, все без конца разговаривают, спорят, и принятие решений занимает много времени. Никто никогда ни с чем не согласен. Не хватает связующего звена между учеными и сотрудниками службы гражданской обороны — людьми, которые быстро соображают и выносят решения.

— Научный совет всегда был неформальной академической дискуссионной площадкой между научным сообществом и руководством службы гражданской обороны, — уточняю я. — Самые хорошие и правильные рекомендации появляются, когда вместе сходятся ученые разных направлений и у них есть свобода обсуждать проблемы, выдвигать теории и определять общие итоги. Это и есть научный подход.

— Но не всегда есть время на обсуждение, — возражает он. — Например, сегодня утром: почему пришлось тратить время на разговор об изотопах, если надо было проводить эвакуацию в Гриндавике?

— Они могут быть важны, — нерешительно говорит Эйрик. — А петрологов злить нехорошо. Никто не хочет настроить их против себя.

Начальник полиции покачал головой:

— Нам нужно что-то более быстродействующее. Анна, ты назначена в новый Научный совет от университета, Юлиус от Метеоцентра, а мы с Миланом отсюда. Начнем там.

— На самом деле вы просто упраздняете Научный совет, — произносит Халльдоура. — У него же никакой власти не будет.

— Совет консультантов нужен для консультирования нового Научного совета, — говорит начальник полиции.

— Милан, а у вас на этот счет какое мнение? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Я просто слушаюсь приказов. Делаю то, о чем меня просят, пытаюсь приносить пользу. И сейчас у нас нет времени, чтобы это обсуждать.

Он прав. Я просматриваю снимки после полета, а Халльдоура проверяет показания погодного радара на аэродроме Кеблавика. Мы учитываем количество вулканических веществ, пытаемся оценить мощность извержения, на какой глубине оно происходит, в одном ли месте или в нескольких. Нам кажется наиболее вероятным, что извержение открылось в трещине на морском дне в двух километрах от бухты Кедлингарбаус и оно больше, чем нам изначально думалось. Метеоцентр передает данные о пепле в центр наблюдений в Лондоне; пока что вулканические выбросы затронули только аэропорты в Кеблавике и Рейкьявике, однако авиакомпании и авиационное начальство по обе стороны Атлантического океана уже затеяли свою извечную перебранку о том, насколько безопасны пассажирские авиаперевозки при таких обстоятельствах, и на одной чаше весов у них безопасность пассажиров, а на другой — убытки авиакомпаний.

Я пытаюсь сосредоточиться на дискуссии, но чувствую, что мои мысли блуждают далеко — думаю о моей семье, оставшейся дома под потемневшим небом, и о ясных внимательных глазах фотографа, как он смотрел прямо мне в душу, в мои нелогичные страхи. Мне становится не по себе при мысли, что я показала ему эту свою сторону, как будто он увидел меня голую.

Булгаков в духовке

Услышишь гром и вспомнишь обо мне,

Подумаешь: она грозы желала…

Полоска неба будет твердо-алой,

А сердце будет как тогда — в огне[14].

Анна Ахматова

Внезапно решаю по дороге домой заглянуть на улицу Эскихлид. Предварительно не звоню: все равно она не ответит. И вообще сомневаюсь, заметила ли она извержение: очевидно, это что-то слишком мирское и будничное, чтобы привлечь ее внимание.

Пеплопад становится слабее, дворники машины превращают пыль в серую грязь, царапающую лобовое стекло. Я пытаюсь не думать о лаке цвета шампанского, которым покрыт мой джип; муж точно не обрадуется, хотя моей вины здесь нет.

Паркуюсь у многоэтажного дома и поднимаюсь на верхний этаж, идя на запах курева, который становится тем сильнее, чем выше я взбираюсь. Бедные соседи! Я стучусь в двери, сначала тихонько, потом сильнее, вынимаю из сумки свой ключ и открываю, просовывая голову в жаркую квартиру:

— Ты дома?

Она сидит у видавшего виды компьютера в своем маленьком кабинете и оборачивается на мой голос, таращась на меня из-под очков, но, кажется, не удивлена, да и не особенно рада видеть меня.

— Анна? Ты что здесь делаешь? Разве ты не должна заниматься этим извержением?

— Да, я как раз этим и занималась с самой ночи, сейчас еду домой — прилечь. Вот, решила заглянуть к тебе, проверить, вдруг тебе чего-нибудь не хватает?

— Мне? Чего это мне должно не хватать?

— Еды? Общения? Чего-нибудь почитать?

Последнее — это попытка пошутить: стены квартиры буквально заставлены книжными полками от пола до потолка, стопки книг громоздятся на столах, на пианино, на подоконниках, — подозреваю, что в духовке она тоже держит книги.

Она не улыбается, поглаживает верхнюю книжку в куче на столе:

— Не переживай, у меня вот есть моя Ахматова, с ней скучать некогда. Мне еще так много предстоит сделать, а время уходит, дней остается все меньше и меньше.

Когда она начинает рассуждать о том, что, мол, смерть может настигнуть человека в любой момент, мне становится скучно, и я выхожу в ее крошечную кухню, открываю пустой холодильник, вздыхаю при виде немытых пепельниц и старой банки из-под сардин в раковине, переполненного вонючего мусорного ведра.

— Ты окна не законопатила, — ворчу я и иду в ванную, собираю там дырявые полотенца, намачиваю и затыкаю ими пазы в окнах. И надо же — ей это кажется смешным!

— А кто его знает, вдруг этому извержению удастся то, что старику «Винстону» не удавалось целых шестьдесят лет, — вогнать меня в гроб, — говорит она; внутри у нее клокочет, смех переходит в приступ кашля, она нашаривает пачку сигарет, закуривает и жадно втягивает дым, а я отворачиваюсь.

Она стала такая тощая, жалкая, что я не могу на нее смотреть, как креветка с виду, всю жизнь прокурившая и просидевшая сгорбившись за компьютером. Помню, какой красавицей мне она казалась в детстве, а сейчас напоминает серое привидение.

— Хочешь ко мне домой, пообедать с нами? — спрашиваю я, хотя и знаю, что ответ будет отрицательным. — А я завезу тебя обратно ночью по пути на дежурство?

Она не удостаивает меня ответом, садится в свое компьютерное кресло, унаследованное, похоже, от Троцкого, поворачивается к граммофону на книжной полке сбоку и кладет иглу на пластинку Шостаковича, затем снова разворачивается к компьютеру, смотрит на монитор из-под очков и листает книгу утрированными движениями, давая понять, что мое присутствие больше не желательно.

Я вздыхаю и открываю входную дверь.

— Если что-нибудь потребуется — звони!

Ответа нет.

— Я скажу Кристинну и детям, что ты передавала им привет.

— Привет им!

Голос раздраженный, хриплый; я закрываю за собой дверь и спускаюсь по лестнице, а в горле у меня комок. Это была плохая идея: навещать ее, утомившись после трудного дня! Как это по-детски — думать, что она уделит мне внимание, похвалит за сегодняшние интервью, скажет, какая я умница и молодец. В доме моей матери меня никогда ничего не ждет кроме разочарования.

Кому во время извержения нужен дизайнер интерьера?

Когда я открываю входную дверь, подбегает Салка и бросается мне на шею, будто я вернулась из царства мертвых, а может, она просто радуется перемене после того, как ее целый день продержали в четырех стенах.

— Ну что, карапузик?

Обнимаю ее, а потом высвобождаюсь из неистовых объятий, мою руки и сажусь за кухонный стол. Муж встречает меня ужином — яичницей и салатом, откупорил бутылку белого вина, но я отказываюсь от бокала, который он мне предлагает: в полночь мне снова нужно быть на работе. Он рад меня видеть, за день истосковавшись по моему обществу, но я слишком устала, чтобы разговаривать. Рассказываю ему о полете с министрами и об этом странном решении упразднить Научный совет и учредить новый орган для более быстрого реагирования во время стихийных бедствий.

— Не успеем глазом моргнуть, как в новом совете окажется полным-полно замшелых начальников отделов из Комитета по энергетике, которым бюрократия интереснее, чем геология, — говорю я. — Это все так ужасно непродуманно. Министры не понимают, что старый Научный совет был нашей главной опорой — свободное открытое пространство для дискуссий между учеными и службой гражданской обороны.

Муж качает головой и предлагает мне яичницу.

— Политики и ученые говорят на разных языках, — произносит он. — Для политиков и чиновников информация — это оружие, их власть зиждется на важных тайнах. Они всегда пытаются попридержать информацию и использовать ее ради собственной выгоды. А вы живете тем, что производите знания и сообщения и закачиваете их в общество. Вы с разных планет.

— Не знаю, стоит ли мне в этом участвовать. Больше всего мне хочется выйти из этого совета.

— Ты же сама знаешь, что не можешь, — говорит он. — Ты в этом лучше всех разбираешься, быстрее всех соображаешь, ты самая разумная из всех. Никто другой не справится.

Я улыбаюсь ему: как он ко мне добр! С трудом подавляю зевоту, есть мне не хочется, с ног валюсь от усталости. Он все понимает и сам рассказывает мне, над чем сегодня трудился, оживленно перебирая параграфы законов, основные капиталы и убытки, пьет вино и энергично жует. Я тыкаю еду вилкой и притворяюсь, что слушаю, но думаю об эпизоде с фотографом в самолете и о матери. Вдруг начинаю невообразимо сильно тосковать по папе, и мне так хочется, чтобы он лежал на диване, положив толстую книгу на свой большой живот, и говорил о геофизике, чтобы его низкий теплый голос звучал в гостиной.

— …Сделаешь так, ладно?

— А? — спохватилась я. — Прости, отвлеклась.

— Пожалуйста, загляни в свой график и посмотри, когда мы можем пригласить дизайнера интерьера: у нее свободное время появится через три недели.

— Интерьера? — я смотрю на него с недоумением.

— Да, помнишь, Аустрид Линд; мы хотели, чтобы она вместе с тобой глянула на нашу гостиную. Насчет штор, дивана и всего такого.

— Да, займусь этим, когда все уляжется. Но кто знает, какова будет ситуация через три недели.

Я встаю; ноги у меня подкашиваются от усталости.

— Спасибо за еду, — благодарю я. — Пойду прилягу ненадолго. Когда Эрн собирался домой прийти?

— Хотел до восьми, но решил остаться, им платят сверхурочные, если они остаются чистить крышу завода. Это же приключение, как раз в его духе.

— Пусть он там поосторожнее; надеюсь, они противогазы наденут.

— Он уже взрослый парень, будет осторожен.

Я принимаю душ, выпиваю болеутоляющее и ложусь в постель. Мне не удается заснуть сразу: Салка занимается на пианино, а ее отец прибирается в кухне, гремит кастрюлями и сковородками, в гостиной бубнит телевизор. В этом огромном красивом доме слишком хорошая слышимость, наверное, ее стоило бы обсудить с этой Аустрид.

— И все-таки, — вертится у меня в голове, пока я не забываюсь прерывистым, непостоянным сном, — дизайнер интерьера: в такое время, при извержении?

Пояснительная статья II

Корона солнца

История наша записана в лавовой гари…

Ханнес Сигфуссон. Огненные письмена

Мой отец не учился на геолога, во всяком случае сначала. Сперва он отправился в Гёттингенский университет в Германии изучать астрономию, как только это учебное заведение возобновило работу после войны. Его очаровывало Солнце — можно сказать, прямо-таки ослепляло, и свою дипломную работу он написал о его короне — верхнем слое атмосферы Солнца, который тянется на много километров в космическое пространство, о белом свете, струящемся из фотосферы, более горячем, чем само светило.

Окончив университет, он обнаружил, что работать ему негде: никому оказался не нужен молодой астроном-исландец, специалист по солнечной короне. Он обратился за советом к университетскому профессору-доброхоту, и тот дал ему понять, что он растратил свои силы на Солнце понапрасну. Изучать его может кто угодно и где угодно на земном шаре — разве что не в Исландии, ведь там солнце — диковинка. Зато там есть уникальные условия для того, чтобы заглянуть вниз, обратить свою исследовательскую мысль от Солнца во всей его очевидной красе к загадочным силам, движущимся под земной корой.

«Hekla erwartet Sie»[15], — сказал профессор, и его глаза сверкнули. Мой отец был молодым, оптимистичным, но более всего благоразумным; он подавил разочарование, отплыл на родину на пароходе «Гюдльфосс» и направил все свои способности на внутреннее устройство Земли — слабый отблеск солнечной мощи. Вначале он попробовал себя в изучении преломления света в атмосфере, затем увлекся магнитными измерениями и первым нанес на карту ускорение свободного падения в Исландии. Затем — вулканы; глубокое понимание физики и механики позволило ему выдвинуть теорию о характере течения лавы исходя из вязкости и степени окисления магмы; с этой теории началась новая глава в истории геологических исследований в Исландии.

Однако я вовсе не утверждаю, что папа был самим совершенством. Так, карты и пояснительные иллюстрации он не любил. Большинство своих гипотез выражал с помощью трудночитаемых физических уравнений, непонятных простым смертным, скептически относился к тектоническим исследованиям и другим методам в геологии и никогда не переставал любить солнце. На солнце он проводил каждую свободную минуту, с трубкой и кофе в щербатой чашке, зажмурив глаза или читая. Летом у него всегда обгорала лысина, как бы я ни ворчала, сколько бы ни смазывала ее кремом.

Но папа обладал талантом рассказчика, как и все хорошие геологи. Давно отбушевавшие извержения вновь разгорались в нашей гостиной, за ужином, у изголовья моей кровати. Аскья, Сюртсей, Гекла и Крабла — он с ними всеми имел дело и рассказывал о них с уважением и симпатией, как о давних возлюбленных.

Но самой удивительной сказкой было извержение на острове Хеймаэй. Я ныла и канючила, а он вздыхал: «Ты же ее только что послушала!» И все же радостно садился ко мне на кровать, морщил лоб и начинал свой рассказ, всегда одинаково, как и подобает хорошей сказке:

«Никто ни о чем не подозревал. Никто не знал, что Хеймаэй на самом деле — действующий вулкан, вздымающийся из моря, и когда двадцать первого января тысяча девятьсот семьдесят третьего года в долине Мирдаль и на озере Лёйгарватн зафиксировали первые толчки, все подумали, что это собирается извергнуться Гекла. Толчки были на такой глубине, что жители острова сперва их и не почувствовали».

Его голос был низким, звучным, он всегда делал паузы на одних и тех же местах: когда земля разверзлась и сплошная огненная завеса образовалась вдоль всей трещины; когда люди резко проснулись и в ночной одежде поспешили к лодкам; когда дома в городе оказались погребены под слоем пепла, сожжены горячей тефрой. Студенты университета, пылающие оптимизмом, съехались на острова, чтобы откапывать дома из-под пепла, а лопаты забыли на Большой земле; коров, принадлежащих Тобби с хутора Киркьюбайр, спасли от потоков лавы только для того, чтобы забить на рыборазделочном комбинате с морозильной установкой. «А рыбы из Музея морской фауны спаслись», — прибавлял он, чтобы утешить меня.

Больше всего мне нравилось то место в рассказе, где папа сам вмешался в ход событий, словно супергерой. Они все поехали туда — группа отважных геологов, одержимых одной безумной идеей: попытаться остановить течение лавы, полив ее водой. Эта идея принадлежала Торбьёрну Сигюргейрссону, другу и учителю моего отца, несколько лет назад он проводил на Сюртсее опыты; папа помогал ему осуществлять эту идею, и расчеты показали ему, что от пожарных брандспойтов проку немного, потребуются насосы по крайней мере в десять раз большей мощности, чтобы спасти порт и уцелевшие остатки города. Сначала вызвали землечерпалку, затем американская армия прислала грузовые самолеты с огромными насосами, предназначенными для перегона топлива с атакующих кораблей на сушу. Они перекачивали тысячу литров морской воды в секунду, останавливая лаву, угрожавшую затопить вход в порт — жизненную артерию городка, — и все получилось: порт был спасен, на островах Вестманнаэйяр удалось сберечь населенный пункт.

«Если это можно назвать населенным пунктом», — говорил папа, добродушно усмехаясь; он был демократом и испытывал давнюю, политически обоснованную неприязнь к жителям Вестманнаэйяра — впрочем, не настолько большую, чтобы позволить извержению лишить их порта.

Я лежала в своей кровати, натянув одеяло до подбородка, с закрытыми глазами, и представляла его себе на причале, как он в зимней куртке, в его больших очках, с трубкой в зубах, склонился над страницами блокнота и делает вычисления черным карандашом: вязкость, температуру, скорость, — мысль льется по карандашу на мокрую скомканную страницу. Вокруг падает пепел, дома превращаются в черные мягкие кочки, лишь белые стрехи крыш и столбы линии электропередачи выделяются из темноты, напоминая, что когда-то здесь был городок, жили люди; вулкан ревет и плюется огнем и паром, но мой отец не дрогнет. Он ловко проводит вычисления — чтобы спасти мир: человек разумный, вооруженный мозгом и научным подходом, он вызвал вулкан на бой и победил его с помощью законов физики.

Хемингуэй в фонарном помещении маяка

Когда рассветает, всем становится легче. Ветер переменился и унес большую часть пепла на юг, на юго-западной оконечности стало видно солнце. Люди радуются, что теперь светло, и выходят с лестницами и лопатами откапывать дома при свете бледного солнца. Все возможно, когда извержение убирает с города свою черную лапищу и пепельный мрак рассеивается, и нам не важно, что этот пепел осядет на Фарерах, в Шотландии, Ирландии, унесется в самую Сибирь и вызовет задержки полетов невиданного масштаба.

Я сижу на заднем сиденье оранжевого спасательного джипа и зеваю. За время ночного дежурства ничего особенного не произошло, извержение и дальше бурлит в море, но ситуация, судя по всему, стабилизировалась, человеческих жертв нет, несчастных случаев тоже, мы выдержали испытание, которое устроила нам родная земля, — в очередной раз. А мне хочется на место событий. Я называю причины технического плана: сверить измерения и выяснить, все ли приборы находятся в нужных местах, но за это, конечно, отвечаю не я, а другие. Мне просто-напросто нужно увидеть это явление собственными глазами, с твердой земли.

Чем дальше мы продвигаемся на запад, тем сильнее пепел сгущается в воздухе, вылетает из-под колес машины, покрывает всю землю, словно тяжкий темный снег. Все кажется серым и мертвым, нигде ни души, лишь непрерывный поток машин в обе стороны: жители столицы спешат на юг, к границам запретной зоны, чтобы взглянуть на извержение, а с Южных мысов едут в столицу просить крова у родни и друзей, машины до отказа нагружены детьми, домашними питомцами и багажом. Противоречивые чувства, которые наш народ испытывает к этому извержению, сталкиваются на Рейкьянесском шоссе: испуг, страх и радостное предвкушение.

В радиусе двадцати километров вокруг места извержения — запретная зона, и люди поднимаются на гору Торбьёрн или доезжают до самых маяков на мысах Ставнес и Гардскайи, чтобы лучше все видеть. Поток машин движется вяло, дорожно-ремонтная служба выделила снегоочистители убрать пепел с шоссе. Мы едем, мигая поворотниками, обгоняя машины одну за другой; одна из них украшена белыми лентами, невеста держит в руке бокал шампанского; вытаращив глаза, смотрит сквозь стекло, ей не терпится сыграть свадьбу в белом на фоне черной эруптивной колонны: фотографии получатся обалденные!

— Ненормальный народ какой-то, — обращаюсь я к спасателю, сидящему рядом. — По крайней мере, когда происходят извержения.

Он откусывает булку, пожимает плечами:

— Конечно. После затишья-то. В этой стране же ничего другого не происходит.

Мы сворачиваем на дорогу к Хабниру, полицейский в респираторе проверяет наши пропуска и позволяет проехать за ограждение, перекрывающее дорогу у перекрестка к югу от аэропорта. Ландшафт вокруг каменистый, сейчас он похож на мои детские кошмары о мире после ядерной войны: насколько хватает глаз — лишь черная выжженная пустыня и плохо видные отпечатки колес, ведущие по берегу в сторону эруптивной колонны. По пути нам попадаются несколько домов, темных и согнувшихся под бременем на крышах, а вот церквушка пастора Халльгрима на Квальнесе[16] пытается держаться достойно, тянет крест к небесам: «Смерть, я не устрашусь!»

Все черно и безжизненно, лишь вспышки молний освещают пепельно-серое небо на юге, единственный звук, доносящийся от извержения, — раскаты грома. Мы мчимся в черноту, мои руки влажные от пота, меня вновь охватывает страх, но я отгоняю его: проклятая чувствительность! Я же ученый, и меня ждет самый интересный в этом процессе материал для исследования!

Сначала мы видим пар от электростанции — его белые столбы виднеются на фоне черного неба на юге, словно боевые стяги, а вот и рейкьянесский маяк на холме, светлый, отважный и такой крошечный перед лицом стихии. Он выстоял много штормов, но они с этим не сравнятся.

Под холмом стоит двухэтажный дом, когда-то в нем жила семья смотрителя маяка, а сейчас здесь располагаются ученые и репортеры, и больше всего он напоминает веселый военный бивак. Никто толком не спал, все возбуждены. Людей переполняет смешанное со страхом предвкушение: ведь всего лишь в нескольких километрах отсюда чудище. Неспроста полиция закрыла доступ в эту зону, мало ли что может случиться во время извержения: вероятны мощные взрывы, извержение перекинется на сушу, у нас под ногами разверзнутся новые трещины. Мы надеемся только на сейсмографы и бдительные глаза дежурных из Метеоцентра.

Геологическая служба устроила настоящий лагерь в том помещении, которое когда-то было в этом доме гостиной. На столах жужжат компьютеры и измерительные приборы, юный Эйрик склонился над анализатором частиц, весь стол вокруг него заставлен тщательно подписанными коробочками: пеплом и лапилли. На мониторе мерцают прямые и волнистые линии, записи частоты, обычно всплескивающие голубыми да желтыми оттенками, но теперь они вопят — красные и фиолетовые.

— Ух ты, сама фру предводительница нанесла своим подчиненным визит! Чем мы обязаны такой чести?

В комнату вошел Йоуханнес Рурикссон; его так засыпало пеплом, что я едва различаю, что каска у него белая, а светоотражающий жилет оранжевый; хотя нет никаких сомнений, это именно он: его выдает озорной блеск глаз за стеклами противогаза. Ему не хватает только патронташа и шпор.

— Джонни-бой, ну на кого же ты похож! — удивляюсь я. — Хоть бы ноги вытер, прежде чем войти! И противогаз мог бы снять; не бойся.

Он заливается своим глубоким смехом, срывает противогаз и гладит тыльной стороной ладони седую бороду и крупное лицо.

— Анна, кто бы мог подумать, что мы до такого доживем? Вот бы твоему папе это увидеть! Я его так и представляю здесь, среди пеплопада. Он бы противогаз дурацкий надевать не стал, просто вышел бы с трубкой, ха, ему бы этого хватило.

Я улыбаюсь так ласково, как только могу. Йоуханнес и другие ковбои вулканологии чтят память моего отца, буквально преклоняются перед ним. Он был для них суровый и добрый учитель, легенда в своей области, бесстрашный и находчивый. Несколько лет назад, во время небольшой конференции по случаю его девяностолетия, они вручили мне его фотопортрет в рамке. Снимок был сделан, когда отец измерял вязкость лавы при извержении Аскьи в 1961 году; на нем он изображен с большой кочергой, которую втыкает в горячую лаву. Заслоняется от жара и пара алюминиевым щитом; лицо сосредоточенное, в губах зажата сигарета; капюшон куртки касается верхнего края крупной оправы очков — единственная защита от тефры, падающей в снег вокруг него. На руке, держащей кочергу, надета варежка-прихватка в цветочек.

«Смотри, вот он какой! — говорили они, сияя от восхищения. — Твой отец — прямо как живой!»

Мне нравятся эти люди, их уважение к его памяти, мне приятно смотреть на эту фотографию, но кажется, что на ней не папа. Это рыцарь, вышедший на бой со страшным драконом, плохо вооруженный и удивительно оптимистичный, хотя превосходство не на его стороне; он не тот уравновешенный и рассудочный человек, который воспитал меня. А еще мне постоянно приходится считаться с мнением этих ковбоев, давать им понять, что я не только единственная дочь и любимица своего отца, зачатая, когда он только вышел из самого легкого периода жизни; не просто папина дочка, я их коллега и начальник.

— Тогда были другие времена, — отвечаю я Йоуханнесу. — В наши дни мы лучше оснащены. И хотя мой отец и не увидит это извержение, его увижу я. Не поторопиться ли нам?

Йоуханнес согласно кивает, макает крекер в кофе и целиком засовывает себе в рот; топает вон, оставляя на полу кучу пепла. Я беру противогаз, каску и светоотражающий жилет, выхожу за ним и поднимаюсь по старым ступеням, ведущим на маяк, сооруженным из кривых плоских кусков лавы. Земля у нас под ногами дрожит, на нас сыплется темная зола. Он пропускает меня вперед в маяк благородным жестом, я щурю на него глаза и бегу что есть духу по винтовой лестнице, преодолевая одним шагом две ступеньки. Люк в фонарное помещение открыт, и оттуда открывается вид на подводное извержение близ Рейкьянеса.

Из окон маяка вынуты разбитые стекла; кажется, меня вот-вот унесет шторм, но он всего лишь у меня в голове. Несмотря на серые тучи и молнии, погода безветренная, и над землей царит удивительное молчание, верхнюю часть вулканического столба чуть-чуть относит от нас, на юго-юго-восток; для тех, кто не в небе, он безвреден. Пепел все падает на выжженную истерзанную землю, море причитает у берега, порой выплескивает отдельные прибойные волны, но, похоже, оно окончательно побеждено огнем, рвущимся из-под него наверх. Чем дальше от берега, тем больше он кипит и бурлит, серое становится черным, а затем белым, когда вода вступает в реакцию с лавой и уносит ее в небеса; молнии пляшут, тучи плывут, набухают и схлопываются в бесконечном движении.

Я стою, не сводя глаз с серого столба; самого извержения не видно, оно под водой, на глубине десятков метров. Нам нужно до него добраться, заснять его. Меня осеняет: «Мне бы подводную лодку!» И вдруг я вспоминаю, что, насколько мне известно, у Центра морских исследований есть подводная лодка на дистанционном управлении с приличной фотокамерой.

— Вон как огневое сердце расходилось! — раздается рядом со мной.

Я вздрагиваю: оказывается, в фонарном помещении человек. Рот и нос закрыты простым респиратором, он всматривается в эруптивную колонну, пепел осел на его брови и пряди волос, выбившиеся из-под каски. Фотоаппарат обернут полиэтиленовым пакетом, наружу торчит только объектив. Я внимательно смотрю на этого человека, а он на меня, и его глаза светятся, зеленые и яркие, как у кошки.

— Просто невероятно, — продолжает он. — Извержение сумасшедшее, в самом разгаре, а все так удивительно тихо. Будто немое кино смотришь.

— И все-таки звуки от него исходят, — говорю я. — Мы замеряем их в глубине моря специальными микрофонами. Но в основном они на таких низких частотах, что их не слышно.

— Извержение поет в глубине моря, — произносит он. — Красивая мысль.

Я бросаю на него удивленный взгляд, он колеблется и улыбается, откашливается.

— Тоумас, — представляется он, подавая мне руку. — Тоумас Адлер. Мы с вами вместе недавно на вертолете летали, вы тогда еще говорили об огневом сердце. И вчера в самолете.

— Так вы тот самый фотограф, который чуть не опоздал, — я пожимаю его руку. — Меня зовут Анна Арнардоттир.

— Знаю. — Его глаза над респиратором смеются, вокруг них черными полосами осел пепел. — Вы та женщина, которую все боятся.

По-моему, странная реплика, особо неуместная при таких обстоятельствах, но трудно выказывать недовольство, если твое лицо скрыто противогазом. Я отворачиваюсь, собираюсь спускаться, но он останавливает меня:

— Простите, не хотел вас обидеть.

— Ничего страшного, я не обиделась. Мне пора возвращаться к своей работе.

— Я фотографировал эруптивную колонну. И отсюда, и снизу, с утеса у берега. Вы можете посмотреть эти снимки, если считаете, что они полезны.

— Конечно, спасибо, пришлите их мне по электронной почте, — говорю я и собираюсь уже нырнуть в люк, как наверх поднимается Йоуханнес, который пыхтит словно кит. Он опирается на фонарь в центре помещения и переводит дух.

— Проклятая лестница, — шипит он сквозь противогаз. — А ты уже уходишь?

— Да, мне надо подводную лодку попросить.

Он смотрит вдаль, на извержение, хмуря брови.

— По-моему, очень мощно. Тянет балла на три-четыре.

Я киваю:

— Самое меньшее — четыре. Шлейф очень темный и достигает двенадцати километров, это по меньшей мере двести — триста миллионов квадратных метров. А еще надо посмотреть, сколько из этого окажется на суше, куда будут дуть ветры и как нам повезет.

Тоумас Адлер нацеливает объектив и делает несколько щелчков фотоаппаратом, запечатлевая нас. Йоуханнес быстро реагирует: выпрямляется, снимает маску, достает из кармана куртки сигарету, закуривает, сосредоточенно смотрит на извержение, встает, широко расставив ноги и уперев руки в боки, и его звучный голос разносится над чернотой:

Глянь, я маяк,

Где пустота призывает смерть!

Я качаю головой и спускаюсь в люк.

— Постойте, — останавливает Тоумас, — позвольте мне вас сфотографировать.

— Нет, не хочу отбивать лавры у господина Хемингуэя.

— Не беспокойтесь, — кричит Йоуханнес мне вслед, его глубокий смех несется за мной. — Никто меня не затенит, вы слышите! Даже ты, малышка Анна!

— Да я и не претендую, Джонни-бой.

Фаградальсфьядль

63°53´36´´ с. ш.

22° 16´10´´ з.д.

Фаградальсфьядль во многом не похожа на другие вулканические системы полуострова Рейкьянес. Ее особенность в том, что сам рой трещин с ней не связан.

Не считая больших вершин, в системе Фаградальсфьядль наличествует 30–40 небольших гор. Шесть из них, в том числе Майлифедль, образованы отрицательно намагниченной породой, насыщенной оливином. Их возраст определяется как 90 000 лет, с эпохи геомагнитной активности, которую связывают с этой горой. Из других вулканических объектов этой системы можно назвать гору Фестарфьядль. Там можно увидеть Фестин — следы образовавшего эту гору извержения в морских скалах.

Кристьяун Саймундссон, Магнус Сигургейрссон. Полуостров Рейкьянес. Вулканы Исландии

Извержения — это скучно

Извержение близ бухты Кедлингарбаус на полуострове Рейкьянес («Кедлингарбаусское извержение») — небольшое подводное извержение на Рейкьянесском хребте. Началось оно рано утром 7 марта и длилось шесть суток. На второй день подводная съемка зафиксировала двухкилометровую трещину, протянувшуюся к юго-западу в сторону острова Эльдей.

Извержение происходило всего в 2,5 км от суши и стало причиной обильного пеплопада, порчи земель и имущества на западе полуострова, особенно в городе Рейкьянесе и аэропорту Кеблавика. Много зданий пострадало от землетрясения, а в Хабнире четыре дома были разрушены, когда их крыши не выдержали веса пепла. В рыбных садках в этом регионе погибло все поголовье лососей, а электростанция временно вышла из строя из-за повреждений помещений и изменения термальных зон. Гриндавикское шоссе разрушилось близ Свартсенги, и в городе Рейкьянесе на три дня вышел из строя водопровод.

Уже в первый день эруптивная колонна достигла высоты 12 км. Вулканический пепел распространился по всей Европе и вызвал существенные сбои в авиасообщении; во многих странах оно было прекращено на несколько дней. Глубина слоя пепла на южной оконечности Рейкьянеса составила 50 см, и 6 см — в среднем по Рейкьянесу и в аэропорту Кеблавика. В столичном регионе глубина составила 2 см, но еще много месяцев после окончания извержения наблюдались песчаные бури и пылевое загрязнение.

Анна Арнардоттир. Извержение Кедлингарбаус. Доклад, прочитанный на весенней конференции Геологического общества Исландии. Сборник тезисов

Извержение заканчивается столь же быстро, как и началось, сходит на нет — будто кран закрыли; эруптивная колонна опускается, становится жиже и за пару часов скрывается под поверхностью воды. Море несколько дней выдыхает серым, выплескивает на берег лапилли и дохлых рыб, но самое страшное уже позади. Вулканическое дрожание на экранах приборов Метеоцентра мало-помалу стихает, полиция вновь открывает перекрытые дороги, снимает ограничения. Жители Южных мысов возвращаются в свои дома и принимаются сгребать пепел с крыш, расчищать сады, выгребать шлак из водостоков, вздыхать по поводу облезшей краски и потрескавшихся стекол. Со временем стихийные бедствия становятся утомительными, люди быстро привыкают к концу света.

Но мир по-прежнему серый, город серый, каждый кустик, каждая травинка покрыты пеплом. Он прочно пристал к улицам, домам, машинам, сколько бы его ни смывали; он летает в воздухе, закрывает солнце дымкой, оседает в волосах, в носу, во рту. Мы вдыхаем его, от него у нас текут слезы, мы жуем его с едой, принимаем эту серость и пытаемся ее перетерпеть, ждем весны и ветров, которые унесут пепел за горизонт, дождя, который смоет его на землю, а из нее прорастет зеленая трава, и мир станет опять новым и чистым.

Салка сидит у окна гостиной и рисует пальцем по пыли на подоконнике. Я вздыхаю и беру тряпку, чтобы пройтись ею в гостиной — в очередной раз.

— Мне хотится на улицу поиграть, — просится Салка.

— Хочется, — поправляю я. — Ты же знаешь, что нельзя. Там воздух такой грязный, для астматиков это вредно. У тебя легкие уязвимые.

Она недовольно смотрит на меня из-под копны темных волос, нижняя губа выгибается подковкой:

— Моим легким скучно.

— Хочешь кого-нибудь пригласить к себе поиграть? Позвони Мауни. Или Хюльде.

— Нет. Извержения — это скучно!

Меня передергивает, как будто она меня пнула.

— Сердце мое, почему ты так говоришь?

— От них все становится такое черное и некрасивое, — пристыженно бормочет она. — И ни выйти поиграть, ничего.

Я сажусь на пол рядом с ней и глажу ее по волосам.

— Знаешь, может, с извержениями и трудновато жить, пока они идут, но без них нас бы здесь не было. Все на Земле возникло благодаря деятельности вулканов. Они давным-давно создали сушу, а Исландия до сих пор продолжает ими создаваться. И мы здесь благодаря им, наши дома и улицы, все-все сделано из материалов и веществ, оставшихся от древних извержений. И даже сама атмосфера вокруг Земли, без которой жизни бы не было.

Она водит пальцем по подоконнику и разглядывает черную пыль на его кончике.

— Мама, а это из того подводного вулкана?

— Да, это пепел извержения Кедлингарбаус.

— Значит, оно пришло к нам прямо в гостиную?

— Можно сказать и так.

— Но оно же все портит!

— Пока вулканы извергаются, они вообще много чего портят, но извержения также создают новую землю, новые страны. И уничтожают, и творят новое. Поэтому они мне так интересны.

— Но, мамочка, ты-то у нас немного странная, — произносит Салка, и мы обе разражаемся смехом. Она видит возможность для маневра: — Мама, а почему мне нельзя кошку? С ней мне не было бы так скучно.

— Слушай, милочка, — говорю я, ероша ей волосы, — не начинай. У тебя же аллергия, забыла? Пойдем лучше печенье печь.

Она сияет от счастья, а мне становится стыдно, что с тех пор, как началось извержение, я совсем забросила ее. Даю ей разбивать яйца, взвешивать сахар и отмерять масло, сама растапливаю шоколад и слежу за миксером и духовкой, и мы совсем забываемся за выпечкой, пока не приходит муж и не протягивает мой телефон.

— Гудрун Ольга. Твоя мама, — добавляет он, словно мне нужно напоминать, кто это.

Я беру телефон и выхожу из кухни; не припомню, чтобы она мне когда-нибудь звонила; ее хриплый голос — чужой, низкий, запинающийся; даю ей выговориться.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, точно недоумок. Она фыркает. — Хочешь, приеду?

— Нет-нет, не надо. До выходных ничего не произойдет, просто врач вчера позвонил и поставил меня в известность. Не стоит впадать в истерику.

— Ну, если что-нибудь понадобится, дай знать. И я мигом приеду.

Я отключаю связь и опускаюсь на первый попавшийся стул.

— Что стряслось? — спрашивает муж.

— У нее рак, — отвечаю я. — В легких и, насколько я поняла, везде. Она говорит, что ей недолго осталось.

— А ты к ней поедешь?

— Нет.

— Анночка! Она же очень больна, у нее потрясение, съезди к ней!

— Она не хочет.

— Поедем вместе.

Я мотаю головой. Неподвижно сижу и смотрю на телефон, на ее имя: Гудрун Ольга, а потом закрываю лицо руками.

— Она меня не хочет видеть, понимаешь? Даже сейчас, когда сама при смерти, — выговариваю я и разражаюсь плачем, всхлипывая как дурочка.

Он опускается на колени рядом со мной и обнимает.

— Любимая, — шепчет он. — Душа моя. Мне так жаль.

Я позволяю ему обнимать меня и рыдаю у него на плече. Не от горя и не от жалости к маме, а от голого самосожаления. Я оплакиваю саму себя: что мой папа умер, а сейчас теряю и маму, пусть она никогда и не принадлежала мне, пусть не удалось сделать так, чтобы она меня полюбила. Плачу об этом, а тем временем Салкино печенье с шоколадной крошкой подгорает в духовке.

Пояснительная статья III

Ты так плакала, а я помог тебе проблеваться

Со своим мужем я познакомилась всего через несколько недель после того, как папа скоропостижно скончался во сне, — пока мое горе было еще сырым и свежим и меня каждый день рвало, из одного чувства страха. Я как будто все время забывала, что папы больше нет, и каждый раз, когда вспоминала это, мой желудок выворачивался наизнанку и возвращал содержимое. Обычно — кофе: проглотить что-то еще было невозможно.

Я снова начала ходить на лекции в университете, но все пропускала мимо ушей, просто смотрела в потолок и ждала лишь одного: когда можно будет выйти покурить, выпить еще одну чашку кофе, пойти домой и дождаться, пока печаль ослабеет. Это казалось самым разумным: я прочитала о скорби как о любом другом заболевании и узнала, что она — квест, процесс, который должен идти своим чередом. Попыталась в это поверить всеми силами души, но тоска по умершему и одиночество быстро доконали меня: голова шла кругом от одной мысли, что я осталась одна, мне становилось дурно от горя.

Оно охватило всех, весь факультет разделял его со мной. Преподаватели, давние папины друзья и сотрудники, неловко бормотали подавленные слова соболезнования; однокурсники переживали за мое состояние. Однажды вечером они потащили меня в «Студенческий подвал», а у меня не хватило сил на возражения. И на развлечения тоже: после первого же стакана пива у меня отшибло память; на следующее утро я очнулась у себя дома, голова раскалывалась с похмелья, на мне была папина чистая пижама, и кто-то поставил у кровати тазик, а на тумбочку стакан воды.

Нащупав в ящике тумбочки пачку «Lucky Strike», я закурила и, лежа с зажженной сигаретой в темноте, попыталась восстановить в памяти события ночи и лицо того самого человека, который, судя по звукам, возился сейчас на моей кухне и, очевидно, проспал бок о бок со мной всю ночь. У меня в голове всплыли какие-то обрывки вечера; серьезный взгляд глаз, высокий лоб, серый костюм; я смутно припомнила, как висела у него на шее, пока мы шли по улице Сюдюргата[17], попыталась поцеловать его, но поскользнулась из-за гололеда, а он твердо стоял на ногах, когда помог мне удержаться: это я запомнила точно.

Сигарета зашипела, угодив в стакан с водой; я вылезла из кровати, мир покачнулся, во рту у меня появился кислый вкус, но мне удалось устоять. Накинув поверх пижамы шерстяной свитер, я заглянула в зеркало на дверце шкафа и рассмотрела тощее бледное пугало, представшее мне; стерла черную клейкую грязь под глазами, провела рукой по волосам. Затем открыла двери, крадучись вышла и направилась на звук.

Он стоял спиной ко мне у мойки и мыл посуду, чем, похоже, занимался уже некоторое время: трехнедельная гора грязных тарелок почти исчезла, словно по волшебству. Сама сосредоточенность со спины: он был в серых брюках и белой рубашке, рукава закатаны, тонкие светлые волосы как нимб вокруг головы на фоне окна.

Я оперлась одной рукой на дверной косяк, а другой получше запахнула свитер, затем покашляла, так что он вздрогнул от неожиданности и повернулся.

— Ты что, блин, делаешь?!

Он осторожно улыбнулся.

— Привет. Вот, решил дать тебе отоспаться, а самому прибраться немного. По-моему, это не помешало бы.

Затем вытер руки о папин фартук; высокий, худощавый, с раздвоенным подбородком и водянисто-голубыми честными глазами. Я вспыхнула:

— Что ты творишь! Значит, вот ты чем занимаешься? Спишь с пьяными девушками, а потом им посуду моешь?! Может, потом и туалет мне вычистишь? Тебя с этого прет?

Улыбка исчезла с его лица.

— Прости. Не хотел тебя пугать. И… ночью у нас ничего не было.

— Так я тебе и поверила!

— Верить или нет — решай сама. Просто ты была пьяная, больная и… так много плакала.

— Я плакала?

— Да, ты немного перебрала. Я помог тебе проблеваться, а потом ты разрыдалась и стала говорить о своем отце. Мне захотелось тебя поддержать.

— Вот оно что. Спасибо. Но мне поддержка не нужна.

— Да уж вижу, — усмехнулся он. — У тебя в квартире разруха.

Я осмотрелась. Книги, полотенца и грязная одежда валялись на полу, а между ними виднелись протоптанные тропинки, чтобы добираться от кровати до туалета и до кухни. Столы и подоконники ломились от увядших букетов, оставшихся после похорон, розы повесили бурые бутоны, кучи серых лепестков лилий покрывали столешницы. Горе осязаемо, и квартиру как будто засыпало пеплом.

— У меня просто и без уборки хлопот хватало. Не знала, с чего начать. Это же все папино — бумаги, книги.

— Ну, вот мы и начали.

— Мы?

Я смерила его взглядом — этого молодого светлого юношу, который ворвался ко мне, в мое темное одинокое бытие, со странным требованием навести в нем порядок. Вспомнила мать — одну, продрогшую на своем чердаке. И я проглотила слюну, попыталась улыбнуться, несмотря на зловонное похмелье.

— Кофе хочешь?

Удивительно, как быстро он стал частью моей жизни. Поначалу я пыталась держать какую-то дистанцию, просила его на ночь уходить к себе домой, в университете избегала его, но он не отставал — такой решительный и ласково-настойчивый. Таскал меня с собой на прогулки, и мы бродили вместе по городу, пытаясь узнать друг друга получше; разговаривали о прошлом, о родителях и друзьях, об учебе и о будущем. Я рассказывала о силах, таящихся в земле, он — о законах рынка, своем решении стать богатым, чтобы его жизнь была красивой и беззаботной.

— Смотри, я вот не миллионер, но хочу жить в комфорте, — говорил он. — Такое учишься ценить, если тебя воспитала мать-одиночка.

И он хотел разделить эту комфортную жизнь со мной.

В конце концов я даже поехала к Гудрун Ольге и, сидя в ее крошечной кухне, рассказала о нем. Настроение у нее было сносное, она даже почти обрадовалась, увидев меня.

— Ух ты, уже и парень у девки завелся! Давай выпьем за это.

— Не надо за это выпивать, — ответила я.

— Нет, надо, — сказала она, достала бутылку вишневого вина, разлила по двум запыленным рюмкам, одну протянула мне, а вторую подняла к свету.

— Выпьем за вас с Кристьяуном!

— Его зовут не Кристьяун, а Кристинн. Кристинн Фьялар Эрварссон, — произнесла я, отодвигая рюмку.

— Ты влюблена?

— Да, он добрый парень, мне с ним хорошо.

Она тихо рассмеялась и закурила сигарету.

— Это не любовь. Ты не можешь влюбиться. Ты же как я.

Она сидела на кухне — худощавая, темноволосая и загадочная, как актриса французского кино, слегка тронутая сединой, бледная и нездоровая от курения и отсутствия свежего воздуха — и притворялась, что знает меня! На похороны папы она не пришла, зато на следующий день после его смерти приехала ко мне и пыталась выразить соболезнование, ее объятия были холодными и деревянными, словно умерла она, а не он.

— Нет, не как ты, — ответила я. — Я люблю Кристинна. Больше жизни.

Она выдохнула дым и посмотрела на меня сквозь облака над столом:

— Ты такая же, как я: невосприимчивая к любви. Это естественно. И у тебя будет оставаться больше энергии на другие дела: работу, эту твою науку. У тех, кто невосприимчив к любви, есть шанс чего-то добиться в жизни.

— Как ты? Да? Ты всю жизнь проторчала в этой норе, одна-одинешенька, все писала и переводила какую-то ерунду, которую никто не читает? Да неужели! Я не ты, понимаешь?

Я смотрела на нее в упор, с полными слез глазами, злая-презлая, а она отвернулась и улыбнулась этой своей кривоватой улыбкой, почти извиняющейся.

— Лучше бы ты умерла вместо папы!

Слова застыли в молчании между нами, я ждала ответа, не смея дышать. А она просто потупила взгляд в столешницу, разделяющую нас. Затем дотянулась до моей рюмки и осушила ее тоже.

— Не будь неблагодарной, — тихо произнесла она. — Как бы то ни было, я твоя мать. И тебе следует относиться ко мне с подобающим почтением.

— Мне не за что быть тебе благодарной, разве за то, что ты произвела меня на свет. Ума не приложу, что папа в тебе нашел, как вы вообще могли быть вместе.

— Люди меняются, — так же тихо сказала она. — Мы с ним разговаривали. О Достоевском и Толстом.

— Как? — ахнула я. — Папа читал Достоевского?

— Люди меняются, — ответила Гудрун Ольга и закурила новую сигарету. Она зажмурила глаза, втягивая дым.

Мы с Кристинном дважды сходили в кино и один раз в ресторан, но тут жизнь приперла нас к стенке и поставила ультиматум. Не помню, то ли я забыла принять свою таблетку, то ли выблевала ее, но, когда пошла сообщать ему о намерении сделать аборт, расценивала это как простую формальность. Мы сидели в моей — папиной — гостиной, под геологическими картами в рамках и побуревшими пейзажами; я говорила и курила, он проводил рукой по светлым волосам, морщил лоб и смотрел на меня своими голубыми глазами, а я не переставала теряться в догадках, чего же он хочет от меня.

— Есть и другой выбор, — сказал он наконец. — Не хочу на тебя давить, конечно, ты вольна поступать по-своему, как считаешь правильным. Решать тебе. Но можно оставить ребенка. Мы могли бы съехаться. Попробовать пожить вместе.

Я смотрела на него вытаращив глаза: мысль об этом мне не приходила. И вдруг в моей голове закрутилось будущее, словно пленка в старинном аппарате, виды красивого дома, молодой пары с маленьким ребенком и светлым будущим, виды несвоевременного солидного счастья, нормальной здоровой семьи.

— Ты в своем уме? — заикаясь, выговорила я. — Сразу хочешь стать отцом?

— Есть вещи гораздо более глупые, если ты об этом, — ответил он. — Мы с тобой уже не дети. Тебе скоро двадцать один, а мне двадцать три. Что будет при самом плохом раскладе? Что нам терять?

Он встал со стула и пересел на диван, обнял меня.

— Понимаю, ты в смятении и ни в чем не уверена, — сказал он. — Но я тебя люблю. Я влюбился в тебя сразу, как только увидел. Мне хочется жить с тобой, заботиться о тебе. И я хочу ребенка от тебя. Может, дашь ему хотя бы шанс? Подумаешь обо всем?

Я смотрела в эти голубые честные глаза, он говорил искренне, серьезно. Он меня любит. Да и что мне, в самом деле, терять? Я помешкала, а затем кивнула:

— Я подумаю.

Он поцеловал меня, затем забрал у меня сигарету и с улыбкой потушил ее в переполненной пепельнице на столе.

— А вот эту ерунду тебе придется бросить. По крайней мере, на то время, пока ты решаешься.

Так и есть: он утешил меня. Зажег свет, привел в порядок тот бардак, в который превратилась моя жизнь.

Он вымыл посуду.

Ma che cazzo sta succedendo in questo paese?[18]

О том, что вулкан проявляет признаки беспокойства, говорят, когда его поведение становится необычным, например возрастает сейсмическая активность. Понятно, что правильная оценка такого беспокойства может иметь решающее значение при определении ситуации. Проблемы геологов, желающих предупредить о готовящемся извержении, усугубляются тем, что события, напоминающие его подготовку, часто заканчиваются без всякого извержения.

Фрейстейн Сигмундссон, Магнус Туми Гвюдмундссон, Сигурд Стейнторссон. Внутреннее строение вулканов. Вулканические катастрофы

Подземные толчки возобновляются к весне, словно какая-нибудь распутица, — земля будто стряхивает с себя зиму. Хребет Рейкьянес ворочается, скрежещет зубами и пинает Южные мысы, на дорогах асфальт трескается, как старый фарфор, мост на стыке европейской и американской литосферных плит обрушивается под автобусом, полном туристов. Никто не пострадал, но все с криком убегают на твердую землю, подняв вверх телефоны: «Ма che cazzo sta succedendo in questo paese?» Видеозаписи буйства стихии облетают весь мир; можно подумать, наш турбизнес такое переживет. Жители Южных мысов устало вздыхают и снова вынимают все из стенных шкафов, укладывают парадный сервиз в ящик, прячут картины и стенные часы в гардероб. К этой постоянной встряске привыкаешь и даже не смотришь вверх, когда люстра начинает позвякивать, а по стенам дома ползут трещины.

К маю источник подземных толчков забирается под сушу, продвигается по мысу Рейкьянес по поясу разломов к северу от Гриндавика и берет курс на столицу. Там подземные толчки замирают, а потом начинают вытанцовывать между Крисувиком и горами Блауфёдль. Город содрогается, всю юго-западную оконечность сильно трясет.

— Какой бардак! — вздыхает начальник полиции. — Прежде всего жуткая неразбериха. Готовишься к настоящей катастрофе, к бедствию, а потом выясняется, что беспокоиться надо о канализационных трубах.

Он выглядит разочарованным и невыспавшимся, только что встречался с инженерами дорожно-ремонтной и водопроводной служб, которые не успевают засыпать расщелины, образовывающиеся на шоссе, и латать порванные трубопроводы. «И кому вообще в голову пришло селиться на этом богом проклятом полуострове?» — спрашивает он, не адресуя свой вопрос ни к кому конкретному в зале. Члены вновь созданного Научного совета мало-помалу подтягиваются: пять человек плюс начальник полиции, которого министр юстиции посадил на председательское место без назначения, чтобы сделать цепочку передачи приказов более короткой и прямой.

Милан включает компьютер и экраны на стенах; от Метеоцентра пришел Юлиус — мрачный, что-то бормочущий в бороду насчет того, что у него, мол, найдутся дела поинтереснее, чем высиживать на каких-то парадных заседаниях именно сейчас, когда самая длинная на людской памяти череда подземных толчков проходит через наиболее густонаселенную часть страны. Элегантная женщина лет сорока в яркой штормовке и совсем молоденький, крепко сбитый юноша в дорогом костюме устраиваются на местах. Начальник полиции представляет их: Сигрид Марья Видарсдоттир, исполнительный директор Союза туроператоров, и Стефаун Рунар Йоухнассон, начальник офиса Министерства юстиции.

— Ну что ж, — начинаю я, скрещивая руки на груди, — прежде хотела бы выразить серьезные сомнения по поводу пребывания в составе этого совета представителей коммерческой организации и министерства. Изначально он должен был выполнять посреднические функции между научным сообществом и руководством службы гражданской обороны, а сейчас старый Научный совет буквально отстранили от дел, и степень опасности этих землетрясений и извержений собираются оценивать чиновники и коммерческие организации. Совершенно непонятная и непродуманная мера.

Стефаун покашливает, делает снисходительное выражение лица; его безумно дорогой костюм казался бы здесь, в этом неотделанном координационном центре, смешным, если б он не носил его с такой искренней уверенностью, как кот свою шкуру.

— Министерство полагает само собой разумеющимся, чтобы в собрании участвовал его представитель, ведь проблема затрагивает широкие общественные интересы, подпадающие под нашу сферу ответственности. А турбизнесу необходимо присутствовать в совете потому, что в регионе, где происходит стихийное бедствие, есть туристы.

— Мы все еще крупнейшая в стране отрасль, — произносит Сигрид Марья, бросая на меня колючий взгляд из-под выщипанных бровей.

— Лучше было бы пригласить представителей Центра энергетики и Комитета по окружающей среде или местных комитетов гражданской обороны из этого региона. Мы должны давать рекомендации, основанные на научных фактах и общественной безопасности, а не политических или финансовых интересах. Такой метод работы противоречит испытанной практике сотрудничества ученых и службы гражданской обороны. Старый Научный совет всегда действовал весьма эффективно.

— Никто и не заставляет вас участвовать, — говорит начальник полиции, глядя на меня полузакрытыми глазами. — Вас назначил университет, и, конечно, вы вольны отказаться от этого назначения, если считаете его ниже своего достоинства. То же относится и к вам. — Он переводит взгляд на Юлиуса. — Всегда можно найти кого-нибудь еще.

— Даже не думайте, — отвечает Юлиус. — Если вдруг эта секта возьмет абсолютную власть в вопросах реагирования на стихийные бедствия, будет хорошо нам с Анной остаться в ее составе. — Он смотрит на меня: — Не смей выходить из совета!

Конечно, не выйду. Я добросовестно исполняю свои обязанности, присутствую на заседаниях нового Научного совета, отказываюсь приглашать ученых из старого, чтобы они оценили положение, а ведь вместо этого могла бы сосредоточиться на исследовании сил, пробудившихся под Рейкьянесом. На заседания совета консультантов ходит все меньше и меньше народу, они кажутся всем бесполезными: «Ты же все равно выносишь на Научный совет только ту информацию, какую тебе заблагорассудится, — говорит Йоуханнес. — Все всегда лучше знаешь. Правда ведь, малышка Анна?»

Не могу спать. Две ночи в нашем красивом дачном домике на Гримснесе должны были позволить мне отдохнуть и восстановиться, но заснуть не удается. Я лежу рядом с мужем, а внутри меня распирает от мыслей, я прислушиваюсь к телефону, так и неймется посмотреть последние данные Метеоцентра по подземным толчкам. Да и серенады, которые выводят белой майской ночью дрозды, тоже не способствуют сну.

— Надо бы нам кошку завести, чтобы эти горлопаны заткнулись, — ворчу я воскресным утром, и ответом мне служит радостный крик Салки: «Ура, мы кошку заведем!»

— Постарайся все-таки расслабиться, — говорит муж. — Ты у меня под боком всю ночь ерзаешь, и каждый раз, когда я просыпаюсь, вижу, как ты пялишься в потолок, будто ждешь чего-то ужасного. Почему бы тебе снотворное не принять?

— Тогда, если что-нибудь случится, не проснусь, — отвечаю я, ополаскивая кофейную чашку в раковине. — Я возвращаюсь в город, тут никакого толку нет.

Салка остается с отцом, солнце и свежий воздух не повредят ей после сидения в четырех стенах всю пепельную весну. У них есть интернет, большие запасы еды и препаратов от аллергии, так что цветущие березы не должны ее беспокоить. И все же меня отчаянно гложет совесть, что вот так бросаю их; ее я обнимаю, его целую в щеку, обещаю в конце недели забрать обоих.

Еду прямиком домой: невыспавшаяся, злая и совершенно не готовая обнаружить у себя открытой входную дверь и внутри нечто похожее на следы бурной вечеринки. Столы заставлены стаканами, бутылками и пивными банками, в кухне коробки из-под пиццы, на полу чипсы, а мой сын спит на диване в гостиной, обнимая молодую женщину.

— Эрн Эгмюнд Кристинссон! — произношу я, и он резко вскакивает с дивана.

— Мама? Ты уже вернулась? А… ну… я думал, вы подольше там останетесь.

— Что тут стряслось? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

— Ко мне друзья приходили… Я собирался все прибрать до вашего возвращения. Мама, это Лив, — говорит он, шаря рукой в поисках трусов и тыча в сторону девушки, которая поскорее спешит одеться.

— Привет, — произносит она, пытаясь улыбнуться.

Она симпатичная, с короткими светлыми волосами, в ноздре у нее колечко и в пупке украшение, бросающееся в глаза. Я отворачиваюсь.

— Ты о чем думал? Уж из города отъехать нельзя, как ты весь дом разгромить норовишь!

— Ну, мама, дай мне немножко времени, я все приберу.

— Вот и прибирай, — шиплю я и опрометью бросаюсь на нижний этаж.

Там тоже покуролесили: кто-то полежал на нашей с мужем кровати прямо на покрывале ручной работы и оставил на тумбочке пивную бутылку. Я обхожу весь дом, быстро оценивая ситуацию: вроде бы в мой рабочий кабинет не входили, ничего не сломали, не испортили, однако все кажется мне грязным, наш семейный очаг осквернили, во мне кипит гнев, когда я снова топаю в гостиную. За девушкой уже пришло такси, а мой сын вертится вокруг своей оси, всклокоченный, растерянный, как будто не знает, за что ему взяться, — правда, он уже оделся.

— Как ты вообще додумался устроить вечеринку без нашего ведома! — ору я на него. — Вроде бы тебе уже не шестнадцать лет!

— Ну, сорри, это не должно было так получиться, — бормочет он, отодвигая копну темных волос со лба, смотрит на меня своими карими, как у щенка, глазами. — Нас было немного, мы просто хотели пиццы поесть. И я собирался до вашего возвращения прибраться.

— Дело не в том, прибрался ты или нет, дело в доверии. Это наш дом, дом твоей сестренки. Здесь не место пьянству и распущенности.

— А тут распущенности и нет, — говорит он. — Лив — моя возлюбленная. Как-то так. — И он с некоторым сомнением смотрит на входную дверь, которую она закрыла за собой.

— Тебе скоро двадцать четыре года, ты живешь у родителей, а ведешь себя словно подросток. Полная безответственность! Не учишься, о будущем не думаешь, только выполняешь эту физическую работу, чтобы зависать как рок-звезда. И по дому не помогаешь, только и знаешь, что развлекаться.

— Я думал, это и мой дом тоже, — отвечает он. — Но если меня здесь не хотят видеть, съеду. Не вопрос.

— Да, не помешало бы тебе самому — съехать.

Произнеся это, я тотчас жалею о сказанном: он вздрагивает, точно от удара. Как-то все развернулось не туда, я же не хочу, чтобы он съехал. Чтобы все пошло вот так — не хочу.

— Эдди, родной, — вздыхаю я. — Я не хотела. Живи дома, сколько захочешь. Но пора бы тебе уже принять какое-нибудь решение насчет своего будущего. Осенью в университет поступить.

— Я не пойду в университет, — отвечает он сквозь стиснутые зубы. — Поеду в Италию.

Смотрю на него вытаращив глаза. В Италию? Зачем?

Он откашливается и расправляет плечи.

— Я записался в одно учебное заведение в Милане. Хочу стать театральным декоратором.

— Декоратором? Ты серьезно?

Он смотрит на меня и кивает. Совершенно серьезно.

— Декорации? А жить ты на что будешь? Ты не в себе, мальчик мой!

— Мама, я не мальчик. И именно этим мне и хочется заниматься.

Это меня ошеломляет.

— Эрн, ты же такой умный. Из тебя получился бы хороший студент, если бы ты дал себе время, приложил старания. Ты можешь выучиться на кого угодно. Не разбрасывайся такими возможностями, не трать время на ерунду.

— Мама, ты сама-то поняла, что сказала? Я же учиться собираюсь, а не с цирком сбежать.

Я мотаю головой в отчаянии:

— Милый Эдди, это неразумное решение! На это не проживешь. Ни стабильности, ни будущего. Я-то думала, ты на алюминиевый завод устроился, чтобы на учебу скопить, поступить в хороший университет за границей, в Массачусетский технологический или еще куда-нибудь. Ты сказал, что тебе надо подумать и определиться.

— Мама, а я определился, и вот мое решение. Это то, что я надумал.

— Театр?

Я грустно качаю головой и начинаю собирать бутылки и банки. Мой сын оскорбленно смотрит на меня:

— Мама, да что с тобой? Ты так себя ведешь, будто я пошел по кривой дорожке, а ведь это не так. Вполне можно жить иначе, чем вы с папой. Необязательно учиться только на юриста или геолога, или там инженера, и чтобы у тебя до тридцати лет уже были жена-дети-квартира. В жизни есть и другие вещи. И они тоже важны.

Вынимаю из блюдечка от моего праздничного сервиза окурок самокрутки, рассматриваю на свет:

— А это? Тоже важные вещи? Слоняться по вечеринкам и курить травку? Эту жизнь хочешь вести?

— Мама, не надо так, — он упрямо качает головой. — Ты слишком строго всех судишь. По-твоему, если человек не копия тебя, не следует всем этим правилам, которые ты понапридумывала для себя и других, значит, он наркоман. Но это же не так, жизнь у людей бывает всякая, у них бывает успех. Они счастливы, хотя не всегда и не во всем руководствуются одним только разумом. Не ставь крест на других, пусть они и не такие, как ты, дай им шанс. Ты должна быть хоть немножко толерантной.

Я протягиваю ему пакет:

— Вот, я даю тебе шанс. Ты получишь возможность сам прибраться. А мне нужно на работу, попробую принести пользу. Буду наблюдать эти подземные толчки, зарабатывать деньги на поддержание этого дома, который тебе так не нравится. А когда приду, чтобы все здесь было чисто!

— В жизни есть и другие вещи, — кричит он мне вслед, прежде чем я успеваю закрыть за собой входную дверь. — Мир состоит не только из камней.

Сотворение мира или его гибель

Тоумас Адлер проводит выставку своих фотографий в конце мая, через два с небольшим месяца после завершения извержения близ Рейкьянеса. Весна вступила в город словно чудо; из черного пепла прорастает светлая трава, ржанки и бекасы семенят между кучами шлака с беспардонным оптимизмом, но при малейшем движении пепел снова взлетает и покрывает мир, туча пыли висит над городом, как горе в старом доме. Никто больше и слышать не хочет об извержении, все до смерти устали от серой грязи на стенах домов, на коже головы, в носу. Насосы высокого давления и билеты в жаркие страны быстро раскупаются, а интерес к фотографиям этого несносного извержения крайне низок.

Я иду на открытие из профессионального интереса и из сочувствия; Центр геологических исследований Университета Исландии тоже чувствует, что страна упорно не желает интересоваться этим, наши телефоны уже давно молчат. У нас много дел: нужно картографировать и анализировать выпадения тефры, измерить линии разломов, скорректировать данные сейсмографов, но количество запросов извне упало, герои убрали свои плащи в шкаф и снова склоняются над мониторами, блеск славы уступил место будничным спорам о графиках и размерах частиц за чашкой тепловатого кофе, осторожному академическому хождению в войлочных туфлях.

Фотографии висят на стенах музея в центре столицы; в светлых залах эхом разносится гул голосов, звон бокалов гостей. Фотографии большие, крупнозернистые — совсем не такие, как я ожидала. Мне они напоминают первые снимки Сюртсейского извержения, сделанные ошеломленными моряками в шестидесятых годах прошлого века. Сначала даже кажется, что они черно-белые, но потом я замечаю на каждом снимке цветное пятно: красный черенок лопаты, ветку, клочок синего неба. Это цветные снимки черно-белого мира, угольно-серо-белой эруптивной колонны, обрушенных домов, следов колес в черном пейзаже, моря, бурлящего неистовой злобой.

— Красиво, правда? — спрашивает он, внезапно вырастая рядом со мной, и смотрит на фотографию, скрестив руки. — Это извержение уже всем надоело из-за пепла и грязи, а мне хотелось запечатлеть его красоту, показать, какое оно грандиозное.

Он берет меня за руку, рукопожатие крепкое и теплое. Он небрит; в густой темной шевелюре седые пряди. Глаза необыкновенно зеленые, лицо открытое, его радость заразительна.

— Очень наглядные, информативные снимки, — с улыбкой отвечаю я. — Они хорошо показывают это извержение. Поздравляю. И спасибо, что пригласили меня.

— Наглядные, информативные? Какая вы смешная, — говорит он и смеется, но не саркастически, а тепло и искренне. И я тоже смеюсь вместе с ним.

— Извините: это у меня профессиональное, ведь я научный работник. По-моему, фотографии очень красивые, хотя я в этих вещах не разбираюсь. В красоте, художественной ценности и всем таком.

— Благодарю. А извинения ни к чему. Вы великолепны. Я так рад, что вы пришли. Пойдемте, мне нужно вам кое-что показать.

Он ведет меня сквозь белое пространство в боковой зал, полный фотографий меньшего размера. Они четче, чем снимки в большом зале, их темы камернее: метла, прислоненная к стене дома; серые от пепла овцы, которых загоняют в прицеп; мертвая чайка, наполовину занесенная песком. И фотографии людей: малыши в ярких комбинезончиках играют среди черноты и разрухи, мрачная женщина относит чемодан в машину, Йоуханнес Рурикссон щурит глаза и смотрит вдаль на извержение, зажав губами сигарету… А вот и я, на трех или четырех снимках: в координационном центре на улице Скоугархлид черчу маркером на белой доске; у Рейкьянесского маяка с полной пригоршней лапилли и с пеплом на бровях, лицо у меня сосредоточенное и суровое. И такое оно везде — кроме одного места: на борту самолета Bombardier среди других ученых. Там мы повернулись к окнам и смотрим наружу, на всех лицах заметны сдержанность и профессиональный интерес, кроме моего. На нем — удивление, страх и безграничный восторг, глаза широко распахнуты; левая рука на груди, пальцы касаются ключицы.

Мы разглядываем этот снимок.

— Как вам? — робко спрашивает он.

Я не отвечаю. Не понимаю, что чувствую. Оскорблена, расстроена или обрадована? Такое может быть?

— Я хотел связаться с вами, чтобы спросить раз решение выставлять ее, — продолжает он. — Но не решился: боялся, что вы откажете. Это самая моя любимая фотография на всей этой выставке.

— Почему?

— Ну, смотрите, — отвечает он. Вытягивает руку и касается снимка. — Видите, как свет падает из окна и подсвечивает ваше лицо? Точно на иконе: словно вы сподобились откровения, наблюдаете воскресение, сотворение мира или его погибель.

Он гладит пальцем мою щеку на фотографии.

— Вы профессионал, решительная, умная и уверенная. А здесь, мне кажется, я заглянул в то, что скрывается за всем этим, и увидел вас, какая вы есть. Взволнованной, беззащитной перед этими силами — просто человек перед лицом природы. А еще вы такая красивая.

Смотрю на него с удивлением, а он — на меня. Его взгляд исполнен искренности, глаза больше не смеются. Проходит миг, другой, третий; он, кажется, собирается сказать что-то еще, но тут в зал заглядывает мой муж, замечает меня и с улыбкой подходит к нам. Он обнимает меня, целует в щеку, извиняется за опоздание, подает Тоумасу руку и произносит:

— Поздравляю!

Затем его взгляд падает на эту фотографию.

— Ух ты, как ты здесь удачно вышла, — обращается он ко мне. — Приятно видеть тебя вот так, в движении. А давай купим эту фотографию. Она продается?

— Да, — отвечает Тоумас. — Это выставка-продажа.

— Вот и отлично! — говорит Кристинн, улыбаясь. — Да и поддержать бедного художника тоже хорошо. Сколько она стоит?

Я сама поражаюсь, насколько мне становится за него стыдно.

— Но только с одним условием, — встреваю я. — Если мы ее купим, то пусть отдадут ее мне сразу же.

Тоумас смотрит на меня, по выражению его лица трудно что-то понять. Затем он скрещивает руки на груди.

— Хорошо. Но вы за нее ничего не будете платить. Я дарю ее вам.

— Да что за глупости, — возражает Кристинн. — Конечно же, мы заплатим, деньги у нас есть.

— Нет, — настаивает Тоумас. — Это подарок. Для Анны.

Мы пристально смотрим друг на друга и молчим. Муж бросает взгляд то на меня, то на него, на лице у него видна нерешительность. Но потом он приободряется.

— Слушай, а давай тогда купим какую-нибудь другую фотографию. Одну из тех больших в переднем зале. Анна, как тебе такое: повесить это свое извержение дома в гостиной?

Тоумас снимает фотографию со стены и отдает мне.

— Прошу, — говорит он. — Надеюсь, я вас ничем не обидел.

Я мотаю головой, ничего не отвечаю, но подарок беру. Мы возвращаемся в передний зал и выбираем одну из больших фотографий, на которой отчетливо видно, как в атмосферу извергаются вулканические газы и у вулканического облака белая часть хорошо отграничена от серой, как на иллюстрации в учебнике.

Муж вынимает банковскую карточку, а Тоумас наклеивает красный кружок на стену над подписью к фотографии, отмечая, что она продана.

— Но эту я вам сейчас не отдам, — произносит он. — Надо мне и на выставке что-нибудь оставить.

— Где мы повесим твою фотографию? — спрашивает Кристинн по приходу домой.

Я пожимаю плечами:

— Не знаю, может, здесь, в кабинете, или у себя на работе повешу.

А потом я отношу ее в подвал-прачечную и кладу в ящик бельевого шкафа, пряча под штабелем скатертей и салфеток.

У подъема магмы отрицательная рыночная стоимость

— Это очень неудобная ситуация, — повторяет начальник полиции и смотрит на нас с Юлиусом, словно мы во всем виноваты. — Неужели и впрямь нельзя предсказать, что будет дальше?

Мы сидим за овальным столом для переговоров в координационном центре, все сжимают в руках свои чашки с кофе, в центре стола возвышается тарелка с сероватой венской сдобой и бледными клейнами[19]. Напряжение в комнате почти осязаемо.

— Если я вас правильно понимаю, нет ничего, что прямо указывает на скорое начало извержения, — переспрашивает Стефаун, поглаживая блестящий галстук. — Важно не провоцировать лишней паники.

Я рассматриваю его; после нашей встречи весной стало понятно, каков он. Ему нет еще тридцати, но волосы у него уже поредели; на манжетах рубашки, сшитой на заказ, видны его инициалы; свое пребывание в Научном совете он расценивает как пропуск на следующую ступень чиновничьей карьерной лестницы. Он настолько же уравновешенный, насколько Юлиус из Метеоцентра вспыльчивый, настолько выглаженный, насколько Юлиус помятый, — и, судя по всему, у обоих друг на друга настоящая аллергия. Сейсмолог открывает рот, чтобы ответить представителю министерства, я посылаю ему предупреждающий взгляд, он спохватывается и умолкает.

— Жаль, конечно, но, каким будет продолжение, сказать сложно. — Я стараюсь говорить с самой вежливой улыбкой. — Магма может вырваться на поверхность, и тогда произойдет извержение, очевидно базовое трещинное. Но наиболее вероятное — подъем магмы, как нам известно по Гриндавику. На это указывают движения земной коры и подземные толчки.

— А что такое подъем магмы? — спрашивает Сигрид Марья, исполнительный директор Союза туроператоров.

— Это понятие используют, когда магма поднимается к земной коре. Собственно говоря, это извержение, которое так и не выходит на поверхность земли. Магма протискивается между слоями в верхней части земной коры и на поверхности образует пузыри или поднятия.

Сигрид Марья трясет стриженой светлой головой: — Это все так сложно, так научно. Я бы что угодно отдала за второе такое же извержение, как Эйяфьядлайёкюдль. А то сначала пандемия, потом Кедлингарбаус, а сейчас вот это… Зрелищное извержение на суше еще можно выгодно продать, а эту гадость пепельную в море — нет. А землетрясения эти проклятые только туристов пораспугивают. У этого подъема магмы отрицательная рыночная стоимость!

— Ну ничего себе! — не сдерживаюсь я. — Отрицательная рыночная стоимость?! Вы в своем уме вообще? Силы земли — это вам не рекламное агентство. У них вы не закажете маркетинговую кампанию для нужд турбизнеса. Управлять этими событиями мы не в состоянии, единственное, что в нашей власти, — реагировать на них определенным образом. Можем попытаться вести себя разумно и обеспечить безопасность населения.

Милан смотрит на Юлиуса:

— Поговорим о безопасности населения. Какова ситуация? Что Метеоцентр вычитал из сейсмической активности последних дней?

Юлиус поднимается с места и становится у большой географической карты на стене, его коричневый свитер в ромбик натягивается на животе.

— Это похоже на происходившее в минувшие недели, вулканическое дрожание продолжается в поясе разломов-сдвигов по всей длине полуострова, — сообщает он и показывает. — В последние дни толчки в горе Фаградальсфьядль ослабли, но вот здесь, под вулканом Трёдладингья, усилились, а в Крисувикской системе произошло поднятие почвы, однако эти изменения по сути незначительны. Весь полуостров трясет, но толчки в основном не превышают трех баллов.

Стефаун перебивает Юлиуса:

— Это хорошие новости, правда ведь? Если сила толчков останется такой же, то риск повторного извержения мал.

Юлиус смотрит на него с нескрываемым презрением.

— Но они и не становятся реже, — замечает он. — Земля поднимается и опускается, эпицентр смещается на восток, в сторону столицы. Не знаю, что вы нашли в этом хорошего. Но, — пожимает он плечами, — ничто прямо не указывает на то, что эта магма вырывается на поверхность. По крайней мере, пока.

Стефаун опирается на стол и в упор смотрит на него:

— Если я правильно вас понял, ничто прямо не указывает и на то, что эти толчки усиливаются или что будет новое извержение. Значит, нет и особых причин сейчас, в данный момент, менять режим функционирования.

Я качаю головой и смотрю на начальника полиции:

— Мне хочется в очередной раз выразить серьезные сомнения по поводу пребывания представителей коммерческой организации и министерства в составе Научного совета службы гражданской обороны. Цель этих заседаний — оценить ситуацию с научной точки зрения, а не сгенерировать то издание правды, которое угодно правительству или турбизнесу.

Начальник полиции поднимает руку.

— Мы это уже обсуждали, — произносит он. — Если пандемия чему-то и научила нас, так это не принимать решений об общественной безопасности, не учитывая экономической составляющей. Экономика — тоже вопрос гражданской обороны. Стефаун как раз ведет в министерстве работу по пересмотру всей этой системы, и у меня есть четкие указания от премьер-министра о том, что в Совете должны быть представители правящих кругов и бизнеса.

Стефаун довольно улыбается и поглаживает шелковый галстук:

— Я лишь озвучиваю точку зрения министерства. Правительство очень обеспокоено сложившейся ситуацией. Плохо, что вы объявили режим повышенной готовности из-за этих землетрясений, хорошо хотя бы не режим ЧС, чтобы все с ума посходили. Экономика не вынесет новых потрясений.

— Мы это делаем не забавы ради, — подчеркиваю я. — Нам нужно обеспечивать безопасность. Здесь живет бо́льшая часть населения страны и бывают едва ли не все туристы.

— Безопасность населения — это еще и возможность иметь работу и зарабатывать себе на жизнь, — говорит Сигрид. — Если мы ограничим свободу передвижения людей и отпугнем всех туристов, то потеряем рабочие места, которые здесь созданы, и усилия по восстановлению туристической отрасли пойдут коту под хвост. Мы едва успели встать на ноги, и тут вы вводите этот режим повышенной готовности, с этих пор число туристов сократилось почти на сорок процентов. Те немногие туристические компании, которые еще остались, мрут как мухи, в городе гостиницы стоят пустыми. И если вы продолжите нагнетать истерию, нас ждет новый кризис.

Я едва могу поверить собственным ушам.

— Истерию?! Не знаю, возможно, вы это пропустили, но два месяца назад в двадцати километрах от нашего международного аэропорта произошло мощное эксплозивное извержение. По-вашему, это мы виноваты, что туристы к нам не рвутся? Единственным разумным решением в такой ситуации было бы закрыть въезд в страну, а не наводнять туристами аэропорт и город. Если бы нам пришлось эвакуировать жителей столицы, нам даже негде было бы их разместить.

— А их нельзя эвакуировать? Почему нет?

Я сдаюсь и смотрю на Стефауна, затем гляжу на Милана, он проявляет жалость и берет слово сам:

— Пути эвакуации из столицы слишком узкие, — поясняет он. — На юго-западной оконечности живет почти двести пятьдесят тысяч человек, не считая туристов. Если все разом попытаются выехать из города, на дорогах образуются заторы. — Он пожимает плечами. — И куда же все эти люди поедут? В Акюрейри? В Сельфосс? Там для них места не хватит. В крайнем случае можно эвакуировать жителей нескольких районов; надеюсь, этого окажется достаточно.

— Вы надеетесь?

— Надеемся, — хором отвечаем мы с Юлиусом.

— Эти ответы неудовлетворительны, — говорит Сигрид. — Очень странно, что Научный совет службы гражданской обороны хочет ввести режим ЧС на всей юго-западной оконечности, основываясь на одних лишь предположениях.

Начальник полиции откашливается:

— Я поддерживаю Стефауна и Сигрид Марью. Непохоже, что есть причины для таких крутых мер. Нельзя забывать: речь идет о крупных финансовых интересах, прибыли, репутации Исландии как места, куда приезжают туристы, об экономическом развитии и условиях жизни населения.

Юлиус так и застыл у карты, его лицо под выщипанной бородкой побагровело.

— Да что с вами такое?! — восклицает он. — По-вашему, это импровизации на свободную тему о прибыли и экономическом развитии? И как вы думаете, что будет, если начнется сильное землетрясение или извержение и население узнает о том, как власти и ученые замалчивали опасность?

Он хватает красный маркер и изрисовывает карту большими кругами.

— Вот тут! Тут лава текла восемьсот лет назад! И тут! И тут, а еще вон тут! И на этой лаве вы построили целые кварталы! Школы, больницы, высотные дома! А знаете, что такое восемьсот лет с точки зрения геологии? — Он щелкает пальцами: — Вот что! Всего миг! Впервые в истории у нас есть какая-никакая возможность измерить и определить, что творится под нами, повести себя разумно и спасти то, что можно спасти, — и вот обязательно тут вклиниваются эти дурацкие политики со своим мнением и смотрят, как бы что урвать. Выгода! Вечно только об этой выгоде чертовой и думают!

Он замолкает — запыхавшийся, в бороде капля пенистой слюны. Мы все глядим на него вытаращив глаза, а он с руганью швыряет маркер на пол, хватает свой ноутбук и бумаги, запихивает в рюкзак и выбегает, хлопнув дверью.

Милан смотрит на меня.

— Анна, каков итог?

Я чувствую комок в горле.

— Геологи — члены Научного совета рекомендуют службе гражданской обороны ввести режим ЧС в связи с риском крупного землетрясения или извержения на юго-западной оконечности.

— Хорошо, — говорит Милан и смотрит на своего босса. — Надеюсь, начальник полиции согласен?

Тот смотрит по очереди на меня, Стефауна, Сигрид, а затем откашливается.

— Как руководитель службы гражданской обороны в стране, считаю, что в данный момент нет основания менять режим функционирования или план действий службы на юго-западной оконечности Исландии. У нас сохранится режим повышенной готовности, и мы продолжим внимательно следить за развитием событий, но будем готовы в случае необходимости изменить режим. Важно, чтобы руководство службы гражданской обороны проявляло сознательность и действовало сообща, чтобы избежать возникновения у населения страха и недоверия.

Он пристально смотрит на меня:

— Я надеюсь, что все будут следовать этому режиму и действовать сообразно с ним.

— Вы понимаете, какую ответственность несем мы? — спрашиваю я. — Это решение тормозит всю подготовку и принятие мер при стихийном бедствии.

Начальник полиции кивает:

— Мы всё осознаем и в случае необходимости изменим план.

Он смотрит на собравшихся:

— Вопросы есть?

Все молчат, а Стефаун улыбается, словно выиграл в покер.

— Заседание окончено, — говорит Милан, вставая.

Пояснительная статья IV

Властная и дерзкая мечта

У матери, сколько помню, на стене над письменным столом всегда висело зеркало; его поверхность покрылась пятнами и побурела от сигаретного дыма, а она переводила, сидя за столом, Цветаеву и Маяковского. С тех пор как мама весной заболела, этот старый странный предмет интерьера не дает мне покоя; с удивлением осознаю, что его судьба зависит от меня. Что мне с ним делать: отдать, выкинуть, оставить себе? Он не радует глаз и не представляет ценности, разве что в качестве ностальгического курьеза, забавного примера советского декоративного искусства. Рамка из дешевого оловянного сплава, выпуклые барельефы, представляющие рабочих с молотами, молодых крестьянок с ягнятами и снопами, танки, спутники, балалайку, а на самом верху возвышаются звезда, серп и молот — символ рая для трудящихся.

Я задумалась об этом зеркале, когда впервые встретила маму после ее возвращения в Исландию. Плохо помню ту нашу встречу — только то, что потянулась к диковинному предмету, мне хотелось потрогать барельефы, словно они рассказывали, чем же она жила в другой стране. Саму маму не помню, и что она говорила, давала мне — ведь мне было всего пять лет. Только лишь смешанное со страхом желание поскорее увидеть ее, разочарование, а потом вот это зеркало.

Она позволяла мне разглядывать его и трогать рельефы — в те немногие разы, когда была в хорошем настроении. Мои визиты к ней были короткими и мучительными, я отчаянно пыталась понравиться, заслужить ее милость, но безрезультатно. И чувствовала себя лишней; мне казалось, я ей мешаю. Она не злилась на меня, всегда спрашивала, как дела в школе, а я старалась давать по возможности пространные ответы, перечисляя предметы и учителей, отчаянно пытаясь заполнить чудовищные паузы, возникавшие вслед за этим. Нам не о чем было разговаривать, она всегда забывала купить для меня какой-нибудь еды, а через несколько минут общения со мной уже вставала (отсутствие контакта при этом было гнетущим), ставила в патефон пластинку и садилась в своем кабинете работать. «Займись пока чем-нибудь», — произносила она. И лишь уже невероятно большая, я наконец догадалась спросить (вместо того чтобы вечно гадать, что не так со мной): «Что такое с мамой?»

Мы с папой сидели за кухонным столом у нас дома, под окном с клетчатыми занавесками, и ели рубленый бифштекс с глазированным луком и яичницей — одно из папиных фирменных блюд. Он сосредоточенно смотрел в свою тарелку и собирал на вилку горошины, будто они были словами, которые он подбирал, чтобы ответить на мой вопрос.

— Люди разные, — сказал он чуть погодя. — Твоя мама — необычный человек.

Я немного подумала над его ответом.

— Из-за этого она не хочет с нами жить?

— Возможно, — ответил он. — И из-за этого. Но и мы с ней жить не можем. Ей нужно быть одной.

У меня были фотографии, на которых мы втроем, а она держит на руках меня новорожденную, и мы все вместе на моих крестинах. Папа уже начал седеть, она напоминает его дочь: большеглазая, тощая, словно юная конфирмантка, волосы длинные, темные. Этот снимок сделан в нашей с папой гостиной на фоне больших книжных шкафов, я глазею на потолок с незамутненным выражением лица, крестильная рубаха свисает до полу.

— А ведь когда-то она жила здесь, да?

— Да, когда ты только родилась. А потом не заладилось. Она заболела.

— Но если она заболела, разве мы не должны были за ней ухаживать? Разве ее нельзя было вылечить?

— Карапузик, это не такая болезнь.

Папа вздохнул, отложил вилку и нож, сжал руки под подбородком и стал смотреть сквозь меня в окно. На нем был его оранжевый фартук, рукава после готовки закатаны; мне показалось, что вид у него усталый.

— Понимаешь, ей всегда ужасно сложно жить. У нее были нереальные представления о вещах, и она пребывала где-то в мире грез. Стихи да романы — ни для чего другого там места не было. В конце концов она начала путать воображение и реальность. Она… она заблудилась, а назад дороги не нашла.

Он снял свои большие очки. Протер их углом фартука, близоруко прищурился, глядя в окно.

— Твоя мама неплохая, — сказал он. — Она делала, что могла. Но не смогла жить с нами — не справилась. Так что лучше, если ты останешься у меня.

Он сделал большой глоток молока из стакана и снова принялся за еду, давая понять, что тема закрыта; но я еще не обо всем высказалась.

— А если не плохая, почему же она такая?

— Какая?

— Почему она не хочет быть моей мамой?

Мой голос задрожал, и папа поднял глаза. Затем он протянул свою большую руку через стол и взял в нее мою.

— Знаешь, по-моему, она ничего так сильно не желала, как быть твоей мамой. Честно старалась, только у нее не получилось. И она в этом не виновата. Не злись на нее, это неразумно. Мы должны быть ей благодарны.

— Благодарны? За что?

— Она родила тебя в этот мир, подарила тебя мне.

Он стиснул мою руку и ласково улыбнулся, затем воткнул вилку в кусок свеклы.

— Ну, карапузик, доедай.

Больше мы с ним об этом не говорили, но именно с тех пор я перестала называть ее мамой. Не уверена, что она это заметила.

У меня был период, когда я пыталась понять ее болезнь, читала книги, адресованные людям, у которых родители страдают душевными расстройствами, но не нашла в них ответа на свои вопросы. Гудрун Ольга не обращалась со мной жестоко, не сделала мне ничего плохого — только оставила на попечение тихони ученого, который любил меня и постарался дать мне достойное воспитание. Если не считать обильного табачного дыма, научных статей и обработанных мясных продуктов, в детстве мне было не на что жаловаться.

Она лежит при смерти — и я рядом, слушаю ее последние хриплые вдохи. На дворе лето, из окна льется свет, хотя время около полуночи. Она уже много дней не приходила в сознание. Юго-западную оконечность продолжает трясти, сейчас на это вообще мало кто обращает внимание, а уж в хосписе и подавно. Родня и санитары поправляют картинки с ангелами на стенах, подбирают лепестки, осыпавшиеся с лилий в хрустальных вазах, а затем садятся на края кроватей и продолжают ждать — как и я жду у изголовья Гудрун Ольги. По ее жилам течет морфий, он облегчает страдания, но также и отнимает у нее последние крохи осознанного бытия, возможность открыть глаза и увидеть меня, попрощаться со мной. Попросить у меня прощения? Признаться, что любит меня, раскаяться — именно сейчас, на этих последних метрах, хотя полвека назад она сама отказалась от меня? Я должна была бы оплакать последнюю возможность побыть ее дочерью, но я ничего не чувствую кроме беспокойства: на работе дел невпроворот, а я торчу здесь! У этой почти чужой женщины.

Она все подробно расписала в заявлении, которое велела Кристинну составить после того, как подтвердился ее диагноз, и подписала своим изящным решительным почерком: не надо ни лекарств от рака, ни лучевой терапии, ни операций, просто побольше морфия.

И старушка знала, о чем просить. Когда она все же явилась к врачу, раковые опухоли уже распространились из легких в печень и поджелудочную железу. «Три неизлечимые опухоли в одной крошечной женщине, — прокашляла она. — Не слишком ли жирно?»

Я не пытаюсь уговорить ее на лечение: в конце концов, решать ей. Но стараюсь почаще навещать или каждый день звонить — сама не знаю почему. Она, как и раньше, едва мной интересуется, ей хочется завершить перевод «Царь-девицы» Марины Цветаевой, пересмотреть старый перевод «Анны Карениной» — на ее скрюченных тощих заскорузлых руках держится целая культура, она пашет как рабочая лошадь, пока миллиграммы морфия не замедлят ее темп, почерк не станет отрывистым, а строки кривыми и в конце концов стекут со страницы, как расплавленный воск.

— Зачем ты вообще этим занимаешься? — спрашивает меня сын. — Неужели тебе охота торчать у женщины, которой всю жизнь было на тебя наплевать?

— Ах, Эдди, у нее же никого нет, я единственная родственница. Мне нужно как следует исполнить свой долг.

Возможно, это и не на сто процентов честный ответ, но он его устраивает. Эрн уже взрослый, я начала привыкать к этой мысли, но думаю, у него не хватит взрослости понять, что дело тут не столько в ней, сколько во мне. Так я смогу на ней отыграться: относясь к ней лучше, чем она ко мне. И никто не сможет сказать, будто я не исполнила свой долг с честью.

Вот и отдаю долг. Да, черт возьми, стараюсь, смачиваю ей пересохшие губы, поднимаю изголовье кровати, читаю ей, набираю на компьютере последние страницы рукописей.

Потом она делает последний вздох, а я даже не замечаю, просто сижу в рассеянности и смотрю, как пляшут под ветром занавески в открытом окне. Я ничего не замечаю, пока санитарка не приходит проверить ей пульс, — сижу и смотрю в пространство, совершенно измученная: я ведь целых три месяца наблюдала, как она умирает.

— Ее больше нет, — шепчет санитарка, и я вижу, что она права: женщина, которая не смогла быть моей матерью, оставила лежащее в кровати тело. Она напоминает мне увядший осенний листок, пустую неинтересную оболочку умной своенравной личности. Наверное, мне надо было бы заплакать, ведь этого требуют обстоятельства, но не могу. Мне кажется, это маленькое мертвое тело не имеет ко мне никакого отношения, совершенно немыслимо, что оно носило меня в себе, защищало и питало все месяцы до моего рождения.

— Глаза закрывать будете? — спрашивает санитарка на немного неповоротливом исландском, и я таращусь на нее, как дурочка: зачем я должна глаза закрыть?

— Ее глаза, — говорит она с теплой улыбкой. — Не ваши.

— Ах, да, конечно, — выдавливаю из себя я и шарю по ее лицу, пальцы касаются лба, тонких бровей и век, сухих, как крылья бабочки, натягивают их на выпученные тусклые глаза.

Я стою над ней и глажу ее тощую щеку, касаюсь ее лица в первый и последний раз, и вот уже мои слезы капают ей на грудь. Этот плач удивляет меня саму, он нелогичен, ведь Гудрун Ольга не заслуживает ни моих слез, ни молитв. И все же я стою у ее кровати, плачу и молюсь за нее изо всех сил — прошу Бога, в которого никогда не верила, простить ее и проводить в лучший мир.

Впрочем, тут и без этого глупостей хватает.

Похороны малолюдны; я сижу в маленькой кладбищенской часовне рядом с мужем, а Салка и Эрн остались дома. Не вижу причин звать их с собой на эту одинокую грустную церемонию: так никто не должен умирать, так никто не должен жить — без общения, без друзей. Единственные скорбящие, кроме нас, — полторы калеки из университета и Общества культурных связей с Россией; мужчина лет шестидесяти, сухой и холодный, легонько пожимает мне руку, представляется издателем моей матери, произносит слова соболезнования и спрашивает, где ему можно достать последние страницы ее переводов. Ведь кто-то должен продолжить дело ее жизни, подхватить нить там, где она ее выпустила.

Музыку для похорон она выбрала сама: вальс № 2 Шостаковича, русскую народную мелодию, революционные песни, которые исполнили на слегка фальшивящем органе.

Мы вместе бубним:

А когда падет на сердце горе

и зайдет светило в черноту,

вспомнил тех, что умерли, лелея

властную и дерзкую мечту[20], —

и меня начинает трясти. Кристинн обнимает, прижимает к себе, я плачу, уткнувшись в его пиджак, всхлипывая, как ребенок. Он гладит меня по щеке, целует в лоб.

— Она старалась, как могла, — говорит он. — Жизнь у нее была непростая. Но сейчас она обрела покой.

— Знаю, — всхлипываю я. — Но не могу понять, почему мне так грустно?

— Ты ее любила, несмотря ни на что, — отвечает он. — Была к ней добра. Ты показала себя сильной, старательной. Я тобой горжусь.

Я сжимаю его руку: мне так повезло, что у меня хороший муж! Спутник, который идет со мной по жизни, поддерживает меня в горе и в радости.

Ко мне закралось сомнение? Червь заполз в душу?

Не думаю. Я довольна.

Умерла моя мать, а я не она. Я живу своей счастливой безопасной жизнью с моим хорошим мужем и моей красивой семьей.

Горе уступает место благодарности, у меня выступают слезы радости.

На следующий день я отправляюсь в ее квартиру и осматриваю наследство. Про Гудрун Ольгу не скажешь, чтобы она в жизни гонялась за вещами. Некоторые из ее книг забирает МИР[21], другие мне удалось пристроить в университет, а большая часть идет на утилизацию. Немногочисленная мебель отправляется туда же: она слишком ветхая и прокуренная, чтобы кто-нибудь взял ее себе. Самой мне не хочется брать ничего, кроме выцветшего акварельного рисунка, изображающего Красную площадь, и нескольких фотографий, где мы с ней вместе: стершаяся деланая улыбка, широченные брюки.

И это уродливое зеркало. Я собралась отнести его в благотворительный магазин, но потом решаю оставить себе в порыве какой-то сентиментальности, который сама не в силах объяснить. И уношу домой, но оно никуда не подходит на светлых стенах среди наших современных, со вкусом выполненных вещей. В моем домашнем кабинете ему не место, так что размещаю его в своем университетском кабинете среди книжных полок и географических карт. Там оно и висит: запыленное, безропотное и тихое, оно так долго отражало мою мать, пока та работала за письменным столом, что мне кажется — она так в нем и осталась и иногда мелькает, дразня меня.

Крепдешин

— Купи себе что-нибудь красивое, ты же заслужила. — Муж держит меня за плечи и зарывается носом в мои волосы. — Платье, жакет, красивую кофточку — тебе не помешает.

Он рад и доволен быть со мной, только вдвоем в центре города, впервые за долгие месяцы.

— Мы слишком много работаем, — говорит он. — Лишь по ночам друг друга и видим. А брак надо поддерживать, нельзя его запускать, иначе он развалится, это совместное предприятие, им управлять надо как пароходной компанией. — Мне чудятся в его голосе нотки обвинения, хотя он работает ничуть не меньше моего. Ему кажется, будто я отдаляюсь, ведь и впрямь иногда так задумываюсь, что не слышу, о чем он говорит; иногда даже выпадаю на целый вечер: он что-то вещает, а я киваю, соглашаюсь со всем, но не слышу ни слова из сказанного.

— Ты вообще тут? — спрашивает он порой. — Куда ты пропала?

Я вздрагиваю и отвечаю:

— Ах, я так устала.

Но он прав, я бываю очень далеко: в отцовских объятиях — читаю о геологических слоях; в самолете Bombardier — наблюдаю, как в эруптивной колонне набухают и лопаются тучи; в недрах земли, в темноте, думаю о вязкости, параллельных осях и давлении. Эта способность отдаляться была у меня всегда. Но после смерти Гудрун Ольги она усилилась, словно рухнула преграда, и мое внимание утекло прочь, моим мыслям стало тесно на старых местах.

Но сейчас лето, светит солнце, и наш маленький центр города красив: всё в цветах, кипит жизнь. И я здесь: внимательная, любящая; нам удалось пообедать и выпить белого вина в кафе, укрывшись от северного ветра; мы идем по Банкастрайти и улице Скоулавёрдюстиг, взявшись за руки, словно мы на двадцать лет моложе и сообразно этому влюблены, алкоголь бурлит у нас в крови. Мне ничего не хочется, у меня все есть, но я уступаю и захожу в один магазин, ведь порой бывает так весело позволить себе небольшой соблазн, примерить что-нибудь слишком дорогое и смелое, посмотреть на себя в зеркало и почувствовать, что ты можешь быть какой-нибудь совсем другой женщиной — незнакомой, изысканной, — ощутить в мозгу прилив дофамина и эйфорию, когда протягиваешь банковскую карточку и расплачиваешься.

Он прав: я была слишком заторможенной и рассеянной, не следила за собой. Кончики волос седые, ногти обгрызены, одежда свисает, заношенная и мятая; а ведь женщине надо прилагать усилия, чтобы прилично выглядеть, само собой это не получится — не выйдет теперь.

Я с радостью примериваю одежду в магазине: платья, юбки, блузки, полупрозрачную органзу, шуршащий креп, шелк, муслин, поплин; меня пленяют названия тканей, у каждой материи своя текстура, вес и свойства, совсем как у горных пород и камней, к которым я прикасаюсь на работе. Женщина в зеркале поворачивается и довольно улыбается мне, на ней красное летнее платье, — оно несколько дороговато, чересчур смелое, но хорошо подходит к темным волосам, красиво облегает талию и живот, не делает грудь слишком большой. Я озираюсь в поисках мужа, чтобы продемонстрировать ему платье, но его нигде нет; наконец замечаю его в окне: он стоит на тротуаре перед магазином и разговаривает с невысокой женщиной в сером пальто. Вижу ее только со спины. Но она хватает его за руку, говорит энергично, то и дело склоняя голову. Он растерянно улыбается, кивает и на прощание пожимает ей руку.

— Кто это был? — спрашиваю я, когда он возвращается в магазин.

— Да так, по работе, — отвечает муж и обнимает меня. — Платье шикарное!

— Подзащитная?

Он опускает взгляд:

— Ах, она с таким трудом сюда добралась; одна с сыном, ей надо было чуть помочь со статусом беженца, ничего особенного. Ты будешь покупать это платье? Или это, вот оно красивое, — он указывает на светло-серое аккуратное платье-рубаху на вешалке в примерочной.

Мой милый муж! Доброта когда-нибудь его погубит, она на каждом шагу создает ему сложности. Он пытается сосредоточиться только на налоговом законодательстве, сопровождать состоятельных клиентов по лабиринту налогообложения (ведь в Исландии быть богачом непросто), отстаивать интересы предприятий, распоряжаться прибыльными наследствами. Но стоит на его пути попасться маленькому человеку, жестокой судьбе, несправедливости, нарушению прав, как он уже очертя голову погружается в юридические дебри, чтобы протянуть руку помощи и устранить несправедливость. Беженцы, маргиналы, жертвы сексуального насилия и системы — его секретарю приходится постоянно отмахиваться от бесплатных дел, не сулящих ничего, кроме рыдающего клиента в приемной, срочных телефонных разговоров среди ночи и ни кроны в кассу: ведь с ними прибыльную юридическую практику не устроишь и припеваючи не заживешь.

Я смотрю на платья:

— Знаешь, не буду их брать, они слишком дорогие. Да и хватает мне платьев.

— Тебе всегда всего хватает. Но мы можем позволить себе покупать вещи не только когда чего-то нет.

Я целую его в щеку, беру за подбородок и заглядываю в глаза.

— Ты добрый, ты сам знаешь?

Он ежится и качает головой, а я вхожу в примерочную и переодеваюсь в свою старую одежду, оставляя оба платья на вешалках.

— Пойдем, — говорю ему. — Выпьем кофе.

Через два дня я возвращаюсь с работы и нахожу на кухонном столе пакет — бумажный, с логотипом того магазина на Скоулавёрдюстиг. В пакете вещь, завернутая в шуршащую черную оберточную бумагу. «Анне от поклонника», — написано на карточке красивым ровным почерком Кристинна. Я разрываю обертку, ожидая обнаружить красное платье, но нахожу платье-рубашку, то светло-серое, более строгое.

Примериваю его перед зеркалом: оно великолепно сидит на мне, подходит женщине моего возраста и социального положения. Действительно, я очень довольна!

Пояснительная статья V

Геологическое недоразумение

и вереск и мох

сгорают

в мифическом огне

Маттиас Йоханнесен. Борьба с горой

Мы живем в просвещенную эпоху, у нас есть то преимущество, что к нашим услугам научные методы, способствующие пониманию явлений, которые раньше были совершенно непостижимы. Предкам приходилось прибегать к приметам и суевериям, чтобы хоть как-то попытаться разрешить загадки, которые предлагал им мир, — о ходе светил, смене времен года, жизни и смерти.

Силы земли не исключение, они были многолики, имели множество имен. Тифон — многоголовый бог бури, который ворочался в глубинах и вызывал землетрясения; бог Вулкан разжигал огонь в Этне и Везувии, и римляне бросали в пламя живых животных и даже детей, чтобы он не вырвался в мир и не уничтожил его. У Платона есть описание огненной реки Пирифлегетон, которая течет по коридорам в земных недрах и иногда вытекает на поверхность; Пе́ле создала Гавайские острова и защитила их от неистовства моря и ветров. Обычно я на такую чепуху внимания не обращаю, и все же не могу перестать завидовать жителям вулканических островов Тихоокеанского хребта, что у них есть эта красивая могущественная огненная богиня с черными лавовыми канатами, раскинувшимися по плечам, словно косы, и пылающим цветочным венком на лбу. А еще они понимали творящую силу огня и его борьбу против выветривания: Пеле постоянно воюет со своими сестрами — морем, ветрами и снегом. По сравнению с этим те мифологические объяснения, которые сложились у нас, на разломе литосферных плит, на другом конце земного шара, не особенно убедительны. Великан Сурт сторожил пламя в царстве Муспельхейм с горящим мечом, словно такое царство вообще нуждается в какой-то защите, и земля содрогалась, когда на лицо Локи капал змеиный яд… Сказки о чудесах, принесенные с континента, где землетрясения и извержения были в диковинку.

Но наш народ получает от меня плюс за то, что он, судя по всему, с самого начала решил наплевать на мифы и относился к извержениям с ледяным реализмом. Они то появлялись, то исчезали, по двадцать-тридцать раз за век, выдували столбы черного дыма, насылали на селения тучи пепла и ледниковые потопы, опустошали плодородные края, воздвигали новые горы и острова, убивали овец и лошадей. Народ вздыхал и вытряхивал из волос песок, находил для новых деталей ландшафта подходящие названия, а потом продолжал будничные занятия: пасти овец, ловить рыбу, прясть и ткать, слагать висы, бороться за существования. Извержения редко мифологизировались, большая их часть была далеко от человеческого жилья, а самые интенсивные просто-напросто относили к прочим орудиям Господа Бога для наказания своих грешных детей, так что они сливались с другими бедствиями, зимними бескормицами и повальными болезнями.

Тут прибежал человек и сказал, что в Эльфусе началось извержение и лава вот-вот потечет на хутор годи Тородда.

Тогда язычники заговорили: «Неудивительно, что боги разгневались на такие речи».

На это Снорри годи сказал: «А на что тогда гневались боги, когда текла та застывшая лава, на которой мы стоим сейчас?»[22]

Это рассказ о крещении Исландии всегда казался мне на удивление современным. Я так и вижу Снорри годи, одетого в зимнюю куртку, как он хмурит брови, глядя на этих недоумков сквозь свои большие очки, качает головой и выбивает трубку: мол, этого еще вздора не хватало! Снорри стоял на лаве возрастом в восемьсот лет и кривил губы над суеверием; сто тридцать лет назад его предки переплыли океан и заняли землю на этом острове, который на самом деле не суша, а океанское дно, поднявшееся из пучины: ее сформировал горячий столб магмы на разломе литосферных плит: век за веком, извержение за извержением. Так что в строгом смысле Исландия не суша, а геологическое недоразумение, она возникла в результате случайности и продолжает формироваться, пока этот столб струится под нее из земной мантии, подобно тому как столб пара поднимается из вентиляционной решетки в заграничном мегаполисе и поднимает подол летнего платья у женщины, шагающей через эту решетку на тротуаре. Исландия — это вздутие юбки в тот момент, когда она вздымается вверх — за секунду до того, как женщина судорожно вдохнет и придержит подол.

Именно так это все и происходит, только гораздо медленнее.

Нет ничего прекраснее красивой женщины, которая молчит

Вода начинает высвобождаться из талого льда, когда понижается давление, его объем многократно увеличивается, и он превращается в пену, подобно тому как пенится шампанское, когда откупоривают бутылку (разумеется, в том случае высвобождается диоксид углерода (СО_2), а не водяной пар).

Фрейстейн Сигмундссон, Магнус Туми Гвюдмундссон, Сигурд Стейнторссон. Внутреннее строение вулканов. Вулканические катастрофы

Лето ветреное, сырое, пыль пристает к машинам и оконным стеклам, дети сморкаются черным, придя домой под вечер. Пепел летит по улицам и дворам, затеняет свет серым фильтром, небо бледное, бесцветное. Мы все надеемся, что пойдет дождь, теплые струи смоют серость и тоску прочь, снова проявят мир в цвете.

Нам не помешает немного развеяться, и в конце июня Йоуханнес Рурикссон, профессор вулканологии, мой коллега, соперник и друг, отмечает свое шестидесятилетие с помпой и роскошью, с оркестром и открытым баром, двумястами приглашенными в палатке во дворе.

Мы опоздали: Кристинна задержали на работе, и я жду его дома, крася ногти кораллово-розовым лаком и смешивая себе джин с тоником. Во мне бурлит странная суетливость, я переодеваюсь из светло-серого рубахи-платья в брюки и куртку, подкрашиваю глаза, снова переодеваюсь в платье, барабаню пальцами по кухонному столу и шлю ему сообщение: «Ты скоро?»

«Уже еду», — отвечает он, а сам приезжает через полчаса, вспотевший от стресса.

— Прости, дорогая, собрание затянулось. Крупный клиент, важный для нашей фирмы.

Он переменяет рубашку, надевает синий костюм, я смотрю, как он собирается. Время прошлось по моему мужу мягкими руками, волосы слегка поредели, в ухоженной бороде проглядывают отдельные седые волоски, но это только украшает его. Высокий, широкоплечий, обветрившийся от прогулок на велосипеде и на лыжах; пивного брюшка нет, нос от вина не покраснел; одежда и обувь свидетельствуют о немалых доходах, изысканном вкусе. Он устал после трудового дня и вздыхает, проводя пальцами по волосам.

— Тебе не нужно идти со мной, — предлагаю я. — Если хочешь провести сегодня вечер в покое, вполне могу пойти туда одна.

— А мне хочется пойти, — говорит он. — Мне хочется быть с тобой. Четыре месяца почти не виделись.

— Ты вернешься домой до полуночи, как в прошлый раз?

— Прекрати! Конечно, нет!

Он целует меня в щеку, смеряет меня взглядом, заглядывает в глаза.

— Какая ты нарядная! Такси вызвать?

Я киваю, улыбаюсь, мне не терпится.

Когда мы приходим, уже начались речи, гости уже захмелели, раскаты смеха заглушают ораторов, распорядитель праздника объявляет короткий перерыв. Вечер тихий, рябины стоят в цвету, сквозь слой пепла пробилась трава, и каблуки утопают в мягкой почве. Я тихонько браню себя за то, что не надела более подходящую обувь: женщине моего возраста пора бы и знать, что на исландские пирушки во дворе в туфлях не ходят.

Кладу подарок на стол, для этого, очевидно, и предназначенный. Это здорово, что мне удалось раздобыть экземпляр «Духа времени и топонимов в округе Миватнссвейт» в красивом кожаном переплете, книга издана 200 экземплярами в двадцатые годы прошлого века, и ее практически невозможно нигде достать: для старого уроженца Тингэйярсислы это идеальный подарок.

И вот он подлетает ко мне и хватает за руку, чуть не теряет равновесие, когда наклоняется поцеловать ее. Он возбужден от вина и веселья, глаза сверкают, седая борода ниспадает на красную шелковую рубаху, расстегнутую до середины груди.

— Дорогая малышка Анна, добро пожаловать! Как же я рад, что ты пришла! Какая ты в этом платье шикарная, тебе бы почаще носить платья! Женщины должны быть женственными, показывать свою красоту. И молчать. Я всегда говорил: нет ничего прекраснее красивой женщины, которая молчит.

Мой муж так и застывает, выпучив глаза и разинув рот от возмущения; но я-то знаю Йоуханнеса и не попадаюсь в ловушку, которую он приготовил для меня. Только смеюсь:

— Ах, старикан, да ты и сам лучше всего, когда молчишь. С днем рождения; сегодня тебе дозволяется болтать все что заблагорассудится — но только сегодня! Как ты себя чувствуешь? Весело тебе?

— О, раз уж ты подполз к пределу так близко, это не мешает отметить, — говорит он. — Пойдемте, друзья, выпьем, выпьем!

Он расчищает для нас дорогу в толпе к пиршественному столу и протягивает нам по бокалу игристого вина; мой мне удается подхватить до того, как он успевает пролить его содержимое на меня.

— Смотри, что я подарил сам себе на день рождения, — показывает он, закатывая рукав рубашки. — Правда, красивая?

На сильном жилистом предплечье он сделал татуировку: вулкан, красные языки пламени и облако дыма, возносящееся прямо в небо.

— Гекла, девяносто первый, — произносит он, жмурясь. — Первое извержение — это как первый раз с женщиной, такое не забывается.

Я смеюсь вместе с ним, а мой муж закатывает глаза.

— Зачем он постоянно так выпендривается? — шепчет муж мне на ухо.

— Но он же не плохой, — отвечаю я. — Просто болтает. Ну, немного за воротник залил.

Муж улыбается:

— Ты спускаешь ему с рук то, что не потерпела бы ни от кого другого. По необъяснимой причине тебя постоянно так и тянет его защищать.

— Что за чепуха, — возражаю я и ищу глазами коллег.

Мы улыбаемся и обмениваемся приветствиями — тихонько, чтобы не мешать ораторам. Молча попиваем вино, слушаем восторженные, немного затянутые перечисления подвигов именинника, научных статей и трудных походов на Гримсвётн и Килауэа, приключений на Эйяфьядлайёкюдле, и всегда-то Йоуханнес Рурикссон впереди своих коллег, забирается туда, докуда никто не в состоянии добраться, невероятными окольными путями, и всегда у него под рукой фляга виски и сигарета.

— Вечно вы рассказываете о себе самих что-то героическое, — говорит мой муж. — А к Йоуханнесу относитесь как к Индиане Джонсу.

— А он и есть Индиана Джонс. По крайней мере, он сам так считает.

Речь закончилась, Элисабет предлагает тост за именинника, мы поднимаем бокалы и пивные бутылки, четыре раза кричим «Ура!», а затем мой муж идет вслед за толпой в дом, где ждет стол с закусками. И там он стоит и смотрит на меня, словно знает обо мне что-то такое, чего не знают другие.

Тоумас Адлер не стал надевать костюм, по нему вообще не скажешь, что он гость на этом празднике или его как-то заботит, что о его внешнем виде скажут другие. Вообще вид у него жалкий: потертые джинсы и старая кожанка, волосы торчком, словно только что проснулся. Он держит бокал вина и смотрит на меня с широкой улыбкой на небритом лице, словно безумно рад видеть.

— Привет, — здоровается он. — Как рад вас всех увидеть такими нарядными, раньше встречал ведь только в рабочих комбинезонах во время стихийных бедствий. Не каждый день увидишь вулканолога в бальном платье.

— Это сегодня такое минимальное требование: нарядно одеться, — говорю я и тотчас жалею о своих словах. Он показывает на собственную одежду и смеется. — Прости. Я не собиралась тебя высмеивать. Ты вполне приодет.

— На самом деле нет, — отвечает он. — Просто сегодня случайно встретил нашего именинника в винном магазине, и он потащил меня с собой на праздник, отвертеться было невозможно. И вот я тут стою, как бродяга какой-нибудь, никого не знаю и набрался почти так же, как и сам хозяин.

— Надеюсь, что нет, — произношу я, и мы оба смотрим на то, как Йоуханнес начал отплясывать со своими докторантами греческий хоровод на сцене, с трудом сохраняя равновесие в прыжках.

— А вулканологи все такие, как вы с Йоуханнесом?

— Какие?

— Круче, чем горы, которые вы изучаете?

Я разражаюсь смехом:

— Не равняй нас с Йоуханнесом! Он у нас действительно крутой. По правде говоря, даже чересчур. А я простая женщина средних лет из окраинного района.

Тоумас смотрит на меня:

— На самом деле нет. Ты очень необычная женщина. Круче них всех… А как это случилось? Почему ты решила стать геологом?

— Так для меня было проще всего. Папа — геолог, а это передается по наследству.

И вдруг я начала говорить об извержениях и землетрясениях, рассказывать ему про папу и кусочек лавы из Геклы.

— А ведь учился он не на геолога, а на астронома. Специализировался на солнечной короне — верхнем слое атмосферы Солнца. Она завораживала его, он мечтал разрешить ее загадку. Почему корона гораздо горячее самой поверхности Солнца. Он часто говорил о ней, читал, изучал ее. Она была его единственным увлечением, помимо вулканов.

— А я бы мог ответить на этот вопрос, — серьезно произнес Тоумас.

— На какой?

— Почему корона горячее самого Солнца.

— Ну?

— Она горячий поцелуй Солнца. Солнце целует мир.

Я с недоумением смотрю на него, а он на меня, его улыбка ширится, и вот мы оба начинаем заливаться таким искренним смехом, что у меня в груди что-то высвобождается и на глаза навертываются слезы. У него тоже выступают слезы от смеха; его глаза удивительно зеленые, нос крупноват, он чуть-чуть моложе и ниже меня, а я на высоких каблуках. Мы смеемся и разговариваем, выпиваем по бокалу вина, потом еще и еще, но тут приходит мой муж, вежливый и сухой, ему хочется домой, хотя вслух он этого не говорит. Тоумас извиняется и скрывается в толпе. Время всего десять часов, и оркестр только начал играть первую песню. Я пытаюсь вытащить Кристинна на танцпол, но он не хочет.

— Потанцуй с друзьями, — говорит он. — А я подожду.

Когда тебя ждут, танцевать трудно, надо влить в себя несколько бокалов вина, чтобы тебе стало все равно, что кто-то стоит рядом с танцполом и смотрит на тебя, время от времени поглядывая на часы.

Я танцую со своими сотрудниками под «Dancing Queen» и «Heart of Glass», с именинником, который чуть не задушил меня запахом своего одеколона и красной шелковой рубахой под звуки «Sweet Home Alabama», а потом с Тоумасом Адлером. Он смущенно улыбается и уверенно двигается, обнимает меня и вращает по кругу. Видимо, я уже слегка опьянела, слишком тесно прижимаюсь к нему, сбрасываю туфли, чтобы не быть выше него, руки у него теплые, глаза — зеленые и смеющиеся, от его шеи пахнет мылом.

— Ну, машина пришла!

Вдруг мой муж вырастает посреди танцпола, трезвый как стеклышко, с моим пальто через руку; я отпускаю Тоумаса и даю мужу набросить пальто мне на плечи. Затем бегу к такси, а в крови, бедрах, животе у меня гудит танец. В такси Кристинн целует меня, лезет рукой под платье и гладит по ноге.

— Ты немного пьяна. Надо тебя спать уложить.

— Но ведь еще двенадцати нет, — говорю я. — Я так и знала, что ты утащишь меня домой до полуночи.

— Ты женщина почтенного возраста и положения. Нечего тебе там после полуночи делать.

Потом он снова целует меня, и я ему позволяю, хотя слегка обижена на него и на саму себя за то, что не отправила его домой и не продолжила танцевать. Но он прав: что делать университетской преподавательнице средних лет на вечеринке после полуночи — разве что напиться, опозориться и смирить свою академическую гордыню?

Мы тихонько открываем входную дверь, крадучись идем в спальню, чтобы не разбудить Салку; он снимает галстук, вешает рубашку на плечики, а я облегченно вздыхаю, снимая туфли, стягивая колготки. Мы ласково, нежно прикасаемся друг к другу, как могут прикасаться лишь те, кто любил друг друга десятилетиями. Каждая пядь знакома, каждое прикосновение вызывает ту же реакцию, что и раньше, это все равно что играть на знакомом инструменте, на котором полвека ударяли по одним и тем же струнам; по моему телу пробегает дрожь ровно в тот момент, когда он со сдавленным криком валится на меня, — это все равно что вернуться домой.

Дверь была открыта

То, что является стихийным бедствием здесь, не обязательно будет стихийным бедствием в другом месте. То, что является стихийным бедствием сейчас, не обязательно будет таковым через десять лет. Стихийные бедствия — это реакция природы на нарушение баланса и ее способ вновь обрести равновесие.

Паутль Имсланд. Рассуждения о вулканических катастрофах. Жизнь при стихийных бедствиях

Когда я возвращаюсь домой, она сидит за столом на кухне, словно так и должно быть.

Открываю входную дверь локтем (руки у меня заняты пакетами с покупками) и вздрагиваю, увидев ее. Она сидит за столом, положив ногу на ногу, засунув руки в карманы заношенной шубы из искусственного меха с леопардовым узором, и улыбается мне.

— Здравствуйте, — удивленно произношу я. — А вы кто?

Потом жду несколько секунд, пока эта незнакомая женщина объяснит мне, что она делает в моей кухне, но та не отвечает. Лишь смотрит на меня и улыбается до ушей, словно нет ничего более естественного и радостного, чем видеть ее сидящей здесь, в моем доме.

— Простите, может, вам чем-нибудь помочь? — спрашиваю я.

— Не думаю, — отвечает она немного погодя глубоким, хриплым слегка насмешливым голосом. — Скорее вопрос такой: могу ли я помочь вам?

Смотрю на нее с недоумением, но тут до меня доходит:

— Боже мой! Вы же тот самый дизайнер интерьера! У меня с вами назначена встреча в четыре часа!

Она кивает головой:

— Именно так.

— Боже мой, простите! — пугаюсь я, складываю пакеты с покупками на разделочный стол и подаю ей руку. — Совсем из головы вылетело: дел было очень много.

— Ничего страшного, — отвечает она, вставая, но руки не протягивает. — Я не спешу.

— Как вы вошли?

— Дверь была открыта.

— Да, конечно. Я детям вечно твержу: запирайте за собой дверь!.. Хотите кофе? Газировку? Чашку чая?

— Нет.

Она улыбается — в этой улыбке сквозит чувство превосходства, — смеряет меня взглядом, смотрит так, будто знает обо мне все-все, словно я очередная зажиточная обывательница из горного района столицы, но на самом деле она меня не знает. Я снимаю пальто, вешаю в шкаф, ставлю ботинки на полку, засунув шнурки внутрь. Все это я проделываю неторопливо, заставляя ее ждать.

— Ну вот, — говорю я затем. — Я хотела проконсультироваться с вами по поводу штор в гостиной и краски для стен.

Она идет впереди меня в гостиную, все еще держа руки в карманах. Иду следом за ней и рассматриваю ее сзади. Мне всегда представлялось, что дизайнеры интерьера — это изящные существа, носящие со вкусом подобранную льняную одежду, но эта женщина не такая. Возраст у нее неопределенный. Волосы взлохмачены, обесцвечены, с хорошо заметными темными корнями; доходят до плеч этой заношенной искусственной шубы. В черных узких джинсах, худая, одного роста со мной; ходит по выбеленному дубовому паркету в грубых кожаных сапогах со шнурками, щурит глаза и измеряет мой дом.

— Этот диван мы купили десять лет назад, он уже стал серым и неинтересным, но мне ужасно нравится. Хотела заказать на него новую обивку, но выяснилось, что перетянуть его чуть ли не вдвое дороже, чем покупать новый, — как вам такое, глупо, да?

Она не отвечает, и я продолжаю:

— С тех пор как мимо нашего сада проложили дорожку, по которой постоянно ходят гуляющие у озера, наша гостиная стала какой-то незащищенной. Мы хотим шторы, только не слишком тяжелые, не как у бабушек, понимаете, не громоздкие. Но и не жалюзи, а что-нибудь классическое, стильное.

— Вот именно, — ухмыляется она. — Что-нибудь классическое, стильное.

— А еще стены: они всегда были белыми, с бежевым оттенком, но нам надоело, хотим покрасить их в какой-нибудь красивый цвет. Нам хочется перемен. Вот мы и подумали, что у вас, наверное, есть какие-нибудь идеи. Может, одну стену в серый покрасить?

Она поворачивается и снова окидывает меня взглядом:

— Мне нужно посмотреть еще какие-нибудь другие комнаты?

— Нет, пожалуй. Мы же только о гостиной думали.

— Эта гостиная настолько… стильная, что почти ничего не говорит мне о вас. Для работы мне не мешало бы увидеть больше.

Она идет к окну.

— Вид у вас просто потрясающий. Отлично понимаю, что вы не хотите отвлекаться от него, но, возможно, стоит сделать это все более личным, более… вами.

— Мной? Но это и есть я. Это же моя гостиная.

— Ну, — вздыхает она, — все, конечно, очень красивое, классическое. Но не хватает какой-то точки над «i», личностного начала, если вы понимаете меня.

Я окидываю взглядом мою гостиную и чувствую себя слегка обиженной за нее. Может, она обставлена и не по последнему писку моды, но со вкусом: мебель — датская классика, на стенах изящные картины, на столах подсвечники «Iittala» и вазы «Omaggio», черное лакированное фортепиано и светлый ковер (к нему прилагается справка, что он соткан взрослыми ткачами-профессионалами на пакистанской фабрике с высокой социальной ответственностью), стыдиться мне нечего.

— Спальни — на нижнем этаже, а кроме них еще моя личная помойка — рабочий кабинет.

Она разворачивается, ее глаза пылают:

— Помойка? Звучит отлично! Можно мне взглянуть?

Недолго колеблюсь, но потом провожу ее по нижнему этажу, сквозь ту часть дома, где расположены спальни, а потом вверх по крутой лесенке до моего кабинета. Она останавливается в дверях и осматривается, затем шагает внутрь, скрещивает руки на груди и кивает, довольно улыбаясь:

— Вот теперь мы начнем разговор.

Я поднимаю брови:

— Какой разговор?

— Вот здесь, — дизайнер раскидывает руки, — у нас есть личностное начало.

— Вы это называете личностным началом? Я сюда вообще никого стараюсь не пускать, здесь одно старье.

— Этот письменный стол — настоящее сокровище. А диван? Я бы его переставила в гостиную. Здесь для него тесновато, а в гостиной он станет настоящим центром притяжения, точкой сборки, привлечет к себе внимание, оживит обстановку. Ковры, картины — вот цвет, вот жизнь.

— Посмотрим, — говорю я и держу дверь открытой, приглашая ее выйти из кабинета. Я почти оскорблена. Я-то думала, дизайнеры интерьера помогают тебе украсить дом, дают профессиональные консультации, как выбрать краску для стен и шторы, а не велят перетаскивать старую обшарпанную мебель из комнаты в комнату и наполнять гостиную всякими нелепыми пыльными сентиментальностями.

— Кстати, по поводу стены, — продолжает она, когда мы уже вернулись в гостиную. — Я бы предложила что-нибудь дерзкое и необычное. Красный.

— Красный?

— Это единственный вариант. Покрасить стену в красный цвет. Как кровь. И потолок тоже. Нечто натуральное. — Она вышагивает по полу так, что ее искусственная шуба развевается. — Мне представляется что-то мощное, полнокровное. Ваша гостиная — это бьющееся сердце, налитая кровью сердечная мышца.

Я встаю посередине комнаты, скрестив руки на груди:

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Мы имели в виду вовсе не такие перемены.

Она смотрит на меня; брови у нее сросшиеся, глаза красивые, темные, слишком накрашенные, в морщинках возле углов глаз комочки теней для век, красная помада расползлась за пределы губ. От нее пахнет сигаретным дымом и тяжелым сладким запахом духов.

— Знаете что? — говорит она. — У меня не получится.

— Что вы имеете в виду?

— В этом доме царит дисгармония. Исправить это я не смогу. Вам придется выбирать.

— Что выбирать?

— Выбирать, кто вы: та женщина из кабинета или опрятная, почтенная из этой гостиной.

Во мне клокочет ярость, но я сдерживаюсь, складываю губы в холодную вежливую улыбку:

— Знаете, боюсь, ваши идеи нам не подходят. Увы.

Она пожимает плечами, загадочно улыбается и идет по направлению к входной двери. Я провожаю ее:

— Всего хорошего. Пожалуйста, пришлите счет за визит.

Тщательно запираю за ней дверь и какое-то время стою неподвижно, стараясь унять сердцебиение, возбуждение в моей голове.

Да что она себе позволяет?! Кем, черт возьми, себя возомнила?!

Затем возвращаюсь в кабинет.

Старая мебель и пейзажи из папиной квартиры, обветшавший диван и кресла из потрескавшейся зеленой кожи, его письменный стол, громоздкий и тяжелый, как рояль; темные глубокие книжные полки, полные давным-давно устаревших научных трудов, которые у меня не поднимается рука выкинуть, пухлых фолиантов в мягких кожаных переплетах, приятно пахнущих типографской краской и пылью, с папиными отпечатками пальцев. Сентиментальность, и ничего более, она никак не подходит для шикарной комнаты-солярия, спроектированной для того, чтобы в ней наслаждались простором и видом на озеро Эдлидаватн, лес Хейдмёрк и полуостров Рейкьянес, лучше всего — попивая коктейль с мартини, лежа на минималистичной итальянской кушетке. А я вместо этого набила ее всяким барахлом, тут и шкафы для бумаг, и старый, видавший виды глобус, который можно открывать и использовать как минибар, но я держу в нем только маленький электрический чайник и пачку моего любимого «Twinings Earl Grey» на случай, если слишком увлекусь работой, чтобы бежать через весь дом и готовить себе чай на кухне.

* * *

— Дизайнер приходила? — спрашивает муж после ужина. — Она же сегодня должна была прийти.

— Нет, у нее не получилось, — отвечаю я. — И по-моему, нам этот дизайнер не подходит.

— Да? Ну ладно, тебе решать, — говорит он и начинает расставлять тарелки в посудомоечной машине. — У нас и так красиво, нет смысла менять что-то просто так.

— Да, — соглашаюсь я. — У нас дом в отличном состоянии, ничего не нужно менять.

Сама не понимаю, почему не рассказала ему о случившемся днем, об этой грубой бестактной женщине. Я же не привыкла его обманывать, но сейчас словно стыжусь. Как будто наш разговор с дизайнером — это грязная тайна. Я качаю головой, убирая со стола, выжимаю тряпку, протираю. На кухонном столе — обесцвеченный волосок, и я незаметно выкидываю его в мусорное ведро.

Починка трещин снизу

На полуострове Рейкьянес чередуются периоды извержений и движения земной коры в роях трещин, курсом на северо-восток и юго-восток, и периоды землетрясений с активностью в трещинах протяженностью север — юг. В последний период извержения вулканическая активность перемещалась между вулканическими системами с интервалом в 30–150 лет. Вулканическая активность характеризуется трещинными извержениями, продолжающимися несколько лет, но между ними бывают перерывы. Волны извержений такого рода по-исландски называются «огнями» (eldar).

Кристьяун Саймундссон, Магнус Сигургейрссон. Полуостров Рейкьянес. Вулканы Исландии

На самом деле нам ничегошеньки не известно. Мы можем выдвинуть сотню различных предположений, каждое из них обосновать научными аргументами и геологическими фактами, но абсолютно не в состоянии сделать прогноз на следующие недели, месяцы или годы. Извержение Кедлингарбаус — одиночное изолированное событие, как вообще подводные извержения на хребте Рейкьянес в последнее время, или же предвестие нового периода последовательных извержений на полуострове? Свидетельствует ли сейсмоактивность у гор Торбьёрн и Фаградальсфьядль о том, что начали просыпаться другие вулканические системы, одна за другой, по всему полуострову по направлению на северо-восток, в то время как литосферные плиты разъезжаются, словно у земной коры расстегивается молния? А может, это все происходит из-за смены температуры земли? Мы не знаем.

— Вы используете бомбы в своих исследованиях?

Милан произносит это таким тоном, словно спрашивает, не налить ли мне молока в кофе. Джип переваливается через неровности колеи, словно гигантское насекомое, я говорю как заведенная, в то же время высматривая столбики, выглядывающие из пепла, и иногда мне даже приходится останавливаться или сдавать назад, чтобы не выехать за колею и не посадить машину в расщелину. Он совершенно спокойно сидит рядом со мной и слушает, ничем не выдавая скептического отношения к моей манере езды, и я ему благодарна: обычно мои коллеги-мужчины мертвой хваткой вцепляются в дверную ручку и судорожно давят на воображаемую педаль тормоза с пассажирской стороны, когда я веду машину по этому бездорожью.

— Редко, — отвечаю я, включаю заднюю передачу и вытаскиваю одно переднее колесо из ямы, а потом мы ползем дальше. — Метод отраженных волн в основном используется для изучения строения земной коры, он не подходит для выявления того, как изменяется, поднимается и опускается земля. И он слишком дорогой и громоздкий, так что мы обычно используем другие методы. У Метеоцентра сейчас очень хорошая сеть сейсмографов, как ты и сам знаешь, а еще нам каждую неделю посылают новые спутниковые снимки интерферометрических радаров. И конечно, у нас есть измерения GPS. Только все эти привычные способы не дали нужного результата, потому что слой пепла, оставшийся после извержения Кедлингарбаус, искажает показания.

— Тогда что же мы здесь делаем?

— С нового года земля здесь поднялась на двадцать сантиметров, одновременно опустившись на несколько километров к западу. У Центра энергетики есть гипотеза, что все эти изменения произошли вовсе не из-за подъема магмы, а из-за увеличения давления по причине смены фаз в закачиваемой жидкости в Свартсенги и Хедлисхейди.

— Что?

— В этом учреждении считают, что деформация и землетрясения происходят не из-за движения магмы, а из-за изменения температуры земли из-за электростанций на юго-западной оконечности. А Йоуханн Рурикссон хочет это опровергнуть, взорвав несколько небольших напластований и замерив отраженные волны. Этот метод старомодный и косвенный, но на этой стадии нам нельзя исключать ничего. А мне кажется, что за ним лучше проследить, когда он достанет динамит.

В это время года склоны у озера Дьюпаватн обычно вовсю зеленеют, долина Мьоухаульсдаль — зеленая моховина в вулканической пустыне, но нынешним летом все не так. Полуостров Рейкьянес стал выжженным пепелищем, горы торчат, как гнилые зубы; кажется, единственные растения, выдержавшие пеплопад, — отдельные люпины, тянущие свои фиолетовые стрелки к небу. А оно на картах в прогнозе погоды безоблачное, на самом же деле солнца не видать, юго-западный ветер взвихряет мелкие частицы пепла и заволакивает землю серой вуалью; этот пепел везде: в волосах, в глазах и ноздрях, он просачивается сквозь желобки на ветровых стеклах, сквозь молнии на наших мембранных комбинезонах, мне под бюстгальтер — и кожа краснеет и опухает, словно от шершавых поцелуев.

Джип пробирается по черной колее, и вот мы подъезжаем к времянке, которую Геологический институт возвел, чтобы укрыть свое оборудование, — к маленькому оранжевому, нелепо веселому домику, который возвышается на холме и смотрит на озеро и гору Трёдладингья на севере и отрог Свейплюхаульс на юго-востоке. Группа людей в желтых жилетах столпилась на равнине к северу от холма, их белые каски сияют в черноте, как лампочки. Я припарковываю джип у домика, и мы выходим, закрываем лицо респираторами, надеваем желтые жилеты и обязательные по закону каски.

Когда мы приближаемся, техники не поднимают глаз, а сосредоточенно смотрят в ущелье, где Йоуханнес прилаживает в трещине отрезок трубы. Увидев нас, он усмехается:

— Ух ты, гости дорогие припожаловали! Делегация от самого Научного совета! Вы вовремя успели к столу: мы как раз последний коктейль смешиваем!

Он достает из сумки, стоящей поблизости, красный цилиндр и роняет его в трубу, поднимается от трещины и, вскарабкавшись на край, стряхивает с рук пепел и закуривает сигарету.

— Сейчас начнется… — порыкивает он сквозь бороду.

Домик битком набит компьютерами и измерительными приборами, мы занимаем место у монитора и ждем, пока Йоуханнес предупредит дежурных в Метеоцентре, а один из техников принимается отсоединять пробки.

— Ну, сейчас она у нас запоет, — говорит Йоуханнес, открывая программу, отмечает точки на компьютерной карте и нажимает Enter. Мы прислушиваемся, издалека доносится приглушенный гром, похожий на урчание в животе из соседней комнаты.

Милан с удивлением смотрит на нас.

— И все?

— Да, — отвечаю я. — Это не как в кино. Большого ящика, на котором надо нажимать рычаг, здесь нет, и взрыва в виде гриба тоже.

Он улыбается:

— Не забывайте, я из Сараева. Я привык, что бабахает немножко сильнее.

— А нам и этого пуканья хватит, мы же никого не хотим покалечить, — говорит Йоуханнес и открывает на мониторе таблицы и изображения. Он почесывает бороду, и лицо у него встревоженное. — Или как?.. Анна, я ни хрена не вижу!

— Да и я пока тоже, — замечаю я, пробегая глазами по открывшемуся мне изображению: типичная лава и туфовые образования, насколько хватает глаз, уходящие в коренную породу.

— Вот зараза! — Йоуханнес не в силах скрыть разочарование.

— Успокойся, ты же сам знал, что действуешь наугад. И хотя мы не видим никаких признаков подъема магмы, также ничто не указывает и на изменения геотермальной зоны. Пока что мы исключили Трёдладингью и можем сосредоточиться на других территориях.

— Магма здесь, — бурчит Йоуханнес. — Я уверен. Я это чую. Мы просто не там ищем или не спустились на нужную глубину. Она могла быть и гораздо глубже.

— Или где-нибудь в другом месте, или на сто лет вперед в будущем, — замечаю я. — У нас нет никаких других сведений, кроме тех, что здесь все в полнейшем порядке. Наша оценка должна основываться…

— …на фактах и научных выводах, да-да. Господи, вот заладила — прямо как будто у тебя пластинку заело! — бурчит Йоуханнес. — Я просто знаю. Но ведь она может там быть, даже если мы ее не найдем. Эти толчки неестественны, тут каждый день открываются новые трещины, а целые озера исчезли.

— А в каком другом месте может быть магма? — спрашивает Милан.

Я пожимаю плечами:

— Да где угодно! На полуострове Рейкьянес пять вулканических систем, не считая других — в океане. На самом краю полуострова — Рейкьянес, затем Эльдвёрп и Свартсенги, где расположена Голубая лагуна, потом идет Фаградальсфьядль. Мы сейчас в Крисувикской зоне, которая делится на три роя трещин: к северу — Трёдладингья, Свейплюхаульс и собственно Крисувикское скопление трещин у озера Клейварватн. Пятая зона — это горы Бреннистейнсфьёдль. Туда также часто относят гору Хейнгидль, хотя она в строгом смысле находится не на Рейкьянесе. Вообще, весь полуостров — одна сплошная череда сейсмоактивных точек, которые могут активироваться абсолютно в любой момент.

— Вы ищете какую-то… полость с магмой?

— Магматическую камеру? Нет, под вулканическими системами полуострова магматических камер нет. Для этого нужны хорошо развитые главные кратеры, как, например, Гекла, или Катла, или Эрайвайёкюдль. А здесь всего лишь незамысловатый рой трещин, земная кора тоньше, чем во многих других местах, всего пять — десять километров толщиной, так что, когда кора трескается, магма легко устремляется вверх. Но на поверхность она вытекает редко, в основном ее подъемы находятся под землей.

Йоуханнес усмехается:

— Это можно назвать адским ремонтом трещин. Дьявол пускает в ход свой шпаклевочный пистолет.

Милан смотрит на монитор, на изображение, которое показали нам отраженные волны взрыва.

— Это очень интересно, — он морщит лоб, — но едва ли даст нам повод менять режим готовности.

Я пожимаю плечами:

— Вполне. Это ничего и не меняет, но зато и не подкрепляет теорию Центра энергетики, что виной всему геотермальность. У нас нет никакого основания думать, будто мы имеем дело с чем-нибудь иным, а не с подъемом магмы и движением земной коры. Я думаю, для вящей безопасности нам следовало бы ввести режим ЧС.

— И сколько может продлиться такой режим?

— Нельзя сказать. Недели или годы; может, десятилетия.

Милан мотает головой:

— Тогда не будем ничего менять. Если ввести чрезвычайное положение на слишком долгий срок, люди перестанут с ним считаться. Подождем, пока что-нибудь не изменится.

— Чушь, — возражает Йоуханнес. — Полуостров уже тронулся. Я это прямо нутром чую.

— Посмотрим, — отвечаю я, поднимаюсь и отряхиваю пыль со штанин. — Чтобы образумить Научный совет, нам надо отыскать эту магму.

Негрони

Оливин — это минерал, магнезиально-железистый силикат с формулой (Mg2+, Fe2+)2SiO_4. Составляет основную часть земной мантии и является самым распространенным минералом Земли по объему. На поверхности земли разрушается и исчезает.

Кристьяун Саймундссон, Эйнар Гуннлаугссон. Исландские минералы. 1999

— Добро пожаловать! Проходите, раздевайтесь.

— Рада вас видеть!

— Спасибо за приглашение. Дом просто шикарный!

— Расположен отлично!

— Привет дружище! Что, старик, постригся?

— Ишь, какой ты стал!

— Платье потрясающее, где ты его купила?

Гости начинают собираться часам к семи: не слишком рано и не слишком поздно; гостиную заполняет гул голосов. Мужчины худые, обветренные, щеки серые, бороды подстриженные; женщины с аккуратным макияжем, распрямленными волосами и пастельным лаком на ногтях. Первые хотят пиво с хмелем, вторые пьют итальянские коктейли из резных хрустальных бокалов.

Встречать их всех и провожать в гостиную выпадает мне: муж дежурит у гриля с тремя цифровыми термометрами, воткнутыми в жаркое из говяжьих ребрышек.

— Может, сделать что-нибудь попроще? — предлагала я ему. — То, что мы точно умеем. Например, баранью ногу зажарить?

Но это члены его велоклуба, они вместе тренируются для летних гонок, и я уже начинаю замечать, что они постоянно соревнуются между собой: и не только на своих дорогущих, легких как перышко велосипедах из карбонового волокна. Их гонка касается домов и машин, карьеры и доходов, привлекательности, накачанности пресса, привилегий, обхвата талии супруг и школьных отметок детей. А еще гриля: тут конкурируют «Weber» и «Landmann», угольные и газовые модели. При виде чека из мясного магазина мне становится не по себе:

— Шестьдесят тысяч крон за кусок мяса? Ты с ума сошел?

— У нас вполне хватает на это денег, — ответил он, — так что один разок можно, ведь что-нибудь новенькое — это так весело!

Только сейчас ему, судя по всему, не очень-то весело: он стоит над грилем, волнуется и пытается выслушивать противоречивые советы своих друзей: «Закрой крышку; угли лучше положить вот здесь, справа; налей на алюминиевый поддон побольше воды; крышку открой; осторожнее, у тебя с краю пригорает; а еще пиво у тебя есть?»

Мужчины, бодрые и серьезные, стоят на веранде, поглаживая бутылки, женщины осматривают комнаты, позвякивая льдинками в бокалах, болтая и вышагивая на своих шпильках, словно большие нарядные болотные птицы. Я с ними раньше встречалась, но помню с трудом: вон ту веселую, шумную, зовут Элин или Эмилия, она начальник по персоналу в какой-то страховой компании; а вот эта стюардесса, другая — физиотерапевт. Маркетолог, юрист, диетолог, Альда, Ли́са, Гюрри, Анита Рун — они беседуют о полях для гольфа, семенах чиа и сериалах, и все эти люди мне незнакомы. Они вежливо спрашивают меня о моей работе, я что-то лепечу о спутниковых снимках и сейсмографах, заглядываю в их пустые глаза и с отчаяния предлагаю им посмотреть дом. Вся группа семенит за мной по комнатам, в кухню, в спальни на нижнем этаже, а я обливаюсь потом от страха; я вдруг вижу собственный дом глазами того дизайнера интерьера: белые стены и светлая мебель — это так убийственно бледно и безлико, а картины как будто выбирали для декорации. Этот дом мне незнаком, он скучный и серый, точно оболочка без души, и я чувствую себя так, словно обманываю их: притворилась, что живу здесь, и исполняю роль хозяйки дома, который не знаю.

— А здесь что? — спрашивает одна из женщин, до половины поднявшись по лестнице, ведущей в мой рабочий кабинет.

— Там рабочее место, бардак ужасный, — отвечаю я. Но не успеваю остановить ее. Остальные поднимаются за ней, стоят, толпятся и рассматривают книжные полки, старый персидский ковер, письменный стол из дерева махагони у окна, откуда открывается вид на озеро и лес, горы Хейнгидль и Кейлир. Я не ждала, что гости зайдут и сюда, прибраться не успела; круглый столик с резными ножками завален книгами и картами, один из старых шкафов для бумаг наполовину открыт, из папок вылезают листы. Салка сидит на полу с папиной старой геологической коллекцией, не обращая на нас внимания, расставила вокруг себя жеоды и рассматривает в большое увеличительное стекло красивый цеолит.

— Салка, родная, что это ты делаешь? Не забудь убрать за собой, положить каждый камень в свой отсек.

Она поднимает глаза, между бровями сосредоточенная морщинка:

— Я пытаюсь определить, это исландский шпат или горный хрусталь.

— Боже, какая милота! — восклицает одна из женщин и садится на корточки рядом с ней, ставит свой бокал на пол и начинает рыться в ящике. — Маленький геолог, совсем как мамочка. Нравится играть красивыми камушками?

Салка оскорбленно смотрит на нее: она не играет. Горный хрустать — это кварц, а исландский шпат — это кальцит. Это важно.

— Родная, все хорошо, — говорю я. — Это цеолит. Лучистый камень. Просто не забывай пересчитывать грани у кристалла. У исландского шпата их три, у горного хрусталя шесть. Ты со временем всему научишься.

— Очень милый домашний кабинет, — замечает еще одна женщина.

— Это мое логово, — я улыбаюсь извиняющейся улыбкой. — Иногда люблю поработать дома.

Не рассказываю им о жалобах мужа, что я просиживаю здесь все вечера, выходные, вместо того чтобы смотреть с ним «Netflix», кататься на велосипеде, ходить в ресторан, в кино или на концерты, или в швейный клуб встречаться с подругами. Не рассказываю, что у меня и подруг-то нет, и швейного клуба нет, что я общаюсь только с коллегами — людьми, которые понимают, о чем я говорю, переживают о том же, что и я, поднимаются со мной на ледники и вулканы и могут читать геологические слои и дайки как увлекательные детективы. Что, согласно всем общепринятым представлениям, я довольно-таки скучный трудоголик, но у меня понимающий муж, который купил мне этот шикарный дом с таким большим кабинетом, чтобы порадовать меня и обеспечить спокойную обстановку для работы.

— Клево! — говорит первая и встает с пола, чуть не теряет равновесие на своих каблуках, но опирается на письменный стол, смотрит на меня плавающим взглядом. — Повезло вам, что у вас все это есть. И муж замечательный, и детки чудесные, и дом красивый, и эта отличная работа — просто все идеально. Так ведь? — Она визгливо смеется: — Это ведь просто идеально, да, девочки?

— Все, Гюрри, — останавливает ее подруга и берет под руку, — давай-ка мы с тобой сядем, водички попьем!

Еда получилась вкусной: благодаря трем термометрам мясо вышло как следует подрумяненное снаружи и температурой шестьдесят один градус внутри; мы подаем его с зеленым итальянским соусом и маслом с приправами; картофель запеченный, с начинкой из шпината, масла и сыра камамбер; также мы подаем спаржу с обжаренным в масле миндалем, укропом и каперсами, салат из апельсинов, фенхеля и черных оливок; Кристинн орудует ножом для жаркого, а я разливаю в бокалы, и гости стонут и вздыхают от удовольствия.

Все просто идеально, и все же не могу избавиться от странного ощущения, что мой дом вдруг стал мне чужим, а я одна из гостей, которые болтают и смеются вокруг стола в столовой, вытирают с губ жир от жаркого и пригубливают вино «Châteauneuf-du-Раре» урожая 2015 года.

К полуночи они расходятся, болтовня и смех стихают. Мы собираем кофейные чашки и коньячные рюмки и загружаем первую партию в посудомоечную машину, а оставшееся подождет до утра. Открывается входная дверь, и входит Эрн — прямиком с вечернего дежурства, усталый, шапка темных волос лезет на глаза.

— Что здесь вообще творится! — грохочет он. — Что вы себе позволяете: устроили тут пьянство и распущенность, весь дом разгромить норовите, а меня предупредить забыли?

Я прыскаю со смеху и обнимаю его:

— Как смешно! Шутник ты мой! Но ты ходишь по тонком льду, ведь я тебя еще не полностью простила — помнишь?

— Знаю, — отвечает он, целуя мне макушку. — Но ты ведь полностью смирилась с тем, что я не пойду на геологический факультет?

— Ты уже взрослый. — Я не знаю, как отговорить его от этой глупой затеи. — Так что решай сам. Поезжай в Италию, посмотри, куда это тебя приведет. В худшем случае научишься готовить, смешивать годный «Негрони».

Улыбка сползает с его лица:

— Мама, я же на полном серьезе! Я же туда еду не тусоваться или что-нибудь в этом духе. Думаю, у меня это хорошо получится, у меня же полно идей.

— Три драгоценных года, — я качаю головой. — И создавать театральные декорации. Знаешь, я ведь тоже создаю декорации. Чтобы спасать жизни, предотвращать порчу имущества. Ты мог бы быть чуть попрактичнее.

— Анна! — встревает муж. — Прекрати. Ты его так не переубедишь. Пусть примет решение сам, без твоей указки. — Он хлопает сына по плечу. — Дружище, я доволен, что ты нашел свое место в жизни. Пора уже перестать болтаться без дела, поставить себе цель. А потом ведь ты всегда можешь передумать, начать заниматься чем-нибудь другим, если тебе больше понравится.

Эрн сбрасывает его руку:

— Вы меня всерьез не воспринимаете! По-вашему, это не работа. Ну погодите у меня! Я на алюминиевом заводе набрался кучу опыта. Умею обращаться с механизмами, с металлами и все такое; знаю, что к чему. И собираюсь сделать себе имя, буду работать в театрах в большом мире, создавать прекрасные вещи!

— Прости, — говорит его отец. — Я не то имел в виду. Это интересно, и у тебя наверняка получится.

Я смотрю, как они стоят друг напротив друга. Одинакового роста, а в остальном совершенно непохожие. Эрн мускулистый там, где его отец худощавый; он темноволосый, лохматый, небритый, его темные глаза пылают страстью, а отец встречает его своей водянисто-голубой мягкостью. Эрн — мой сын, внук своего дедушки, своего тезки; у него в крови — наука и огонь; не понимаю, как он может сам отрицать такую наследственность.

— Ну, папа с сыном, за один вечер мы это явно не обсудим. — Я снимаю фартук, связываю лямки и вешаю его на крючок, и вдруг на меня снова наваливается это ощущение чуждости.

— Все, иду спать, — сообщаю я, а по пути заглядываю к Салке.

Она лежит, свернувшись в клубочек под одеялом, темные пряди разметались по белой подушке. Ее дыхание едва слышно, но черные ресницы над закрытыми глазами подрагивают: моему ребенку снятся сны. Она что-то крепко сжимает в руке; я осторожно разжимаю кулачок: это оливин величиной со спичечный коробок, красивого зеленого цвета, и грани кристалла такие гладкие, что при первом взгляде напоминают бутылочное стекло. Обломок вечности, вознесшийся из глубин и угодивший в коллекцию моего отца, сейчас лежит в ладони дочери и навевает ей сны; теплый и мягкий на ощупь, как живое существо. Я снова сгибаю ее пальцы вокруг минерала и целую кулачок:

— Спи, карапуз, приятных снов, я тебя люблю.

Европейский исследовательский совет

Кому: Anna.Amardottir@hi.is

От: tomas.adler@gmail.com

Тема: Снимок извержения Кедлингарбаус № 13

Уважаемая Анна!

Спасибо за общение, было очень приятно встретиться с Вами, поговорить с Вами, потанцевать с Вами. Я хочу сообщить, что выставка закончилась и фотографию можно забирать. Могу привезти ее, если Вам так удобнее. Тогда Вы, может быть, смогли бы показать мне, где повесили другую фотографию, на которой Вы в самолете? Надеюсь, Вы ею довольны, она произвела на Вас неплохое впечатление. Мне она нравится.

Ваш Тоумас

Перечитываю мейл, собираясь отвечать, но не знаю, что написать. Закрываю программу, затем снова открываю, приглаживаю волосы, удивительно, что нервничаю. Приятно потанцевать, он хочет, он надеется, ему она нравится — моя фотография! Может, стоит показать, где я держу ее: провести его в подвал-прачечную, выкопать ее из-под рождественских скатертей в бельевом шкафу?

Я вскакиваю и описываю круг по моему университетскому кабинету, разворачиваюсь и иду в обратную сторону. Вижу себя в старом мамином зеркале: оно показывает танцующую женщину, которую как будто ведет ее собственное тело. Рабочие ухмыляются, крестьянки шушукаются и хихикают: ей пятый десяток, на ней удобные практичные домашние туфли и одежда, подходящая для университетского профессора, за спиной у нее полки прогибаются под тяжестью научных трудов и статей с ее именем, а она лучится, танцует, как пятнадцатилетняя, и в голове дурашливая резвость, вместо того чтобы посмотреть новую модель возможных движений магмы под горой Фаградальсфьядль.

— Тоумас Адлер, — произносит лицо в зеркале и фыркает. — Что с тобой, женщина? Это же вздор полнейший!

Раздается стук, Элисабет распахивает дверь и просовывает голову внутрь, смотрит на меня из-под очков вопросительным взглядом.

— Ну, что? — испытующе спрашивает она.

— Что? — переспрашиваю я.

Она ловит воздух ртом:

— Он пришел?

— Кто? — хмурюсь я.

— Грант от Европейского исследовательского совета?

— Нет, а что?

— Да ты сияешь как солнце, щеки разрумянились… Я уж подумала — ответ получила.

— Нет. — Я закрываю щеки руками и плюхаюсь в компьютерное кресло. — Изучала материалы по землетрясению на Фаградальсфьядль. И мне тут пришло в голову: а что, если сопоставить их с подземными толчками во время извержения Краблы?

Мы обе смотрим на монитор. Эбба что-то говорит, но мои мысли вращаются вокруг того мейла: что мне, черт побери, ответить?

— Похоже, разлом плит меняет обличье, — она тычет карандашом в новейшие цифры по подземным толчкам в Крисувике. — Этот полуостров веками вел себя как пояс поперечных разломов и тихонько двигался по узкому сейсмическому поясу, но сейчас характер активности, судя по всему, меняется. Все может развалиться.

— И извержение начнется на суше? Или нет, — я пожимаю плечами. — Толчки то появляются, то исчезают, земля то поднимается, то опускается, все так относительно.

— Вижу, ты беспокоишься, — произносит подруга и смотрит на меня. — Что ты сама-то чувствуешь в связи с этим?

Я улыбаюсь ей.

— Фру Элисабет, здесь чувства нерелевантны. И вам надлежит знать это лучше всех. Мы следим за показаниями приборов, за цифрами, измеряем амплитуду землетрясений, смещения поверхности, углы наклона, выход газов. Здесь извержение может случиться где угодно, когда угодно, как угодно, но не раньше, чем нам об этом скажут приборы. А им на наши чувства наплевать.

— Не раньше, чем нам об этом скажут приборы, — выдыхает она и кивает. — Просто ужасно неудобно, что нельзя предсказывать это с большей точностью. Знаешь, сколько раз на дню мне названивают министры, государственные организации, СМИ, авиакомпании? И все ждут новостей. Турбизнес только-только встает на ноги — и тут такая неопределенность! Наша ответственность очень велика.

— И вся она лежит на тебе, — усмехаюсь я. — Ты отвечаешь на звонки, а нам, остальным, в это время можно спокойно поработать.

Она встает и открывает дверь:

— Тогда лучше дать тебе поработать. Но если наткнешься на что-нибудь интересное, держи меня в курсе! Чтобы можно было кинуть им какую-нибудь крошку, и они хотя бы на время успокоятся.

— О, да! — подтверждаю я. — Ты как раз первая обо всем и узнаешь.

Двери закрылись, а я продолжаю смотреть на экран, таблицы и ряды чисел, графики. Закрываю глаза и ощущаю за ними движение, чувствую, как земля поднимается и опускается, словно морская волна, как раскаленная лава стремится вверх из мантии, прокладывая себе путь под земной корой; магма шевелится, будто полностью сформировавшийся зародыш, нажимает на оболочки вокруг себя, ищет выход наружу.

Просто чувство, ничего конкретного, ничего, что можно обосновать. Я хватаю карандаш и наношу на листок:

Смотрю на это уравнение: оно прекрасно в своей простоте. Ничего сложного и нет: вулканическая активность на самом деле — вопрос времени, давления магмы и сопротивления окружающей горной породы.

Потом вздыхаю, закрываю таблицы и открываю почту, перечитываю имейл от Тоумаса Адлера. Отвечаю коротко и сухо: «И Вам спасибо; скорее всего, я потом заберу снимок из мастерской». И нажимаю на Send.

Время, давление и сопротивление: вот и весь сказ!

Хамраборг

Мастерская Тоумаса Адлера находится в старом промышленном здании в Коупавогюре[23] среди барахолок и пунктов шиномонтажа, я долго ищу тот тупик и подъезд. На двери ни таблички, ни звонка, так что несколько раз стучусь, но никто не отвечает. Немного мешкаю, а потом берусь за ручку, открываю дверь — она не заперта, — просовываю голову в проем и кричу: «Ау!»

Прихожая заполнена верхней одеждой и неистовой музыкой, на крючке висит мотоциклетный шлем. Я стучусь во внутреннюю дверь, она резко открывается, и Тоумас Адлер смотрит на меня с большим удивлением, а потом на его лице ширится улыбка: «Вот это да! А я вас не ждал! Добро пожаловать. Проходите!»

Лохматый, небритый. Волосы всклокочены, на нем поношенная рокерская футболка; моей реакции он не видел и действительно рад моему приходу. Я подаю ему руку, а он в это время пытается поцеловать меня в щеку, мы сталкиваемся, смеемся и пожимаем друг другу руки, целуемся в обе щеки, я краснею как рак и опускаю глаза. Он приглаживает свои космы и приглашает меня в шум:

How goes it?

It goes lonely

It goes slowly

So slowly goes the night.

Я помню эту песню Ника Кейва с давних пор, из другой жизни, но не признаюсь, сосредоточившись на том, чтобы осторожно пробираться за ним в квартиру. Его движения быстрые и ловкие, напоминают па танцора, плечи мускулистые, на тыльной стороне одной руки пятно краски.

Помещение — большой неотделанный зал с крашеным бетонным полом, посредине стоит рабочий стол, заваленный фотографиями. Вдоль стен хаос из вешалок с одеждой, картонных коробок, сумок для фототехники, железных стеллажей, набитых бумагами и хламом; в одном углу притулился неубранный диван. По всему помещению стоят прожекторы и треножники, словно растерявшиеся гости на коктейльной вечеринке; стены увешаны фотографиями, чертежами и географическими картами. Свет льется из окон, занимающих целую стену. У меня захватывает дух: город предстает здесь с нового, необычного ракурса: зеленые южные склоны Фоссвога и Эскьюхлид, церковные колокольни, строительные краны и сверкающее море.

— Потрясающий вид из окна, — говорю я, стараясь не замечать беспорядка.

— Да, немногие знают о неожиданной красоте Хамраборга, — усмехается он. — Я не буду извиняться за бардак, мне удобнее смотреть на то, с чем я работаю. Так у меня идеи появляются. Иногда тут бывает небольшой бардак. Но, как ни странно, я знаю, где что лежит.

— Не надо ни за что извиняться. Это я вам работать помешала.

Он поворачивается и улыбается мне:

— Вы мне не мешаете. Вы и не могли бы помешать. Я рад вас видеть. Посмотрим на экспонат?

Он подходит к штабелю больших поддонов возле одной из стен и вытаскивает фотографию.

— Замечательная, — он поднимает ее на свет. — Может, не самая лучшая на выставке, но хорошо передает ситуацию. Как вы ее тогда назвали? Наглядная и информативная?

Тоумас улыбается, а я лепечу, что, мол, привыкла использовать фотоснимки прежде всего для анализа, но действительно считаю эту фотографию красивой.

Он указывает на маяк — маленький белый восклицательный знак, выделяющийся на фоне черной эруптивной колонны:

— Мы повстречались там, помните?

Я киваю, но почти не смотрю на фотографию. У меня сердце отчаянно колотится в груди, руки дрожат. Он не замечает этого, пристально разглядывает снимок и хмурится, в его глазах играет свет, тонкие морщинки от улыбки становятся глубже, и на лбу проступает небольшой шрам — след неизвестного события в его прошлом; мне бы успокоиться и спросить, что тогда произошло. Он на удивление плохо выходит на фото; снимки, которые я видела в интернете, вообще с ним не имеют ничего общего, на них он серьезный и немного носатый, глаза не смеются, фотообъектив не передает красоты и неуемной энергии. Ему суждено стоять по ту сторону объектива.

Он поднимает глаза на меня и замечает, что я рассматриваю его, снова кладет фотографию к стене, проводит ладонью по темной шевелюре и вдруг становится неуверенным, похожим на мальчишку. Спрашивает: «Хотите кофе?»

Я киваю, не в силах произнести ни слова.

Тоумас наливает кофе из клетчатого термоса в зеленую чашку, и когда подает ее мне, наши руки соприкасаются, его глаза встречаются с моими, и тут я оступаюсь — попросту оказываюсь дезориентированной, теряю чувство равновесия и падаю в его сторону, притягиваюсь им, как черной дырой, абсолютно неуправляемо. Я даже не принимаю осознанного решения отбросить самоконтроль и дать себе упасть, мое тело не слушает никаких приказов, мой разум тих, а сердце ликует. Протягиваю руку и касаюсь его лица, он закрывает глаза и подставляет щеку к моей ладони, мы оба дрожим, словно нас накрыло одной и той же взрывной волной. Он открывает глаза — сейчас в них огонь, а не смех, — берет меня за руку и тянет к себе, словно желая со мной потанцевать. Наши тела соприкасаются: щеки, плечи, груди, животы, бедра, мы обнимается, обвиваем друг друга краткий миг — целую вечность. Вместе вдыхаем и выдыхаем, наши сердца бьются в такт — раз, два, три, а потом я вырываюсь от него, бегу в прихожую, спотыкаюсь там об обувь и падаю на колени. С трудом поднимаюсь на ноги, выхожу, завожу машину, задом выезжаю со стоянки, уезжаю — словно за мной по пятам гонятся все черти ада, но так просто мне не уйти. Сердце бешено колотится в груди, я едва могу дышать, и слезы катятся по щекам: не знаю, плачу ли я от горя, от радости или от потрясения, но это и не важно. Я влюблена в Тоумаса Адлера, и моя привычная жизнь теперь кончена, а ведь я его даже и не поцеловала!

Пояснительная статья VI

Баурдарбунга

Двадцать третьего июля 1972 года с военного аэродрома Ванденберг в Калифорнии был запущен искусственный спутник ERTS-1. Центр космических полетов США вывел его на околоземную орбиту с целью собрать географические сведения по всему миру, а заодно посмотреть на стратегические сооружения в странах за железным занавесом. ERTS-1 десять раз пролетел над Исландией за 18 дней, и когда на его борту включался магнитофон, он каждый раз делал по пять снимков Земли. Искусственный спутник впервые дал исландским ученым возможность худо-бедно посмотреть на собственную страну из космоса, с высоты 920 км, и в конце января 1973 года спутник сделал такой снимок, взглянув на который мой отец выронил свою чашку с кофе, и она с громким грохотом разбилась об пол Геологического корпуса Университета Исландии.

Этот снимок обнаруживает огромный неизвестный вулкан под ледником Ватнайёкюдль. Невинная круглая Баурдарбунга оказалась самым большим и самым мощным вулканом Исландии, кальдерой в 850 метров глубиной, до краев наполненной льдом. И под всем этим бурлила гигантская магматическая камера, в результате деятельности которой возникли многие из самых обширных лавовых полей Центрального высокогорья.

Казалось, внимание пробудило Баурдарбунгу от сладкого сна, она содрогнулась, когда над ней проплыл спутник и щелкнул ее снимок. Но в седой старине у нее на совести было много всякого, неистовые ледниковые потоки с нее, очевидно, проложили себе путь через всю страну и сформировали и ущелье Йёкюльсаурглювур, и Аусбирги, грохоту от этого было как от ядерной ракеты ближней дальности. Но после заселения страны она вела себя прилично, извергалась только в трещинах, максимально далеко от населенных областей, где мало кого тревожила, и с тех пор, как начались сейсмологические измерения, ничем не выдавала себя, пока не проснулась от космического фотографирования и не начала снова ворочаться. С того времени большие подземные толчки в районе Баурдарбунги стали обычным делом, и она отвела душу при следующих извержениях — Гьялп (в 1996 году) и Холухрёйн (в 2014-м). А сама она ждет своего часа — циклопическое пушечное жерло над самим огневым сердцем, серединой мантийного плюма, там, где он вертикально поднимается под островом Исландия.

А мы продолжаем свою мышиную возню на поверхности: лечим, учим, пишем, мастерим, жарим тефтели, разливаем кофе, выращиваем лес, воздвигаем электростанции на реках и прокладываем дороги, словно это наше царапание поверхности что-то значит перед теми силами, которые ворочаются в глубине под нами.

Время, давление и сопротивление: вот и весь сказ!

Эстетика: плагиоклаз, магнетит

Можно сказать, что зона плавления в мантии, где образуется раскаленная лава, — это своего рода «сердце» Исландии.

Фрейстпейн Сигмундссон, Магнус Туми Гвюдмундссон, Сигурд Стейнторссон. Внутреннее строение вулканов. Вулканические катастрофы

— Видела: просто ужас, на фиг! — Йоуханнес вытягивает руку за борт и отталкивает дохлую форель. Чем дальше мы плывем по озеру Клейварватн, тем больше их становится, они качаются на воде бледными брюхами кверху. Йоуханнес беспокойно смотрит на небо: — Тут в воздухе какая-то хрень тревожная, прямо чувствуешь, что вот-вот начнется извержение.

— Немудрено это почувствовать, если об этом кричит каждый сейсмограф в округе, — говорю я, но мне приходится признать, что он прав: в воздухе что-то разлито, он загустел от тишины и вони серы, даже крачки и те замолчали. Лишь тарахтение мотора нарушает гнетущую тишину, нависшую над озером, преломляется на крутых склонах гор и отдается потусторонним эхом над водной поверхностью, и мы все хотим побыстрее закончить наш поход (хотя никто и не высказывается об этом вслух), пока датчики газа у нас в нагрудных карманах не начнут завывать.

— Вот зараза, нам новые датчики потребуются! — Ульвар, техник из Центра исследований энергетики Исландии, поднимает из воды поплавок и трясет свисающим с него датчиком. — Это все уже к чертям разнесли.

— Так, должно быть, и есть: вчера, когда прибор стал подавать сигналы, показатели серной кислоты просто взбесились, — говорю я. — Мы с новым датчиком не выедем, озеро уже стало опасным.

Забираем пробы, третий раз за эту поездку, у Ульвара дрожат руки, так что он роняет пробирку в воду; в конце концов разворачиваем лодку и направляемся к берегу. С каждым метром, на который мы приближаемся к земле, мне становится все легче и легче.

— Кого там еще принесло? — спрашивает Йоуханнес, когда на стоянку с громким тарахтением въезжает большой мотоцикл. — Полиция же вроде все перекрыла?

Мотоциклист слезает, снимает шлем, вынимает из сумки фотоаппарат и поднимает к лицу, и вот на берегу уже сверкают вспышки — щелк, щелк, щелк, — словно радостные возгласы.

— Это Тоумас Адлер, — отзывается Йоуханнес. — Фотограф. Я с ним при извержении у бухты Кедлингарбаус познакомился, он меня тогда сфотографировал, и у него получились нехилые снимки. И извержения тоже. Я его даже к себе на день рождения приглашал. Анна, ведь ты с ним знакома?

Не могу выдавить из себя ни слова, обреченно сижу на скамье в лодке, которую несет все ближе и ближе к берегу — сажень за беспощадной саженью, — Тоумас опускает фотоаппарат и улыбается мне своей ослепительно кривой улыбкой.

— Здравствуйте, — говорит он, когда мы приближаемся к берегу, обращается ко всем, а смотрит на одну меня, подает мне руку, чтобы помочь сойти на сушу. Я опускаю взгляд, не принимаю помощь, а сама спрыгиваю на берег на трясущихся ногах. Мне до боли в руках хочется коснуться его — что он, черт побери, здесь забыл?!

— Уф, это одна из самых моих жутких поездок, — вздыхает Ульвар. — Озеро в любой момент может взять и извергнуться — а уж вонища-то!

— Как тебе удалось пройти через кордоны? — спрашивает Йоуханнес. — Я думал, полиция сюда никого, кроме нас, не пускает.

— Просто не дал себя остановить, — отвечает Тоумас, вынимая из-под защитного жилета удостоверение службы гражданской обороны. — Мне удалось убедить начальника полиции, что здесь надо задокументировать все действия с самого начала, и мне можно сколько угодно ездить по закрытой зоне и фотографировать.

— Милан Петрович вряд ли бы пришел от такого в восторг, — замечает Йоуханнес. — Ему не нравится впускать в закрытые зоны представителей прессы.

— Я здесь сам по себе, под свою ответственность, — произносит Тоумас, блаженно улыбаясь. — Милан под конец сказал: «Хочешь упасть в вулканическую трещину — пожалуйста, падай на здоровье!»

Земля у нас под ногами дрожит, все замечают это, прислушиваются, но толчки успокаиваются; судя по всему, за ними больше ничего не последует.

— Не пора ли нам в дорогу, — зовет Ульвар, озираясь. — Жутко неприятное место. От этой серной вони муторно становится.

Он прав: показатели на датчиках газа повышаются. Нам нужно выбираться из низины, окружающей озеро, пока сероводород не осядет там и не превратит ее в смертельную западню.

— Поезжайте, — кивает Тоумас. — А я еще несколько снимков сделаю: тут цвета потрясающие.

Я смотрю на него — исключено, что оставлю его здесь, такого нелепо восторженного, не понимающего грозящей опасности. Наверняка у него не хватило ума взять с собой датчик газа и рацию; меня переполняет отчаянная потребность защитить его, силком утащить прочь, спасти от всех опасностей.

— Нам осталось взять пробу из озера Грайнаватн, — говорю я самым сухим тоном, на который способна. — Это старый трещинный кратер, и там полно серы. Приглашаю поехать с нами.

Он смотрит на меня — с удивлением и радостью:

— А вы сами этого хотите?

— Думаю, хорошая тема для фотосъемки, — лепечу я. — Ну, там вода зеленая.

Он расплывается в улыбке:

— Милостивая госпожа, ваши желания для меня — закон!

Я ретируюсь в джип, мы удаляемся от озера и въезжаем в зону горячих источников, Тоумас не отстает от нас на своем мотоцикле.

— Добро пожаловать в кухню Сатаны! — говорит Йоуханнес, когда мы выходим из машины; вертикально в воздух вздымаются фонтаны пара, словно гейзеры стремятся выломиться из-под земной коры. — Смотри за мальчиком, — он указывает на Тоумаса, который бродит, держа фотоаппарат у лица, — вот уж нам не надо, чтобы он в дырку упал. Милана это точно не обрадует.

— Невероятно! — восклицает Тоумас, вскарабкиваясь на большой камень, и наводит объектив. — Когда я был здесь в последний раз, оно было красивого сине-зеленого цвета, а сейчас смотрите — как глаз дракона.

Это точно, озеро стоит сфотографировать: из-за серы оно стало неприятно ядовито-зеленого цвета. Ульвар и Йоуханнес осторожно спускаются на берег с пробирками и датчиками, у нас под ногами снова содрогается земля. Тоумас на своем камне чуть не теряет равновесие.

— Осторожнее! — предупреждаю я, пожалуй, слишком громко.

— Прямо под нами может начаться извержение? — спрашивает он, соскакивая с камня; его распирает неуемная жажда деятельности.

— Может, хотя давно уже не бывало, — отвечаю я. — Большинство вулканических трещин здесь расположены к северу и к западу от нас, где текла новая лава. Грайнаватн — это трещинный кратер, образовавшийся при взрыве пара около шести тысяч лет назад. Тогда лавы вышло немного, в основном камни и пар — и ужасный грохот. Взрыв вынес на поверхность по кратерному каналу габбро, и они теперь рассыпаны здесь везде.

— Габбро, — повторяет он. — А что это?

Я шарю глазами в поисках более-менее ровного камешка. Поднимаю его и стряхиваю с него пыль:

— Это не вулканическая порода, а глубинная. Базальт, как и на лавовом поле, только другой. Посмотрите, какой он пестрый, какого красивого цвета. Минералы в нем гораздо крупнее, чем в обычном долерите, потому что он успел застыть на очень большой глубине в земле.

— Вот эти точки — это минералы?

— Да. Белое — плагиоклаз, силикатный минерал, а черные кубики — намагниченный магнетит. У кристаллов было много времени, чтобы подрасти, и минералы успели образоваться в недрах.

— Вечное развивает недра свои, — восторженно цитирует он, разглядывает камень и переводит взгляд на меня. — Ты знаешь переводы Гудбергура Бергссона[24]?

Я качаю головой:

— Нет, не особо люблю поэзию.

— Не особо? Ну а красота как же? — спрашивает Тоумас. — И я спрашиваю себя, что же будет с этим огнем, и ночью его, золою.

Я фыркаю.

— Я в дополнительной красоте не нуждаюсь. Ее и в науке полно.

— Красоты? Да вы шутите!

— Только посмотрите вокруг, взгляните, как прекрасен мир. Какая поэзия способна описать, как лава из недр вот-вот пробьет себе путь на поверхность? Поглядите на этот пар, на краски, на освещение, ощутите, как земля содрогается у вас под ногами, — какие стихи с этим сравнятся?

Он качает головой:

— Без поэзии мы просто неразумные твари на дрожащей земле. А она превращает нас в людей, дает нам высший смысл. Показывает красоту в этом мире, позволяет ее описывать. Я не поэт, стихов не пишу, но свои фотографии осознаю как поэзию. Они показывают нечто иное и большее, чем отраженное в них, я пытаюсь открыть красоту, таящуюся за материальным миром. Вот моя поэзия, — говорит он, поднимая фотоаппарат вверх.

— А это, — я поднимаю камень в ответ, — моя поэзия! Глубинная порода из недр земли. Для меня габбро — поэзия. Это — вся нужная мне эстетика!

Пришел Йоуханнес, он с грохотом ставит на землю ведро, полное датчиков и пробирок.

— Скоро начнется извержение, земля трясется, а вы тут стоите и дискутируете об эстетике и поэзии! Не знаю, что бы сказал на это твой отец, Анна Арнардоттир.

— А он сказал бы: тут и без того вздора хватает. Но он бы согласился со мной насчет красоты габбро.

— Я не успокоюсь, пока не окажусь дома в Граварвоге[25], — мрачно произносит Ульвар и садится в джип. — Эта хрень вот-вот взорвется!

Тоумас показывает мне камень, который только что поднял с земли.

— Я возьму твое стихотворение себе.

— Да пожалуйста, забирай этот булыжник, — говорю я и иду за остальными к машине.

Он вытягивает руку и прикасается к моему предплечью:

— Анна, подождите. — Смотрит на меня и, немного помешкав, произносит: — Я много думал о том, что произошло недавно в моей мастерской. Просто не мог перестать об этом думать. Надеюсь, что вы об этом не жалеете.

Я молчу.

Он продолжает:

— Не знаю, что вы этим имели в виду, значит ли это вообще что-нибудь для вас. Но для меня это значило много. Что-то произошло, я уверен. Мы ведь оба это ощутили?

Мне удалось выдавить из себя:

— Не здесь.

— Поехали ко мне. В мастерскую. Сейчас. Давайте?

Я опускаю глаза, пусть он истолкует это, как хочет: как согласие, отказ, неуверенность. Затем сажусь в машину к остальным, не обернувшись в его сторону.

По дороге в город мы с Йоуханнесом не составляем отчет с места событий. Он находится под слишком сильным впечатлением от нашего диспута о поэзии и без умолку вещает о геологии и стихосложении, а я сижу молча и пытаюсь подавить в себе горячую, смешанную со страхом радость, которая распространяется по моему телу как заражение, звенит у меня в голове, зудит на губах, горячит щеки и стучит сердцем в груди; горячий поток струится в пальцы и вниз, в лоно. Я искренне надеюсь, что остальные не обернутся на меня и не увидят, каково мне: я пылаю, как огненный шар, на заднем сиденье.

Мои волнения напрасны: Ульвар молчит и смотрит вперед, крепко сжимая руль, машину трясет на неровной дороге; Йоуханнес громко поет, закрыв глаза:

Льдисто-серый клобук она сбросила с плеч —

до небес обнажает свой огненный меч,

и величье, и гнев на челе.

Судный день на просторах вершит.

И ударило пламя-клинок по земле,

и пожары торопятся пастбища жечь.

Огневое Исландии сердце стучит.

Могут ли влюбляться аморальные люди?

Центральный вулкан — это место, чаще всего гора, в котором извержения происходят постоянно. Со временем центральные вулканы развиваются; считается, что срок их жизни — около миллиона лет. На полуострове Рейкьянес есть четыре роя трещин, середина которых определяется геотермальной системой: Рейкьянес, Свартсенги, Крисувик, Бреннистейнсфьёдль. Их можно рассматривать как центральные вулканы в зачаточном состоянии, разломы литосферных плит под ними обозначаются лишь низкими горными хребтами.

Сигурд Стейнторссон. В чем разница между вулканом, вулканической системой и центральным вулканом? www.visindavefur.is

Эффузивные извержения могут быть красивыми и мирными при умеренном количестве лавы и удачном расположении; пылающие фонтаны там, где магма вырывается вверх из вулканических трещин и лава ползет по земле: эффективно, планомерно, как будто немецкие рабочие дорогу строят. Но они могут быть и страшными катастрофами, как, например, «Скафтаурские огни», когда земля изрыгнула ядовитый газ и пятнадцать кубических километров лавы и погубила значительную часть народа. В начале извержения бывает трудно сказать, какой из двух вариантов проявит себя и что уместнее: готовить фотоаппараты и поэтичные описания или пускаться наутек.

И я виновата в непростительном оптимизме — тогда, в начале, недооцениваю угрозу, решаю довериться чувству безопасности, прочно вросшему в мою уютную рутинную жизнь. Убеждаю саму себя, что никакая стихийная сила не может потревожить мой покой, уничтожить красивый сад, сжечь березы и отравить озеро, по которому белой летней ночью плавает полярная гагарка с птенцами на спине. У меня не хватает воображения представить, что мой дом разорен, выбеленный дубовый паркет обгорел, датская мебель стала закопченной и опаленной.

Могла ли я предотвратить это, уберечь наше счастливое размеренное существование от катастрофы? Не знаю. Скажу только, что сначала я была убеждена: ситуация под контролем. А проблема, с которой мы столкнулись, — незначительная и не представляющая интереса, и у меня есть все технические возможности, чтобы ее решить: опыт, знания и безграничный разум. Просто что-то любопытное — да и сама эта мысль занимательна: взяться за задачу, рассмотреть ее со всех точек зрения, применить испытанные научные методы, чтобы разбить ее на части и каждую исследовать особо. В конце концов, я же ученый! Истина и научный подход всех освободят, вот так-то.

Ах, какая же я наивная! Наивная и глупая, и так мало знаю о тех силах, с которыми сталкиваюсь лицом к лицу, словно младенец перед ядерной ракетой. И пру вперед, вооруженная лишь детским любопытством и оптимизмом, с трепетом в сердце и блеском в глазах; отвечаю на вызов, поддаюсь искушению, принимаю приглашение и заезжаю в мастерскую Тоумаса Адлера; мы стоим друг напротив друга и смотрим в глаза, но он протягивает руку и прикасается к моему лицу, проводит большим пальцем по моим губам, а потом целует их. Его поцелуй чужой, пьянящий; наслаждение одновременно пугает и обезоруживает меня.

Мы занимаемся любовью на его диване — неистово, словно тонем. Пылают огни в земных недрах, и мой мир вот-вот погибнет, но я ведать не ведаю об опасности, слишком занята своей корыстной страстью, чтобы думать о ней. Тело трепещет от нового наслаждения, и в мире ничего не существует — только мой любовник. Он чудесная неисследованная страна, я впиваюсь в него, занята его телом, кожей, запахом, всхлипываю от нежданной чисто телесной радости.

После, запыхавшиеся и испуганные, мы лежим друг у друга в объятиях, наши ноги сплетены, и мое удивление неподдельно: стало быть, это и есть любовь? А я-то думала, что она всего лишь раздутая сентиментальность, волна, накатывающая на слабовольных мнимобольных людей. А теперь лежу на пятнистом диване, нагая, изможденная и поверженная, счастливая, мучимая совестью и страхом; в телефоне пять неотвеченных вызовов: два из Метеоцентра, еще два от мужа и один — от Салки.

Откладываю телефон в сторону, дрожа встаю на ноги и нахожу свою одежду, влезаю в трусы, руки трясутся — бюстгальтер не застегнешь, — как при абстиненции; блаженство выветривается из меня, будто хмель.

Тоумас протягивает руку и гладит мою, его глаза влажные и зеленые, словно оливки.

— У тебя все хорошо? Ты загрустила?

— Нет. Для этого я слишком ужасный человек. Аморальный.

— Я люблю тебя, — говорит он, — пусть ты и аморальная. Хочешь за меня замуж?

— Не забывай, я уже замужем, — отвечаю я. — У меня есть муж. И семья.

— Но ты же любишь меня. Ты же сама сказала. Это должно что-то менять.

Я тщетно пытаюсь проглотить комок в горле, чувствую себя так, точно в груди у меня застрял большой предмет, а в сердце — сжатый кулак.

— Нет, ничего это не меняет. Во всяком случае, в отношении моего брака.

— Анна! Любимая!

Он смотрит на меня, печальный и беззащитный, а я опускаю взгляд: не могу посмотреть ему в глаза.

— Мне нужно идти.

Юркаю в обувь, надеваю куртку и, прежде чем выйти из дверей, медлю:

— Не звони. Не пиши. Пожалуйста, ради меня. Будем вести себя так, будто ничего не было.

Курица в духовке, конец света

Воспоминание (смутное)

кошмар

давно позабытый:

человека поглотила гора

Ингибьёрг Харальдсдоттир. Текущая лава

А потом жизнь, по всей видимости, продолжается, словно и не заканчивалась. Машина заводится, улицы расположены на своем месте, ключ от дома подходит к замку входной двери как ни в чем не бывало. Я ставлю ботинки на полку для обуви мысками наружу, запихнув шнурки внутрь, вешаю куртку в гардероб, вхожу в кухню, где муж режет лук и слушает новости по радио. Он улыбается при виде меня: «Дорогая, как прошел день?»

Я не говорю ему правды. Не говорю, что сегодня мир рухнул, что той жизни, которая ему знакома, больше нет, я обратила ее в ложь. А растягиваю уголки рта и показываю зубы: это должно называться улыбкой.

Я лгу, когда подставляю щеку и целую его, позволяю ему обнять меня и прижать за талию, ощущаю, как его знакомый аромат смешивается с запахом лука, я ужасно люблю его. И при этом продолжаю пребывать в той, новой жизни: знаю, что старая закончилась, мир, каким он был, прекратил существование, от него осталась лишь сухая шелестящая оболочка.

— День прошел замечательно, — лгу я, и мой голос звучит почти на сто процентов естественно. — Мы ездили в Крисувик, смотрели, не началось ли там что-нибудь.

Он заметно волнуется.

— Надеюсь, ты была осторожна. Извержение ведь может начаться в любой момент?

— Нет, сразу не начнется. Не беспокойся, я знаю, что делаю.

— Хорошо бы. Но все равно будь осторожнее. Эти твои коллеги порой вообще рассудок теряют.

— Ты же меня знаешь: я рисковать не стану.

— Знаю, родная. Я тебе полностью доверяю. Ты же никогда не сделаешь ничего неразумного. Просто не хочу, чтобы ты в какую-нибудь трещину свалилась. Я же люблю тебя. Не знаю, что бы без тебя делал.

Он обнимает меня, запечатлевает на моем лбу поцелуй.

— Моя жена — молодец; горжусь тобой! Вот что, бери-ка нож, надо вот эти картофелины почистить и нарезать кусочками.

Я мою руки, повязываю фартук и становлюсь рядом с ним у разделочного столика, ножи в такт отстукивают по доскам: ток, ток, ток! Мы режем картошку, лук, морковь, фенхель и корень петрушки, чистим чеснок, обдираем листья с веточек тимьяна и розмарина, выдавливаем лимон и очищаем от кожуры, посыпаем курицу приправами и укладываем на подстилку из овощей, ставим в духовку, рецепт нам не нужен, мы и так все знаем наизусть.

— Знаешь что, — он хлопает себя по лбу, — я совсем забыл тебе сказать: утром прислали фотографию. От этого, фотографа. Ее на такси привезли.

— Да?

Мой голос становится тоненьким, сдавленным.

— Пойди посмотри, она тебя ждет.

Мы входим в гостиную, он снимает с фотографии толстый слой оберточной бумаги, прислоняет ее к стене и рассматривает, осмысливает. А затем смотрит на меня и улыбается.

— Анна, она замечательная. И здесь будет хорошо смотреться. Как раз подходит на большую стену в гостиной. Какой он способный!

Мне нужно что-нибудь сказать — или умереть, обратиться в соляной столп и развеяться, улететь прочь, но я лишь улыбаюсь деревянной кривой улыбкой:

— Да, она неплохая.

Он приносит дрель, метр и уровень, отмечает место на стене и вешает фотографию — серьезный и деловитый, а затем обнимает меня за плечи и радостно смотрит на итог своего труда.

— Она просто обалденная, — говорит он, целуя меня в лоб, а потом снова спешит в кухню и начинает накрывать стол.

А я остаюсь у фотографии и рассматриваю ее: она полтора метра в высоту, и в ширину также, эруптивная колонна извержения Кедлингарбаус отпечатана на холсте, натянутом на подрамник. Она уже висит на стене в моей изысканной гостиной, пепельно-серая туча уничтожения повисла над диваном, и я ненавижу эту фотографию всем моим печальным вероломным сердцем, больше всего мне хочется изорвать ее и растоптать обрывки, выпихнуть прочь из дому.

Но я так не делаю.

Я превратилась в двух разных женщин. Одна, как и прежде, ходит по дому, подбирает с пола носки, меняет полотенца в ванной, гладит мою дочь по голове и спрашивает ее, не надо ли ей лучше упражняться на пианино, вынимает посуду из посудомоечной машины, беседует с мужем, слушает, как он рассказывает о своей работе, что, наверное, проиграет дело Верховному суду; а вторая лежит в объятиях другого мужчины на потертом диване, их губы соприкасаются, он гладит ее по щеке, она закрывает глаза и улыбается, ее сердце поет от радости и одновременно разрывается от тоски.

— Я люблю тебя, — говорит мой муж, вытирая стол.

— Я люблю тебя, — говорит мужчина, с которым я занимаюсь любовью, и целует меня в шею. — Я полюбил тебя с тех пор, как впервые увидел, уже тогда, в вертолете.

— Ты конец света, ты все рушишь, — произношу я, и мой муж поворачивается ко мне от плиты и с удивлением смотрит:

— Что ты сказала?

— Это не конец света, если ты проиграешь дело, — спешу я разделить два мира и снова становлюсь его женой, притворяюсь, что жизнь продолжается.

Жизнь попросту обязана продолжиться. Это была лишь минутная слабость, случайность, постыдная мелочь в красивом счастливом супружестве. Я больше никогда не встречусь с Тоумасом Адлером, никогда не позволю ему заморочить меня! Отставлю это происшествие в сторонку у себя в сознании, изолирую его в запертый отсек в своем сердце. Мои чувства безответственны, нерациональны, но я наберусь смелости и положу конец глупости, я взрослый ответственный человек и принимаю этически верные решения.

Я люблю свою семью, мужа, дом. Я счастлива. У меня хорошая комфортная жизнь. Не позволю уничтожить ее ничему. Даже любви.

Дамасский шелк в 600 нитей

Я вздрагиваю и просыпаюсь, когда она гладит меня по волосам, проводит пальцем по моей щеке. Она сидит на краю кровати, от нее пахнет сигаретами и тяжелыми сладкими духами: пачули и сандаловым деревом; в темноте различима ее улыбка. И меня охватывает неконтролируемый страх.

— Что ты делаешь?! — со стоном произношу я и сажусь в кровати, натягивая одеяло до подбородка. — Ты моего мужа разбудишь!

— Не волнуйся, — шепчет она в ответ. — Он вчера вечером проехал на велосипеде восемьдесят километров и спит сном праведника. Зато ты лежишь и не можешь заснуть.

Она проводит рукой по моему одеялу, нежно трогает шов на его краю и осматривается по сторонам, ее зубы сверкают.

— Как у вас все шикарно, — шепотом продолжает она. — Стильно, элегантно. На кровати дамасский шелк в шестьсот нитей, ортопедические матрасы с регулируемой спинкой, шторы для затемнения такие качественные — все абсолютно идеально.

Она украдкой засовывает руку мне под одеяло и щиплет меня за ногу — крепко:

— Но чего-то все-таки не хватает, да?

Все. С меня довольно! Я выскакиваю из постели и из комнаты, на бегу накидывая халат, с руганью взбегаю вверх по лестнице к входной двери, распахиваю ее:

— Вон! Убирайся, живо! Кому говорят, оставь меня в покое!

Она медленно идет по коридору в кожаных сапогах со шнуровкой и красном платье под искусственной шубкой. Закуривает сигарету, вдыхает дым, смотрит на меня из-под своих густых черных ресниц, на ее губах играет насмешливая улыбка:

— Ты уже определилась?

Она прижимается ко мне, ее глаза пылают, груди тверды, как боеголовки, в ухмыляющемся рту зубы остры и желты, из нее валит табачный дым, я не могу дышать. Она отодвигает меня с дороги и уходит в летнюю ночь, а я просыпаюсь, дрожа как осиновый лист, насквозь вымокнув от пота, запыхавшись после кошмара. Мой муж что-то бормочет во сне и обнимает меня своей рукой, а я лежу тихо и пытаюсь взять под контроль свое дыхание и неуправляемый страх.

Она ушла — и все же она везде, словно поселилась внутри, ее глаза следят за мной из зеркал, весь дом как будто движется и дышит вместе с ней.

Любить — значит жить в постоянном страхе

Кому: Anna.Arnardottir@hi.is

От: tomas.adler@gmail.com

Тема: Ответ: Снимок извержения Кедлингарбаус № 13

Этому надо положить конец. Я больше не могу с тобой встречаться.

У меня хороший муж и семья, а я поступила с ними плохо, повела себя безответственно. Не хочу подвергать наше счастье еще большему риску. Если я дала тебе какой-либо повод полагать, что наши отношения глубоки, то прошу за это прощения: они были мимолетными, непродуманным флиртом, который, к сожалению, слишком далеко зашел.

Прошу тебя: не пиши мне, не звони, не пытайся связаться.

Анна

Шесть роев трещин отмечены красным на геологической карте юго-запада Исландии, которая висит над моим письменным столом. Трещины — короткие параллельные линии, которые тянутся на северо-северо-восток от мыса Рейкьянес на восток до самого озера Тингвадлаватн, скучиваются, а между ними — цельные участки, без трещин, выпуклые сердитые шрамы на земле. Я сосредоточиваюсь на них, тяжело дышу, давлюсь слезами; не хочу разрыдаться прямо на работе из-за этой ерунды. Закрываю глаза, стискиваю зубы и нажимаю на Enter, посылаю это гадкое письмо, дрожащей рукой открываю телефон и нахожу в списке контактов его имя: «Тоумас Адлер, фотограф». Вношу его номер в черный список, удаляю из списка контактов, из своего существования.

Вот так. Теперь все кончено.

Собираюсь с волей и открываю — в очередной раз — файлы с новейшими данными по подземным толчкам. Работа лечит, а наука должна стать верным средством от нелогичной печали, но сегодня ничего не выходит. Компьютерная программа сопоставляет подземные толчки с данными, полученными со спутников, рассчитывает напряжение земной коры, и при обычных обстоятельствах эта компьютерная модель дала бы знать, где в первую очередь собирается магма под поверхностью, но эти цифры просто-напросто ведут себя не так, как должны. Земля поднимается и снова опускается, затем поднимается в новом месте и на другом конце полуострова, словно под ней змеится гигантское существо и, ворочаясь, подталкивает ее в самых разнообразных местах. Результаты нелогичны — это невыносимо.

Измученно качаю головой, не в моих обычаях сдаваться. Всегда, когда начинает вырисовываться какая-то закономерность, я часто дышу и думаю: вот оно, подъем магмы обнаружен, но тут все и заканчивается; земля опускается, и все становится по-прежнему, пока волна не обнаружится в иной вулканической системе в другом месте полуострова. Мы полностью уверены, что имеем дело с таким же развитием событий, как во время извержения Краблы, но полуостров Рейкьянес не хочет покоряться этой хорошо аргументированной теории, он просто неуправляем. Компьютерная модель с дефектами.

Точно как я… Горе и чувство вины затопляют мой разум и сбивают все мысли, выталкивают их из огненной колеи в какое-то незнакомое болото ошибок, где они увязают в бочагах навязчивых идей и путанице грез, мне надо стряхнуть прочь этот вздор, сосредоточиться на исправлениях компьютерной модели.

Из недр компьютера доносится мягкий щелчок, сердце радостно содрогается, меня захлестывает радость, всего на миг, а потом возвращается страх. Компьютер показывает закрытый конверт — мейл от Тоумаса Адлера. Я смотрю на него, колеблюсь, затем стискиваю зубы, нашариваю мышку и выбрасываю его непрочитанным в «Корзину», а адрес помещаю в черный список. И настраиваю фильтр спама, чтобы отсеять из своей жизни эту любовь.

На меня находит отчаяние, словно взрывная волна, я вскакиваю из-за компьютера, хожу по кабинету, обхватив себя руками, сама себя укачиваю, как ребенка, и борюсь со слезами. Тоска по нему сродни зависимости, дьявольскому желанию принять наркотик; мне надо всего лишь перетерпеть первые дни, и тогда я стану свободной. Нужно только думать о чем-нибудь другом.

Я становлюсь у зеркала и рассматриваю свое лицо в пятнистой поверхности. Любовь пожирает меня, точно болезнь: скулы выдаются, глаза стали больше и темнее, чем обычно, нечто вроде глубоких дыр под темными волосами, которые начали вылезать прядями, сворачиваясь кольцами на белых листах бумаги на моем столе. Женщина в зеркале могла быть моей матерью, источенной курением, одиночеством и поэзией. Я глажу изможденное лицо и шею, просовываю руку под одежду, берусь за живот. Когда-то он вмещал целых двоих прекрасных человек, а сейчас тонок, как барабанная мембрана, натянутая между бедрами; он настолько полон страсти и боязни, и вины, что я ничего не могу есть. Задрав блузку, смотрю на себя в зеркале: вокруг пупка тонкие растяжки — переплетение проводов. Сначала они были красными и припухлыми, но со временем стали серо-белесыми, как исландский шпат. Я поворачиваюсь перед зеркалом и приглядываюсь к растяжкам, нитям, лежащим параллельно вертикальным рядом, словно серебряный пояс. У меня они так долго, что я перестала их замечать. Почти четверть века — до среднего возраста, достаточное время, чтобы вырастить двоих детей, защитить докторскую, построить успешную академическую карьеру. Сначала растяжки удивляли и пугали меня; казалось странным, что мое тело вдруг стало надуваться и не подчиняется мне (хотя этого не было), искажено. И мне никак не удавалось наладить контакт с тем, что поселилось внутри, в моем теле, и росло там и раздувало меня, оставив эти безобразные красные трещины, норовя, как мне думалось, вырваться наружу сквозь кожу. Я превратилась в носитель для другого организма, который с течением времени разорвет мою телесную оболочку и выйдет на свет.

На самом деле оно всегда было мне чужим, это тело, в лучшем случае — подходящей подставкой для головы. Я считала себя разумным существом, читающим, думающим, анализирующим, двигалась по своему миру, вооружившись информацией, рассудком, фактами, аргументами, и испытала шок, когда мое тело взорвалось и переходный возраст превратил меня из серьезного худенького ребенка в какую-то ходячую мишень с бюстом, талией и бедрами. Глядя в зеркало, всегда страшно удивлялась, что женщина в нем — это я. Похотливые взгляды мужчин унижали меня — словно это тело стояло между мною и моим разумом.

И тут зажглась маленькая искорка и начала изменяться — раз, два, три, и я не подозревала, что меня ждет.

«Что будет при самом плохом раскладе? — спросил Кристинн на этом диване много лет назад, когда забрал у меня последнюю сигарету и потушил. — Что тебе терять?»

Конечно, худшим итогом была бы моя мать; меня ужасало, что она права и я, подобно ей, не способна любить. Что отвернусь от собственного ребенка так же, как она от меня. Но не сказала этого, не пустила отца моего ребенка в темный закуток своего сердца, а просто посмотрела на него и покивала головой: «Я над этим подумаю».

И думала, пока тело забирало у меня власть, раздувалось и требовало шпината, груш, фисташек, постоянно блевало, доводило до слез и лишало сна — никакая логика не спасала. Я учила электродинамику и механику в перерывах между сгибанием над унитазом при рвотных позывах, пыталась мыслить как ученый, а тело тем временем побеждало меня, превращало в стельную животину.

Триумф плоти над разумом достиг апогея во время родов, когда этот самодействующий производительный аппарат произвел моего отпрыска на своем кровавом слизком конвейере. Четыре кило, симпатичный мальчик, я держала его на руках и разглядывала крохотное личико, пальчики, волосики, слипшиеся от младенческого жирка, и по щекам у меня потекли слезы. Я любила его — ах, как любила, какое облегчение испытала, почувствовав, что на меня обрушилась эта ошеломляющая любовь, но также она и парализовала меня, наполнила отчаянием. Получится ли у меня вырастить этого крошечного человечка, защитить его в мире, который такое страшное место?

Я плакала оттого, что любовь — самое замечательное и самое ужасное из происходящего с нами, она переворачивает все, лишает нас безопасности и бесстрашия, это трещина, разверзающаяся у нас под ногами, а в ней — пропасть, бездна, страх потерять любимого. И, сидя с ребенком на руках и плача, поняла: любить — значит жить в постоянном страхе.

Я провожу кончиками пальцев по животу и рассматриваю карту на стене надо мной. Думаю о красном рое трещин и серебристо-белесой растяжке, жизни, которая ворочается под поверхностью, и вдруг ослепительно яркий свет: это открывается взору, и все-таки не может быть. Противоречит всякому здравому смыслу.

Я заправляю блузку в брюки, распахиваю дверь и зову:

— Эбба, подойди на пару слов!

Она подходит, щурит на меня глаза, лицо у нее встревоженное:

— Что-то случилось?

— Меня посетила очень странная догадка. Вероятно, просто глупость, но мне нужно с тобой поговорить.

— Что?

— А что, если… — Я делаю паузу, пытаясь выразить словами ту живую картинку, которая возникла у меня в голове. — Если все, что мы знали, то есть думали, будто знаем о Рейкьянесе, на самом деле не верно?

— О чем это ты?

— А вдруг там не много маленьких вулканических систем, как всегда считали? Вдруг это одна большая система со многими выходами? И оттого она себя так странно и ведет: магма перетекает между ними, поэтому нам и не удается ее обнаружить?

Эбба смотрит на меня как на сумасшедшую, я плюхаюсь на стул у письменного стола и вывожу на экран трехмерную карту полуострова.

— Мы искали магматический подъем неглубокого залегания под каждой системой. А что, если там одна большая магматическая камера, как под Краблой, но на гораздо большей глубине, скажем километров в десять? И у этой камеры есть… повороты, ведущие в каждую вулканическую систему, и магма по очереди выдавливается то в ту, то в другую? Как… ну, как коровье вымя, а системы Рейкьянеса — это соски?

— Как коровье вымя? Ты серьезно? — спрашивает Эбба и обеспокоенно смотрит на меня. — Это противоречит всему, что известно о полуострове. Все знают, что это четко отграниченные системы и извержение происходит только в одной из них за раз. И никакая в отдельности не является вулканической системой, достаточно развитой, чтобы иметь собственную магматическую камеру.

— Знаю, — говорю я, проводя рукой по лбу. — Мне просто вдруг в голову пришло. Может, это и глупость. Просто не пойму, как так получается: все указывает на то, что вот-вот начнется извержение: и толчки, и геотермальная активность, и движения земли, а нам вообще не удается найти те самые места, подъемы магмы.

Эбба пожимает плечами:

— Тогда гипотеза Центра энергетики более правдоподобна: движения земли происходят из-за изменений геотермальной системы, а не подъемов магмы.

— У Центра энергетики только одна геотермальность на уме. Тамошние ученые не станут отрицать своих гипотез, даже если лава забьет им прямо в лицо. И все лавовые поля, которые образовывались на этом полуострове с тех самых пор, как растаяли льды ледникового периода, — схожего типа. Это все один сплошной базальт, а значит, могло проистечь из одной и той же магматической камеры.

— Но, Анна, на всем полуострове нет ни песчинки кремниевых пород, до самого Хенгиля. А базовая магма в магматической камере окисляется.

— Знаю. Не нужно мне об этом напоминать.

— Толщина земной коры под полуостровом — по меньшей мере десять километров, и где ты там поместишь эту свою таинственную магматическую камеру?

— Толщина земной коры под полуостровом точно никому не известна. Мнений на этот счет столько же, сколько и ученых, которые ее исследовали.

— Можно ли строить гипотезу на таких неясных доводах? Ты способна решить эту задачку до конца? Обновить компьютерную модель?

Я мотаю головой:

— Нет, наша модель всего не охватит. Эту идею ни одна модель не охватит, разве что мы поменяем все предпосылки, всё, что знаем о вулканической активности в нашей стране. У меня просто возникло такое чувство — из ниоткуда. Сейчас, когда говорю об этом, понимаю, насколько оно неправдоподобно.

Она с удивлением смотрит на меня:

— Чувство?

— Только прошу, ни слова никому. Если об этом кто-нибудь узнает, я стыда не оберусь. Это просто шальная мысль.

Она пожимает плечами:

— Было бы вполне нормально обсудить ее, опробовать рассчитать. Это помогло бы нам прояснить картину. Может, тебе изложить гипотезу Совету консультантов, что они скажут?

— Чтобы меня на смех подняли? Нет. Прошу тебя ни одной живой душе об этом не упоминать, Элисабет. Нам нужно дальше как следует наблюдать за всеми системами. Усилить наблюдение, контролировать каждый пятачок, где может начаться извержение. А оно может произойти где угодно.

— Но если ты права, — задумчиво произносит она, — если это твое… чувство окажется верным, то вулканические системы Рейкьянеса более непредсказуемы, чем мы считали.

— Пожалуйста, забудь это, — повторяю я. — Забудь, что я вообще говорила. Порю какую-то горячку, ведь за этим никаких научных данных не стоит, никаких вычислений, ничегошеньки.

— Более непредсказуема и гораздо более опасна.

— Держи язык за зубами, Элисабет Кобер! А не то я с тобой перестану разговаривать.

Пояснительная статья VII

Крабла, 1975–1984

Едва ли стоит сомневаться, что поднятия и опущения земли в области Краблы связаны с движениями магмы. Изменения силы тяготения в совокупности с горизонтальными движениями требуют перемещения материи, плотность которой по меньшей мере равна плотности магмы.

Бриндис Брандсдоттпир, Паутль Эйнарссон. Сейсмическая активность, связанная с опущениями земли в центральном вулкане Краблы в 1977 // Журнал вулканологических и геотермических исследований. 1979. № 6

Извержения не случаются ни с того ни с сего, без предупреждения. У них всегда бывает подготовительный период, ясные и логичные причины. Каждое извержение происходит в силу определенной ситуации под земной корой и в ней, и задача вулканологии — определить эту ситуацию, выявить ее признаки и попробовать предугадать будущее развитие событий. И их локализация крайне важна.

Перед самым Рождеством 1975 года началось извержение возле горы Лейрхньюк недалеко от Краблы. Оно продолжалось всего 20 минут, а потом затихло, оставив после себя лишь несколько вонючих грязевых источников, выплевывающих в воздух камни. Один из них угодил в голову вулканологу Сигурду Тоураринссону, и у него случилось небольшое сотрясение. После этого он так и не оправился от испуга из-за того, что запросто мог бы погибнуть в самом коротком и малозначительном извержении в Исландии.

«Его это просто добило, — говорил папа, трясясь от хохота. — После этого мы стали носить каски».

Но это самое короткое и малозначительное извержение в Исландии оказалось началом активности Краблы, которая — с перерывами — длилась добрый десяток лет. Однако ее влияние на жизнь страны было на удивление незначительным. Крабла расположена, как говорится, in the middle of nowhere[26], и исландцы вскоре привыкли, что в этом отдаленном закутке постоянно горит огонь. Лава затекла на пастбища некоторых фермеров в округе возле озера Миватн и помешала постройке плотины: одна скважина Бьярнарфлагской плотины на третьем этапе извержения осенью 1977 года превратилась в адский дымоход, и фонтан раскаленной лавы взмыл на много метров в воздух. По крайней мере, так утверждали: прямых очевидцев этого в самом начале не было. Ведь это конкретное извержение началось в девяти километрах к северу, на самой Крабле. И все, кто только мог, — геологи, фермеры, батраки — поспешили к вулкану, чтобы полюбоваться зрелищем, которое оказалось небольшим аккуратным извержением дивной красоты, длившимся несколько часов. И пока все восхищались красочным явлением, почти вся лава ушла вниз, в сторону поселка и разразилась настоящим извержением прямо под плотиной.

«Мы были совсем не в том месте! — рассказывал папа, вычищая трубку своим карманным ножом. — Все дежурные ушли на Краблу и оставили наблюдательный пункт в подвале отеля „Рейкьяхлид“ без присмотра. Об извержении нам сказала хозяйка, Гвюдни: она жарила клейны на кухне, когда к ней прибежали дети и сказали, что там все сейсмографы просто зашкаливает; они там играли, когда началось извержение, смекалистые детки. Сам не знаю, о чем мы думали, — сказал он, качая головой. — И это, конечно же, послужило для нас уроком: если в одном месте извергается, это не исключает извержения в другом месте».

Когда начала извергаться Крабла, мне едва минуло пять недель от роду, и меня уже назвали Анной, в честь моей бабушки по отцу и Анны Ахматовой, маминой любимой поэтессы: как говорится, убили двух зайцев сразу. Мой папа, как человек своего поколения, оставил жену с ребенком и отправился в экспедицию на север страны. Он выдвинул первые гипотезы об активности рифтовой зоны возле Краблы, описал, как земля там поднималась и опускалась, разверзалась, тряслась, снова и снова трескалась, как из мантии вытекала лава, затекала в магматическую камеру в земной коре и снова толчками вытекала оттуда. Его текст лапидарен и конкретен, и когда я сейчас читаю его статьи, у меня такое ощущение, что в них описывается организм: живая, кровоточащая, дышащая земля. Я смотрю таблицы с результатами его измерений и представляю себе непреклонное биение, когда кровь течет к сердцу, а потом обратно, артерии расширяются и снова сужаются.

Через несколько недель после первого извержения на единственный телефон в округе, в турбинном зале электростанции Краблы, поступила телефонограмма. По пути до Лейрхньюка она немного потеряла четкость: дома какое-то ЧП. Кто-то заболел или покалечился, к телефону никто не подходит. Папа ругался, колебался и ломал голову, сжимая в руке телефонную трубку, и в конце концов ему стало ясно, что придется оставить свою Краблу и отправиться в столицу. Не знаю, какие мысли роились в его голове в джипе по дороге на аэродром в долине Адальдаль, где его ждал грузовой самолет, вероятно что-нибудь о преимуществах и недостатках холостой жизни в сравнении с браком и детьми в шестидесятилетием возрасте, но он прилетел на юг и нашел меня целую и невредимую, спящую на кресле у Сольвейг, соседки снизу. А маму положили в психиатрическую больницу.

«На нее так плохо повлияли роды, — рассказывал позднее отец, извиняясь. — Но ты, карапузик, не виновата. В те времена не рекомендовалось навещать пациентов в больнице, тем более в психиатрической».

Он очень неохотно рассказывал об этом, но я знала: когда он приехал за ней в психбольницу, ее там уже не было: она попросту сложила свою одежду в чемодан, а книги в коробку, сняла комнату в хостеле и купила билет до Стокгольма, оттуда через несколько дней уплыла на пароме в Ленинград, а вернулась лишь некоторое время после того, как мне исполнилось пять лет.

Порой я задумывалась о том, что, в сущности, оба моих родителя бросили меня в первые недели моей жизни. Отец мог оправдаться общепринятыми понятиями о гендерных ролях, мать лишилась рассудка. И все же она сослужили мне хорошую службу: вернула папу ко мне домой, вынудила его взять на себя ответственность, хотя это казалось ему такой же нелепостью, как если б она ожидала от него, что он будет нести яйца. Сольвейг и длинная вереница экономок и нянек разной степени ласковости помогли ему вырастить меня, но моим светом в окошке, центром моего бытия все же оставался он. Да я ни по кому и не скучала, была папиной дочкой.

Огневое сердце под Краблой отсчитало двадцать ударов. Пятнадцать проявлений магматизма оказались большими, три поменьше и два — совсем маленькими. Девять самых больших прорвались на поверхность земли и стали извержениями — в среднем по одному в год. Пока вулканическая активность давала о себе знать, она составляла основную сферу интересов отца, его геологическое наследство, и он скорбел по извержениям, когда они неожиданно и резко закончились.

…А еще всегда есть вероятность перехода на черный уровень

Важно понимать, что модели не отражают действительность точно, они только помогают понять ее. Поэтому ко всем моделям следует относиться с долей скепсиса.

Оулав Г. Флоувенс. Памятка 12.02.2020. Центр энергетических исследований Исландии

— Того гляди обрадуешься, когда это все начнется. Так и хочется побыстрее расплеваться!

Начальник полиции потягивается, так что его латунные пуговицы чуть не отрываются от рубашки на широкой груди, он улыбается до своих загорелых ушей; когда поступил вызов, он, судя по всему, уже пропустил пару банок пива у мангала — такого можно ожидать солнечным летним вечером, когда город трясет землетрясение в пять баллов.

— Расплеваться? По-вашему, есть какая-то особая причина радоваться, когда всего в паре километров от столицы может начаться извержение?

Юлиус из Метеоцентра сердито смотрит на радостного начальника службы гражданской обороны Исландии. Научный совет собрался в зале заседаний координационного центра на улице Скоугархлид и пытается договориться о том, что предпринять, когда это событие, которое так давно подготавливалось, наконец свершится.

— Давайте проверим все еще раз, — тихим голосом говорит Милан, проводя рукой по седым стриженым волосам. — Анна, доложите обстановку.

— Обстановка такова, — начинаю я, включая компьютер и подсоединяя его к большому экрану. — Подземные толчки и поднятие земли, которые фиксировались то там, то здесь на полуострове Рейкьянес, сейчас достигли определенного апогея чуть восточнее Свейплюхаульс, между Крисувиком и Сельтуном. Конечно, это развитие может остановиться без всякого извержения, будучи невинным проявлением магматизма, но новые модели говорят о вероятностях прорыва лавы на поверхность земли. Если все так и продолжится, этого следует ожидать в ближайшие дни.

— Вы не могли бы напомнить, какие сценарии считаете наиболее вероятными?

— Их три. В первом следует ожидать вторжения магмы, во втором — маленького извержения, в третьем — эффузивного извержения средней величины. Основываясь на наших расчетных моделях, землетрясениях, поднятиях земли и исторических сведениях, мы считаем, что существует пятидесятипроцентная вероятность весьма малого эффузивного извержения гавайского типа, вероятнее всего недалеко от Крисувика. Тогда поток лавы пойдет по водному бассейну на юг, в сторону океана. Наши модели учитывают, что у нас будет максимум четыре дня, чтобы принять меры, пока лава не дотечет до Южного побережного шоссе. Лава в этом регионе всегда базовая, что само по себе хорошо, однако нельзя исключать, что туда попадет пара мешков кремниевой дряни.

— Кремниевой дряни? — Шелковый галстук из Министерства юстиции непонимающе смотрит на меня. — И что тогда будет?

— Произойдет эксплозивное извержение. Скапливаясь, лава окисляется и густеет, так что, если ей приходится долго томиться под земной корой, она способна бурно вырваться оттуда, хотя здесь, на Рейкьянесе, лава базовая, жидкотекущая. И такой результат наиболее вероятен. Но надо также учитывать, что лава соприкоснется с водой, особенно возле Крисувика, в зоне горячих источников. Нам всегда необходимо иметь в виду определенную взрывоактивность, хотя мне кажется маловероятным, что извержение будет характеризоваться ею. Вообще, на мой взгляд, если мы не хотим быть застигнутыми врасплох, следует готовиться к эффузивному извержению средней величины.

— А этого будет достаточно? — спрашивает Юлиус. — Не лучше ли для верности сразу к крупному?

— Ничто в наших данных не указывает на вероятность масштабной катастрофы. Если принять во внимание все переменные в этом уравнении, ожидается весьма небольшое, безвредное извержение, — уточняю я, пожимая плечами. — Но, конечно же, всегда лучше быть готовым ко всему.

Милан задумался:

— С прошлой недели у нас введен режим повышенной готовности из-за подземных толчков. Вопрос: оставить его как есть или перевести в режим ЧС?

Начальник полиции язвительно хохочет:

— Прямо сразу и ЧС? Сразу хотите перейти на черный уровень?

— Черный? — Сигрид Марья морщит свой веснушчатый лобик. — О чем это вы?

— Черный — это четвертый уровень опасности. Публично мы об этом стараемся не говорить, — отвечает Милан. — Это цветовой код уровня опасности, угрожающей национальной безопасности: ядерная атака, вторжение вражеской армии или стихийное бедствие, могущее повлечь большие человеческие жертвы.

— А что будет, если мы… перейдем на черный уровень?

— Тогда, возможно, придется эвакуировать всех с юго-западной оконечности. Перевозить большую часть населения страны от их мест жительства, чтобы обеспечить безопасность.

Исполнительный директор Союза туроператоров смотрит то на одного из нас, то на другого, моргая голубыми глазами:

— Взять и всех увезти? А куда? Разве вы не говорили, что эвакуировать столицу невозможно? Что в других регионах страны на всех столичных жителей места не хватит?

— Совершенно верно, — подтверждает Милан. — Но это, разумеется, план действий на самый крайний случай. Тогда придется вывозить жителей в Акюрейри и налаживать воздушное сообщение, чтобы эвакуировать их из Исландии. Есть действующие договоренности со странами Скандинавии и Канадой, но, надеюсь, нам не придется к ним прибегать. Никому не хочется размещать бо́льшую часть населения в каких-нибудь лагерях для беженцев в Эсбьерге или Тромсё. Или в Гандере на Ньюфаундленде, если извержение перекроет воздушное сообщение на востоке.

— Нет, — беспокоится Стефаун. — Это, пожалуй, слишком жирно, коль скоро геологи считают, что извержение будет маленькое.

— В том-то и проблема, что мы этого точно не знаем, — говорю я. — Все данные указывают на обычное небольшое трещинное извержение с удобным медленным потоком лавы, однако обнаружить, откуда она потечет, у нас не получается. А Крисувикский рой трещин доходит до самого столичного региона.

— Да ладно; вы там у себя в университете всегда такие оптимисты?

Начальник полиции чешет в затылке и улыбается нам, ему хочется домой, к своему мангалу:

— Вы полагаете, что наиболее вероятно небольшое эффузивное извержение, может, тогда нам следует сохранить режим повышенной готовности? А там видно будет?

— По-моему, лучше вести режим ЧС, — предлагает Юлиус. — Надо эвакуировать жителей Крисувика и поставить постоянно действующие полицейские кордоны на Крисувикском и Южном побережном шоссе. Сейчас не время для неоправданного риска.

Милан смотрит на меня:

— Анна?

Я снова бросаю взгляд на карты и сейсмограммы:

— Тут все выглядит прямо как в учебнике. Считаю, пока следует сохранить режим повышенной готовности и выжидать. Ни к чему слишком рано вводить чрезвычайное положение, иначе люди просто перестанут с ним считаться.

Начальник полиции радостно улыбается и встает из-за стола:

— На том и порешим. Всегда хорошо иметь в запасе дополнительные козыри.

Гора Фаградальсфьядль трясется

Со вчерашнего вечера на горе Фаградальсфьядль было зафиксировано более 1700 подземных толчков. Самый сильный отмечался в 23:36 и достигал 5,1 балла. Вслед за ним было зафиксировано множество последующих толчков, из них самые мощные силой в 4,6 балла в 05:46 и в 4,3 балла в 06:23 сегодня. Кроме того, после полуночи были зафиксированы 22 толчка мощностью более 3 баллов. Поступили сообщения, что самые мощные толчки ощущались от Акранеса на западе до Вика на востоке. Серия подземных толчков все еще продолжает длиться и, по всей вероятности, связана с угрозой магматизма или извержения, о котором предупреждала в Крисувике служба гражданской обороны.

Метеорологический центр Исландии. Серия подземных толчков возле горы Фаградальсфьядль

Фаградальсфьядль трясется, и мы дрожим вместе с ней. Дрожим и ждем неоднократно обещанного извержения, земля трепещет, дома шатаются, так что бокалы и люстры звенят, лошади пугаются, собаки воют, а кошки с шипением залезают под мебель. Вся столица ходит ходуном, и в старой гриндавикской церкви оконные стекла разлетаются вдребезги; в маленьком портовом кафе несколько бутылок вина падает на пол и разбивается; Южное побережное шоссе покрывается трещинами, а коммунальным службам лишь ценой непрерывной борьбы удается поставлять воду в Кеблавик и Ньярдвик. Густая сеть сейсмографов проецирует толчки на мониторы, непрерывно фиксируя их почти в режиме реального времени, множество красных кружков и зеленых звездочек возникает на сейсмологических картах, но все уже привыкли к этой круговерти и поднимают голову лишь для того, чтобы осмотреться по сторонам, пробурчать: «Ничего себе, как мощно!» — и продолжить жарить мясо на мангале или подстригать живую изгородь.

В разгаре пора летних отпусков, и все спешат прочь, на Аликанте и Тенерифе, в горные районы Аурнессислы, на север страны. Я советую мужу поехать на дачу, но он не хочет. «Без тебя там весело не будет», — говорит Салка.

И хотя я вряд ли признаюсь самой себе, хорошо, что у меня есть причина быть не дома, с утра до вечера искать убежища на работе, сидеть над моделями и до ночи заниматься вычислениями.

— Милая моя старательная женушка, ты не спасешь мир, если угробишь себя работой, — говорит муж, когда я встаю из-за стола, благодарю за завтрак и прошу не ждать меня к ужину, так как мне надо работать допоздна.

— Это временно, — бубню я, надевая дождевик. — Ты же знаешь, как это бывает. Мы поедем куда-нибудь вместе, когда все закончится.

«Когда что закончится?» — спрашиваю я саму себя, пока еду на машине в западный район столицы. Тоумас все еще здесь: болезненный твердый узел у меня в животе, комок в горле, в моих ноздрях — его запах, возле кожи — его кожа. Я жду, пока он отпадет от меня, подобно тому как из тела выходит зараза; постоянно напоминаю себе, что для ее выведения требуется время. Это как детоксикация, твержу я постоянно, у меня должно получиться бросить любить, ведь удалось же мне в свое время бросить курить. Горе отступит. Печаль со временем угаснет, и в конце концов я перестану чувствовать себя так, словно сижу в глубокой яме и мне непозволительно смотреть на свет.

Прошла уже неделя с тех пор, как я порвала с ним, велела ему забыть меня, и все же он стоит перед дверью моего кабинета в этот дождливый июльский вторник. Дождь — желанный, он смывает пепел со стен в траву, стучит по стеклянной крыши Аскьи[27], словно тысяча пальцев по барабану. Университет пустынен, за исключением геологического факультета, где вовсю кипит работа, дрожат сейсмографы, ходят посетители. Я жду группу зарубежных ученых и встаю, когда слышу стук в дверь, открываю с самой широкой улыбкой, на какую способна, но на пороге он, и я чуть не падаю от удивления и радости, а затем и ярости: да как он посмел! Он улыбается, только смех исчез из его глаз. Кажется, он снял шляпу и, как будто извиняясь, держит ее у груди, однако в руках у него не шляпа, в папка из толстого картона.

— Что тебе нужно?

— Это фотографии, — говорит он и протягивает мне папку. Говорит громко, словно специально для того, чтобы его услышали студенты в коридоре.

— Какие еще фотографии?

Он понижает голос:

— Пожалуйста, Анна. Давай поговорим! Мне очень нужно! На письма ты не отвечаешь, трубку не берешь. Нам с тобой нужно поговорить!

Я открываю рот, чтобы сказать, нет, нам, мол, не о чем говорить, попросить его уйти и больше здесь не появляться, но он уже вошел, и дверь закрыта; он протягивает ко мне руки, и весь мир для меня исчезает. Ничего нет — только головокружительная пустота, и в центре нее — мы вдвоем, в этом поцелуе, этих объятиях. Они заглушают слабый голос рассудка, занудно лепечущего о своем протесте, моя упорная воля разбивается в щепки, точно бревно в бурной ледниковой реке. Я нащупываю пряжку его ремня, он задирает мне юбку, и мы занимаемся любовью, — нет, спариваемся как животные на моем письменном столе, на распечатанных сейсмологических картах, циркулях, флуоресцентных маркерах, он врезается головой в настольную лампу, у меня от блузки отрывается пуговица и летит сквозь пыльный воздух кабинета, со щелчком приземляется на полку.

Фаградальсфьядль трясется, и мы там обе: женщины, которыми стала я; одна из них плачет от наслаждения, другая — от страха, думает о муже и детях, коллегах и зарубежных гостях, надеется, что наши стоны не слышны сквозь тонкие стены, что никому не потребуется войти в незапертую дверь.

Он испускает сдавленный крик, когда кончает. А я зажимаю ему рот:

— Тс-с, милый, тише, не выдавай меня. — И сама содрогаюсь, услышав, сколько нежности в моем голосе. Он закрывает глаза, а когда вновь открывает, из них текут слезы.

— Прости, — говорит он, как будто почти всерьез. Ведь я тоже плачу, от радости, страха и унижения, дрожащей рукой сталкиваю его с меня, натягиваю трусы и колготки и разглаживаю юбку, надеваю обувь и ковыляю к зеркалу, пытаясь поправить прическу. Лицо в буро-пятнистом стекле — один сплошной хаос, глаза — глубокие дыры отчаяния.

— Анна, — просит он, — поговори со мной.

— Да, потому что у нас всегда все так расчудесно бывает, — с горечью замечаю я. — Все наши разговоры заканчиваются именно так. Ты меня губишь. Ты разрушаешь мое счастье.

— Это не настоящее счастье, — произносит он. — Ты живешь во лжи.

Он стоит посреди кабинета и заправляет футболку в джинсы, исполненный щенячьей самоуверенности, и еще хочет, чтобы я все бросила и побежала за ним?! Больше всего мне хочется прибить его.

— Да как ты смеешь так говорить! Я прошу тебя оставить меня в покое, велю перестать писать и звонить, а ты не слушаешься! Продолжаешь преследовать меня, день за днем, неделя за неделей. Ты притащился ко мне на работу, ставишь под угрозу мою безопасность и существование, ты… ты меня домогаешься!

— Домогаюсь? — Он качает головой. — А может, еще насилую, а?

— Ты нарушаешь границы, которые я тебе ставлю.

— Границы? Блин, о чем ты вообще? Я тебя люблю, а ты любишь меня. Я не могу жить без тебя, а ты не можешь без меня. Только посмотри на нас! Мы себе не хозяева. И ты ничем не лучше меня!

— Тоумас, это бессмысленно. Я замужем. У меня добрый, красивый муж, замечательные детки, я люблю свою семью, живу хорошо. И почему должна все это бросить?

— Это фальшивка, ты и сама знаешь. Ты так хорошо играешь пьесу, что сама начинаешь верить. Ты любишь меня, а не его. Как ты можешь и дальше состоять с ним в браке?

— Тебе можно говорить что угодно. Терять же нечего: ни жены нет, ни семьи. Живешь в своей помойке нищенской богемной жизнью, и тебе кажется естественным, что я все брошу, чтобы разделить ее с тобой. Тебе нечего мне дать, у тебя нет ничего, даже машины!

Он смеется:

— Даже машины! Так вот в чем дело? Я для тебя недостаточно богат?

— Нет, конечно, — я прячу лицо в ладонях. — Ты просто такой… безответственный. Как подросток.

Он пожимает плечами:

— Зато со мной не соскучишься, правда? Пока мы занимаемся любовью, ты о деньгах думать не будешь. Любви машина не нужна, она умеет летать.

— Хватит нести бред, я сейчас серьезно. Я не могу допустить, чтобы какие-то запутанные чувства управляли моей жизнью и судьбой моей семьи. Это на меня не похоже, я ведь рациональная.

Он качает головой и смеется:

— Анна, ты не просто рациональная. Ты пенишься и искришься чувствами, они вскипают в тебе и фонтанируют вокруг. Вот это в тебе я и обожаю. Обожаю, как ты горячо любишь, злишься, плачешь от радости. Ведь тобой правит вовсе не рацио, и самое нерациональное — что ты сама искренне веришь, будто лишена чувств. И это настолько глупо, что по-своему душераздирающе красиво.

Он подходит ко мне и гладит по щеке, берет прядь волос и заправляет мне за ухо. Я пытаюсь оттолкнуть его, заставить его уйти, но начинаю всхлипывать; моя рука застывает у него на груди, не в состоянии оттолкнуть его.

— Почему ты стала такой? — спрашивает он. — Почему так боишься любви?

А что мне ответить? Что я думала, будто любовь — позитивная, конструктивная сила, которая объединяет людей и дарит им счастье? Что надо всего лишь немного постараться, уважать другого, вести себя по-людски, делить друг с другом жизнь и чувства и все будет хорошо? Мы с мужем друзья, желаем друг другу только хорошего — стоит ли просить больше? Разве не это рецепт счастливой жизни, счастливого брака? Почему этого недостаточно? Почему это не может быть любовь, спрашиваю я в отчаянии и сама себе отвечаю: «Потому что любви наплевать на такие понятия, как доброта, честность и справедливость. Можно десятилетиями жить в ладу с Богом и людьми, родить детей, приобрести красивый дом, выплатить все долги, возделывать свой сад, печь хлеб, приглашать гостей на обед, вести прекрасную, безопасную и счастливую жизнь, и вот именно тогда, когда ты полагаешь, что избежал треволнений, и начинаешь подумывать о спокойной старости, приходит любовь и показывает свою истинную сущность. А она тебе — не котеночек, нет. Она раскаленная сверхновая, у нее клыки, когти и хвост, которым она вертит, сметая все на своем пути. Она комета, которая врезается в Землю и спихивает ее с орбиты, изменяет наклон оси, переворачивает полюса вверх тормашками, и вот уже больше нет привычных дорожек, по которым раньше двигалась наша жизнь, они все ведут в пустоту и там обрываются, так что ты падаешь в пространство — все вниз, вниз, вниз, и ничто не в силах задержать твое падение кроме того, кого ты любишь: человека с зелеными глазами и кривой улыбкой, моего возлюбленного, моего любовника».

Я касаюсь щеки Тоумаса Адлера, провожу кончиком пальца по мимическим морщинам, по щетине и удивительно мягкому участку за ухом, целую его в губы, и у меня по щекам струятся слезы, потому что этот прекрасный мир так нов и неизведан. А старый весь лежит в руинах: то, что было мне дороже всего, теперь уничтожено, и это я сама изломала его, истоптала, надругалась, предала то, во имя чего жила и боролась.

Мой дом, мою семью, моих детей. Моего милого, красивого, доброго мужа.

И пусть поэты болтают о любви, я-то знаю ее, видела ее в действии. Она не что иное, как стихийное бедствие.

Вот такая любовь пришла ко мне.

Крисувик

63°53´43´´ с. ш.

22°03´22´´ з.д.

Крисувикская система имеет в ширину 8 км и в длину по меньшей мере 50 км. В ней два скопления трещин, названных по горам Свейплюхаульс и Трёдладингья. Третья сейсмическая зона находится в Крисувике и не похожа на другие в том, что касается типа вулкана и трещинной активности. В Крисувикской системе есть зачатки центрального вулкана.

Рой трещин этой вулканической системы, четко отграниченный ущельями и линиями геологического разлома, к северо-востоку доходит до самого Рейкьявика. Новые районы столицы, расположенные в горах, в настоящее время уже заходят в его пределы. Снабжение столичного региона холодной и горячей водой происходит из роя трещин Крисувикской системы.

Кристьяун Саймундссон, Магнус Сигургейрссон. Полуостров Рейкьянес. Вулканы Исландии

Идеальное извержение для туристов и «ничёсе»

Эффузивные извержения, то есть извержения, характеризующиеся излияниями жидкой лавы, бывают двух видов. Первый — извержения в трещинах, могущих достигать десятка километров в длину, второй — извержения щитовых вулканов, где лава в основном истекает из одного кратера. Фонтаны раскаленной лавы поднимаются на десятки или сотни метров над кратером, а эруптивная колонна над ними — в основном магматические газы и водяной пар.

Фрейстейн Сигмундссон, Магнус Туми Гвюдмундссон, Сигурд Стейнторссон. Внутреннее строение вулканов. Вулканические катастрофы

Извержение в Крисувике дает о себе знать заранее соответствующим протоколом, словно зарубежный дипломат. Сперва магма проходит под землей километры, с интенсивной сейсмоактивностью, а потом открывается трещина — возле туристического местечка Сельтун, в аккурат перед ужином, в четверг 16 июля, и начинается извержение, прямо как в учебнике, классической формы и деликатное, — оно как будто просит извинения за беспокойство и смиренно требует, чтобы в этом месте перекрыли движение.

Можно даже произвести обратный отсчет, как при запуске космического корабля, следя за тем, как земля вздувается, уровень воды понижается и новые горячие источники с шипением поднимают голову вокруг турбюро; один из них открывается прямо под магазином и начинает бить из кастрюли с хот-догами, но всем удается вовремя убежать, недовольные шоферы увозят туристов прочь. Подземные толчки становятся ритмичными, а потом затихают и уступают место вулканическому дрожанию, этому басовитому голосу извержения.

Зрелище нас не разочаровывает: красивое, величественное, видно с соседних смотровых площадок, даже из столичного региона. Красные пылающие фонтаны взмывают в светлое летнее небо, и черный язык лавы медленно и верно ползет на юго-запад, в сторону столицы, в направлении океана, в точности так, как предсказывали наши модели. Это, пожалуй, слишком красиво, чтобы быть правдой, и, судя по всему, единственное рукотворное сооружение, которому угрожает серьезная опасность, — это участок Южного побережного шоссе длиной в каких-то несколько сотен метров.

— Идеальное извержение для туристов, — говорит исполнительный директор Союза туроператоров, когда мы стоим на склоне горы и любуемся роскошным зрелищем. — И масштаб, и местоположение — удачнее не бывает!

Сигрид Марье стало жарко, пока она взбиралась вверх по склону горы. Она снимает флисовую кофту, скрещивает мускулистые загорелые руки под ярко-розовой спортивной футболкой и сияет от счастья. Немудрено прийти в восторг от извержения в этот красивый летний день: кроваво-алые фонтаны лавы тянутся вверх в лучах солнца, воздух дрожит от жара над черной лавой, подвижной и блестящей, как ртуть, а вокруг зеленеет долина, и море на юге удивительно синее. При виде этого величественного зрелища Научный совет замолкает: человек здесь лицом к лицу сталкивается с красотой земли и своей ничтожностью перед ней; здесь все живые существа равны: и человек разумный, и жужелица во мху; существование нас всех — лишь миг, слабая царапина на коже нашей общей матери, которая сейчас открылась нам во всей своей жуткой красе.

— Отличное место для смотровой площадки, — произносит Сигрид Марья. — Тут как раз поместится и парковка, и сувенирная лавка.

— Ты совсем плохо соображать стала?! — возмущаюсь я. — Это в двух-то километрах от места извержения?

Она поворачивается ко мне и смеряет меня взглядом своих небесно-голубых глаз:

— Турфирмы не успевают заказывать туры в эти места, и гостиницы наконец достигли максимальной заполняемости. Это извержение подоспело вовремя, оно именно то, что нам нужно, чтобы обогнать другие туристические страны после пандемии. Людям хочется испытать что-нибудь уникальное, то, чего никто не видел. Венеция и Акрополь — старье, а вот извержение на окраине Рейкьявика — что-то новенькое, интересное. Аэропорт открыт, авиакомпании выстраиваются в очередь, наши туристы получают это прямо как на блюдечке. Пассажиры рейсов из Америки могут успеть слетать на обзорную экскурсию над местом извержения и пропустить бокал шампанского в Голубой лагуне, и им захочется остаться там на ночь. Крисувикское извержение поможет нам возродить турбизнес!

— Там пока еще не было несчастных случаев, — говорит Милан. — Но вам надо бы поговорить с вашими сотрудниками. До нас дошло много заявлений, что запреты нарушаются и туристов возят в закрытую зону к самому краю лавового потока.

— Закрытая зона нелогично организована, — Сигрид Марья хмурит подщипанные брови. — В радиусе десяти километров? Но ведь извержение совсем не опасное, это всего лишь красивое зрелище для туристов. И нам нужно предлагать им что-то большее, чем обычные экскурсии на природу в радиусе десяти километров. Иначе извержение не продастся. Люди платят, чтобы ощутить жар, так сказать, потрогать извержение руками. Они хотят его почувствовать, а не просто посмотреть.

— Но это же не парк развлечений, — возражаю я. — Извержения — одни из самых опасных и непредсказуемых явлений на Земле, и относиться к ним подобает с уважением.

— Да неужели?! Не парк развлечений?! А для вас, ученых? Вы-то в закрытую зону ездите целыми автобусами, берете с собой зеленых студентов и гостей из других стран, ходите там как короли и купаетесь в лучах славы. Но стоит турбизнесу только польститься на кусочек пирога, вдруг оказывается, что важнее всего национальная безопасность!

— Мы специалисты, — отвечаю я. — Извержение может без предупреждения изменить свое поведение, а не каждый способен оценить положение и предугадать это. Да и не вижу надобности подпускать общественность так близко к извержению.

— Доходы в валюте! — кричит Сигрид Марья. — Мы будем загребать валюту, создадим новые рабочие места! Исландия станет самой востребованной туристической страной Европы! Мы сможем преумножить наши доходы, подпуская людей прямо к месту извержения, позволяя им самим ощутить все это. Полеты на вертолетах, свадьбы, мишленовские рестораны на границе лавового потока, говяжье жаркое и хвосты омаров, приготовленные на раскаленной лаве, экскурсии в сопровождении специалистов-геологов — возможности просто безграничные!

— Эта точка зрения имеет право на существование, — произносит Стефаун, расстегивая теплую куртку (и надо же: под ней у него оказывается костюм с галстуком!). — Нельзя забывать и местных жителей. Это же тысячи новых рабочих мест. Крисувикское извержение вдохнет новые силы в нашу экономику, совсем как извержение Эйяфьядлайёкюдля после банковского кризиса две тысячи девятого года. Нельзя без причины ограничивать собственные возможности. Извержение не продлится вечно, так что наша страна должна использовать его по максимуму. Это доходы для народного хозяйства, и ими грех не воспользоваться. Хочу напомнить, что извержение Кедлингарбаус стоило госбюждету по крайней мере тридцать миллиардов крон, а пандемия — в десять раз больше. — Он смотрит на нас так, будто именно мы виноваты во всех этих расходах и должны выплатить их с процентами. — Нельзя упускать такую возможность, — добавляет он.

Юлиус из Метеоцентра качает своей лохматой головой; на нем поношенный свитер под выцветшей ветровкой; он единственный не в восторге от извержения.

— Но даже если пара-тройка туристов при этом отбросит копыта — велика важность! Неизбежные жертвы ради рабочих мест и доходов в валюте, правда?

— Но ведь оно не опасное! — кричит Сигрид Марья. — Это извержение — вообще тьфу. Вы же сами говорили.

— Чрезвычайного положения пока еще не вводили, — говорю я. — Но ведь все может измениться. Извержение сместится в другое место. Или откроются трещины, и земля поглотит людей. Или магма потечет в грунтовые воды, и тогда будут взрывы и выпадение горящей тефры.

Юлиус поднимает дрожащий палец:

— Вы помните извержение на острове Уайт-Айленд в Новой Зеландии? Семнадцать погибших, целые семьи уничтожены, десятки людей угодили в больницу с чудовищными ожогами, покалечившись, когда на них пала горящая тефра. А все оттого, что жадные турфирмы решили не слушать рекомендации геологов, а нажиться на несчастных туристах. Чтобы не упустить возможность.

— Для турбизнеса в долгосрочной перспективе это было бы нехорошо, — задумчиво произносит Стефаун. — Уменьшило бы вероятность извлечения прибыли. Может, наш провозвестник Судного дня и прав.

Я бросаю на Юлиуса предупреждающий взгляд: мне совсем не хочется, чтобы он потерял самообладание и убежал, оставив меня наедине с политикой и экономической выгодой.

— Но самая главная угроза — загрязнение газами, — замечаю я. — До сих пор нам везло: показатели были низкими, но вдруг все изменится. Не исключено, что нам даже придется эвакуировать значительную часть столичного региона, если направление ветра окажется неблагоприятным. Извержение на Холухрёйне в две тысячи четырнадцатом году было в середине Центрального высокогорья, и все равно нам пришлось приказать людям по всей стране какое-то время не выходить из домов. Помните, на столичный регион спустилась голубая дымка? Загрязнение серой в Хёпне в Хорна-фьорде достигло более двадцати тысяч микрограмм на кубический метр — самое сильное, какое мы фиксировали в населенном пункте.

— Но ведь извержение на Холухрёйне было гораздо мощнее этого, — возражает Милан. — Есть ли причина сейчас бояться, что загрязнение окажется настолько сильным?

Я пожимаю плечами:

— Этого мы не знаем. Понятия не имеем. Но тебе ведь не хочется оказаться с группой туристов на краю лавового потока, если там образуется лужа серной кислоты или углекислый газ. А мертвым туристам ты ничего не продашь.

Нашу группу охватывает молчание.

— Какие же вы пессимисты! — говорит Сигрид Марья. — Природа Исландии всегда была опасной и непредсказуемой. Оттого-то она такая увлекательная!

— А еще рабочие места, — задумчиво произносит Стефаун. — Это наш моральный долг — использовать любой шанс для создания новых рабочих мест. Наверное, мы с вами сможем договориться насчет того, как усилить систему наблюдения, чтобы в короткий срок эвакуировать всех из этой зоны. — Он смотрит на нас с Миланом и Юлиусом. — Вопросы экономики — это тоже вопросы национальной безопасности. Мы все несем ответственность за использование нашей страны рентабельным и рациональным образом.

И в конце концов мы сдаемся, разрешаем постройку смотровой площадки и автобусные туры к месту извержения. Более миллиарда на усиление системы наблюдения, дополнительное финансирование Метеоцентра, Геологического центра и службы гражданской обороны, больше приборов и сотрудников, чтобы следить за их работой. В данном случае это самое разумное. Я это знаю, такое соглашение выгодно всем; и все же где-то в голове что-то предупреждает меня, словно приглушенный зуммер сигнала тревоги, что-то велит мне со всех ног бежать отсюда прочь.

Пояснительная статья VIII

Рейкьявикский долерит

Рейкьявикский долерит образует коренную породу под большей частью столичного региона, кроме островов Энгей, Видей и Аульфтанес на юге. Его происхождение неизвестно. Трещины и линии геологического разлома в коренной породе столичного региона по большей части связаны с так называемым Крисувикским роем трещин, который расположен к северо-востоку вокруг озер Эдлидаватн и Рёйдаватн.

Ауртни Хьяртарсон. Тоннели в столичном регионе. Рапорт Центра энергетических исследований Исландии для дорожно-ремонтной службы. 2005

Мы были вместе, когда началось извержение в Крисувике, держались за руки и ощущали, как земля вспучивается и дрожит у нас под ногами, разверзается с каким-то подобием вздоха и вздымает к небесам небольшую красивую эруптивную колонну. Из трещины поднялись фонтаны лавы, сперва робко, а затем окрепли: алые бойкие выплески юной, незатвердевшей земли. Он раскрыл рот, как ребенок, его глаза горели от восторга, и я тоже была тронута, хотя и знала, чего нам ожидать.

Выход лавы может начаться где и когда угодно в вулканическом поясе, примерно раз в три — пять лет в этой поднимающейся из океана цепи вулканов, которую мы зовем нашей страной. И все же органы чувств как будто не желают принимать то, чему становятся свидетелями, когда земля разверзается и из ее недр истекает огонь. Нам кажется, что мы лицезрим чудо, трансцендентальное диво, изменяющее наш взгляд на мир, хотя извержение — это самое примитивное и естественное явление природы на планете. Кроме, разумеется, рождения — другого естественнейшего чуда, свидетелями которого мы становимся, ловим воздух ртом и задумываемся над тем, что вот сейчас в этот мир пришел новый человек. На планете Земля каждую минуту рождаются 250 детей, каждое столетие извергаются 500 вулканов, и тем не менее эти чудеса не желают склониться под ярмо повседневности.

В Бога я не верю, только в силы природы. К ней я обращалась, когда сама рожала детей, противопоставляла ее законы хаосу и боли во время схваток. Мой разум сосредоточивался на них, пока мое тело разрывалось пополам, он рассчитывал сопротивление и вязкость, и как земная кора вздымается над магматической камерой, земля разверзается, и давление увеличивается, пока подземные толчки не возвещают о том, что пора: начинается извержение, и магма протискивается сквозь геологические слои по жерлу к поверхности. Я мертвой хваткой вцепилась в мужа, зажмурила глаза и сосредоточилась на силах подо мною, под матрасом, койкой и полом больницы, я двигалась вниз сквозь подвал и фундамент, сквозь мягкую густую землю, шершавые камни, а затем горную породу под зданием больницы — милый сердцу рейкьявикский долерит. Я мысленно ласкала названия горных пород и минералов: оливин, андезит и габбро, плагиоклаз, пироксен и магнетит — они как заклинание, как родовспомогательная молитва из седой старины, Anna peperit Mariam, Maria Christum[28]; забытые имена всех праматерей человечества, которые до меня пропускали древние силы сквозь себя. И подо всем этим навстречу мне поднимался мантийный плюм, упругий и горячий, берущий энергию у раскаленного добела ядра внутри земного шара, бурлящего, расплавленного железа у всех нас под ногами, того лезвия, по которому мы ходим — все до единого.

«Не стесняйся проявлять чувства, милочка», — говорила акушерка, но мне этого требовалось там, где я была, окруженная горячей болеутоляющей землей. Я жаловалась при первой схватке, когда показалась головка, а затем они вырвались, мягкие, сильные и живые, ароматные, как свежевыпеченный хлеб, и я плакала, когда держала их в объятиях.

«Не перестану думать о тебе», — шептала я, прижимая его к груди.

И погладила ее по щеке: «Родная моя, я тебя не покину, буду оберегать до самой смерти».

C_8H_11NO_3

— Это несложно, — произношу я.

— Ты ненормальная, — говорит Тоумас.

Мы сидим друг напротив друга в маленьком портовом кафе в Гриндавике. Каждый со своей чашкой кофе и сэндвичем: у него — с копченым лососем и зеленым луком, у меня с яйцом и креветками. Я думала, здесь нас никто не знает, но официант тепло приветствует меня, здоровается по имени: мол, по телевизору с тобой уже начали говорить об извержениях и землетрясениях; мол, хорошо, что по этой части дежурит такой способный человек. С тобой, мол, мы не пропадем.

Я отвечаю ему натянутой улыбкой, благодарю за доверие, расплачиваюсь за кофе и несу чашки к столику, где сидит мой любовник; руки у меня трясутся, так что кофе выплескивается на блюдечки. Он одет в кожанку, рядом на стуле лежат его шлем и перчатки; я в своей мембранной куртке и прогулочных штанах; мужу сказала, что еду в экспедицию к месту извержения.

— Везет же тебе: в такую хорошую погоду на улице работать! — сказал муж и поцеловал меня в щеку. — Езжай осторожно, я куплю на ужин что-нибудь для гриля.

Я что-то бормочу в воротник флисовой кофты; мне стыдно снова лгать, уже столько раз лгала ему, что вранье стало как бы частью меня, превратилось в серию гнойников под кожей. А казалось, что не смогу говорить неправду!

Но в этот раз все будет иначе.

А ведь он прав, погода чудесная, один из редких солнечных дней этого странного серого лета; кораблики весело покачиваются у причала, и большинство посетителей кафе сидит на веранде с бокалом пива, затененное внутреннее помещение — всецело в нашем распоряжении. На столе между нами лежит папка с фотографиями извержения, словно реквизит, доказательство того, что это именно поездка по работе, а не очередная моя попытка разорвать отношения с Тоумасом Адлером.

Он глядит на меня в упор, словно не понимая: то ли ему разозлиться на меня, то ли посмеяться.

— Хочешь сказать, что пригласила меня сюда сообщить, что вывела химическую формулу любви? Ты вообще нормальная?

— Любовь — это довольно простой биологический процесс, — говорю я. — Я перечитала про него все, что только смогла достать. Тут все дело в гормонах, нейромедиаторах и времени: как долго она выводится из организма, как долго мы от нее выздоравливаем.

Улыбаюсь ему, но руки держу под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. Мне хочется прикоснуться к нему, мы не виделись целую неделю — ледниковый период тоски, бессонных ночей и потери аппетита. Но сегодня я настойчива и полна надежд: я много прочитала об этом состоянии, странном недуге, с которым мы боремся, знаю, что сможем одолеть его, вооружившись знаниями и логикой, если только запасемся упорством и терпением.

Я перчу яйца и ставлю перечницу на стол между нами.

— Смотри, — продолжаю я. — Мы любим друг друга и хотим, но то, что называем желанием, — это на самом деле только вожделение, плотская любовь. Похоть. Весьма примитивное неврологическое явление, сродни голоду и страху, инстинкт, который есть у всех млекопитающих, благодаря которому они размножаются. Мозг посылает в кровь целый коктейль из половых гормонов и адреналина, что вызывает желание спариваться. Это всего лишь звериный инстинкт.

Я тянусь за сахарницей на соседний столик и ставлю ее рядом с перечницей.

— Благодаря этому инстинкту мы и притягивается друг к другу так сильно. Мысль о тебе вызывает у меня телесные симптомы, головокружение, дрожь, наслаждение. Я теряю рассудок, аппетит, сон. Это называется: я влюблена в тебя.

Он ласково улыбается и тянется своей рукой к моей, но я отдергиваю ее.

— Нет, ты послушай! Это не объяснение в любви, это факт. Наши мозги купаются в дофамине и норадреналине — нейромедиаторах, управляющих хорошим самочувствием и напряжением, и при этом сокращается количество серотонина — биохимического тормоза в мозгу, чем и объясняется импульсивность и анархичность нашего поведения. Другими словами, мы всецело пребываем во власти примитивных инстинктов, как мартовские кошки. Или как собаки во время течки.

— Как ты можешь такое говорить о любви? О наших чувствах?

— Погоди. Дай мне закончить.

Я беру со стола солонку.

— Но это еще не все. В последние недели я приняла много судьбоносных и неудачных решений. Первой ошибкой было не прекращать наше общение, когда я ощутила, что меня влечет к тебе. Затем поняла, что влечение обоюдно, но все равно не разорвала эти отношения. Потеряла контроль над собой и прикоснулась к твоему телу, это стало третьей ошибкой, а затем довершила сделанное и пришла к тебе домой… и мы занялись любовью. Я изменила мужу, семье, самой себе и продолжаю изменять, пока вижусь с тобой.

Ставлю солонку рядом с перечницей и сахарницей.

— Мои чувства к мужу относятся к третьей категории нейромедиаторов, которые управляют дружбой, товарищескими чувствами, длительными отношениями. Такой любовью управляет окситоцин, а не эта гремучая смесь дофамина с норадреналином, которая влечет меня к тебе. Смотри, — записываю на салфетке: «C_8H_11NO_3» — и подаю ему. — Вот что происходит с нами.

— Анна, — произносит он, но я не даю ему перебить меня.

— Понимаешь, это не наша вина. Да, конечно, мы принимали не те решения, но таковы абсолютно естественные реакции. Сейчас нам необходимо сделать выбор. Довериться ли этим звериным инстинктам, гормонам и нейромедиаторам? Развестись ли мне с мужем, разрушить семью, поставить под угрозу счастье детей или переждать этот нейромедиаторный всплеск и снова вернуться к прежнему безопасному и счастливому существованию, довериться окситоцину? — Я указываю на него. — А ты? Ты не сбежишь от меня — огорченной, неудовлетворенной, если наша так называемая любовь окажется просто временным всплеском гормонов? Ты стерпишь упреки, угрызения совести, если окажется, что на самом деле ты меня и не любил? Пока мы не познакомились, нам было хорошо, мы были счастливы, и можем сделать выбор: вновь вернуться к этому состоянию или сделать ставку на туманное будущее, которое зиждется на помехах в нейромедиаторах мозга.

— Анна, ты ничего не понимаешь! — Тоумас рассматривает салфетку и качает головой. — Ты такая глупая. Такая ужасная дура. С твоими-то способностями, мозгами, учеными степенями! Умнейший человек, которого я встречал. И тебе потребовался я, придурок, который и в университет-то не поступил, чтобы сказать: любовь не формула, наши чувства не нейромедиаторы. И я в тебя влюблен не благодаря каким-то там всплескам дофамина. А потому, что ты — это ты, потому, что у тебя на левой щеке ямочка и ты всегда заправляешь прядь волос за левое ухо, когда нервничаешь, вот так. И потому, что у тебя такой изгиб бедра, а на заднице маленькая родинка в форме сердечка. Я люблю твой голос, твой пыл, когда мы занимаемся любовью, твой смех, который иногда прорывается наружу из глаз, когда ты пытаешься быть серьезной. Люблю даже эту твою нелепую слепую веру в разум и то, как ты пытаешься применить научную аргументацию к вещам, к которым не применима ни аргументация, ни знания, ни разум. К вещам, которые просто существуют, всегда существовали, которые древнее, чем мы можем вообразить, и которым наплевать и на формулы, и на разум. Я люблю тебя всем моим измученным сердцем, и без тебя моя жизнь ничего не стоит.

Мой возлюбленный сидит напротив меня, в его зеленых глазах — солнце, и непослушная прядь падает ему на лоб. И я тоже люблю его всей моей разбитой несчастной жизнью.

— Твое сердце, — говорю я надломившимся голосом, — это всего лишь мышца, которая перекачивает кровь в теле.

— Совершенно верно, — кивает он и оттягивает ворот своей кофты совсем вниз, до самого сердца, берет мою руку и прикладывает к своей голой груди. — Вот. Слышишь, как бьется? Оно качает все эту кровь только для тебя.

Я закрываю глаза, а потом мы выходим, садимся ко мне в машину, едем в укромное место возле горы Торбьёрн и занимаемся любовью среди вереска. За спиной у нас проселок через лавовое поле, а в глазах солнце; мелкая пыль вздымается в воздух и падает на нас; я смотрю в небо — такое до нелепости голубое — и хнычу от безнадежности: мое сердце разорвалось на части от любви.

Любовь хуже смерти

Извержение плинианского типа: мощное эксплозивное, уничтожающее вулкан, в котором происходит.

Саймон Уинчестер. Кракатау. Когда мир взлетел на воздух. 27 августа 1883

Лишь в конце августа я признаюсь мужу, что люблю другого.

Мы отправляемся на прогулку в лес возле нашего дома. Идет дождь, вереск и деревья сгибаются под тяжестью мокрой листвы. Когда я зову его с собой на прогулку, он понимает, что случится страшное; смотрит на меня испытующим взглядом, — он достаточно знает меня, чтобы уловить в моем голосе дрожь. Мы пообедали, убираем со стола, ополаскиваем тарелки и ставим их в посудомоечную машину; будничные разговоры сплетаются без малейших усилий с нашей стороны: милая болтовня о телефонных звонках и задачах дня, незначительных случаях на работе, ремарки, мелочи, дребедень; а тем временем где-то в затылке грохочет беспощадное знание: пора пришла, это неизбежно, скажи ему.

Ах, хотела бы я заявить, что меня толкает на это совесть! Что меня одолели вина и нравственное чувство и вынуждают во всем признаться, положить конец вранью и двойной жизни, но все не так. Две женщины, в которых я превратилась, прекрасно уживаются вместе в моем теле; одна как ни в чем не бывало продолжает мою старую жизнь: читает вслух дочери, готовит, делает сэндвичи, встряхивает диванные подушки в гостиной, целует мужа в щеку, смеется вместе с ним, покупает ему новый свитер; другая придумывает предлоги, чтобы пораньше уйти с работы, с отчаянным сердцебиением и слезами на глазах едет к любовнику и бросается в его объятия, едва успевает снять куртку, прежде чем лечь на этот кошмарный пятнистый диван. Она проводит пальцами по его волосам, трогает его веки, скулы, губы; он покусывает ее за подбородок и шею, она обхватывает его ногами и рыдает, когда кончает: от радости, горя, страха, и каждый раз это конец света, гибель всего, что ей дорого, но все же прекратить она не может. Прячет укусы на шее под шелковым платком, поправляет прическу, подкрашивает губы и как ни в чем не бывало садится в машину; тогда снова главенствует первая женщина. Закупает продукты по пути домой, переключает радиоканалы, паркует машину у гаража, и никто ни о чем не догадывается.

По крайней мере, я истово в это верю, пока Элисабет не заходит ко мне в кабинет, закрывая за собой дверь, и не садится на стул по другую сторону моего письменного стола.

— Какие новости? — спрашиваю я, но она не отвечает. Только смотрит на меня своими умными серыми глазами сквозь очки в пятнах.

— Что? — повторяю я и тоже смотрю на нее.

Она вздыхает.

— Конечно, это не мое дело, — произносит она. — И я бы ничего не стала говорить, но мы проработали вместе двадцать лет, ты мой ближайший сотрудник… Про вас пошли разговоры.

Я открываю рот что-нибудь сказать, но слова не идут. Губы и язык окаменели, все лицо онемело, руки как лед.

— Вас видели. Как вы в Крисувике держались за руки и целовались в машине. И вас слышали — сама знаешь, какие здесь тонкие стены: в соседней комнате слышно каждое слово. И, Анна, тут же в соседнем помещении кафетерий, как у тебя вообще ума хватило пригласить его к себе сюда? У тебя, такой благоразумной? Мы постарались убраться подальше: никому не хочется быть свидетелем такого.

Я молчу, Элисабет смотрит себе в ладони.

— Конечно, это твоя жизнь, тебе самой решать, никто тебя не осуждает. Мы твои друзья, желаем лишь добра. Но сейчас дел невпроворот, нам надо быть начеку, а ведь есть и те, кто метит на твою должность, кому хочется попасть в Научный совет и стать нашим представителем. И это как раз удобный повод подсидеть тебя: они скажут, что ты потеряла бдительность, не выполняешь свои обязанности должным образом, что на тебя больше нельзя положиться.

Пытаюсь сказать, но она поднимает руку, прерывая меня жестом:

— Я не согласна с ними и полностью тебе доверяю, сама знаешь. Просто волнуюсь, чувствую, что тебе тяжело, ты надрываешься. У тебя и без того по работе нагрузка очень большая, учитывая текущую ситуацию.

Она с мольбой смотрит на меня:

— К твоему мужу у меня самые теплые чувства, Анна, он мне тоже друг. Тебе нужно с ним поговорить.

Я снова открываю рот, но на сей раз говорить могу, у меня на лице как будто прорывает плотину — слова и слезы текут потоком:

— Я люблю Тоумаса Адлера, впервые в жизни влюбилась, и любовь — самое страшное, что со мной вообще происходило. Любовь хуже смерти, хуже конца света. Ничего не контролирую, мне ничего нельзя доверить. Забросила работу, предала семью, хладнокровно вру мужу прямо в лицо. Он не заслужил такого обращения, мой милый добрый муж, мой лучший друг, который всегда относился ко мне лучше всех. Но его мне недостаточно, семьи мне мало, счастья мало, я все бросаю ради этой кошмарной инфекции в сердце, этой неутолимой мании, чертовой любви, которая запустила в меня когти и отпускать не желает.

Я плачу, а она встает, подходит ко мне, обнимает и крепко держит.

— Родимая, — шепчет она, — бедненькое мое сердечко!

И я реву в голос у нее в объятиях, всхлипывая и испытывая облегчение, ведь это самое последнее, чего ожидаю, когда всплывет моя большая грязная тайна. Жду презрения и позора, а не сострадания и ласки, не чаю оказаться в мягких чутких объятиях Элисабет, и чтобы мне дали выплакаться в ее старый розовый шерстяной свитер.

— Ты знаешь, что тебе нужно делать, — говорит она. — Сама понимаешь, продолжать в таком же духе нельзя. Надо поговорить с мужем, все ему рассказать, облегчить душу. По отношению к нему это твой долг.

Я шмыгаю носом и киваю головой — знаю, всегда знала. И отправляюсь домой, прошу мужа после обеда сходить со мной на прогулку.

Он смотрит на меня с удивлением, затем с тревогой, кивает:

— Да, конечно, сходим.

Мы надеваем флисовые кофты и куртки фирмы «Arcteryx» с тремя слоями мембраны, у меня куртка бирюзовая, у него оранжевая; мои руки дрожат, пока я застегиваю молнию, зашнуровываю ботинки.

— Мы выйдем немного пройтись, — кричит он.

— А можно и мне с вами? — вопит Салка из-за пианино.

— Нет, — хором отвечаем мы, — продолжай заниматься, мы быстро.

Меня мутит от страха, и вместе с тем я испытываю странное облегчение. Как когда висишь на краю пропасти и наконец позволяешь себе ослабить хватку и примириться с неизбежным, свалиться в бездну и встретить свою судьбу.

Идет дождь, и сердце моего мужа разбивается

Извержения бывают разные. Они не похожи друг на друга: одни кремниевые, вязко-текучие и противные, они разносят над землей пылающие тучи и никого не щадят; другие — медленные базовые извержения, при которых лава мирно течет по земле. Все зависит от химического состава магмы, ее количества и пути, который она проделывает до поверхности, а также от тех условий, с которыми она там сталкивается: выходит ли сосредоточенно из конуса вулкана или нерешительно из роя трещин, на нехоженой пустоши или среди оживленного города, нужно ли ей прокладывать многокилометровый путь сквозь толщу ледника или столкнуться с самим океаном — таким тяжелым и темным, что самые большие вулканы, возникнув на океанском дне, так и не давали о себе знать на поверхности воды.

На что мне рассчитывать, когда муж узнает, что нашему браку конец? Он придет в ярость и выгонит меня из дома или я столкнусь с холодной стеной молчания? Он потеряет самообладание, расплачется, распустит руки? Я никого в целом свете не знаю лучше, у нас с ним больше двадцати лет все было общее: жизнь, постель, разговоры, и все равно не представляю, как он отреагирует на мою измену. Элисабет за меня волнуется, предлагает мне для ночлега свой диван на случай, если он прогонит меня.

— Подожду тебя в машине так, буду держаться на расстоянии голоса, когда ты будешь ему признаваться.

Я мотаю головой.

— Для верности, — уточняет она.

— Он не агрессор. Он хороший человек, которому скоро сообщат плохую новость; он стерпит.

И все же я оказалась абсолютно не готова к его реакции в решающий момент: для него это удар, он ведет себя так, словно я подняла на него руку, а не просто сказала: «Я влюблена в другого. Не знаю, могу ли дальше быть твоей женой».

Он останавливается, не смотрит на меня — по крайней мере, сразу, застывает на месте и рассматривает камешки под ногами, затем медленно опускается на корточки, обхватывает руками ноги, прячет лицо между колен, скатывает свое длинное худощавое тело в шар, словно защищаясь от взрывной волны. Дыхание поверхностное, судорожное, и когда он поднимает глаза на меня, его лицо искажено от боли. Он ничего не говорит — только смотрит и дышит, тяжко всхлипывая, глаза сухие, в них мольба.

— Мне очень жаль, что так вышло, — произношу я и слышу, что он плачет. В темноте вокруг нас удивительно тихо, морось сгущается и превращается в дождь — мокрое темно-синее небо вздымается сводом над нами; вокруг безветрие и тишь. Вереск замер в ожидании, весь мир затаил дыхание, а затем полярная гагарка начинает плакаться, над озером разносится печальный зов: «Где ты, любимая?»

Муж молчит, а я пытаюсь выстроить лихорадочные мысли в связные предложения:

— Я даже не могу попросить у тебя прощения. Мой поступок непростителен. Ты этого не заслужил, ты был мне хорошим мужем.

— Анна, — тихо произносит он. — Анна моя любимая!

И все. Он медленно встает, выпрямляет ноги и спину и идет по тропинке прочь от дома, в мокрый от дождя лес, медленно и скованно, словно заново учится ходить. Я бегу за ним, ноги, как ни странно, плохо меня слушаются.

— Кристинн, — с плачем кричу я ему вслед. — Не уходи! Что мне делать?

Он мотает головой, не оборачивается. Не останавливается.

— Ты не хочешь со мной поговорить? Не хочешь узнать, кто он?

— Тоумас Адлер, — едва слышно отвечает муж. — Я знаю, кто он.

— Так ты знал? Все это время, и ничего не сказал?

Он оборачивается, тонкие брови нахмурены, капли дождя стекают по бледному лицу.

— Думаю, все время знал обо всем, с тех самых пор, как впервые увидел вас вместе. И когда ты с ним танцевала. Никогда раньше ты не была такой, совсем другая женщина.

Он наклоняет голову, словно шея больше ее не держит, глаза потемнели от горя:

— Вы спали вместе?

— Да.

— Сколько раз?

— Не знаю.

— А примерно?

— Раз десять, может, двенадцать.

— Когда началась ваша связь?

— В конце июня. Еще до Крисувикского извержения.

— И где у вас были свидания?

— У него дома. И у меня на работе.

— У тебя в кабинете? Значит, все твои сослуживцы в курсе?

— Не знаю. Наверное, только некоторые.

— Кто?

— Элисабет. Йоуханнес Рурикссон. Не знаю.

— А почему ты рассказываешь мне об этом сейчас?

— Мне Элисабет велела. Пока ты не услышал это от кого-нибудь другого.

Ответы сами вылетают у меня изо рта, хотя в груди тесно и тяжело дышать. Мы стоим друг напротив друга и смотрим в глаза, он допрашивает меня, а я отвечаю на вопросы: прокурор и обвиняемый, жертва и преступник. Каждый его вопрос — удар, каждый мой ответ глубоко ранит его.

— Он любовник лучше, чем я?

— Кристинн, дорогой, не надо!

Муж опускает глаза и смотрит на носки своих альпинистских ботинок, его руки висят как плети. Он вдруг становится таким седым и сгорбленным, словно эти последние мгновения продолжались десятилетия, мои ответы на его вопросы сократили его жизнь на полвека. Дождь падает вокруг нас серыми занавесами, а потом впитывается в темную лесную подстилку и жухлую траву на обочине, собирается крошечными лужицами в складках наших курток, на камешках у нас под ногами.

— Я это давно понял, — говорит он. — Как же объяснить получше? Изменился твой запах, что ли, и звучание голоса. Ты стала веселее, но при этом была как будто не совсем здесь. Словно бы настоящее тепло и вес исчезли, а осталась только парадная версия тебя. По-моему, это называется симулякр. И конечно, мне не хотелось с таким согласиться. Я надеялся в глубине души, что, если притворюсь, будто ничего не вижу, оно само собой пройдет и ты вернешься ко мне, и все будет как раньше.

Его голос становится громче.

— А пока я ждал и надеялся, ты меня обманула, вы трахались как кролики и смеялись надо мной. Смеялись и издевались над моей невинной и верной любовью! Ты мне врала, изменяла, держала меня за идиота. А ведь ты моя жена! Моя лучшая подруга, спутница, самое лучшее и настоящее в моей жизни! И ты все испортила, разрушила, растоптала грязными башмаками! Что мне на это ответить, Анна? Что мне теперь делать?

Он плачет, я тоже плачу и говорю:

— Прости, прости меня, я не хотела так тебя ранить. Я не хотела, чтобы это все происходило, но пути назад уже не было.

— И что же ты собиралась сделать? Что будет сейчас?

— Не знаю. Если хочешь, я уйду.

— Нет, пожалуйста, не уходи!

Он закрывает лицо руками, думает, думает, затем тяжело вздыхает и поднимает глаза, смотрит на меня — испуганно и решительно:

— Нам нужно время. Надо быть разумными, все продумать, наметить дальнейшие действия. Нельзя ничего делать очертя голову, принимать поспешные решения. Ведь на кону так много всего: наш брак, дети, семья. Нам необходимо все как следует обмозговать.

Он подходит ко мне, обнимает за плечи, всматривается в глаза:

— У нас двадцать лет был счастливый красивый брак. Я не позволю тебе разрушить его в одночасье, таким гадким образом. Нам нужно хотя бы обсудить, какие у нас есть преимущества, есть ли вообще возможность спасти наш брак. Ты совершила страшную ошибку, причинила большой ущерб, но, может, его возможно возместить. Может, мы сумеем все исправить.

— Ты так считаешь?

— Не знаю. Но не попробовать было бы неразумно. Ты согласна?

И конечно, мне следовало бы сказать: «Нет, милый Кристинн, по-моему, это безнадежно, я тебя разлюбила. Ты мне бесконечно симпатичен как человек. Мне бесконечно обидно причинять тебе такую боль, так расставаться с тобой, но в данной ситуации это единственное верное решение, я это просто знаю, об этом вопиет каждая клеточка, каждое нервное окончание во мне». Но я этого не говорю, потому что слишком рада оказаться в этих теплых знакомых объятиях и воображать, что еще могу вернуться назад; вдруг все еще может стать почти таким, как раньше: безопасным, уютным и предсказуемым, что я сумею разлюбить Тоумаса и снова быть прежней Анной, женой Кристинна Фьялара Эрварссона. Или только трусость заставляет меня сказать:

— Да, я согласна. Не попробовать было бы неразумно.

Он смотрит на меня, грустный, сердитый и радостный одновременно. Несмотря ни на что, он вновь оказался в своей старой роли: утешать меня, спасать от самой себя, прибираться за мной.

Пояснительная статья IX

Лебеди прилетают с юга

Типичный вулкан в Исландии — длинная вулканическая трещина, которая обычно не извергается повторно, а новые трещины открываются повсюду на большой, но ограниченной территории. Это необходимо учитывать при анализе влияния вулканической активности в нашей стране.

Паутль Имсланд. Опасность извержений. Вулканические катастрофы

Я не понимала этого термина: «рой трещин». Слово «рой» описывает не постоянные неподвижные вещи, вроде земли или камня, а большое скопление живых летучих существ: пчел или пташек. Мне казалось странным употребление этого слова для трещин в вулканической системе: оно нелогично и сбивает с толку. Трещины не могут роиться, говорила я отцу.

Он сидел за столом на кухне со своей чашкой кофе и газетой «Альтидюбладид», а радио что-то бубнило про дождь и снег; я устроилась напротив него с простоквашей и миской кукурузных хлопьев и читала «На севере огонь»[29]; мне было пятнадцать лет, я вся пылала вновь обретенным мятежным духом и критическим мышлением — новехонькими, острыми как бритва инструментами познания мира. Папа вдруг оказался ужасно консервативным и ленивым в своей науке, и я использовала каждую подвернувшуюся возможность, чтобы нанести ему удар, требовала ответов на свои вопросы. Он любезно принимал их все, никогда не терял терпения, кроме одного того раза, когда я изложила ему постмодернистские взгляды Томаса Куна: что естественные науки зиждутся на субъективных взглядах; от этого он так разнервничался, что уронил на пол кастрюлю с картошкой, развернулся и вонзил в меня сердитый взгляд: «В научных фактах нет ничего субъективного, Анна Арнардоттир!»

Но когда он заговорил о трещинных системах, он стал радостным.

«Смотри-ка, карапуз», — сказал он, вставая из-за стола, зашел в гостиную и принес из книжного шкафа большую пожелтевшую папку. Отодвинул наши кофейные чашки, положил ее на стол и осторожно открыл, нежно погладил черно-белую карту Северо-Восточной Исландии. Всего карт было девять: разных частей страны, они были исчерчены тонкими параллельными линиями, тянувшимися в разные стороны: на Центральном высокогорье — горизонтальными, в Восточной Исландии — вертикальными, на полуострове Рейкьянес — диагональными; от северо-запада до юго-востока, а вокруг них извивались линии, судя по всему, обозначающие какие-то колебания.

«Что это?» — спросила я.

«Это, карапузик, магнитные карты Торбьёрна».

Лицо у папы стало торжественным: Торбьёрн был его другом и учителем, они оба пришли в геологию необычным путем: папа из астрономии, а Торбьёрн из ядерной физики. Торбьёрн в душе был изобретателем и во время экспедиций по-мальчишески бесстрашен. Одним из увлечений этого плодовитого пытливого ума были магнитные поля Земли, поэтому он изобрел прибор для измерения магнитного поля горных пород с воздуха, выучился на летчика, купил самолет и подвесил свой прибор к нему сзади.

«И так он попросту летал над всей страной, взад-вперед по этим линиям и замерял отклонения в ее магнитном поле, — рассказывал папа. — Вот те самые волны на этих линиях. Нас он брал с собой, по двое — своих „щеночков“, как называл нас, молодежь, чтобы наносить местоположение самолета на карту. Это еще до „Лорана“ было, так что Торбьёрн раздобыл телескоп, который забыла в нашей стране одна русская научная работница. Один из нас — студентов — смотрел в него на звезды, а другой — на землю через дырку, высматривая приметы местности: реки и горы, перекрестки и приметные дома, чтобы определить, где в мире мы находимся. Торбьёрн бегал по всему самолету, настолько возбужденный своими измерениями, что ему с трудом удавалось его вести, так что во время этих полетов нас частенько мотало туда-сюда. И нас так укачивало — боже мой! — так тошнило, мы в каждом полете прямо печенки выблевывали, а это все записывалось на магнитофон: и координаты, и приметы, и звуки блёва, и Торбьёрнова болтовня. — Папа затрясся от хохота. — Но это получилось, ему удался его план: картографировать магнитные поля Исландии. Он внес большой вклад в поддержку гипотезы Вегенера о дрейфе материков и показал, как движение литосферных плит в океане сформировало Северо-Атлантический хребет и как на границе литосферных плит возникла Исландия».

«А какое отношение это имеет к роям трещин?» — спросила я. Папа указал на карту полуострова Рейкьянес.

«Видишь эти волны? Как они увеличиваются в этом поясе поперечных разломов и — смотри — тянутся через всю страну по границе литосферных плит? Как будто птицы клином летят. Наш остров всегда в движении, литосферные плиты тянут его каждая в свою сторону, а под ним мантийный плюм, и сквозь него происходит движение с юго-запада на северо-восток: как будто перелетные птицы, лебеди, по весне прилетают с юга. Просто это движение такое медленное, что мы его не чувствуем».

Отец посмотрел на магнитные карты, потом на меня, и его глаза залучились: «Карапузик, наш мир так красив! Он подчиняется простым и совершенным законам, а задача науки — узнать их и понять, как они влияют на материальный мир. Это самая замечательная задача, за которую только может взяться человек. Без науки мы были бы невежественными зверьми во власти стихийных сил».

Я закатываю глаза: «Эй, папа, ты какую-то ерунду говоришь. Прямо поэт какой-нибудь. Невежественные звери, лебеди, летящие на юг, а мне вот кажется странным, когда говорят о рое трещин. Я лучше буду употреблять другое понятие, например „ряд трещин“».

«Это не дает верного представления о самом явлении, — сказал папа. — Ты считаешь, что трещины — нечто неподвижное, неизменное, а это не так. Они движутся быстро, будто большая стая скворцов, но ты и сама движешься во времени и не способна этого почувствовать. Все дело в тебе, а не в движении трещин».

Я впервые толком уяснила, что он имел в виду, во время извержения на Холухрёйне в 2014 году. В сущности, само извержение произошло в другом месте, лава истекла из магматической камеры в Баурдарбунге — большом вулкане под ледником Ватнайёкюдль и, проложив себе путь по рою трещин, дошла до Холухрёйна в сорока километрах от истока.

«Рой трещин» — это не место, а способ передвижения.

Если б я только вспомнила этот разговор, простую правду, которую отец пытался донести до меня: об этих законах и движении, о прилете лебедей с юга! О том, что рой трещин — не локация: неподвижная, неизменная, а способ продвижения лавы к поверхности. И что ее намерения нам неведомы, так как у Земли другой отсчет времени, чем у людей, у нее свои заботы и свои планы, а мы лишь в течение короткого мига царапаем ее поверхность. Тысяча лет — это один день, не более…

А пока мы хлопочем вокруг маленького красивенького извержения для туристов в Крисувике, думаем о том, куда потечет лава, о загрязнении серой, советуемся, где перекрыть дороги, где усилить замеры газа, разрешаем смотровые площадки и вертолетные экскурсии для туристов, соизмеряем расходы с доходами в валюте, огневое сердце в недрах острова планирует другое путешествие, гораздо более жуткое.

«Кубический километр лавы» звучит, наверное, не страшно: сразу представляешь себе расстояние длиной в километр; хорошему ходоку не составит труда одолеть его за пять минут. Но стоит простому километру превратиться в квадратный, в итоге получается большой участок земли, а если прибавить третье измерение, километр кубический, тысячу метров в небеса — это уже целая гора. И такая же гора, если не больше, поджидает глубоко в недрах Земли, прямо у нас под ногами, примерно 1200 градусов (по Цельсию) созидательного разрушения и разрушающего созидания, в зависимости от того, как посмотреть. Оно прощупывает обстановку под земной корой, ищет трещину, слабину, которой можно воспользоваться, чтобы вылезти на поверхность, и потом поднимается все выше и выше, по лавовому каналу, который открывается для него в коренной породе. И вот наконец находит удобный способ передвижения, поезд-экспресс: рой трещин, способный перенести его на десятки километров вдаль почти горизонтально, пока оно не решит, что хватит с него шуток и это безответственное катание под землей пора закончить, потому что на поверхности накопились дела: надо наращивать землю, открывать ущелья, заливать горящей лавой дома, улицы и сады.

И тут я проявляю оплошность — я, которую считают ведущим специалистом Исландии по трещинным извержениям; заваливаю экзамен, к которому так трудолюбиво готовилась четыре десятка лет, с тех самых пор, как была маленьким ребенком, держащим в руке кусочек шершавой лавы — «Смотри, карапузик: земля совсем новехонькая!». Я сосредоточиваюсь на результатах измерений, полагаюсь на компьютерные модели и научный подход; тщательно отгораживаюсь от ледяных процессов, происходящих в моей голове, отсеиваю воспоминания и тихое жужжание сигналов тревоги, доносящееся из глубин сознания.

Я перестаю видеть целостную картину.

Фокальный механизм землетрясения

Фокальный механизм землетрясения на срединно-океаническом хребте — в основном так называемый нормальный сброс, указывающий на растяжение земной коры на вершинах хребтов.

Паутль Эйнарссон. Сейсмическая активность на восточной оконечности Северо-Американской литосферной плиты // Геология Северной Америки. 1986

Город дрожит, словно зверь в предсмертных судорогах; я вскакиваю от неприятного мрачного сна, потому что двуспальная кровать ходит ходуном, как почва на болоте.

— Такой мощный толчок! — бормочу я; но ведь начиная с весны таких толчков было много, и я снова кладу голову на подушку и жду, пока сердцебиение уляжется. Землетрясение разбудило и мужа рядом со мной; не успев открыть глаза, он уже начинает говорить:

— Ты понимаешь, что нарушила закон. Уже во второй статье закона о браке от тысяча девятьсот девяносто третьего года сказано, что супруги обязаны проявлять друг к другу верность, поддерживать друг друга и блюсти совместные интересы семьи. А ты это положение нарушила.

Неподвижно лежу рядом с ним, закрыв глаза, и пытаюсь дышать спокойно: вдруг он подумает, что я снова заснула, и прекратит разговор.

— Я мог бы потребовать у тебя развода по причине нарушения брачного договора, — продолжает он. — А в восемнадцатом веке тебя бы, вероятно, утопили.

С меня довольно! Я вскакиваю с постели, становлюсь посреди комнаты и стою там в одной ночной рубашке, дрожа от ярости:

— Давай, обвиняй меня, разводись со мной! Я на тебя не претендую! Если хочешь, можешь меня выставить! Мы же решили справиться с проблемой, прийти к разумному выводу. И это не дает тебе права так меня мучить. Это подразумевает, что ты должен сдержать свое слово и попытаться найти решение.

— Но ведь решения нет? Это же безнадежно! — отвечает он. — Я никогда в жизни не был таким совершенно брошенным, одиноким.

Он лежит неподвижно, и сейчас я замечаю, что он плачет. Слезы текут по переносице и мочат подушку, тело под одеялом содрогается от всхлипываний. У меня опускаются руки, я сажусь на пол рядом с ним, беру его за руку, целую ее, прикладываю к своей щеке:

— Душа моя, ты не один, я с тобой! Мы попытаемся найти выход.

Да, какой-нибудь выход.

Нам просто надо быть благоразумными.

Нам просто надо чаще говорить друг с другом.

Стук в дверь:

— Мама, ты свой телефон в кухне оставила, а там кто-то позвонил из Метеоцентра, спрашивает насчет извержения.

— Мы сейчас идем! — кричим оба и поспешно утираем лица, смотрим друг другу в глаза. Нам нужно привести себя в порядок, перестать быть испуганными грустными детьми, выпрямить спину и принять спокойное, строгое выражение, напустить на себя вид всевластных родителей.

— Я люблю тебя, — произносит он.

Я опускаю глаза:

— Знаю.

Телефон показывает пять неотвеченных вызовов; о чем я вообще думала, оставив его на целую ночь, да еще зарядка вот-вот закончится, в то время как из трещины возле Сельтуна струится лава, а на датчиках газа показания повышаются.

— В Крисувикской системе началась необычная сейсмоактивность, — говорит Юлиус из Метеоцентра, — приезжай, как сможешь!

Салка сидит на унитазе, болтает ногами и смотрит на меня огромными глазами:

— Мама, а мы можем сегодня поехать смотреть извержение?

Я вздыхаю: вот о чем ребенок думает! Она часто ездила со мной, стояла как зачарованная на краю лавового потока, впившись взглядом в черную скорлупу и алую магму внизу; в экспедициях она ходит за моими коллегами — маленькая тень-почемучка в каске, которая ей велика.

— Знаешь, карапузик, посмотрим. Сейчас у нас в месте извержения много дел, там землетрясения; наверное, надо выбрать другой день, когда у меня хлопот будет поменьше.

— Но, мама, ты же обещала!

— Знаю; но сначала надо убедиться, что там не опасно. Лучше в следующий раз.

— Тогда и тебе туда нельзя, раз там опасно.

Я глажу ее по голове:

— Карапузик, это моя работа. И не переживай за меня, я буду осторожна. Но нехорошо, если ты поедешь, а из-за дел никто не позаботится о тебе.

— Но когда же мне можно?

— Посмотрим. Получится — я тебя позже с собой возьму. Но сначала мне надо заглянуть на собрание в службе гражданской обороны и поговорить с остальными. Узнаем, можно ли тебе туда, а потом я заберу тебя из школы; или найдем какой-нибудь другой день.

Время 7:02, вторник 4 сентября; я настроилась ехать к извержению, надела дорожные брюки, флисовую кофту, осталось только выпить кофе перед выходом. Я ставлю в кофеварку капсулу «Fortissio Lungo» и, пока черная жидкость стекает в чашку, осознаю, что всегда терпеть не могла этот аппарат, эту отвратительную пластмассовую капсулу: ненастоящий эрзац-кофе в дорогой упаковке. Меня охватывает нерациональное отчаяние: мне хочется нормального кофе, обжаренного, молотого, сваренного на примусе во время непогоды в горах, сочащегося ароматными маслами!

Делаю глубокий вдох и беру себя в руки, отпиваю глоток, а затем завариваю другую чашку для мужа.

Он встал с постели и теперь сидит за кухонным столом в полосатой пижаме и халате и смотрит на столешницу. Он изменился, похудел и поседел, его контуры потемнели и заострились, словно лезвие старого ножа. Когда я ставлю перед ним чашку с кофе, он поднимает глаза:

— Я понял одно. Мне никто не принадлежит. Ни супруга, ни дети. Только я сам.

— Кристинн, дорогой. Мне на работу съездить нужно.

Он не отрывает взгляд от чашки:

— Пожалуйста, езжай, если хочешь. Ты же мне никогда не принадлежала, хотя мне этого и хотелось. Хотя я себя в этом убеждал. Но думаю, всегда знал, что в тебе есть что-то такое — этот эгоизм. Что ты можешь вдруг в одночасье передумать, все бросить. В глубине души был к этому готов. Поэтому так и спокоен.

— Да не спокоен ты, — говорю я.

— Чего ты ждешь? — спрашивает он. — Я двадцать лет прожил в счастливом браке; верный любящий муж, считал, что из числа тех счастливчиков, которым повезло найти родственную душу, лучшую подругу, спутницу жизни и прожить до самой смерти долго и счастливо, и в один прекрасный день меня ставят перед фактом: моя жена любит другого! И нашему будущему придется уступить дорогу этой гигантской любви. Она втопчет в грязь все, что свято для меня: брак, детей, работу.

— Не надо так громко. Салка услышит.

— Да какая разница! Я в последнее время что-то не замечал, чтобы дети были для тебя важны. Ты только о себе думала. А нас за дурачков держала.

Я закрываю лицо руками, он понижает голос:

— Прости; я не нарочно, просто сорвался.

— Мне пора ехать. В Крисувике что-то происходит. Ты ведь отвезешь Салку в школу?

Но просто взять и уехать, когда он такой подавленный, уничтоженный, так съежился над своей чашкой, я не могу. Сажусь на корточки рядом с ним и обнимаю его ноги, кладу голову ему на колени. Он гладит меня по волосам:

— Я люблю тебя. Что бы ты мне ни сделала. Не смогу перестать любить. Но не уверен, что могу простить.

— Я этого и не заслуживаю. — Мои слезы льются на его пижамные штаны. — Не прощу себе, как обошлась с тобой.

— Тебе не нужно себя прощать, — отвечает он. — Ты не такая. Ты можешь двигаться дальше, вообще не думая о прошлом.

— Ты думаешь, я аморальная?

— Нет, ты не аморальная. Ты отлично знаешь, что такое хорошо и что такое плохо, и других всегда осуждала очень сурово. А саму себя — суровее всего. Но потом выясняется, что, оказывается, способна все это попросту обойти, оставить за спиной и продолжать жить как ни в чем не бывало. Через столько лет выясняется, что ты похожа на свою маму.

— Не говори так. Кристинн, родной, не сравнивай меня с ней, — хнычу я, закрывая лицо руками.

— Но у нее хотя бы имелось оправдание: она была душевнобольная. Она не морочила людей двадцать лет, играя роль идеальной жены и матери.

И тут я ухожу, с трудом надеваю ботинки и куртку, а затем выбегаю к машине. Слезы застилают мне глаза; выезжая, я вижу его в зеркало заднего вида, босого, в халате у подъезда к дому, он зовет меня по имени, он тоже плачет.

И я вынуждена признать: когда я вхожу в координационный центр службы гражданской обороны на улице Скоугархлид в то утро вторника, я немного не в себе. По дороге звоню Тоумасу, в первые два раза он не отвечает, а когда с третьей попытки мне удается дозвониться, я чуть не уезжаю на обочину:

— Ах, милый, как приятно услышать твой голос!

— Что случилось? — спрашивает он, охрипший со сна. — Ты плачешь? Он тебя убить хочет?

— Нет, но это так тяжело! Он без умолку говорит. Он очень обижен, а мне его невыносимо жалко, я же его так люблю!

Тоумас молчит, и я тороплюсь добавить:

— Я его люблю не так, как тебя, но все же по-своему люблю. Он всегда ко мне относился хорошо. А я ему отплатила.

— Ты все еще можешь к нему вернуться. Если он к тебе настолько хорошо относится, а ты его любишь, несмотря ни на что.

— Тоумас, милый, прошу, не надо! Как я вернусь? Я же влюблена в тебя!

— Ты влюблена в меня, а тон у тебя такой, будто ты обо всем жалеешь, — говорит он раздраженно; я слышу звук спускаемой воды в унитазе: он приглушенный, словно доносится из-за стенки.

— У тебя кто-то в гостях?

— Ну кто у меня может быть?! Я только проснулся, половину ночи был на ногах. Я проснулся, когда ты позвонила.

— Прости, не хотела тебя будить, ложись опять.

Он отключается, я прекращаю плакать и смотрю на дорогу впереди. Сырое судорожное горе в груди уступило место чему-то твердому и холодному, страх — как рука, сжимающая горло. Он говорил таким отчужденным, незаинтересованным тоном, и почему он полночи провел на ногах? Кто спускал воду в унитазе?

Паркую машину на Скоугархлид, какое-то время сижу в ней и стараюсь дышать ровно. Дыхание у меня неглубокое, судорожное, я мертвой хваткой вцепилась в руль и делаю большие вдохи, а страх, горе и ярость водят в голове дьявольский хоровод: он меня разлюбил, отвернулся, покидает меня сейчас, в самую трудную минуту.

Я открываю дверь машины, и меня рвет прямо на стоянке, частички блевотины попадают в машину, желчь кофейного цвета на светлой кожаной обивке выглядит почти красиво. Все рушится, расползается, моя жизнь изрыгается назад, как неудавшийся соус. Я всхлипываю, плюю, достаю из бардачка бумажную салфетку, утираю лицо, вытираю грязь в машине, а затем беру свой потрепанный рассудок и несу в координационный центр — принимать решения о благосостоянии и безопасности в национальном масштабе.

Усталость от войны — по-моему, это так называется

— И что вы предлагаете?! — кричит начальник полиции. — Объявить о введении чрезвычайного положения почти на всей территории Южной Исландии?! Вы с ума сошли?! Всю страну хотите напугать до смерти?!

В тот момент, когда я вхожу в зал заседаний, Юлиус проецирует на экран карту: полуостров Рейкьянес испещрен зелеными звездочками от острова Эльдей до самых Полей Тинга на востоке.

— Две тысячи подземных толчков сегодня за ночь, — поясняет он, — из них пятнадцать — более четырех баллов. Я думаю, мы все согласимся, что это нестандартное поведение. Необходимо предупредить жителей.

Стефаун, представитель Министерства юстиции, кивает:

— В горных районах столицы начали разрушаться дома, и дорожно-ремонтная служба сообщает о больших трещинах в несущих конструкциях Западного шоссе над рекой Эдлидааур; такое ощущение, что город раскалывается пополам.

— А о чем вы хотите предупреждать? — спрашивает Сигрид Марья, грызя розовый ноготок на большом пальце, соскабливая зубами лак. — Я хочу сказать, тут же совсем рядом вовсю идет извержение. Может, нет ничего странного в том, что землю немножко потряхивает.

Милан смотрит на меня, нахмурив брови:

— Анна, с вами все в порядке?

— Да, все отлично, — отвечаю я, пытаясь преодолеть головную боль и тошноту, вытрясти из головы туман.

— Как вы оцениваете ситуацию, исходя из этих новых подземных толчков? Указывают ли они на то, что Крисувикское извержение меняется?

— Это необычно, — говорю я. — Чаще всего, когда извержение уже идет, толчки прекращаются. Когда началось извержение в Крисувике, их количество снизилось, а теперь их опять становится больше. Это может быть признак нового вторжения магмы, того, что магма перемещается. Проблема только в том, что мы не знаем, где именно. Подземные толчки гуляют по всему полуострову, а не привязаны к определенной территории или вулканической системе. Это очень необычно, и трудно сказать, что означает.

— Поэтому я и предлагаю вести режим ЧС на всем полуострове, — настаивает Юлиус. — Из-за опасности как извержений, так и сильных землетрясений.

— Но у нас и так режим повышенной готовности, — произносит Стефаун. — В радиусе десяти километров вокруг Крисувика. Нельзя понапрасну пугать людей. Здесь же проживают две трети населения.

— Если мы введем ЧС, может начаться паника, — добавляет начальник полиции и съедает печенье. — Начнутся пробки на дорогах, грабежи, мародерство. И однозначной причины вводить его попросту нет, по крайней мере сейчас. А если мы введем его без причины, нас засмеют.

Я с удивлением смотрю на него:

— Грабежи и мародерство? Вы серьезно? Где вы такое видели, кроме американских фильмов-катастроф? Мне всегда казалось, что жители спокойно и с пониманием относятся к предписаниям службы гражданской обороны.

— Но мы никогда не вводили режим ЧС в связи с извержениями в таком густонаселенном регионе, — отвечает начальник полиции.

— Самая большая опасность здесь исходит не только от извержения, — говорит Юлиус, — а также и от сейсмоактивности. Не исключается крупное землетрясение, более шести баллов, могут открыться пропасти, рухнуть постройки.

— В данный момент на юго-восточной оконечности находится двадцать три тысячи туристов, — заявляет Сигрид Марья. — Они как мухи слетаются на Крисувикское извержение. А режим ЧС их отпугнет, они побоятся, что не смогут выехать. И это станет невосполнимым уроном для репутации нашей страны, перечеркнет всю работу по восстановлению, проделанную за лето.

Милан по-прежнему смотрит на меня:

— Анна, мне придется положиться на вашу оценку ситуации. На ваше профессиональное суждение.

Я пытаюсь продраться сквозь туман у себя в голове, пялюсь на экран на стене, даже не смотрю на таблицы и карты на столе перед собой, периодически пробегаю глазами по данным GPS, возрасту лавовых полей, расположению трещин. Смотрю на Юлиуса:

— Вы не покажете запись частот, для верности?

Он с серьезным видом кивает, тянется к клавиатуре, заходит в систему наблюдения службы по надзору за геологическими опасностями при Метеоцентре. На экране появляются красочные подвижные картинки, испещренные густой сетью сейсмографических данных в режиме реального времени. Вроде бы все естественно: цвета — зеленый и желтый, возле самого извержения — оранжевый. Вулканическое дрожание ограничивается Крисувиком: оно демонстрируется в виде красной пульсации.

— Вот что беспокоит нас больше всего, — говорит Юлиус, показывая на линии, обозначающие самые недавние подземные толчки на полуострове. — Они пока не набрали силу, лишь немногие превышают четыре балла, но их стало много. А еще они стали ближе к поверхности, и это может указывать на то, что магма поднимается.

— А это ваше беспокойство достаточно серьезно, чтобы ставить все общество на уши? — спрашивает Стефаун. — В двадцати километрах отсюда вовсю идет извержение, из-за него мы ввели режим повышенной готовности. Позиция нашего министерства такова, что без веской причины вносить беспорядок в общественную жизнь и экономику — просто безответственно!

Мы сидим за овальным столом — шестеро человек со щербатыми чашками с жидким кофе и такой странной, ответственной ролью: решить, что лучше для населения. Двое полицейских, двое представителей власти и бизнеса, двое геологов; сидим с включенными ноутбуками, рассматриваем карты, графики и таблицы, по мере своих ограниченных сил пытаемся принести пользу, каждый со своей позиции. Позже днем я бесчисленное количество раз стану прокручивать ход событий у себя в голове, прикидывая, что могла бы сделать по-другому, к каким еще результатам своих вычислений должна была обратиться. Спрашиваю саму себя, почему не прислушалась к своему смутному ощущению, а решила рисковать. Почему не соотнесла интуицию и компьютерную модель. И на все эти маниакальные вопросы ответ одинаков: я не могу откреститься от ответственности за то, что нас ждет.

Но в тот момент в зале заседаний координационного центра гражданской обороны мне кажется, я точно знаю, что делаю.

— Подземные толчки, связанные с вулканической активностью, обычно довольно слабые, — поясняю я. — Вероятность сильного землетрясения не особенно велика. А что касается извержений, то одна из особенностей роев трещин полуострова Рейкьянес как раз такова, что вулканическая активность там больше всего в середине, а чем дальше от разлома литосферных плит, тем она слабее. Самый северный вулкан Крисувикской системы — Бурфедль, а к северу от нее извержений никогда не бывало. Единственный район столичного региона, которому может угрожать опасность от извержений, — это Валлакверви в Хабнарфьордюре, который стоит на лавовом поле, лаве из возвышенностей Ундирхлидара, но, пока лава дотечет до тех мест, у нас есть в запасе много дней для эвакуации жителей.

Я смотрю на Милана и выношу свой вердикт:

— Надо выждать и посмотреть, что будет. Нам следует быть начеку на случай, если что-то изменится. Мы выпустим пресс-релиз, что Крисувикская система по-прежнему находится под пристальным наблюдением, что на полуострове Рейкьянес есть опасность землетрясений, но мы не видим причины в данный момент вводить вместо режима повышенной готовности ЧС.

Милан кивает:

— Хорошо, но надо быть готовыми ко всему. При малейших изменениях ситуации вас вызовут.

Мы встаем из-за стола; когда я поднимаюсь, у меня перед глазами плавают черные точки; чтобы не упасть, мне нужно опереться на край стола. Когда остальные расходятся, Милан просит меня на пару слов.

— С вами все нормально? — спрашивает он.

— Да, конечно, — отвечаю я.

Он испытующе смотрит на меня.

— Анна, последние месяцы у нас всех выдались крайне напряженные. Сейчас вы напоминаете мне некоторых моих товарищей из военной полиции перед тем, как я оставил эту службу. Не новобранцев, а как раз закаленных ветеранов. Они могли трудиться бесконечно, в течение месяцев сражаться как львы, а потом в них вдруг что-то ломалось. Они становились дезориентированными, переставали видеть целостную картину, хотя сами этого не понимали, начинали творить бессмысленные жестокости. Усталость от войны — по-моему, это так называется.

— Постойте, Милан, успокойтесь. Усталость от войны? Вы серьезно? Если считаете, что моим суждениям нельзя доверять, дайте мне знать и возьмите вместо меня кого-нибудь другого.

— Не сердитесь, я вам полностью доверяю, — отвечает Милан. — Я просто за вас переживаю. Ведь вы мне друг.

— У меня докторская степень по вулканологии и геофизике, я руководила исследованиями каждого извержения в стране на протяжении пятнадцати лет. И позволю себе утверждать, что у нас в Исландии ни один геолог не имеет такого опыта, квалификации и понимания ситуации, как я, и никто не способен принимать рациональные решения о том, что делать при этом извержении.

Милан приглаживает рукой свои короткие волосы, его глаза печальные, серые, покрасневшие от бессонницы, как и мои.

— Знаете что, Анна? Вы самый умный человек, которого я знаю, но ум может быть безмозглым и кичливым. Он порой дает человеку ложное чувство защищенности. Иногда заставляет людей считать, что в их власти находятся те вещи, которые на самом деле им неподвластны. Иногда разум — просто обман, и необходимо учитывать другое: интуицию, человеческие чувства.

— Я непременно сообщу вам, когда стихийные бедствия будут касаться чувств, — говорю я. — Примерно тогда же, когда в аду ударит мороз. Они все касаются простых законов природы, физики и расчетов. И орудия, которыми мы пользуемся, чтобы их понять, — это знание и разум. Не надо переживать за меня, за то, что у меня график напряженный. В жизни подобного вздора не слышала. Сейчас я поспешу в Крисувик, разведаю обстановку, и попозже сегодня днем мы снова можем вынести решение. До свидания!

Затем я убегаю из помещения с гордо поднятой головой, бесконечно уверенная в своей правоте, в гордыне моего разума, как будто я все контролирую, все понимаю, могу сполна полагаться на свой непогрешимый разум и знания, хотя в голове у меня и бушует непогода.

И конечно же, все выглядит так, как и должно: модели тщательно выстроены, снимки местности точны. Все формулы сходятся, каждая константа и переменная на своем месте, но где-то в недрах моего сознания, в глубинах прошлого, мой отец выбивает трубку и щурит глаз: «Смотри-ка, карапузик. Рой трещин — это не локация, а способ продвижения лавы к поверхности. Помнишь: стая лебедей, летящих с юга».

Но я его не слышу, не пускаю его к себе.

Пирокластический поток

Вулканический (пирокластический) поток — это горячий, почти раскаленный поток вулканического пара и тефры, с бешеной скоростью (до 500 км/ч) несущийся вниз по склону вулкана.

Сигурд Стейнторссон. Что такое пирокластический поток? www.visindavefur.is

В это утро я совершаю много ошибок. Оно превращается в череду забытых решений, воспоминаний и обещаний, и, в частности, забываю наш разговор с Салкой ранним утром: что я почти обещала забрать ее из школы и взять с собой смотреть извержение. На заседании я собиралась было задать этот вопрос: можно ли в данной ситуации привезти восьмилетнего ребенка к самому краю лавового потока? А затем он вылетел у меня из головы, так и не дождавшись ответа; мысль ушла, обещание позабылось.

Потом я пыталась решить это уравнение, вычислить, где мы были бы в 10:34 утра, если бы я заехала за ней. Подъехали бы мы к центру извержения вместе с Йоуханнесом и Халльдоурой и другими моими коллегами, а они бы дружески похлопывали ее по плечу и звали на подвиги: мол, девочка продолжает семейные традиции? Или же мы задержались бы в школе и нам пришлось бы заехать домой за более подходящей обувью, теплой курткой, спаслись бы в машине? На ход событий того дня могла повлиять тысяча мелочей: лопнувшая шина, авария, срочный телефонный звонок, красный свет на всех светофорах по пути; но остается лишь этот непоправимый страшный факт.

Я забыла о Салке!

Я вовсе не спешу в Крисувик, как сказала Милану, тогда бы вспомнила о своем обещании, по дороге свернула бы и заехала за ней в наш район. Еду туда по прямой, по проспекту Кринглюмирабрейт, мой джип — стрела цвета шампанского, летящая точно по курсу, но необъяснимым образом он оказывается не в том ряду, и, не успев осознать это, я уже въезжаю на мост, ведущий в индустриальный район, к мастерской Тоумаса Адлера. Паркуя машину у его дверей, секунду колеблюсь. Что я выиграла, приехав к нему без приглашения, терзаемая ревностью, в приступе ярости? Чего ищу: подтверждения его любви или обнаружения ужасной измены? Немного мешкаю, но в конце концов вхожу в незапертую дверь, предварительно не позвонив, открываю его мастерскую и зову:

— Эй, есть кто-нибудь дома?

Я прислушиваюсь, ожидая услышать возню и скрип дивана, но до меня доносится только музыка — «Wild Horses» и слабый запах конопли. Он сидит за компьютером и смотрит фотографии, вглядывается в черно-белые детали, с удивлением оборачивается, услышав меня, на его лице появляется улыбка:

— Надо же, ты пришла? Как здорово! Что слышно?

Мне становится легко — до головокружения; я стыжусь своего приступа ревности.

— Просто мне нужно было тебя повидать. Я по тебе скучала, утро выдалось трудное.

— Любовь моя, — говорит он, вставая. — И я по тебе скучал. Как же рад тебя видеть! Прости, что был с тобой резким, когда ты позвонила: по утрам я бываю несносен.

Он обнимает меня, прижимает к себе и замечает, что я дрожу в его объятиях: от облегчения и блаженства, от того, что он один и рад меня видеть. А на прочее мне наплевать: на беспорядок у него в мастерской и у меня в голове, на то, что я сама осознаю, насколько потерто и немолодо выгляжу в своей флисовой кофте и с волосами, собранными в неряшливый хвостик.

— Почему ты не предупредила, что заедешь? — спрашивает он, целуя меня. — Я бы прибрался, кофе бы тебе сварил.

В его голосе слышится что-то новое; я смотрю ему в глаза, но вдруг мне кажется, что не могу уловить его взгляд. Осматриваюсь вокруг — на неубранный диван, на журнальный столик, на котором пепельница с окурком самокрутки, на маленьком столике у раковины среди грязной посуды стоят два бокала из-под красного вина, и на бортике одного из них я замечаю следы помады.

— У тебя вчера кто-то был? — как бы невзначай спрашиваю я, будто веду разговор о погоде.

— Почему ты спрашиваешь? — удивляется он.

А я недоверчивым тоном произношу:

— Уж и спросить нельзя?!

— Ко мне старый приятель заглядывал, он хочет со мной сделать серию фотографий Крисувикского извержения для «Iceland Review» или чего-то такого. А может, это будет книга.

— И почему ты мне об этом не сказал?

— Так ты до этого момента и не спрашивала. А встречаюсь я с очень многими.

— Ты с кем-то встречаешься помимо меня?

Этот вопрос слетает у меня с языка, прежде чем я успеваю остановиться; он выдает мой жалкий страх. Он вздрагивает, смотрит на меня большими глазами, обиженно:

— Анна! Милая, как ты только можешь такое говорить! Ты меня плохо знаешь!

— Я знаю тебя не так хорошо, как полагала. Например, не знала, что ты травку куришь.

Он закатывает глаза:

— Это Кристин один косяк выкурила, я ей разрешил.

— Значит, твоего приятеля вдруг стали звать Кристин?!

— Кристин — моя подруга. Она журналистка, фрилансер, мы иногда с ней вместе работаем. Сам я к этому куреву и близко не подхожу.

Он обнимает меня за лицо: небритый, лохматый, с дурным запахом изо рта, одетый в рокерскую футболку и тренировочные штаны:

— Милая моя, красивая возлюбленная, я понимаю, что ты устала, на тебя же со всех сторон навалились дела, и дома у тебя проблемы, но поверь мне: я люблю тебя, а ты меня, все остальное неважно. Ты мой свет, я вверяю свою жизнь в твои руки!

Он говорит так красиво; мой возлюбленный, по-мальчишески милый и беспечный в этой мягкой поистертой одежде. Говорит, как двигается; мягкий, сильный, свободный; ходит как танцор, изъясняется как поэт; ему легко загипнотизировать меня, рассмешить, заставить забыть о неприятном. Я знакома с ним так поверхностно, знаю о нем немного — только то, что он сам хочет; мне ничего не известно о женщинах, которых он любил и которые любили его; и вдруг оказывается, у него есть подруги, которые курят траву, пьют с ним вино и планируют проекты. Ревность поднимается у меня в сердце, словно горячий алый лавовый фонтан, но слова, которые я произношу, холодны точно лед:

— Порой я тебя не понимаю, Тоумас Адлер! Иногда мне кажется, будто все, что ты говоришь, — красивые фантазии, и ты это сочиняешь только для того, чтобы понравиться мне, а за ними нет ничего реального.

Он смеется в ответ:

— Ученый ты мой, тебе всё факты подавай, четкие доказательства моей любви. Тебе хочется, чтобы я расписал любовь как трехчленное уравнение и решил его для тебя? Нет, так не бывает; ты должна мне просто доверять. Верить в любовь.

— Ты говоришь — доверять тебе и верить в любовь, а сам смеешься? Тебе смешно, что я такая ранимая и беззащитная? Ради любви, ради тебя я бросила все, Тоумас Адлер! И брак, и счастье моих детей, и уважение коллег. А чем ради меня пожертвовал Тоумас Адлер?

Он рассердился, его глаза мечут молнии:

— Я тебя никогда ни к чему не принуждал. Первый шаг сделала ты сама. И ты сама приняла решение рассказать Кристинну о своей измене, признаться ему, что влюблена в меня. Ты сама это все заварила — сама и должна отвечать за себя.

Я не могу поверить своим ушам:

— Измена? Значит, сейчас это называется изменой? Ты же все время говорил о любви, о величайшей сказке в твоей жизни, сам умолял меня уйти от него к тебе, а сейчас называешь это изменой?! И я сама должна за это отвечать?!

От гнева у меня в ушах шумит кровь, я пинаю столик, так что пепельница опрокидывается на пол:

— Знаешь что, я такого отношения к себе не потерплю! Не надо разбивать мою жизнь, а потом велеть мне самой подбирать осколки. Самой за все отвечать, говоришь? Ответственность — твоя!

— Анна! — орет он. — Что, черт возьми, на тебя нашло? Что я сделал?

— Ничего не сделал, в этом-то, черт возьми, и проблема. Ты только говоришь — о любви, о красоте, а за этими разговорами ничего не стоит. Вообще ни-че-го! Я ухожу!

Я выскакиваю вон и слышу, захлопывая дверь, как он меня зовет. Сажусь в машину и уношусь прочь, со слезами на глазах, так быстро, как только могу, от второго мужчины за это одно проклятое утро. На максимальной скорости выезжаю на Рейкьянесский проспект, а оттуда на Крисувикское шоссе, по направлению к маленькому красивому извержению, которое неспешно бурлит в самом удобном месте, красуясь перед двумя автобусами с туристами и тринадцатью геологами, которые бродят по краю лавового потока, вооружившись своими приборами, кайлами и лопатами, тепловизорами, пробирками и рулетками — нелепо конструктивное и безобидное орудие науки против сил природы.

Я вытираю слезы рукавом кофты, от ярости у меня кружится голова, в желудке ходят волны, мне трудно вести машину по дороге. Я опускаю ветровое стекло для свежего воздуха, но слишком поздно понимаю, что волнуется все не только внутри меня. Осознание этого приходит лишь тогда, когда ближайший ельник вдруг исчезает, как будто по мановению волшебной палочки, и остается лишь одна дорога в пустоте, полоска асфальта, ведущая вдаль, как перешеек в море, а земли по ее сторонам больше нет. Машина висит в воздухе, стрела цвета шампанского рассекает пыльную взвесь, и ничего не слышно, только крик из бездны, когда земля ворочается и разверзается.

А потом и он замолкает, все становится черно.

Черный

Пояснение: существенная опасность — национальная катастрофа

К этой категории относятся события, требующие срочных мер. Имеются в виду события, приводящие к большому числу жертв, значительному экономическому ущербу, оказывающие ощутимое влияние на социум или причиняющие невосполнимый ущерб окружающей среде. Такое событие настолько серьезно, что требует немедленных мер и приоритетно по отношению ко всему остальному. Надлежит разработать планы по снижению риска посредством контрмер и планов действия.

Уровни опасности. Служба гражданской обороны: основные итоги. (Гудрун Йоуханнесдоттир (ред.). Начальник полиции. Отдел гражданской обороны. Рейкьявик, 2011)

Китайские колыбельные

Так все и завершается. Я умерла, меня поглотила почва.

Я очнулась, а меня окружает земля. Я отдана ей во власть: насекомое в ее бархатно-мягкой темной ладони.

Пытаюсь двинуть головой, но она — ни с места; широко открываю и закрываю глаза, полные мрака. Лучше держать их закрытыми. Сосредоточиться на этом.

Гнать мысли прочь.

Не подводить мысли к тому, что я умерла, что быть мертвой — вот так.

На самом деле нет ничего ужасного в том, чтобы уйти таким образом: сложить крылья и юркнуть в землю, как шмель по осени. В конце концов все мы скроемся в эту густую мягкую мглу, распадемся на части и снова вернемся к истоку: шмели и научные работники, справедливые и несправедливые, — земля нас не различает. Для нее мы всего лишь кучки угля с какими-то там чувствами.

Я бы засмеялась, но тогда рот забьется землей, и я задохнусь. А задохнуться нельзя. По крайней мере, сейчас. Мне нельзя думать о том, что я задохнусь, что здесь, вообще-то, кислорода нет. Что мне, очевидно, осталось всего несколько секунд до того, как мрак почернеет и я умру по-настоящему, стану еще одним биологическим пятном, скрываемым в темных закоулках земли. Вместо этого я сосредоточиваюсь на том, как разгрести себе побольше места, рою землю и камни покалеченными руками, стискиваю пальцы ног в ботинках, слегка двигаю их взад-вперед, пытаюсь отталкиваться руками и ногами, — наружу!

Левая рука вылезла на поверхность до самого локтя.

Мгновение лежу неподвижно, ломаю голову над этим неожиданным положением, и тут мое тело решает, что с него довольно. Оно берет инициативу на себя, воля к жизни все пересиливает; оно корчится, пинается, из всех своих первобытных сил борется; холодный воздух просачивается в узенькую щель между мной и толщей земли, втягивается сквозь пересохшие губы, сквозь стиснутые зубы в мои вопящие легкие — райская смесь кислорода и удушающих веществ в идеальной пропорции: 22 % кислорода, 78 % остального, — какая роскошь, какое чудо, что именно такое сочетание элементов существует в природе и делает возможным наше земное бытие! Я бросаю все силы на то, чтобы дышать, а затем слышу крики, кто-то хватает меня за руку и тянет, надо мной копают и отбрасывают землю, и подо мной тоже, и сбоку от меня, и вдруг я уже на свободе, руки обретают точку опоры под локтями вытаскивают меня на поверхность, и я вдыхаю, втягиваю чудный воздух в отчаянно болящие легкие. Ожидаю, что мои глаза ослепит яркий свет, но они ничего не видят, и я подношу руки к глазам: я ослепла?

Нет, вот они — обе руки и десять ноющих, грязных, но не сломанных пальцев. Вокруг царит мгла, лица моих спасителей нельзя различить. Темные глаза над серыми респираторами, кто-то подает мне бутылку воды и говорит что-то непонятное, я жадно глотаю воду, глаза мало-помалу привыкают к сумраку. Мы на дне ущелья, совсем новенького провала в земле. У его края торчит из земли задняя часть небольшого автобуса, пассажиры вылезли через багажное отделение, а потом голыми руками выкопали себя из обвала. Земля поглотила нас в буквальном смысле слова.

Где мы? Что произошло?

Люди качают головами: они меня не понимают. Это иностранцы, кажется китайцы. Они переговариваются тихими журчащими голосами; малорослая седая женщина в красной куртке садится рядом со мной и обнимает меня за плечи, утирает мне с лица землю и говорить что-то успокаивающее. Она ласково напевает: «Яо, яо, яо», — наверно, это колыбельная. И лишь тогда я замечаю, что плачу. Дрожу как осиновый лист, до нитки промокшая и испачкавшаяся в земле, мой телефон пропал, куртка потерялась. Мы окружены студеной грубозернистой темнотой, с неба сыплется черный песок, и тут я осознаю, что тяжелые раскаты у меня в ушах — вовсе не от невыносимой боли в голове: это характерные звуки близкого эксплозивного извержения.

Мой дезориентированный мозг реагирует на это и пытается выстроить мысли в какое-то подобие разумного плана. Постепенно у меня в голове зажигаются лампочки, словно на пульте старого аппарата, оживающего после короткого замыкания. У меня все болит, я промокла, замерзла и абсолютно измождена, но все-таки знаю: если близко извержение, находиться в провале в земле глупее всего! Нам надо выбраться из этой ямы, пока не приползли ядовитые газы, коварно не впустили нам в органы дыхания свои когти и не усыпили.

«Follow me!»[30] — кричу я несчастным туристам и собираюсь пойти к следующему обвалу, но ноги не слушаются. Левую лодыжку пронзает острая боль, я не могу стоять. Двое мужчин берут меня под руки и помогают подняться на край провала: один худощавый, с выпученными от страха глазами, едва старше двадцати лет, а другой, наверное, его отец: редковолосый, несуетливый, с сосредоточенным взглядом. Они снова спускаются вниз, выуживают из автобуса чемоданы, и люди вереницей тащатся с ними вверх по обвалу. Я жду на краю ямы; словно окаменев, смотрю на то, что осталось от знакомого мне мира.

Страну разрезала пополам огненная стена, протянувшаяся насколько хватает глаз; пылающие лавовые фонтаны вздымаются из выжженного ландшафта, словно острые алые клыки. Земля показывает свое истинное лицо — волк сбросил овечью шкуру и исполосовал весь полуостров трещинами, в которых кипит лава; черная туча от гигантского вулканического столба погружает всю землю в черную ночь, на нас летит целая метель пепла. Я не могу понять, где какая сторона света, пытаюсь сориентироваться, но мир стал неузнаваемым, почернел, его замело песком, у меня болит нога и голова, и солнце затмилось. Пронизывающий высокочастотный звук прорывается сквозь тяжелое буханье извержения, словно зуммер испорченного электронного прибора, но я не понимаю, откуда он исходит.

Китайцы открывают чемодан и одевают меня в ярко-желтую куртку поверх грязных лохмотьев; я издаю стон, когда они прикасаются к больной ноге, натягивая на меня защитные штаны. Они разговаривают со мной мягкими певучими голосами, надевают на меня респиратор и нелепую шапочку с вывязанными птичками тупиками и помпоном, а затем осторожно ставят меня на ноги.

Мы вышли на дорогу, она вся в щербинах и трещинах, вокруг старое лавовое поле, изрезанное новыми ущельями и провалами: кое-где в них еще осыпаются земля и камни. Страшное землетрясение разорвало всю землю в клочья, а я ничего не помню: не помню, где я была и что делала до того, как меня поглотила земля.

Высокочастотный звук усиливается — этот нестерпимый пронизывающий сигнал тревоги; я вяло смотрю себе под ноги и замечаю в черном пепле движение: писк исходит от маленькой лесной мыши, которая бегает кругами, вопя от ужаса. Оплакивает свою нору — свой дом и свой прежний мирок, потеряв рассудок от страха в этом темном неузнаваемом мире.

«Бедняжечка», — думаю я, но тут земля вновь содрогается, толчок сильный, и мои благодетели с криком пускаются наутек, куда глаза глядят, в неизвестную мне сторону, прочь от громогласных огней, волоча за собой шесть китайских чемоданов и одного исландского геолога. Отец с сыном почти несут меня, а я вцепилась мертвой хваткой им в плечи, бегу на запинающейся ноге и беззвучно плачу, потому что наконец сориентировалась и догадалась, что произошло. Мы бежим прочь от того места, которое когда-то было смотровой площадкой для маленького красивого Крисувикского извержения, но Крисувика больше нет, моих коллег скрыла чернота. Единственное место, откуда может вырываться это угольно-черное облако, — мирное озеро Эдлидаватн, которое когда-то ласково болтало со своими берегами совсем рядом с моим домом на окраине города.

Рои трещин путешествуют — помнишь, папа? Лебеди прилетают с юга.

* * *

Огненный мрак и пеплопад вытягивают из людей волю к жизни. Я видела, как у целой группы боевых студентов-геологов после нескольких часов во мгле пропадало желание что-либо делать, их накрывал пессимизм, они ложились и натягивали на голову спальные мешки. Эта реакция первобытная, а причина ее проста: мы дети света, и нас дезориентирует густая мгла, струящаяся из-под земли. На меня пеплопад тоже действует угнетающе, как и на моих спасителей, но я тренированная, подготовленная и меня подгоняет иной страх, нежели их. Бегущие довольно быстро выдыхаются — да и сложно бежать по трещинам в темноте, ведь мы не видим ни зги.

«Keep moving, — кричу я, — our lives depend on it!»[31] Но они не понимают английского или не слышат, постоянно замедляя ход. Чемоданы они побросали по дороге, а сами понуро бредут вперед, волоча ноги по шлаку; седая женщина тихонько хнычет при каждом шаге. Наконец она садится; мужчина и женщина — вероятно, ее сын и сноха — поднимают ее на ноги и ведут дальше, но через несколько минут она опять сдается и падает на дорогу. Они пытаются снова поставить ее на ноги, но та мотает головой, не хочет подниматься. Какое-то время они стоят над ней, потом сноха уходит, а сын остается. Постепенно расстояние между нами становится больше, я теряю из виду отставших. Кажется, отец с сыном ведут меня только одной силой воли, а потом младший смотрит на меня, извиняясь, отпускает, останавливается и скрывается в черной вьюге.

«Please don’t give up, we have to keep moving!»[32] — кричу я отцу, но он не слышит, не понимает, наклонил голову в капюшоне и продолжает идти, словно ничего другого не умеет, точно вол, всю жизнь таскавший один и тот же плуг. В конце концов он тоже сдается и отпускает меня, его руки висят как плети. Я беру его за руку и пытаюсь вести за собой: «Please», — говорю я, но он только смотрит грустными воспаленными глазами из-под грязного респиратора. А затем садится в пепел, которого на дорогу навалило целые сугробы.

Я иду вперед, ковыляю несколько метров на больных ногах, затем сдаюсь и падаю на колени, ползу по дороге на четвереньках, плача и ругаясь. Постепенно сумятица у меня в голове затухает, мысли угасают, я растеряла все свое осмысленное существование на этой дороге. Все скрывается в черноте: моя работа и репутация, честолюбие и мечты, гордость, тщеславие, родители, дом, муж, любовник, дети. Под конец ничего не остается, только тьма и любовь, тоска по всему, что живет на свету, и отрывок стишка, отдающийся у меня в голове, когда остальное поглотила мгла:

Спит цветочек

в чистом поле,

мышка под мохом…

А потом и она умолкает.

Пояснительная статья X

Гротта[33]

…На самом деле стишок ни с чем не связан, не знаю, почему он пришел мне на ум в темноте. Клочок земли, на самом деле лежащий ниже уровня моря, побережье, насыпанное для защиты от океана, наступавшего с трех сторон. Когда-то это был просторный цветущий край, но море постоянно отрезало от него куски, земля выветрилась и сникла, так что от нее осталась только котловина, по форме напоминающая слезу. Это даже не считается полноценным островом из-за тоненького перешейка, соединяющего его с большим берегом, подобно пуповине: зависимая территория, негативное пространство, упорно не желающее уходить под воду.

Всю свою двенадцатилетнюю жизнь я провела в Западном районе Рейкьявика, а на Гротту никогда не ездила. Но вот в один прекрасный день Гудрун Ольга берет и отвозит меня туда в своей маленькой винно-черной машине мимо всех этих больших особняков и паркуется возле автомастерской на самом краю мыса. Она берет с заднего сиденья большой рюкзак и корзинку для пикника, ее протягивает мне, а рюкзак, такой тяжелый, с трудом взваливает себе на плечи. Затем выдвигается в путь, и я за ней, мне необыкновенно страшно и любопытно.

Ни за что на свете не посмею спросить, что мы там делаем. Мама привыкла не замечать моего существования, а тут мы вдруг отправились вместе в путешествие! Я даже и не знала, что у нее есть эта машина. Но когда в тот день пришла к ней, она меня ждала — с нетерпением, с радостью, со странным огоньком в глазах: «Сегодня будет Иванова ночь. Тогда мы попадем в сказку».

«А папа знает?» — неуверенно спрашиваю я.

«Да, — говорит она, — но он хотел сделать тебе сюрприз, поэтому ничего тебе не сказал».

Конечно же, это неправда: папа никогда и не пытался делать мне сюрпризы. Если бы он знал, что я собираюсь в путешествие, то сперва бы прочел мне небольшую лекцию о геологии тех мест, дал свой геологический молоток и сделал бы мне с собой по меньшей мере три сэндвича с паштетом и огурцом. Но я не возражаю, поскольку слишком удивлена и обрадована, что она захотела взять меня с собой.

Нам приходится идти довольно долго, я быстро устаю и пытаюсь нести корзинку попеременно то в левой, то в правой руке. Сворачиваем на грунтовую дорогу, ведущую вдоль берега моря, в сторону маяка. А потом дорога исчезает, и мы идем прямо по траве и лютикам, затем по зарослям волоснеца, по водорослям и, наконец, подходим к самому морю. Оно уже начало лизать камни, тянущиеся узкой вереницей до маленького островка.

«Пойдем, поторапливайся! — зовет Гудрун Ольга. — Нам нужно перейти, пока прилив не начался».

«А мы там не застрянем?» — хнычу я.

«Только ненадолго. Но это не страшно. Это приключение».

Она чуть не падает, встав на первый камень, но ей удается удержаться, а потом она прыгает по валунам с огромным рюкзаком на спине. Перед тем как пуститься за ней, я раздумываю. Она не крупнее меня, тонкая как тростинка, ее кожаные сапоги со шнуровкой скользят по мокрым камням; под черным пальто у нее красное платье. Ветер развевает ее длинные темные волосы во все стороны, и я боюсь, что он сдует ее с камня, что она упадет в море и не вынырнет. С большой корзинкой прыгать по камням тоже трудно, у меня сосет под ложечкой; пусть, думаю я. Нет ничего странного в том, чтобы поехать с мамой к берегу моря, все мамы наверняка так делают со своими детьми. Я не должна волноваться.

Сияет солнце, а ветер холодный. На островке ничего нет, только маяк и три старых домика с заколоченными окнами, нескольких нервных куликов-сорок и тысяч десять разъяренных крачек. Они постоянно нападают на нас, пикируют из небесной синевы с оглушительным криком; я чувствую, как их крылья касаются моих волос, и едва успеваю накинуть капюшон, пока меня не клюнули.

«Они тут совсем ошалели!» — кричу я Гудрун Ольге, которая стоит посреди круговерти крачек, но, кажется, не замечает ни птиц, ни меня.

Она подходит к маяку и кладет рюкзак у стены.

«Здесь мы и поставим палатку», — говорит она и открывает рюкзак.

«А здесь можно палатки ставить?» — спрашиваю я, осматриваясь вокруг: земля покрыта птичьим пометом и маленькими копошащимися кучками: только что вылупившимися птенцами крачек. Они прижимаются друг к другу и пытаются сделаться невидимыми, пока родители планируют новый воздушный налет.

Она смотрит вверх, лицо у нее сердитое: «Малышка Анна, ты слишком послушная. А иногда надо нарушать правила, делать то, что нельзя. Девочкам надо учиться непослушанию».

«Ладно», — устало соглашаюсь я.

«Прекрати, — ее голос становится еще сердитее. — Не говори „ладно“! Не надо слушаться, извиняться, подстраиваться под чужие требования. Надо протестовать, спрашивать „зачем?“, предъявлять свои требования окружающему миру».

«А зачем?»

«А затем, что мир пытается тебя подавить, чтобы использовать. Он хочет использовать тебя для уборки, готовки, рождения детей, подтирания им зада, стирки белья и непосильной скучной работы ради других. Тебе нужно освободиться от требований среды, малютка Анна, научиться служить только собственным интересам, а не чужим. Тебе нужно стать непослушной, иначе тебя раздавят как букашку».

«Но…» — говорю я, но она уже не слушает. Роется в рюкзаке, достает оттуда полинялую палатку, несколько пыльных шерстяных пледов и стопку книг. Я пытаюсь помочь ей поставить палатку с помощью трех ржавых колышков, и в конце концов это удается, потому что в углы мы подкладываем тяжелые камни.

«Ну вот», — довольно произносит она и отряхивает руки от пыли. В палатке пахнет плохо, как от белья, когда папа долго забывает вынуть его из стиральной машины. «Дело поправимое». Закуривает сигарету и выдыхает дым внутрь палатки.

Она садится на доску у подножия маяка, разувается, снимает носки и вытягивает свои худые ноги. Я пытаюсь не смотреть на ее ступни, но не могу удержаться; ногти на ногах у нее длинные, желтые и толстые, как когти хищной птицы. Меня вдруг охватывает страх: все не так, как надо!

Нас окружает море, но остальное — на удивление буднично. На севере горы Эсья и Аккрафьядль, на юге — наши с папой горы: Трёдладингья, Кейлир и Фаградальсфьядль; когда я туда смотрю, у меня на глаза навертываются слезы. Он же будет волноваться, если меня не будет к ужину дома! Я не привыкла оставаться с Гудрун Ольгой дольше этих трех часов дважды в месяц. Не думаю, чтобы она об этом сама попросила. По-моему, папа просто взял и решил, что мне иногда не помешает ее видеть.

Я смотрю на Большую землю, в сторону города. Море затопило перешеек, я застряла в маминой сказке.

Когда возвращаюсь, застаю ее сидящей с закрытыми глазами.

«Иди сюда, — говорит она, — садись со мной». И укладывает меня головой себе на колени. Она легонько гладит по моим волосам и начинает петь, тихо и слегка фальшиво, странную песенку.

Спит цветочек

в чистом поле,

мышка под мохом,

чайка на море,

листик в кроне,

лучик в небе,

олешек в стаде,

в глубинах рыбки.

Спи спокойно

сном победным.

Спи, я люблю тебя.

Затем надолго замолкает, продолжая гладить меня по волосам. Я лежу с закрытыми глазами, не смея пошевелиться.

А потом задает вопрос: «Ты голодная?»

Я сажусь и киваю. Она тянется рукой в корзину для пикника и вынимает оттуда белую скатерть и две тарелки со стертой золотой каемкой, пакет сушеной рыбы, банку сардинок и упаковку крекеров. Обвязывает два винных бокала тряпочками, открывает бутылку красного вина и разливает. Я заглядываю в корзинку в поисках воды, не решаясь спросить, захватила ли она что-нибудь попить для меня. Она подает мне один бокал и поднимает свой.

«На здоровье!» — говорит она по-русски.

«Мне обязательно это пить?» — спрашиваю я, а она пожимает плечами.

«Если хочешь».

Я нюхаю вино, пробую на вкус, оно жутко кислое и вонючее, словно испортившийся яблочный сок; но у меня такая сильная жажда, что я проглатываю его, всасываю в себя из бокала единым глотком. Она ничего не говорит, снова наполняет бокал, затем открывает пакет с рыбой и подает мне. Я сушеную рыбу не люблю, но все же съедаю кусочек, затем несколько крекеров, и вот мне уже снова хочется пить. Настоящая западня: я ужасно проголодалась, но если поем, то жажда станет еще сильнее. От вина у меня кружится голова, в желудке жжение, и больше всего тянет разреветься, но я этого не делаю. Гудрун Ольга смотрит на меня; разглядывает тщательно, как будто впервые увидела.

«У тебя месячные начались?» — ни с того ни с сего спрашивает она.

Я мотаю головой, чувствуя, как кровь прихлынула к лицу. Не говорю, что еще даже грудь не начала расти; из всех девочек в классе я самая мелкая, хотя даже рада своему отставанию в развитии. Мне не хочется перестать быть ребенком.

«Когда начнутся месячные, будь поосторожнее, — произносит она. — Ты можешь забеременеть. А если забеременеешь, тебе придется делать выбор. Нужно будет решаться».

Я смотрю на скатерть, и мне стыдно: не понимаю, почему понадобилось об этом заговорить. Не хочу это обсуждать: ни сейчас, ни когда-либо вообще.

«Тебе всегда будет нужно решать, кем ты станешь, — продолжает она. — Будешь ли ты той, кем тебе велели быть, или самой собой. Будешь ли ты хорошая и послушная или сильная и независимая. А если родишь, только все усложнишь. Если у тебя будет ребенок, не сможешь быть самой собой. Тебе придется быть матерью. Отдавать столько, что от тебя ничего не останется. Как личность ты перестанешь существовать».

Она смотрит вниз, волосы ниспадают по бледным щекам.

«Я не хотела тебя обижать, — шепчет она. — Что бы там ни говорили. Я просто была не в себе, а ты постоянно плакала. Не спала, не подпускала меня к себе. У тебя в глазах был огонь. Мы умирали. Я хотела попытаться спасти нас».

Она поднимает глаза; они сверкают как черные звезды.

«Они хотели отобрать тебя у меня. Мне не следовало бы верить геологу. Он был на их стороне — все время. Он просто использовал меня, хотел отнять тебя у меня. Поэтому я поехала на автобусе к морю, чтобы увезти тебя прочь. Что бы там ни говорили, я не собиралась причинять тебе вред».

«А куда ты собиралась меня увозить? — спрашиваю я, совершенно ничего не понимая. — Почему ты повезла меня к морю?»

Она нетерпеливо трясет головой. «Не помню, я же была вне себя. А ты постоянно плакала. У тебя в глазах пылал огонь, и мне казалось: я должна его погасить, чтобы нас спасти».

Она вытягивает руку, касается моей щеки кончиками пальцев.

«Любовь, — шепчет она. — Любовь — это самое опасное, что с тобой случится. Она свяжет тебя по рукам и ногам, переменит тебя. Она тебя уничтожит. Тебе нужно решиться, малышка Анна. Решить, выберешь ли ты любовь или саму себя».

Я смотрю на нее и ничего не разберу: не пойму, что она пытается мне сказать. Я так устала, голодная, мучимая жаждой, до смерти напуганная и слегка пьяная, и когда позже тем же вечером за нами приплывают полицейские на спасательных лодках, у меня возникает ощущение, что они спасают мне жизнь; я так рада снова оказаться в объятиях папы, что начинаю громко реветь. Он стоит на приливной полосе, засунув руки в карманы куртки, лицо у него все перекошено от волнения, по дороге домой в полицейской машине он крепко обнимает меня: «Успокойся, карапузик, все будет хорошо». Он разогревает мне мясной суп, а потом, когда я засыпаю за столом, отводит в постель, долго сидит у кровати, держа за руку, пока я не забываюсь судорожным сном.

Я снова встречусь с ней через очень много лет, когда уже не буду ребенком. Гротта станет смутным неприятным воспоминанием, шрамом на моем прошлом: я зарываю его в дальнем темном закоулке сознания. И не позволяю себе освежить его в памяти, изучить с помощью моего взрослого развитого ума, увидеть, что приключение на Иванову ночь было слабой, ущербной попыткой матери дать мне объяснение, попросить прощения, выразить свою любовь ко мне.

Я зарываю все это в гнетущей черной мгле.

«Надежда»

— …Повезло, что мы тебя увидели. А то проехали бы прямо по тебе, — при теперешней-то видимости, если бы не твоя такая яркая куртка. Потом уже узнали тебя: по телевизору видели. Стоит только заикнуться об извержении, как тебя и показывают, чтобы ты все прокомментировала.

Туман у меня перед глазами постепенно густеет и принимает форму крепко сбитой женщины, сидящей за рулем; голос у нее достаточно мощный, чтобы заглушить постоянное потрескивание и вызовы по рации. Джип службы спасения трясется на дороге, он полон мрачных людей в красно-синих куртках и белых касках. Снаружи мгла такая густая, что кажется, ее можно пощупать; дворники размазывают по лобовому стеклу серую грязь. Мой сосед подает мне пластмассовый стаканчик с кофе на донышке:

— Ну-ка, милая, выпей. Надо же, как тебя потрепало!

Я открываю рот что-нибудь сказать, но не могу, словно он забит пеплом. Глаза сильно болят, веки царапаются, как наждак, стоит мне только моргнуть, так что лучше уж держать глаза закрытыми. Проглатываю, откашливаюсь, пытаюсь прочистить горло. Но это у меня получается лишь тогда, когда я выблевываю лужицу черной слизи прямо на пол джипа.

— Зараза! — говорит мой сосед. — Да ты успокойся. Все будет хорошо.

— Люди, — удается простонать мне. — На Крисувикском шоссе. Вы должны их забрать.

— Спасательные отряды скоро приедут, — говорит женщина. — Забирать людей надо со всего лавового поля. А при такой видимости это займет время.

— Они же при смерти, — хнычу я. — Они мне жизнь спасли.

Она мотает головой:

— Увы, милая, больше мест в машине нет. И нам приказали срочно доставить тебя на Скоугархлид.

В координационный центр?

Конечно же, мы едем в координационный центр, но мне не по себе: сначала я должна найти Салку и Эрна, позвонить Кристинну. И Тоумас… Страх волнами прокатывается во мне: где мои близкие? Кто-нибудь одолжит мне телефон?

Спасатель, сидящий напротив меня, осторожно поднимает мою ногу до колена, разувает и просит пошевелить пальцами и стопой. Руки у него теплые и осторожные, но когда он прикасается ко мне, я издаю стон.

— По-моему, у тебя ничего не сломано, просто сильные ушибы. На Скоугархлид тебя осмотрят лучше, дадут наркоз, обработают ногу. А телефонная сеть вырубилась, звонить нечего и пытаться.

— А вы можете по рации спросить, что стало с людьми в районе Васенди у озера Эдлидаватн? Пожалуйста!

Водитель мотает головой:

— Видишь облако от извержения? Васенди больше нет. У жителей были считаные минуты, чтобы унести ноги, пока все не полетело к черту. — Она таращит на меня глаза в зеркале заднего вида и говорит громче: — Люди имели глупость поверить вам, ученым, никто ни о чем не подозревал. А все просто взяло и взорвалось.

— Нина, перестань! — останавливает ее сосед и поворачивается ко мне: — Пока ничего не ясно, милая, никто ничего не знает. Мы спасательный отряд «Надежда», выехали на вызов из Сандгерди. В столице уже полтора часа царит полный хаос. Все системы связи отрубились, электросеть рухнула, единственное, что работает, — это рации и длинноволновый диапазон радио, которым уже никто не пользуется. Жители пытаются спасаться бегством, но на дорогах такие пробки, что мы не знаем, как долго полиция сможет контролировать ситуацию. А это нехорошо.

Джип службы спасения ползет по дороге, мы трясемся в нем — семь мрачных голов в белых касках, а восьмая бесцельно болтается у меня на плечах, грязная, покрытая синяками и ссадинами, полная ужасом, мраком и сожалением. Я вонзаю взгляд в маленькое окошко, которое дворники отчаянно пытаются отскоблить от серой грязи, низвергающейся на машину, и тут меня обдает огнем: водитель права, это я в ответе за все! Люди имели глупость мне поверить. Почему же я это не предвидела? Мне открывается тот ужас, в который превратилась моя жизнь: я все погубила, изменила мужу, оттолкнула любовь; все, кого люблю, в опасности, и вина на мне. Я поверила компьютерным моделям и назвала их научными фактами, дала тщеславию обмануть себя, ослепленная глупой верой в собственный разум. Не слушала голосов, предупреждающих — на собрании, в моей голове, из прошлого; мне была вверена ответственность, а я ее не оправдала, не оправдала, не оправдала; я закрываю лицо руками, тихонько плачу от отчаяния.

— Успокойся, — спасатель, сидящий рядом со мной, похлопывает меня по плечу. — Все будет хорошо, постарайся отдохнуть.

Совсем молодой светлоглазый паренек, а все же в нем есть что-то глубоко-ласковое, отеческое, и я решаю внять его словам, чувствую, как расслабляюсь, волны отчаяния затихают и становятся отдаленным гулом в моей голове. Я кладу голову ему на плечо, закрываю истерзанные глаза, позволяю покачиваниям и усталости одолеть меня. Рация на приборной панели издает треск и шипение, по всей машине разносятся искаженные голоса службы оповещения гражданской обороны:

— Говорит Скоугархлид, ЧС, уровень черный. ЧС — черный.

— Внимание всем отрядам! Просим отозваться руководству действиями службы гражданской обороны на Скоугархлиде. Цвет — черный!

Повторяю: цвет черный. ЧС — черный.

* * *

я прихожу в себя перед координационным центром; не могу сказать, как долго мы пробирались сквозь пепельный мрак и заторы из сигналящих, газующих машин; как в тумане, передо мной мелькают злые, испуганные лица людей в других автомобилях. Нас пропускают через все заграждения и кордоны; полицейские суровы, в глазах у них страх. Фары посылают во мглу бледные световые конусы, в городе электричества нет.

Члены спасательного отряда помогают мне зайти в координационный центр и оставляют меня на попечение энергичной медсестры, которая делает мне укол в ногу, промывает и дезинфицирует ссадины на лице и руках, дает банку приторного напитка-энергетика и велит выпить все.

— Это вас взбодрит, — говорит она. — Если кому-то сейчас и надо ясно мыслить, так это вам.

Повсюду царит сосредоточенная суета, пространство кишмя кишит людьми, которые быстро ходят и тихо разговаривают, склоняются над компьютерными экранами и переговорными устройствами, стараются взять под контроль обстоятельства, над которыми люди в принципе не властны, отчаянно бьются, чтобы сберечь человеческие жизни, спасти все, что можно. Одни и те же сведения поступают службе гражданской обороны по рации от полиции, спасательных отрядов и пожарных, которые пытаются прорваться к цели, но им преграждают путь бегущие навстречу перепуганные жители горных районов столицы, спешащие прочь от озера, которое сейчас превратилось в бурлящий громогласный кратер.

— Анна! Слава богу!

На мое появление никто не обратил внимания, кроме Эббы, которая вскакивает, когда я, ковыляя, вхожу в зал, подбегает ко мне и обнимает со всей силой, и когда я стою в ее объятиях и дрожу, меня осеняет, что эта тихая умница в своем заношенном шерстяном свитере, судя по всему, единственная подруга, которая вообще была у меня в жизни.

Когда она отпускает меня, ее глаза мокры от слез.

— Боже мой, как я рада тебя видеть! — говорит она. — Ведь многих больше нет. Я уж думала, мы и тебя потеряли. Йоуханнес, Эйрик, Халльдоура, Жан и Моэнс, множество техников из Центра энергетики и Метеоцентра и еще бог знает сколько народу! Туристы. Все эти бедолаги, которые жили в тех районах. Вообще кошмар!

— Эбба, мне во что бы то ни стало нужно домой.

— Сейчас к озеру никто не проедет, кроме пожарных и спасателей. Лучше тебе остаться здесь, тут ты получишь всю информацию, какую только возможно. И тебя ждет Милан.

Он стоит в центре шторма, у пульта службы гражданской обороны, стриженый, уравновешенный и серьезный, в наушниках и с микрофоном перед лицом. Он позволяет себе поднять глаза и послать мне робкую улыбку, протягивает руку и берет мою, словно для того, чтобы убедиться, что это и в самом деле я.

— Хорошо, что ты пришла, — говорит он. — Подожди-ка. — И далее в микрофон: — Надо продолжать эвакуацию районов к западу от Западного шоссе и к югу от Рейкьянесского проспекта: входить в дома, проверять подвалы и гаражи. Ищите как следует, но осторожно, не рискуйте понапрасну.

— Милан, в том районе моя семья! Мне во что бы то ни стало нужно туда попасть!

Он смотрит на меня грустными серыми глазами:

— Не могу я вас отпустить, у нас столько ученых погибло! Это национальная катастрофа. У нас всех семьи, которым мы нужны. Мы не можем позволить себе предпочесть их. — Он указывает в другой угол. — Красный Крест начал составлять списки тех, кого нашли, кто объявился, кого отвезли в больницу или… Поговори-ка с ними. А потом тебе нужно нам помочь.

У Красного Креста должна быть информация об именах тех, кто пропал без вести, и их список можно сверить со списком объявившихся, воссоединять семьи и отправлять их в безопасное убежище. Но сотрудник разводит руками: компьютерную сеть еще не наладили, интернета нет, составление списков пока не начиналось. Я опускаюсь на стул, чтобы дать отдых трясущимся ногам, Эбба приносит мне бутерброд и чашку жидкого, очень горячего кофе, держит меня за руку, словно боится потерять.

— Сколько человек погибло?

— Мы не знаем, — она утирает нос.

Никто ничего не знает. Картина происходящего целиком не видна, но Эбба рассказывает о тех ее фрагментах, которые известны. О серии подземных толчков, которая началась ночью возле острова Эльдей, прокатилась на восток по всему полуострову, пока я выясняла отношения с Тоумасом, и достигла апогея под Ундирхлидаром, где сила толчков к десяти часам достигла целых семи баллов. Землетрясение растерзало в клочья всю землю: разверзло пропасти, испортило дорожную сеть, разрушило множество построек в столичном регионе; из-за него под Крисувикским шоссе провалилась земля и погребла под собой мою машину и автобус с китайскими туристами. Вскоре открылись новые трещины с кипящей лавой, началось эксплозивное извержение в озере Клейварватн и еще одно — в море возле бухты Кедлингарбаус, а потом новая, гораздо более мощная волна магмы проложила себе путь на восток по трещинной системе и вышла на поверхность у южной оконечности озера Эдлидаватн на окраине столицы.

Немного спустя после сильного подземного удара поступил вызов от группы, находящейся на месте происшествия в Крисувике. Они оказались в плену, окруженные со всех сторон новыми извергающимися трещинами.

— Мы… мы были уверены, что ты там. Все думали, что ты погибла вместе с остальными. Даже не представляешь, как мы обрадовались, когда услышали, что тебя нашли на Рейкьянесском шоссе. Наш единственный просвет во мраке.

— Их действительно невозможно было спасти? Почему их оттуда не забрали? А вертолеты?

— Анна, дорогая, все произошло так ужасно быстро. Повсюду был такой сильный пеплопад, сквозь него никто не мог пробиться. Это кошмар, но ничего нельзя было сделать. Услышали только, как с ними прервалась связь.

Эбба обнимает меня, а я оплакиваю их, пытаюсь не представлять себе умное бледное лицо Халльдоуры, подслеповатые глаза Эйрика, исполненные ужаса, и Йоуханнеса — моего друга-врага, душевного и грубоватого ковбоя вулканов с извергающейся Геклой на предплечье, — пытаюсь не представлять их перед раскаленными потоками лавы, как они сгрудились, обняв друг друга, и ждут ужасной смерти, медленно и верно подползающей к ним со всех сторон. Я отчаянно надеюсь, что первым к ним все же подобрался газ.

— Прости меня, — шепчет Эбба. — Мне следовало бы тебя послушаться, посчитаться с тобой. Поддержать тебя, чтобы ты продолжила работать над своей гипотезой о большой магматической камере. Но это ведь полностью противоречит всем данным, всем исследованиям, всем моделям. Этого не должно было быть. В Крисувикской системе никогда не случалось извержений так далеко к северу.

— Я их предала, — шепчу я, утирая слезы рукавом. — Всех вас предала. Нам надо было ввести режим ЧС и закрыть всю территорию.

— Но как ты могла это предвидеть? Ничто не указывало на то, что извержение будет опасным. А вулканическое дрожание от Крисувикского извержения было таким сильным, что заглушало все сигналы о том, что извержение начинается еще и на севере.

— Помнишь Холухрёйн? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. — Помнишь Краблу? Рой трещин — это не локация, а способ передвижения. Нам надо было подготовиться лучше. Я должна была предвидеть.

— Последний вызов по рации от Йоуханнеса: «Господи помилуй наши души. Сейчас стучит огневое сердце».

— Я понимаю, что нужна Милану, но мне надо попытаться разыскать свою семью. И Тоумаса Адлера.

— Милая моя, про твою семью ничего не известно. А Тоумас здесь.

Мой возлюбленный! Весь мир горит, мои коллеги погибли, семья пропала без вести, и все же я всем своим ненормально-эгоистичным сердцем рада встрече с ним. Он сидит в кругу журналистов в кабинете на втором этаже посреди хаоса из компьютеров, треног и фотоаппаратов — сидит ко мне спиной, но я где угодно узнаю этот лохматый затылок. Зову по имени, и он вскакивает, его лицо освещает весь этот кошмарный мрак, я тяну к нему руки, словно утопающая.

Мы обнимаемся, крепко держимся друг за друга, город трясут подземные толчки, рации потрескивают, и сирены воют, пульты светятся, но ничто из этого не важно. На миг мы остаемся в мире лишь вдвоем: он и я, и я трепещу от радости, что он есть, что его пощадили и что судьба свела нас вместе здесь и сейчас.

Объятия длятся недолго, мы осторожно отпускаем друг друга.

— Боже мой, любимая, это же ты! — Он гладит меня по опухшей, покрытой синяками щеке. — Я так рад тебя видеть, рад, что ты спаслась от смерти! Они думали, что тебя вместе с Йоуханнесом и остальными окружила лава. Но я в это не верил, ты не могла погибнуть так. А потом мы вдруг узнаем, что тебя везут сюда, целую и невредимую. Это лучшая новость в моей жизни, милая!

Я лишь плачу и улыбаюсь как дурочка, словно меня освободили от бремени всех забот и тревог мира. Словно здесь кроется какой-то выход: в том, чтобы найти Тоумаса, такого лохматого, зеленоглазого и красивого, без единой царапины, и так бесконтрольно любить его. Он ласково говорит со мной, точно с испуганным зверьком, гладит меня по грязным волосам. Рассказывает, как подземный толчок тряхнул его мастерскую, какой стоял скрежет, когда тысяча машин одновременно затормозила, как потрескался бетон в стенах домов в городе.

— А потом мертвая тишина, будто весь мир затаил дыхание. И знаешь, Анна, я понял, что сейчас случится намного более суровое. Просто нутром чуял: глубоко-глубоко в недрах земли что-то прорвалось. Я ощутил его приближение до того, как услышал этот пронзительный шум в Эдлидаватн. А когда он раздался, то первым делом подумал о тебе: где ты, цела ли?

И он поспешил в координационный центр, обогнул заторы на улицах на своем мотоцикле и вошел в здание по удостоверению службы гражданской обороны в надежде повстречать меня.

— И тут вдруг слышу, — рассказывает он, — что в Крисувике все стало по-другому, характер извержения изменился. Открылись новые трещины, как вокруг той, самой первой, и далее в сторону города и в нем самом, гораздо дальше, чем кто-либо вообще предвидел. Плюс ко всему в море тоже началось извержение, возле бухты Кедлингарбаус. Все совершенно вышло из-под контроля, никто не понимает всей ситуации полностью, даже Милан.

Мы спустились в рабочее пространство; на стене над пультом службы гражданской обороны спроецирована на экран карта полуострова Рейкьянес. Она испещрена большими красными кругами, обозначающими землетрясения, а черная звезда на ней означает подводное извержение близ Рейкьянесского мыса. Извергающиеся трещины на суше изображены черными штрихами; они выстроились двумя отдельными рядами от Трётладингьи и Крисувика до Клейварватна, соединяются в Ундирхлидаре и пропадают у Бурфедля, а потом снова появляются возле Васенди и тянутся в самое озеро Эдлидаватн, — пылающая стрелка указывает на северо-восток, на столицу. Словно клин лебедей, летящих с юга.

— Рой трещин, — с горечью произношу я. — Все-таки под нами была магматическая камера! Крисувик оказался полноценным центральным вулканом. А тамошние системы все связаны.

Мне не по себе, нужно присесть; это все из-за меня. Я это знала! И не захотела поверить самой себе, отрицала все. Даже не стала рассчитывать модель, просто не брала во внимание.

— Анна, вы в порядке? — спрашивает Милан. — Вы в состоянии нам помочь?

— Не знаю, будет ли от меня какая-нибудь польза, — отвечаю я. — До сих пор все мои советы были нам только во зло. Давным-давно следовало бы закрыть эту территорию. Принять во внимание, что там все может стать хуже. Следовало бы предупредить жителей горных районов столицы. В этом заключалась наша — моя — роль: доложить службе гражданской обороны об опасности. Заставить вас отнестись к ней серьезно.

Милан качает головой:

— Сейчас уже бессмысленно об этом рассуждать. У нас нет времени на критику или обвинения. Это все потом. А сейчас требуется прояснить картину в целом и спасти то, что еще можно спасти.

— Этого никто не предвидел, — говорит Эбба. — Как по-твоему, Халльдоура и Йоуханнес и все эти геологи с большим опытом поехали бы к извержению, если бы была хоть какая-то вероятность, что произойдет такое? Это несчастный случай, непредвиденное стихийное бедствие. Такое бывает. Можно пробовать, но нельзя быть на сто процентов уверенными, что мы сумеем контролировать ситуацию. Ты всегда это понимала.

Я киваю; мой отец набивает трубку, откидывается на спинку кресла, отряхивает табачные листки со старого свитера в ромбик: «Нельзя забывать, что в вулканическом поясе нашей страны извержение может начаться где угодно, когда угодно и как угодно».

«Но ты чересчур упрощаешь, — возражаю я ему. — Где угодно — точно не может».

Он чиркает спичкой, сосредоточенно всасывает огонь в табак, по всей гостиной плывет горячий аромат.

«Смотри, карапузик, в одних местах вероятность больше, чем в других. И высчитать эту вероятность нам помогает наука. Но гарантий нет ни на что, мы не можем ни в чем быть уверены».

И все же я была так твердо уверена в том, что это именно моя вина.

* * *

Милан, судя по всему, по-прежнему полагается на меня, мне все еще следует исполнять свои обязанности для службы гражданской обороны. Необходимо воссоздать общую картину катастрофы и спасти то, что еще можно, пока не придет помощь из-за рубежа. Армии Скандинавских стран уже спешат к нам, но их самолетам придется садиться в Акюрейри, а первые корабли придут лишь через сутки. В теперешней ситуации это долго. Я говорю с Метеоцентром и пытаюсь по крупицам сложить разрозненную картину извержений, мы вычисляем и чертим различные возможные пути движения лавы, газов и пепла; я черчу линии на карте для руководства службы гражданской обороны, а они сопоставляют их с информацией с мест и пытаются указать путь спасательным отрядам, полиции и пожарным. Постепенно на карте почти не остается пустого места, и картина проясняется: черные вулканические трещины тянутся в озеро, разрушение красными волнами вползает в жилые районы, сжигает дома, покрывает улицы шлаком; спасательные отряды — мерцающие синие точки, которые нерешительно продвигаются в сторону красных линий, ищут в домах, а затем отступают перед раскаленной тефрой, жаром и лавой, уже начавшей свое медленное невесомое наступление под уклон, в сторону океана.

Я стараюсь изо всех сил, но мне приходится сурово заставлять себя не отвлекаться от работы. Сидя среди всех этих мигающих ламп, трещащих раций и пищащих сигналов тревоги, пытаюсь не думать о своей семье; работаю, стараясь угнаться за временем, запыхавшись и дрожа. Заносчивого научного работника больше нет, вместо него — изможденные напуганные человеческие руины, с ужасной головной болью и волосами, из которых прямо на пульт сыплется песок. Может, я уже мертва или умерла тогда, под землей; может, туристы выкопали, а отряд спасателей «Надежда» подобрал на обочине не меня, а какую-то другую женщину. Нелогично мне выжить, я этого не заслуживаю. Мои коллеги погибли при извержении, мои спасители рухнули без сил среди пепла, моя семья пропала без вести, мои дети, наверное, в большой опасности, а я сижу здесь за пультом управления службы гражданской обороны и притворяюсь, что понимаю происходящее, руки у меня трясутся, сил нет, я словно привидение.

— Милан, — говорю я, сохранив последнюю модель течения лавы, — мне надо пойти проверить, как там моя семья.

Он кивает:

— Знаю, понимаю. Ступайте, вы достаточно поработали. Эбба вас сменит, Юлиус и его группа поддерживают связь из Метеоцентра. Уже развернуты пункты эвакуации, Красный Крест начал обнародовать списки, можете поговорить с ними и попросить помочь в розысках.

Я встаю, опираясь на стол; стоять на больной ноге невозможно.

— Милан, я так сожалею. Что так просчиталась, что нам не удалось предупредить жителей.

Он смотрит на меня с печальной улыбкой:

— Дорогая Анна, не надо ни за что просить прощения! Вы старались. Но предугадать невозможно, вы же не всеведущая, этого от вас было бы и неправомерно требовать. Вы честно трудились, действовали только в интересах науки и службы гражданской обороны страны. А потом пришли сюда, чтобы работать с нами, пытаться принести пользу, как и все мы. Это не мелочь. Так не каждый бы поступил. — Он крепко стискивает мою руку в своей. — Удачи, — говорит он просто, снова поворачивается к пульту управления и продолжает отвечать на срочные вызовы, бросать полицию, пожарных и спасателей на новые улицы в полуразрушенные дома, на поиски людей.

Я ковыляю к столу Красного Креста, где одна представительница этой организации вертится вокруг своей оси и, кажется, не имеет ни малейшего представления о том, какова ее роль в координационном центре. Волонтеры только-только начали заносить в списки имена тех, кто отметился на эвакуационных пунктах, но списки пропавших без вести растут гораздо быстрее.

— Это просто безумие какое-то, — испуганно произносит эта женщина.

Город бросил весь автобусный парк на то, чтобы эвакуировать всех из школ и домов престарелых, но люди не слушают, а едут в машинах забирать своих детей, стариков, собачек, всякий хлам, запруживают улицы, чтобы заехать за какими-нибудь компьютерами, картинами, телевизионными панелями и автодомами. Полиция ничего не может контролировать. Автобусам негде проехать, шоферы теряют терпение и бросают автобусы посреди дороги. Это все безнадежно!

Впрочем, не совсем. Я ною и канючу, пока она не уступает и не прибегает к помощи рации, хотя это и запрещено, целых две минуты занимает важный канал, чтобы расспросить о моей семье.

— Хорошая новость, — трещит голос в рации. — У нас тут зарегистрировано воссоединение семьи Кристинна Фьялара Эрварссона.

Мне становится так легко, что ноги перестают меня держать, мне приходится ухватиться за край стола, чтобы не рухнуть на колени. Кристинн и Эрн оба отметились на эвакуационном пункте в ТЦ «Смауралинд», а значит, и Салка с ними.

— Один взрослый член семьи записан как пропавший без вести, — говорит голос по рации. — Анна Арнардоттир.

— Это я, — еле слышно шепчу я, и у меня перехватывает дыхание от радости, я благодарю провидение, Бога за то, что моя семья цела.

— И один ребенок.

— Что вы сказали?

— Один ребенок, Салка Снайфрид Кристинсдоттир, восьми лет. Она также значится в списке пропавших без вести.

Пояснительная статья XI

Катла 1311

Этот поток низринулся с вулкана в следующее воскресенье после Рождества и тек до самого Сретения, неся воду с растаявшего ледника. Он смыл все жилища, еще стоявшие на песках в долине Мирдаль.

Маркус Лофтссон. Трактат об извержениях в Исландии. 1930

…И я представляю себе его в тот миг, когда волна потопа несется с горы вниз на пески и прямо на хутор — угольно-серый серп вот-вот срежет селение под корень и все живое на песках; его первая и единственная мысль в этот миг: вбежать в дом и выхватить ребенка из колыбельки возле супружеской постели. «Уповайте на милость Господню!» — кричит он перед тем, как выбежать вон, оставляет жену и всех домочадцев погибать в потоке, а сам с ребенком на руках прыгает на стену, а оттуда на большую льдину, несомую ледниковым потоком мимо хутора далеко в море.

Какие мысли теснятся в его мозгу все те дни, когда он мается на льдине без пищи, дрожа в зимнем сумраке, а с неба беспрестанно падает пепел? Раскаивается ли он, что унес ноги, вместо того чтобы разделить смерть со своими близкими, хочет ли встать и шагнуть со льдины в море? Он обнаружил, что ребенок стал затихать, когда холод и сырость унесли его силы; увидел, что его глаза стали затуманиваться. Спрятал его у себя за пазухой, под свитером, чтобы согреть, помолился Богу: попросил сохранить их обоих, смилостивиться над их душами. Затем стал корить себя за то, что попытался перехитрить Катлу и остаться в живых. Вот он вынимает нож из ножен, его пальцы скорчились, посинели от холода; от отчаяния он уже решил, что лучше всего перерезать ребенку горло, милосердно оборвать ему жизнь, словно измученному ягненку, но его маленькая дочка проснулась и тычется личиком ему в грудь, ищет ртом сиську, хватает его сухой сосок и энергично сосет, но потом отпускает и отчаянно плачет.

И он тоже плачет — взрослый мужчина; слезы катятся по щетинистым обветренным щекам. Он подносит нож к собственной груди, берется за сосок, зажмуривает глаза, стискивает зубы и отрезает его. Затем прикладывает к своей груди ребенка. Тот пьет, ощущает этот незнакомый соленый вкус, разжимает губы и издает протестующий вопль, но голод берет верх над яростью, и он интенсивно сосет. По временам он поднимает голову от груди и кричит; его ротик перепачкан кровью, и его отец поднимает голову к небесам и тоже кричит — кричит изо всех сил; у них обоих ничего не осталось, кроме друг друга, крови и жажды жизни, которую они делят на двоих под черным от копоти небом; ветер дует с запада, и пепел с Катлы летит за ними вдоль побережья на восток, словно проклятие.

«Они спаслись, — говорю я, — маленькая девочка и ее папа!»

Но отец качает головой:

«Не трать время на такую ерунду, карапузик, это ведь просто легенда. А всякого вздора и без нее хватает!»

Я ничего не говорю, закрываю книгу и ставлю обратно в шкаф, а легенду не забываю, сохраняю ее у себя в памяти. Ведь мне кажется, что это все правда: этот рассказ о мужчине с маленькой девочкой у груди; живо представляю себе, как он прижимает ее на черной льдине далеко в море, как кричит в темноту: «Я ее тебе не отдам, слышишь? Я спасу ее, чего бы это ни стоило!»

Звали его Стурла, а по отчеству Арнгримссон. То стихийное бедствие произошло более семисот лет назад; его и назвали в его честь «Стурлин поток».

Ее занесли в систему

«Смауралинд» — торговый центр в районе Смаурар в Коупавогюре, обладающий большой вместимостью. При необходимости в его стенах можно разместить большое количество людей, не требующих особой заботы.

План эвакуации для столичного региона

Я мертвой хваткой вцепляюсь в Тоумаса, прячу лицо в его кожанке. Он гонит как сумасшедший, объезжая заторы по островкам безопасности и пешеходным дорожкам, его мотоцикл описывает зигзаги вокруг неподвижно стоящих машин. Люди побросали их в отчаянии и теперь бродят по тротуару в темноте, волоча за собой детей, закрывая нос и рот платками, а глаза у них застыли от страха. Редкие водители сигналят нам, открывают дверцы своих машин и что-то кричат вслед, но мне все равно. Я хватаюсь за Тоумаса, словно утопающая, прижимаюсь к нему и чувствую, как в животе у меня аккумулируется ужас, превращаясь в холодную болезненную опухоль. Его тело изгибается направо и налево, я чувствую, как его плечи, спина, живот, каждый мускул сосредоточены на одной цели: ехать как можно скорее, насколько хватит мощности у мотоцикла, довезти нас до торгового центра. Я пытаюсь повторять его движения, хочу внести свой крошечный вклад в то, что мы поедем быстрее надеюсь, что слезы и сопли, струящиеся у меня из глаз и носа, не испортят противогаз. Он да датчик газа были последним, что дал мне Милан, когда пытался отговорить меня от поисков дочери.

— Это без толку, — повторяет он. — Пусть лучше занимаются спасатели и полиция. Служба Красного Креста находит потерявшихся членов семей, но не сразу.

— Я сама ее разыщу, — отвечаю сквозь стиснутые зубы, — даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

— Вы застрянете на улице, и все, — говорит он, хмуря брови. — Тогда от вас никому никакой пользы не будет, ни нам, ни дочери. Здесь у вас гораздо лучше условия для ее поиска, чем там, в дыму. Будьте благоразумнее!

В конце концов он уступает, понимает, что ему даже не удастся воззвать к моей профессиональной совести. Я превратилась в неуправляемую машину с одной лишь целью: отыскать Салку, и от меня не будет никакого толку, пока она не окажется в безопасном убежище.

— В школах горных районов столицы эвакуация прошла быстро и уверенно, — сказала сотрудница Красного Креста, — всех детей должны были отвезти в «Смауралинд».

Значит, осталось воссоединить Салку с отцом. Ему ведь наверняка пришлось внести ее в списки пропавших без вести, чтобы компьютерная система могла свести их вместе. Может, это уже произошло, осталось только зарегистрировать это; тут все дело в этой регистрации, это попросту бюрократическая процедура.

— Я вернусь, как только отыщу их, — обещаю я Милану. — А подежурит пока Эбба, все равно она знает намного больше меня.

— Только про старушку Катлу, а не про это чудовище, — говорит она, обнимая меня на прощание. — Не волнуйся за нас. Удачи! Если бы я сама пропала без вести, то хотела бы, чтобы меня разыскивала именно ты!

Мои руки и ноги мертвой хваткой обнимают Тоумаса, словно мы единое тело, которое склоняется над рулем мотоцикла, подскакивает, переезжая бордюры и островки безопасности, поскальзывается на пепле на поворотах; мотор под нами воет от натуги. Сейчас так называемый белый день, но над нами проплывают тяжелые шлейфы мрака. У жителей районов Скафтафедль есть особое слово для туч пепла, от огней, периодически вспыхивающих на севере, — пылевики. Они стирают ландшафт, превращая его в тень, порой в пепельном дыму ударит молния, над непрерывным грохотом извержения прокатываются громы.

Мой любовник едет по памяти вдоль невидной обочины, бросив все силы на то, чтобы отвезти меня к мужу: хаос в моей жизни достиг некоего апогея, но сейчас это не важно. Важно только отыскать Салку, завершить бесконечную дорогу в этот уродливый торговый центр, который в конце концов предстает перед нами во мраке как избавление: мерцающие огоньки, работающие от жалкого запасного электрогенератора, но они есть и посылают сквозь дым свои лучи. Я соскакиваю с мотоцикла, хромая, вхожу в двери, в облако чумазых, перепачканных перепуганных людей, где крики, вопли, детский плач.

Тоумас подает мне руку, и я крепко держусь за нее, пока мы проталкиваемся сквозь толпу в полумраке торгового центра. Спрашиваю, где тут пункт Красного Креста, и люди указывают мне в глубь помещения. «У эскалатора», — говорит кто-то. И вдруг вижу темную макушку над красно-синей спецовкой; узнала бы его где угодно, у меня вырывается радостный вопль, и я прорываюсь через людей, бросаюсь в объятия моего дорогого, любимого, милого сына.

У него ожоги. Я начинаю плакать, когда разглядываю волдыри на его предплечьях и ладонях, но ничего серьезного нет, ничего такого, что дало бы ему право пройти без очереди в полевой медпункт, разбитый на верхнем этаже торгового центра.

— Все нормально, мама. Это пустяки.

Эрн пытается успокоить меня, а я крепко-прекрепко обнимаю его — на седьмом небе от счастья, что вижу моего мальчика, живого, в моих объятиях!

Во время большого подземного толчка он спал дома, вернувшись с ночной смены на алюминиевом заводе.

— А потом раздались взрывы, и все стало черно, — рассказывает он. — В гостиной лопнули стекла в окнах, а когда я выглянул, то подумал, что озеро загорелось. Но папа точно знал, что делать. В два счета надел на меня мою спецовку, принес горнолыжные шлемы, накинул себе на плечи противопожарное покрывало. Сначала мы поехали на машине, но все движение застопорилось, проехать было вообще невозможно, и нам пришлось бросить ее. Мы побежали в школу за Салкой, но всех детей уже увезли. Так что побежали дальше, прочь от извержения. Мама, это был кошмар, как будто раскаленный снег с неба падал. И там на горе начали загораться предметы, даже дома, а потом вообще ничего не стало видно из-за этого пепла и ничего не слышно из-за рева извержения. Мы бежали-бежали, а вокруг нас люди вопили. Так много народу покалечилось, обожглось — это вообще ужас!

Он смотрит на меня своими большими карими глазами, он так похож нам меня — и на своего дедушку. Грустный, напуганный взволнованный — как когда он был маленьким. Родной мой! Я прижимаю его к себе и радуюсь, что нашла его целым и невредимым.

— А Салку мы никак не можем найти, мама. На пункте нам сказали: мол, не волнуйтесь, всех детей эвакуировали, но из ее школы все здесь, и учителя говорят, что не знают, была ли она вместе со всеми. Тут такой бардак! Папа просто рвет и мечет. Он стоит вон там с сотрудниками Красного Креста и кричит на них.

Я должна ему помочь.

Мы проталкиваемся к информационному центру Красного Креста, протискиваемся сквозь плотную толпу перепуганных злых людей, плачущих детей. Торговый центр битком набит испуганным народом, кутающимся в водонепроницаемые пледы; они сидят на полу вдоль стен. Некоторые нашли убежище в магазинах, сотрудники которых или пытаются заботиться о них, или притворяются, что ничего особенного не происходит и сейчас обычный сентябрьский вторник, изо всех сил стараются не замечать этих грязных привидений. Магазин походных принадлежностей заполонили жильцы дома престарелых; стариков одели в яркие куртки и свитеры, чтобы согреть. И пол магазина напоминает пестрый кочкарник.

Мой муж стоит, скрестив руки, у информационного стола Красного Креста и смотрит сверху вниз на макушку молодого человека в красной флисовой кофте, который несчастными глазами таращится в свой компьютер. Увидев меня, муж ничего не говорит, а просто испуганно смотрит на меня и тянет руки, я спешу в его объятия, прячу лицо в его свитере и всхлипываю. Мой милый муж мертвой хваткой вцепляется в меня. Словно я решение всех проблем в мире.

— Она пропала, — говорит он, и его голос ломается. — Они не могут ее найти. Но, боже мой, как же я рад тебе! Мы думали… но все-таки надеялись… я очень рад тебя видеть! Невредимую.

Я тоже рада его видеть, вдыхаю его знакомый аромат: сандаловое дерево с кедром — под всеми этими запахами пота и гари; от него у меня начинает робко пробуждаться чувство защищенности: словно все будет хорошо, совсем как раньше. Но это продолжается недолго, он напрягается в моих объятиях, руки отпускают меня:

— А этот какого хрена сюда притащился?

Я оборачиваюсь: поодаль стоит Тоумас Адлер и глядит на нас, не отрывая глаз от меня.

— Он меня сюда на мотоцикле подвез. Кристинн, родной. — Я беру его за руки, большие теплые, умеющие чинить предметы, гладить детей по голове, исправлять почти все что угодно, руки, которые мне не удалось полюбить. — Нам нужно будет вместе разобраться в этом, найти Салку. Все остальное неважно. Все остальное придется отложить на потом.

Кристинн кивает: медленно, неохотно, тяжело дышит — злой и обессилевший, но, как всегда, рациональный:

— Тогда пойди поговори с кем-то из ее школы, они на третьем этаже возле кинотеатра. Возьми с собой их, а я останусь здесь и буду ждать новостей.

И мы снова пробираемся сквозь толпу, через своих соседей, коллег, людей, которых встречали в продуктовом магазине, на дороге, на прогулке с собаками или на футбольных матчах, куда они пришли поболеть за своих детей, — здесь все похожи друг на друга, и никого нельзя узнать; у них в волосах пепел, они дрожат под пледами с алюминиевой подложкой, которые выдал им Красный Крест, чтобы дать им согреться. Вокруг царит мрак, стеклянную крышу торгового центра замело черным сугробом, и лампы мигают. Тяжелый грохот извержения доносится как бы издалека, но раскаты грома близко, и когда они прокатываются над зданием, оно содрогается.

В кинотеатре крутят мультфильмы, чтобы занять усталых перепуганных детей, а учителя дежурят у дверей кинозала и следят за передвижениями до туалета и обратно, не дают детям опустошать витрины со сластями. Я замечаю директрису Салкиной школы, она помогает мне отыскать ее учителя, но тот жалко трясет головой: не может понять, как это вообще произошло. Он ручается, что видел, как Салка садилась в автобус, проводил перекличку и был точно уверен, что никого не забыли.

— Мне ужасно жаль, — сокрушается он, но у меня нет времени выслушивать его извинения.

— Где Мауни? — спрашиваю я, и учитель тащит меня в темный зал, где на экране неистово пляшут дурацкие желтенькие существа, и жестом подзывает лучшего друга моей дочери для разговора.

— Не знаю, — говорит тот и смотрит на меня упрямым взглядом сквозь свои толстые очки. — Ну не знаю я, где она.

— Я его уже спрашивал, — безнадежным тоном произносит учитель.

Но я опускаюсь на колени и произношу как можно более четко и ласково:

— Ты ее лучший друг; никто не знает ее так, как ты, и у тебя память хорошая. Ты можешь вспомнить что-нибудь, что она говорила?

Он молчит и мотает головой, стиснув губы.

— Мауни, милый, все-таки постарайся! Ты же тут ни в чем не виноват. Я не рассержусь, обещаю, и никто не будет тебя ругать. Может, она в беде! Мне нужно ее разыскать и постараться ей помочь.

Он смотрит на мыски своей обуви:

— Не знаю. Наверное, домой пошла. Она хотела встретиться со своим папой, забрать Изюмку и Миндальку.

Крыс!

Ну конечно! Разве я сама постоянно не твердила ей, что ей нужно заботиться о них и о папе с братом тоже, ухаживать за ними, отвечать за них?! Быть, черт побери, старательной и благоразумной, как мамочка?!

Я с трудом поднимаюсь на ноги и пускаюсь бежать, не попрощавшись ни с Мауни, ни с учителем; у выхода сталкиваюсь с Эрном и Тоумасом.

— Дома! — кричу я, задыхаясь от отчаяния. — Она дома!

Мы опять проталкиваемся сквозь толпу, находим Кристинна на том же месте, где оставили его — у столика Красного Креста. На его лице суровость уступила место сдерживаемому страху.

— Ты слышал? — шипит он на молодого сотрудника. — Она домой пошла, улица Эдлидакваммсвег, дом восемь. Свяжись с руководством спасательными работами, пусть заедут поискать ее.

Мальчишка вбивает что-то в компьютер, затем беспомощно смотрит на нас и качает головой. Все дома в этом районе уже осмотрели. Пожарные и спасательные отряды получили приказ к отступлению: на этой территории стало слишком опасно.

— Ей всего восемь лет, — говорю я, пытаясь совладать со своим голосом, — они непременно должны ее поискать!

Сотрудник пожимает плечами:

— Сожалею. Но ее занесли в систему, в первоочередный перечень. Это единственное, что можно сделать. Они ее поищут, если смогут. Прошу вас сесть и набраться терпения. Здесь помощь нужна не только вам одним.

Мы стоим как громом пораженные, безысходность захлестывает нас, как волна. У меня лицо свело судорогой от ужаса, я по очереди гляжу на троих мужчин, которых люблю. Мой сын зажимает себе рот рукой, он вот-вот готов разрыдаться. Его отец скрежещет зубами от бессильного гнева; судя по всему, ему хочется опрокинуть этот стол. Тоумас скрестил руки, встревоженно смотрит на меня и ждет, что я предприму. Я пытаюсь выровнять дыхание — мне необходимо взять ситуацию под контроль, посмотреть, какие у нас есть возможности.

Их на самом деле только три. Остаться здесь, маяться и ждать новостей, доверившись отрядам спасателей, которые перестали заниматься поисками в том районе. Об этом варианте и речи быть не может. Вернуться в координационный центр и убедить Милана послать отряд в этот район для поисков моей дочери, но я знаю, что надежды на это мало. От кого бы ни исходила просьба о помощи — от меня или от усталого сотрудника Красного Креста, Милан никогда не станет хлопотать ради меня в ущерб другим. Третий вариант — единственный приемлемый.

— Я сама поеду, — говорю я. — Отправлюсь в наш район и разыщу ее.

— Я с тобой, — тотчас собирается Эрн.

Но я мотаю головой:

— Нет, дорогой, я тебе этого не позволю. Вы с папой останетесь здесь, а мы с Тоумасом поедем на мотоцикле. Это единственный вариант.

Кристинн смотрит на меня, словно не верит собственным ушам:

— Ты возьмешь его с собой на поиски Салки?

— Мотоцикл-то его. А по-другому туда не добраться.

— Это моя дочь!

— Я знаю. — Беру его за руки и смотрю в глаза, потемневшие от ужаса. — Кристинн, родной, одному из нас надо остаться здесь, чтобы встретить ее, если она найдется. Если спасатели отыщут ее прежде меня.

— Тогда с ним поеду я. А ты подожди здесь.

— Нет, ехать надо именно мне. У нас с Тоумасом удостоверения, по которым нас пропустят на закрытую территорию. Полиция не сможет остановить нас. К тому же я разбираюсь в извержениях, понимаю обстановку. Если кто-то и пройдет весь этот путь, то именно я.

— Он тебя бросит! — Голос Кристинна дрожит. — Он не тот человек, который способен пройти весь этот путь с тобой!

Я беру Тоумаса за руку, встаю между ними и сжимаю руки обоих. Тоумас потупил глаза в пол, словно стыдится; Кристинн пристально глядит на него, разъяренный и печальный; кажется, мечтает убить его. Я стискиваю их руки и смотрю на них по очереди.

— Нам нужно мыслить трезво и ясно, а все эмоции отодвинуть подальше. Надо сделать все возможное, чтобы найти Салку. Это единственный вариант.

Кристинн молчит, закрывает глаза, тяжело дышит и проглатывает слюну. Он смотрит на Эрна:

— Раздевайся!

— Что?

— Спецодежду свою сними и отдай маме. Она же у тебя огнеупорная.

Мы прощаемся, я обнимаю своего большого мальчика, он дрожит в шортах и майке. Обнимаю его отца, он весь трепещет от подавляемого гнева, но все же крепко прижимает меня к себе.

— Жена, ты там береги себя, — произносит он. — Да хранят тебя Бог и добрые сущности, отыщи моего ребенка, приведи ее ко мне целую и невредимую. Возвращайтесь ко мне обе, слышишь?

Огонь с неба

Как далеко ты пойдешь ради любви? Чем готов рискнуть: семьей, работой, репутацией, финансовой безопасностью? Пойдешь ли до конца, пожертвуешь ли жизнью и душевным здоровьем, спустишься ли с радостью в ад, переберешься ли вброд через огонь и серу ради своей любви? Или для нас это все просто слова и для нас такое — чересчур?

А как готовиться к походу в ад? Мы с Тоумасом рассчитываем, что для этого потребуется вода в достаточном количестве, немного шоколада, датчики газа, респираторы и противопожарное покрывало, и, вооружившись этим всем, вступаем во мглу. На небе слегка развиднелось, свет мутный и серый, но разглядеть кое-что перед собой все-таки можно. Я пытаюсь заглянуть в лицо Тоумасу сквозь щиток его шлема: там едва виднеются глаза.

— Спасибо, любимый, — говорю я, обнимая его, — спасибо, что поехал со мной, что помогаешь мне искать мою девочку! Спасибо, что делишь со мной эти невзгоды, что не бросаешь меня!

Он не отвечает, только прикладывает свой шлем к моему, так что они сталкиваются с легким стуком. Мы садимся на мотоцикл: он одет в свою кожанку, я — в спецодежду Эрна, которая велика мне, ширинка болтается у коленей. Тоумас заводит мотор, и вот уже мотоцикл тарахтит под нами, пепел и тефра летят из-под колес. Мы направляемся на север, в черноту, мчимся мимо неподвижных машин, по островкам безопасности и тротуарам.

Останавливаемся лишь у первого заграждения по требованию худощавой сотрудницы полиции в каске и противогазе. Я вынимаю удостоверение службы гражданской обороны, дающее мне неограниченный доступ в зоны стихийных бедствий. Она вертит его во все стороны и с недоумением смотрит на меня:

— Вы прямо сейчас едете к озеру? А вы знаете, какая там сейчас ситуация? Там с неба огонь летит. Все оттуда уехали.

Я смотрю вверх — на холмы, где когда-то жила, и осознаю, что старалась этого избежать, бессознательно отводила взгляд, не желая заглянуть в лицо тому ужасу, который поджидает нас у озера. Пеплопад словно черные занавесы, а там вверху, в темноте, пылает огонь, его отблески видны сквозь дым, и в этих отблесках очерчиваются дома на холмах, точно зубы в гигантской алой пасти. В вулканическом столбе разворачиваются молнии, раскаты грома грохочут, как будто сталкиваются горы, — лишь безумцы могут требовать, чтобы их впустили в этот ад!

— Я член Научного совета, и мы здесь по поручению службы гражданской обороны! — произношу по возможности начальственным тоном и смотрю на нее как власть имущая, искренне надеясь, что она сейчас не возьмет рацию и не станет расспрашивать руководство о наших передвижениях.

Она разглядывает мое удостоверение пристальнее, пожимает плечами, возвращает мне и протягивает руку за удостоверением Тоумаса. Он засовывает руки в карман, расстегивает куртку, хлопает себя по нагрудному карману, затем смотрит то на нее, то на меня.

— Вот зараза. Я его по дороге обронил! Оно не при мне.

Меня бьет холодная дрожь.

— Поищи получше, — прошу я. — Выверни все карманы, под одеждой проверь. — Затем поворачиваюсь к сотруднице полиции: — Это необычные обстоятельства, мы непременно должны проехать туда. Пожалуйста, сделайте исключение, пропустите нас!

Она мотает головой:

— Вы можете проезжать, если хотите, а его я без действующего удостоверения не пущу.

В отчаянии озираюсь вокруг: здесь всего две полицейские машины и один полицейский мотоцикл, само заграждение — несколько оранжевых конусов на дороге.

— Сквозь них проехать — раз плюнуть, — шепчу я Тоумасу. — Нам нужно попробовать!

— Чтобы мы ехали к холмам, а за нами полицейские с мигалками? Даже и не думай. Они нас непременно догонят, а чем дальше, тем тут будет больше заграждений, и сквозь них все мы не проскочим.

— Надо попытаться, — говорю я.

Но он возражает, берет меня за руку и смотрит в глаза:

— Давай повернем назад. Любимая! Это единственное разумное решение. Вернемся на Скоугархлид, поговорим с Миланом, пусть он вышлет за ней спасательный отряд.

— Нет!

— Анна, мы старались, делали все, что могли.

Мне становится дурно, страх — жаркое черное биение в моей груди; но просто так я не сдамся. Слезаю с мотоцикла, начинаю рыться во всех сумках и бардачках, в отчаянии скрежеща зубами, а он берет меня за руку и пытается остановить:

— Анна, перестань!

Но мне удается открыть маленькую крышечку под рулем, и там… под ней лежит его удостоверение.

Я разражаюсь радостным криком, победоносно протягиваю ему его, сияя от восторга: проблема решена!

Он опускает глаза:

— Я не поеду. Не могу.

— Не можешь?

Я недоуменно смотрю на него: ничего не пойму. Мы здесь, на мотоцикле, пропуска у нас в порядке, так в чем же дело?

— Анна, это же просто безумие. Там наверху же все горит, ты огня не видишь? Мы же просто пойдем на верную смерть.

— Мы попытаемся, Тоумас. Она дома. Она моя дочь. Мне нужно ее спасти.

— А мне она не дочь.

Он стоит передо мной, и вдруг я вижу его в истинном свете. Он не злодей, не насильник, а просто испуганный слабый мужчина, который любит самого себя больше всего на свете. Больше, чем меня. Я не могу упрекать его — согбенного, склонившегося и все же уверенного в своей непростительной вине. И не могу ненавидеть его за то, что он не собирается идти за мной на верную смерть, спускаться в самый ад. После всех красивых слов, после обещаний и признаний — цена его любви оказывается всего лишь вот такой. И он не может ничего с этим поделать.

Я опускаю глаза, он вытягивает руку и просительно смотрит на меня:

— Анна, пойдем, нам надо повернуть назад.

— Нет, — говорю я, садясь на мотоцикл. — Я назад не поверну.

И уезжаю.

Triumph Bonneville

Никогда не водила мотоцикл, но видела, как это делает Тоумас. Мотоцикл так быстро срывается с места, что в какой-то момент мне кажется, он встанет на заднее колесо и сбросит меня с седла, но мне удается справиться с управлением, и я мчу дальше, сквозь заграждения и сугробы пепла.

Тоумас бежит за мной, что-то крича — мой речистый, красиво сложенный возлюбленный со смеющимися глазами, — а потом пропадает в пыли, и у меня для него ничего не остается, кроме разочарования и этих проклятых слез, наполняющих мои защитные очки и респиратор, — словно сейчас еще важно, что мое сердце разбито, что любовь, которая захватила мою жизнь, изменила меня и открыла в моей душе все эти новые помещения, оказалась просто пшиком, рассыпалась в прах и развеялась по ветру при первом же испытании. Сейчас у меня другие заботы.

Я напрягаю мотор, гоню вперед и плачу; еду по этой знакомой дороге, по которой раньше ездила тысячу раз, мимо тихих жилых улиц, многоквартирных домов и магазинов, церквей, школ и парковок, только сейчас все это превратилось в полые, пустые, брошенные, бесполезные декорации: жизнь из мира ушла. Ничего не осталось: только неистовство земли и моя маленькая невменяемая поездка в эпицентр шторма, в смерть, в зловещие отблески огня на западе.

Чем дальше вверх по склону, тем труднее становится ехать, сугробы пепла становятся гуще, шлак грубее, он пристает к шинам, забивается под крылья, мотор все больше надрывается.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, двигайся дальше, — канючу я, стиснув зубы, — хоть еще немножко, хотя бы до следующего перекрестка.

Но все напрасно. Звук мотора напоминает мне астматические вздохи Салки, а потом он глохнет, его шум затихает.

— Вот зараза! — я отбрасываю мотоцикл и начинаю пробираться вверх по улице против пеплопада.

У меня в груди копится отчаяние, я так ужасно долго преодолеваю это расстояние через эти черные сугробы, как же мне удастся вовремя успеть к себе домой? Спецодежда мешает идти, я ковыляю вперед, как отчаявшийся императорский пингвин в антарктическом метельном аду, пытаюсь сосредоточиться на том, как переставляю сперва одну ногу, потом другую, пробираюсь вперед сквозь хлещущий в лицо пепел. Его частицы стали грубее, они все тяжелее ударяются о шлем, это ослабляет меня, отнимает силы.

Удар пятисантиметровым лапилли не опасен для жизни, бубнит голос у меня в голове, но продолжительные удары могут повредить. Удар пятисантиметрового обломка скалы, летящего со скоростью сто километров в час, может оказаться смертельным. Один смертельный случай от удара куском тефры известен во время извержения Геклы в 1510 году…

У меня в голове жужжит монотонная лекция, дым вокруг становится все чернее, грохот извержения все громче. Я оглохла, ошалела, напрягаю все силы, чтобы не потерять направление, мне кажется — шум окружает меня со всех сторон: сверху, сбоку, сзади. Он похож на шум мотора.

— Анна!

Я оборачиваюсь — медленно-медленно, как растение к свету, — и не верю своим глазам: Тоумас пришел! В первый миг думаю, это галлюцинация, рассудок покинул меня, — но это он, настоящий, на огромном полицейском мотоцикле. Он снимает шлем и по-мальчишески ухмыляется: очень доволен, что преподнес мне такой сюрприз.

Мне хочется подбежать к нему, прижать к себе, поцеловать тысячу раз и поблагодарить, сказать ему: пусть, мол, мир рушится, если он будет рядом, если я буду не одна, а с ним, тогда мне все по плечу. Но ничего не говорю, не двигаясь с места, словно приросла, и смотрю на него.

Тоумас слезает с мотоцикла, заслоняет глаза рукой от пепла, пытается заглянуть мне в лицо, становится неуверенным.

— Прости, — произносит он. — Прости меня, что струсил. Я предал тебя. Мне показалось, что тут все безнадежно. А потом посмотрел тебе вслед и понял, что не могу отпустить тебя одну, что мне нужно тебе помочь. Никогда бы себе не простил, уйди ты одна, зная, что я тебя предал. По-моему, сотрудница полиции это поняла. Она в конце концов дала мне свой мотоцикл, сказала, что это нарушение всех правил, но отпускать тебя одну — это безответственно. И… я приехал. Я пойду с тобой.

Он усмехается, держится молодцом, но напуган, смертельно. Вулканический шлак падает ему на волосы — его красивые темные волосы; отсвет земных огней подсвечивает западный край неба и отражается в его глазах, и я решаюсь. Подхожу к нему, делаю пять решительных шагов и толкаю его, и он падает на спину в пепел.

— Анна, я по недомыслию совершил ужасную ошибку, — говорит он, сидя на земле. — Ты можешь простить меня?

— Уходи! — кричу я. — Проваливай! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Но я же попросил прощения! Любимая, я так жалею о том, что сказал насчет Салки, что мне она не дочь. Это было некрасиво, глупо, непростительно, я сам понимаю. Но я приехал помогать тебе, черт возьми! Я тебя люблю!

— Уходи, — повторяю я. — Ты мне тут не нужен. Я справлюсь одна. Я тебя не люблю.

При этом он вздрагивает, словно я его ударила.

— Не любишь? Ты что, тронулась? Да ты шлем хотя бы сними, мне хочется тебе в лицо взглянуть!

Но я этого не делаю, а берусь за руль мотоцикла, с трудом поднимаю ногу и сажусь на него. Тоумас с трудом встает и берет меня за руку:

— Анна, пожалуйста, не оставляй меня здесь одного! Что я делать буду?

— Уходи, — повторяю я. — Возвращайся. Я не хочу, чтобы ты был со мной.

Голос у меня настойчивый, он не видит моего лица сквозь щиток шлема. Я завожу мотоцикл и уезжаю, продолжаю путь вверх по склону, в черноту. В зеркало заднего вида замечаю, что он бежит за мной, а затем останавливается и смотрит мне вслед. Мой любовник, мой милый красивый возлюбленный скрывается в пыли, меня сотрясают рыдания, слезы текут по щекам, но так оно и должно быть.

Он сильный, он доберется обратно.

Он это переживет. Он, и Эрн, и Кристинн. Утешаюсь этой мыслью.

Мотоцикл с трудом взбирается на вершину холма, я смотрю на руины, когда-то бывшие моим районом. Озеро вот-вот исчезнет, испарится, вокруг трещины начал образовываться кратер — края черные, раскаленные докрасна. Острые желтые языки магмы поднимаются на сотню метров в воздух, от них валит густое облако газа. Трещина протянулась из горящего леса до мертвого, черного озерного дна вдоль всего квартала. Ближайшие к озеру дома засыпает пепел, некоторые из них уже горят под метелью из раскаленных частиц шлака, которыми плюется алая пасть.

Датчик газа у меня в кармане издает продолжительный вой, словно полярная гагарка, когда-то жившая на этом озере. Я выключаю его, вынимаю противопожарное покрывало и оборачиваю вокруг головы, чтобы защитить шлем, ударяю по газам и мчусь к озеру, к черной кочке — моему дому. А после этого — только мгла и огонь, и ужас, но я не сдаюсь, а устремляюсь в черноту, к огневому сердцу, которое стучит и пылает и насылает на мир разрушение.

«Мы остались вдвоем: я и она», — думаю я.

Я иду.

Павана

Она спряталась в глубине моего платяного шкафа. Сидит там, съежившись, среди старых выходных туфель, прислонившись головой к старой кофте. Она мягкая; может, чувствовала мой запах. Или ощущала, будто я рядом; может, ей казалось, что она не одна.

Крепко прижимает к груди своих зверюшек — дегу. Они окоченели, но ее тело еще мягкое и легкое, когда я поднимаю ее; голова повисает, словно она спит. Я кладу ее на пол, снимаю противогаз и пытаюсь вдохнуть в нее жизнь, запрокидываю ей голову, открываю ей рот и дую — раз, два, три, четыре, но мое дыхание переходит в рыдания: она остыла, она такая холодная, на ее открытые глаза падает пепел, зрачки расширены и окоченели, перестали видеть. Углекислый газ убивает исподтишка, беззвучно ползет по ложбинам и низинам, отгоняет от своих жертв кислород и мягко усыпляет их.

Мои слезы смачивают ее мягкие темные волосы, я баюкаю ее, как когда она была маленькой, оплакиваю мое солнышко, мою маленькую девочку. Плач переходит в колыбельную, я выдыхаю ее ей в затылок; слова песенки давно забыты, но эта мелодия ее успокаивала, снимала приступы астмы, унимала плач.

И хотя жизнь и покинула маленькое тельце у меня на руках, хотя мое сердце разбито, а свет в мире померк, в груди пробуждается странное умиротворение. Я разглядываю ее миниатюрное личико и целую светлый лобик, плачу от горя, но также и от благодарности: ведь мне посчастливилось любить ее. Ее и ее брата, их отца и Тоумаса, моего отца и мою несчастную исстрадавшуюся мать. Я любила, меня любили, мне была дарована жизнь, которую я прожила — и так она завершается.

Я осторожно кладу ее на кровать, разуваюсь и аккуратно ставлю свою обувь у кровати, засунув шнурки внутрь, а потом ложусь радом с ней, укрываю нас обеих одеялом. Сворачиваюсь вокруг нее клубочком, словно хищник вокруг своего детеныша, держу худенькое тельце и тихонько напеваю ей на ухо; слова постепенно всплывают в памяти, прежде чем потонуть в реве извержения:

Спит цветочек

в чистом поле,

мышка под мохом,

чайка на море,

листик в кроне,

лучик в небе,

олешек в стаде,

в глубинах рыбки.

Спи, я люблю тебя.

Пепел падает в разбитое окно, засыпая нас мягким черным сугробом.

Ущерб

64°05´08´´ с. ш.

21°45´34´´ з. д.

Так называется вулкан на границе Рейкьявика и Коупавогюра более 260 м вышиной, на месте бывшего озера Эдлидаватн, неглубокого озера на опушке леса Хейдмёрк (см. Скоугархрёйн[34]). Вулкан Ущерб возник на первом году Крисувикского извержения, когда оно разрушило большую часть высокогорных районов столичного региона (см. Боргарбрюни[35]). 87 человек погибли, и около трехсот получили телесные повреждения при открытии вулканических трещин в Крисувике, озерах Клейварватн и Эдлидаватн. Большинство погибших скончалось из-за удушения газом.

Все цитаты в книге, кроме особо оговоренных, — из книги «Природные катаклизмы в Исландии. Извержения и землетрясения», выпущенной издательством Университета Исландии в 2013 г.

Стихотворные строки — из поэмы Ханнеса Сигфуссона «Страстная неделя».

Стихотворение принадлежит Йоуханнесу ур Кётлуму.

Цитата — из «Саги о крещении Исландии».

Стихотворные строки — из «Cinerario» Бланки Андреу (перевод на исландский Гвюдберга Бергссона).

Строки — из «Огненной могилы» Эйнара Бенедихтссона.

Колыбельная — из «Реквиема» Йоуна Лейфса.

Примечания

1

Наиболее старые районы Рейкьявика (в том числе административный и культурный центр города, университет) расположены на мысу; исландская столица росла от моря в глубь острова, в горы и на лавовые поля, поэтому новые окраинные районы Рейкьявика и его городов-сателлитов — горные районы. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Центральное телевидении Исландии (RÚV, Ríkisútvarp).

3

Крупнейшая и старейшая в Исландии газета.

4

Хусфелльская гарь.

5

Город-спутник Рейкьявика.

6

Высокая гарь.

7

Гарь.

8

Несожженный холм.

9

Обретение Исландией независимости от Королевства Дания произошло в 1944 г.

10

«Скафтаурские огни» (Skaftáreldar) — длительное крупное извержение вулкана Лауки (июнь 1783 — февраль 1784), повлекшее за собой масштабное загрязнение воздуха пеплом и газами во всей Европе, падеж скота и голод в Исландии (так называемые «Бедствия в тумане», исл. Móðuharðindinn), во время которого погибло более 20 % тогдашнего населения страны.

11

Второй по величине город Исландии, «столица» северной части страны.

12

Город на востоке Исландии.

13

Населенные пункты на юго-западной оконечности Исландии.

14

В оригинале романа это четверостишие дано в переводе на исландский язык, принадлежащем автору и Ауслёйг Агнарсдоттир, но подписанном именем Гудрун Ольги Йафетсдоттир — матери героини.

15

Гекла ждет вас (нем.).

16

Церковь, связанная с именем и деятельностью Халльгрима Пьетурссона (1614–1674) — известного исландского поэта и священнослужителя.

17

Улица в Рейкьявике, на которой расположен ряд корпусов Университета Исландии.

18

Что за бред творится в этой стране? (итал.).

19

Клейны — сорт выпечки, который обычно подают в Исландии к кофе: сдоба продолговатой формы, рецептом приготовления и вкусом напоминающая пончики.

20

Отрывок из песни на стихи исландского поэта Йоуханнеса ур Кётлума (1899–1972). Этот поэт придерживался социалистических взглядов, поэтому его стихи и звучат на похоронах героини, симпатизировавшей Советскому Союзу.

21

Общество исландско-российской (изначально — исландско-советской) дружбы (MÍR — Menningartengsl Íslands og Rússlands).

22

«Сага о крещении Исландии», глава 12.

23

Город-спутник Рейкьявика. Хамраборг — название улицы в нем.

24

Гудбергур Бергссон (р. 1932) — исландский поэт и прозаик, известный также своими многочисленными переводами с испанского языка.

25

Район на северо-востоке Рейкьявика.

26

В богом забытом месте (англ.).

27

Аскья — название корпуса Университета Исландии, в котором размещается геологический факультет.

28

Анна родила Марию, Мария — Христа (лат.).

29

«На севере огонь» (Eldur er í norðri, 1982) — сборник научных статей, приуроченный к семидесятилетнему юбилею исландского теолога Сигурда Тоураринссона.

30

Следуйте за мной! (англ.).

31

Не останавливайтесь, от этого зависят наши жизни! (англ.).

32

Пожалуйста, не сдавайтесь, мы не должны останавливаться! (англ.).

33

Гротта — небольшой островок у края мыса Сельтьяднарнес к западу от Рейкьявика; служит местом прогулок для жителей исландской столицы, известен маяком; также на острове гнездятся морские птицы, и в период гнездования это место закрыто для посещений.

34

Буквально «Лесная лава».

35

Буквально «Городская гарь».

Content

Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир
Вулканы, любовь и прочие бедствия

Основные действующие лица

Хребет Рейкьянес

Павана на смерть инфанты (Полугодом ранее)

У нас под ногами бьется огневое сердце

Пояснительная статья I Гекла 1947

Мы живем на действующем вулкане

Нет никакого «мироздания»

Булгаков в духовке

Кому во время извержения нужен дизайнер интерьера?

Пояснительная статья II Корона солнца

Хемингуэй в фонарном помещении маяка

Фаградальсфьядль

Извержения — это скучно

Пояснительная статья III Ты так плакала, а я помог тебе проблеваться

Ma che cazzo sta succedendo in questo paese?

Сотворение мира или его гибель

У подъема магмы отрицательная рыночная стоимость

Пояснительная статья IV Властная и дерзкая мечта

Крепдешин

Пояснительная статья V Геологическое недоразумение

Нет ничего прекраснее красивой женщины, которая молчит

Дверь была открыта

Починка трещин снизу

Негрони

Европейский исследовательский совет

Хамраборг

Пояснительная статья VI Баурдарбунга

Эстетика: плагиоклаз, магнетит

Могут ли влюбляться аморальные люди?

Курица в духовке, конец света

Дамасский шелк в 600 нитей

Любить — значит жить в постоянном страхе

Пояснительная статья VII Крабла, 1975–1984

…А еще всегда есть вероятность перехода на черный уровень

Крисувик

Идеальное извержение для туристов и «ничёсе»

Пояснительная статья VIII Рейкьявикский долерит

C8H11NO3

Любовь хуже смерти

Идет дождь, и сердце моего мужа разбивается

Пояснительная статья IX Лебеди прилетают с юга

Фокальный механизм землетрясения

Усталость от войны — по-моему, это так называется

Пирокластический поток

Черный

Китайские колыбельные

Пояснительная статья X Гротта

«Надежда»

Пояснительная статья XI Катла 1311

Ее занесли в систему

Огонь с неба

Triumph Bonneville

Павана

Ущерб

Примечания