Зульфия Талыбова

ЮлиАнна

Пролог

– Вставай, свинья, Юльку через час кормить. – мать подошла к кровати и бесцеремонно стянула одеяло с Милены.

Наступило обычное утро шестого апреля 1999 года.

– Ишь, чего удумала! Девку месячную к себе в постель затащила!

Она обошла кровать и ещё сильнее запричитала:

– Ещё и сиську в рот засунула раньше времени!

Крохотная малышка едва заметно вздрогнула от громкого говора родной бабки, но мамины теплые руки тут же обхватили ее, защищая от криков.

– Она есть хотела, – тихо-тихо, виновато, будто оправдываясь, молвила Милена, – и заплакала… Как не пожалеть?

– Пусть бы орала! – повысила тон Анастасия Николаевна. – Лёгкие тренирует! Не хватало ещё одной соплячки в семье Соболевских! Ты еще и фамилию ей нашу дала – чуяла, что в тебя пошла? А мне таких как ты не надо, одной сыта по горло!

Милена медленно перевела взгляд с дочери на мать.

Высокая, с широкими покатыми плечами, положив руки на талию, та глядела с ненавистью и отвращением и напоминала гигантского коршуна с распахнутыми крыльями, приметившего жертву.

Милена инстинктивно прижала дочь еще теснее.

– Что вылупилась? – грубо спросила мать.

«И как она работает медсестрой? Хотя на работе она сама ангел. Только вот дома снимает крылья. Ей бы надзирательницей в лагеря», – думала Милена.

– Не будешь жить по правилам, вышвырну с соплячкой, и рука не дрогнет.

Анастасия Николаевна вышла из комнаты и громко хлопнула дверью. Малышка закричала. Пока Милена утешала ее, мать, уже одетая, в обуви, вновь зашла в спальню и, увидев плачущего младенца, заметно подобрела и даже едва улыбнулась: наверное, приятно быть причиной людской грусти и боли. За неимением собственных чувствований, можно всласть наесться чужими, а то, что ты сам их и регулируешь, делает тебя богом. Но в глазах Милены мать – сама сатана. Зачем же выгонять дочь с внучкой?! Пусть живут вечно – сдобный корм: пока не наестся, не отпустит.

– Я на смену, папаша приедет к полудню, к этому времени бардак убери и пеленки выстирай.

Анастасия Николаевна вновь хлопнула дверью, ребенок закричал громче.

… Прошёл час. Юля уснула.

Милена осторожно встала с кровати. Она добралась до ванной, голова кружилась, кисти слегка подергивало – привычное состояние после очередных материнских гадостей. Милена достала из тумбочки старую бритву и вытащила лезвие. Давненько она не пользовалась им: пока ходила беременной, мамаша сдерживалась и не колотила уже взрослую дочь. Но Милену это, скорее не радовало, а ещё больше настораживало: насколько эпичным будет концерт, после такого антракта?! Сегодня утром, глядя на мать, Милена почувствовала, что плотину вскоре прорвёт. Ее и новорожденная внучка не остановит.

Руки у Милены стало сильнее скручивать. Лезвие чуть не выпало из пальцев. Паника нарастала. Она испугалась, что потеряет контроль над телом, из которого словно выкарабкивался демон. Уже и губы начало сводить.

Милена трясущейся рукой провела лезвием по многочисленным белым рубцам на внутренней поверхности предплечья. Кровь медленно закапала на плитку, она почувствовала облегчение, постепенно отпускала скованность.

Руки больше не скрючивает: тело вновь принадлежит ей. Она наспех перемотала рану бинтом, вытерла кровь с плитки туалетной бумагой и вернулась к дочери.

Тело успокоилось, но голова разболелась от мыслей.

А если мать вновь поднимет на нее руку? Хорошо, если Юля будет спать. А вдруг проснётся? Тогда Милена станет терпеть и не вымолвит ни слова. Как в детстве. Только зажмурится, свернётся калачиком и будет представлять, как ее болтает в штормящем море, и это волны такие тяжёлые, а не мамкины руки. Но ведь она уже не маленькая! Может сдачи дать? Такое уже было однажды: мать ещё больше озверела и губу ей разбила. Приходилось врать фельдшеру, что в дверной косяк врезалась. Точнее, за нее мать говорила, да так чётко, властно и громко, что даже медработник не усомнился в «истине». Даже если и усомнился, вряд ли бы осмелился перечить.

Поэтому безопаснее всего замереть, представлять море и молиться, чтобы оно быстрее успокоилось и сильно не бушевало.

Может, уйти? Но куда? С ребёнком?

Ах, как хорошо было жить вдали от жестокой матери! Целых семь лет! Милена за те безмятежные годы забыла про лезвие, да и рубцов не стеснялась. Но она попалась – покойный муж оказался копией матери. Хотя имелась весомая разница: он всегда просил прощение и осознавал, что причинял боль. Мать никогда так не делала. Милене этого качества оказалось достаточно, чтобы прожить с палачом несколько лет. Но он умер, а она осталась с Юлей в животе.

Пришлось вновь возвратиться к матери, приползти и попросить помощи. Шторм, на удивление, утих, но Милена не верила обманчивому затишью. И не зря.

С детства она наблюдала, как меняется настроение матери. После бури наступал штиль, но чем больше он длился, тем сильнее потом штормило. Поэтому Милена с ужасом ждала цунами.

Тревога передалась дочери: сон ее был поверхностным, она вздрагивала, хныкала и часто просыпалась.

Руки вновь стало сковывать. Паника нарастала с каждой секундой. Милена встала с кровати и стала ходить из угла в угол. Она часто дышала, будто запыхалась от бега.

– Сейчас ее нет, ее нет, ты одна, все хорошо. Зачем бояться впрок? – утешала она себя.

Дочка проснулась и громко кричала. Милена запаниковала ещё сильнее.

Она раскрыла все тумбочки, шкафы, споткнулась о гладильную доску и разбросала мятые пеленки. Усевшись на куче детского белья, она судорожно вспоминала, где аптечка. Опрометью кинулась на кухню, встала на стул у холодильника, потянулась за коробкой. Не глядя на название препаратов, Милена схватила первую попавшуюся баночку и тряхнула. По звуку она предположила, что, скорее всего, больше половины таблеток выпито. С баночкой спустилась со стула. Руку так сводило, что она еле-еле ее удерживала. Милена уже хотела было возвращаться к дочери, но взгляд ее скользнул по буфету – там за стеклянной дверцей красовался сервиз, в котором не хватало одной чашки. Она стояла на столе, доверху наполненная спиртовой настойкой – смесь валерианы, пустырника, мяты, – Милена поморщилась, скорее всего, валокордина. Отец иногда принимал после ссор с матерью. Забавно, что он именно в этой кружке с обломанной ручкой смешивал настойку. В одной из драк Анастасия Николаевна запустила ее прямо в мужа, пожелав разбить ему голову, но он успел наклониться, голова осталась цела. Кружка ударила о стену и лишилась ручки. Выпустив пар, Анастасия Николаевна решила ее оставить в качестве пиалы.

Милена нервно хохотнула. Лет десять назад это было, а словно вчера.

Держа в одной руке баночку с таблетками, в другой – чашку с настойкой, она медленно добралась до своей комнаты. Дочка, почувствовав материнское присутствие, немного успокоилась.

Милена высыпала в ладонь таблетки и начала пересчитывать маленькие желтые кругляшки.

Двадцать семь штук. И ей двадцать семь лет! Одна таблетка на один год жизни, и одна таблетка убьет один год жизни. Но, наверное, двадцати семи таблеток недостаточно, чтобы убить себя? Она и не хочет смерти, она хочет успокоиться. Раньше она частенько выпивала за раз несколько успокоительных пилюль, лишь бы тело не трясло. Со спиртовой настойкой дело пойдет быстрее. Милена покрутила головой, прогоняя навязчивые мысли: она ведь кормящая мама! И что? Какое это имеет значение прямо сейчас? Уже губы начинало сводить…

Милена высыпала таблетки в баночку и поглядела на дочь. Та уже не плакала, но и не спала, а мутным взглядом глядела на мать, будто понимала, что та хочет сделать.

Милена прижала баночку с двадцатью семью таблетками к груди. В этой баночке находилась вся ее жизнь – годы, месяцы и дни, наполненные ором мамаши. С каждым годом Милена становилась слабее и слабее, а голос мамаши все громче и громче. Вот прямо сейчас Анастасия Николаевна возникла в ее голове и начала выкрикивать всякие гадости и мерзкие словечки.

Как ее остановить, как ее заткнуть? А если выпить все таблетки за один раз? Прожить двадцать семь лет за секунду! Зачем слабеть с каждым годом, приближаясь к смерти, если можно решить все разом?! К тому же, в баночке неслучайно оказалось двадцать семь таблеток! Значит, это конец? Если съесть все сразу, голос матери в ее голове замолчит? Думать времени нет – тело уже трясет, терять нечего!

Милена высыпала таблетки в трясущуюся ладонь и живо проглотила, запивая настойкой. Она осушила чашку. Рот обожгло от спирта, даже немного затошнило, но вскоре отпустило. Милена глядела на прикроватную тумбочку, на школьную фотографию с последнего звонка. Она тогда была грустной, стояла чуть не плача, опустив голову, так не хотела прощаться с детством…

– Девочка моя, приглядись внимательно к этой фотографии, – тихо говорила она дочке. – Ты увидишь на ней выпускницу, которая немного грустит: прощается с детством. Но истина глубже, она внутри. И она уродлива и страшна, но ты должна узнать её, чтобы закрылся, наконец, этот бесконечный театр. Знаешь, я уверена, пока живёт главная актриса, он никогда не закроется. Ты беги из него в подлинный мир, где люди настоящие, а не показные актеры, что жаждут власти и внимания.

Она взяла дочь и, прижимая к груди, улеглась на старый письменный стол у окна. Юля тихо-тихо расплакалась.

– Ты оставляешь свою дочь на растерзание этой дикой собаке… сама-то в царство забвения уплывёшь, а ей томиться на цепи…

Милена захмелела от настойки. Ее голос менялся: от тихого и кроткого до холодного и рассудительного.

Юля распеленалась и вытащила крохотные ручки.

– Чувствует, – бормотала рассудительная Милена. – Чувствует, что ты умираешь… прощается с ласковой, но безответственной матерью и плачет от горя утраты. Недолго она нежилась в твоей любви. Как прежде отныне не будет. Всего лишь месяц жизни, остальное – ад…

– Малышка моя, лучше бы тебе со мной, но я не настолько пала, – лепетала жертвенная Милена.

Юля плакала, а Милена лежала на спине и глядела в окно. Там голубое небо и облака. Интересно, каково это – лежать на них?

– Ишь, чего удумала, твое место не там, а внизу. Ты ещё в пузе дефектной была, дьявольским выродком! – материнские проклятия звучали в голове, не замолкая.

– Я только посплю немного и все! – кротко промолвила Милена.

Юля закричала громче и зашевелила ручками.

– Папа должен скоро прийти. Он меня разбудит…

Постепенно голос Милены стихал, тело становилось непривычно тяжёлым, неродным, словно пластилиновым.

– Ты сильная, моя девочка, – едва слышно прошептала кроткая Милена, гладя плачущую малышку по спинке. – Ей тебя не сломить. А я слабая, – голос ее содрогнулся от рыданий. Ей ещё хватало сил плакать: – Она изуродовала меня, а я не сумела защититься. И меня никто не защитил. Пусть найдется хотя бы один здравый человек в этом безумном мире, который скажет тебе, что она неправильно поступает с тобой. Что это не любовь, а издевательство.

– Это могла быть ты, дура! – злобным шепотом перебила рассудительная Милена.

– Я убита, сломана, растоптана. Ни на что не гожусь. Но ты не я, – внушала она дочери. – Ты другая. Я счастлива, что была твоей мамой, пусть и так недолго. Я люблю тебя…

Милена затихла.

Малышка на ее груди все плакала.

Отец опоздал на три часа.

1 глава

– Ее мамаша непутёвая таблеток наглоталась, а мне выродка своего оставила, – жаловалась Анастасия Николаевна.

– Насть, да тебе памятник при жизни ставить надо за такие заслуги! – тетя Лида сочувственно качала головой, размешивая сахар в чашке.

– Надо было в детдом сдать, ей богу! – причитала Анастасия Николаевна. – Я малявке об этом всегда напоминаю. И пусть ей шесть – все понимает. Припугнешь немного, она ныть перестаёт. Ненавижу нытье! Ей ещё повезло: мамку ее непутевую я жёстче держала, а сейчас сердце слабое. Старею, уже не могу в полную силу воспитывать.

– Учи сына, когда поперек лавки лежит, а когда вдоль вытянется – трудно будет, – мудро молвила тетя Лида, прихлебывая чай.

– Вот-вот, дочка-то вытянулась раньше времени. Надо было колотить больше, глядишь, не оставила бы мне чадушко свое ненаглядное. Так она дефектная родилась, леворукая! Представляешь?

– Вроде нормально это, или нет? – переспросила тетя Лида. – Да и не дефект это вовсе! Или на подготовке, чего скажут? Проблемы в школе начнутся?

– Да мне все равно, чего они там в школе говорят! – Анастасия Николаевна постепенно вскипала. – Буду я спрашивать ещё! Как по мне, ребенок правой рукой писать должен! Я этот дефект исправлю! Девка пластилиновая, послушная, я из нее вылеплю то, что мне надо!

– Как же ты ее исправлять-то будешь? – ахнула тетя Лида. – Авось, у нее в голове от этого что-нибудь случится?!

Анастасия Николаевна загоготала и заявила, давясь смехом:

– Хуже точно не станет! Ещё тупее, чем есть не будет!

Шестилетняя Юля сидела в зале и пыталась выводить палочки в тетрадке. Ручка то и дело выпадала из рук. Писать было неудобно до слёз. Рука, которой хотелось писать, была привязана полотенцем к туловищу, а та, которой нужно было писать, совсем не слушалась.

Из кухни доносился разговор бабушки и соседки – тети Лиды. Юля ненароком подслушивала.

– Так мало того, что леворукая, так ещё и до сих пор в кровати мочится!

– В шесть лет?! – ахнула тетя Лида и поперхнулась чаем.

– Представляешь! Позорище! Я ее ругаю, стыжу, а ей все равно! Даже из детсада, когда забирала, всем детям и воспитателям сказала, стыдила, мол, здоровая девка, а все в постели мочится, а ей хоть бы хны! Только ссыт больше! Ее уже и дети дразнили, а она ревёт только и мочится по-прежнему! Уже в школу первого сентября, вот я и подумала, пусть хоть правой рукой научится писать.

– Кошмар какой…

– И не говори! Но как ее детдом отдашь? Она же там вообще сгинет! А я присмотрю, исправлю, где надо. Пока силы есть.

Юля сжалась в комок, слушая бабушкину речь, и не шевелилась совсем. Бабуля разговаривала громко, иногда переходила на крик, пугая Юлю. Юля вспомнила, что бабушка вскоре проверит написанное, и страх перед наказанием придал ей сил. Кое-как она вычертила палочки…

Первого сентября Юля пошла в первый класс. Бабушка успокоилась относительно ее леворукости: внучку всё-таки удалось переучить.

К тому же в последние месяцы внучка просыпалась на сухой простыне, и резиновую пеленку можно было убрать насовсем. Но только Юля знала, почему она больше не писалась в постель.

Ещё задолго до того, как она пошла в первый класс, она посещала старшую детсадовскую группу. Анастасия Николаевна при детях стыдила внучку за то, что та мочится в постель. Воспитателя неохотно поддерживали жестокую бабулю и частенько просто игнорировали ее слова. Но дети все равно слышали и бесконечно дразнили Юлю. Она от этого, казалось, только сильнее тревожилась и нервничала, потому после каждого дневного часа в саду она лежала на мокрой простыне. Бывало, она просыпалась раньше всех, но притворялась, что спит и ждала, когда все дети проснутся и выйдут из спальни. Тогда она успеет спрятать мокрое белье. Однажды она запихала его в шкафчик для вещей – всегда находила разные совершенно не подходящие для этого места, лишь бы вновь не быть пристыженной и униженной. Но приходя в сад на следующий день, Юля замечала, что спрятанное белье исчезало. Конечно, оно обнаруживалось нянечками и извлекалось из шкафа, из-под кровати и других мест. Но никто не разговаривал с Юлей и не обсуждал эту странную ситуацию.

Однажды в детсад устроилась молодая воспитательница. Она не знала о Юлиной проблеме, а Юля видела в ней обычную равнодушную тетю. Только эта новенькая была гораздо моложе и красивее других. Глазастая, голубоглазая, светлые волосы всегда заплетала в длинную толстую косу. Юля заметила, какие красивые и белые у нее руки, и тут же вспоминала тяжёлые, грубые руки бабули с толстыми шершавыми пальцами. От новенькой пахло какой-то тёплой и нежной сладостью, а не жареными котлетами или супом, как от других тёток; она была сама ангел, спустившийся с небес, чтобы маленькая Юля узнала, что мир состоит не только из «бабуль».

Но через несколько дней Юля стала замечать, что новая воспитательница как-то странно на нее поглядывала, задерживала взгляд и наблюдала, как она играет. Юля же от этих взглядов становилась ещё более застенчивой и робкой. Она и так-то с детьми не дружила, всегда играла одна, а теперь ещё больше отдалилась. Хотя новая тетя смотрела на нее не со злобой, а с интересом и иногда даже с грустью.

Но Юля, привыкшая к вечно кричащей и недовольной бабушке, видела в воспитательнице такую же жестокую надзирательницу. И в очередной раз, когда дети после дневного часа спустились на улицу, не досчитались Юли. Воспитательница поднялась в детскую спальню.

Испуганная воспитанница судорожно снимала мокрую простынь с матраца. Сегодня она проснулась позже и потому не успела сделать это заранее.

Юля затряслась от ужаса: по ступенькам кто-то поднимался. Она запаниковала и не знала, как поступить. Быстро снять простынь или спрятаться? Главное, не замереть от страха: придётся вновь слушать крики, а это ещё невыносимее, чем, когда тебя стыдят. Поэтому Юля выбрала бросить все как есть и спрятаться. Удрать подальше за шкафчики она не успела, поэтому юркнула под кровать. Мокрая простынь свисала с матраса, как длиннющая скатерть со стола, поэтому Юлю не было заметно. Она успела соорудить себе домик, где жестокая бабка или красивая молодая воспитательница ее не обнаружат. Все они одинаковые! Все норовят поколотить, накричать или обвинить во всем.

Затаившись, Юля на корточках сидела под кроватью, обхватив колени руками. Послышались шаги на пороге.

В затуманенном страхом мозгу Юли мелькнула здравая мысль, что шаги лёгкие, это вовсе не жестокая бабуля, которая пришла, чтоб наказать за испорченное белье. Но ужас так захватил детское сердце, что Юля погрузилась в очень неприятное воспоминание недельной давности.

В тот злосчастное утро она опять проснулась на мокрой постели. Бабушка живо это обнаружила, вытянула толстый кожаный ремень из брюк ничего не понявшего деда, который привычно разгадывал кроссворды, и набросилась на внучку.

Юля, заметив страшное оружие с тяжёлой железякой посередине, не замерла, как она это делала обычно. Дикий страх заполонил ее и велел бежать. Юля, молча, словно осиротевший обречённый ягненочек, бежала через весь дом в спальню бабули и дедули и остановилась в самом углу – возле печки. Бежать больше некуда. Юля повернулась на трясущихся ногах и увидела перед собой разъяренную огромную бабулю. Анастасия Николаевна никогда не славилась особой худобой, но последние несколько лет заметно раздобрела. С бешеным лицом, вытаращенными глазами и жутким оскалом она глядела на внучку и сжимала ремень в руках. Волосы ее наполовину седые, наполовину русые торчали во все стороны, словно солома: бабуля недавно проснулась и ещё не умывалась и не расчесывалась.

– Сейчас ты у меня получишь, дрянь такая! Больше никогда не обоссышься!

Юля не нашла другого выхода спастись, как расплакаться в голос. Впервые за короткую жизнь она закричала раньше бабули. Она не звала на помощь деда: бесполезно. Она просто громко судорожно рыдала, слезами избавляясь от накопленной боли. Юля почувствовала, как по ногам побежало тепло. Казалось, все тело от низа живота до пяток стало жарким. Она не описалась, нет. Всегда, когда она замирала в подобных случаях, в ней застревала та сила, которую она могла применить в ответ на жестокость. Так и происходит с человеком или животным, на которого нападают. Он защищается: бьёт в ответ или убегает. Но ребёнок не умеет драться, он чаще всего просто замирает, а эта невыраженная сила остаётся внутри тела.

Хотя бабулю, видимо, ещё больше раздраконило поведение внучки, но и обескуражило: отчего это малявка взбунтовалась? Осиротевший ягненочек решил выживать. Вынырнув из воспоминания, она увидела, как к кровати подошли чьи-то ноги, и в истерике закричала, как тогда:

– Нет! Нет! Не надо! Не надо! – Юля словно загнанный дикий зверёк выбежала из-под кровати и на четвереньках, не успев даже подняться на ноги, метнулась за шкафчики. В ее воображении, к ней тяжёлыми шагами неслась разъярённая бабуля с ремнём.

Юля тряслась всем телом, истерично кричала и молила не бить ее.

Постукивание каблуков участилось, и ошарашенная воспитательница осторожно предстала перед перепуганной девочкой. Юля сжала кулачки и, казалось, была готова вжаться в стену или даже карабкаться по ней, но увидев перед собой молодую красивую тетю вместо страшной бабки-ведьмы с ремнём, она решила остаться на месте. Воспитательница с тревогой и жалостью глядела на нее и плакала:

– Юленька, я не буду тебя бить, зайка… – тихо говорила она.

– Совсем-совсем не будете? – надрывающимся голоском спрашивала воспитанница.

– Совсем-совсем! Деток бить нельзя, никого бить нельзя!

Осиротевший ягненочек почувствовал, что нашёл, если не маму, то уж точно безопасную тетю. Юля осторожно выбралась из угла и упала в объятия воспитательницы. Она была настоящей феей по сравнению с бабкой-ведьмой! Фея-воспитательница гладила ее по голове, утешала и сама плакала.

Через несколько дней фея-воспитательница подарила Юле игрушку – маленькую мягкую подушку в форме радуги. У нее внутри находился мелкий-мелкий песочек, поэтому подушку было очень приятно тискать и прижимать к груди. Юля спала в обнимку с этой подушкой и, о чудо, перестала писаться! С воспитательницей она поделилась, что представляла, как спит с маленьким единорожком на радуге, и все страхи тут же улетучиваются. Воспитательница специально заколдовала подушку-радугу, чтобы она защищала Юлю от злой бабки-ведьмы. И волшебство действовало.

Вскоре почему-то Анастасия Николаевна решила забрать внучку с детсада, причем задолго до выпускного. Оказывается, фея-воспитательница решила поговорить с бабушкой Юли, но, естественно, потерпела поражение: она «малолетняя дура, которая понятия не имеет, как детей воспитывать, и кто ее вообще в сад устроил работать?!». Все это она высказывала дома, точнее, привычно орала. Воспитательнице же она продемонстрировала удивление и, чуть ли ни инфаркт миокарда. Схватилась за грудь, требуя принести воды, стала рыться в сумке в поисках несуществующих таблеток от высокого давления, а под конец вообще разрыдалась! Сетовала на жестокую судьбу, вспомнила раннюю смерть дочери и поделилась, как ей тяжело воспитывать внучку. Но она ее любит до беспамятства и никогда не обидит. Выпив воды, заявила, что Юля просто так шутит, в семье ее обожают, холят, лелеют, а дедуля вообще души не чает.

Кряхтя и причитая, она взяла под руку внучку, и больше в садике их никогда не видели…

Но волшебство воспитательницы действовало и за пределами детского сада. Подушку Юля забрала с собой, даже Анастасия Николаевна не возражала. Не до этого было. Она решила, что больше Юля в сад ходить не будет. Сразу на подготовку пойдет. Давно пора.

Засыпая, Юля обнимала «радугу» и представляла теплую мамину грудь, которую и не помнила вовсе. Она перестала писаться, но часто просыпалась теперь уже на мокрой подушке – часто плакала во сне. И вообще к этой подушке она вскоре стала испытывать странные чувства, словно к живому существу. Ночью она ее обнимала, горячо любила и не отпускала. Ночью подушка была особенно теплой, нежной и нужной, ведь так страшно засыпать одной и в темноте. Но к утру страхи притуплялись, и, проснувшись, Юля чувствовала к подушке злость. Она и любила ее, и хотела придушить! Что и делала, пока никто не видит: стучала в нее кулаками, скручивала. Хотя, конечно, не могла понять, зачем делала это. Утром подушка лишалась волшебства и переставала быть вместилищем Юлиных слёз. Она в воображении девочки словно бросала ее на растерзание бабке-ведьме. Юля сама не понимала, к кому точно она испытывала такие противоречивые чувства, уж точно не к подушке…

Став первоклашкой, на уроках Юля обнаружила, что, оказывается, могла писать обеими руками! Правда, у нее получалось как-то странно, не в ту сторону. Она сама не понимала, что писала и не знала, как это читать: открыла в себе забавную способность, но что с ней делать и как пользоваться не знала. Бабушке она не призналась: опасно. Но Анастасия Николаевна случайно заметила-таки исписанный странным почерком лист бумаги. Ничего не поняв, она разорвала его на кусочки и высыпала на голову Юли.

– На меня смотри! – гаркнула бабушка.

Юля медленно подняла голову. В глазах бабули читалось отвращение. Юля почувствовала себя никчемной, «дефектной», так ее регулярно называла бабуля, одновременно вспоминая недобрым словом и покойную маму.

– Это омерзительно! Ты мне противна! Ещё раз так напишешь, выпорю! Поняла?

Юля кивнула.

Но выполнять приказ бабули и не думала, точнее, продолжала писать, но аккуратно, чтобы ведьма не заметила. Анастасию Николаеву хватил бы удар, если внучка вдруг стала бы писать левой рукой. Ведь ей так удалось выдрессировать Юлю писать правой, что у той был самый красивый почерк в классе! Ни одной правше это было не под силу. На каждой странице в Юлиных тетрадках красовались яркие красные звездочки: «отлично» от восхищенной учительницы. Анастасия Николаевна не перенесла, если бы «космос» на страницах внучкиных тетрадок потух.

Но Юлю забавляло, что она обнаружила в себе то, чего не было у других, к тому же тайно могла все равно писать, как ей вздумается! Конечно, в школьных тетрадках она так не осмеливалась писать, но у нее была другая, где она могла тренироваться. А однажды Юля всё-таки поняла, как прочитать то, что ею было написано —наоборот.

Когда Анастасия Николаевна была на дежурстве, Юля могла немного отдыхать от постоянного контроля. Именно в такой день она и познакомилась с Аней.

Левой рукой Юля написала одну строчку и решила кое-что проверить. Тихонько прошла в туалет, поглядела в зеркало и увидела свое отражение – робкую девочку с прямыми волосами каштанового цвета и зелено-карими глазами. Сейчас без дневного света они казались темнее. Юля подняла записку со словами и перевернула их к зеркалу и слегка вскрикнула от неожиданности: буквы стали понятны!

– Меня зовут Аня, – прочитала она.

Слова подействовали словно заклинание: тут же облик девочки стал меняться: волосы стремительно завились и укоротились, теперь они доходили до груди, а глаза из зелено-карих превратились в ярко-зеленые!

Юля смотрела в зеркало и не узнавала саму себя. Это была она, но вроде, как и не она. Аня из зеркала взяла власть над ее телом! Наверное, у нее не было бабули, которая издевалась над ней. Ведь Аня выглядела уверенной и смелой.

Юля была счастлива, что обнаружила в зеркале свое новое отражение! Эта девочка была свободна. Теперь у Юли есть тайная подруга!

– Как же ты живёшь в зеркале? – тихонько спрашивала Юля. – Кто тебя туда засунул?

– Наша бабушка! – безрадостно отвечала Аня.

– Выходит ты пленница зеркала? – удручённо спросила Юля.

– Наверное, но мне здесь хорошо!

– Да, я тебе завидую! Я тоже хочу жить в зеркале, ведь там нет бабушки! А как она тебя туда засунула?

– Когда сломала твою особенность. Твою леворукость.

– Извини, – грустно молвила Юля. – Я не могла ей противостоять, иначе она бы побила меня…

– Не волнуйся, я не обижаюсь.

– Так выходит, ты – это я настоящая?

– Да, так и есть! Во мне находится вся та сила, которую бабушка подавляет в тебе. То есть, вся ты. Когда бабуля дома, я сплю внутри тебя, но и постоянно расту и становлюсь сильнее.

– А ты добрая или злая? – спросила Юля.

– Я где-то посередине, но чем больше она будет издеваться над тобой, тем злее и сильнее я стану.

– Как так?! – не понимала Юля.

– Твои страхи питают меня. А пугает тебя только бабушка.

– Получается, ты – это я, которую бабушка не хочет знать…

– Да, она не любит тебя, а только постоянно лепит то, что ей выгодно. Она жаждет стереть твою сущность, то есть меня, но это невозможно. Спасибо, что освободила меня хоть на денёк, ведь завтра утром она вернётся. Ты, пожалуйста, разорви этот кусочек бумаги.

– Зачем? Что тогда станет?

– Тогда я усну, но ненадолго. Когда она вновь уйдет в больницу, ты позови меня, и я приду. Поболтаем, ведь нам так грустно в одиночестве!

Юля прислонилась к Ане щекой и закрыла глаза. Наконец-то ей есть с кем говорить.

2 глава

На протяжении нескольких лет Юля и Аня дружили. Они никогда не ссорились, пока однажды не вмешалась математика.

Юля заканчивала пятый класс. Училась на отлично, только вот математика не задалась. Приходилось подолгу сидеть над задачками под строгим руководством Анастасии Николаевны, которая сама не особо разбиралась в правилах. А вот соседка тетя Лида очень даже разбиралась.

В один тёплый майский день Юля, сгорбившись, сидела над тетрадкой и совсем не понимала, как решить задачу. Бабушка грузной тенью сидела рядом и не сводила с нее взгляд. Юля уже не понимала, отчего она так напугана и растеряна, то ли от пристального и тесного взгляда бабули, то ли от нерешённого домашнего задания. Анастасия Николаевна не знала, как решать задачу, и от этого стала злиться. Злость, как всегда, вылилось на самое безобидное существо, которое не может дать сдачи: на Юлю.

«Тупица! Безмозглая девка!» – вновь крики и подзатыльники посыпались на перепуганную Юлю. И плакать нельзя, будто ничего страшного и не происходит, лишь стойко переносить воспитательные приёмы бабушки.

Но как можно вообще что-то решать в такой обстановке?! Все свои силы Юля тратила на то, чтобы вытерпеть и не расплакаться, иначе побьют сильнее.

Под конец жестокого урока Анастасия Николаевна уже стала толкать внучку с такой ненавистью, словно хотела ее на пол бросить и ногами избить. Юля сгорбилась, сжалась в комок и еле-еле сдерживала слёзы, только в горле было так тесно, что голова кружилась от скудного дыхания. Бабуля устала орать и заметно успокоилась. Она вскочила с дивана, все так же негодующе вскрикивая, схватила тетрадку и отправилась к соседке за решением злосчастной задачки.

Прошло минут двадцать. Юля все сидела на диване и ждала. Постепенно она успокоилась и задышала медленно, глубоко, с удовольствием. Она наслаждалась дыханием. И в какой-то момент она заметила, как откуда-то из-под подбородка, должно быть из шеи, медленно-медленно выплыл белоснежный шар, размером с небольшой апельсин. Он мягко приземлился на ее ладонь. Юля вспомнила мультик о русалочке. Именно такой светящийся шар и выпорхнул из ее горла, когда ведьма лишила несчастную голоса. Только вот Юля не заключала сделок с ведьмами, с принцами знакомства не водила. Меж тем ее шар устремился прочь, Юля вскочила и побежала следом. Шар привел ее в ванную комнату, коснулся зеркала и ускользнул внутрь: Аня получила очередную порцию силы.

Громко хлопнула входная дверь, и Юля вздрогнула. Вернулась бабушка и бросила тетрадь ей в лицо:

– Иди к тете Лиде! – гаркнула она, не глядя на внучку. – Разбирай с ней решение!

Юля осторожно по стеночке добралась до двери, и выскользнула из дома.

Перепуганная, на негнущихся ногах, она добрела до калитки и остановилась, не зная, как быть. Но тетя Лида сама вышла. Юля поглядела на нее испуганно и жалко переминаясь с ноги на ногу, держа в мокрых ладонях мятую тетрадку. Соседка не стала звать ее в дом, а, поглядев ей в глаза, зачем-то сказала:

– Не расстраивайся, Юленька, все хорошо будет!

От неожиданности Юля расплакалась. Но не в голос, а сдавленно, удерживая рыдания в горле. Тетя Лида ещё что-то говорила, но Юля не слышала. Она развернулась и, от слез смутно видя перед собой дорогу, пошла домой.

Она тихонько вернулась и уселась за стол, стала переписывать решение в чистовик. Бабушка больше не трогала ее. А потом и вовсе ушла к тете Лиде пить чай и, наверное, жаловаться на жестокую судьбу.

Закончив, Юля собрала портфель. Пришёл дедушка из магазина, а Анастасия Николаевна все не возвращалась. Это и хорошо.

Юля закрылась в ванной комнате и пристально вгляделась в зеркало. Аня появилась сразу, хотя Юля и не писала слова вызова. Она уже стала сильной настолько, что могла выйти из зазеркалья. Но Юля боялась темного двойника. И сейчас обозленная Аня ходила туда-сюда и сжимала кулаки. Юля заметила, что даже зеркало колыхалось, и испугалась, как бы оно не разбилось!

– Ты помнишь, что тебе сказала фея, подарившая радугу?

– Кто? – не поняла Юля.

– Воспитательница в детском саду! Она подарила тебе подушку!

– Да, я помню.

– А помнишь для чего?

– Чтобы я не грустила… И не писалась…

– А помнишь, что она сказала?

Юля виновато опустила голову.

– Зачем ты меня спрашиваешь об этом? Мне и так стыдно, потому что я опять не защитилась. Но мне так страшно было! Я боюсь бабулю!

– Она сказала, что детей бить нельзя! – перебивая робкий голосок Юли, уверено молвила Аня. – И ты сейчас выпустишь меня.

– Зачем?! – Юля резко подняла голову и испуганно уставилась в отражение.

– Я скажу этой ведьме слова воспитательницы! И вообще всем расскажу! И в школе расскажу! И учителям, и директору, чтобы эту ведьму сожгли на костре!

– Нет! Нет! Ты не сделаешь этого! Она меня убьёт!

Юля уже хотела было выбежать из ванной.

– Ее сожгут на костре раньше! – Аня зловеще расхохоталась, припала к разделяющей их границе совсем близко и, сверкнув зелёными глазами, произнесла:

– Выпусти меня, Юленька.

Юля отпрянула от зеркала и глухо вскрикнула.

– Нет, нет, не стану! Я не ты, я не ты!

Она зажмурилась и стала хлопать себя по плечам. Ее руки дотронулись до волос, Юля в панике раскрыла глаза и заметила, как они медленно-медленно завивались, точь-в-точь как у Ани!

Юля закружилась по ванной, затопала ногами и затыкала уши, чтобы не слышать приказы тёмного двойника. В голове настойчиво звучал Анин голос:

– Выпусти меня! Выпусти меня!

Юля сильно жмурилась, лишь бы не видеть свое отражение. Но и с закрытыми глазами она видела образ тёмного двойника, только в воображении он был ещё страшнее: Аня совсем как настоящая ведьма стояла перед ней близко-близко, глаза ее уже горели красным, а кудрявые волосы обернулись клубком ядовитых змей!

Юля закричала, что есть силы, открыла глаза, левой рукой схватила стеклянную бутылку с жидким мылом и всей силы запустила в зеркало.

Теперь Юля увидела в нем лишь свои многочисленные испуганные отражения. Неужели она расщепилась на много десятков Юль?! И у каждой была в крови левая рука по самый локоть – она же разбила зеркало! Но потом все исчезло и стало черным: Юля потеряла сознание.

Вечером того же дня, бабушка и соседка сидели на кухне и разговаривали.

– Как я устала, Лида, ты не представляешь! – сетовала Анастасия Николаевна. Она разрыдалась, и, глядя на потолок, запричитала:

– Вроде и в семье сумасшедших не было, но что дочь, что внучка – обе с дефектом! И, главное, в кого уродились?!

– Настасья, а ты ее не показывала доктору? – сочувствовала соседка.

– С ума сошла?! – вспыхнула Анастасия Николаевна. – Одну полжизни по психушкам таскала, эту не стану! Позорище! Я не переживу, хватит с меня!

– А еcли она ещё что-нибудь с собой сделает? – осторожно спросила Лида.

– Не сделает! Я ее припугнула, если повторится подобное, сразу санитаров вызову.

– Так сказала же, что не станешь?! Что с дочкой, царствие небесное, намучилась?!

– С дочкой я амбулаторно ходила. До поликлиники и обратно. А Юльке сказала, что сразу в дурдом положу. Что проку? Одну лечила-лечила, и зачем? В двадцать семь на тот свет ушла, а мне дочурку – свою копию оставила. Так что я больше таких ошибок не совершу. Я Юльке, как сказала, что санитаров вызову, так по лицу ее и увидела, что она меня поняла. Я уверена, что подобного не случится.

– А как все случилось-то? – переспросила Лида. – Может, на нее задачка так подействовала? Она прямо грустная такая ко мне пришла.

– Да причем тут уроки?! – вспыхнула Анастасия Николаевна. – И раньше эта математика хлопот доставляла, ничего подобного не случалось!

– Честно говоря, я испугалась. Дед твой прибежал в панике, мол, Юлька вся в крови лежит, и ты убежала сразу! Расскажи толком, что она сделала?

– Зеркало разбила!

– А зачем?! – охнула Лида, хватаясь за грудь.

– Буду я ещё выяснять! Мало ли, какой бред она расскажет.

– Может, всё-таки врачу показать?

– Никаких врачей. Я ее так припугнула дурдомом, что ни один врач так быстро не вылечит!

Юля лежала в кровати и все не могла уснуть. Рука болела, да и бинт уж больно сильно был затянут. Ей удалось спрятать Аню далеко-далеко в глубины сознания, и теперь, чтобы ей появиться, придётся вновь писать зеркальным почерком. Так и случалось раньше, когда она была ещё слишком слаба, чтобы сразу появляться в отражении. Но пройдет еще немало времени, прежде чем левая рука заживёт, и ею можно будет безболезненно писать. Поэтому молчание между Юлей и Аней продлиться пару недель точно.

3 глава

Третьего марта 2015 года Юле исполнилось шестнадцать. Анастасия Николаевна по этому поводу устроила настоящий пир.

Куча родственников и ее друзей пришли на праздник.

Юля разглядывала праздничный стол, подарки, блюда. Взгляд упал на голубцы с бараниной – от которых ее всегда тошнило – и сразу захотелось уйти. Конечно, дело было не только в голубцах, от которых потом неприятно жирно во рту: даже в день рождения бабуля, зная, что она их не любит, наготовила целую кастрюлю!

Как она завидовала Ане из зазеркалья!

Сейчас Аня томилась в одиночестве, бедняжка. Может, выпустить ее на чуток? Но нет, уже и гости пришли, и бабуля велела не портить праздник, а улыбаться. Даже в свой день рождения Юля не могла что-то решать самостоятельно, например, улыбаться или грустить?

За столом гости говорили о какой-то девочке – отличнице, победительнице всех возможных олимпиад, и про внешность не забыли упомянуть:

– А волосы-то длинные! Переливаются как река!

– А цвет-то, какой! Цвет какой! – не переставая, верещал чей-то писклявый женский голос.

– Каштановый! Не знаешь, что ли?! – низким тихим басом ответил чей-то бесстрастный мужской.

– Да, знаю, знаю, но словно самой дорогой краской покрасили! Насть, признавайся, ты какой ей шампунь покупаешь?

Юля чувствовала себя голой. Хотя на ней были джинсы и жёлтая нарядная кофточка в обтяжку, которая жутко не нравилась Юле, и она ни за что бы ее не надела. Была бы воля – сожгла в печке!

– Юлька, ты чего загрустила? – спрашивала толстая тётка в платье с очень уж глубоким декольте.

– Да так ничего… – тихо произнесла Юля, опуская голову.

Ей все больше и больше казалось, что она совершенно случайно оказалась на чужом празднике. Бабушка не посчитала нужным спросить, как внучка желает отпраздновать день рождения, да и желает ли. А Юля боялась и заикнуться о своих маленьких мечтах. Например, не звать в дом все отделение гнойной хирургии. День медика празднуется в конце июня, а на дворе начало марта. Ее день рождения – просто повод, чтобы созвать коллег. Осознав это, Юля почувствовала отвращение. Тело ее будто парило в невесомости: она ничего не значила, поэтому бабка-ведьма в очередной раз использовала ее.

Никем не замеченная, она встала из-за стола и ушла в ванную.

В зеркале она видела свое жалкое отражение. Аня не появилась. Чтоб позвать ее, надо написать маркером на зеркале перевернутые буквы (она давно не использовала бумагу), но сегодня это невозможно: полон дом людей. А Аню она вызывала только в одиночестве, когда бабушка на дежурстве, а дедуля, равнодушный ко всему, и не догадывался о ее странной дружбе со своим тёмным двойником.

Юля глядела на свое отражение в жёлтой кофточке и чуть не плакала: ей не нравилось, как она сидела на ней. Все выбирала бабка-ведьма!

Тут дверь резко распахнулась, и вошла Анастасия Николаевна. Юля вздрогнула.

– Ты чего здесь стоишь с кислой рожей?! К гостям иди! Не позорь меня!

– Я хочу переодеться… – робко сказала Юля. – Мне не нравится, как сидит эта кофта…

– И как она, интересно, сидит?! – заметно повысила тон бабушка.

– Слишком облегает. Я стесняюсь…

Анастасия Николаевна шумно вздохнула, запричитала о том, как она устала от внучкиных «выкрутасов», как она ее «достала, одолела и житья спокойного не даёт», словно Юля попросила купить самолёт, а не изъявила желание переодеться!

Но это было не самым страшным. Ведьма наклонилась к ней, стала щипать за живот, поясницу, спину и бока и при этом, истошно повизгивая:

– Где облегает?! Где торчит?! Давай отрежем! Отрежем! Ножом отрежем!

Анастасия Николаевна будто впала в сумасшествие. Она стояла в странной позе, визжала, как поросёнок и все щипала и щипала внучку за живот.

Юля же привычно замерла, терпела нападки и чувствовала вину за то, что вывела бабулю.

Юля не помнила, сколько времени прошло после экзекуции, но вдруг бабушка резко выпрямилась и вышла. Из-за двери послышалось:

– Здравствуйте, гости, дорогие! Проходите, пожалуйста! – привычно любезничала бабуля.

Юля же стояла и не шевелилась. Потом она заметила, как у нее их груди вырвался шар света, направился к зеркалу, и оно поглотило его. Отражение в зеркале хитро подмигнуло ей.

… Уже поздно вечером, когда гости разошлись, а Юля убирала после них стол, тётя Лида сидела с бабушкой на кухне. Они привычно сплетничали. Юля даже не вслушивалась в их беседу, но тут тетя Лида спросила о ней, мол, на золотую медаль идёт, наверное, поступит в лучший вуз. На что Анастасия Николаевна ответила:

– Какой вуз?! Да все это только благодаря мне! А как она без меня в вузе-то учиться будет?! Замуж пойдет! Только на это мозгов и хватит!

Юля уронила грязную вилку на пол.

Интересно, как это бабуля выбирала перед кем похвастать ее заслугами, а перед кем унизить и обесценить? Перед коллегами, наверное, лучше возвыситься за её счёт, а перед давней подругой можно и опустить ниже плинтуса. От подруги ненависть к внучке утаить сложнее: видятся очень часто, а с коллегами можно и слукавить раз в год.

Юля уже улеглась в постель, но неожиданно вздрогнула.

– Лид, а твой сын не женился? – неожиданно спросила Анастасия Николаевна.

Она гремела посудой в раковине и из-за этого так громко разговаривала, что Юля, сама того не желая, стала невольной слушательницей. Нередко за закрытой дверью через тонкие стены панельного дома до нее долетали красноречивые унизительные словечки в адрес какого-нибудь бедолаги, будь то коллега по работе, давняя подруга, «муж-таракан» или «непутёвые девки – дочь и внучка».

– Пока нет… – задумчиво ответила тетя Лида. – А ты чего спрашиваешь?

– Да вот, внучка-то поступать хочет…

– Ты же говорила, что замуж пойдет? Не пойму я тебя, Настасья!

– Так-то оно так… – перекрикивая звон посуды, говорила Анастасия Николаевна. – Но вроде и поступать все же хочет. А как ее отпустить одну?

– Так все же учатся! – пожала плечами тетя Лида.

– Так университет в чужом городе, незнакомом. Она там не знает ничего! Вот я и хотела, чтобы она с колечком уехала! Мамаша ее нашла себе наркомана бесхребетного, а твой Русик парень хороший. Может, мы их сведём, а?

– Русика?! С Юлькой твоей?! Так я ведь совсем не против! Мне ведь Юленька так нравится, и Русик про нее частенько спрашивает, интересуется, как там ее учёба, куда поступать надумала, где жить будет! – лепетала соседка. – Только он ведь ее старше на двенадцать лет!

– Какая разница?! – фыркнула Анастасия Николаевна. – Да разве это помеха?! А не согласится Юлька, дома будет сидеть! И никакого университета!

– Ох, Насть, как хорошо бы было! Какая пара! Послушай, а если он не понравится ей? Не заставишь же! Это такое дело!

– Нет, твой Русик идеальный вариант. Да она от счастья, что приглянулась ему, рыдать будет! Кому она нужна была в этой жизни?! Мамке своей непутевой, которой настолько опротивело материнство, что уже на второй месяц таблеток наглоталась, или папаше-наркоману?! Так он и сдох как собака, когда Юльки еще в помине не было! Дед полжизни по морям ходил, только я и могла ее растить. И ты говоришь, что же делать, если ей не понравится твой Русик?! Да это смешно, если после все того, что я для нее сделала, она осмелится перечить! Да ей за всю жизнь не расплатиться за всю мою доброту!

Юля так и подскочила в кровати. Она сильно-сильно зажмурилась и закрыла ладонями уши.

– Заткнись, заткнись, заткнись! – шептала она.

Ее затошнило. Она вспомнила, что уже испытывала нечто подобное. Например, когда бабуля подходила к ее платяному шкафу, не стесняясь ее присутствия, открывала его и разглядывала ее одежду. Она доставала по одному платья, странно и жутковато улыбалась, словно дурочка, гладила по ткани. И так с каждым. Юля тогда ощущала дикое отвращение к бабушке. Глядя на ее довольную и даже блаженную рожу ей казалось, что бабуля, в самом деле, обернулась уродливой ведьмой, которая крадёт частички жизни у своей пленницы. Бабуля же после поглаживаний Юлиной одежды, зло бросала на нее взгляд и бесконечно нахваливала себя, мол, все внучке, все внучке, а сама в дырявых штанах ходит.

И вообще Юля не любила ходить с бабулей по улице: она действительно ужасно одевалась, да и выглядела для своего возраста совсем уж старухой. Но силы в ней было хоть отбавляй. Юля старалась идти поодаль, чтобы прохожие не думали, что они вместе. А Анастасия Николаевна всегда подчеркивала, что всю зарплату тратит на внучку и ее обучение. Бабуля отрастила седую гриву, чтобы все, наконец, увидели, каков результат бесполезных трат, сил и времени на «неблагодарную девку».

Отвращение! Вот, что чувствовала Юля, когда бабуля лапала ее платья, сегодня щипала за живот и пару минут назад сватала соседскому взрослому дядьке!

Ей казалось, что бабулины грубые пальцы до сих пор касаются ее кожи, а платья она теперь в жизни не наденет! В Юлином воображении она словно их изгадила, пометила.

Тошнота усилилась, Юля перевернулась на другой бок. Но дурнота не проходила. Вот мерзость! Как же избавиться от нее?! Подкатило к горлу, она вскочила и побежала в ванную. Сбросив пижаму, мигом забралась в ванну, включила горячую воду и стала тереть себя мочалкой. Юля уже сидела вся красная, пока на смену тошноте не пришла усталость и изнеможение. У нее не хватило сил добраться до постели. Уютно устроившись в ванне, накрывшись полотенцем, она почти уснула. В голове мелькнула мысль, что она с бабулей одно целое. Комок тошноты вновь подбежал к горлу. К счастью, Юля не долго мучилась: утомленная, она уснула. Хорошо, что у нее есть своя ванная комната, и утром ее никто не потревожит. К тому же завтра воскресенье.

Утром Анастасия Николаевна ушла на смену, а Юля, проснувшись в ванне, не спешила вставать. Она набрала ее доверху и лежала около часа, все еще смывая с себя омерзительные следы бабкиных прикосновений. Когда вода совсем остыла, и стало холодно, она вылезла, укуталась в полотенце и пристально поглядела в зеркало.

– Выглядишь уставшей, – молвила Аня. – Хотя утро только наступило.

– Привет! – едва улыбаясь, тихо ответила Юля. – А ты, как я погляжу, все увереннее и увереннее.

– Так и есть! Когда ты выпустишь меня? Сегодня воскресенье, можно погулять!

– А что мы будем делать? Просто гулять?

– На охоту пойдем, – подмигнула Аня.

– На охоту? В городе?

– Ага.

– А на кого мы будем охотиться? На людей? – Неуверенно и боязливо спросила Юля.

– На людей. Во мне накопилось много слов. Надо поговорить с одним человеком.

– Но кто это?

– Его нужно найти в толпе.

– Откуда ты знаешь, что он сегодня там будет?

– А вот мы и посмотрим!

– Я боюсь, честно говоря… – призналась Юля.

– Не волнуйся, когда ты впустишь меня в себя, страхи исчезнут. Кстати, ты приготовила мою одежду?

– Да! – Юля немного обрадовалась.

– Чего же мы ждём?! Давай одеваться! Наша первая прогулка в город!

Юля замешкалась.

– Что с тобой? Ты не хочешь идти?

– Я пока не готова, – призналась Юля. – К тому же твоя одежда не по сезону.

– Ну, да, как же я забыла! Джинсовая парка с ушами, короткая футболка, джинсы… Не для марта одёжка!

– Не для марта, – повторила Юля. – Может, лучше поговорим?

– О чем? Спрашивай, если хочешь! Дай угадаю! Об этой ведьме? Она меня достала, ей богу!

– Меня тоже, но объясни мне, зачем она это все делает?

– Ты про платья? И про то, что постоянно без спроса врывается к тебе в ванную, заходит в комнату, убирает в шкафу, подбирает для тебя одежду вплоть до белья… Про это?

– Да.

– Хм, как хорошо, что я сама себе одежду выбираю! Увидела бы бабуля мой прикид, ее точно удар бы хватил! Мы в нем будем выглядеть отлично! Скорее бы май!

– Но ты мне всё-таки скажи, зачем она это делает? – прерывая восторги темного двойника, робко спросила Юля.

– Потому что, питаясь тобой, ощущает свою силу. Она тебя жрёт, проще говоря.

– Фу, мне противно от этого!

– Ты поэтому этой ночью тут уснула?!

– Да, мне хотелось смыть ее с себя.

– А толку-то?! Она все равно будет тобой питаться.

– Что же делать?

– Меня выпустить.

– Зачем? Что ты с ней будешь делать?

– Сдалась она мне. Я же говорила, что мне нужно найти кое-кого. В толпе.

– Кого ты там будешь искать?! Зачем тебе это, когда под носом меня мучает ведьма! Лучше охотиться на нее!

– Нет, она потом.

– Если ты мне не скажешь, кто тебя достал сильнее, чем бабуля, я не выпущу тебя!

– Выпустишь, куда ты денешься?! К тому же, чем больше она вредит тебе, тем сильнее становлюсь я. Пройдёт ещё немного времени, и мне хватит сил без твоего разрешения завладеть твоим разумом.

– Как ты это сделаешь, если я не напишу на зеркале?

– Разобью его. Моих сил и злости хватит. Тогда я найду в толпе того, кто мне нужен и убью его.

Юля вздрогнула, зажмурилась и выбежала из ванной.

Она упала в расправленную с ночи кровать и укуталась в одеяло.

Юля вспомнила, как несколько лет назад разбила зеркало, тогда Аня почти взяла власть над ней. А что, если она победит?! Но бабушка обещала заточить в дурдом! С Аней ссориться нельзя…

На прикроватной тумбочке стояла мамина фотография в рамке. Мама на ней чуть старше Юли. Фото с последнего звонка, мама в коричневом платье и белом фартуке. Волосы она собрала в два высоких пышных хвостика и перевязала белыми ленточными бантами. Юля обязательно наденет ее платье и сделает такие же хвостики.

Но мама почему-то грустная. Бабуля, когда смотрела на фото, кривилась и жаловалась, как «непутёвая девка» ей тогда настроение испортила. Странно, думала Юля, настроение испортили бабуле, но грустила почему-то мама. Узнать бы, что там произошло на самом деле…

Интересно, на кого же всё-таки так обозлилась Аня, раз готова была найти его в толпе, выследить и убить?!

4 глава

Начались летние каникулы, и Юля, наконец, решилась выпустить Аню на волю.

В субботу, как только она проснулась, первым делом отправилась в ванную и теперь стояла голая перед зеркалом, тревожно разглядывая себя. Прямые каштановые волосы прикрывали грудь и опускались до талии, глаза казались почти карими при таком освещении. Юля будто смотрела на себя в последний раз. Аня не заставила себя ждать:

– Не волнуйся так. Вечером я вернусь в зазеркалье. А сейчас давай вытащим оттуда тебя настоящую.

– Я боюсь, честно говоря. – Призналась Юля. – Вдруг новая я будет плохой.

– В твоём понимании, которое навязала тебе ведьма, плохо – это переодеться, если тебе не нравится одежда, которую она предлагает, а, значит, ты настоящая – вполне адекватная девица.

– Которая хочет кого-то убить!

– Его ещё найти надо! – усмехнулась Аня.

– Ладно, надеюсь, мы сегодня его не найдем… – тихо с надеждой произнесла Юля.

– Что ж, пора одеваться.

Через пару минут Юля с ужасом разглядывала себя. Светлые джинсы с вышитым на коленке сердечком выглядели вызывающе, белая футболка была настолько короткой, что виднелся живот, через прозрачную ткань просвечивался бюстгальтер.

– Надо было вообще его снять! – усмехнулась Аня.

– Сдурела?! Никогда! – Юля испугалась и положила руки на грудь.

– Да шучу я! – расхохоталась Аня.

Сверху Юля набросила самую яркую деталь – джинсовую парку с ушками. Она пригляделась и увидела разнузданную девочку-подростка – симпатичную наживу для взрослых читающих дяденек, что сидят где-нибудь в парке на скамеечке. Только вот за их благородным обликом прячется похотливый моральный урод, вожделеющий к девочке до четырнадцати лет.

– Я не пойду! – вскрикнула Юля. – Я выгляжу ужасно! Как, как…

– Это в тебе наша бабка говорит. Не слушай. Пиши слова вызова.

Юля трясущейся рукой взяла маркер и левой рукой написала на зеркале:

– Меня зовут Аня.

Отражение стало медленно меняться. Волосы завились, глаза светились зелёным, взгляд становился уверенным.

Юля в таком одеянии была бы отличной наживой для малолетних преступников или взрослых интеллигентных дяденек с извращенными наклонностями, но с Аней было наоборот: она несла эту одежду, а не наоборот, и она была бы обидчиком для вышеупомянутых персонажей.

Хитро сверкнув зелёными глазами своему отражению, Юля мигом выскочила из ванной. Она на цыпочках прошагала в прихожую. Дедушка сидел на кухне и пил чай.

– Юля, ты уходишь? – спросил он, не глядя на неё.

– Да, погуляю… – ответила она.

– Ну, сходи, сходи, – пробубнил он, жуя бутерброд. – Только не долго.

– Ага!

Юля хлопнула дверью.

– Все удалось! – радостно прошептала Аня внутри неё.

Неописуемый восторг охватил ее: как, оказывается, здорово ощущать целостность! Она ловила на себе взгляды прохожих, и ей это нравилось. Голову она держала прямо, а, не опустив, как всегда, и не боялась гнева бабки-ведьмы. Голос Анастасии Николаевны в ее голове замолчал!

Юля гуляла полдня. Аня молчала, а Юля и не спешила ее тревожить. Мало ли кого она мечтала отыскать! Жутковато представлять, если тёмный двойник поработит ее сознание и вытеснит всю ее здравость. Достаточно того, что с ней она уже приобрела бесстрашие и уверенность. Но вскоре Юля стала ощущать себя лишней среди людей. Она ощущала себя одиноким листочком, оторванным от дуба. Он все летел, летел, летел, а прибиться никак не мог: ему не находилось места на гигантском дереве.

Юля разглядывала людей вокруг: старых, молодых, детей и их родителей, и ей становилось грустно. Она ощущала себя свободной, но одновременно испытывала острую боль от одиночества. Вокруг полно людей, но она не с ними. Каждый увлечен разговором с рядом идущим. Все как будто участвуют в жизни, а ей досталась лишь роль наблюдателя.

Вот она села в автобус и наблюдала оттуда. Автобус ехал медленно, Юлю это не раздражало: спешить некуда. Кто-то глазел на нее с интересом, а кто-то с презрением. Но Юле было уже все равно. Она стала глядеть в окно. Среди толпы спешащих подростков, идущих по пешеходному переходу, она увидела юношу. На вид лет семнадцати-восемнадцати. Она глядела на него, не отрываясь и даже моргала реже.

Он тоже был одинок. Юля это сразу почувствовала. Она теснее придвинулась к стеклу, чтобы лучше разглядеть незнакомца.

Он шел, засунув руки в карманы штанов и слегка опустив голову. Из ушей торчали наушники. У него были короткие русые волосы, а Юля все смотрела на его затылок. Тут она резко подскочила: автобус резко затормозил и остановился. Юля тут же выбежала из салона и, не замечая вокруг абсолютно ничего, побрела за ним.

Юле казалось, что весь город заполонили странные, пугающие, совершенно непонятные ей существа – люди; но среди всех она нашла особенного – того, который разделяет ее мысли. Она не может его упустить!

Ее охватил восторг, тихая радость, она словно парила над землёй! Но и печаль отразилась в глазах: она так долго искала незнакомца, так долго его ждала, что пара слезинок покатилась по щекам. Сейчас она догонит его, медленно подойдёт близко-близко, он остановится, а она, плача, будет разглядывать его. Проведет рукой по волосам, коснется бровей, скул, заглянет в зелёные глаза (они именно такого цвета). И будет смотреть долго-долго. А потом прикоснется щекой к его щеке, прижмется, зажмурив глаза, и растворится, как в океане. Наконец-то она окажется дома. Наконец-то она в безопасности, а рядом пусть бушует шторм из воплей бабушки. Потом она наклонится и прислонится к его груди и будет слушать, как бьётся сердце. Она никому его не отдаст, и он не сможет уйти. Юля заберёт его с собой, поместит к себе в сердце и больше никогда, никогда не будет одинока.

– Мы нашли его.

Юля резко остановилась. Она что-то сказала вслух: Аня внутри неё очнулась, и Юля тут же пришла в себя. Вокруг шумел город, а ей казалось, что она какое-то время плыла по морю, и причиной стал вон тот незнакомец, что подошёл к пешеходному переходу.

Юля почти догнала его. Она старалась придать себе непринужденный и незаинтересованный вид, но получалось скверно. Скорее всего, юноша, если бы наблюдал или даже мельком глянул на нее, заметил, что ее что-то тревожит.

Она же подошла к переходу и встала как можно дальше от парня. Юля вспоминала, как возжелала поселить его в своем сердце и нервно раскашлялась. Что с ней происходило за те пару минут?!

Юле очень захотелось проверить, какого цвета его глаза, но она боялась дать волю Ане, которая была уже готова нагло подойти к парню и заглянуть прямо в лицо. Нельзя дать ей волю! Юля была уверена, что погляди она в его сторону, он тоже посмотрит на нее. Она все-таки решилась. Ей казалось, что так медленно она никогда не поворачивалась! Время словно замерло! Присесть двадцать раз для нее сейчас было гораздо проще, чем сделать этот дурацкий поворот головы! Но вот она уже смотрит на юношу. Прошла доля секунды, как он с любопытством взглянул на нее. Юля резко задрала голову и уставилась в светофор, а потом быстро отвернулась.

У него и в самом деле зелёные глаза! К счастью, стоять пришлось недолго: загорелся зелёный. Юля намеренно пошла в противоположную сторону, хотя Аня внутри неё устроила такой концерт, что аж голова разболелась!

– Я боюсь твоих странных чувств к совершенно незнакомому человеку! – шептала она. – Ты не овладеешь моим сознанием.

Она вернулась домой, живенько отправила Аню в зазеркалье и стёрла надпись с зеркала. Страсть и какое-то чрезмерное любопытство, даже вожделение к незнакомцу сразу притупились. Когда Аня уснула в зеркале, мозг снова руководил чувствами, а не наоборот.

Что же произошло?!

Остаток дня Юля размышляла над странной прогулкой, но ни к чему вразумительному не пришла. И улегшись в постель, она продолжала думать. Как жаль, что не с кем поделиться! Аня плохой советчик, она руководствуется лишь чувствами, к тому же они у нее настолько обострены и гротескны, что страшновато представить, что стало бы с тем юношей, если бы Юля вовремя не «приструнила» Аню в своей голове! Ее темный двойник становился тем темнее, чем сильнее Юля подавляла чувства, боясь гнева сумасшедшей бабки-ведьмы; и чем послушнее была она внешне, тем бесшабашнее становилась внутри.

Юле было и стыдно, что она, как ненормальная, шпионила за незнакомцем! Но когда она представляла, как прижимается к его груди, слёзы, буквально, брызгали из глаз. Впервые за много лет, она взяла с собой в постель подаренную воспитательницей подушку: старая игрушка все ещё хранила волшебство доброй феи.

Юля, наконец, уснула.

… Она стояла на том же светофоре. Было темно. Незнакомец подошёл к ней совсем близко и легонько дотронулся до руки. Юля вздрогнула и немного отступила. Но тут она поглядела на него и вновь ощутила то странное чувство: глядя в его зелёные глаза, все становилось каким-то нереальным, странным и невесомым. Даже двигаться стало тяжело, словно ноги затопила лава из горячего зефира. И Юля, не в силах оторвать от него взгляд, протянула руку.

Загорелся зелёный. Они медленно пошли по зебре. Чудилось, что от города остался один светофор с маленьким отрезком дороги. Вот они медленно дошли до середины. Незнакомец отпустил руку Юли и поднял голову.

– На звёзды удобнее смотреть лёжа, – сказал он и улёгся прямо на асфальте.

Юля легла рядом. Мельком она заметила, что до сих пор горел зелёный.

Она легла и удобно устроилась на плече юноши, уткнулась в его грудь и вновь утонула в том пьянящем чувстве безопасности, которое и не испытывала никогда в жизни. Она догадалась, что когда-то давным-давно испытала нечто подобное, но, наверное, была такой маленькой, что не помнила.

Ей так хотелось, чтобы это чувство не покидало ее, но боясь, что это всё-таки произойдет, забралась на грудь незнакомца и свернулась калачиком, всей душой желая раствориться в нем. Какое это сладостное ощущение: проникнуть в сердце юноши, сделать там себе домик и навсегда быть под его защитой. Юля слушала его сердцебиение, грелась его теплом и не могла насытиться. Только бы сердце не переставало стучать! Ведь без его ударов наступит зима.

Юля все грелась и грелась, но сердце стучало все реже и реже. Она шевелила руками, гладила по груди, лишь бы оно не замедляло ход, но все было напрасно: удары становились все тише и тише, реже и реже. Юля запаниковала и разрыдалась. Становилось холодно.

Незнакомец умирал, и тело его остывало. Вскоре оно и вовсе исчезло, а Юля лежала на снегу, замёрзшая, одинокая, брошенная.

На светофоре загорелся красный: зазвенел будильник.

Юля вздрогнула, очнулась, открыла глаза и увидела прямо под носом скомканную мокрую, хоть выжимай, подушку-радугу.

5 глава

С той поры, два раза в неделю, пока Анастасия Николаевна была на работе, Юля выпускала Аню-сталкера из зазеркалья и выискивала незнакомца.

Пару раз она видела его в толпе и была уверена, что встретит ещё раз. Аня же мечтала, что тогда уж точно не упустит, заманит в какую-нибудь подворотню и убьет. Как именно она это сделает – в подробности не вдавалась. Юля уже так утомилась просто за ним наблюдать, что и сама его убить хотела, лишь бы успокоиться, наконец. Ведь так тяжело переживать бессилие! Юля мысленно сражалась с бесшабашной Аней, бой оканчивался ничьей: юноша оставался цел, и Юля продолжала выслеживать его.

Однажды она следила за ним целый день, ждала, пока от него отцепится приятель, который жутко бесил Аню и вызывал яркое чувство ревности: ведь незнакомец только ее, никто не имеет право с ним разговаривать! У Юли голова шла кругом.

В другой день она выследила его в какой-то забегаловке. Она сидела за соседним столиком и делала вид, что читает. Ей пора было возвращаться домой, но, когда незнакомец, наконец-то, вышел, Юля, забыв о позднем времени, привычно побрела за ним.

Очнувшись, она огляделась: незнакомая улица. Вспомнив о юноше, она стала в панике его высматривать, но он исчез! Наверное, затерялся в закоулках этого незнакомого района!

Это был спальный район с такими страшными многоэтажками, нечто подобное она видела только на фотографиях мамы.

Вожделеющее чувство к незнакомцу улетучилось, как только он исчез из поля зрения. Аня спряталась далеко-далеко в глубины подсознания, уступив место кроткой и боязливой Юле. Теперь она заплутавшая жертва в этом жутковатом райончике. Один только провоцирующий прикид и остался от девушки-сталкера.

Юля испугалась не на шутку. Сгустились сумерки. Она резко развернулась и поспешила покинуть опасное место.

– Это, кто у нас тут такой красивый?! – слева из переулка к ней спешили какие-то пацаны.

Юля онемела от страха, но продолжала идти, заметно ускорив шаг.

– Эй, ты оглохла, что ли? – крикнул один из компании.

– А уши-то длинные! Странно, что не слышит!

Пацаны заржали, подбежали к Юле и стали дергать за уши парки. Она закричала и что есть мочи дала деру.

Пацанье не спешило отставать, а Юля все бежала и бежала, уже и не знала куда, но смутно понимала, что лишь ещё сильнее плутает в каменных дебрях домов. Вряд ли она выберется отсюда, да ещё и с таким сопровождением!

– Это, что тут за гонки?!

Юля резко остановилась – перед ней стоял невысокий дядька, худощавый, бомжеватого вида, правда, трезвый и вроде даже опрятный. Он участливо даже с тревогой глядел на испуганную девушку, а та расплакалась и тут же спряталась за его неширокую спину.

– Вам чего здесь? Вон пшли! – гаркнул он на пацанов, будто прогонял стайку назойливых ворон.

Те даже не стали спорить и мигом удалились.

Юля, словно пятилетняя, закрыла лицо ладонями и теперь уже рыдала навзрыд.

– Вот черти, напугали бедненькую! – сочувственно, но со злостью, адресованную шпане, молвил незнакомец.

Он разглядывал Юлино одеяние.

– Ушастик, я тебя понимаю, но ты не бойся, они не придут больше. Да они вообще-то не драчуны там какие-нибудь! Так, сорванцы местные… Они бы тебя не обидели!

– Они бежали за мной! – сквозь слёзы, чуть не задыхаясь, твердила Юля.

– Вот гады! Я их поколочу обязательно! Чтобы знали, как беззащитных ушастиков обижать!

Юле на миг показалось, что перед ней папа, которого она никогда не видела, а ей пять лет. За ней гнались ее ровесники, такие же малыши, они чего-то не поделили в песочнице и разругались, Юля испугалась и удирала, пока они догоняли ее. Но тут появился ее папа, разогнал всех малолетних злодеев и защитил доченьку.

Юля вдруг расхохоталась от такой фантастической мысли, хоть и чувствовалась в ней и какая-то тоскливая грусть: ей не пять лет, и она круглая сирота.

Незнакомец тоже тихо засмеялся. Юля вытерла слёзы и стала его исподволь рассматривать. Она ошиблась: он явно не был бомжем, правда, одежонка выглядела нищенской. Но он был чистый, от него не пахло мусоркой, лишь мимолётно ощущался запах сигарет. Он оказался ненамного выше Юли, очень худой, с узкими плечами, и от этого чудилось, что у него огромная голова с невероятно большими ушами. Но вот уши у него были, в самом деле, очень большие! Трапециевидное лицо выражало лишь доброту и участие, маленькие широко расставленные глаза прямо смотрели на девушку и улыбались.

– Ты из анимешного мультфильма сбежала? – спросил он весело.

Юля смущённо опустила глаза и слегка покраснела. Сейчас в одежде Ани ей стало неловко и даже стыдно. Ее впервые защитили от напастей, причём совершенно посторонний человек.

Юля тут же прониклась теплом и доверием к незнакомцу с большими ушами.

– Ты ведь не из нашего района? – спросил он.

Юля покачала головой.

– Пойдем, провожу тебя в центр.

Она кивнула и послушно побрела рядом.

– Как тебя зовут? – спросил незнакомец.

– Аня… – немного задумавшись ответила она. И пусть она вновь обернулась Юлей, но ушастая парка все же на ней.

– Анна, значит… Приятно познакомиться, а я Лёша.

– Нет-нет, я не Анна! – неловко сказала Юля и виновато опустила глаза.

– Ну, как же, я всегда считал, что Аня – это сокращённо от Анна.

– Да, так и есть, но мое полное имя Юлианна!

– Хм, – задумался он. – Но тогда, в первую очередь, ты Юля!

– Да, но сегодня я Аня.

– А в остальные дни? Юля?

– Да, но сутки через трое я Аня.

– Забавно. А почему так?

– Когда злая колдунья надевает белые одежды, я снимаю нимб. – Тихо произнесла Юля, будто разговаривая сама с собой.

– Злая колдунья?! – усмехнулся Лёша. – Мамка твоя, поди.

– Бабушка. – Поправила Юля. – Как это вы догадались!

– Я волшебник! – весело пожал он плечами. – Да и вряд ли счастливая девочка-подросток станет заводить беседы с каким-то Лёшей, который ей в батьки годится! Тебе общаться не с кем. Хм, мне тоже. Сутки через трое, говоришь… – заметил он, возвращаясь к словам Юли. – Она, наверное, медичка какая-нибудь?

– Да, медсестра.

– М-да, не повезло тебе, ушастик, – уставившись в одну точку, тихо молвил Лёша.

– С чего вы это взяли?! – недоуменно спросила Юля. – А, вы же волшебник!

– Для этого и волшебником быть не надо! Бабка, наверное, в хирургии работает?

– Ага, в гнойной!

– Точно не повезло. В медицине садисты одни работают. Здравый человек не выдержит на всякие там культи глядеть и за страданиями наблюдать…

– Но они ведь ангелы вроде как! Нас лечат…

– Так-то это так. Я их ценю и уважаю, ты не подумай чего. У меня предрассудков нет. Просто мое наблюдение: в медицину идут те, кто привык к боли и нуждается в ней, как бы дико не звучало. Но ни один в белом в этом не признается даже себе самому! Но я перед ними преклоняюсь: они нашли гуманный способ удовлетворять свой садизм. Лучше, чем в подворотнях людей расчленять!

Юле нечего было сказать. Ее бабуля-кровопийца на работе даже деньги получала за свое предназначение, только вот дома бесплатно орала и мучила близких.

– Значит, пока она не видит, тебя зовут Аня?

– Да.

– А кто же такая Юля?

– Та, которая постоянно подстраивается и не имеет право быть собой, а только той, чтобы нравилась бабуле.

Юля спокойно сказала эти слова, не боясь привычных ответных фраз, к примеру, «благодарить бабушку надо, она тебя вырастила, выкормила, молись на нее» – избитые речи, которые она наслышалась от той же тети Лиды. Хотя Юля никогда не осмеливалась выражать недовольство по поводу бабулиного воспитания, но эти словечки говорились постоянно. Видимо, впрок, чтобы Юля и не заикнулась, что ей может быть плохо. Но новый знакомый был не такой.

– А что станет, если ты взбунтуешься?

– Она меня убьёт.

Лёша, шутливо взглянул на Юлю и, наверное, хотел было озвучить какую-то забавную мысль по этому поводу, но замолк на полуслове. Юля замерла на месте, лицо ее сделалось отрешенным и безучастным, она будто провалилась в другую реальность. Что бы там ни было, но она верила в то, что говорила.

Лёша легонько дотронулся до ее руки.

– Юлианна, ее здесь нет! Тебе незачем замирать, возвращайся. Я не твоя бабуля.

Она вздрогнула и часто-часто заморгала, сдерживая едва подступившие слёзы.

– Вам никто не говорил, какие у вас большие уши! – громко рассмеялась она.

– Говорил, конечно! А, знаешь, что это означает?

– Не-а.

– Это признак доброты! Не веришь мне, спроси у любого физиогномика! Разве ты видела злодеев с большими ушами?!

– «Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие уши?!» – Юля расхохоталась.

– Ха-ха-ха! Тонко подметила, но я все же не твоя бабуля! – улыбнулся Лёша.

– А кем вы работаете? – спросила Юля. – На кого учились?

– В духовной семинарии учился. – Молвил Лёша.

Юля попятилась от него и даже разгорелась от стыда за свой нимфетский костюм!

– Да не бойся, ушастик. – улыбнулся он. – Я тебе проповеди читать не буду. К тому же я два года всего отучился.

– Почему же не окончили? Сами ушли?

– Выгнали. Анашу с местными пацанами курил.

Юля протянула задумчиво «м-м-м» и спросила:

– А сейчас вы кем работаете?

– Дворником. А где твоя мама?

Юля резко утихла.

– Умерла…

– Сочувствую тебе, ушастик. Моя тоже.

– Давно?

– Мне пять было. Я толком не понимал ничего. Играл с братом в прятки вокруг ее гроба. Помню, что мне было весело, ведь она лежала, молчала, не просила нас разговаривать тише. Мне, пятилетнему, это казалось странным, но все же я особо не задумывался, почему мама такая спокойная и молчаливая.

Юля содрогнулась и обхватила себя руками: новый товарищ говорил жутковатые вещи.

– А какое твое последнее воспоминание с мамой?

– Я не помню. Мне был месяц…

Лёша взглянул на Юлю и долго смотрел, ничего не сказав, только сильнее затянулся сигаретой.

– А как на вас повлияла ее ранняя смерть? – осторожно спросила Юля.

– Когда она умерла, ей было тридцать три. Моя первая жена умерла в том же возрасте, потом вторая… Я дважды вдовец, а мне всего сорок три…

Юля съежилась и почувствовала, как лицо заливает краса ни то стыда, ни то вины. Она опустила голову и глядела в землю. Лёша тут же это заметил и мягко произнес:

– Юлианна, все в порядке. Ещё раз напоминаю, что я не твоя бабка, не стыжу тебя и не виню. Мне и самому охота поделиться с тобой.

Юля медленно подняла голову и слабо улыбнулась.

– Как же вы пережили их смерти?

– Сам не знаю… Помню, когда Леночка умерла, я вышел из больницы (врач только-только сказал, что ее не стало), подошёл к первому ларьку и купил бутылку водки. Высушил залпом…

– И что же? – любопытно спросила Юля.

– Ничего! – пожал плечами Лёша. – Ничего не почувствовал, словно воды выпил… Знаешь, мне иногда кажется, что вся моя жизнь и крутится возле того гроба. Застряла и не даёт идти дальше, да и я словно уходить не хочу. Что с первой, что со второй женой – весело, весело, весело, а потом тишина. Гнетущая, мёртвая. Как у того гроба с мамой. И она больше никогда не проснётся. Сплошная глушь. Лучше бы кричала.

– Я вам завидую. – Неожиданно призналась Юля.

– Почему же?

– Вы все же помните момент ее смерти и даже осознаёте, как он повлиял на вашу дальнейшую жизнь. А я нет.

– Да, он не только повлиял, он будто и не уходил. Я воспроизвожу его вновь и вновь, но с разными людьми. Я каким-то образом выбираю любимых женщин, которым на роду начертана недолгая жизнь… А что же делаешь ты в настоящей жизни, Юлианна? Ведь она и есть отражение того, что было в детстве! Даже если ты его не помнишь.

– Сплошные загадки, а отгадки в прошлом!

– Можно и так сказать! – согласился Лёша. – Ты совсем-совсем не знаешь, как ее не стало?

– Почему же, знаю…

– Не хочешь говорить? Или тяжело?

– Не сказала бы, что тяжело… В общем, она убила себя.

– Мамаша довела… – задумчиво произнес Лёша.

– Думаете?

– Это очевидно, раз ты расщепляешь свое имя на какие-то части, лишь бы не быть собой, ведь за это убить могут! Вероятно, твоя мама не выдержала.

– Но она сама себя убила, а не бабушка ее… Ненавижу!

– Бабку?

– Да. Но и злюсь тоже. На маму…

– Почему?

– Я не собираюсь убиваться, потому что бабка, видите ли, монстр!

Юля вспыхнула, сжала кулаки и стиснула зубы.

– О, злость пошла. – Улыбнулся Лёша и даже залюбовался Юлей. – А ты не твоя мама. Бабка-то тебя не сожрала.

– Обойдется! – рявкнула Юля. – Она обычная тётка! Я ее боюсь, конечно… – плечи вдруг ее поникли, и грусть появилась в глазах. – Но я никогда не думала убивать себя, только, потому что она… мразь!

– Погоди-ка, а сколько маме было, когда она, э-э-э…

– Двадцать семь.

– А тебе сколько? Пятнадцать?

– Шестнадцать.

Лёша задумался и стал рыскать в кармане в поисках зажигалки. Он тяжело вздохнул, закурил очередную сигарету и невесело произнес:

– Извини, Юлианна, но, смею предположить, что, тебе, живя с ней, через десять лет можно и изменить мнение… Она сломала твою маму.

– Хотите сказать, что я к двадцати семи тоже суициднусь?!

– Нет, ушастик, ни в коем случае. Просто я предполагаю, как могло быть. Она из твоей мамы жертву вырастила. А жертва не умеет драться. Только умереть и остаётся. Но бабуля твоя на самом деле обычная тётка. Хамоватая гром-баба, проще говоря, больная на всю голову. Ее не изменить, да и она тебя никогда не поймёт. От нее бежать надо. Драться бесполезно, точнее даже опасно.

– Странно, вы как будто ее всю жизнь знаете!

– Да таких немало! А мне интересно, раз с ней ты называешь себя Юлей, без нее ты Аня, а когда ты Юлианна?

– Наверное, никогда…

– То есть ты никогда не бываешь собой?

– Выходит так, но, общаясь с Лёшей с большими ушами я, кажется, становлюсь ею. Мне самой непривычно и даже как-то странно ею быть, она незнакомка для меня, но хочется лучше ее узнать!

– Хм, приятно слышать, Юлианна! Значит, можем встречаться сутки через трое! Придёшь ко мне Аней, уйдёшь Юлианной! Кстати, о Юле я узнал немного, а вот про Аню не особо! Познакомишь с ней в следующий раз?

– Думаю, да!

Юля вышла к остановке и, садясь в автобус, помахала Лёше.

6 глава

С того дня и завязалась странноватая и, казалось бы, нелепая дружба между девочкой-подростком и взрослым мужчиной. Они обменялись номерами, частенько созванивались и болтали до трёх ночи. Лёша не раз звал Юлю в гости, но она не решалась. Всё-таки ей было страшно идти в дом к одинокому мужчине. Они встречались на улице, бывало, даже Лёша убирал дворы, а Юля хвостиком ходила рядом. Ее кругозор и мировоззрение потихоньку стали меняться, и причиной было общение всего лишь с одним человеком! На многие вещи она теперь смотрела по-новому, постепенно пропадала стыдливость и навязанная бабулей постоянная вина за любые свои действия. Лёша был свободен в общении и безопасен, с ним Юля позволяла себе разговоры на любые темы, не боясь быть осмеянной и пристыженной.

Словно по волшебству, одинокий парень с зелёными глазами больше не встречался Юле, но как прежде, он приходил к ней во снах. Их встречи длились недолго, и заканчивались трагично: он превращался в снег, а подушка к утру леденела от пролитых слёз.

На дворе уже вовсю желтел октябрь, наступили каникулы. И Юля всё-таки познакомила Лёшу со своим тёмным двойником – Аней.

– Значит, сегодня передо мною Аня. А что ты делала здесь, Аня? В таком месте? – Спрашивал Лёша.

– Выслеживала одного парня.

– Познакомиться хотела?

– Хм, можно и так сказать.

– Так ты за ним следила? Просто, чтобы узнать имя?

– Не совсем. Я его убить хотела.

Юля сказала это просто и легко, осознавая при этом, что, конечно, не убила бы его. Высказав свои мысли, дав им право стать произнесенными, она и поняла, что ей всего лишь надо было поговорить! К тому же их услышал человек, который не станет шарахаться и бежать, сверкая пятками. Юля призналась, и потребность убивать пропала.

– Ну, убить человека не так просто, на самом-то деле… – загадочно глядя вперёд, вымолвил Лёша. – Хотя, наверное, возможно, если всю жизнь подавлять себя: в один миг сорвет крышку, взбунтуешься и – привет. Но это, скорее, аффект! А ты намеренно выслеживала? Зачем же ты хотела его убить, ушастик?!

– Сама не знаю… – после недолгого молчания тихо призналась Юля.

– А ты спроси у Ани! Юля-то тихоня, а вот Аня все ответы знает!

Юле понравилась мысль Лёши. Огонек интереса и даже возбуждения вспыхнул на лице. Она вспоминала, что чувствовала, когда полностью погружалась в Аню-сталкера.

– Это было словно не со мной. Во сне. – Начала она. – Я будто связь с реальностью потеряла. Я глядела только на него, на его затылок и даже под ноги не смотрела и не споткнулась ни разу!

– А почему именно этот парень?

– В смысле?

– Почему ты выбрала именно его? Чем он тебя привлёк?

– У него были русые волосы, короткостриженые, а глаза зелёные.

– Ты так близко его видела, что цвет глаз запомнила?

– Да, мы стояли на пешеходном переходе. Я сделала вид, что гляжу на светофор, но парень тоже поглядел на меня. Наши взгляды встретились, но я резко отвернулась. Но я не боялась показаться навязчивой. Мне хотелось подойти к нему и рассматривать, как диковинный экспонат…

– То есть, будь в толпе такой как я, только твой ровесник, и он тебя бы не привлёк?

– Нет. – Уверено сказала Юля, пристально глядя на Лёшу. – У тебя глаза карие и волосы темнее.

– Удивительно! Почему именно такой типаж?

– Я не знаю! Но дело не только во внешности…

– А в чем же?

– Он был отрешенным от мира, как и я.

– Почему ты так решила?

– Почувствовала. Мне кажется, я нашла бы его среди толпы даже темной ночью, даже вслепую!

– Но, как ты это поняла? Допустим, рядом прошел бы другой парень с похожей внешностью, он бы тоже тебя привлёк?

– Нет, внешности недостаточно, говорю же! Я помню, гуляла в одиночестве, ещё до того, как встретила того самого, и мимо меня прошел юноша. По описанию он тоже подходил, но мне не хотелось его выслеживать! Он был другой!

– Какой же?

– Счастливый! – не думая, громко сказала Юля, и голос ее дрогнул. Слёзы, буквально, из глаз брызнули.

– Ушастик, – сочувственно произнес Лёша и слегка погладил ее по спине. – А как ты это поняла? Что он счастливый и, значит, не подходит тебе?

– Его взгляд… – сквозь слёзы говорила Юля. – Он тоже шел один, но был, словно не один, понимаешь?! Его глаза горели! Он был в этом мире! Был его частью!

– А твоя жертва? Кем был он?

– Отстраненным, чужим, посторонним для мира, но родным для меня. Я такая же, поэтому он и привлёк меня.

– Ты в нем себя увидела? Как отражение?

– Выходит, что так.

Юля уже успокоилась, слезы высохли, и она немного помолчала, обдумывая свои слова. А ведь, действительно, будь ее жертва хоть в компании одноклассников, он все равно был бы отдельно! Как и она!

– Разве счастливый человек станет идти столько километров в одиночку? – тихо произнесла Юля.

Наверное, это был риторический вопрос.

– Я брела за ним из центра до самого вокзала! Это километров пять! А он шел пешком! – вспоминала она.

– А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что тот, который тебе не подходил, был частью этого мира, а твоя жертва нет? – немного погодя спросил Лёша. – Ты говоришь, что тоже отстранена от мира. Что это значит?

– Я не люблю людей. Я их боюсь. Мне иногда кажется, что я инопланетянин в толпе землян или наоборот! В нем я почувствовала то же! Как вы думаете, отчего это? Почему я такая дикарка?

Лёша долго молчал и все курил сигарету, а потом, словно сам себе произнёс:

– Когда те, кто должны оберегать, являются источником опасности и боли, жить становится страшно. Точнее, ты вокруг видишь только разруху. Мир для тебя опасен. Люди опасны. Приходиться надевать маску девочки-сталкера, мол, не он тебя, а ты его… Ей богу, философом себя чувствую!

– Кстати, я и надевала ушастую парку, чтобы отдалиться от людей. Мне хотелось, чтобы они чурались меня, и думали, мол, странная девица в костюме анимешного персонажа разгуливает. Хотя, что странного в этой одежде – она же придумана человеком и сшита человеком.

– Вот-вот, уже и сама начинаешь понимать. – Улыбнулся Лёша. – А что же со мной? В моей компании, кем ты себя ощущаешь?

Юля немного поразмышляла и уверенно ответила:

– С вами я участник этого мира, я словно в другой реальности, где весело и не одиноко. Без вас я наблюдатель, я отдельно от мира, словно оторванный от дерева лепесточек: лечу возле, хочу прибиться, но на нём нет места для меня. Мне привычно одиноко, тоскливо, но созидательно.

– Созидательно? Это ты так свое ремесло по выслеживанию жертв называешь?! – расхохотался Лёша.

– Ага!

– Ну, а сейчас, со мной, ты не хочешь выслеживать несчастного?

– Не-а! – недолго думая, сказала Юля. – Когда я об этом говорю, пропадает потребность это сделать!

– Просто люди недооценивают общение! – глубокомысленно изрек Леша.

– Выходит, у самых известных маньяков не было Лёши с большими ушами, которые готовы слушать?!

– Ушастик, ты не маньячело. Ты потому и встретила меня, чтобы осознать это. Настоящий маньяк меня бы не встретил: ему осознавать нечего! Он априори псих!

– Точно, как моя бабуля! Ей хоть сто Лёш с большими ушами повстречалось бы, она, скорее, из них дураков сделала!

– Так-то это так, но, скажи-ка мне, а что бы ты с пареньком сделала, если бы нашла? Говорила, что убила бы, но так ли это?

– Не знаю! – пожала плечами Юля. – Ничего в голову не идёт! Мысль обрывается. Может, мне просто нравился сам процесс сталкинга?!

– Ты ведь шла за ним так далеко, что забрела в это захолустье! – заметил Лёша.

– … И пришла в себя, когда он исчез.

– Пришла в себя?

– Да, увидела реальность. Аня внутри меня уснула.

– А эта Аня с тобой всю жизнь?

– Не совсем. Она появилась, когда мне было пять или шесть…

– Наверное, что-то случилось в то время?

– Меня стали готовить к школе… – тихо произнесла Юля и опустила голову.

– Что с тобой, ушастик? Ты прям погрустнела, когда вспомнила об этом! – заметил Лёша.

– Я ведь левша. – Как будто виновато призналась Юля.

– Ну, и что? Это редкость, но абсолютная норма!

– Она так не считала…

– Тебя переучивали?!

– Да. Она сказала, что учителя требовали…

– Чушь! Этого нельзя было делать!

– Она привязывала левую руку полотенцем…

– Ох, бедненькая! – прошептал Лёша. – Сочувствую тебе, Юлианна.

– Тогда она и появилась.

– Аня?

Юля кивнула.

– А что для тебя это значило? Это жестокое переучивание?

– Бабушка убила меня настоящую. Стёрла. Меня не стало. Правда, я и до этого особо не заявляла о себе, но все же жестокое переучивание усугубило.

– А кто же появился вместо тебя?

– Безвольная девочка без малейшего понятия о том, кто она и что из себя представляет. Бабуля все решала за меня. Вплоть до того, какую одежду носить. А если я (очень редко и осторожно) перечила, она закатывала истерики, демонстративно обижалась и винила меня во всех ее несчастьях…

– А как появилась Аня?

– Она всё-таки не умерла. Я воскрешала ее сутки через трое. Сначала она была тихой-тихой, неуверенной, робкой и застенчивой. Но с каждым годом она росла. И чем больше бабушка издевалась надо мной, тем сильнее становилась Аня.

– Сильнее?

– Да. Я бы сказала злее, бесшабашнее и увереннее…

– Выходит, ты не выражала протест, ведь за него последовало бы ещё большее бешенство со стороны бабули, но вся подавленная злость взращивалась в Ане?!

– Да.

– И ее стало настолько много, что она решила мальчишек выслеживать? И убивать их?! Хотя, мы ещё с тобой не решили, что бы ты с ними делала!

– Да, не решили, – улыбнулась Юля. – Аня была моей полной противоположностью – демон, агрессор, а Юля – жертва.

– А как она появлялась? – с любопытством спросил Лёша. – Бабушка уходила на смену, и ты пользовалась моментом, снимала маску?

– Нет. Не совсем. Чтобы пробудить ее в себе, нужно было встать возле зеркала.

– Зачем?! Погоди-ка…

– Аня ведь пишет…

– … Левой рукой! – ахнул Лёша. – Ты ведь и левой рукой писать умеешь?

– Да, – улыбнулась Юля. – Чтобы разбудить Аню, я брала маркер, шла в туалет и становилась возле зеркала. Затем писала на нем левой рукой справа налево…

– Зеркальным почерком!

– Да, только Аня могла его понять. Я словно открывала ей дверь из моего подсознания. Я звала ее. В моем воображении она в этот день становилась главной. И моя внешность менялась соответственно ее характеру. Зелено-карие глаза становились ярко-зелеными, прямые длинные волосы завивались на глазах, ресницы темнели и удлинялись. И прочее… На самом деле я просто красилась и волосы завивала. Я была убеждена, что у ведьмы могут быть только волнистые волосы!

– Ты всегда проводила этот обряд? Сутки через трое?

– Нет, конечно. Только если дежурства бабули выпадали на выходные, и мне не надо было идти в школу. Правда, дедушка иногда оставался дома, но мне часто везло, и он уходил то к друзьям, то на рыбалку. Но бывало и такое, что мне не удавалось дома вызывать Аню. Например, когда дед не уходил. Тогда я собирала в рюкзак вещи моего демона и шла в общественный туалет…

– Не боялась, что тебя могли отчитать за писанину маркером, ещё и справа налево, ещё и на чужом зеркале?!

– У меня была своя задумка. Я не писала на чужом зеркале. Я перед этим дома ее вызывала! Писала справа налево на клочке бумаги и прислоняла к зеркалу. Она сразу давала мне знать, что проснулась, но сможет вселиться в меня позже.

– Забавно! А как ты ее обратно усыпляла?

– Если она вселялась в меня дома, когда я приходила обратно, просто стирала с зеркала надпись. Постепенно она «смывалась» с моего лица и тела. Если я превращалась в нее в общественном туалете, я просто рвала бумажку с вызовом на мелкие кусочки.

– Таким образом дверь для нее закрывала?

– Можно и так сказать! – улыбнулась Юля.

– А дед ничего не спрашивал о том, где ты гуляла и почему приходила в таком виде?!

– Никогда. Он и не разглядывал меня особо. Он вообще никогда не интересовался моей жизнью.

– Грустно.

Лёша глядел на нее пристально, очень внимательно.

– Ты меня психом считаешь? – не удержалась она.

– Ни капли. – Честно сказал он. – Благодаря Ане ты выживала! Ты ведь понимала, что она в твоём воображении!

– Конечно, но мне нравилось проводить эти обряды. Это было весело, и меня даже захватывало, внутри все трепетало от предстоящей прогулки. Я то надевала белые кроссовки, высокие джинсы и кроп-топы, а сверху ушастую парку, то облачалась в красные потёртые кеды и белые гольфы, а сверху джинсовый комбинезон с мультяшной вышивкой, и, конечно, ушастая парка…

– Где ты брала все эти вещи? – удивленно спросил Лёша. – Юля ведь такое не носила?! Точнее, ей не разрешалось!

– Нет, конечно! – улыбнулась Юля. – Я долго копила деньги, потом ждала распродаж и скупала.

– Ну, да, здесь нет ничего волшебного!

– Как видишь!

– Я не знаю, что бы сделала Аня с тем мальчишкой, но она мне нравится, – признался Лёша.

– Спасибо! Я и сама не знаю, что Аня ищет в тех мальчиках. – Юля замешкалась. – Хотя, есть кое-какие мысли.

– Твои догадки?

– Да. Тот парень мне снится часто. Мы спим с ним на дороге. Я забираюсь на него, сворачиваюсь как зародыш и греюсь на его груди. Мне тепло, и так не хочется, чтобы сон заканчивался, но страшнее не это. Еще во сне он покидает меня, а я, лежа на нем, ощущаю, как его тело постепенно леденеет. Я рыдаю, пытаюсь его гладить, согреть руками лишь бы он не замерзал, но он все равно умирает и превращается в снег, а я лежу в сугробе. Холодная, закоченевшая, брошенная. Потом просыпаюсь на мокрой подушке.

Леша часто-часто заморгал. Потом стал смотреть в другую сторону:

– Хотел бы я спрятать тебя к себе в нагрудный карман и всегда там носить. – Наконец, сказал он. – Оберегать, заботиться и никому не отдавать. Только беда, ушастик!

– Какая?

– У меня в нагрудном кармане дырка! И все, кого я туда поместил, рано или поздно покидают меня. Я ими пытался дыру залатать, только вот не помогало.

– Почему же? Они все были не те?

– Да те, те. Просто изначально надо было самому дыру латать, а потом впускать в себя родного человека. Так велика вероятность, что он не выпадет. Ты поняла смысл, ушастик? Начинай с себя. Другие твой карман у сердца не заштопают. Только ты сама можешь это сделать.

– Я не совсем понимаю, что ты хочешь мне сказать! И какое это имеет отношение к нашему прежнему разговору?

– Это про твое вожделение к зеленоглазым. Изначально, твое желание накинуться на паренька и рыдать на груди – не к нему. Ты им хочешь заткнуть свою брешь!

– А к кому же тогда?!

– Узнай к кому. Как узнаешь, доведи до адресата свои претензии и обретёшь свободу. Дыра зиять не будет.

7 глава

После разговора с Лешей с Юлей начали происходить перемены. Писать правой рукой ей становилось все неудобнее и неудобнее. Она старалась, как могла, но ручка, буквально, не удерживалась в руке! Это отныне было не только неудобно, но даже больно! У нее и так имелась неисчезающая мозоль на среднем пальце, но теперь она росла и росла, потому что Юля старалась сильнее удержать ручку и давила на нее. Но параллельно Юля все больше тренировалась писать левой рукой. Ведь писать зеркально, и не нужно было учиться: как-то само собой получалось. А вот, чтобы почерк был понятным всем, нужно было поработать. Вскоре Юля достигла успехов. Но она боялась, что бабуля заметит кривой почерк с левым наклоном, и тогда взбучки не избежать. Поэтому умудрялась писать по-всякому: и с правым наклоном, и с левым. И вообще, заглянув в ее тетрадь, можно было подумать, что пишут в ней, как минимум, четыре человека!

Таким образом, темный двойник Аня уже без зеркала постепенно проникала в светлую и робкую Юлю, и та превращалась в уверенного, еще тихого, но уже не боявшегося всего и всех подростка.

А однажды произошел случай, когда Аня прямо на уроке русского языка – любимого предмета Юли – посмела заявить о наболевшем.

Шел обыкновенный урок русского языка. Юлю вызвали к доске. Она писала под диктовку предложение, как обычно правой рукой. Мел выпал, она тут же подняла его и продолжила писать. Но тут послышались смешки с задних парт. Учительница попросила стереть последнюю запись. Юля остолбенела и уставилась на доску: последнее предложение было написано левой рукой. Зеркально! Юля и не обратила внимание! Она застыдилась, но одновременно и злость проснулась. Хотелось, как маленькой, топнуть ногой, и крикнуть на весь класс: «а вот и не буду стирать, читайте, как хотите!»

Но Юля послушно стерла последнее предложение. Учительница же зачем-то сказала:

– Ты должна быть благодарна бабушке, ведь она из тебя амбидекстра сделала!

Юля замерла, но рука, держащая мел, затряслась. Русичка вела Юлин класс уже пятый год, и ей было известно все про каждого ученика, а о Соболевской Юлианне больше всех. Анастасия Николаевна каждое собрание хвалилась своими заслугами относительно воспитания внучки.

И Юля не смогла сдержаться:

– А давайте я вам завяжу правую руку полотенцем и заставлю вычерчивать палочки левой рукой? – не думая, предложила она.

– Что? – учительница глуповато улыбнулась.

Живот напрягся от страха. Но Аня внутри неё уже проснулась, и даже зеркало не понадобилось. Тёмный двойник смело, но рассудительно и спокойно вещал:

– Вы, конечно, станете сопротивляться, сами того не желая, ведь это будет для вас непривычно и неудобно, как если бы вас с нормальным зрением заставили надеть очки на минус четыре диоптрии и снимать не позволили.

В классе стояла гнетущая тишина, и даже те, кто привычно отсиживался на уроке и с нетерпением ожидали звонка, любопытно подняли головы и глядели то на училку, то на доселе немую ученицу. Русичка таращилась на Юлю и даже не шевелилась, только заметно было, как сильнее она сжала простой карандаш в руке. А речь из уст Юли лилась словно заученная:

– Вы все же станете сопротивляться, а я буду на вас орать, периодически вбивать науку подзатыльниками и унижать. А потом, когда вы, наконец, отточите письмо, я потребую от вас благодарности за приобретенную амбидекстрию. Только вот есть небольшие минусы: вы частенько будете путать, где право, где лево, сами станете рассеянной, слегка заторможенной и на местности будете плохо ориентироваться. Но вы приобретёте небольшую особенность, а я, благодаря вашей покорности, – выросшую до неимоверных размеров убежденность, что мой дар – ломать и уродовать то, что было заложено природой. Ведь мне так удобно, плевать, что вы другая.

– Юля, перестань! – прикрикнула учительница, топнула ногой и бросила карандаш на парту.

– Я ведь лучше знаю, чем какая-то там природа! – дрогнувшим голосом выкрикнула Юля, и чтобы не расплакаться навзрыд, выбежала из класса.

* * *

На следующий день она делилась с Лешей своими успехами:

– Ей и зеркало не понадобилось! Я ее без него в себя впустила, и Аня теперь всегда со мной!

– То есть ты теперь целостная?

– Выходит, что так!

– А что же в школе? С бабушкой не поделились о твоём неожиданном предложении самой учительнице?!

– Она не стала ей звонить, представляешь! Даже, наоборот! Выскочила за мной из класса, догнала и успокаивать начала!

– Посочувствовала тебе?

– Да! А я разревелась ещё сильнее и даже обнялась с ней!

– Это здорово. Теперь ты понимаешь, что не все, как твоя бабуля. Поздравляю, ушастик!

– Спасибо! Теперь я пишу только левой рукой. Не зеркально, конечно, но с таким уклоном, как мне удобно.

– Но все же, почему ты на доске написала слева направо?

– Я сама долго думала об этом. Вспоминала подробности. Ничего особенного. Меня вызвали к доске. Я привычно взяла мел в правую руку и стала писать. Потом я нечаянно уронила мел, быстро подняла его левой рукой и стала писать дальше. Зеркально! Пока учительница меня не остановила, я бы и не заметила.

– Серьезно?!

– Да, но я не свихнулась, просто в моем восприятии это удобно, привычно, легко и, самое главное, нормально! Лишь после учительского возгласа я пригляделась и поняла, что пишу «ненормально»! Но мне это даже понравилось. Я почувствовала себя особенной! Так приятно!

– Так и есть, просто бабуля тебе внушила, что это дикость какая-то!

– Об этом я и вспомнила, когда учительница попросила меня стереть непонятную писанину. Я и не думала перечить, но она зачем-то вспомнила мою бабулю и велела отблагодарить ее. Мигом вспыхнула злость, и я поняла, что Аня внутри меня хочет что-то сказать. И никакое зеркало мне не понадобилось, я хотела, чтобы она стала моей неотъемлемой частью. И так случилось!

– Очень рада, что ты обрела себя! – улыбнулся Леша.

– Я тоже! А вообще, наверное, полезно и необычно развивать в себе амбидекстрию, только вот…

– Если это собственное желание, а не садизм… – закончил Леша.

– Да, это я и хотела сказать! – с грустью произнесла Юля.

8 глава

В очередное утро, когда злая колдунья отправилась на дежурство, Юля, как обычно проснулась на мокрой холодной подушке. Она недовольно вскочила с постели и злобно уставилась на уже потрёпанную мягкую радугу. Сколько пережила эта несчастная подушка-игрушка! Чего только Юля не вытворяла с ней в детстве: и любила, и ненавидела, и обнимала, и скручивала в ярости. Юля тяжело вздохнула и плюхнулась обратно на кровать.

На прикроватной тумбочке стояла мамина фотография в рамке. А почему бы не посмотреть мамин альбом?! Она не раз пересматривала семейные альбомы, но сейчас ей хотелось рассмотреть маму получше, увидеть ее лицо.

Юля прекрасно помнила, что все мамины снимки черно-белые, но сейчас, раскрыв альбом, вдруг разозлилась и, громко захлопнув его, прошла на кухню.

Дедушка сидел за столом с кроссвордами. Но он их не разгадывал, как это обычно бывало, а подложил под них тарелку с сырниками и пил чай.

– Дедушка, – тихо позвала Юля. – Доброе утро.

– Привет, Юленька, садись завтракать.

– Нет-нет, я не умывалась ещё. Я спросить хотела…

– Спрашивай, у тебя что-то случилось?

Юля опустила голову и замешкалась с вопросом.

– Я тебя слушаю, Юля. – Дедушка улыбался настолько доброжелательно, даже жалко, что Юля чуть не расплакалась.

– А какого цвета были глаза у мамы? – выпалила она и, усевшись на стул, выдохнула. Таким тяжёлым был вопрос, но она его всё-таки «дотащила» до стола!

Дедушка перестал улыбаться и опустил голову. Вряд ли он забыл цвет глаз дочери, но с ответом не спешил. Потом зачем-то стал глядеть в окно, негромко рассказывая:

– Волосы светло-русые, густые-густые и длинные как у тебя. А глаза зелёные, но с крохотными, едва заметными желтенькими крапинками, как листья в сентябре, прямо как сейчас. – Он кивнул, все так же глядя в окно. – Только-только начинают желтеть, чтобы вскоре уснуть. Миля моя, настоящая русская красавица…

Юля не стала говорить, что на дворе уже конец октября, она медленно встала, вернулась в свою комнату и уселась на кровать.

– Так кто же ты на самом деле? – прошептала она, глядя на подушку-радугу.

* * *

– Поразительно, что ты до сих пор не знала, как выглядит твоя мама! – удивлялся Лёша.

– Конечно, я знала, как она выглядит! – буркнула Юля. – Понимаешь, бабуля… она всегда мне говорила, что мама меня не любила, не ждала и прочее. – Юля замолчала.

– Понял, вдалбливала тебе всякую чушь, а ты, будучи ребёнком, питалась идеей, что ты для матери ничто. Бабуля взращивала в тебе ненависть к маме. И как, получилось? Ты ненавидишь ее? Даже не интересовалась, как мама выглядела!

– Я не ненавижу ее. Но я боялась узнать, что-то о ней из-за бабули. У нее был один ответ: непутёвая девка, я ей была не нужна и прочее. Она всегда с такой ненавистью это все говорила. Я тогда и не разбиралась особо, почему мне так плохо после этих разговоров: то ли из-за них самих, то ли из-за того, как она это преподносила. Но я ей все равно не верю.

– Но ведь дедушка тебе сегодня рассказал о ней.

– Совсем немного. Он так любил ее! Он так нежно про нее говорил! С таким трепетом! Я чуть не расплакалась! – Юля всхлипнула.

– Ты можешь расспросить его подробнее, – советовал Лёша. – Удивительно: только сейчас ты поняла, что с дедушкой можно общаться. Поздравляю, ушастик! Но почему ты именно сейчас стала интересоваться мамой?

– Я же все никак не могу понять, что Аня ищет в том парне…

– Да, мы же с тобой так и не определились!

– А сегодня я проснулась, как всегда, на мокрой подушке, глянула на фото мамы, и меня озарило! У того парня глаза как у мамы, да и вообще, он будто похож на нее…

– Похож?

– Да, но я имею ввиду, внешний типаж. И мироощущение. Грустный, одинокий, покинутый.

– Но это, скорее, о тебе. – Заметил Лёша.

– Да, я ведь не знаю, какой была мама.

– Погоди, – Лёша уставился на Юлю не мигая. – Так ты, выходит, мамочку в толпе искала?!

Юля опять всхлипнула.

– Наверное, да…

– Выходит, все это: сталкинг, вожделение к зеленоглазым и их же «убийства» все это…

– Господи, звучит, как отсылка к фантастическому триллеру! – Юля нервно хохотнула.

Лёша улыбнулся, но закончил свою мысль:

– Все это к матери? Бабуля ни при чем! Удивительно!

– Да, но, если бы бабуля не мучила меня всю жизнь, предъявлять матери было бы нечего. Бабуля издевалась, а претензии к маме…

– Думаешь, если бы она любила тебя, ты бы и в маме не нуждалась? Выходит, так и есть. – Согласился Лёша.

– На бабулю я злюсь. А на маму обижаюсь за то, что бросила меня, и злость на маму есть! Но она другая.

– В смысле?

– На маму злость какая-то странная, смешанная с болью. Временами мне хочется избить ее, и одновременно обнять и плакать вместе. Но надеюсь на ее любовь. Я злюсь на нее и прошу: люби меня, пожалуйста, люби меня. Знаешь, я очень надеюсь, что она все же любила меня. Покончила же с собой, потому что сошла с ума или что-то в этом роде…

– А к бабуле? – не отступал Леша.

– Одна ненависть. Я просто всем сердцем желаю, чтобы она заткнулась и руками не размахивала. Никаких слёз и претензий на любовь.

– А что именно она тебе говорила о смерти матери?

– Гадости всякие. – Нехотя ответила Юля.

– А поподробнее? – осторожно спросил Лёша. – Или тебе не хочется их повторять?

– Бабушка постоянно твердит, что я ей не нужна была, она меня бросила, и только она – сама святость – не оставила меня. Я чувствую, что это не так! Чувствую, понимаешь?

Юля сквозь слёзы поглядела на Лёшу, всем своим видом прося поверить ей.

– Я бы тоже хотел так думать, ушастик. Но как это проверить?

– Никак, наверное, – пробубнила Юля, вытирая слёзы.

– Но, давай, вернёмся в настоящее. Ты выслеживала паренька и убить его хотела! А как бы это произошло? Как бы ты его убила?

– Убить – это громко сказано. Он бы просто умер, а я бы плакала на его груди. Плакала бы оттого, что она холодная и больше не согреет. Но есть такой момент…

– Какой же?

– Когда я нашла его в толпе, он словно уже был заражён, понимаешь? С того самого момента, когда я приметила его! Он бы умер, потому что я выбрала его. Я словно его убийца. Вот, что имелось ввиду, когда я говорила, что убью его. Это образно. Он умер, потому что встретил меня.

– А если перевести это на твои отношения с мамой?

Юля немного замешкалась с ответом.

– Мама умерла, потому что я родилась. – Тихо произнесла она. – Я виновата, что мама умерла. Украла у нее жизнь.

– Ушастик, это не так. Это фразочки твоей бабушки, которые она тебе внушала с раннего детства. Это ее слова, ты не знаешь, как думала мама.

– Но мне так хочется узнать!

– Жаль, что ты не знаешь, как именно она умерла, и где была в это время ты.

– Жаль… Честно говоря, ты не особо удивился, когда я сказала, что поняла, кого на самом деле искала в толпе. – Немного обиженно произнесла Юля. – Ты словно до меня обо всем догадался!

– Так и есть. – Хитро улыбнулся Лёша.

– Но как?!

– Ма-а-а-м-а, пе-е-е-рвое сло-о-во, гла-а-а-вное сло-о-во в каждой судьбе-е! – громко спел Лёша.

– Дурацкая песня! Перестань!

– Ха-ха-ха! Она мне самому не нравится, ведь мамы разные бывают! Усмешка в том, что эта песня работает как с позитивной, так и с негативной стороны: и будь мама сущим монстром, ребенок, даже когда вырастет, не перестанет надеяться на ее любовь, которую она никогда не даст. Все начинается именно с нее!

– С песни?!

– С мамы! Какая бы она ни была, ребенок, даже когда повзрослеет, будет жить по тому сценарию, который она для него написала. Дарила счастье, была рядом, поддерживала, значит, и жизнь такая будет. Бросила, умерла, не любила – всю жизнь несчастным ходить.

– Ничего себе! Я и не думала, какое это имеет значение!

– Ещё какое! Конечно, зачастую мать не осознает, что вредит своему ребенку. Лишь поступает так же, как с ней поступали. То есть представь, когда младенец рождается, он чистый лист. Кто на нем пишет?

– Родитель?

– Именно. Хорошо, если он писать умеет. Ты понимаешь, о чем я?

– Если он сам достаточно взрослый?

– Ага. Только небольшая оговорка: взрослость определяет не возраст, и твоя бабуля яркий тому пример.

– Я, кажется, понимаю… Можно и в двадцать умом все понять и дозреть, но и в пятьдесят оставаться слепым!

– Так и есть! И если родитель «умеет писать», тогда новому человеку повезет.

– А если родитель не умеет писать, если он ещё не дозрел до этого?

– Не обижайся, но передо мною и стоит результат такой вот писанины!

– Хочешь сказать, бабуля совсем-совсем не доросла?

– Нет, конечно! Разве станет адекватный взрослый вредить и уничтожать своё потомство? Только недоразвитый! Но если ты ему об этом скажешь, он плюнет тебе в лицо!

– В точности как бабуля! А зачем он это делает?

– А вот мы и к сути подходим. Он это делает, потому что пытается залатать свою дыру в нагрудном кармане! За счёт детей! Или любимых, как я, например.

– Но остальные не виноваты, что у кого-то, видите ли, рубашка порвана!

– Нет. Не виноваты. Теперь скажи это самой себе!

– В смысле?

– Ушастик, зеленоглазые не виноваты, что твоя мама убила себя.

– Как так?! – ахнула Юля. – У тебя жены, у меня зеленоглазые?! Ты серьезно?!

– Так и есть.

– Но что же делать? Неужели нельзя переписать «писанину»?!

– Нет, к сожалению, жизнь ведь не черновик! Но можно ошибки исправить.

– Как?

– Я тебе говорил про нагрудный карман. Залатать самому. Тогда станешь полноценным и счастливым, и не будешь ждать от других, чтобы они твои раны зализывали. Это эгоистично. Тем более, если дело касается детей. Забирать у них жизнь, потому что своя не удалась – омерзительно!

– Неужели сразу нельзя было сказать прямо?! А не придумывать про дырявый нагрудный карман!

– Но согласись, красивое сравнение!

– Красивое. Только вот истинный адресат-то умер.

– Как и мой, – невесело произнес Леша.

– Как быть?

Леша помешкал с ответом и продолжил:

– Юлианна, я хочу предложить тебе кое-что сделать…

– Что же? – любопытно спросила Юля.

– Тебе нужно пожалеть ее, ушастик.

– Кого? – нахмурилась Юля.

– Себя. Маленькую.

– Как это?!

– Пожалеть ту месячную малышку.

– Как?! Как я это сделаю?! – уже злилась Юля.

– Просто представь себя малышкой и пожалей! Это поможет тебе и убережёт несчастных зеленоглазых пареньков от твоего вожделеющего к ним альтер-эго!

– Что же ты сам себя пятилетнего не пожалеешь, раз такой умный?! – рассердилась Юля. – Ну-ка, скажи мне, что бы ты сделал с тем мальчиком пяти лет, скачущим вокруг маминого гроба?!

– Я бы сказал ему правду. – Тихо произнес Лёша. – Мама умерла, черт побери, ее больше нет, и не будет. Не улетела на небо, не уснула навеки, и не притворяется, что заболела. Она умерла. Я бы хотел, чтобы мне сказали правду. Дети не тупые животные, они все понимают.

– А если бы тебе тогда сказали правду, что бы ты сделал?

– Я бы плакал. Орал в голос. Закатил бы истерику. Может быть, даже по гробу бил. Может даже внутрь бы залез. Потрогал бы ее руку, ощутил какая она ледяная и тяжёлая, заметил, что мама цвета какого-то странного. Но и тогда я бы не поверил, что она мёртвая. Я будил бы ее, кричал, звал до хрипоты, но, так и не разбудив, осознал, что это конец. Ее нет. Я бы принял ее смерть и отпустил. Но я не сделал это вовремя, и мне пришлось ещё целых два раза любить и потерять, чтобы, наконец, отгоревать мамину смерть. Не сделал вовремя – целую жизнь потратил. А там, глядишь, по-другому бы все сложилось. Но напрасно об этом думать сейчас. Поэтому, ушастик, пожалей себя. Ты уже взрослая, поэтому стань мамой для той малышки. Бабуля твоя для этого явно не годится. Стань мамой сама себе, пожалей того младенца и не ищи извне тех, кто это сделает за тебя. Не сделают. У них свои маленькие дети внутри, которых жалеть надо. Такую важную миссию можно доверить только себе. Кто, если не ты?!

Юля вернулась домой обозленная и уставшая. Ей так надоело преследовать зеленоглазых, что теперь она испытывала глухое раздражение, почти ненависть к ним. Может, Лёша прав? Давно пора пожалеть малышку Юлю, и тогда ненависть утихнет?

Но фотография в рамке не давала покоя. Так хотелось, чтоб мама сама ответила на Юлины вопросы: не дедушка, не бабуля, не Леша – мама! Но изображение безучастно молчало, и тогда Юля схватила рамку и в сердцах швырнула об пол.

– Если умерла, так не маячь перед глазами! – прошептала она сквозь слезы.

– Юля, что случилось?! – спросил взволнованный голос дедушки.

– Рамку нечаянно разбила! – крикнула Юля, вытирая щеки. – Все нормально, я уберу.

Но она не желала ничего убирать. Злость поубавилась, Юля уселась прямо на пол, на осколки. Какая древняя, оказывается, рамка! Ей, наверное, лет двадцать, не меньше!

Тут Юле стало стыдно и даже страшно: разбитое стекло осколками льда усыпало пол и фото, на котором грустила юная мама.

9 глава

Юля осторожно вытащила фотографию из-под разбитого стекла и тихо охнула: на обратной стороне был приклеен сложенный вчетверо листок бумаги. Юля осторожно открепила его и развернула: целое письмо с маминой подписью! Неужели так бывает?! Юля, чуть не визжа от радости, расцеловала фото и прижала к груди. Собравшись с духом, еле-еле сдерживая тревогу и восторг, стала читать.

25 мая 1989 года. Последний звонок.

Помню тот день, как сейчас. Был четверг. Я жутко опаздывала, а мы только-только вышли из дома. Она шла неторопливо, а я постоянно хмурилась и волновалась, что опоздаю. Мы почти вышли к дороге, и тут у нее возникло желание меня сфотографировать. Я сказала, что не хочу, что опаздываю, к тому же целый день впереди. Уйма времени для фото. И опять я потерпела поражение. Она накинулась на меня, тяжёлой рукой дернула за плечо и разоралась на всю улицу, унижая: «что за девка несносная?! Неужели так сложно просто сфотографироваться?! Опять настроение испортила своими выкрутасами!»

«Выкрутасами» в ее понимании являлись моменты, когда я вежливо говорила, что не хочу делать то или иное, или отказывалась от чего-то.

Мне сейчас двадцать семь – на десять лет старше, чем на фото. В семнадцать лет я понятия не имела, что она не права. Я сгорала в тот момент от стыда и вины: мамаша устроила очередную демонстрацию, привлекая соседей. У меня и в мыслях не было противостоять ей. Я вынуждено встала посреди дороги и, опустив голову, глядела в землю, пока она довольно щёлкала фотоаппаратом…

Желание идти на линейку полностью пропало. Я стояла, буквально, пришибленная, с невыраженной злостью на лице, смешанной с дикой болью, накопленной за всю недолгую жизнь, от варварского к себе отношения. И ни права голоса: расстрел. И как меня не разорвало на части от годами невыраженного гнева! Когда по телевизору показывают страшные истории, где дочь придушила, или сын зарезал мать, жутковато звучит, но я понимаю этих ребят. Просто так ничего не бывает, а ненависть – это не тяжкий грех, а нечто накопленное, что затыкали изо дня в день в течение многих лет, выращивая палача или маньяка у себя под носом, ведь когда-то наступит срыв. Мой же срыв наступал внутри: я вредила себе…

Но в чем была особая грусть: ни у кого из окружения и в мыслях не возникало, что я страдала. Она «мать-героиня, молись на неё»!

Чувствовала ли я себя человеком? Нет. Я – ее лишняя конечность или орган, с которым она делала все, что заблагорассудится. Но все окружение, включая отца, дружно вещали: «мама любит тебя!», «всем бы такую маму!», «мать, как может, так и любит!», «твоя мама святая!», «нахалка, не стыдно тебе, зачем маму огорчаешь?!»

Интересно, каким именно образом я огорчала ее? Тем, что грустила? Ходила с плохим настроением, сама не понимая тому причины?! Меня тошнило от этих фраз, а когда рядом произносили слово «любовь», я гримасничала и кривила лицо, словно ела что-то несвежее. Все, что связано с этим словом вызывало во мне отвращение и брезгливость с самого детства.

По прошествии многих лет хочется закричать в лицо людям, бросившим эти нелепые фразы: так поживите с ней хотя бы месяц, раз она такая золотая! Но и тогда вы не сможете ощутить всю ту гамму чувств, на которую она способна, просто потому что вы не ее ребёнок, и она вас не рожала!

Я посмотрю выдержите ли вы ее такую «любовь», и нужна ли она вам будет!

Забавно, а если в этих упреках заменить слово «мама» на «муж»?! Уверена, реакция произносивших будет совершенно иная. Скорее, взрослая дочь будет верещать, что муж-тиран золото, а все вокруг плохие! А ведь раньше мужа была мама, поведение которой считалось «любовью»! Вот теперь взрослая дочь и оберегает свою «любовь»! Ей ведь с детства вдолбили, что «мама бьёт, потому что так любит, ей можно», и, вырастая, находит «любящего» мужа, чтобы бил, то есть, в ее искаженном восприятии, любил, да покрепче!

Как только мамаша впервые подняла на меня руку, любовь, если и была, исчезла. А била она меня, сколько я себя помню. Чуть ли не с самого рождения. Разве можно охарактеризовать все ее отношение ко мне таким светлым словом – любовь?! Это будет оскорблением для него! Как бы она не лебезила, когда была в хорошем настроении, я знала, что вскоре она наорет, пристыдит, ударит. Я жила не в любви, а в вечном страхе ожидания, когда же она вновь применит насилие. Я старалась угождать ей, подстраивалась под ее настроение и молилась, чтобы она с работы приходила доброй. Но как бы я не пластилинилась под неё, угадать ее чувства было сложно. Например, в один день, за невымытую посуду она устроила бы скандал, в другой – даже не обратила бы внимание. Всю жизнь я думала только о том, как вести себя, чтобы мамаше было хорошо, чтобы она не закатывала истерики, не била, не орала. Я приспосабливалась под ее настроения и, клянусь, заслужила, как минимум, почётную грамоту. Только спустя годы я поняла, что от меня ничего не зависело, и как бы я не приспосабливалась, все зря. Моей вины в этом не было. Она сама по себе такая.

Но с моего появления на свет мамаша усердно трудилась над моим «воспитанием» и настолько выдрессировала меня, что и в мыслях не возникало, будто она может ошибиться. Она всегда права и знает, как лучше, просто потому что она мать.

Аргумент? Идиотизм! Это какое нужно иметь раздутое эго и самомнение?! Но перечить, заявлять о себе было опасно для жизни. Она – богиня, я – ничтожество.

Помню, как-то соседский мальчишка, плача, отталкивался от своей пьяной мамули, которая лезла к нему целоваться, и кричал: «мама плохая!»

Мы сидели на веранде и пили чай, а мамаша, услышав слова ревущего ребёнка, охнула на весь дом, чуть ли за сердце не схватилась и заверещала: «нельзя, нельзя про маму такое говорить!»

Зато напиться до поросячьего состояния и лезть пьяной рожей к ребёнку можно!

В ее понимании матери по определению можно было все, начиная от обычных оскорблений до избиения ремнем, но ребёнок (я) прав не имел. Можно было только подчиняться и молчать. Она могла позволить себе все, а я только замереть от ужаса и ждать, когда буря утихнет. Об меня она «вытиралась» от негатива, к которому я отношения не имела. Например, однажды она пришла злая с работы, а я (мне было лет двенадцать) гуляла у дороги с соседскими детьми. Я тут же увидела, как быстрыми шагами она направлялась ко мне. Мое тело привычно стало пластилиновым, и я медленно пошла ей навстречу, не зная, чего ожидать. Я приблизилась и почувствовала, как все в ней кипит от злости, а тело ее даже тряслось. Не успела я и поздороваться, как она со всего размаху ударила меня по лицу и заорала, что не велела гулять возле дороги. До сих пор помню её жуткий оскал. Она унизила меня перед ребятами, которые, конечно, наблюдали за омерзительной «воспитательной» сценой. Потом она развернулась и пошла себе дальше, и я поковыляла следом – домой. Мамаша сразу облегчилась и успокоилась. Сейчас сомнений у меня не остаётся – я была ее личным «унитазом»…

… Глядя на школьное фото, я помню, что отец тогда, привычно стоял неприкаянно и даже не защитил меня, мол, правильно все делаешь жёнушка…

Сейчас, окажись я на месте той несчастной девушки, клянусь, я бы набросилась на мамашу и убила. Сняла бы фартук со школьного платья, засунула ей в рот, била бы ее голову об асфальт и, рыдая, лепетала: заткнись, заткнись, заткнись…

Но это только фантазии: наяву я так боялась ее, что и слово вымолвить не могла, а только опускала голову и рассматривала пол, молясь, чтобы ее ор длился недолго.

Помню, после той злосчастной школьной линейки мне приходили мысли о смерти. Правда, впервые они возникли еще за много лет до того момента. Я и не догадывалась, что подобные мысли возникали от житья с ней. Ведь ее поведение считалось нормой, и никто из окружения не защищал меня. Я свято верила, что из-за меня все несчастья, потому что она постоянно об этом напоминала. В голове летали страшные мысли, мне было так жутко, и я нашла способ от них избавиться: резала себя. Я была завсегдатаем кабинета психиатра. Меня кормили таблетками, а источник заразы сидел рядом и чуть не рыдал, сокрушаясь на жестокую судьбу. К годам шестнадцати я стала меньше вредить себе, потихоньку начал просыпаться гнев на мамашу. Словесно или поведением я и сейчас боюсь ей предъявить его, но в шестнадцать я уже планировала свой уход из жизни и даже записывала предсмертные пожелания. Сейчас я понимаю, что таким разрушительным, пусть и на бумаге, образом (не истинному адресату, а «убивая» себя) я хоть так избавлялась от бури тяжёлых эмоций. До сих пор помню одно из них:

Мамашу на мои похороны не зовите: ей вход воспрещён. Она истеричка, устроит концерт с выдиранием волос, громкими причитаниями и битьём головы о землю, и все внимание уйдет опять ей. Обойдется. Сегодня мой час. К тому же при жизни ее истерики скверно сказывались на мне: хотелось сдохнуть от страха и бессилия, ведь я не могла даже уйти (тело немело), да и она велела присутствовать на ее воспитательных концертах. А если эта дура устроит подобное, боюсь, я буду вынуждена из гроба встать, а мне неохотно: пригрелась уже. Со мной бабушка с дедушкой по отцовской линии, при жизни, к сожалению, не удалось их увидеть, но я к ним сама пришла, и они нежно встретили меня. Не хочу покидать их теплые объятия, дабы и на том свете онеметь от бешеных истерик этой показной холодной дуры…

Юля почувствовала, как сердце бешено забилось, и тело затряслось от страха. Как она понимала маму! Она словно свои мысли прочитала! Бедная мама! И не нашлось человека, с которым можно было бы разделить боль. Даже с отцом она не была близка. Дедушка всегда занимал наблюдательную позицию и никогда не защищал внучку.

Боль от нелюбви убила маму. Буквально. Как жаль, что она не нашла ей другой выход…

Юля заметила, что в своих записях Милена, когда упоминала о бабушке, не называла ее «мама», всегда либо грубоватое «мамаша», либо неопределённое «она».

– Мамаша. – Произнесла Юля вслух.

И ей почему-то представился роддом. Это слово оттуда. Мамаша – это чисто акушерское определение. Та, что тебя родила. Для Милены мать имела лишь такое значение – женщина, что родила. Не больше. Мамаша.

Как это грустно.

Юля перевернула листок и продолжила читать.

Сегодня шестое марта. Меня с малышкой скоро выписывают. Как же не хочется уезжать! Плохое предчувствие не покидает меня, хотя, может, это гормоны.

Как я боюсь ее, как боюсь! Но я смотрю на крохотный шевелящийся свёрток у моей груди, и моя паника немного утихает.

Я сохраню эти строки для тебя, моя доченька. Я именно в это мгновение так уверена, что ты прочитаешь их. Я знаю, как они понадобятся тебе в жизни и, чувствую, что в них находится самая огромная сила, которую я способна дать тебе.

Я так счастлива, что ты родилась у меня. Я безумно рада, что являюсь мамой такой прелестной девочки! Но, девочка моя, как я боялась, что стану такой же, как она! Как я боялась! И всю беременность боялась, но знала, что уже давно люблю тебя и жду. Когда тебя положили мне на живот, ты рефлекторно коснулась ручкой моей груди, там, где сердце. Своей крохотной ладонью ты развеяла все мои страхи. Ужасно уставшей, мне ещё хватило сил заплакать от счастья и переполнявшего меня доселе неизведанного чувства огромной нежности к своему ребенку. Все три дня я не разлучалась с тобой. Ты всегда лежала на моей груди прямо над сердцем. Тебе там было спокойнее всего. Но сейчас я боюсь, что вскоре это прекратится. Я чувствую, что стою на пороге чего-то невыносимо ужасного. И я не знаю почему, но мне хочется написать прямо сейчас то, что так стремительно рвётся наружу. Каким-то мистическим волшебным чутьём я не просто ощущаю, я знаю, что ты это прочитаешь, и тебе это поможет. Мне словно кто-то сверху сказал, что скоро конец, и наступило мгновение, когда я должна сделать все, что от меня зависит. И я прямо сейчас вспоминаю свое грустное фото в школьной форме, и представляю тебя вместо себя, и мне хочется оставить послание для тебя взрослой.

Я хочу кричать, что ты ни в чем не виновата! Ты лучший ребёнок, и она так себя ведёт с тобой, не потому что ты плохая и не заслуживаешь любви, а потому что она априори лишена ее. Она больное, неспособное к привязанности, хладнокровное существо. Насилие – ее жизнь, она по-другому не умеет общаться и обращаться с людьми. В людях она видит лишь обслуживающий персонал для всех ее потребностей и чувств, ей плевать, что у других есть свои желания. Но она всегда умудрялась все перевернуть: она всю жизнь заботилась обо мне, последние штаны с себя снимала, а я неблагодарный выродок. В том-то и состоял весь ужас:

Я и не думала, что можно жаловаться, злиться, обижаться и вообще хотя бы допустить мысль, что со мной поступают неправильно. Никогда я не могла и подумать о подобном, потому что «сама виновата, заслужила». Я не знала, за что именно, но она всегда напоминала, что я «эгоистка», «ещё в пузе выродком была» и «от рождения с дефектом» и вообще надо было в детдом сдать! Боже, она повторяла это постоянно! Ни от кого я не слышала, что она поступает отвратительно, поэтому поддержки искать было не у кого. Но в том-то и дикость, что я и не думала, что ее нужно искать!

Весь мой мир занимала мать, и какой она была, таков был и мир. Так случилось, и по-другому быть не могло. Сравнивать мне было не с чем.

Только когда мне стукнуло далеко за двадцать, живя с твоим отцом, я начала прозревать, что мамаша у меня неадекватная. И, знаешь, что? Мне не стало легче. Все то, что было подавлено, просыпалось с каждым воспоминанием. Эта была такая злость, что словами не описать. Я не знала, куда девать растущую к ней ненависть, мучилась, буквально, тряслась всем телом, но однажды нашла выход: причинить себе боль. Если в юношестве я толком не осознавала, зачем делала это, то теперь понимала. Злость выходила через горячий кровавый ручеек. Он словно шипящая лава, наконец, уплывал из меня, освобождая от тяжелых эмоций.

Ведомая стереотипами о вечной любви и благодарности родителям, я прокручивала у себя в голове вопрос: неужели за моей тучей невыраженной ярости не скрываются зачатки любви к ней? И я уверенно говорила себе – нет – не скрываются. Но я продолжала уговаривать себя. Ведь как дочь может совсем-совсем не любить мать?! Но как мать может так издеваться над своим ребенком?! Откуда у него возьмётся любовь к родителю, если он так уродливо и искаженно проявляет ее к этому самому ребёнку?! Вернее, насилует его всю жизнь! Что ребёнок может дать в ответ?! Ненависть, отвращение, дикую боль и обиду – что посеешь, то и пожнёшь!

Я все же пыталась найти хоть какие-то плюсы в ее отношении ко мне.

Делиться горестями и переживаниями с ней бесполезно, она не способна сочувствовать. И в такие моменты «тянула одеяло на себя»: закатывала истерики и искренне не понимала и даже не пыталась выслушать, почему я ною, ведь у меня такая счастливая жизнь. И не забывала вставлять свое любимое «ты не пережила того, что я пережила, поэтому нечего ныть». Но зачем тогда чувства, если их нельзя чувствовать?! Зачем мне грусть, если нельзя грустить? С кем ее разделять, если не с мамой? Это оказалось невозможным, но эмоции были настолько сильны, что я резала себя, лишь бы избавиться от них. Но и здесь я старалась оправдать ее, мол, не может человек сочувствовать, не умеет, лишен такой человеческой способности, ничего не поделаешь. Но ведь она часто покупала мне вещи, которые я хотела. Может быть, за неимением милосердия, она хотя бы так выражала свою теплоту ко мне? Умом понимала, что есть за, что благодарить, но ощутить искренне не могла.

И вот почему. В то злосчастное утро 25 мая она с такой заботой гладила мой белый фартук, что я невольно просияла: мамаша, оказывается, любила меня! Но не прошло и двадцати минут, как она привычно унижала меня, трясла за плечи и кричала ругательства в лицо, потому что я спешила и не хотела фотографироваться. Я утопала в смятении: вроде бы должна испытывать благодарность за красивое платье и сшитый на заказ белый фартук, но ощущала дикую обиду и боль. И так с любыми купленными для меня вещами. Всегда прилетали причитания, мол, все для дочери, а она не ценит. И я не понимала, почему она так решила, ведь я никогда не говорила, что не ценю это. Но она напоминала об этом, когда я не хотела делать то, что она просила, например, надеть ту кофту, которую она хочет, а не ту, что нравится мне. Своими подарками она уничтожала мою волю и желания. В ее понимании, купить мне какую-либо вещь, означало ещё большую власть надо мной и бесконечные причитания: я теперь ей должна по гроб жизни. Раз купила мне что-то, значит, я обязана делать все, что она требует, даже если я этого не хочу.

Не слишком ли много условий для нежной материнской любви?! Превратиться в послушную игрушку, потерять себя, убить свои самые примитивные желания (например, надеть то, а не это, не фотографироваться, потому что спешишь или просто не хочешь), чтобы обрести ласковую мать?! Да разве это любовь?! В кого я превращусь после такой «любви»?! В шарнирную куклу! Которой и была всю жизнь…

Я так и не смогла обнаружить у себя внутри хотя бы малюсенькие признаки нежности к матери. Один сумбур и непонимание происходящего: мамаша дарит вещь, чтобы потом ждать взамен мое беспрекословное подчинение. Решила купить вещь, так покупай, чтобы осчастливить, а не с целью манипулировать ею. В таком случае, мне совсем ничего не нужно, если это стоит так дорого. И речь не о деньгах. Странно, очень странно. Я думаю, это не имеет отношения к любви.

Все, что она скажет тебе о тебе – неправда. Она все говорит только о себе. Мне и хотелось бы отметить, что где-то она размышляет здраво, но я не могу. Это будет ложью. В быту, на работе, в семье, с друзьями, коллегами, ее действия и речь пропитаны (зачастую неявным) насилием. Она кровопийца. И этому есть, конечно же, причины.

Ее отец-алкоголик умер, а мать бросила. Она воспитывалась в детском доме, где жили малолетние воришки и насильники. От них и училась «любви и нежности». И будь она мягче, ее можно было бы пожалеть и бесконечно сочувствовать, но она, видимо, родилась хладнокровной, еще и в нелюбви, а детский дом и жестокое детство только «отшлифовали» ее до той, кем она и является, и, единственное, что нужно делать, это бежать от нее. Она не изменится, ничего не поймёт, вины не признает и прощения не попросит. Прощение всю жизнь (исходя из ее соображений) будешь просить ты. Я, в ее понимании, должна была ей просто за то, что она меня родила. Но чем можно отплатить за рождение?! Если бы у меня был выбор, я бы предпочла не рождаться вовсе, чем у такой женщины!

Такой будет жизнь, если не уйдешь от нее. Ты будешь виновата абсолютно во всём, даже в том, что как-то неправильно, с ее точки зрения, дышишь.

Я бы сказала эти слова и себе маленькой, как напутствие, но это невозможно! Слишком поздно, но тебя я могу уберечь!

Брошенный нелюбимый ребёнок, когда вырастает, не способен любить своих детей. Неосознанно (а иногда и осознавая) он будет мстить ребенку за свою несчастную жизнь и детство. И так будет до тех пор, пока хотя бы один выросший ребёнок не осознает, что рожает отдельное существо, которое не виновато в родительских мучениях, да и рожать-то себя вовсе не просило! И уж точно появляется на этот свет не с миссией служить родителю и стать выгребной ямой для его негативных эмоций!

Она хотела покладистую дочь, но что получила в итоге? Что может ждать такого ребёнка за порогом дома?

Сказать «нет» он не может, защитить себя не может, потому что «на маму злиться нельзя», «взрослым перечить нельзя», «будь хорошей девочкой». Если ему дадут пинок или подзатыльник, он не даст сдачи, потому что в семье с ним так поступать было можно и даже нужно. Жестокая мамка «преследует» его во все мире: его травят в школе, потом и на работе, просто потому что родитель (как когда-то произошло с ним) вырастил из него козла отпущения.

Самое страшное, я думаю, что именно такие удобные и сломленные дети и попадают в лапы извращенцев или преступников, потому что «взрослых нужно слушаться»…

Я поражаюсь тому, как эти очевидные (для меня) вещи не понятны ей!

Что должно произойти, чтобы мамаша поняла, что унижения, оскорбления, битьё и, проще говоря, нелюбовь в воспитании не работает?! Или, что ещё страшнее, преподносить такое отношение в качестве родительской любви, чтобы дочь или сын вскормились идеей: мать наорала (избила, пристыдила, унизила), потому что любит, и вообще ребёнок виноват и заслужил такое отношение. Все это не из-за любви, а от ее отсутствия! Когда родитель бьёт или позорит ребёнка, он в этот момент любит только себя, но не свое дитя. Мне ведь больнее от того, что ее гадкое отношение выдавали за любовь. А все просто: где бьют и унижают – не любят. Я же вскормилась идеей, что любовь и боль единые понятия. Я и искала потом такую «любовь» и нашла в твоём отце…

Насилие порождает только насилие! Самое печальное, Юлианна, она этого никогда не поймет. А я, даже понимая, что она сама в прошлом изнасилованный ребёнок и любить здоровой любовью не умеет, всю жизнь надеюсь и, по-моему, до сих пор жду от нее извинений. Хотя бы коротенького, но искреннего «прости». Или частенько мечтаю и жду, как она, опустив голову, подходит и тихо-тихо говорит:

«Ты ни в чем не виновата.

Эгоисткой всегда была я. Внутри меня ледяная пустошь, я даже не испытывала жалость, когда била тебя, потому что не умею. Но я никогда бы не отдала тебя в детдом, ведь я помню, как там ужасно. Не знаю, зачем говорила тебе эти гадости…

Это я с дефектом, потому что любить не умею, ведь меня никогда не любили.

Ты мне ничего не должна, и я очень сожалею, что причиняла тебе боль. С тобой нельзя было так поступать. Ни один ребёнок, да и, наверное, взрослый, если он не последний негодяй, ни за что не заслуживает такого. Прости меня».

И, знаешь, Юлианна, я бы простила. Простила и, наконец, пошла бы своей дорогой.

И я не претендую на любовь, которая не зародилась в ней изначально, но всего лишь эти невысказанные материнские слова осчастливили бы меня.

От этого заветного желания невозможно отказаться, и пусть я сто раз понимаю, что в голове с ее мышлением просто-напросто не родятся такие слова, как из пенька не вырастет дерево. Ведь если бы она могла так анализировать и понимать себя, она не была бы тираном!

Нужно уходить. Не ждать того, кто не придёт и не просить того, кому дать нечего (честно говоря, не понимаю, кого я сейчас больше пытаюсь в этом убедить – тебя или себя).

Беги, Юлианна, и не возвращайся. Мир на самом деле добр и не опасен. Тебя будут любить. Ты этого заслуживаешь, как никто. Я знаю.

Люблю тебя. Твоя мама.

Юля все глядела, не моргая, на послание из прошлого. Тут буквы слились в мутную сине-фиолетовую кляксу: слезы залили глаза. Юля аккуратно сложила письмо. Она обязательно его сохранит и будет часто перечитывать мамины теплые слова о ней. А, может, даже перепишет на отдельные листочки и обклеит ими весь письменный стол. И, глядя на них, каждый раз будет напоминать себе, что она желанная дочь любящей матери.

Сколько боли таилось в маминых письмах! Так эмоционально мама писала, казалось, будто она сейчас спустилась с неба и делилась своими мыслями с выросшей дочерью! Юле так захотелось поплакаться невидимой маме прямо сейчас!

Она огляделась, и неожиданно поймала ощущение, что она здесь явно лишняя. Действительно, ей скоро семнадцать, давно пора отсюда уходить. Но куда?

Из друзей у нее есть только Лёша с большими ушами, который в отцы годится! А впрочем, ей скоро поступать в вуз, и она точно найдет свою стаю.

Юля встала с пола и медленно расхаживала по комнате. Вдруг ей захотелось лечь прямо на стол, что стоял перед окном. Она улеглась на него, прижимая фотографию мамы, ее письмо к груди и закрыла глаза.

Через несколько минут Юля почувствовала, как легкий сквозняк щекочет уши: она опять внезапно расплакалась. Открыла глаза и поглядела в окно.

Сегодня стояла хорошая погода. Облака плавно плыли по небу. Интересно, каково это, лежать на них? …

10 глава

– Юля! Юля! Что с тобой?!

Юля подскочила так быстро, что чуть не упала от головокружения, но успела ухватиться за край стола.

Перед ней стоял дедушка в верхней одежде (он вернулся из магазина) и трясся от ужаса, словно привидение увидел.

– Ты чего кричишь? – тревожно, со злостью спросила Юля.

– Ты зачем там легла?

– Захотелось! Или надо было тебя с бабулей спросить?!

Дедушка жертвенно опустил голову и тихо пробубнил:

– Ты так больше не делай, пожалуйста… А то я подумал… Вспомнил…

– Что вспомнил? О чем подумал?

Дедушка махнул рукой и медленно пошёл на кухню.

Юля опрометью кинулась за ним.

– Нет уж! Говори! Пока не объяснишь, что все это значит, я не отстану!

Она положила фотографию мамы на стол. Дедушка попятился от нее, словно от трупа. Юлю начало это раздражать. Она почувствовала, как Аня-сталкер просыпается в ней, и уже хотела было схватить деда за грудки и припугнуть. Но, осознав это, спохватилась и сразу успокоилась. Он и так всю жизнь от жёнушки своей терпит. Хотя это не оправдание: он здоровый дядька, мог бы и уйти.

– Я хочу узнать, что на самом деле убило мою мать. И всякие там «таблеток наглоталась», потому что «непутёвая была» не прокатит. Счастливый таблетки не будет пить! – выкрикнула она, срывающимся голосом, и добавила тише: – если под носом месячный младенец!

Дедушка вздрогнул. Что же произошло в то злосчастное шестое апреля?

Дедушка уселся на стул и поглядел в окно.

– Младенец под носом. – Тихо-задумчиво повторил он. – Так и было! Я пришел домой и сразу услышал твой плач. Успел переодеться, а ты все не успокаивалась… я решил заглянуть к Милене и замер от увиденного: она лежала на столе! Как и ты сегодня. Только она уже умерла. А ты, крохотная, заливалась плачем на ее холодной груди. Великое счастье, что не упала! Но она обнимала тебя мертвыми руками…

«… убить и мёрзнуть на его холодной груди, разрываясь от плача…», – мелькнули у Юли в голове обрывки невысказанных мыслей из разговора с Лёшей.

Искать в толпе юношу, отрешённого, немного грустного, одинокого; наконец, найти, улечься на его грудь, слышать, как бьётся сердце и согреваться от этих ударов, но потом убить своим присутствием и рыдать ещё громче, потому что больше не стучит и не греет. Холодно. Очень холодно.

Юля присела на стул. Аня-сталкер искала мамочку в толпе, чтобы убить и оплакивать ее вновь и вновь, отыгрывать ее смерть и эту боль вновь и вновь. Лёша был прав. Он выбирал женщин, которые бросали его, умирая; а Юля искала юношей, похожих внешне и по мироощущению на маму, и «убивала» их своим присутствием. Они с Лешей говорили об этом, но Юля никак не могла понять его. И только сейчас все фрагменты встали на свои места, и она увидела полную картину своей проблемы. Что же нужно сделать, чтобы «убийства» прекратились?

– Миля была очень похожа на тебя, – вздыхал дедушка. – Она никогда не защищалась от нее, а только плакала и плакала. С ней нельзя было так. Она была цветочком, который нуждался в ласке и нежности.

Юля сжала кулаки:

– И не получила ее. А ты даже не защищал. Поощрял ее. Ты такой же, как она, даже хуже. Она ножом меня зарежет, а ты и глазом не поведешь. Мол, все правильно сделала, а я сама виновата: повернулась не так.

Дедушка весь съежился на стуле и тихо заплакал. Юле было совсем не жаль его.

– Она ее по больницам все таскала. Даже в дурдом не один раз приводила. Твоя мама, она ведь резала себя…

– В такой семье немудрено, – ядовито вставила Юля.

– Но потом Милена поступила в институт и съехала. – Словно не услышав, продолжал дедушка. – Познакомилась с твоим папой, вышла замуж. Но там тоже все не совсем гладко было…

– Почему же?

– Алексей, папа твой покойный, руки распускал…

– Что в детстве видела, то и во взрослую жизнь привнесла. Жертва нашла своего палача! – со злостью вставила Юля.

– Выходит, что так…

– Так и есть!

«Никто и не думает, что изначально над девочкой издевается родитель, а потом, будучи взрослой, она выбирает мужа, который ведёт себя так же, как и ее мать! Ведь девочка другого не видела, и жестокость принимает за любовь».

– Сколько раз я просил, умолял ее уйти от него…

– Не уходила?

– Нет…

– Что же ты ее не защищал, когда твоя женушка мутузила?! Все кричат, ах, как ужасно, он ее бьет, а она не уходит! – театрально верещала Юля. – Сами лупят дочерей, а потом удивляются. Лицемеры! И ты лицемер! – бросила она.

«Как она ушла бы, если ты никогда не защищал ее?! Почему она должна защищаться от мужа, если мамаша уничтожила эту способность на корню еще в детстве?! Бабка запустила механизм (а до нее ее родители начали или продолжили, теперь не угадаешь), а мама жила как марионетка и не смогла что-то изменить… Все говорят о мужьях-тиранах, но забывают, что сперва девочка жила с мамой. Начинать нужно с матери. Почему все молчат об этом? Потому что «мама – святое, на маму нельзя злиться»?!».

– Но всё-таки ей жилось гораздо лучше, – осторожно продолжил дедушка.

Юля заметила, что он боится ее бурной реакции и становится жалким, как перед орущей бабушкой. Какой ужас! Но Юля – не бабушка!

– Я видел, какая она с ним. Такой счастливой я ее никогда не знал. Но Алексея не стало очень рано…

– Почему? – голос Юли дрогнул: речь зашла о «бесхребетном наркомане, ее папаше»

– Умер он как-то нелепо. Бедовенький был твой отец, детдомовский. Выпить любил, понюхать чего-нибудь. И умер в какой-то драке. Своего жилья у них с Миленой не было, все по съёмным квартирам – то с одной, то на другую; а когда его не стало, пришлось ей, почти на сносях, в отцовский дом вернуться.

– … Чтобы умереть.

– Чтобы умереть, – закончил дедушка.

– Удивительно, – задумчиво произнесла Юля. – Бабуля тоже детдомовская. Как и папа.

– Да, Миля выбрала себе «маму» в мужском обличии.

– Странно! – заметила Юля.

– Что именно?

– Ты сам видишь, какая она. Но почему не уходишь?

– Привык, наверное, – пожал плечами дедушка. – Один не смогу.

Юля ошарашено глядела на него. Как можно к этому привыкнуть?! Но она тут же вспомнила маму. Она, наверное, так бы и терпела, (если бы папа не умер), потому что «привыкла» и по-другому просто не смогла бы, да и не знала, как это по-другому.

Юля сидела в лёгком изумлении. Она не хотела здесь оставаться! Ни с бабушкой, ни с дедушкой, который свыкся со всем и вообще особо не вникает в происходящее.

Юля точно уйдёт от них и позаботится о том, чтобы на ней это проклятие рода, созданное тиранами и слепыми жертвами, завершилось.

Тут ей пришла совсем жуткая мысль:

А если бы случилось так, что Милена оказалась бы такой же, как бабушка?!

Интересно, что подумала бабушка, когда родила маму? Может быть, она любила бы ее, если бы та родилась ее копией, с таким же темпераментом: громкой, постоянно орущей, сумасбродной и импульсивной, а не робкой, ранимой и застенчивой девочкой, которая плачет на крики, а не хамит в ответ. Может, тогда бы Настя любила дочь. Они бы бесконечно дрались друг с другом, пока не поубивали! Двум хамоватым истеричкам на одной сцене тесно! Это проклятие рода никогда бы не закончилось! Мама должна была родиться, чтобы умереть так рано. Только благодаря смерти Милены и ее письмам, Юля осознала, что корень зла – сумасшедшая бабка, а не ее «непутёвые, вечно стыдящие девки – дочь и внучка».

– Она ведь в детдоме росла.

Юля вздрогнула: она так погрузилась в размышления, что тихий дедушкин голос напугал, словно громкий бабушкин.

– И? – спросила она.

– Представляешь, каково там было?

– Ты сейчас меня разжалобить пытаешься? – Юля начала злиться.

– Нет, просто хочу, чтобы ты поняла…

– Понять, что?

– Почему она такая жестокая.

– Над ней издевались такие же дети, как она. Ее ровесники, но не братья и сестры, а абсолютно чужие люди. Это не так обидно, как если тебе жить не даёт близкий человек!

– Не подумай, я не оправдываю ее. Просто она, наверное, так поступала с мамой и с тобой, потому что боится.

– Чего боится? Маленьких детей?!

– Да. Дети издевались над ней, но она не могла себя защищать. В ней копилось столько ненависти к ним, но она не могла её выразить. Но потом сама родила дочку…

– И стала ее тиранить… – выпалила Юля и ошарашено поглядела на деда.

– Да, Юля, так и есть. Она так сильно контролировала вас, боясь, как бы не проросло то, что она пережила в детстве.

– Проросло?! Да она даже плакать не позволяла! Вечное «улыбайся, улыбайся, надоела твоя грустная рожа!» Она не выносила никаких моих настроений, только улыбаться и надо было!

– Да, она боялась увидеть, как ты бегаешь, прыгаешь, бесишься. Она не могла выносить «живых» детей. Они для нее незнакомы, странны, страшны и непонятны – как в детдоме.

– Поэтому мне надо было молчать, чтобы она, ни дай бог, не испугалась?! Да я себя человеком не чувствовала! А ее дополнительной конечностью или органом для слива всего плохого! Ей было невдомёк, что я живая, со своими желаниями, а не кусок пластилина!

– Она ломала вас, чтобы самой не умереть.

– Очень трогательно! Только вот я не нанималась! И уж точно не виновата, что ей не повезло!

– Нет, Юля, ты не виновата. Просто так сложилось. Я это говорю не для того, чтобы ты прощала ее…

– Она прощения не попросит! – вспомнила Юля слова матери. – Я буду виновата всю жизнь за то, что не такая, какой она себе придумала! Я ее ненавижу!

Лицо у Юли буквально горело. Вспотевшая, красная, крепко стиснув зубы, она сидела напротив дедушки и, шумно дыша, уставилась в окно. Тело ее все сжалось, а руки скрестились на груди, словно преграда от слов.

– Я просто хочу, чтобы ты поняла, зачем она так себя ведёт и перестала надеяться, что она станет другой. Ты ведь где-то глубоко внутри надеешься на это.

Юля задумалась. А ведь и правда, чего только она не делала для улыбки бабули! А той все было мало! Она и училась на пятёрки, на кружки и секции ходила до изнеможения, лишь бы доказать, что она способная, и ее есть за, что любить. Но все это катилось в бездонную яму, которой руководила прожорливая бабка. И после всех успехов Юли, в ее шестнадцатилетие, она небрежно фыркнула соседке – «Зачем ей учиться? Замуж пойдет после школы! Только на это мозгов и хватит!».

Да даже если Юля завоюет весь мир, бабушке будет мало! Она все растопчет, все обесценит. Тогда к чему так над собою издеваться?! Это ли не то самое терпение, которым и занимается дедуля всю жизнь, живя с такой супругой?

Юля опешила: она сама такая же! И опять ей ещё сильнее захотелось убежать из этого дома.

– Пойми, Юля, она никогда не похвалит тебя. Ты стараешься, чтобы любили, а она не может. Точнее ее искажённая «любовь» так проявляется: она жаждала приручить, выдрессировать, но не смогла, потому что люди не скот. Ваши желания не совпадают, ваши представления о том, что такое любовь противоположны. Тебе такая «любовь», вернее нелюбовь, не нужна, а она другой дать не может. – пытался объяснить дедушка.

– Так пусть и заведёт козу! Будет любовь до гроба! Но я все равно не понимаю, если ты такой мудрый, что же сам не уходишь?! Выходит, тебе нужна именно такая «любовь»?! Вернее, насилие и издевательство! – Это никак не могло уложиться в Юлиной голове: оказывается дедушка просто наблюдал и набирался мудрости, которую сейчас и преподносит внучке!

– Да я и сам не знаю, – признался дедушка. – Наверное, всё-таки дело в привычке. Почти сорок пять лет вместе! Без нее никак! Хоть и орёт постоянно, но такой родной этот крик. Тишина хуже.

Юля вспомнила слова Лёши о жёнах и матери.

«Весело, весело, весело, а потом тишина. Лучше бы кричала».

– Я поняла. Вы оба психи! – она вскочила из-за стола, надела куртку и вышла из дома, громко хлопнув дверью.

11 глава

Юля спешила поделиться с Лёшей своими умозаключениями. Но друг все не появлялся. Она просидела на их общей лавочке почти час; наконец, к ней подошёл мальчонка лет восьми с чумазым лицом, легонькой одежонке, совсем не по сезону, и в огромных резиновых сапогах. Юля все смотрела на эти сапоги и, представив, где мальчишка лазил в них, раз они такие грязнючие, скривила лицо от омерзения.

– А ты Лешку ждёшь? – спросил мальчик, расковыривая грязным пальцем прыщик прямо у себя под носом.

– Ну, жду, – нехотя кивнула Юля. – Тебе-то что?!

– А он в запой ушёл! – громко и уверенно отчеканил мальчик.

Юля недоверчиво и почему-то стыдливо взглянула на него. Ей не хотелось, чтобы этот маленький беспризорник думал, что она дружит с каким-то алкашом. Да и вряд ли восьмилетний знал, о чем говорил, но, не заметив на его лице ни намека на шутку, она поняла, что малец был честен.

– Ясно. – Тихо произнесла она. – И надолго? Не знаешь, когда вернётся? – С надеждой спросила Юля.

– Может, на неделю! – пожал плечами малец.

Она тяжело вздохнула, нехотя встала со скамейки, отряхнула джинсы и пошла домой, напоследок небрежно бросив мальчонке:

– Спасибо!

… Юля вставила ключ в замочную скважину, но дверь была открыта. Тревога захватила сердце: бабушка дома. Только бы в хорошем настроении со смены пришла. Уже пару недель, как ее график изменился, и она работала по двенадцать часов, а не целые сутки, как прежде. Юле это не особо нравилось.

Она вошла, бесшумно ступая, сняла куртку и сразу направилась к себе в комнату.

– О, припёрлась!

Юля застыла на месте: опять концерт.

– Ты где шлялась? – Анастасия Николаевна появилась внезапно и заслонила собой коридор.

– Гуляла. Каникулы же, – тихо ответила Юля. Она боком протиснулась мимо бабушки и юркнула к себе.

Закрыла за собой дверь и села на кровать. Бабуля не преследовала ее. Удивительно! Но через пару минут она услышала, как ведьма жалуется деду на своих непутёвых внучку и дочь.

Юля с облегчением выдохнула: ничего нового.

Она взглянула на стол.

Жутковато представлять, что на нём нашли тело мёртвой мамы, а она, живая лежала сверху и плакала. Как сильно это ужасное событие въелось в ее сознание, раз в настоящей жизни она вновь и вновь пытается его воспроизвести. В точности, как Лёша со своими женами. Зачем она это делает? Зачем пытается воспроизвести прошлое в настоящем? Чтобы что?

Маму все равно не вернуть. А, может, ей хочется просто бесконечно плакать и горевать по этому поводу? Но это неправильно! Что же сделать с той месячной малышкой, чтобы она перестала плакать?

– Пожалеть! – громко вслух произнесла Юля.

Лёша был прав, как бы она ни противилась его словам.

Но как это возможно, она ведь выросла?Саму себя пожалеть? Легко сказать «пожалей себя сама». Но как?

Она подошла к столу, забралась на него, уселась лицом к окну. В голове проскочила мысль: что за ерунду она затеяла?! Нужно отключить на время мозги и погрузиться в ощущения. Юля закрыла глаза, скрестила руки, положила себе на плечи и опустила голову, легонько поглаживая себя по плечам и медленно покачиваясь вперёд-назад. Вдруг она ощутила стеснение в горле, ей даже стало тяжело дышать. Что-то пыталось вырваться из него, но мешал страх. Она хотела рыдать, но было страшно. Вдруг рядом окажется бабуля и ударит, чтоб не ревела. Юля ощущала, что в ней так много этого невыплаканного, начиная от смерти мамы по сей день, и оно представлялось ей гигантской плотиной, которую вот-вот прорвёт.

Она продолжала поглаживать себя по плечам. Вспомнив как Лёша, бывало, сюсюкал с ней, называл ушастиком и даже гладил по спине, когда она жаловалась ему, слёзы полились, в горле перестало теснить.

Юля тихонько заскулила. Потом и вовсе расплакалась, словно очутилась тем месячным младенцем! Она сидела на столе, сжавшись комочком и плакала, плакала, плакала…

Только так, спрятавшись от всех, со стиснутыми кулачками, замерев – та ю малышка ещё не знала, что впереди годы с жестокой бабулей, поэтому бесстрашно рыдала на мамином мёртвом теле. Юля в своем воображении подошла к младенцу и забрала, прижимая к теплой груди. А в настоящем сильнее обхватила себя руками и все качалась и качалась, пока малышка не успокоилась…

Прошел, наверное, час, когда Юля открыла глаза.

– Ты чего здесь расселась?! – Анастасия Николаевна, по обыкновению, без спроса и стука вломилась в комнату внучки. – Что за срач развела!

Юля почувствовала, как тело немеет – привычная, заученная с детства реакция на вторжение бабушки в ее личное пространство. Раньше у нее даже мозг, казалось, отключался, но теперь она думала ясно. Что с ней происходит? Юля решилась не глядеть, привычно, в пол, а рассмотреть бабулю.

Вот она ходит по ее комнате, залезла в шкаф с вещами, пошарила в столе, раскрыла школьный дневник… Анастасия Николаевна немного сутулилась, у нее даже виднелся небольшой горб, волосы растрёпанные, будто солома, подвязаны резинкой. На плече кухонное полотенце. Никакая она не ведьма – обычная пожилая женщина, уставшая, раздраженная. У нее только и хватает смелости бесцеремонно ввалиться в комнату внучке и командовать. На работе заведующему отделением или старшей медсестре она не посмеет и слова сказать. А здесь можно. Юля поморщилась.

Сердце стучало бешено, но она решилась, что сейчас сможет отстоять личное пространство. Слова все никак не произносились, но тут Анастасия Николаевна вытащила из-за шкафа ушастую парку, и Юля не своим, немного робким голоском, но достаточно громко сказала:

– Не тронь!

Бабуля уставилась на нее бешеными вытаращенными глазами; Юля выдержала ее взгляд.

– Это что такое?! Откуда?! – заорала бабуля.

Она вновь залезла в шкаф и обнаружила остальные вещи Ани-сталкера: джинсы с мультяшной вышивкой, кроп-топы, комбинезон с короткой юбкой…

– Как ты, шваль малолетняя, одеваться вздумала?! – визжала она. – Выросла, значит?! А завтра, что? В подоле принесешь?

Дальше Анастасия Николаевна заговорила такими словечками, которые и в книжках не пишут, и по телевизору не говорят, только пьяные бомжи в приёмном покое местной больницы поносят санитаров.

Юлю привычно затрясло. Тут прибежал дедушка.

– Что здесь происходит? – он глядел то на жену, то на внучку.

– Вон пошёл! Тебя еще тут не хватало! – рявкнула бабуля.

– Ты можешь не кричать! – тихо попросила Юля. – Ты можешь вести себя культурно!

Анастасия Николаевна на мгновение замерла, перестала рыться в вещах и выпрямилась.

– Чего ты там сказала?

Конечно, она слышала, о чем просила внучка, но намеренно сделала такое лицо, словно давая Юле шанс вернуть свою просьбу обратно.

– Ты можешь не кричать, – уверено повторила Юля.

Просьба подействовала, но только в обратном направлении: Анастасия Николаевна закричала ещё громче и возмущеннее:

– Ты мне смеешь, что-то указывать?! – Она подошла к Юле, сняла полотенце с плеча и хлестнула по груди.

Но Юля даже не шелохнулась. Больно не было, но сама ситуация, что вновь и вновь эта женщина позволяет себе такое к ней отношение, доставляло сильную душевную боль.

– Разговаривать научилась?! – визжала Анастасия Николаевна, таращась на внучку. – Не нравится? Скатертью дорога! – она приплясывала, словно бесноватая и размахивала над головой полотенцем.

Юля не особо вслушивалась в ее речи, она решила просто наблюдать. И за истерикой бабушки она заметила, что та очень испугана, она паниковала от бессилия. Внучка впервые что-то ответила, и бабуля лишилась власти.

Дедушка засуетился возле бабули, стараясь задобрить ее и успокоить. Та взбеленилась еще сильнее, вылетела из комнаты. Юля слышала, как она бушует на кухне, слышала звон бьющейся посуды, чудовищный мат. Юля спрыгнула со стола и направилась в ванную. Бабуля вылетела навстречу.

– Ты чудовище! – бесстрашно заявила Юля и закрылась в ванной.

Бабуля стояла у двери и сманивала внучку выйти:

– Давай, давай, не молчи, скажи все, что хочется!

Юля вспомнила, как бабуля щипала ее за живот и предлагала отрезать ножом то, что «торчит». Сейчас она говорила тем же противным голоском – она хотела вернуть власть.

Юля перепугалась и решила вообще не выходить до утра. От проклятий и гадких словечек замутило и, чтобы хоть как-то защититься, она крикнула:

– Твои речи тебе же в плечи!

За дверью возникла пауза в несколько секунд, потом бабуля стала возмущаться с новой силой, будто Юля прокляла ее.

– Да ты хоть знаешь, что это за слова?!

Юля усмехнулась: удивительно, как бабуля считает возможным говорить ей такое, что не всякий злодей заслуживает, а что сделала Юля – она всего лишь вернула бабуле ее же слова, и, тем самым показала ей ее же лицо, будто поставила перед носом зеркало. Анастасия Николаевна просто-напросто вела монолог сама с собою! И, видимо, ей очень не нравилось свое же отражение!

– Да ты кровью будешь харкать за такие слова! И ею же и захлебнешься! Кишками своими подавишься!

Юля зажала уши.

– Она все это говорит себе! – шептала она. – Себе!

Наконец, Анастасия Николаевна ушла, но истерику не прекратила. Она продолжила орать уже на мужа. Истерика не прекращалась. Бабуля довела себя до приступа. Приехала скорая и увезла страдалицу. Только потом Юля решилась выйти из убежища.

Но тишина длилась недолго. Анастасия Николаевна вернулась на такси в первом часу ночи. У нее ничего не нашли, сделали укол и предложили остаться до утра в сестринской. Не тут-то было! Не получив привычного подчинения от Юли, должного внимания от сотрудников скорой помощи, Анастасии Николаевне нечем было «поужинать».

Она стояла на кухне и все отмахивалась от мужа, который пытался ее успокоить. Но ей нужна была Юля с повинной.

Юля хорошо это понимала и не сдавалась.

«Если именно так должно произойти мое от нее отделение, пусть. Но я больше не надену кандалы, чтобы она не истерила. Слишком дорого это стоит. Раздарить ей всю себя и стать опустошенной к двадцати семи годам? Нет. Я жить хочу, а не умереть, как мама».

Концерт все продолжался, а Юля ворочалась в постели. Потом она взяла мамину фотографию и прижала к груди. Так спокойнее. Дальше произошло что-то странное. Юле казалось, что она уснула, потому что внезапно все стало очень тихо. Но Юля чётко понимала, что не спит. Она приподнялась в кровати. Что произошло за стеной на кухне?

В голове почему-то всплыла фраза Лёши: весело, весело, весело, а потом тишина.

Юля услышала шаркающие шаги. В комнату тихо вошёл дедушка. Из темноты она услышала его просьбу:

– Юленька, вызови скорую. Бабушка умерла.

12 глава

Лёша убирал мокрую листву, которая больше походила на черную грязь. Юля стояла рядом и рассказывала, как обнаружила мамино послание, как разговаривала с дедушкой.

Лёша как-то постарел за те несколько недель, пока они не виделись.

«А он в запой ушёл!» —

Вспоминала Юля слова мальчонки.

Казалось, Лёша стал ещё худее, старее, в глазах засела странная грусть. Иногда он печально поглядывал на Юлю, и она тревожилась от этих взглядов. Друг как будто что-то хотел ей сказать, но ждал нужный момент. Наконец, он освободился, и они сели на ближайшую скамью.

– Бабушка умерла. – Коротко сказала Юля.

Лёша поглядел на нее, не зная, как реагировать.

– Ты как? – только и спросил он.

– Чувствую, что могу ходить с поднятой головой, некому ворчать, что так нельзя, неприлично, не подходит для девушки. Цинично? Наверное. Но я не хочу лицемерить.

– Я тебя понимаю, ушастик. Как все произошло? Расскажешь?

– Она вновь устроила концерт, а я впервые не стала молчать и ответила ей.

– Как же ты решилась?!

– Сама не знаю! Просто больше не могла молчать!

– Как же она отреагировала?

– Я увидела в ее глазах бешеную злость, но смешанную с испугом, даже диким страхом!

– Я понимаю. Ты всегда была тихоней, а тут взбунтовалась.

– Да, но и не только поэтому. Я увидела в ней испуганного ребёнка. Кошмар всей ее жизни возвратился в моем обличии! Я возразила ей, но в ее воображении, наверное, возникли детдомовцы, которые издевались над ней! То, что она всегда пыталась контролировать, вдруг ожило.

– Исполнился самый жуткий ее кошмар, – задумчиво кивнул Леша.

Юля встрепенулась:

– Выходит, бабушка, когда вышла из детского дома, продолжала в нем жить. Только теперь уже не в качестве козла отпущения, а злодейки.

– Да. Мстила за свои обиды неповинным, самым близким людям.

– Это подло! Это не оправдание! – выкрикнула Юля.

– Нет, конечно, ушастик. Просто теперь все стало понятным. У бабули вся жизнь – детдом.

– У меня – плач на холодной груди…

Леша вздохнул:

– А я все наплясаться возле маминого гроба не могу. Классная компания.

– Точно! – поддакнула Юля. – У меня даже ненависть к ней поубавилась. Я увидела в ней ее истинную, а не ведьму, которая мне всю жизнь мерещилась. И сейчас, когда она лежит в земле, я испытываю только жалость. Представляю ее ребёнком, который выживал в стае жестоких ровесников, и становится так жалко, как будто даже понимаю ее. Не оправдываю (насилие невозможно оправдать), но понимаю. Очень бы хотелось, чтоб сейчас ей было безопасно и спокойно. Как и мне.

– Так и есть.

– Сначала ее забрала скорая, потом вернула обратно… Потом, как говорит дедушка, она внезапно стала задыхаться, посинела, лицо раздулось, и она упала и… все.

– Тромб, наверное, оторвался.

– Да, врачи так и сказали…

– Что ты почувствовала?

– Пустоту, – пожала плечами Юля. – И ещё я подумала, что теперь придется готовить еду, и на уборку будет уходить больше времени…

– Функция.

– Что? – не поняла Юля

– Ты для бабушки была функцией, как и она для тебя. Никакой привязанности. Теперь ее не стало, и на тебе больше ответственности.

– Да, только это. Внутри выжженное поле, извини, за банальность! Никаких слёз…

– Так и бывает, когда заканчивается плен.

– Наверное… Послушай, а ведь я сделала, как ты советовал! – внезапно просияла Юля.

– Ты о чем? – не понял Лёша.

– Я пожалела себя маленькую. Это было, словно волшебство! – улыбнулась она. – Я будто бы действительно пожалела себя-младенца, и завершилось то, что длилось так долго!

– Словно родилась заново? – предположил Лёша.

– Да, так и есть! – Юля вспыхнула от радости. – Мне жить дальше хочется! Как будто по-новому!

– Теперь так и будет!

– Я ещё кое о чем размышляла… Интересно, а что, если бы тот парень, которого я выслеживала… – Юля вдруг замолчала и не спешила высказать свою мысль.

– Что?

– Что, если бы мы познакомились, а он бы оказался, как моя бабуля?! – с серьезным выражением лица выдала она. – Как, например, с мамой случилось. Она ведь выбрала себе моего папу – бабулю номер два.

– Ушастик, ты смотришь на мир слишком узко, будто через втулку от туалетной бумаги. Смой ее уже в унитаз, освободись от стен и взгляни на мир распахнутыми глазами. Тот паренёк не обязательно злодей какой-нибудь. Давай начистоту: в вашем дуэте именно ты злодей, а он жертва. Если и бояться, так это ему.

– Хочешь сказать, я как бабуля?!

– Нет, перестань себя с ней сравнивать. Ты не она. Но и на маму свою не похожа. Тебя сломать не удалось.

– Наверное, потому что мне очень нравится копаться в причинах. И находить их. Так нравится, что хочется и у других людей искать!

– Хм, на мозгоправа учиться надумала? Неплохо! – одобрительно улыбнулся Леша.

– Наверное, да! – Юля смущённо улыбнулась.

– Что ж, давай, разгадаем последнюю задачку. Почему я, по-твоему, встретил тебя?

Юля тревожно поглядела на Лёшу, вспоминая его судьбу и сегодняшнее волнующее предчувствие. Лёша всё-таки ждал разговора.

– Чтобы вновь остаться одному? – тихо спросила она. – Но я не хочу тебя бросать! И… уж точно убивать себя!

– Да, и это, первым, сделаю я.

– Что!?

– Я не собираюсь вешаться, ушастик! – улыбнулся Лёша. – Но надо ломать избитый сценарий. Моя роль в твоей жизни сыграна. Ни к чему продолжать общение. Ты повзрослела, обрела целостность: твое имя отныне Юлианна, и не позволяй ни одной букве из него исчезнуть… К тому же ты красивая, – тихо сказал он, мельком взглянул на Юлю, и ещё тише добавил:

– Очень. Я больше не могу с тобой общаться.

Юля смутилась от Лёшиных слов и даже невольно отошла от него: ей никогда никто не говорил вот так прямо, что она красивая. Тем более, «очень»! И не хотелось ей слышать подобные речи от друга.

Наступило молчание, которое заметно затянулось, и Юля почувствовала, как щеки разгорелись от прилившей крови. Она тут же ощутила злость на Лёшу: этой ненужной фразой он словно перечеркнул ее прежнее отношение к нему. Как раньше уже не станет, и Юля очень сердилась на Лёшу из-за того, что он все испортил. В ее воображении он прямо сейчас убил себя прежнего: мудрого, умного и заботливого родителя, которым она его и считала. Сейчас же Юля заметила перед собой несчастного одинокого мужчину, худощавого, немного сутулого с невыносимой грустью во взгляде, который еще и в малолетку втюрился. И пусть для нее он поддерживающий отец, которого она не знала, но тут же у нее мелькнула мысль, что для Лёши она, скорее всего, больше, чем просто «дочь». Но Юля не хотела принимать правду, а только все больше злилась, что-то бубня себе под нос.

– Папа тебе больше не нужен. «Пора расходиться…» —вновь произнес Леша.

– Когда я уже привыкла к тебе? Ты, значит, не хочешь повторить свой привычный сценарий, а мне придется?

– О чем ты говоришь?

– Слишком рано вы все меня взрослой считаете! И уходите! Все уходите! Мама ушла, решив месячную оставить! Ничего страшного: пора самой о себе заботиться! Сильная, справишься. А теперь ты бросаешь! – Юля резко замолчала, боясь расплакаться, но вдруг с надрывом произнеся, – А впрочем, ладно! Ты мне не должен ничего! – развернулась и пошла прочь.

Откуда не возьмись, появились местные пацаны и вновь стали приставать к ней.

– Идите к черту! – рявкнула она.

Мальчишки попятились от неожиданности и отпрянули.

– Львёнок отрастил когти, – Лёша, наблюдая за сценой, смахнул слезу со щеки. – Только живи, ушастик.

Он улыбнулся вслед уходящей Юлианне.

* * *

Сегодня со смерти бабушки исполнилось сорок дней. Дедушка уже возвращался с кладбища, когда внучка только шла навестить покойницу.

Юлианна смотрела на могилу, и у нее возник странный жутковатый диссонанс: горка земли вперемешку с глиной и песком была закоченевшей, и на улице дикий мороз, и под этой закоченевшей горкой лежала бабуля в гробу. Без одеяла.

Умом Юлианна понимала, что она мертва, но осознание, что бабушка под землёй, и тело ее закоченело, ужасало. Наверное, в смерти очень холодно.

На могиле Анастасии Николаевны, полностью обставленной венками, у самого креста лежали пара конфет и беляши.

Бабуля любила беляши. Их положил дедушка. Конфет и два кусочка любимого лукума принесла Юлианна.

Она смотрела на эти беляши, и острая боль вперемежку со страхом проснулись в животе: их никто не съест. Они так и будут там лежать, пока не сгниют…

Внутри сделалось жутко и страшно, горло перехватило, и судорожные рыдания вырвались из груди: эта ненужная еда на могиле бабушки вгоняла в тоску. Она представила бабулю шестилетней девочкой, которая сидела на обшарпанном подоконнике и пряталась за длинной шторой от озлобленных жестоких сирот. Юлианна почувствовала жалость и даже слезливую нежность. К беззащитной, несмышленой бабуле-дошкольнице она испытывала сочувствие и тепло. Очень жаль, что та малышка так и не познала любви.

Такой Юлианна и сохранит ее в памяти. Она забудет о жестокой взрослой женщине.

Она подошла к маминой могиле, лишь бы не видеть замерзающие беляши.

Ещё немного постояла и направилась к выходу.

На улице был мороз. И внутри тоже.

* * *

На дворе начало августа. Юлианна в ушастой парке прогуливалась в центре города по дороге, где чуть больше года назад охотилась на юношу с зелёными глазами, ведомая прошлой непрожитой болью. Только теперь она просто наслаждалась прогулкой, разглядывала деревья, слушала чириканье птиц и радовалась теплым лучам солнца, нежно целовавшим ее счастливое лицо. Она знала, куда шла. Ноги вели ее домой. Юлианна спешила поделиться с дедушкой радостной вестью: она поступила. Баллов хватило, и из нее, как давным-давно заметил Лёша, выйдет «отличный мозгоправ»!

Она подошла к пешеходному переходу и поглядела на светофор. Рядом стоял парень. Глаза у него были зелёные, они удивленно и неуверенно разглядывали Юлианну. Она заметила, как незнакомец разглядывал ушастую парку. Его глаза радостно сверкнули.

– Я ведь однажды видел тебя здесь! – сказал он, улыбаясь.

– Да, я тебя помню. – Робко ответила она.

– Может, прогуляемся? Как тебя зовут?

– Юлианна…

Эпилог

Раннее утро шестого апреля 1999 года.

Мамаша всегда представлялась мне огромной черной тучей. Она постоянно изливала дождь под раскаты грома и, казалось, небо никогда не становилось ясным, гроза не утихала. Но однажды я вспомнила один момент из детства, вроде бы совсем незначительный, но очень важный для меня.

Была зима. Я готовилась ко сну. Умылась, почистила зубы, хотела было расправлять кровать и быстренько юркнуть под одеяло, тесно-тесно укутаться в нем, чтобы скорее согреться. Ведь так неприятно зимой, пусть в пижаме, привыкать к холодному одеялу! Я подошла к кровати и удивилась: одеяло исчезло, лежала только подушка на белоснежной простыне. Я таращилась на кровать и толком не знала, что делать. Но мать подошла ко мне сзади и тихо попросила:

– Ложись в постель.

Я тут же подчинилась, боясь привычных тумаков за непослушание. Легла, отвернулась к стене и, подтянув колени к животу и обхватив себя руками, закрыла глаза. Чем же я опять провинилась, раз меня одеяла лишили?! Прошло мгновение, когда я почувствовала, как что-то теплое, большое, нежно коснулось моего тела и словно укутало в себя, как в гигантские объятия.

– Спокойной ночи! – тихо-тихо сказала она и вышла из комнаты, выключив свет.

Минуту я лежала оцепеневшая, потом то ли от нагретого одеяла, то ли ещё от чего-то, до меня начало доходить, что на самом деле произошло.

Она повесила одеяло на горячую печку, чтобы нагреть и укрыть им меня. Она не била, не орала, не унижала, а повесила одеяло на печь, чтобы оно согрелось, и мне было приятнее засыпать под ним! Сейчас я удивляюсь: насколько у нее внутри было пусто, холодно и мёртво, раз она вместо того, чтобы просто обнять меня перед сном и поцеловать, грела одеяло на печке, не в состоянии сама подарить хоть каплю тепла! И сейчас я понимаю, что бесполезно от нее было ожидать понимания и любви. Внутри она была давно мертва, убита, растоптана. Но с какой слезливой нежностью я вспомнила это мимолётное затишье после грозы! Впервые я увидела ясное небо! И я сохраню именно его в своих воспоминаниях, потому что утомилась стоять под проливным дождём. Все жду и жду солнца, а его не видно, только небо все громче ревёт, ещё и градом периодически сыплет! Хватит, буря свое отыграла.

Наверное, каждому необходимо верить, что мама любит его, даже если не умеет. Моя детская часть устала ждать этой любви. Я-взрослая понимаю, что ждать от настоящей матери нечего, но внутренний ребёнок упрям, требователен, он хочет здесь и сейчас, и мне настолько больно его лишать этой несуществующей любви, что я приняла решение для себя. Пусть моя взрослая часть осознает и поймет, что просить любви у такой матери бесполезно. И моя же взрослая часть видит в ней ее истинную – неспособную на привязанность холодную несчастную женщину. Но моего внутреннего ребёнка это не устраивает. И специально для него в моей голове и всплыл этот трогательный момент с нагретым одеялом. Пусть моя маленькая Милена помнит только этот миг, эту ясную погоду, пусть верит, что мамочка любит ее.

Мне – взрослой Милене – так легче отойти от проливного дождя и беспощадного тяжёлого града.

Но самое важное из всего этого заключается в слове «отойти», и не оставаться там, где тебя ранят. Но так сложилась жизнь. Пришлось опять, к тому же, добровольно встать под град.

Безответственно? Жертвенно? Да. Но по-другому я не смогла. Или не захотела, теперь уже неважно. Правда в том, что, прожив с ней под одной крышей пару месяцев, мое сознание настолько сузилось, что решение пришло лишь это – умереть. Я другого выхода не вижу. Только так можно освободиться от нее. Только посмертно. Но навсегда.

… Милена открыла глаза. На часах пять утра. Она все лежала, не шевелясь, вспоминая свой внутренний монолог во сне. Юля закричала. Остатки жутковатого сновидения тут же слетели, и Милена вскочила с кровати. Она прижала дочь к груди и легла с ней в постель. Юля успокоилась.

За окном начало светать. Милена встревожено поглядывала на дверь. Только бы мамаша опять не ввалилась в комнату без стука и не стала причитать, потому что непутёвая дочь – бесхребетная мамка – осмелилась кормить внучку раньше времени, ещё и в постели с собой оставила…

Милена глянула на прикроватную тумбочку. Там стояло ее фото с последнего звонка.

– Ненавижу эту фотографию, – пробормотала она. – Когда-то ты узнаешь, что там происходило на самом деле…

Милена глядела на засыпающую дочь и чувствовала, как у нее самой глаза слипаются. Уже провалившись в сон, она услышала, как дверь резко распахнулась:

– Вставай, свинья, Юльку через час кормить!

Content

Зульфия Талыбова
ЮлиАнна

Пролог

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

Эпилог